Ставка князя Пинчжоу, место для отметки!

Все чиновники князя Пинчжоу всё ещё подают апелляции, хотя надежды на успех не так уж много.

Я сделал всё, что мог.

Это поистине трагедия.

…

Великая династия Да Юн, сорок второй год правления Цзинхэ.

Область Цзянчуань, пограничный уезд Цинъюань, задний зал уездного правления.

Сквозняк гулял сквозь резные створки решётчатых дверей, колыхал шёлковые занавеси, подвешенные под балками, и приносил из глубины двора тонкий аромат белых гардений.

Начальник уезда Лю Дафу лежал на широкой ложе из палисандра.

Рамка кровати была украшена тончайшей сквозной резьбой с изображением трех друзей холодной зимы – каждая хвоинка на сосновых ветках прорисована с поразительной чёткостью.

Тонкая, изящная женская рука протянулась из-за полога, и её кончики пальцев легонько коснулись его висков.

Нажим был в самый раз – ни слабее, ни сильнее.

Мастерство массажистки выдавало годы тренировок: каждое движение безошибочно попадало в нужные точки, рождая в глубине головы приятную ломоту, переходящую в неизъяснимое блаженство.

─ Господин сегодня спит так крепко, ─

донесся из-за занавесок мягкий девичий голос, в котором слышалась легкая игривость – то ли жалоба, то ли кокетство.

─ Слыгиня массирует уже добрых полчаса, а господин даже не шевельнулся.

Лю Дафу не шевелился.

Он лежал с широко открытыми глазами, уставившись в потолок.

В голове была абсолютная пустота.

Не та растерянность, что приходит после долгого сна, и не густой туман похмелья, а куда более глубокая, абсолютная пустота.

Он попал в другой мир.

Прежнего хозяина тела тоже звали Лю Дафу, только вот имя у него было громкое – Великое Богатство, – а по сути он являлся самым обыкновенным работягой.

Он помнил, как совсем недавно хвастался перед знакомыми.

Не успел договорить, как перед глазами вдруг всё померкло, а когда открыл их снова – оказался здесь.

Он поднял правую руку и со всего размаха залепил себе пощечину.

─ Хрясь! ─

Больно.

По-настоящему больно.

Значит, не сон.

Служанка за пологом испуганно взмахнула руками и камнем соскользнула с края кровати, с глухим стуком рухнув на колени.

─ Рабыня виновата! Прошу господина гневаться не изволить! ─

Лю Дафу было не до неё.

Воспоминания прежнего владельца тела лавиной хлынули в сознание.

Прошлый Лю Дафу.

Двадцати четырёх лет от роду, третий сын в семье.

Родился в богатом купеческом роду на юге.

Младшие и старшие в роду кто усердно учился и шёл в чиновники, кто занимался торговлей – у каждого был свой путь.

И лишь он, этот Лю Дафу, ни к чему не был способен.

Зато драки и кутежи удавались ему на славу, да к тому же он преуспел в домогательствах к порядочным женщинам – вот и все два его выдающихся таланта.

Глядя на никчемного третьего сына,

отец выложил несколько тысяч лямов серебра и купил ему должность начальника этого крошечного пограничного уезда на севере.

Горы высоки, император далеко – здесь всё далеко.

С глаз долой – из сердца вон, тем самым отец исполнил свой родительский долг.

С тех пор как Лю Дафу объявился в этих краях, никто не смел ему указывать.

Начальник уезда – здесь он был полновластным хозяином, как скажет, так и будет.

О какой учёности, о какой заботе о простом народе могла идти речь – всё это давно вылетело у него из головы.

Он по-прежнему предавался пьянству и разврату.

Денег семья больше не присылала, так что он придумал собственный способ добычи средств – грабёж простого люда.

Дошло до того, что жители уезда Цинъюань кляли его на чём свет стоит.

Переварив чужие воспоминания,

Лю Дафу наконец перевёл взгляд на стоявшую на коленях служанку.

И глаза его невольно загорелись.

Белое платье обтягивало точёную фигурку, и даже на коленях её талия казалась не шире одного обхвата.

Лю Дафу провёл рукой по губам и мысленно выругался последними словами в адрес этого продажного чиновника.

─ Ланьэр, вставай же скорее, ты ни при чём, я просто задумался о делах. ─

Ланьэр медленно поднялась. В её глазах блестели слёзы, а в чертах лица читалось такое трогательное бесприютное сиротство.

Она промолвила нежным голосом: ─ Господин… ─

У Лю Дафу перехватило дыхание, он украдкой сглотнул слюну и, с трудом совладав с собой, приказал:

─ Ступай пока. ─

Не смея больше перечить, Ланьэр присела в глубоком поклоне, тихонько развернулась и на цыпочках вышла прочь.

Как только дверь мягко затворилась и шаги в саду стихли, напускное спокойствие Лю Дафу мгновенно слетело с него.

Он плюхнулся на стул, мысленно прокручивая прежнюю разгульную жизнь хозяина тела – дни напролёт в шёлках и парче, в непрерывном пиршестве. Чем больше он вспоминал, тем слаще становилось на душе, и в конце концов он издал такой поросячий визг от восторга.

В прошлой жизни – бесконечная каторжная пахота и судьба бессловесной скотины.

Теперь же колесо фортуны повернулось, и настала его очередь наслаждаться покоем!

Вспомнив остальных наложниц в доме – каждую писаную красавицу с точёным станом, – Лю Дафу почувствовал, как внутри снова разгорается жар.

Он твердо решил: лечь на дно и наслаждаться радостями жизни по полной программе!

Дафу.

Поистине прекрасное имя.

Немного помечтав, он собрался с мыслями и тихонько позвал в глубине сознания:

«Система?»

Никто не отозвался.

«Брат Система?»

«Золотой палец? Подарочный набор для новичка?»

«Есть кто живой? Я переместился, извольте явиться».

Тишина.

Подождав ещё немного, он повторил:

«Папенька Система?»

По-прежнему ни звука.

Лю Дафу призадумался.

Как человек, перечитавший горы сетевого чтива, он прекрасно знал, как устроен мир попаданцев.

Система – обязательный атрибут; разве можно называть себя попаданцем без системы под рукой?

Все эти системы ежедневных отметок, лотерей, торговых лавок, квестов и наград были знакомы ему до последней запятой.

И когда он уже было отчаялся, решив, что никакой опоры в этом мире у него не будет,

раздался долгожданный звон –

Хоть и с опозданием, но явился!

Чистый и звонкий механический голос внезапно и отчётливо прозвучал в самом сердце его разума.

[Обнаружена душа иномирного странника, идёт привязка к Системе Небесного Пути…]

В тот же миг уголки рта Лю Дафу поползли вверх, сдерживать улыбку стало совершенно невозможно.

Явилась! Точно! Неотъемлемая принадлежность попаданца никогда не опаздывает!

Следом за этим системные уведомления в голове зазвучали одно за другим, набирая бешеный темп.

[Совместимость душ: 10%… 50%… 80%…]

[Привязка успешно завершена!]

[Поздравляем хозяина с успешной активацией: системы репутации «Усердный и любящий народ»!]

[Главное назначение нашей системы – усердное служение народу, забота о простом люде и благоденствие вверенных земель. Стоит хозяину проявить милосердие к жителям, творить добрые дела на благо правления и снискать народную любовь в огромных масштабах, как он сможет разблокировать титулы и сверхъестественные способности]

Череда этих оповещений

мгновенно превратила только что ликовавшего Лю Дафу в соляной столп. Улыбка на его лице застыла намертво, и сам он полностью оцепенел.

Он вытаращил глаза, в голове стоял сплошной гул. Бурный восторг испарился без следа, уступив место предельному изумлению и полнейшему абсурду происходящего.

Да как же так?!

Внутренний голос Лю Дафу взвыл от отчаяния, его психика трепетала по швам.

Разве я не продажный чиновник?

Я ведь уже настроился лечь на бок, предаваться роскоши и пировать до конца дней, а ты мне всучиваешь систему усердного служения народу?

Какая ещё забота о народе и благоденствие?

Неужели эта система перепутала хозяев?!

У других попаданцев системы помогают грести золото лопатой и наслаждаться жизнью, а его собственная заставляет горбатиться честным чиновником на благо черни!

Лю Дафу почувствовал лёгкую тоску внизу живота – прекрасный сценарий беззаботного казнокрада был нагло переписан системой в драму трудовых будней на благо общества. Кто же такое выдержит?

Наконец тяжело вздохнув, Лю Дафу окончательно смирился со своей участью.

Он попытался мысленно произнести:

Система?

Сказать что-нибудь можешь?

В голове царила мёртвая тишина, ни единого отклика.

Становилось очевидно, что это заурядный инструмент с узким набором функций, лишённый способности к самостоятельному мышлению и диалогу.

Не успел он погрузиться в раздумья, как перед глазами вдруг возник полупрозрачный голубоватый экран, на котором чёткими строками выстроились надписи.

[Хозяин: Лю Дафу]

[Текущая народная любовь: Дурная слава (–10 000)]

[Задание первого этапа: получить титул «Небольшая известность». Требуется накопить 1000 очков народной любви.]

[Награда за титул: навсегда разблокируется боевая сила Гегемона, крепость тела возрастет до небес, а мощи хватит, чтобы поднять тяжелейший треножник.]

Следом раздался бесстрастный голос системы.

[Срок выполнения задания: три месяца.]

[Наказание за провал: по истечении срока – полное стирание души.]

Лицо Лю Дафу на этот раз не просто застыло – оно почернело.

Как это – за провал стирание?

А можно мне отказаться?

Система хранила молчание.

Панель безмятежно висела в воздухе, и голубоватое сияние не дрожало.

Ну и продажная же скотина этот чиновник.

Дурная слава минус десять тысяч.

Чтобы выполнить первый этап задания,

ему сначала придется отмыть чистый минус и заработать сверху ещё тысячу очков.

Это же в одиннадцать раз больше нынешнего долга!

Не желая сдаваться, он отчаянно закричал мысленно:

Открыть подарочный набор новичка!

Но сколько бы раз он ни повторял эту фразу про себя, системная панель оставалась абсолютно неподвижной.

Никаких новых окон не всплывало, никаких признаков выдачи наград не наблюдалось.

Похоже, у этой системы отроду не было никаких стартовых пакетов.

Пока Лю Дафу мысленно препровождал родственников системы к праотцам,

из-за двери послышался тихий, мягкий голос Ланьэр:

─ Господин, ужин готов. Подать его сюда или изволите откушать в парадном зале? ─

Лю Дафу глубоко вздохнул, силой подавляя раздражение.

Война войной, а обед по расписанию – тревожные мысли пока придется отложить в сторону и сначала набить желудок.

Он поднялся, подошел к двери и бросил:

─ Пойдем в парадный зал. ─

Ланьэр послушно кивнула и выступила вперед, показывая дорогу.

Лю Дафу шел следом, пересекая внутренние дворы уездной управы.

По пути то и дело попадались снующие туда-сюда слуги и горничные: завидев его, все они тут же опускали головы и почтительно замирали, не смея произнести ни звука.

Внутренние покои уездного управления не отличались особой роскошью, но при скромных размерах здесь было всё необходимое.

Спальни, залы, крытые галереи и крошечные садики теснились в идеальном порядке, обеспечивая полный комфорт как для повседневной жизни, так и для приёма гостей.

Неспешно шагая, они вскоре добрались до парадного зала.

Стоило переступить порог, как взору предстал богатейший стол, ломившийся от яств.

Там нашлось всё: от редких деликатесов до дичи, а по комнате плыл густой аромат.

Тут же вперёд выступили две смазливые служанки и встали по обе стороны от стола.

Одна держала медный таз с теплой водой для умывания, а вторая – шелковое полотенце. Обе стояли с опущенными руками, молча ожидая приказаний.

Лю Дафу спокойно уселся на свое место и, бросив взгляд на изобильный стол, сразу почувствовал зверский аппетит.

Ланьэр встала рядом, с грациозной нежностью раскладывая еду по его тарелкам.

С улыбкой отправив в рот первый кусочек, Лю Дафу ощутил, как по языку расплывается богатый пряный вкус.

Тяжесть на сердце немного отступила – всё-таки еда лучше всего успокаивает душу.

Но в этот самый момент прозвучал холодный голос системы:

[Обнаружено, что хозяин вкусил кушанье, приготовленное на деньги, выжатые из простого народа, снято 5 очков народной любви]

[Текущая народная любовь: Дурная слава (–10 005)]

Вкуснейшее блюдо во рту Лю Дафу мгновенно превратилось в пресную солому.

Он замер с палочками в руках, лицо его то бледнело, то краснело от смеси глубокой обиды и бессильной злости.

Даже за прием пищи с него снимают очки репутации! Если продолжать в том же духе, он протянет здесь максимум три месяца.

С досадой швырнув палочки на стол, он потерял всякий интерес к изысканным яствам.

Стоявшая рядом Ланьэр заметила, как он внезапно бросил еду и помрачнел, и испуганно спросила:

─ Господин, неужели блюда пришлись не по вкусу? ─

─ Ни при чем, ─

махнул рукой Лю Дафу, отгоняя подступающую злость.

В голове его лихорадочно крутились мысли:

Раз уж система держит его за горло, идти напролом бесполезно.

Весь этот ужин куплен на кровные деньги простолюдинов, и каждое новое блюдо грозит падением репутации – чистой воды самоубийство.

Поразмыслив немного, он повернулся к Ланьэр:

─ Убери всё со стола, раздай еду слугам во дворе пусть поедят.

─ Впредь на кухне готовить проще, довольно переводить редкие деликатесы, хватит и обычной скромной похлебки. ─

Ланьэр изумленно хлопала глазами – она отродясь не видывала хозяина в таком настроении, но перечить не смела. Быстро поклонившись, она подозвала служанок и велела убрать яства.

Откинувшись на спинку кресла и глядя на парящую в воздухе системную панель, он молча принял решение.

Беззаботные деньки кутежа окончательно рухнули; хочешь выжить – придется пахать засучив рукава, шаг за шагом исправляя дурную репутацию в глазах простого народа.

Первоочередная задача – начать с себя, завязать с роскошью, а уж потом не спеша обмозговать, какие полезные дела помогут вернуть доверие людей.

…

Глубокой ночью Лю Дафу вернулся в спальню и лег на кровать.

Он как раз размышлял о способах поднятия репутации, как из-за двери донесся нежный голос Ланьэр:

─ Господин, кого из сестриц прислать сегодня ночью? ─

Сердце Лю Дафу сделало кувырок.

У прежнего владельца дома числилось четверо наложниц, звавшихся Мэй, Лань, Чжу и Цзюй.

Из всех них лишь Ланьэр прибыла с ним с юга в качестве личной служанки.

Остальных троих он приобрел на деньги, вырванные у жителей уезда.

Позови он их сейчас – и система наверняка снова сдерет с него драгоценные очки.

Коротко взвесив всё за и против, он громко бросил:

─ Остальным спать! Ланьэр, зайди и прислуживай. ─

Слабый огонь свечей колыхался, наполняя комнату теплом.

Ланьэр послушно шагнула в спальню и аккуратно прикрыла за собой дверь.

Пламя освещало её овальное лицо, в глазах таился легкий хмельной отблеск, а белое платье облегало гибкий стан – талия казалась такой тонкой, что её можно было обхватить одной рукой.

Лю Дафу прислонился к изголовью кровати, не сводя с неё глаз.

Опустив взгляд, Ланьэр подошла к ложу, поправила одеяло, а затем повернулась, чтобы прикрутить фитиль светильника.

В тусклом золотистом свете она обернулась и сбросила одежды.

Белоснежная ткань скользнула с плеч, обнажая гладкую кожу, которая в мерцании свечей казалась безупречным бараним жиром – нежной, бархатистой и абсолютно без изъянов.

Лю Дафу невольно сглотнул слюну.

С прошлыми крашеными девицами из борделей это не шло ни в какое сравнение.

Перед ним стояла настоящая красавица – и лицом, и фигурой, и кожей…

Он мысленно цыкнул языком.

Пожалуй, это единственное достоинство здешнего продажного чинуши.

Крючки опустились, синие шёлковые занавеси упали, укрывая тепло этой ночи.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет.

Когда Лю Дафу проснулся, Ланьэр уже не было рядом.

На подушке остался лишь слабый шлейф аромата гардений.

Потерев глаза, он перевернулся и сел.

Из-за полога донеслись тихие шаги.

Вошла Ланьэр с медным тазом в руках, в котором плескалась теплая вода для умывания, а на плече у нее висело чистое полотенце.

Она успела переодеться: на ней была лунно-белая кофта в паре с темно-зеленой юбкой.

Черные волосы были собраны в небольшой пучок и заколоты серебряной шпилькой, а у висков вилось несколько выбившихся прядков.

─ Господин проснулся. ─

Она поставила таз на подставку, отжала полотенце и протянула ему. В её глазах еще таилась недоспанная усталость, но взгляд оставался мягким и чистым, словно весенняя вода в марте.

Господин прошлой ночью безумствовал сильнее, чем когда-либо.

Приняв полотенце, Лю Дафу кое-как умылся, вернул его обратно и первым делом бросил:

─ Позови дядюшку Чэня. ─

Ланьэр слегка удивилась.

Дядюшка Чэнь был управляющим в их доме, старым слугой, приехавшим с ними из южных краев. Он ведал всеми делами во внутренних покоях, но господин редко звал его так рано.

Ничего не спрашивая, она коротко ответила и вышла.

Лю Дафу сидел на краешке кровати, массируя переносицу.

Три месяца.

Одиннадцать тысяч очков долга, которые требовалось закрыть.

Эта цифра давила на сердце тяжелым камнем.

Все эти служанки и слуги в усадьбе – Мэй, Чжу и Цзюй – все они были куплены на местные деньги, на кровавые пот и слезы жителей Цинъюаня.

Оставлять их здесь хоть на день – значит умножать свой грех.

Лучше отпустить их всех разом: хоть удастся сэкономить на ежедневных расходах на еду и одежду, да и перед системой получится заявить о своем намерении.

Что же до Ланьэр…

Она приехала с ним из родных мест, так что к остальным не относилась.

Вскоре за окном послышались шаги.

─ Молодой господин, вызывали? ─

Во всем уездном управлении только дядюшка Чэнь обращался к нему так.

Остальные звали его не иначе как начальником, и лишь этот старый слуга, приехавший из самого Цзяннани, никак не мог переучиться – да и не хотел.

Раньше Лю Дафу раздражало это обращение, казавшееся ему недостаточно солидным, и он даже ругал старика за него.

Но дядюшка Чэнь лишь кивал в ответ, а на следующий день снова звал его молодым господином.

Со временем Лю Дафу махнул на это рукой.

Вошедшему на вид было около пятидесяти лет. На нем был простой халат из синей ткани, подпоясанный черным кушаком, а на ногах – плотные матерчатые туфли.

Лицо худощавое, скулы чуть выдаются, а глаза невелики, но полны проницательности.

Дядюшка Чэнь.

Этот старик служил в семье Лю уже больше двадцати лет, и он нянчил прежнего хозяина с пеленок.

Когда прежний владелец тела был сослан в этот глухой край, отец не доверился никому и отправил с ним дядюшку Чэня приглядывать за сыном.

Звался он управляющим, но по сути заменял ему старшего родственника.

Только вот разнузданный характер хозяина не признавал никаких авторитетов: старик пытался вразумить его пару раз, но, натолкнувшись на стену грубости, забросил это дело.

─ Дядюшка Чэнь, присядь. ─

Лю Дафу указал на круглый табурет у стола.

Дядюшка Чэнь слегка растерялся.

Тон, которым говорил молодой господин, был совсем другим.

Раньше этот увалень обращаться к нему мог только с приказами да бранью, с чего бы вдруг такая вежливость?

Поколебавшись секунду, он все же присел, но спину держал прямо, опираясь лишь на краешек сиденья – вид у него был такой, будто он в любой момент готов вскочить по первому приказу.

Лю Дафу не стал ходить вокруг да около:

─ Сколько всего людей в усадьбе? ─

Поразмыслив пару секунд, старик ответил:

─ Отвечаю господину: наложниц – три, служанок для уборки – четыре, пожилых кухарок – две, один повар и один помощник, один привратник, один садовник, кучер и конюх, четверо мальчишек-слуг, да плюс старый слуга с Ланьэр, итого… ─

Он осекся, мысленно пересчитывая.

─ Двадцать три человека. ─

Выслушав его, Лю Дафу кивнул.

─ Всех, кроме тех, что приехали с юга, распусти. ─

Дядюшка Чэнь остолбенел.

Ему показалось, что он расслышал что-то не то.

Распустить?

Стоило ли этому парню столько серебра тратить, чтобы собственноручно отбирать каждую девку, чья прелесть еще даже не приелась, чтобы вот так просто взять и выгнать?

Да и мальчишки-слуги, что бегали за ним по пятам столько времени – пускай молодой господин к ним особо не привязывался, но обойтись без них было трудно.

─ Молодой господин… ─

Осторожно начал дядюшка Чэнь, вложив в голос максимум деликатности.

─ Разве эти слуги в чем-то провинились? Если они вам неугодны, старый слуга отчитает их как следует, зачем же сразу выгонять? ─

─ Дело не в том, как они прислуживают. ─

Лю Дафу отмахнулся.

Он уже заранее обдумал свою речь.

─ Дядюшка Чэнь, ты знаешь меня с пеленок. Всё то безобразие, что я творил раньше, прекрасно помнишь и ты, и я. ─

Тон его стал более ровным.

─ Грабёж простого народа, издевательства над жителями, из-за чего на уезд Цинъюань обрушилось столько проклятий. Подумав обо всем этом, я понял, что нормальные люди так не поступают. ─

Дядюшка Чэнь сидел неподвижно, выражение его лица менялось от недоумения к шоку, а затем к сложному спектру других чувств.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут же захлопнул его обратно.

Лю Дафу продолжил гнуть свою линию.

─ Я намерен с сегодняшнего дня начать новую жизнь. Зачем мне держать столько дармоедов в усадьбе? ─

─ Я всего лишь чиновник седьмого ранга, к чему мне ухаживания двадцати с лишним человек? Люди со стороны засмеют. ─

─ Оставлю пару человек для самого необходимого, а сэкономленное серебро пущу на благие дела. ─

Старик молчал несколько долгих мгновений.

Глядя на сидевшего перед ним молодого человека, он вдруг почувствовал, что тот стал совсем другим.

Лицо то же, глаза те же, но взгляд изменился.

Прежде в этих глазах плескались лишь надменность, буйство и вседозволенность.

Теперь же в них проступало что-то такое, чего он сроду не видывал.

Вроде как… прозрение.

Или словно в глухой каменной стене наконец образовалась трещина, сквозь которую пробился первый луч света.

─ Молодой господин. ─

Голос дядюшки Чэня слегка охрип, словно в горле у него застрял ком.

─ Всё, о чем вы сейчас сказали, старый слуга пытался втолковать вам бессчетное число раз, но вы и слушать не хотели. А теперь вы сами произнесли это, и я… ─

Он опустил веки, седые брови мелко задрожали.

─ Если бы старый хозяин услышал сегодняшние слова молодого господина, он бы от радости на небесах расплакался. ─

Внезапно он подогнул колени и рухнул прямо на пол.

Голос его дрожал, но каждое слово звучало с предельной искренностью.

─ От лица всех жителей уезда Цинъюань старый слуга благодарит молодого господина! ─

С этими словами он поклонился до земли, прижавшись лбом к тыльной стороне ладоней, а его плечи затряслись в беззвучном рыдании.

Лю Дафу от такого зрелища стало не по себе, по спине забегали мурашки.

За всю свою жизнь – нет, за обе жизни вместе взятые – перед ним никто еще не падал на колени.

─ Ну будет тебе, поднимайся, встань и говори. ─

Он поспешил поднять старика за локоть, чувствуя себя крайне неуютно.

─ Оставь эти сентиментальности. Ступай выполняй, выдай им жалованье на три месяца вперед из казны. ─

Подумав секунду, он добавил:

─ А тем служанкам перед уходом выдели по два рулона ткани от моего имени. ─

Дядюшка Чэнь поднялся на ноги, быстрым движением рукава утёк глаза и пристально посмотрел на него.

В этом взгляде было слишком много всего: и облегчение, и горечь, и странное чувство освобождения от непосильной ноши.

─ Старый слуга всё исполнит. ─

Не сказав больше ни единого лишнего слова, он низко поклонился и решительным шагом вышел вон.

Лю Дафу больше не возвращался к вопросу об увольнениях.

Он знал, что дядюшка Чэнь всё уладит в лучшем виде.

Ланьэр помогла ему переодеться.

Парадное одеяние было совершенно новым: на темно-синей шёлковой ткани красовались вышитые цапли – знак чиновника седьмого ранга.

Он встал перед медным зеркалом и оглядел себя; отражение получилось смазанным, с трудом угадывались лишь общие очертания.

Телосложением вышел ладный, лицо тоже вполне правильное, вот только под глазами залегли темные круги – вчерашняя бессонница отпечаталась наотмашь.

─ Господин сегодня собирается в главный зал?

Ланьэр опустилась на колени, поправляя на его талии серебряный кушак, и произнесла едва слышно, с капелькой неподдельного удивления.

─ Мм.

Лю Дафу коротко бросил в ответ, вдаваться в объяснения не стал.

Ланьэр больше не расспрашивала.

Она сняла с вешалки черную чиновничью шапку и протянула обеими руками.

Лю Дафу взял ее, водрузил на голову, поправил крылья головного убора, глубоко вздохнул и шагнул за порог.

Стоило выйти из задних покоев, миновать вторые ворота и обойти экранирующую стену, как перед глазами предстала передняя часть уездного управления.

Управа Цинъюаня была обращена фасадом на юг: впереди судейские палаты, позади – жилые комнаты, а между ними пролегали всего лишь одни-единственные вторые ворота.

Дежурные стражники отсутствовали на постах, на скамьях в караулке гулял ветер, да и несколько прислужников, по обыкновению толпившихся у ритуальных ворот, куда-то испарились.

Лишь дойдя до открытой площадки перед парадным залом, он наконец заметил живую душу.

Старший надзиратель стражи Чжао Ху прислонился к резному столбу галереи и отчаянно зевал: одной рукой он тер глаза, другую засунул за пазуху, а сам весь как-то перекосился – казалось, еще секунда, и он сползет на землю.

Чжао Ху был мужчиной лет тридцати с небольшим, крепким, с широкими плечами и густой окладистой бородой, производившим довольно грозное впечатление.

Но сейчас его вид скорее напоминал не уездного стража порядка, а ленивого увальня, только что выбравшегося из постели и еще толком не пришедшего в себя.

Услышав шаги, Чжао Ху приподнял голову, прищурившись, чтобы разглядеть гостя.

Когда же его взгляд упал на черную шапку и темно-синий чиновний халат, мужика словно громом поразило – будто кто-то отвесил затрещину в самый затылок. Зевок застрял в горле, а тело мгновенно вытянулось в струнку.

─ В-ваша… светлость? – вытаращил глаза Чжао Ху, уставившись на него с таким видом, будто узрел призрака. ─ С чего это вы пожаловали?

Лю Дафу бросил на него взгляд.

В памяти прежнего владельца этот начальник стражи уже добрых полгода не показывался на глаза господину в парадном зале.

─ Я здесь по делам службы, или нельзя? – голос Лю Дафу прозвучал ровно, без особых эмоций.

Чжао Ху разинул рот, собираясь что-то ляпнуть, но вовремя сообразил, что любые слова сейчас будут неуместны. Он лишь виновато усмехнулся и шагнул в сторону, освобождая проход.

Лю Дафу решительно переступил порог главного зала.

Внутри оказалось просторно: в самом центре возвышался судейский стол, застланный поблекшим синим сукном, на котором покоились стакан для жребиев, подставка для кистей, тушечница и увесистая деревянная колотушка.

Сами жребии в деревянном тубусе были на месте, но их покрывал тонкий слой пыли.

Позади судейского стола красовалась деревянная ширма с живописным полотном, изображавшим восходящее над морем солнце, лучи которого уже выцвели настолько, что истинный цвет светила угадывался с трудом.

Зал зиял пустотой.

Помимо Чжао Ху, в углу жались всего два-три расхлябанных стражника, имевших столь жалкий вид, будто их побило ночным заморозком.

─ А где остальные? – окинув взглядом просторное помещение, осведомился Лю Дафу, усаживаясь за судейский стол.

Чжао Ху принялся потирать руки и с виноватой улыбкой пояснил: ─ Докладываю вашему высокоблагородию: Чжан, старший сыскного отряда, увел людей патрулировать улицы; Ли из отряда охраны нынче отпросился по хвосту болезни; советник Чжоу из канцелярии в последние дни чувствует себя неважно, а из налогового отдела –

─ Довольно, – оборвал его Лю Дафу легким взмахом руки.

Он прекрасно всё понимал.

В подчинении у него, уездного начальника, состояли трое главных помощников: сяньчэн, чжубу и уездный дуэлянт-заместитель по безопасности.

Охрана порядка и поимка преступников возлагались на этого офицера, чья должность на практике давала ему немалый вес в управлении.

Хотя официально его должность звали иначе, в уезде все привычно величали его военным помощником.

Чуть ниже стояли чиновники и писцы шести палат – налоговой, судебной, ритуальной и прочих, а также три отряда стражи, всего набиралось несколько десятков душ.

По правде говоря, Лю Дафу со всеми этими людьми поддерживал самые прекрасные отношения.

Прежде он делами не занимался, перекладывая всю рутину на подчиненных, но и собственную выгоду не упускал.

Чжан Хуайжэнь ведал зернохранилищами, ежегодно списывая излишки на убыль, после чего похищенное добро они делили пополам.

Сунь Цзинсю заведовал бумагами, и всякий раз, когда сверху нагрягала проверка, он умудрялся подчищать концы с филигранной точностью.

О начальнике стражи и говорить нечего: Лю Дафу мог упрятать за решетку любого неугодного или отпустить подельника, а тот ни слова поперек не говорил.

Эти люди пахали на него не покладая рук, но и он не оставался в долгу.

Щедрые праздничные конверты, роскошные застолья – добычу делили по братски, а все шишки принимал на себя он один.

Мысленно вздохнув, он сохранил на лице непроницаемое выражение.

─ Ступай, позови ко мне сяньчэна, чжубу, начальника стражи и старших чиновников всех шести палат.

Чжао Ху замер на мгновение и испуганно переспросил: ─ Господин… всех до единого?

─ Всех до единого, – глядя прямо на него, повторил Лю Дафу. ─ Даю полчаса. Если не явится хотя бы один – спрошу с тебя головой.

Чжао Ху бросило в дрожь, он круто развернулся и бросился вон.

За спиной еще какое-то время гулко гремели торопливые шаги, пока совсем не затихли.

И в тот самый момент, когда Лю Дафу в ожидании приближения гостей восседал в главном зале,

– Динь! – раздался в голове хорошо знакомый механический звон, прозвучавший совершенно неожиданно.

Лю Дафу тревожно вздрогнул, рефлекторно выпрямив спину.

Неужели опять снимут очки репутации?

Да что ж он такого съел-то?

Он ведь даже в рот ничего не брал!

[Обнаружено, что хозяин берет у народа и возвращает народу: проявил инициативу и распустил избалованную челядь, вернув имущество простолюдинам.]

[Начислено очков репутации: 20.]

[Текущая народная молва: Дурная слава (-9985)]

Лю Дафу на секунду опешил.

А следом накатило странное, трудно описываемое чувство.

Направление выбрано верно.

Это всё дядюшка Чэнь.

Поручение насчет увольнений он доверил старому слуге, а тот всегда исполнял всё безупречно.

Щедрое выходное пособие, добрая порция отрезов ткани – всё, что полагалось, выдал сполна, никого не обидев.

Он глубоко вздохнул.

Этого мало.

До цели еще далеко.

Прошло не больше времени, чем требуется на заваривание чашки чаю, как из-за двора донеслись шаги.

Шли ватагой, шумно и вразнобой, с ленцой в каждом движении.

Кое-где пробивались голоса, слышался смех – точь-в-точь гости, явившиеся на праздничный банкет, а вовсе не подчиненные, вызванные к начальству.

Чжао Ху просунулся в проем двери первым, украдкой бросил беглый взгляд на Лю Дафу, отступил на шаг и зычным голосом доложил: ─ Ваша светлость! Заместитель уездного судьи Чжан, чиновник Сунь и начальник стражи Чжао, а также старшие чиновники шести палат прибыли по вашему приказанию.

─ Войти, – Лю Дафу выпрямился.

Повалили один за другим.

Впереди шел сяньчэн Чжан Хуайжэнь – мужчина лет сорока с небольшим, с гладко выбритым лицом и редкой бородкой, упитанный, в несвежем серо-зеленом чиновничьем халате, ступавший неторопливо и вальяжно.

На лице его играла улыбка, руки были сложены в приветственном жесте, и с порога он зачастил сладким голосом: ─ Ай-яй-яй, с чего это господин сегодня изволил заседать в палатах? Я как раз собирался навестить вас в задних покоях, засвидетельствовать почтение, да никак не ожидал, что вы сами выйдете.

Тон источал такое дружелюбие, будто перед ним стоял старый закадычный друг.

Следом за ним шел чжубу Сунь Цзинсю, лет тридцати пяти, с тощим лицом и парой аккуратно подстриженных крысиных усиков; глазки его хоть и казались маленькими, но бегали быстро-быстро, и едва переступив порог, он подхватил хором: ─ Точно так, как изволил выразиться господин Чжан, я тоже собирался справиться о вашем здоровье, да вот беда – дела навалились одно за другим, разорваться просто невозможно, искренне надеюсь на ваше снисхождение.

Произнося фразу «разорваться невозможно», лицо его излучало такую искренность, что спрашивать о том, чем именно он был занят, становилось совестно.

Военный помощник Чжао Пин замыкал шествие.

Чуть за тридцать, средний рост, заурядная внешность, облачен в форму стального цвета, у бедра висит стандартный меч – единственный из всех выглядевший подтянуто и по-солдатски.

Переступив порог, он отдал воинское приветствие кулаком о ладонь и прогремел: ─ Приветствую вашу светлость.

Позади выстроились чиновники шести палат; встав в ряд, они дружно сложили руки в поклоне и хором отрапортовали: ─ Приветствую вашу светлость.

И движения, и голоса звучали слаженно.

Лю Дафу не спешил с ответом.

В его голове бушевали вчерашние мысли – точнее говоря, те раздумья, которые он предавался полночи, лежа на кровати после достижения состояния просвещения.

Он вновь и вновь прокручивал в уме воспоминания прежнего хозяина тела.

Сяньчэн, чжубу, уездный дуэлянт и чиновники шести палат – тронуть он не мог ни единого.

И дело вовсе не в страхе; их попросту нельзя было трогать.

Потому что все они являлись самыми близкими и преданными соратниками покойного.

Вместе пили, вместе делили серебро, держали друг друга за горло и знали чужие секреты.

Чистых среди них не было.

Столкнувшись лицом к лицу со смертельной угрозой, минувшей ночью он наконец изобрел выход.

Медленно выпрямившись во весь рост, он помрачнел лицом в тот же миг.

Воздух в парадном зале сгустился.

Чжан Хуайжэнь продолжал улыбаться, но улыбка эта уже заметно натянулась.

Глазки Сунь Цзинсю закрутились еще быстрее, и он невольно отступил на полшага назад.

Рука Чжао Пина инстинктивно скользнула к рукояти меча, но тут же отдернулась обратно.

Чиновники палат растерянно переглядывались, не понимая, к чему клонит начальник, не показывавшийся на людях добрых полгода.

Лю Дафу протянул руку и взял со стола деревянную колотушку.

─ Бах! – раздался сухой звонкий удар, разорвавший тишину главного зала и затерявшийся среди пустых балок перекрытия.

Все замерли.

─ Господа, – голос Лю Дафу был тих, но каждое слово падало на пол с весом свинцового слитка. ─ Смерть занесла над вами косу, а вы и не ведаете.

В зале воцарилась могильная тишина.

Прошло несколько мгновений.

Чжан Хуайжэнь пришел в себя первым: согнал с лица улыбку, поправил одежду, низко склонился в поклоне и сложил руки: ─ Глуп и неразумен ваш подчиненный, не соизволите ли разъяснить?.

Сунь Цзинсю тут же согнулся рядом с ним в три погибели, зачастив: ─ Прошу разъяснить, прошу разъяснить.

Чжао Пин скрестил руки на груди и отчеканил: ─ Прошу разъяснить.

Чиновники за их спинами синхронно согнулись, и разнобойный хор подхватил: ─ Прошу разъяснить.

Лю Дафу восседал за столом, глядя сверху вниз на согнутые спины.

Он помолчал немного, словно взвешивая слова или давая этим людям возможность как следует проглотить собственный страх.

─ Господа, – заговорил он вновь, чуть смягчив тон, отчего сделалось лишь тревожнее. ─ Все вы мне близкие люди, так что скрывать не стану.

При этих словах согбенные спины едва заметно шевельнулись.

Чжан Хуайжэнь приподнял веки и украдкой зыркнул на Лю Дафу.

─ По моим надежным сведениям, – Лю Дафу сделал паузу, обведя взглядом лица собравшихся. ─ Императорский инспектор уже собирается с ревизией в наш округ Цзянчуань.

Воздух в зале сжался пружиной.

Улыбка Чжан Хуайжэня исчезла бесследно, а брови сошлись на переносице узловатым узлом.

Глаза Сунь Цзинсю перестали бегать; он впился взглядом в Лю Дафу, пытаясь определить, шутит тот или говорит правду.

Чиновники зашептались; глухой шелест пополз по рядам, напоминая шуршание осенней листвы под порывом ветра.

─ Если в ту пору столичный посланник проведает, что творится в нашем Цинъюане… – Лю Дафу не стал договаривать.

Оставив фразу висеть в воздухе, он добился куда большего эффекта, чем если бы произнес ее до конца.

Прошло еще немного времени.

Военный помощник Чжао Пин шагнул вперед и сдержанно спросил: ─ Господин… сие известие достоверно?

Лю Дафу откинулся на спинку кресла, выдерживая скучающий тон, будто речь шла о самой пустячной вещи: ─ Старшие члены моего клана, что служат в столице, прислали особое письмо с предупреждением.

Едва эти слова сорвались с губ, в зале наступила абсолютная тишина.

Больше никто не задавал вопросов.

Вес происхождения Лю Дафу был известен каждому присутствующему.

Южно-цзянский клан Лю, богатейшие торговцы, чьи сородичи занимали посты при дворе.

Пусть не самые высокие чины, но те, кто закрепился в столице, всегда владели информацией куда лучше местных уездных чинуш.

Раз сказал – значит, так оно и есть.

Чжан Хуайжэнь сглотнул слюну, сложил руки, и голос его заметно упал: ─ И что же… намерен предпринять господин?

Лю Дафу глянул на это лишенное прежней улыбки лицо и мысленно усмехнулся.

План спасения он озвучивать не спешил.

─ Я затем вас и созвал, чтобы обсудить это дело, – он неторопливо откинулся назад, скользя взглядом по лицам подчиненных. ─ Господа. Рухну я – никому из вас не сдобровать.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как оседает пыль с потолочных балок.

Лицо Чжан Хуайжэня побелело.

По виску Сунь Цзинсю потек пот, но вытереть его он не смел.

У Чжао Пина на руке, сжимавшей рукоять меча, вздулись вены, а суставы захрустели.

Чиновники палат выглядели по-разному: кто-то посинел, кто-то посерел, а у кого-то дрожали губы.

Они отлично понимали всё без подсказок.

Стоит Лю Дафу рухнуть, и когда прибудет проверка, всплывет всё: что проглотили, что присвоили, сколько награбили за эти годы.

Десяти жизней не хватит расплатиться.

Лю Дафу молча фиксировал каждую эмоцию.

─ Впрочем, – тон его внезапно изменился, сделавшись легким и небрежным.

─ Я-то как раз не боюсь.

Все головы тут же поднялись к нему.

─ Даже если я паду, моя семья всегда сможет откупиться серебром, задействовать связи, и через несколько дней я снова выйду на свободу. У клана Лю в Южном крае найдется на это влияния.

Собеседники переглянулись.

Ни у кого не возникло сомнений, что он хвастает.

Клан Лю действительно обладал подобной силой.

─ Ну а вы… – Лю Дафу не договорил.

Он поднес к губам чашку чаю, сдул пенку с поверхности и медленно отпил глоток.

Тишина стояла такая, что можно было расслышать, как жидкость перекатывается у него в горле.

Он ничего не добавил.

Но ему и не требовалось.

Каждый мысленно дорисовал недостающий конец фразы сам.

Наконец Чжан Хуайжэнь не выдержал.

Он приподнял полы халата, согнул колени и с глухим стуком брякнулся на каменные плиты пола.

Уткнувшись лбом в землю, он задрожавшим голосом взмолился: ─ Спасите меня, господин!

p>Этот первый поклон послужил толчком для падения первой кости домино.

Сунь Цзинсю последовал его примеру не раздумывая, запричитав скороговоркой: ─ Спасите меня, господин, спасите!

В его голосе уже слышались слезы, а любовно ухоженные крысиные усики тряслись в мелкой дрожи.

Чжао Пин наконец разжал пальцы на рукояти меча.

Помедлив секунду, он тяжело опустился на одно колено, опустил голову и выдавил сквозь зубы: ─ Укажите подчиненному путь к спасению.

Чиновники палат рухнули на колени единым массивом, и зал наполнился грохотом непрекращающихся поклонов:

─ Помилуйте, спасите жизнь!

─ У меня дома старые родители и малыши на руках…

─ Господин, мы сделаем всё, что прикажете…

Лю Дафу сидел с чашкой в руке, глядя сверху вниз на устилавшую пол толпу просителей.

Те, кто минуту назад стояли с высоко поднятыми головами, теперь лежали ниц.

Он шумно выдохнул про себя.

Получилось.

Он неторопливо водрузил чашку обратно на столик, издав глухой стук.

─ Поднимитесь все.

Словно дождавшись амнистии, люди начали подниматься с пола.

Выждав, пока все займут вертикальное положение, Лю Дафу заговорил вновь.

─ Я укажу вам путь.

Все взгляды снова сошлись на нем.

─ Какая молва ходит среди простого народа о нас… точнее, об этом уездном управлении, вам отлично известно.

Никто не проронил ни звука.

Известно.

Еще как известно.

Стоило жителям Цинъюаня заговорить об управе, как в ход шли исключительно проклятия.

Лю Дафу – продажная собака, Чжан Хуайжэнь – точильщик бюджета, Сунь Цзинсю – скользкий урод, а Чжао Пин – живой царь-демон.

За чиновниками палат числилась своя дурная слава, а стражники на улицах боялись показаться людям на глаза.

Обиды накопились горами, а народный гнев кипел, подобно котлу.

─ Чтобы они не болтали лишнего, не доносили и не вытряхнули перед ревизором всю нашу подноготную наружу… – Лю Дафу сделал паузу, и выражение его лица неуловимо изменилось.

Вместо прежней невозмутимости в нем проступила леденящая жесткость.

Он поднял руку, сложив пальцы в подобие резака, и медленно провел от левого уха к правому.

─ Заставить их замолчать навсегда.

Голос звучал буднично, будто речь шла о покупке овощей к обеду.

Зал взорвался.

Лицо Чжан Хуайжэня побелело до синевы, губы беззвучно шевелились, но выговорить хоть слог он не мог.

У Сунь Цзинсю отнялись ноги, он едва не рухнул снова, вовремя ухватившись за плечо начальника стражи, и затрясся крупной дрожью.

Чиновники палат взвыли.

─ Г-господин! Да как же так можно!

─ В Цинъюане же больше двух десятков тысяч душ, господин!

─ Перебить всех? Это же –

─ Помилуйте, одумайтесь! Ни в коем случае нельзя!

Лю Дафу окинул взглядом поднявшийся переполох и понял: реакция предсказуема.

Он откинулся на спинку сиденья, по-прежнему сохраняя безразличие: ─ Что, испугались?

Никто не осмелился ответить.

Чжан Хуайжэнь заикаясь выдавил: ─ В-ваша светлость… Больше двадцати тысяч жизней… Э-это ведь не шутки…

Сунь Цзинсю подхватил дрожащим голосом: ─ И то верно, господин. Оставить бы хоть сотню живых, а то ведь и сверху спросят…

Лю Дафу холодно усмехнулся про себя, глядя на их перепуганные до полусмерти лица.

Эти воры были готовы грести золото лопатами, но стоило заговорить о бойне, как они испугались сильнее кроликов.

Вот и прекрасно.

Не проняв их до костей, заставить повиноваться не удастся.

Его лицо вдруг разгладилось, свирепая маска исчезла без следа, словно ее и не было.

─ Тогда остается единственный выход.

Он снова оперелся о подлокотник, обводя присутствующих взглядом.

─ В течение этих трех месяцев мы изо всех сил стараемся исправить нашу репутацию в глазах простого люда.

─ Сделаем так, чтобы народ вспомнил о нас с благодарностью. И если прибудет инспектор, если начнет расспрашивать – люди сами замолвят за нас словечко. И буря минует сама собой.

На мгновение в зале повисла тишина.

Чжан Хуайжэнь приоткрыл рот, собираясь что-то возразить, но передумал и проглотил слова.

Голос Лю Дафу внезапно взлетел на пару тонов выше:

─ Господа! Притворитесь, но в следующие три месяца каждый из вас должен выглядеть кристально честным чиновником!

─ Справитесь?

Эхом прозвучали последние слова, погрузив залу в гробовое молчание.

Все переглядывались.

Прикинуться честным?

Они, проворовавшиеся всю жизнь, погрязшие в грехах до макушки – и вдруг должны играть роль праведников? Не то же самое, что заставить упрямого осла лезть на дерево?

Но стоило подумать, был ли у них иной выбор?

Перед глазами все еще стоял жест Лю Дафу, проводившего ребром ладони по горлу.

Чжан Хуайжэнь сглотнул слюну и первым сложил руки: ─ Подчиненный… повинуется.

Сунь Цзинсю поспешил присоединиться: ─ Подчиненный повинуется, слушаюсь.

Чжао Пин помрачнел, задержал дыхание, но всё же выставил кулак: ─ Сделаю всё возможное.

Чиновники палат дружно согнулись в поклоне:

─ Слушаемся.

─ Ваша воля для нас закон.

─ Как прикажете, господин.

─ Хорошо! – Лю Дафу хлопнул ладонью по судейскому столу, и звук раскатился по сводам зала.

─ Господа, я уже распустил всех слуг и девок в усадьбе. С сегодняшнего дня мы переходим на простую пищу и не берем с народа ни единой лишней монеты.

─ Я подам вам пример лично.

Все подняли головы и увидели его сидящим в парадном халате с суровым, сосредоточенным выражением лица – и правда, в этот момент он казался неподкупным судьей.

Правда, было непонятно, сколько здесь наигрыша, а сколько правды.

─ Потерпите эти три месяца.

─ Никаких лишних денег, никаких заносчивых манер.

─ Подают жалобу – разбирайте по закону. Нуждается человек – помогайте по силам.

Лю Дафу обвел каждого тяжелым взглядом, не оставляющим места для возражений.

─ Тот, кто снова посеет народную смуту и заставит людей плевать нам в спину –

Он выдержал паузу, и голос упал до угрожающего шепота.

─ Пусть пеняет на себя.

В тишине было слышно, как падает соринка.

─ Запомните: оплошает кто-то один – врагом он станет для всех нас. И тогда дожидаться инспектора не придется, я сам с ним разделаюсь.

Притихшие чиновники в унисон согнулись в поясе:

─ Мы поняли!

─ Подчиненные уяснили!

Лю Дафу откинулся на спинку стула и шумно выдохнул.

Три месяца.

Даже если придется притворяться – вытерпят.

А по истечении трех месяцев в его руках окажется Божественная сила Сяо Юя – непревзойденная мощь Сян Юя, способная сдвинуть горы и сокрушить любое войско.

И тогда…

Он опустил веки, скользнув взглядом по согбенным спинам чиновников.

Кто полезен – останется служить.

А кто вздумает бунтовать… – уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки.

Тех он раздавит поодиночке.

Стоило Лю Дафу только собраться отпустить народ и разойтись по домам, чтобы каждый принялся изображать из себя неподкупного праведника, как…

Бум, бум, бум.

У входа в уездный ямень загремел барабан.

Глухие удары один за другим проникали в главный зал, неся в себе настойчивую, не терпящую возражений тревогу.

Лю Дафу на мгновение замер.

Барабан перед входом.

Порывшись в памяти прежнего хозяина этого тела, он с удивлением обнаружил, что за последние полгода этот барабан не бил ни разу.

Обыватели уезда Цинъюань давно привыкли искать правду где угодно, но только не у властей.

Толку от обращений всё равно не было: прежний Лю Дафу признавал лишь серебро, а без него хоть до небес кричи о своей беде – никто и ухом не ведёт.

Но теперь кто-то ударил в барабан.

Он повернул голову, и его взгляд упал на Чжан Хуайжэня, Сунь Цзинсю, Чжао Вэньюаня и чиновников шести ведомств.

Те тоже смотрели на него: кто-то с изумлением, кто-то пряча глаза, а кто-то и вовсе опустил голову, делая вид, будто происходящее его совершенно не касается.

Лю Дафу медленно поднялся, расправил чиновничье одеяние и поправил чёрную шапку.

─ Приготовиться к выходу в судебное присутствие.

Его голос звучал негромко, но чётко и весомо оседал в ушах каждого.

─ Господа…

Сделав небольшую паузу, он обвёл собравшихся пристальным взглядом.

─ Это дело станет нашим первым сражением.

─ Должны ли жители Цинъюаня узнать, что мы изменились, или же мы станем дожидаться приезда императорского ревизора, который услышит ругань на каждом углу, – всё зависит исключительно от этого раза.

─ Если кто-то вздумает подвести меня в этом деле…

─ Пусть пеняет на себя, церемониться не стану.

Переглянувшись, чиновники торопливо закивали и поспешили занять свои места.

Барабан продолжал гудеть, удар за ударом, то ли подгоняя, то ли вопрошая.

…

За стенами уездной управы Цинъюаня.

Стоило раздаться барабанному бою, как вся улица пришла в движение.

Первыми среажировали посетители чайной напротив.

Дюжина голов разом высунулась из-за перил второго этажа, вытянув шеи в сторону яменя, да так и замерла – даже чашки выпало из памяти опустить.

Кто-то зычно крикнул, что кто-то подает жалобу, и в чайной тут же поднялся невообразимый переполох: народ бросился к выходу, забыв рассчитаться за чай.

Следом зашевелились уличные торговцы.

Продавец вонтонов взвалил коромысло на плечо и потащился к управе, а следом за ним, ведомый за руку внуком, заковылял даже слепой предсказатель.

Торговля сегодня всё равно не клеилась, так почему бы не поглазеть на зрелище?

─ Диво дивное, этот барабан не стучал почитай с полгода, верно?

─ И то верно! В последний раз гудел прошлой осенью, когда парень из клана Чжао стащил корову у соседей из соседней деревни: тогда и истца, и ответчика заперли в кутузку, а выпустили только после того, как через стражников занесли звонкую монету.

─ И кого принесло на этот раз?

─ Судя по всему, человек приезжий.

─ Тц-ц-ц, приезжий? Ну, с того живьем шкуру сдерут, пикнуть не успеет.

─ А где же господин уездный начальник? Почему до сих пор не выходит?

─ Наверное, еще не продрал глаза, для него обычное дело вставать к полудню.

Толпа всё росла, и гул голосов напоминал закипающий котел с кашей.

У массивных дверей яменя какой-то мужик остервенело колотил в барабан.

Его грубая холщовая одежда была сплошь покрыта пылью.

Глаза покраснели, губы потрескались и покрылись корочкой, но удары сыпались один тяжелее другого, словно он вкладывал всю накопившуюся ярость и обиду в это деревянное колотушечное древко.

─ Бум… – глухой звук ударял в мембрану и отдавался в самых сердцах зевак.

─ Ладно тебе, хватит долбить!

Высунувшийся из боковой калитки стражник с недовольной миной гаркнул:

─ Господин начальник уже полгода как носа не казал! Хоть ты его в щепки разнеси – толку ноль!

В толпе кто-то покачал головой, кто-то вздохнул, а кто-то зашептал вполголоса:

─ Приезжий, законов местных не знает.

Мужик и не думал останавливаться, продолжая методично бить в барабан.

И в этот самый момент…

─ Выход в суд!

Разнесшийся из глубин яменя зычный окрик обладал невероятной силой и пронзительностью.

Вся улица мгновенно стихла.

Люди вытаращили глаза, не веря собственным ушам.

Выход в суд?

Сам господин Лю?

Тот самый господин Лю, что просыпается за полдень и уже полгода не вершит суд на возвышении?

─ М-мы… начальник вышел судить? – владелец чайной принялся тереть уши, подозревая слуховые галлюцинации.

─ Пправда что ли? – старик, торговавший вонтонами, приподнялся на цыпочках, пытаясь заглянуть внутрь.

─ Дорогу, дайте дорогу, дайте взглянуть… – зашумели впереди.

Створки ворот уездной управы медленно распахнулись.

Стоявший у барабана мужик опешил, но тут же бросил колотушку и большими шагами направился внутрь.

…

Внутри судебного зала.

Лю Дафу чинно уселся за судейским столом.

Чжан Хуайжэнь стоял слева, бережно прижимая к груди бумаги, с совершенно бесстрастным лицом, на котором невозможно было прочесть ни радости, ни гнева.

Сунь Цзинсю расположился справа, его крысиные усики не шевелились ни на йогу, а прикрытые глаза придавали ему образцово-почтительный вид.

Чжао Вэньюань стоял чуть подальше, положив руку на рукоять меча, а его острый взгляд пронизывал пространство перед судейским возвышением.

Чиновники шести ведомств заняли свои места: кто держал кисть, кто – реестры, являя собой картину строгого порядка.

Слегка кивнув, Лю Дафу взмыл руку с судейским молотком и с размаху обрушил его вниз.

─ Бах… – звонкий удар разорвал тишину зала.

─ Привести истца!

Стражники выстроились в две шеренги, сжимая в руках деревянные палки, и рявкнули хором:

─ И-и-и – властно!

Эхо раскатилось под балками и затихло.

За воротами управы толпился народ в три слоя.

Вскоре стражники привели на судилище смуглого мужика с красноватым отливом кожи.

Переступив порог, он явно запнулся на мгновенье.

По обе стороны застыли стражники с устрашающими дубинами в руках, а их взгляды впились в него с невыносимой тяжестью.

Восседавший за массивным столом чиновник в черненой шапке и парадном одеянии излучал холодную властность и немую угрозу.

Но промедлив лишь долю секунды, он крепко сжал зубы, подошел к центру зала, подломил колени и рухнул на колени.

─ Бух! – глухой, но тяжелый звук коленей о каменные плиты пола.

Он припал к земле, уткнувшись лбом в холодный камень.

Лю Дафу схватил судейский брусок, взмахнул им и снова опустил…

─ Бах!

Чистый звук расколол пустоту зала, гулко отразившись от опорных столбов.

Зеваки за оградой тоже притихли, уставившись десятками глаз на возвышение.

─ Кто ты на коленях, и какова твоя жалоба на этого чиновника?

Стоявший на коленях мужик резко вскинул голову.

Его глаза расширились, губы задрожали, словно он отказывался верить собственным ушам.

Хотя он был простым деревенским жителем, за сто с лишним лет династии Да Юн он кое-что слышал о нравах чиновников.

Жалоба есть жалоба, обращение к властям есть обращение, с каких это пор говорят «жалоба на самого чиновника»?

─ В-ваше… ваша милость… – голос его звучал сипло, источая суеверный страх. – Малы… малыш вовсе не жалуется на господина, малыш пришел… пришел искать справедливости.

Присутствовавшие переглянулись.

У Чжан Хуайжэня дернулось веко, уголок рта скривился, и он немедленно уткнулся в свои бумаги, делая вид, будто ничего не слышал.

Крысиные усики Сунь Цзинсю качнулись в стороны, а из горла вырвалось тихое «кхм», словно он поперхнулся слюной или с трудом сдерживал смех.

Чжао Вэньюань остался абсолютно беспристрастен: переведя взгляд с мужика на балки потолка, он принялся с усердием изучать их, будто там обнаружилось нечто выдающееся.

Мелкие чиновники ведомств переглядывались знающими взглядами, занеся кисти в воздухе и не зная, то ли смеяться, то ли плакать.

«Жалоба на самого чиновника»?

Господин Лю вершит суд или проверяет собственную совесть?

Сидевший на возвышении Лю Дафу застыл с каменным выражением лица.

Волна неловкости поднялась от самого основания шеи и обожгла кончики ушей.

Оговорился.

Порывшись в памяти прежнего владельца тела, он понял, что это была извечная «дурная привычка» прежнего чиновника.

Слишком привык быть продажной тварью, вот и мерещится, будто всяк норовит его засудить.

Мысленно выругав покойника, он внешне остался невозмутим и кашлянул в кулак.

Сделав вид, что всё под контролем, он пригубил чаю из пиалы, прикрыв ею рот, и невнятно буркнул нечто вроде подтверждения.

Когда он опустил чашку, неловкость на его лице уже почти исчезла.

─ Я имел в виду – кто ты таков и на кого жалуешься? Говори всё как на духу.

Он нарочито опустил слова про «жалобу на должностное лицо», словно ничего подобного и в помине не произносил.

Мужик, прильнув к полу, хоть толком и не понял странной оговорки, поспешил выложить всё честно:

─ Малыш – Чжоу Даню, приветствую великого судью-спасителя!

Выпрямившись, Чжоу Даню продолжил дрожащим голосом:

─ Подать жалобу я хочу на клан Ху из восточной части города – на господина Ху!

По двору пронесся шквал шепотков.

Имя «господина Ху» подействовало на толпу как ковш холодной воды, выплеснутый в кипящее масло, вызвав взрыв негодования.

─ Клан Ху? Это который Ху?

─ Тот самый, что держит ростовщические конторы и игорные дома на востоке?

─ Тсс, тише ты, жить надоело?

Лю Дафу молча наблюдал за происходящим, сохраняя внешнее спокойствие.

Клан Ху он прекрасно знал.

Главные бандиты уезда Цинъюань: ростовщичество, игорный бизнес, торговля зерном, за спиной толпы головорезов, творят что хотят, и никому нет дела.

Каждый месяц в задние покои уездной управы исправно доставлялись подношения: серебро, шелка, деликатесы – всего вдоволь.

Прежний хозяин брал всё без разбору и никогда не интересовался, чем промышляет этот клан.

─ Продолжай.

Чжоу Даню глубоко вздохнул, словно пытаясь унять клокотавшую в груди бурю:

─ Я родом из соседнего уезда Линьцзян, промышляю земледелием и поденной работой.

─ Вчера мы с женой приехали в ваши края навестить родственников, и когда проходили мимо восточной части города, нас остановили слуги господина Ху. Они заявили, что моя жена посмела оскорбить паланкин их господина.

─ Мы с женой опустились на колени, прося прощения, но господин Ху оказался непреклонен и заявил, что заберет ее к себе… к себе в усадьбу…

Его голос сорвался.

─ …В служанки, прислуживать ему три месяца в искупление вины.

─ Я отказался, тогда они избили меня, бросили в переулке, а мою жену… уволокли силой!

Последняя фраза прозвучала почти как крик, полный безысходной ярости и унижения.

На мгновение на улице воцарилась тишина, после чего взорвалась новыми криками возмущения.

─ Совсем распоясались эти хуские ублюдки!

─ Среди бела дня людей крадут?

─ Говорят же, они каждый месяц заносят в ямень серебро…

─ Тсс! Замолчи, жить расхотелось?

Лю Дафу сидел на судейском месте, и по его лицу нельзя было понять, что творится у него на душе.

Внезапно он с силой ударил ладонью по столу.

─ Бах!

Этот удар прозвучал громче судейского молотка.

В зале все вздрогнули.

─ Сплошное беззаконие!

Голос Лю Дафу прокатился раскатом по всему помещению, источая сдерживаемый гнев.

─ Среди бела дня похищать замужнюю женщину! Разве осталась в этом мире хоть капля закона?

─ Я правлю в Цинъюане, и не позволю всякой мрази бесчинствовать в моих владениях!

Бумаги в руках Чжан Хуайжэня чуть не выпали; взглянув на Лю Дафу, он уставился на него как на совершенно незнакомого человека.

До чего же начальник вжился в роль.

Еще минуту назад в задней комнате судачил о том, как прикинуться честным, а теперь и впрямь возомнил себя неподкупным судьей.

Крысиные усики Сунь Цзинсю задрожали, он открыл было рот, но снова закрыл его, не проронив ни звука.

Искоса бросив быстрый взгляд на Лю Дафу, а затем снова опустив веки, он лихорадочно соображал: этот хмырь притворяется или в него вселился кто-то посторонний?

Снаружи гудела толпа.

Лю Дафу протянул руку и схватил судейский брусок.

─ Бах… – раздался резкий удар.

Зал мгновенно затих.

─ Чжао Пин.

─ Подчиненный здесь.

─ Бери своих людей и отправляйся на восток города, в усадьбу клана Ху.

─ Доставишь мне сюда господина Ху и жену Чжоу Даню.

Чжао Пин на секунду опешил.

Он никак не ожидал, что первой мишенью начальника станет именно клан Ху.

Да еще и приказал ехать лично ему.

Бросив взгляд на Лю Дафу, он попытался отыскать хоть малейший след сомнения или колебания на этом лице.

Ничего подобного.

Помолчав мгновение, Чжао Пин сложил руки на груди и глухим голосом произнес:

─ Есть! Подчиненный выполнит приказ.

Он резко развернулся и зашагал к выходу, а висевший на поясе меч легко покачивался в такт шагам.

Зеваки за воротами зашумели пуще прежнего:

─ Неужто господин Лю… всерьез за них взялся?

─ Солнце сегодня точно взошло не с той стороны!

─ Рано радуетесь, клан Ху с этим чиновником едва ли не закадычные друзья…

Колени Чжоу Даню подогнулись, когда он услышал эти слова.

Подняв голову, он увидел две дорожки от слез, смешанных с дорожной пылью, проложившие борозды на его лице. Губы его долго дрожали, пока он наконец не выдавил:

─ Спа… спасибо, великий судья!

Сказав это, он низко поклонился, коснувшись лбом пола, и долго не поднимался.

Прошло около получаса.

Толпа у ворот внезапно расступилась.

Чжао Пин вернулся.

Шел он впереди всех, а за ним следовали четверо стражников быстрого отряда, которые несли снятую с петель дверь. На дверной доске лежал человек, с головы до ног накрытый белым полотном.

Под тканью угадывались человеческие очертания.

Следом за ними два дюжих стражника конвоировали толстяка в шелковом халате цвета темного шоколада.

Толстяку было около сорока лет, его лицо заросло мясистыми складками, а необъятное брюхо натягивало шелк до предела. Он шагал, тяжело отдуваясь, и при этом сквернословил сквозь зубы:

─ Да вы знаете вообще, кто я такой?! Я с вашим господином Лю старый друг! Попробуйте только тронуть меня – поплатитесь своими собачьими шкурами…

─ А ну разойдись! Разойдись кому говорят!

Стражники оттеснили толпу и внесли доску в главный зал.

Чжао Пин быстрым шагом вошел внутрь, опустился на одно колено и доложил:

─ Ваша милость, по вашему приказу доставлены господин Ху и госпожа Чжоу.

Взгляд Лю Дафу упал на эту дверь, на очертания фигуры под белой тканью, и в груди у него неприятно защемило.

─ Где госпожа Чжоу? – спросил он.

Чжао Пин не ответил.

Он поднялся, подошел к доске, протянул руку и, ухватившись за край белого полотна, медленно потянул его вверх.

Под белой материей обнаружилось лицо молодой женщины.

Ей едва ли исполнилось двадцать, и ее лицо, должно быть, раньше отличалось свежестью и румянцем, но сейчас оно было бледным, как бумага.

На виске красовалась огромная рана, кровь уже успела запечься черно-бурой корочкой, залепив пол-лица.

Глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты – казалось, она хотела что-то сказать, но так и не успела.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Стоило Чжоу Даню, стоявшему на коленях внизу, взглянуть на это лицо, как его словно ударило молнией.

Он широко разинул рот, не в силах издать ни звука.

Слезы хлынули раньше крика, беззвучно прокладывая дорожки по смуглым щекам и капая на каменные плиты пола.

А затем из глубины его горла вырвался страшный, разрывающий сердце вопль:

─ Сюлань… !!!

Он бросился вперед, падая на доску и дрожащими пальцами касаясь лица жены.

─ Сюлань… Сюлань, открой глаза, посмотри на меня… Это же я, Даю… Ты же обещала быть со мной до конца… Обещала же…

Голос обрывался, превращаясь в нечленораздельный вой.

Сидя за судейским столом, Лю Дафу сжал пальцы на судейском бруске еще сильнее.

Он перевел взгляд на Чжао Пина.

Опустив глаза, Чжао Пин глухим голосом произнес:

─ Когда я прибыл в усадьбу Ху, госпожа Чжоу была уже… мертва.

─ Слуги дома Ху утверждают, что она сама бросилась на колонну и разбилась.

─ Подчиненный осмотрел место происшествия: на колонне в зале действительно есть следы крови, а рана на лбу госпожи Чжоу совпадает с ее формой.

─ Что же до побудивших ее к этому причин – была ли она доведена до отчаяния или покончила с собой в исступлении, – люди из клана Ху твердят в один голос: помутилась рассудком.

Лю Дафу медленно перевел взгляд на толстяка, стоявшего на коленях под стражей.

Господина Ху.

Ху Дэмао.

Тот стоял на плитах пола с совершенно беззаботным выражением лица, даже скривив губы, как будто речь шла о гибели курицы или дворовой собаки.

Лю Дафу смотрел на него.

─ Ху Дэмао.

─ Малыш здесь.

Толстяк выпрямился, сложил руки в приветственном жесте, а на его физиономии даже забрезжило подобие улыбки, словно он пришел в гости, а не на допрос.

─ Приветствую господина Лю. Ваша милость, это недоразумение, эта женщина сама лишилась рассудка…

─ Бах !!!

Судейский молоток рухнул на стол с такой силой, что с потолочных балок дождем посыпалась пыль.

─ На колени!

Голос Лю Дафу раскатился по залу подобно громовому раскату.

Ху Дэмао опешил, и улыбка на его лице окончательно застыла.

Бросив взгляд на стражников по сторонам, а затем на свинцово-мрачное лицо Лю Дафу, он с неохотой опустился на колени, продолжая бормотать:

─ Ваша милость, мы ведь с вами старые приятели…

─ Я спрашиваю тебя, как погибла госпожа Чжоу?

Ху Дэмао закатил глаза и с невинным видом развел руками:

─ Понятия не имею! Она сама помешалась рассудком, прибежала ко мне в дом и без лишних слов кинулась на столб. Я и остановить-то ее не успел, клянусь, моей вины здесь нет!

Лю Дафу помолчал, пристально глядя на него, и уголки его рта чуть заметно дрогнули.

─ Позвать слуг клана Ху.

Чжао Пин немедленно ударился о камни и вскоре привел двух мужиков в коротких одеждах, являвшихся личными слугами Ху Дэмао.

Едва переступив порог, оба рухнули на колени.

─ Как умерла госпожа Чжоу? – спросил Лю Дафу.

Слуги переглянулись, и один из них выдавил:

─ В-ваша милость… эта женщина… она сама повредилась рассудком и ударилась о колонну…

Второй поспешил подхватить:

─ Да-да-да, она сама разбилась, хозяин тут совершенно ни при чем…

Лю Дафу откинулся на спинку кресла. Его взгляд скользнул по лицам слуг, а затем вернулся к жирной, ухмыляющейся роже Ху Дэмао.

В душе он уже воссоздал истинную картину.

Безусловно, Ху Дэмао положил глаз на чужую жену и попытался овладеть ею силой.

Сюлань проявила стойкость, предпочла смерть бесчестью и бросилась на колонну.

А эта шайка сговорилась выдать принуждение к самоубийству за «помешательство рассудка».

Он холодно усмехнулся.

─ Прекрасно.

Внезапно он выпрямился, схватил брусок и с громким стуком обрушил его на стол.

─ Эй, стража!

─ Здесь! – хором отозвались стражники по обе стороны.

─ Применить пытку.

Его ледяной взгляд прошелся по троице стоявших на коленях, чеканя каждое слово:

─ Мне любопытно, чьи кости окажутся крепче – ваши или мои орудия пытки.

Улыбка на лице Ху Дэмао окончательно испарилась.

Его глаза вылезли из орбит, рот приоткрылся, а складки на жирном лице затряслись – он явно не верил, что Лю Дафу решится зайти так далеко.

─ В-ваша милость… – уставившись на блестящие в руках стражников тиски и колодки для пальцев, он мгновенно побледнел. – Ваша милость, вот пятьсот лянов! Возьмите пока это, если мало, я добавьте еще! Будьте милосердны, помилуйте…

Он вытащил из рукава серебряный бинокль и поднял его над головой.

Раньше этот фокус всегда работал.

Все те годы, что Ху Дэмао бесчинствовал в Цинъюане, он выживал именно за счет этого приема.

Случись беда – подбрось серебра, задобри управу сверху донизу, и любое крупное дело обратится в пыль, а малое и вовсе сойдет на нет.

Но сегодня…

Лю Дафу посмотрел на серебряный билет и улыбнулся.

Эта улыбка была холодна, как ледяные осколки в разгар суровой зимы.

─ Жизнь Сюлань в твоих глазах стоит всего пятисот лянов?

Рука Ху Дэмао зависла в воздухе, рот остался открытым, но из него не доносилось ни звука.

─ Начать пытку.

Лю Дафу отвернулся, больше не глядя на него.

Толпа зевак у входа в залу поначалу затихла, но мгновение спустя разразилась оглушительными, громовыми криками одобрения.

─ Славненько!

─ Этот пар… наш господин – просто молодец!

─ Забить эту тварь до смерти!

─ Госпожа Чжоу была несправедливо обижена! Господин должен заступиться за нее!

Среди собравшихся кто-то утирал слезы, кто-то сжимал кулаки, а кто-то с остервенением проклинал Ху Дэмао, желая ему мучительной смерти.

Несколько простолюдинов, которых клан Ху некогда притеснял пуще прежнего, прорвались в самый первый ряд. Вытянув шеи, они жадно заглядывали внутрь палаты, страстно желая воочию узреть возмездие над Ху Дэмао.

Хозяин чайной лавки стоял позади толпы, поглаживая бороду и непрерывно качая головой, при этом бормоча себе под нос:

─ Времена переменились… Небеса переменились.

У старика, торговавшего вонтонами, глаза покраснели, и он забормотал:

─ Этот чиновник-пес… нынче совсем другой стал…

Сяньчэн Чжан Хуайжэнь стоял по левую руку, донельзя измяв в пальцах официальные бумаги. На его висках выступил мелкий пот.

Чжубу Сунь Цзинсю держал свои крысиные усики в идеальном порядке, внешне сохраняя глубокомысленный и почтительный вид, однако взгляд его уже несколько раз украдкой бегал из стороны в сторону.

Они переглянулись и словно по сговору подались вперед на полшага.

Чжан Хуайжэнь понизил голос почти до шепота, прильнув к самому уху Лю Дафу:

─ Ваша честь, не слишком ли… далеко мы зашли? Ведь этот Ху Дэмао отстегивает нам каждый месяц…

Он не договорил, но смысл был понятен без слов.

Куш был немалый.

Серебро, которое ежемесячно присылал дом Ху, оседало в карманах каждого присутствующего.

Лю Дафу забирал себе львиную долю, они получали поменьше, а чиновники шести ведомств делили остатки.

Если эта цепь порвется, убытки понесут не только из-за одной лишь головы Ху Дэмао.

Сунь Цзинсю тоже присоединился к нему вполголоса:

─ Ваша честь, может, сперва отправить его в темницу да обсудить всё не спеша? Если поднять слишком большой шум, нам же самим выйдет боком.

Лю Дафу не ответил сразу.

Он повернул голову, бросил взгляд на Чжан Хуайжэня, затем на Сунь Цзинсю.

Взгляд этот не был ни свирепым, ни злым – напротив, донельзя спокойным.

И всё же обоим вдруг сделалось холодно меж лопаток.

─ Господа.

Голос Лю Дафу звучал тихо, настолько тихо, что расслышать его могли лишь они двое.

─ Если он не умрет, то когда прибудет императорский ревизор, смерть придет за нами.

Уголки его рта едва заметно дрогнули, изобразив подобие усмешки, в которой не было и намека на веселье.

─ Раве вам нужно объяснять правило: умри твой товарищ, а не ты сам?

Пот градом катился по лицу Чжан Хуайжэня, а голос его упал до едва различимого шепота:

─ Ваша честь изволит говорить сущую правду… сущую правду… Это нижайший проявил глупость.

Сунь Цзинсю тряс своими усиками с такой силой, что на него было больно смотреть, и поспешно заискивающе закивал:

─ Ваша честь поступает абсолютно верно! Такой деспот, что бесчинствует в округе и губит человеческие жизни, давно заслужил суровой расправы! Нижайший всецело поддерживает вашу честь!

Говоря это, оба попятились назад, вернувшись на свои места, и напустили на лица прежние почтительные выражения.

Лю Дафу отвел от них взгляд, больше на них не глядя.

Тем временем внизу, под помостом, пальцы Ху Дэмао уже зажали в тиски для пальцев.

От ужаса лицо Ху Дэмао побелело как полотно, тучное тело затряслось в мелкой дрожи, и он принялся наперебой умолять о пощаде:

─ Ваша честь! Ваша честь, пощадите! Нижайший признает вину! Нижайший во всем признается! Тысяча лян! Две тысячи лян! Называйте цену, сколько угодно –

Лю Дафу пропустил его вопли мимо ушей, и холодный, бесстрастный взгляд упал на арестанта так, словно перед ним лежал мертвец.

С другой стороны, двое слуг семейства Ху, едва стражники успели подступиться с колодками для пальцев, рухнули на колени и забили челом о землю с усердием месильщиков теста.

─ Ваша честь! Ваша честь! Маленькие во всем признаются! Всё до конца расскажем!

─ Мы тут ни при чем! Это хозяин велел нам притащить ту женщину! Он сказал, что та девка ему приглянулась, и приказал нам ее удерживать –

─ Маленькие отговаривали хозяина, да только он не слушал! Умоляем вашу честь явить милосердие! Просим рассудить по справедливости!

Они наперегонки колотились лбами о синий кирпич пола, гулко ударяясь головами, так что выступила кровь.

Ху Дэмао резко обернулся и зловеще зыркнул на слуг:

─ Ах вы, мерзавцы, готовы предать хозяина за кусок хлеба –

Восседавший за официальным столом Лю Дафу неторопливо откинулся на спинку кресла.

─ Всё расслышали?

Этот вопрос он адресовал всем присутствующим в палате и за ее пределами – тем самым простым людям, что толпились у входа.

За оградой поднялся невообразимый гвалт:

─ Выродок!

─ Хуже зверя!

─ Убить его! Прикончить ублюдка!

Внутри судебного зала все хранили молчание.

Чиновники судебных ведомств перестали держать кисти на весу и застрочили ими с пронзительным шорохом. Лица у всех были суровыми, будто они от самого начала стояли исключительно на стороне правды и справедливости.

Лю Дафу окинул их взглядом по очереди и наконец перевел его обратно на Ху Дэмао, стоявшего на коленях перед судом.

─ Ху Дэмао.

─ Мг… младший… здесь…

─ Насильственный захват простой женщины, доведение до самоубийства через надругательство – признаешь ли ты свою вину?

Губы Ху Дэмао долго дрожали, после чего он вдруг завыл белугой, и сопли вместе со слезами залили всё его лицо:

─ Ваша честь! Нижайший виноват! Помрачился рассудком! Нижайший возместит ущерб! Нижайший заплатит семье Чжоу! Тысячу лян! Нет, пять тысяч лян! Я буду кормить семью Чжоу до конца их дней –

Глядя на эту жалкую рожу, Лю Дафу не испытывал ни малейшего трепета в душе.

─ Признаешь или нет? – переспросил он, и голос его прозвучал еще холоднее, чем прежде.

Плач Ху Дэмао оборвался на полуслове.

Он поднял голову, встретившись взглядом с абсолютно безэмоциональными глазами Лю Дафу, и наконец сообразил: нынче серебро больше не имеет былой силы.

─ Нижайший… признаю.

Эти два слова словно выдавили из глубины его зажатых зубов.

С этими словами он полностью обмяк, осев на пол бесформенной кучей грязи.

Лю Дафу бросил короткий взгляд на Чжао Пина.

Тот сразу понял знак и положил на судебный стол только что составленные признательные показания обоих слуг.

Лю Дафу взял бумагу, от начала до конца вычитал ее, удостоверившись в безупречности написанного, и опустил лист.

─ Поставьте отпечатки.

Обоих слуг выволокли к судейскому столу, и те дрожащими руками оставили алые отпечатки пальцев на признаниях.

Они продолжали бормотать под нос: «Пощадите, ваша честь, мы ведь тоже были вынуждены».

Лю Дафу оставил это без внимания.

Повернув голову, он окинул взглядом собравшихся за порогом зевак и веско произнес:

─ По делу госпожи Чжоу Ху Дэмао уже признал свою вину. Но я хочу спросить: найдутся ли в уезде Цинъюань иные пострадавшие от бесчинств клана Ху? Есть ли среди вас те, кто желает выдвинуть обвинение против Ху Дэмао?

Стоило этим словам затихнуть, как у ворот на мгновение воцарилась тишина.

А затем людское море всколыхнулось.

─ Есть!

─ Ваша честь, я хочу подать жалобу!

─ Ху Дэмао силой отобрал наши земли!

─ А меня он избил до полусмерти!

─ Ваша честь! Я… –

Крики раздавались со всех сторон, толпа подалась вперед, но стражники преградили им путь суровыми телами.

Кто-то поднимал руки, кто-то протискивался вперед, кто-то прямо тут же падал на колени, поднимая невообразимый галдеж.

Лю Дафу поднял руку и слегка опустил ее ладонью вниз.

Толпа мало-помалу утихла.

─ По одному.

Чжао Пин понял всё без лишних слов и лично с двумя стражниками принялся водворять порядок.

Первым к суду привели старика лет пятидесяти по фамилии Ван, державшего на восточной улице крошечную бакалейную лавчонку.

─ Ваша честь, этот Ху Дэмао насильно захватил лавку нижайшего! Сказал, что берет в аренду, но вот уже три года не выплатил ни единой монеты! Когда нижайший являлся за деньгами, его подручные попросту избивали меня и выгоняли вон…

Ху Дэмао, стоя на коленях, попытался упрямо возразить:

─ То было дело добровольное, по взаимному согласию –

Лю Дафу перевел взгляд на Чжао Пина.

Тот подошел и придвинул тиски для пальцев прямо к лицу Ху Дэмао.

Краска сошла с лица Ху Дэмао.

─ Признаю, признаю, нижайший признаю…

Вторым шло тридцатилетнее бабье, которое едва ступило в залу, как залилось слезами и уже не могло выдавить ни слова.

Чжао Пин изъяснился за нее: ее муж проиграл в игорном доме клана Ху деньги, после чего семейство Ху заставило отдать за долги дом, выгнав на улицу всю семью со стариками и малыми детьми, и теперь те ютились в полуразрушенном храме за городской стеной.

─ Признаешь?

─ Признаю… нижайший признает…

Третий, четвертый, пятый…

Одни обвиняли Ху Дэмао в захвате пахотных земель, другие – в натравливании свирепых псов на людей, третьи – в организации мошеннических афер с деньгами, четвертые – в том, что его банда хулиганов оскорбляла добропорядочных женщин.

Каждый эпизод, каждое преступление переполняли чашу терпения, и их было не перечислить.

Ху Дэмао поначалу порывался препираться, но стоило ему хоть на миг замяться, как Чжао Пин знаком приказывал палачам подвинуть орудия пыток чуть ближе.

Тиски, колодки, плахи – всё это выставили перед ним наглядным рядом, отчего веяло могильным холодом.

Ему было не выстоять.

Коль не признаешься – подвергнут пыткам.

Выдержит ли его холеное, избалованное тело хотя бы один удар?

─ Признаю… нижайший признаю…

─ И это тоже признаю… признаю…

─ Всё признаю… нижайший во всем сознаюсь…

В конце концов он уже перестал вслушиваться в обвинения: стоило очередному истцу взойти на помост, как он уныло кивал.

В его устах крутились одни и те же слова:

─ Нижайший признает… я заслужил смерть… пощадите, ваша честь…

Стоявший рядом чиновник судебного ведомства водил кистью словно безумный, выдавая всё новые признательные бумаги и подавая их на подпись Ху Дэмао.

Тот даже не глядел в них, дрожащими пальцами оставляя алые отпечатки – один за другим, пока чернилами не покрылись все десять пальцев.

К тому моменту, как последний истец покинул судебную залу, на столе судьи выросла толстая стопка признательных показаний.

Лю Дафу перелистал их, не вдаваясь в подробности, а лишь удостоверившись, что на каждом документе красуется кровавый отпечаток пальца Ху Дэмао.

─ Довольно.

Он отложил бумаги в сторону и схватил брусок для привлечения внимания – деревянную колотушку.

─ Бац! –

Сухой, звонкий удар расколол тишину судебной палаты.

Все стихли, и взгляды устремились на строгое лицо за судейским столом.

─ Ху Дэмао, ты самовольно захватывал чужие жилища и пашни, промышлял мошенничеством в азартных играх, натравливал собак на людей, подговаривал негодяев на расправы и довел женщину до гибели своими бесчинствами – все улики налицо, свидетели и вещественные доказательства собраны, а сам ты собственноручно поставил печать на признании.

Его взгляд, острый словно лезвие ножа, упал на мертвенно-бледное лицо преступника.

─ Совокупность преступлений такова, что прощения тебе нет.

Ху Дэмао бесчувственной колодой распластался на полу, его дородное тело тряслось, как осенний лист на ветру, и он что-то бормотал себе под нос, но разобрать слова не мог никто.

─ Стража!

─ Здесь! – в один голос рявкнули стражники по обе стороны помоста.

─ Все имущество, числящееся за Ху Дэмао – дома, земли, лавки, золото, серебро и ценности, – конфисковать в казну уезда.

─ Половину передать пострадавшим в качестве компенсации и распределить между ними, а вторую половину оставить на нужды уездного управления.

Чжао Пин сжал кулаки в знак согласия: ─ Есть!

─ Игорный дом, принадлежащий семейству Ху, немедленно опечатать. Всех причастных к ростовщичеству, вымогательству и мошенническим играм – взять под стражу.

─ Есть!

─ А что до дворовых холуев и негодяев из челяди Ху, которые потворствовали злу и помогали злодеям творить бесчинства –

Взгляд Лю Дафу пал на двух подручных, что по-прежнему стояли на коленях.

Те уже дрожали крупной дрожью и колотили лбами в пол:

─ Ваша честь, пощадите! Помилуйте! Мы лишь исполняли приказ –

─ Каждому выдать по тридцать тяжелых палок, надеть колодку на три дня и выставить на всеобщее обозрение на базарной площади.

─ Есть!

Обоих слуг выволокли прочь. Истошные вопли, мольбы о пощаде и глухие звуки ударов палок о плоть доносились снаружи один за другим.

Зеваки бурно аплодировали: кто-то кричал, что бьют правильно, а кто-то плевал на землю со словами: «Так вам и надо, твари!»

Лю Дафу оставил эти возгласы без внимания.

Он вновь устремил взор на Ху Дэмао:

─ Главный виновник Ху Дэмао совершил чудовищные злодеяния. Согласно законам Да Юн – приговаривается к смертной казни немедленно!

─ Через три дня, на Базарной площади, ровно в полдень – обезглавить при всем честном народоселении!

Ху Дэмао резко вскинул голову, вся краска окончательно ушла с его лица.

Он широко разинул рот, намереваясь взмолиться о пощаде, но из горла вырвалось лишь жалкое сипение, будто выброшенная на берег рыба хватала воздух.

Двое крепких стражников шагнули вперед, подхватили его под руки с обеих сторон и потащили к выходу, точно мертвую собаку.

Его ноги оставили на земле две грязные полосы, а штаны внизу уже потемнели от мочи, источая резкий, удушливый смрад.

Толпа зевак молча расступилась, провожая взглядами того, кто некогда бесчинствовал в уезде Цинъюань так, что никто не смел ему перечить, а ныне волочился во дворец правосудия побитой собакой.

На мгновение воцарилась тишина.

А затем зазвучала вся улица.

─ Отличный приговор!

─ Чиновник-пес и впрямь переменился!

Лю Дафу не обращал внимания на толпу.

Его взгляд упал на стоявшего на коленях Чжоу Даню.

После гибели жены этот простолюдин словно лишился хребта: он по-прежнему сидел на досках у входа, прижимая к груди лоскут белой ткани, а в глазах его зияла пустая чернота.

─ Чжоу Даню.

Тот вздрогнул всем телом и поднял голову.

─ Деньги на погребение и компенсацию, выплаченные родом Ху, составляют в общей сложности триста лян. В течение трех дней я лично передам их тебе.

Голос его смягчился, в нем проскользнула едва уловимая теплота:

─ Мертвые не вернутся. Возьми серебро, достойно похорони ее, возвращайся домой и живи мирно.

Губы Чжоу Даню долго дрожали, а слезы беззвучно текли по его загорелому до черноты лицу.

Он опустился ничком, тяжело ударяясь лбом о синий камень пола – раз, другой, третий.

─ Благодарю великого судью… Благодарю вас, светлый чиновник…

Слова прерывались, звучали невпопад, но каждое из них падало прямо в сердца всех присутствующих.

Лю Дафу больше не глядел на него, обведя глазами толпу зевак за порогом, и повысил голос на несколько тонов:

─ Законы Да Юн установлены самим императором-основателем: убийца подлежит смерти, а причинивший увечье или совершивший кражу – отвечает по всей строгости.

─ Всякий, кто принуждает женщину к смерти через блуд, карается как за умышленное убийство – казнью на месте!

─ Законы таковы, и я вершил суд по закону. Если кто-то не согласен, пусть приходит ко мне лично!

Эти слова прозвучали веско и раскатисто, эхом отражаясь под балками просторной залы.

Снаружи снова взметнулась волна криков – громче и яростнее прежнего.

Чжан Хуайжэнь стоял поодаль и исподтишка бросил взгляд на Лю Дафу, мысленно цыкнув языком.

Этот ход его превосходительства поистине велик.

Стоит лишь прикончить одного Ху Дэмао, как народ тут же назовет его «светлым отцом-благодетелем».

Так народная любовь растет не по дням, а по часам.

Игра на публику разыграна настолько мастерски, что даже он сам чуть было не поверил в подлинность происходящего.

Сунь Цзинсю держал свои усики в идеальном порядке, внешне сохраняя прежний почтительный вид, но в глазах его промелькнуло что-то трудноуловимое.

В уме его происходил быстрый подсчет:

Клан Ху пал, простой люд ликует, превосходительство снискал добрую славу, а в казну уезда поступила колоссальная сумма серебра.

Три выгоды одним ударом, такая сделка стоила усилий.

И впрямь человек из цзяннанского рода Лю: с виду казался незаметным тихоней, а как дошло до дела – оказался безжалостнее их обоих, вместе взятых.

Лю Дафу поднялся с места.

─ Судебное заседание окончено!

─ Стража – вэнь-у! –

Тяжелые посохи стражников громыхнули о пол, и зловещий окрик долго гулял под балками крыши, не затихая.

Лю Дафу вернулся во внутренние покои.

Весь задний двор заметно опустел.

Прежде в это время во дворе неизменно кто-нибудь подметал.

В галереях сновали служанки с подносами, уставленными чаем и фруктами.

Даже у тех кустов гардении в углу двора обычно крутился старик Чжоу, ухаживая за цветами.

Теперь же не было никого.

Лишь ветер гулял по опустевшему двору, поднимая в воздух сухие листья и шурша ими.

После того как дядюшка Чэнь провел сокращение, ушло почти два десятка людей.

Ушла Мэйэр, ушла Чжуэр, ушла и Цзюйэр.

Горничные, подметавшие дворы, бабы для тяжелой работы, мальчики на побегушках, кучера, конюхи, садовники и привратники – ушли все до единого.

В просторных внутренних покоях теперь остались лишь Ланьэр, дядюшка Чэнь да кухарка.

Всего три человека.

Лю Дафу стоял посреди двора, оглядываясь по сторонам, и на сердце у него скребли кошки – странное, неопределенное чувство поднялось из глубин души.

Ланьэр подошла с тазом теплой воды, аккуратно поставила его на подставку под галереей и протянула ему чистое полотенце.

Взяв ткань, Лю Дафу наотмашь умыл лицо.

Заходящее солнце косыми лучами пробивалось сквозь западную глинобитную стену, вытягивая его одинокую тень в длинную полосу, сиротливо лежащую на синем кирпиче.

Он на мгновение замер.

В голове вихрем проносились лица тех людей, что предстали перед ним в судебной зале сегодня.

Чжоу Даню, обнимавший бездыханное тело жены и рыдавший словно дитя.

Старик Ван, стоявший на коленях и уверявго, что его лавку захватили силой три года назад.

Та тридцатилетняя женщина, что захлебывалась слезами, лишившись дома по вине рода Ху, и ютившаяся в полуразрушенном храме за городской заставой.

И те зеваки на площади.

Когда они кричали «светлый отец-благодетель», в их глазах горел свет.

То был не льстивый блеск и не угодничество, а подлинный свет людей, тонувших в воде и наконец ухватившихся за спасительную соломинку.

Он вспомнил то, что осталось в памяти прежнего владельца тела.

Вспомнил, чем прежде была эта уездная управа: чиновники-плуты правили бал, чинуши творили беспредел, простому люду негде было искать правды и защиты.

Династия Да Юн с момента своего основания насчитывала уже больше сотни лет.

Многие ли нынче помнят те суровые законы, что установил император-основатель: «убийца подлежит смерти, а причинивший увечье или совершивший кражу – отвечает по всей строгости»?

Лишение человеческих жизней в нынешнем мире стало обыденным делом.

Пальцы Лю Дафу, сжимавшие полотенце, постепенно сжались в кулак.

В прошлой жизни он был самым обычным человеком.

Обычным человеком с нормальными жизненными принципами.

Работа с девяти до пяти, дом-работа, а порой, натыкаясь в сети на проявления несправедливости, он превращался в интернет-бойца и яростно строчил гневные комментарии.

─ Почему эти подонки еще не подохли?─

─ Куда смотрят чиновники?─

─ Где справедливость?─

─ Разве нет законов?─

Высказавшись, он закрывал вкладку и продолжал заниматься своими делами.

Он ничего не мог изменить.

Он был всего лишь рядовым обывателем.

У него не было ни сил что-то менять, ни отваги совершить хоть что-нибудь.

Но теперь…

Он опустил взгляд на собственные чиновничьи одежды.

Уездный начальник Цинъюаня.

Он – местный отец народа на этой земле.

Настоящий, назначенный династией Да Юн начальник уезда.

В его руках колотушка для привлечения внимания, кисть судьи, цепи для сковывания злодеев и меч для их казни.

Ему больше не нужно быть диванным экспертом.

Он может стать тем самым человеком, который делает дело на самом деле.

Лю Дафу поднял голову, глядя на угасающие краски заката у самого горизонта.

Дневной верок принес с собой сладковатый аромат гардений.

Ланьэр тихо произнесла:

─ Ваша честь, ужин готов.

─ Понял.

…

Усевшись за стол и окинув взглядом скудную похлебку с парой пресных овощей, Лю Дафу долго хранил молчание.

Настоящее бедствие.

Мысленно тяжело вздохнув, он подцепил палочками пучок зелени, отправил в рот и принялся жевать, чувствуя вкус травы.

Ланьэр стояла рядом, осторожно поглядывая на него, и тихо спросила:

─ Ваша честь, может, приказать подать другое?

─ Не нужно.

Жевывая зелень, невнятно отозвался Лю Дафу.

─ Ланьэр, а ты поела?

Ланьэр слегка растерялась, будто не ожидав подобного вопроса от хозяина, и поспешно ответила:

─ Еще нет, поем, как только обслужу вас.

─ Садись, поешь со мной.

Девушка опешила и замахала руками:

─ Ваша честь, это против правил, служанкам не положено –

─ Какие еще правила, к черту.

Лю Дафу указал палочками на стул напротив себя.

─ Чего застыла? Велено садиться – садись.

Ланьэр стояла в полной растерянности.

Она следовала за ним из самого Цзяннани и прислуживала Лю Дафу уже несколько лет, но всегда стояла за подачей блюд, прислуживая на ногах, и никогда не сиживала за одним столом.

Закусив губу, она с опаской опустилась на краешек стула, выпрямив спину так, будто в любую минуту была готова вскочить обратно.

Лю Дафу положил ей в пиалу палочками немного тушеных овощей.

─ Ешь.

Глядя на зелень в своей пиале, Ланьэр почувствовала, как защипало в носу.

Она опустила голову, торопливо утерев уголком рукава глаза, и тихо проговорила:

─ Благодарю вас, ваша честь.

После чего взяла пиалу и принялась мелкими глотками отправлять еду в рот.

Они сидели друг напротив друга: тарелка травы да миска грубого риса, в полной тишине.

За окном постепенно сгущались сумерки, и вечерний ветерок, пролетая сквозь резные решетки окон, приносил утонченный аромат гардений с заднего двора.

Пережевывая царапающий горло жесткий рис, Лю Дафу думал: когда же кончатся эти дни?

Ланьэр, склонив голову над миской, думала: господин и вправду… совсем не похож на прежнего.

…

Тем же вечером на улицах, в переулках, чайных и винных лавках уезда Цинъюань, за каждым семейным ужином люди обсуждали одну и ту же новость.

─ Слыхали? Сегодня господин Лю выезжал в суд!

─ Да как же не слыхать! Я сам был там! Этот ублюдок Ху Дэмао стоял на коленях перед судейским столом и от страха наложил в штаны!

─ Прямо-таки? Господин Лю? Ты говоришь об этом чиновнике-псе?

─ Чтоб мне сдохнуть на месте! Нынче чиновник облачился в парадные одежды, восседал в палате, колотушка гремела на всю округу, а вынесение приговора выглядело донельзя величественно – конфисковать имущество! Обезглавить немедленно! Через три дня на Базарной площади снесут башку!

─ Тц-тц-тц… Неужто солнце взошло на западе?

─ То-то и оно, с тех пор как он вступил в должность, впервые занялся делом по совести.

В чайной старого Вана на восточной улице яблоку негде было упасть.

Какой-то старик в грубой одежде держал в руках чайную пиалу и сыпал словами без остановки:

─ Господин Лю присудил дому Ху выплатить двести лян серебра, да еще сам сказал: «Возьми серебро, достойно похорони ее и ступай домой жить по-человечески» – вы только вслушайтесь, эти слова слетели из уст нашего господина Лю?

─ Раньше господин Лю совсем другим был… – пробормотал кто-то вполголоса.

─ Люди имеют свойство меняться.

─ Меняться? По мне, так это показное! Кто знает, что у него на уме.

─ Показное или нет, раз он смог прижать такого деспота, как Ху Дэмао, я больше не стану называть его чиновником-псом!

Люди вокруг согласно закивали.

Средней возрастов продавец тофу опустил коромысло с корзинами и протиснулся вперед со своими пятью копейками:

─ И то верно! Чего нужно нам, простому люду? Лишь бы жить давали! Чтобы поля не грабили, торговлю не вымогали, а в случае обиды было где искать правды – вот и всё.

─ Золотые слова!

…

Наступила ночь.

Свечи мерцали, полог кровати был опущен.

Ланьэр лежала рядом с Лю Дафу, щеки ее пылали легким румянцем, виски слегка влажные от испарины, а редкое дыхание еще не успело полностью выровняться.

Под одеялом она свернулась калачиком, точно сытая кошка, бессознательно выписывая круги пальцем по его груди.

Лю Дафу лежал навзничь, прислонившись к изголовью, глаза его были прикрыты, а грудная клетка мерно вздымалась.

─ Цзинь! –

В глубинках его сознания раздался чистый, механический звонок, прозвучавший совершенно неожиданно.

【Значение репутации +3】

Лю Дафу замер.

Не успел он прийти в себя, как перед глазами всплыла полупрозрачная виртуальная панель.

【Значение репутации +2】

【Значение репутации +5】

【Значение репутации +1】

【Значение репутации +10】

…

Строчка за строчкой, сплошным потоком побежали цифры по панели.

Лю Дафу резко распахнул глаза, зрачки его чуть сузились.

Он видел, как на полупрозрачной бледно-синей панели бешено меняются цифры.

【Текущая народная молва: Дурная слава (-9872)】

【-9871… -9865… -9850… -9832…】

Числа росли. Пусть прибавка в каждом отдельном случае была небольшой, но их количество искупало всё.

Одно за другим.

Лю Дафу неотрывно смотрел на мелькающие цифры, и уголки его рта медленно, помимо воли, поползли вверх.

Во время дневного судебного заседания ничего не происходило, и он уже решил, что система сломалась.

Оказалось, дело не в том, что награды не будет, а в том, что еще не пришло время.

Доброй молве простолюдинов требовалось время, чтобы созреть.

И теперь закваска поднялась.

Ланьэр почувствовала, как его тело напряглось, приподняла голову и сонно спросила:

─ Ваша честь, что такое?

─ Ничего.

Голос Лю Дафу звучал донельзя спокойно, хотя сердце колотилось в груди, словно боевой барабан.

Системная панель продолжала прокручиваться перед глазами.

Репутация +2.

Репутация +3.

Репутация +5.

На другой день забрезжил рассвет.

Лю Дафу открыл глаза, и первым делом его взгляд устремился на системную панель.

Полупрозрачное бледно-голубое окошко тихонько парило перед ним, но цифры на нем застыли и больше не менялись.

Вглядевшись повнимательнее…

[Носитель: Лю Дафу]

[Текущая народная молва: Дурная слава (-8725)]

С вчерашних -9832 перед сном – до нынешних -8725.

Подросло больше чем на тысячу сто очков.

Он отлично понимал: эта тысяча с лишком очков репутации заработана благодаря той голове, что некогда принадлежала Ху Дэмао.

А вот что касается его собственной персоны…

Поверят ли? Признают ли? Тут еще бабушка надвое сказала.

Одного дела и одного судебного заседания было маловато, чтобы заставить много лет угнетаемый люд поверить, будто этот продажный чинуша и впрямь переродился.

Вода камень точит – в один день лед не растопишь.

Он перевернулся и сел на постели, а Ланьэр уже вовсю спешила в комнату с тазом теплой воды.

Умывание, приведение волос в порядок, облачение в парадные чиновничьи одежды.

Закончив со всеми сборами, Лю Дафу уселся за стол, запил чашкой рисовой кажи тарелочку соленых овощей, отставил пиалу в сторону и решительно шагнул за порог.

─ Господин, вы куда? ─ раздался сзади голос Ланьэр.

─ В передние палаты.

Ланьэр на секунду растерялась, но сообразить ничего не успела: Лю Дафу уже миновал вторые ворота, обогнул экранирующую стену и направился прямиком к главному судебному залу.

Утреннее солнце пробивалось с восточной стороны, падая на серые кирпичи дорожки и вытягивая его фигуру в длинную тень.

Вчера в это же самое время он вошел в тот же самый зал, где было пусто и гулко, а единственный Чжао Ху лениво прислонился к резному столбу, зевая во весь рот.

Сегодня…

Все было иначе.

Шагая по дорожке и минуя шесть ведомственных палат, он услышал доносившиеся оттуда голоса.

Писарь Ван из ведомства доходов уже прибыл на место: усевшись за стол, он усердно перелистывал старую гроссбух-книгу, перевернув пару страниц, захлопывал ее, откладывал в сторону, брал другую, снова листал пару страниц и снова закрывал. Изучал бумаги с поразительным усердием – с таким, при котором за целый день не удается разобрать ни строчки.

Писарь Чжэн из судебного ведомства тоже явился: раскинув на столе чистый лист бумаги и щедро обмакнув кисть в тушь, он занес ее над самой бумагой, да так и замер, не решаясь опустить ворс.

Он долго таращился на пустой листок, словно размышлял над какой-то величайшей государственной задачей, хотя на бумаге не было выведено ни единого иероглифа.

Писарь У из военного ведомства поступил еще проще: развалившись в кресле с закрытыми глазами, он зажал в руках экземпляр «Великих законов династии Да Юн», даже не заметив, что держит книгу вверх тормашками.

Пройдя через средний зал, Лю Дафу вошел в собственный кабинет и опустился за массивный стол.

Чжао Ху внес горячий чай, поставил чашку перед начальником и почтительно замер с опущенными руками.

Лю Дафу отпил из пиалы небольшой глоток и осведомился:

─ Сяньчэн и чжубу уже прибыли?

─ Будьте спокойны, ваше благородие, оба здесь, –

ответил Чжао Ху.

─ Господин сяньчэн Чжан, господин чжубу Сунь, уездный дознаватель Чжао, а заодно и все писаря из шести палат – нынче в полном составе, никого не недостает.

Лю Дафу легко усмехнулся.

Походочка выдает: ради спасения собственных шкур все они решили притвориться паиньками.

Вчерашние слова, надо полагать, все-таки дошли до их ушей.

Он отставил чашку, откинулся на спинку кресла и легонько постучал пальцами по полированной столешнице.

─ Ступай, позови их сюда, мне нужно кое о чем потолковать с нашими почтенными господами.

Чжао Ху отдал должное уважение, крутался на месте и бросился исполнять поручение.

Какое-то время в коридоре гулко разносились его торопливые шаги, постепенно замирая вдали.

Вскоре из-за дверей донесся глухой перестук множества ног.

Сяньчэн Чжан Хуайжэнь шел впереди всех, за ним следовали чжубу Сунь Цзинсю и уездный дознаватель; переступив порог, все трое сложили руки в почтительном поклоне: ─ Почтение вашему благородию.

Следом гуськом потянулись писаря из шести палат и дружно вскинули руки: ─ Низкий поклон господину начальнику.

Устроившись поудобнее в кресле и принимая эту вереницу почестей, Лю Дафу едва заметно приподнял подбородок.

─ Располагайтесь, присаживайтесь.

Кабинет не отличался простором, но после того, как пришедшие заняли расставленные стулья, в комнате стало тесно.

Обведя собравшихся цепким взглядом, Лю Дафу негромко произнес:

─ Господа, каковы будут ваши соображения насчет вчерашнего дела?

Стоило ему умолкнуть, как Чжан Хуайжэнь подался вперед, расплывшись в угодливой улыбке:

─ То, как ваше благородие провернули это дело – поистине верх мудрости!

Остальные дружно закивали, подхватывая на лету:

─ Премудрое решение!

─ Дело обстряпано великолепно!

Лю Дафу сидел в кресле, слушая этот хор угодливых славословий, и лицо его оставалось непроницаемым.

Дождавшись, пока все утихнут, он неторопливо продолжил:

─ Господа, однако же этого до крайности мало.

Взгляд его вновь прошелся по лицам подчиненных, а голос стал чуточку тяжелее.

─ Времени в обрез, нам необходимо потолковать о том, как действовать дальше, дабы поскорее восстановить доброе имя уезда.

В кабинете на мгвиновенье повисла тишина.

Чжан Хуайжэнь стер с лица улыбку и заговорил первым: ─ Ваше благородие изволили выразиться верно, к сему вопросу надлежит подходить со всей рассудительностью…

Лю Дафу оборвал его на полуслове:

─ Выкладывайте напрямик, чем быстрее, тем лучше.

─ Если за три месяца не сотворим хоть каких-то реальных дел, о последствиях я вам вчера уже говорил.

Стоило прозвучать этим словам, как атмосфера в кабинете вмиг переменилась.

Присутствующие переглянулись, храня тягостное молчание.

Притворяться честными чиновниками – на это они согласились.

Но как именно притворяться?

До каких пределов доходить в этом фарсе?

И с чего вообще начинать?

Все эти вопросы повисли в воздухе.

Окинув взглядом подчиненных, Лю Дафу остановил взор на писаре Ване из ведомства доходов.

─ Писарь Ван, начните первыми. Под вашим началом казна и подати, от этого дела вам не отвертеться.

Писарь Ван слегка опешил, не ожидая, что начальник назовет его имя первым.

Он качнулся вперед и, тщательно подбирая выражения, робко начал:

─ Ваше благородие, у меня забрезжила одна мыслишка.

Сделав паузу, он словно бы всё еще сомневался, стоит ли продолжать: ─ Годами в уезде помимо основных податей взимали немало побочных сборов – разъездные расходы, издержки на содержание войск, различные мелкие раскладки, названий коих не счесть. Народ изнемог от этих поборов.

Он исподлобья бросил быстрый взгляд на Лю Дафу и тут же потупил взор.

─ Может статься… отменим парочку? Не все сразу, а самые ненавистные людям, дабы сперва явить усердие на публику?

Закончив говорить, он втянул голову в плечи, ожидая реакции начальства.

Лю Дафу прислонился к спинке кресла и пристально посмотрел на него.

─ Время нынче какое? Вы все еще за эти гроши трясетесь?

─ Отменить всё до единого.

Писарь Ван остолбенел и воззрился на Лю Дафу, решив, что ослышался.

─ Ваше благородие, всё…

Лю Дафу повторил с расстановкой:

─ Всё до последнего.

─ Все дополнительные сборы сверх основного налога аннулировать. С сего дня же: кто посмеет содрать с простолюдина лишнюю медную монету – собственною рукою снесу голову.

Кабинет снова погрузился в тишину.

─ А как ревизор уедет, так потихоньку вернем всё обратно, –

произнес Лю Дафу, прихлебывая из пиалы с чаем самым беспечным тоном.

Писарь Ван помаялся с минуту, после чего закивал с такой силой, что лицо его расплылось в улыбке:

─ Премудрое решение вашего благородия! Нижайше уразумел!

Остальные тоже закивали, принимаясь оживленно переговариваться меж собой:

─ И впрямь, господин начальник смотрит в самый корень.

─ Сперва придержим коней, а как буря уляжется – разберемся, умом не обделены.

─ Верно, верно, никто ж не собирается отменять всё всерьез, просто покажем красивый жест.

Сяньчэн Чжан Хуайжэнь, сидя поодаль и поглаживая подбородок, в душе не мог не восхититься.

Этот хлыщ в обычные дни казался законченным невеждой, но когда припекло – соображалка заработала на зависть.

Откашлявшись, он поспешил выразить согласие:

─ Мудрое решение, ваше благородие. Уж за ведомством доходов я лично присмотрю, ручаюсь: ни единого зернышка сверх меры не возьмут.

Лю Дафу бросил на него короткий взгляд и кивнул.

─ Добро. Кто следующий?

Стоило вопросу прозвучать, как чиновники оживились куда сильнее прежнего, не пытаясь больше перекладывать очередь друг на друга.

Писарь Чжэн из судебного ведомства вызвался первым, подавшись вперед: ─ Ваше благородие, в моем ведении находятся уголовные дела да тяжбы. За минувшие годы в уезде скопилось изрядно нерассмотренных дел: иные тянутся по нескольку месяцев, иные год-другой, а по парочке так и вовсе вынесены превратные приговоры.

─ Быть может, поднять эти залежалые бумаги да пересмотреть их заново? Что положено – присудить, кого должно – отпустить, кому следует возместить ущерб – выплатить компенсацию. Простой люд все это видит, глядишь, и замолвит о нас доброе слово.

Писарь Чэнь из строительного ведомства подхватил инициативу: ─ Ваше благородие, дороги да мосты в уезде давным-давно обветшали, особенно тот мост за восточными воротами – в прошлом году наполовину обрушился, да так до сих пор и не починен.

─ Народу ходу нет, матерят нас уже который год. Не выделить ли чуток серебра на починку? И затрат-то кот наплакал, а главное – люди воочию увидят, что управа делом занята.

Писарь Ли из ведомства чиновников взял слово последним: ─ Ваше благородие, с людьми в уезде… тоже надобно разобраться. Трехрядная стража, писаря из шести палат – отправляясь по делам, всяк грешит вымогательством да взятками.

─ Не установить ли нам парочку правил, дабы приструнить их? Мы не ждем, что они вмиг станут праведниками, но хотя бы шуму да народных волнений за эти три месяца учинять не станут.

Лю Дафу окинул взглядом разгоряченных чиновников, и на его губах промелькнула едва заметная улыбка.

─ Хорошо. Весьма хорошо. Так тому и быть.

Голос его чуть смягчился, но в нем отчетливо проступила твердость, способная вселить в людей уверенность.

─ Господа, давайте же рука об руку преодолеем эту напасть.

─ Впредь ваши заслуги не останутся без щедрой награды.

Присутствующие дружно подались вперед, складывая руки в почтительном поклонении.

─ Беконечно преданы вашему повелению!

Лю Дафу поднес к губам чашку, отпил глоток и легонько повел рукой.

─ Ступайте, все свободны. И займитесь наконец тем, о чем толкуем.

Сделав паузу и окинув всех взглядом, он внезапно понизил голос до металлического звона:

─ А ежели кто из ваших подчиненных вздумает крутить хвостом да поступать по-своему – пускай пеняет на себя, церемониться не стану.

Кабинет на мгновение замер.

Улыбки еще не успели сойти с лиц чиновников, как эти слова словно вбили их на месте гвоздями, заставив закивать с усердием дятлов:

─ Ваше благородие может не сомневаться!

─ Нижние чины будут держать в ежовых рукавицах!

─ Никакой халатности с нашей стороны!

Больше ничего не говоря, Лю Дафу опустил глаза и принялся за чай.

Чиновники гуськом потянулись к выходу, шаги еще некоторое время шумно раздавались в коридоре, после чего стихли совсем.

В кабинете воцарилась тишина.

Прислонившись к спинке кресла, Лю Дафу испустил долгий, глубокий вздох.

На следующий день в уезде Цинъюань.

У доски объявлений перед главными вратами уездной управы клубилась толпа.

Двое стражников: один с миской густого клейстера, другой со свитком бумаг – щедро мазали доску кистью, намертво припечатывая прокламации к дереву. Сделав пару шагов назад, они окинули взглядом творение рук своих, поправили углы и удалились.

Горожане тут же хлынули вперед, облепив доску в три слоя так, что яблоку негде было упасть.

─ Что там стряслось? Какого черта пишут?

─ Не толкайтесь, дайте грамотному человеку разобрать –

тощий старик в потертом халате протиснулся к самому первицу, прищурился и принялся по слогам разбирать написанное, запинаясь на каждом шагу и то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух.

Не успел он дочитать, как неграмотные задние ряды начали нетерпеливо орать, срывая голоса:

─ Так что там начертано? На какие новые поборы этот сукин сын удумал нас раскошелить?

─ Точно! В прошлый раз мост чинили, содрали деньжат – ни моста, ни денег. Теперь опять какая-то выдумка?

─ Да эта чиновничья сволочь кроме как шкуру с нас драть, ни на что не способна!

─ Тихо… язык прикуси, жить надоело?

Старик обернулся, зыркнул на толпу осоловелыми глазами, а голос его задрожал: ─ Не шумите! Не орите! Не поборы это… бла… благодать!

─ Какая еще благодать?

Старикан больше не обращал на них внимания: отвернувшись обратно к бумаге, он затянул по новой, выговаривая иероглифы с возрастающей силой и звонкостью:

─ Отныне и впредь в уезде Цинъюань все сборы сверх основного налога подлежат безусловной отмене!

─ Впредь народ платит лишь законную подать, побочные выплаты отменяются раз и навсегда! Всякого, кто посмеет взимать мзду тайно, ждет суровая кара без снисхождения!

Огласив первый пункт, он перевел дух и двинулся дальше:

─ Скопившиеся в уезде старые дела да судебные ошибки подлежат пересмотру с сегодняшнего дня.

─ Всякий, кто носит в сердце нераскрытую обиду, может явиться в управу с челобитной; по подтверждении таковой вины – честное оправдание прямо в суде!

Перед доской объявлений повисла тишина.

Мертвая, гробовая тишина.

Люди стояли с разинутыми ртами и вытаращенными глазами, словно не расслышали сказанного или услышали, но не посмели поверить.

Тот самый мужик, что только что ругался на «продажную тварь», так и застыл с отвисшей челюстью.

Старуха, грозившаяся узнать насчет новых поборов, едва не выронила из рук корзину с овощами.

Прошло несколько мгновений.

И вдруг…

─ Правдиво ли это?

─ Раз на бумаге писано, неужто вранье?

─ С чего это господин Лю… так взбеленился?

─ Вчера Ху Дэмао казнил, нынче поборы отменяет да старые дела поднимает – солнце часом не на западе взошло?

─ А вдруг обман?

─ Объявление наклеили вон, долго ли людям глаза замыливать?

─ Ежели налоги урежут, заживем сытно хоть в один год…

─ И старые дела пересмотрят? Моему делу третий год пошел…

Густой гул голосов поплыл над толпой: одни поддавались надежде, другие сомневались, третьи рвались попробовать, четвертые смотрели исподлобья.

Но пуще всего преобладало молчание.

Не то чтобы не верили – боялись поверить.

Сколько лет их гнули в бараний рог, сколько раз обманывали – неужто какая-то бумажка заставит их ломиться в ворота со криками «Светлый отец-благодетель»? Не тут-то было.

Какой-то старик в задних рядах покачал головой, и хотя говорил он негромко, услышало его немало людей:

─ Складно пишут. Прошлый раз тоже про мост сказывали, серебро собрали – и где мост?

Сосед тут же подхватил:

─ Теперь кричат про налоги, а поди знай – не переименуют ли просто поборы в другие?

─ То-то и оно, можно ли верить собачьим сынам начальникам?

─ Посмотрим, поглядим еще.

Старый ученый стоял перед прокламацией, обернувшись к галдящей толпе, хотел что-то сказать, да так и замер с открытым ртом, проглотив слова.

Он повернулся обратно и вновь пробежал глазами строчки.

Черным по белому, выписано четко.

Только что толку от черного по белому?

Прежние указы – разве хоть один не пестрил цветистыми речами?

А на поверку: сколько положено драть, столько и драли до последнего гроша.

Простой люд не спешил нести доверие в управу.

Шли сутки после расклейки указов, а у ворот уездного управления по-прежнему стояла звенящая пустота: ни тебе прошений, ни жаждущих вестей.

Все ждали одного.

Смотится ли голова Ху Дэмао с плеч на самом деле.

Если даже такого матерого злодея с горами улик отпустят живым из базарного ряда – грош цена всем писаниям на бумаге.

День казни.

Рыночная площадь.

Светлеть еще не начало, а вокруг помоста уже яблоку негде было упасть.

В три слоя, в четыре ряда, сплошная черная масса тянулась от самого центра судилища до поворота на улицу.

Ху Дэмао десяток лет бесчинствовал в Цинъюане, помыкал девками, угнетал народ, творил черные дела.

Нынче ему предстояло испустить дух. Пропустить такое зрелище не желал никто.

В самом центре помоста палачи уже заняли посты.

Обнаженные по пояс, головы повязаны красными тряпками, в руках они сжимали тяжелые мечи с кольцами на рукояти, и лезвия зловеще отливали синевой в лучах утреннего солнца.

На месте главного судьи восседал прямой как струна Лю Дафу, облаченный в чиновничьи одежды цвета индиго, с ровно нахлопеченной шапкой-ушастой на голове; лицо его выражало строжайшую невозмутимость, не выдавая ни радости, ни гнева.

Срок еще не подошел.

Он поднял чашку, пригубил чаю и обвел взглядом темную человеческую массу вокруг помоста.

Множество пар глаз сверлили его: одни ждали чуда, другие – подвоха, третьи зевали ради забавы, а кто-то проверял, шутит ли этот начальник всерьез.

Лю Дафу опустил чашку, не отводя глаз от толпы.

Время пришло.

Ху Дэмао выволокли на помост.

Три дня застенков превратили его в оборванца: растрепанные космы, ввалившиеся глаза, потрескавшиеся губы; он так трясся всем телом, что передвигаться мог лишь с помощью двух стражников, державших его под руки.

Завидев Лю Дафу, он истошно забился в их хватке, рухнул на колени и заверещал с надрывом:

─ Ваше благородие! Смилуйтесь, помилуйте! Нижайший отдаст вам всё состояние! Дома! Землю! Серебро! Всё отдам! Только оставьте жизнь –

Его голос, резкий и визгливый, раскатился над площадью.

Лю Дафу безмолвно смотрел на него.

─ Свершить опознание личности.

Чиновник подошел к Ху Дэмао, развернул бумагу и громогласно зачитал:

─ Преступник Ху Дэмао, насильничавший над девицами и доведший до смерти не одну душу, повинен в тягчайших злодеяниях. По законам Да Юн – предать смертной казни через усекновение головы!

Окончив чтение, он бросил вопрос: ─ Ты ли Ху Дэмао?

─ Так… нижайший… ─

─ Обижают невинных людей…

Судья выждал паузу, сложил свиток и повернулся с докладом к Лю Дафу:

─ Ваше благородие, личность установлена, ошибок нет.

Лю Дафу кивнул и поднял глаза к небу. Солнце перевалило в зенит, тени укорачивались с каждой секундой.

─ Час лошади настал.

Он схватил деревянную бирку с приказом, взметнул высоко вверх и тяжело швырнул вниз.

─ Привести приговор в исполнение.

Звук упавшей бирки был едва слышен, но упал он тяжелым камнем на сердце каждого.

Палач шагнул вперед, сорвал со спины Ху Дэмао смертную бирку и прижал его к деревянному столбу.

Тот отчаянно заерзал, издавая бессвязное мычание.

Палач плеснул на клинок глоток вина, перехватил рукоять обеими руками и взнес меч высоко над головой.

Вспыхнул холодный свет.

Взмах.

Голова покатилась по земле, фонтан крови брызнул из обрубка шеи, окрасив желтую пыль в буро-красный цвет.

Тело еще пару раз дернулось и затихло.

На площади повисла тишина. И вдруг…

─ Верно!

─ Так и надо этой твари!

─ Давно пора было пса прикончить!

─ Светлый наш отец-господин!

Ликующий рев хлынул со всех сторон, разгоняясь от центра к окраинам, улица всколыхнулась единым порывом.

Кто-то хлопал в ладоши, кто-то орал от восторга, а кто-то утирал слезы умиления.

Ху Дэмао мертв: тот самый узурпатор, что безраздельно правил уездом десяток лет, кого никто не смел тронуть – мертв.

Лю Дафу смотрел на покатившуюся голову, и в желудке у него скрутило спазмом.

Утренний рис подступил к горлу, обжигая пищевод кислой желчью.

Он стиснул зубы, кадык дернулся вверх-вниз, и он насильно загнал эту тошноту обратно.

Поднявшись с места,

чиновничья мантия цвета индиго легко шевельнулась на утреннем ветру.

Он приподнял руку, призывая к тишине.

Ликование постепенно утихло, и тысячи пар глаз снова уставились на него.

─ Отцы мои, почтенные земляки, вчерашний указ уездной управы вы все, должно быть, видели.

Он обвел взглядом сплошную человеческую стену.

─ Каждое слово в том объявлении я подтверждаю лично.

─ Все дополнительные сборы сверх законной подати отменяются раз и навсегда, за свои слова я отвечаю головой.

─ Скопившиеся старые дела и судебные ошибки пойдут на пересмотр; кто обижен – несите челобитные в управу, я лично стану разбираться с каждым случаем.

Голос его звучал негромко, но каждое слово выбивалось чеканно и ясно.

─ Я знаю, вы мне не верите. Прежние делишки управы мне памятны. Вы звали меня продажной тварьей – я не спорю.

В толпе кто-то шушукался, кто-то вытаращил глаза, кто-то качал головой, а кто-то кивал.

─ Но с сегодняшнего дня управа уезда Цинъюань стала иной.

Слова Лю Дафу стихли, и он так и стоял на высоком помосте, позволяя ветру трепать его чиновничье платье.

Внизу еще некоторое время царила тишина: люди опасливо поглядывали друг на друга, а на дне их глаз все так же залегали неразмытые тучи сомнений.

Кто-то собственными глазами видел, как покатилась голова Ху Дэмао, и на душе у того полегчало.

Но годы грабежа и притеснений намертво вросли в костный мозг, и поверить в то, что грязный чинуша в один миг переродился святым, было выше человеческих сил.

Какой-то старик с мотыгой на плече протиснулся на пару шагов вперед и выпалил громко:

─ Ваше благородие Лю, сегодня вы казнили узурпатора Ху, нам отрадно. Но надолго ли хватит ваших слов?

Вопрос этот задел за живое каждого, площадь вмиг замерла, и бесчисленные взгляды впились в фигуру Лю Дафу.

Тот спокойно глянул на старика, а голос его, ровный и уверенный, раскатился по всей улице:

─ Уважаемый старец сомневается не без причины. Я не собираюсь давать пустых обещаний на всю жизнь вперед, судите меня по делам нашим.

─ В следующие три месяца глазейте на управу во все глаза: ежели заметите хоть малейший признак притеснений или тайных поборов – бегите жаловаться, я себя выгораживать не стану.

Старик помолчал с минуту, тяжело вздохнул и согнулся в пояснице, салютуя помосту:

─ Дай-то бог вашему благородию не расходиться словом с делом.

─ Учту народные чаяния.

Лю Дафу едва заметно кивнул, больше не произнося ни звука, взмахом руки велел стражам очистить помост и спустился вниз.

Толпа безмолвно расступилась, давая дорогу: кто-то шушукался, кто-то ожидал перемен, кто-то оставался при своем, но проклятий в спину больше не летело.

Повозка тронулась в обратный путь к уездному правлению, а внутри кареты непрерывным звоном сыпались системные уведомления, возвещая о росте авторитета.

[Репутация + 5]

[Репутация + 9]

[Репутация + 3]

Цифры на панели уверенно ползли вверх: с -8725 перед казнью они добрались до -7309, и за какую-то пару мгновений на площади прибавилось больше тысячи очков народной любви.

У вторых ворот повозку поджидала Ланьэр с пиалой теплой воды.

Выпив воды, чтобы унять подступившую после казни тошноту, Лю Дафу зашагал прямиком в кабинет.

Тот самый миг – рассекаемый воздух, падающая голова, фонтан крови.

Куриц и рыбы он резал в жизни немало, но человека – никогда.

Всё случилось быстрее, чем рисовалось в мыслях, и куда сильнее… било по нервам.

Чжан Хуайжэнь и вся братия писарей давно толклись в комнате: слухи о словах начальника на площади долетели до управы быстрее ветра, и каждый в душе уверовал – господин начальник по-прежнему разыгрывает трехмесячный спектакль ради отвода глаз ревизора.

Чжан Хуайжэнь выступил вперед с льстивым поклоном:

─ То, как ваше благородие ответили на выпады черни, было сработано мастерски: и народ успокоили, и себя не связали по рукам и ногам, в точности выдержав наш трехмесячный срок.

Писарь Ван охотно поддержал: ─ И то верно! Коли три месяца все налоги отменены да книги выправлены, столичный ревизор комар носа не подточит, а уж как он укатит, мы тихонько пополним казну новыми поборами.

Наперебой сыпались голоса, и головы чиновников были заняты лишь тем, как бы выгадать себе лазейку через три месяца.

Лю Дафу восседал во главе стола, молча кивая им в такт и не выдавая истинных мыслей, меж тем раздавая указания о скорейшем исполнении задуманного, строго настрого запрещая низшим чинам саботировать процесс.

Все они были уверены, что начальник печется лишь о том, как уберечься от гнева ревизора, а потому разошлись по местам с легким сердцем – урезать налоги, разбирать старые дела, латать мосты.

Оставшись в кабинете в одиночестве, Лю Дафу подошел к окну и заглянул на цветущие кусты гардении в дальнем углу двора, погрузившись в думы.

Чиновники думали, что это лишь маскарад, но он-то знал: с той минуты, как пала голова Ху Дэмао и прозвучали публичные клятвы, дороги назад больше не было.

После полудня боковая приемная открыла двери. Сначала народ шел с опаской, робко неся жалобы.

Однако по мере того, как весть разносилась по улицам, все больше обиженных людеи набирались смелости переступить порог уезда в ожидании справедливого суда.

Восседая за судейским столом без капли былого напускного высокомерия, Лю Дафу перебирал высокую стопу залежалых дел.

В его голове хранилась логика девятилетней школы, основы права и концепции справедливости; против деревенских распрей и чиновничьего произвола древности это было сродни удару молота по хрупкому стеклу.

Первыми подали прошение два соседа-земледельца, три года грызшихся за полоску поливного поля.

В прошлые годы старосты и писаря судили тяжбу кое-как – кто больше отсыплет серебра, за того и правда, отчего границы участков запутывались все сильнее, рождая бесконечные свары и кляузы без конца и края.

Стороны орали наперебой, вываливая ворохи старых обид, отчего у стражников пухли головы.

Лю Дафу не суетился: он не стал уподобляться старым чинушам, полагающимся на краснобайство и взятки.

Он велел принести межевые планы земельных участков, сопоставил рельеф, русла ручьев, направление борозд и сверил всё по координатам, границам и фактической площади.

Геометрические азы школьного курса в стенах древнего уезда сработали безотказно.

Стоило прикинуть пару линий, как правые и виноватые проступили отчетливо, словно письмена на свету.

Кто захватил лишнее, кто жульничал, кто клеветал – стало ясно как день.

Тут же на месте Лю Дафу провел черту, выписал новые бумаги, велел сторонам поставить отпечатки пальцев и вывесил решение во дворе.

Напоследок он бросил равнодушно: ─ Границы надежде отныне определены по реестру, ежели кто впредь вздумает мутить воду да устраивать смуту – накажу по всей строговости закона.

Один крестьянин уходил посрамленный, другой – низко кланялся со слезами на глазах.

Зеваки только рты раскрывали от изумления.

С каких это пор этот продажный негодяй научился так здраво судить?

[Репутация +12]

[Репутация +18]

Дело шло за делом.

Пусть не грандиозные государственные заговоры, всё больше мелкие склоки, соседские дрязги да куриные кражи.

Споры из-за заборов, разделы имущества между братьями, бабьи сплетни, невозвращенные долги.

Вдобавок к свежим тяжбам Лю Дафу поднял архивы прошлых лет.

Снова следствие, снова приговор.

Кому вернуть деньги – вернуть, кого компенсировать – компенсировать, кого оправдать – оправдать.

Старик из рода Ван, получив причитающуюся компенсацию, залился слезами прямо на полу и трижды отбил земной поклон.

Разносчик с переломанной рукой, дождавшись пересмотра дела, рыдал навзрыд, как ребенок.

Каждое завершенное дело отзывалось скачком цифр на системном табло.

[Репутация +28]

[Репутация +35]

[Репутация +18]

Сидя за судейским столом и глядя на бьющих челом, рыдающих и дрожащих людей внизу, Лю Дафу долго хранил молчание.

Он понимал, что деньгами не вернуть того, что они потеряли, но ничего иного он сделать не мог.

По мере того как залежи старых нерассмотренных дел одно за другим разгребались, очки народной любви Лю Дафу неуклонно полсли вверх.

В один из дней, восседая в зале суда в перерыве между разбирательствами, он бросил взгляд на системную панель.

[Хозяин: Лю Дафу]

[Текущая народная любовь: Опозорен (-4326)]

С минус восьми тысяч семисот двадцати пяти до минус четырех тысяч трехсот двадцати шести.

Меньше чем за десять дней прибавилось больше четырех тысяч очков.

Лю Дафу уставился на цифры, едва заметно шевельнув уголком рта.

С такой скоростью еще полмесяца – и он сможет полностью стряхнуть с себя клеймо «Опозорен».

Пройпы испытательный срок за три месяца?

Внезапно ему подумалось, что задание системы, пожалуй, не такое уж и сложное.

─ Ваше благородие? ─ с опаской окликнул его Чжао Ху.

─ Следующее дело?

Лю Дафу отвел взгляд и подхватил колотушку.

─ Бамс! ─

─ Ведите истца.

За пределами зала суда толпились зеваки и те, кто пришел подать жалобу, – они обступили крыльцо в три плотных кольца.

…

В переулке неподалеку от уездного управления примостился небольшой лоток с вонтонами.

Лавочник по фамилии Сунь уже разменял шестой десяток.

Каждое утро до рассвета он поднимался, чтобы нарубить фарш, раскатать тесто и слепить вонтоны, и так изо дня в день, из года в год.

Рядом с ним трудилась его старая жена с поседевшими прядями у висков; в фартуке, заляпанном крапинками муки, она сидела за деревянным столом и помогала лепить.

Двигалась она невероятно быстро: стоило кончикам ее пальцев легко сомкнуться, как получался готовый вонтон, и мгновение спустя ровные ряды аккуратно слепленных изделий уже красовались на посыпанной легкой мукой доске, выстроенные с идеальной плотностью.

Небо еще едва серело в предрассветном тумане, улочки дремали, а старики уже вовсю хлопотали над своим нехитрым промыслом.

Не прерывая работы, жена украдкой бросила взгляд на мужа и наконец нарушила молчание, понизив голос:

─ Отец семейства, ты ведь и вправду собрался жаловаться?

Старик Сунь как раз наклонился, подкладывая хворост в топку, и от звука ее голоса пальцы его чуть дрогнули, но он не поднял головы.

─ Иду.

─ Но ведь они же уездные стражники…

Закончив возиться с дровами, старик Сунь выпрямился и стряхнул с ладоней древесную золу.

Застыв у печи, он долго и безмолвно смотрел на поднимающийся от котла легкий пар.

─ Мы держим этот лоток уже три года, ─ его голос звучал ровно, но в нем слышалась тяжелая твердость.

─ Чжан Сань, Ван У и прочие едят наши вонтоны три года кряду и не заплатили ни единой монеты.

─ А брат Лю, что держит по соседству лавку с паровыми лепешками, или управляющий Ли, торгующий вином, – разве кому-то из них не приходится терпеть то же самое? Мы сносили это три года, неужто и дальше будем только отступать?

─ Позавчера я специально ходил к уездному суду, ─ голос старика Суня зазвучал еще жестче.

─ Обычные люди приходят искать справедливости, и господин Лю каждого судит по совести. Такой злодей, как Ху Дэмао, понес заслуженную казнь, чего же мне теперь бояться?

─ Эту жалобу я подам непременно.

Старуха опустила голову, отложила в сторону испорченный кусочек теста и, взяв новый, принялась старательно лепить.

Она больше не отговаривала мужа, только руки ее стали двигаться гораздо медленнее, а на сердце скребли кошки.

Старик Сунь больше ничего не сказал, лишь повернулся обратно к бурлящей воде в котле.

Вода глухо клокотала, белесое облачко пара вилось над ней, размывая и скрывая его изборозженные ветром и временем черты.

…

Очередь у входа в уездное управление медленно, шаг за шагом, продвигалась вперед.

Когда подошла очередь старика Суня, солнце уже поднялось высоко.

Он перешагнул через порог, вошел в просторный зал, и прохлада от гладких синих кирпичей пола тотчас поползла вверх от самых подошв.

─ Кто стоит перед судом и на что жалуется?

Старик Сунь рухнул на колени, гулко ударившись лбом о холодный камень.

─ Простой народ, Сунь Дашунь, обвиняет уездных стражников Чжан Саня и Вана У в том, что они три года ели вонтоны просителя и не заплатили ни гроша! –

Его голос зазвучал под сводами пустого зала, наполненный сдерживаемой слишком долго дрожью.

Снаружи, среди толпы ожидавших своей очереди, пронесся глухой гул.

─ Старик Сунь? неужто он и впрямь осмелился подать жалобу?

─ Да ведь это те самые Чжан Сань с Ваном У, люди из самого управления!

─ Чего бояться? Ху Дэмао вон голову срубили, неужто перед какими-то стражниками пасовать?

─ Не скажи, Ху Дэмао был просто бандит, а Чжан Сань и остальные – прихвостни властей, с ними еще каждый день на улице сталкиваться…

─ И что толку жаловаться? Отсчитают пару монет для виду, а потом как твоей торговле на улице держаться?

─ Тсс… Потише, послушаем, что скажет господин Лю.

Шепотки покатились по толпе, подобно набегающей волне.

Кто-то мысленно переживал за старика Суня, кто-то жаждал зрелищ, кто-то сжимал кулаки от напряжения, а кто-то незаметно отступал на полшага назад, словно опасаясь замараться чужой бедой.

Прежде истцы жаловались лишь на простых горожан или зарвавшихся землевладельцев, но теперь старик Сунь бросил вызов людям из самого уездного управления.

Своим собственным людям. Тем самым стражникам в черных одеждах с железными планками на поясах, при виде которых прохожие на улицах неизменно отступали в сторону.

Он стал первым, у кого хватило смелости поднять жалобу на уездную стражу.

Все взгляды скрестились на уездном начальнике Лю Дафу.

Людям не терпелось узнать: сможет ли этот чиновник, что срубил голову Ху Дэмао, снизил тяжесть поборов и перетряхнул старые дела, проявить твердость, когда дело коснулось его собственных людей.

Восседавший за судейским столом Лю Дафу не смотрел ни на толпу шушукающихся зевак, ни на коленопреклоненного старика Суня.

Его взгляд был прикован к стоявшим внизу Чжан Саню и Вану У.

Оба стражника словно окаменели.

Затем Лю Дафу развернул лежавшую перед ним бумагу с жалобой и прочел ее от начала до конца.

Отложив исписанный лист, он перевел взгляд на старика.

─ Сунь Дашунь, то, о чем ты говоришь, сущая правда?

─ Простой народ не смеет сказать и слова лжи, –

старик Сунь выта из-за пазухи потрепанную тетрадь и вознес ее обеими руками над головой.

─ Ваше благородие, это учетная книга, которую вел ваш покорный слуга. Каждая запись здесь, извольте взглянуть.

Чжао Ху подошел ближе, взял тетрадь и почтительно передал ее на судейский стол.

Лю Дафу раскрыл ее и стал перелистывать страницу за страницей.

Строчки были кривыми, корявыми, многое записано угольком, в некоторых местах чернила размыло водой, так что цифры разобрать трудно, но каждая запись велась аккуратно: дата, количество мисок, сумма денег – не упущено ни строчки.

Закрыв тетрадь, он снова посмотрел на Чжан Саня и Вана У.

─ Что вам сказать в свое оправдание?

Они переглянулись и рухнули на колени.

─ Ваше благородие, мы оклеветаны! –

голос Чжан Саня прозвучал пронзительно и торопливо.

─ Ваши подчиненные и вправду ели его вонтоны, но дело не в том, что мы не платили, а в том… в том…

─ В чем же?

─ В том… что записывали на счет, рассчитываясь в конце года…

Ван У поспешно закивал в ответ:

─ Точно-точно, расчет в конце года, в мыслях не было не платить! –

Лю Дафу окинул их взглядом, не удостоив ответа, и снова заглянул в тетрадь.

─ Расчет в конце года? Прошло три года, и где же расчет?

Чжан Сань открыл рот, но не нашелся с ответом.

Ван У продолжал отчаянно цепляться за соломинку: ─ Ваше благородие, мы… мы просто забыли…

─ Забыли? –

холодно усмехнулся Лю Дафу.

─ Ты забыл, и оба вы забыли? В долговой книге все записано черным по белому: ели три года, сто семьдесят семь мисок, ни единой медной монеты. И это называется забыли?

Обоим стало нечего возразить.

Перестав обращать на них внимание, Лю Дафу схватил деревянную колотушку.

─ Бамс! –

─ Чжан Сань и Ван У, состоя на службе при управлении, вымогали еду и помыкали простыми людьми, их преступление непростительно.

─ Приказываю вам возместить Сунь Дашуню стоимость вонтонов за три года в полном объеме, что составляет два ляна и три сотых серебра, а вдобавок выплатить семь сотых в качестве пени, итого три ляна серебра. Срок уплаты – три дня.

─ Кроме того, всыпать каждому по десять палок сквозь штаны для устрашения остальных. Если подобное повторится впредь, пощады не ждите!

Чжан Сань и Ван У ничком пластались на полу, безропотно принимая наказание.

Посыпались удары тяжелых палок.

─ Раз! Два! Три!.. –

Исполнявшие наказание стражники не щадили сил, каждый удар рассекал воздух со свистом и гулко впечатывался в ягодицы лежащих.

Стоявший неподалеку Чжао Ху смотрел на распростертых на скамьях для наказаний товарищей, чьи задницы уже превратились в кровавое месиво, окрасив темную ткань штанов багровыми пятнами.

Среди людей уездного управления он слылся едва ли не единственным честным человеком.

Прослужив в суде пять лет, три года назад он дослужился до старшего в отряде стражников.

За эти пять лет он не взял у простых людей ни единой монеты.

Все эти годы он пытался унимать подчиненных: где мог – пресекал, где получалось – отговаривал.

Но он не был неподкупным праведником без страха и упрека – всего лишь старший над стражей, не способный удержать каждого и совладать со всеми.

Чжан Сань с Ваном У продолжали есть чужое даром и зариться на чужое добро, а он не мог с этим справиться и потому просто делал вид, будто ничего не замечает.

Глядя на них, Чжао Ху выпрямился во весь рост, опустив руки по швам, и спина его распрямилась чуть сильнее прежнего.

Глухие удары палок о плоть раздавались один за другим.

Стоявший на коленях старик Сунь слушал этот мерный стук, и глаза его вдруг покраснели.

Он вспомнил все эти годы: как поднимался затемно, чтобы лепить вонтоны, как варил их миску за миской, подавал людям, а те, доев, вытирали рты и уходили, не обронив даже слова благодарности.

Он не смел жаловаться, не смел перечить, даже учетную вел украдкой, до смерти боясь, что, если обман вскроется, ему больше не позволят торговать на улице.

И вот сегодня кто-то наконец заступился за него.

Он припал к полу, прижавшись лбом к синим кирпичам, и плечи его затряслись в беззвучном рыдании.

Восседавший за столом Лю Дафу молча смотрел на старика, содрогающегося в слезах посреди залы.

─ Сунь Дашунь, –

наконец нарушил тишину он.

Старик поднял заплаканное лицо.

─ Возвращайся и торгуй спокойно. Если впредь кто-нибудь посмеет взять твои вонтоны даром, приходи с жалобой без раздумий.

Сунь Дашунь на мгновение замер, а затем трижды тяжело и гулко ударился лбом о каменный пол, пока кожа на лбу не покраснела.

─ Благодарю ваше благородие… Благодарю светлого судью-отца… –

Его подняли на ноги, и он, спотыкаясь, вышел из зала.

Яркие лучи солнца струились из распахнутых дверей, падая на его поседевшую голову, на мокрое от слез лицо.

Снаружи толпа ожидавших суда людей молча расступилась, давая ему дорогу.

Кто-то смотрел на него, кто-то украдкой утирал слезы, а кто-то одобряюще и с силой кивал.

─ Это что еще за напасть с нашим уездным господином? Раньше он никогда не мешал нам поживиться чужим добром, а нынче удумал прилюдно сечь людей! –

─ Кто его знает, какая муха его укусила, неужто и впрямь решил в честные чиновники податься? –

Прихрамывая и скрипя зубами от боли после порки, Чжан Сань и Ван У отправились прямиком к уездному помощнику, снедаемые горькими сомнениями.

Походка у обоих была донельзя странная – каждый шаг сопровождался болезненной гримасой и судорожным вздохом.

В глубине души они прекрасно понимали: сослуживцы обошлись с ними еще мягко.

Исполнение телесных наказаний стражей выглядит простым лишь на первый взгляд, но тонкостей там хватает.

Опытный палач может нанести удары двумя разными способами:

Первый – «разорванная кожа и разбитое мясо при целых костях». Палки сыплются градом, летят брызги крови, выглядит устрашающе, но на деле страдают лишь покровы, и за полмесяца все заживает.

Второй – «кожа цела, а внутренности отбиты». Снаружи ни царапинки, а внутри кости и жилы переломаны: в лучшем случае останешься калекой, в худшем – расстанешься с жизнью.

Едва переступив порог комнаты помощника уездного судьи, Чжан Сань и Ван У рухнули на колени.

─ Ваша светлость, ради всего святого, заступитесь за нас! –

Чжан Сайни скривился в плачевной гримасе:

─ Мы всего-то поели вонтонов у этого старика, чужого серебра не грабили, людей не убивали, за что же нас так жестоко отделали?

Ван У рядом с ним принялся усердно кивать: ─ Верно, господин, уж больно свирепо вышло…

Чжан Хайжэнь бросил на них равнодушный взгляд и процедил без всякого выражения:

─ Эту порку вы получили по заслугам.

Чжан Сань остолбенел: ─ Господин –

─ Вы три года жрали чужие вонтоны бесплатно, а господин Лю велел вам и возместить ущерб, и палок отведать. Разве в чем-то из этого он ошибся?

Чжан Сань открыл рот, но не нашелся с ответным словом.

─ К тому же –

Чжан Хайжэнь поднес к губам пиалу с чаем и неторопливо отпил глоток.

─ Господин Лю только что казнил Ху Дэмао, объявил о снижении налогов и пересмотре старых дел, весь уезд смотрит на управу во все глаза.

─ Раз уж кто-то подал жалобу именно в такой момент, кому же еще головы сносить, как не вам?

Ван У сморщился от боли: ─ Но… но ведь это старый обычай…

─ Обычай? –

усмехнулся Чжан Хайжэнь.

─ Обычаи тоже надо уметь соотносить со временем. Раньше никто не мешал, вот вы и ели. А теперь уездный начальник решил навести порядок, и впредь за порядком будут следить по-новому.

Он опустил пиалу, и тон его смягчился:

─ Ладно, раз получили палки – значит, так тому и быть, ступайте отлеживаться.

─ В ближайшие месяцы ведите себя тихо, держите языки за зубами и руки при себе. Не хватало еще добавлять хлопот управлению.

Чжан Хайжэнь махнул рукой, словно у него не было желания продолжать этот разговор.

─ Случись еще хоть одна оплошность – не то что господин Лю, я сам с вас шкуру сдеру.

Не смея больше шуметь, оба скрючившись поднялись и задом, прихрамывая, выскользнули вон.

Проводив их взглядом, помощник уездного судьи Чжан Хайжэнь остался сидеть в одиночестве, поднеся к губам остывший чай.

А ход начальника и впрямь хорош.

Казнь Ху Дэмао – чтобы показать силу, расклеенные объявления – декларация намерений, пересмотр старых дел – способ завоевать сердца, а порка стражников – ясное заявление о честности.

Одно цепляется за другое, каждый шаг жестче предыдущего.

Даже собственных людей не пощадил – разве после такого простой люд откажется верить?

Разыграно настолько искусно, что отличить от правды почти невозможно.

Не будь ему известна изнанка дела, он бы и сам решил, что уездный господин и впрямь превратился в неподкупного судью.

Опустив пиалу, он откинулся на спинку кресла и невольно вспомнил тот год, когда впервые прибыл в уезд Цинъюань.

Предыдущего начальника уезда звали Чжоу; четыре года он правил Цинъюанем и все четыре года обдирал округу до нитки.

Уезжая, он вывез десятки тысяч лянов серебра, выхлопотал себе место префекта через Министерство чинов и отбыл к новому месту службы в превосходном расположении духа.

Что же осталось после него?

Гора неразгребленных долгов, кипа старых жалоб и проклятия четырех лет на головы продажных чинуш.

Его звали Чжан Хайжэнь.

Хайжэнь – «имеющий в сердце милосердие».

Такое имя дал ему отец.

Отец его был простым ученым-шэнъюанем, всю жизнь сдавал экзамены на степень цзюйжэня и ни разу не преуспел, поэтому все надежды возлагал на сына.

В день, когда он сдал экзамен на цзюйжэня, отец выпил целый кувшин вина и со слезами на глазах произнес:

«Хайжэнь, помни смысл своего имени».

Он и не забывал.

В первый же день по прибытии в уезд Цинъюань он дал себе слово стать хорошим чиновником.

Но прошло всего несколько дней, как уездный начальник Чжоу затащил его выпить, хлопнул по плечу и поучительно изрек:

«Брат мой, чиновничья служба – не место для святых».

«Что положено – бери, что дают – забирай, все так живут. Не возьмешь ты – возьмет другой, и что тогда делать? Перейдешь кому-то дорогу к барышу – и тебе перекроют кислород».

Сначала он не слушал.

А потом обнаружил, что без взяток подчиненные перестают ему подчиняться.

Чиновники шести ведомств сплотились в единый круг, а он, всего лишь помощник судьи, говорил – и никто не обращал на его слова внимания.

Он был горд и честен, но оставался абсолютно беспомощен.

И тогда он тоже взял.

Когда первая монетка легла за пазуху, рука его дрожала, сердце колотилось, а ночь прошла без сна.

Но на другой день мир не рухнул, солнце взошло как обычно, и люди в управлении заговорили с ним гораздо почтительнее.

Вскоре рука перестала дрожать.

Глубокой ночью из темных углов сознания порой выползали тени – точно крысы из подворотни, они принялись скрести и грызть его совесть.

Но стоило ему повернуться на другой бок, как он давил их.

Какой толк от терзаний?

Повсюду царят те же порядки, он ведь не один такой.

От столицы до самых мелких уездов – разве найдется хоть одно управление, где дела обстоят иначе?

Честные чиновники, конечно, существуют, но их либо выживают, либо они сами в конце концов сливаются с общей массой.

Таковы изломы великого пути, что он один мог изменить?

Прежний начальник ушел, явился Лю Дафу – и всё пошло по тому же кругу.

Полгода носа не кажет в судейскую залу, любые дела перекладывает на советника и старшину стражи, а официальные бумаги громоздятся горами – и к ним не притронутся, жалобы копятся неразобранными стопками.

Зато во внутренних покоях прибавилось наложниц, и зажил он веселее любого бессмертного небожителя.

Они с Лю Дафу вместе пировали и делили барыши.

Лю Дафу забирал львиную долю, ему же доставались крохи.

Дни текли чередой, и ему казалось, что такая жизнь вполне сносна.

Когда накопится достаточно серебра, он тоже пробьет себе местечко повыше.

Получит уезд побогаче, лучше всего где-нибудь на юге.

Цинъюань – слишком нищая приграничная глушь, сколько ни крути, а больших доходов здесь не выжмешь.

Прослужив здесь три года, он скопил с разных подношений сумму, которая казалась немалой, но если он хотел набрать достаточно серебра для перевода в префекты, придется попотеть еще несколько лет.

Он покачал головой, на время прогоняя эти мысли.

А пока предстояло пережить ближайшие три месяца.

В последующие дни Лю Дафу продолжал усердно разыгрывать роль радеющего о народе светлого судьи: каждый день заседал в суде, разбирал тяжбы одну за другой, выносил приговоры по каждому делу.

Он навел порядок среди стражей, строго-настрого запретил вымогательство и поборы, карая любого оступившегося без малейшего снисхождения.

Помощник судьи Чжан Хайжэнь, управитель Сунь Цзинсю, уездный воевода Чжао Пин и чиновники шести ведомств – все как один демонстрировали слаженную и образцовую работу.

Среди простых людей мнения разделились: одни говорили, что господин Лю и впрямь переменился, другие выжидали, а третьи полагали, что это лишь показной спектакль, которого надолго не хватит.

Но было одно обстоятельство, с которым волей-неволей соглашались все: незаконные поборы исчезли, старые несправедливые дела пересмотрели, а мост у восточных ворот, провалившийся полгода назад, наконец-то начали чинить.

Жизнь оставалась тяжелой, но у людей хотя бы появилась надежда.

Старик Сунь у своего лотка с вонтонами при каждом удобном случае расхваливал преобразившегося господина Лю.

Два месяца спустя, темной ночью.

Лю Дафу сидел в канцелярии один; на столе лежала нераспечатанная бумага, но он не смотрел на нее, откинувшись на спинку кресла и задумчиво глядя на луну за окном.

─ Дзынь! –

Механический звон системного уведомления прозвучал в его голове.

Тело Лю Дафу едва заметно вздрогнуло.

Полупрозрачная бледно-голубая панель возникла перед глазами, и четкие строки одна за другой поплыли вверх…

[Хозяин: Лю Дафу]

[Текущая народная любовь: Широко известен (1002)]

[Первое задание: Выполнено]

[Награда за титул: боевая сила Гегемона (разблокирована)]

[Второе задание: Заслужить титул «Всеобщее признание», требуется набрать 20000 очков народной любви]

[Награда за задание: Разблокировка системного магазина, возможность приобретать различные товары за очки народной любви.]

Лю Дафу в упор уставился на слова «уже разблокирована», и сердце его сделало дикий скачок.

В тот же миг горячая волна хлынула из груди, словно пламя заструилось по суставам и жилам, проливаясь в каждый сантиметр костей, в каждый кровеносный сосуд.

Его спина сама собой выпрямилась, плечи развернулись назад, десять пальцев судорожно сжались и вновь расслабились.

Он явственно ощутил прилив силы.

То была не расплывчатая иллюзия раздутой мощи, а вполне реальное, плотное чувство, будто в самые кости вроло железо, а в жилы вплавили сталь.

Опустив взгляд на ладони, он понял, что теперь способен на то, чего раньше сделать бы не смог.

Поднявшись на ноги, он подошел к стене и протянул руку к висевшему на подставке тяжелому мечу, к которому прежде никогда не прикасался.

Клинок вышел из ножен с коротком холодным блеском.

Сжав рукоять, он качнул запястьем, и лезвие чертило в лунном свете безупречную дугу.

Раньше ему никогда не доводилось упражняться с клинком, но теперь меч в его руке сидел так послушно, словно вырос из собственной ладони.

Лунный свет скользнул по лезвию холодным, ясным отблеском.

Вложив оружие обратно в ножны, он вернулся к столу и сел.

Взгляд его снова упал на панель.

Задание второго этапа все еще висело там, чернея строками.

Там значились лишь награды и не было ни слова о наказаниях.

На сердце у Лю Дафу немного отлегло.

Раз наказаний нет, по крайней мере можно не опасаться, что через три месяца система его просто сотрет.

Раскрыв интерфейс панели, он отыскал вход в системный магазин.

Страницы магазина медленно развернулись: аккуратными рядами выстроились ячейки, в каждой из которых красовались изображения и поясняющие надписи.

[Сигареты: 1 очко репутации за пачку]

[Лапша быстрого приготовления: 1 очко репутации за пачку]

[Презервативы: 100 очков репутации за пачку из 10 штук]

Выражение лица Лю Дафу на мгновение окаменело.

Уставившись на эти три строчки, он долгие годы… то есть добрую минуту хмурил брови.

Этот магазин… он вообще приличный?

Немного поколебавшись, он все же прокрутил страницу дальше.

К счастью, ниже товары выглядели гораздо более здравыми.

[Хуншу: 1000 очков репутации за 50 цзиней семян]

[Гибридный рис: 1000 очков репутации за 10 цзиней семян]

[Чертеж криволинейного плуга: 1000 очков репутации]

[Чертеж водяного колеса: 2000 очков репутации]

Скользнув взглядом по строчкам, он чувствовал, как растет его воодушевление.

Хуншу, рис, криволинейный плуг, водяное колесо – стоило заполучить эти вещи, и простому люду Цинъюаня больше не придется голодать.

Однако, когда он попытался коснуться пальцем значка обмена, система никак не отреагировала.

Нахмурившись, Лю Дафу вернулся на главную страницу и вновь перечитал описание задания.

[Награда за задание: Разблокировка системного магазина]

Теперь ему стало ясно.

Магазин заработает лишь после того, как завершится второй этап.

Иными словами, сначала придется поднять репутацию до двадцати тысяч, и только потом открывать доступ к товарам.

Откинувшись на спинку кресла, он дважды постучал пальцами по крышке стола.

Ничего страшного, раз уж наказаний не предусмотрено, то и спешить некуда.

Сейчас важнее всего другое – опробовать боевую силу Гегемона.

Поднявшись, он громко позвал: ─ Ланьэр.

Вскоре Ланьэр вошла в комнату с чашкой горячего чая в руках. Шаги ее были легки и бесшумны, а белое платье в лунном свете напоминало плывущий цветок гардении.

─ Господин, чай. –

Она протянула чашку обеими руками.

Лю Дафу взял ее, но вместо этого ловко перехватил девушку за руку и, не дав ей опомниться, рывком притянул прямо к себе на колени.

Ланьэр испуганно ахнула, чашка в ее руках качнулась, и несколько капель теплой воды плеснуло ей на тыльную сторону ладони.

Мгновение ошеломленно глядя на него снизу вверх, она почувствовала, как щеки заливает легкий румянец: ─ Господин… Вы что это…

─ Время отдыхать. –

Он склонил голову, глядя на нее.

Ланьэр приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но тут же проглотила слова.

Она шевельнулась у него на коленях, уши ее пылали жаром, а голос звучал тонко, словно комариный писк:

─ Господин… еще ведь совсем рано…

Лю Дафу ничего не ответил.

Он чувствовал: то движение, с которым он только что подхватил Ланьэр, было легким, словно он поднимал охапку пуха.

Прежде он вовсе не отличался хилым телосложением, но подобной легкости в теле не ощущал никогда.

Ощущение полной подконтрольности собственному телу – всё легко, всё по силе, играючи и без усилий.

Боевая сила Гегемона и впрямь оправдывала свое название.

Этой ночью.

Плотные занавеси были опущены, темно-синяя парча с золотым тиснением тускло мерцала в желтоватом ореоле светильника.

Ланьэр то и дело оказывалась зажата в его объятиях, безуспешно пытаясь вырваться.

Она была словно щепотка сахара, заброшенная в тесто – то растворялась без следа, то вновь оказывалась скомяна.

Задыхаясь в его руках, Ланьэр бормотала что-то бессвязное, со слезами и мольбой в голосе:

─ Господин… больше нельзя… правда нельзя… –

Несколько часов спустя Ланьэр свернулась калачиком под одеялом и погрузилась в тяжелый сон, на щеках ее еще горел слабый румянец, а дыхание было глубоким и размеренным, будто она растеряла все силы до последней капли.

Прислонившись спиной к изголовью кровати, Лю Дафу бросил взгляд на мирно спящую рядом девушку, и уголки его губ чуть заметно дрогнули.

Вспомнилась услышанная в прошлой жизни поговорка: бывает скот, что падет от усталости, но нет земли, которую нельзя было бы перепахать.

Теперь он понял истинный смысл этих слов.

Просто прежде у быка недоставало мощи.

Пока Лю Дафу продолжал копить очки народной любви и испытывать в деле боевую силу Гегемона,

в степи в трехстах ли от уезда Цинъюань разбивало лагерь хуанское племя.

Эта степь звалась Мобейской, к северу от нее лежала еще более суровая пустыня, а на юге простирались владения Да Юн.

В глубине Мобейской степи таилась сотня больших и малых племен, номинально подчинявшихся единой Шатровой ставке – Бэйтину.

Великим ханом был Ашина Гулэ, под чьей властью находились все племена Мобея.

Однако на деле это было лишь на бумаге: Бэйтин уже давно не имел рычагов влияния на далекие мелкие кочевья.

Ашина Гулэ постарел, а три его сына схлестнулись в схватке за ханский престол, так что никому из них не было дела до выживания тех, кто обитал на самом низу.

Бэйтин возник на десять лет раньше, чем была основана империя Да Юн; в пору своего расцвета он мог выставить триста тысяч воинов на коннях, да так, что императоры прошлого едва не перенесли столицу.

Позднее поднялся Да Юн, и обе державы воевали десятилетиями, пока, не сумев уничтожить друг друга, не сели за стол переговоров и не подписали мирный договор.

Да Юн обязался ежегодно отправлять зерно и ткани, а степные племена обещали не тревожить границы.

Так пограничье жило в мире уже более двадцати лет.

Однако договор договором, но шли годы, и голод никуда не девался, как и нужда.

Зерна, что присылал Да Юн, не хватало на всех, тканей тоже было в обрез, а людей в племенах с каждым годом становилось всё больше.

Накопившиеся за двадцатилетие обиды и голод походили на варево на медленном огне: снаружи все спокойно, а на дне вода уже бурлит.

Последние два года по степи ползли упорные слухи, будто в имперских верхах царит полная смута, чиновники погрязли в воровстве, гарнизоны ослабли, а местная стража в провинциях три года не точила мечи.

Некоторые мелкие племена не выдержали первыми: только за этот месяц они разорили с десяток пограничных деревень, набедокурили и скрылись, а имперские отряды гнались за ними три дня и не поймали даже ветра в поле.

Племя Улэ было одним из них.

Главарь Улэ по имени Бату стоял возле шатра, вглядываясь в сторону имперской границы.

Степной ветер доносил прохладу ранней осени и едва уловимый смрад свежей крови.

Это был тот самый дух, что остался после недавнего набега на пограничные селения.

К нему приблизился долговязый малый, присел на корточки у костра, чтобы погреть руки, и выдохнул облачко пара:

─ Главарь, парни уже несколько дней грабят, устали. Может, передохнем малость, пока шумиха не уляжется?

Бату даже не обернулся.

─ Передохнуть? – бросил он то ли с усмешкой, то ли без.

─ Разграбили несколько деревень, и много ли добыли? Мешок зерна, пару отрезов ткани да с десяток чугунных котлов. Разве этого хватит на тысячу ртов хотя бы на несколько дней? –

Долговязый промолчал и принялся помешивать палкой угли.

Бату повернулся к нему лицом:

─ Деревни Да Юна слишком бедны, десяток набегов не спасут. Нам нужно кое-что покрупнее – взять целый уездный город.

Долговязый вскинул голову, и в его глазах блеснул огонек: ─ Уездный город?

Бату присел рядом с костром и протянул руки к пламени.

─ Маленький уезд, гарнизона нет, стены сторожит одна чернь. Напали, забрали всё и ушли, а пока пограничная стража из округа доберется, нас и след простыт.

Он сделал паузу, и уголки его рта изогнулись в подобии улыбки:

─ Разграбить уездный город – все равно что разорить сотню деревень.

Костер треснул, в ночной темноте взметнулся сноп искр и тут же погас.

Долговязый немного помолчал и тяжело кивнул.

Бату поднялся на ноги и снова глянул на юг.

Уезд Цинъюань лежал именно в той стороне – за краем степи, за глинобитными стенами, что возвели эти китайцы.

Там было всё, о чем он мечтал: зерно, ткани, соль, чугунные котлы и женщины.

Он стряхнул пыль с ладоней и зашагал к центру лагеря.

Там горой была свалена добыча последних дней.

Мешки с зерном кривобоко громоздились друг на друга, рядом валялись несколько котлов, грубые ткани, две чудом уцелевшие мотыги, связки медных монет и дешевые безделушки.

Богатств оказалось немного – даже половины шатра не набралось.

Бату присел перед мешками с зерном, надавил пальцами на один из них – мягкий, полупустой.

Несколько мешков набралось, в сумме и двух дань не будет, разве этим прокормишь племя хотя бы пару дней?

Он встал, брезгливо скривившись при виде остальной добычи.

Бедно, донельзя бедно.

Его взгляд скользнул дальше, за груду трофеев, на пустырь у самого края стойбища.

Там, связанные по рукам и ногам длинной веревкой, сидели на корточках с десяток женщин: одни сжались в комок, другие понурили головы, третьи тупо пялились в землю, словно загнанный в загоны скот.

Несколько степняков отирались неподалеку: пили вино и тыкали в пленниц пальцами.

Время от времени кто-нибудь поднимался, подходил к ним, выдергивал приглянувшуюся женщину и утаскивал в шатер, а остальные делали вид, будто ничего не замечают.

Бату посмотрел на это зрелище и отвел взгляд.

Племя Улэ было совсем незаметным в Мобейской степи.

Старики, женщины, дети да крепкие мужчины – всего около тысячи душ, а на коней и в бой могли подняться разве что человек восемьсот.

Таких мелких кочевий в степи полно, как травы между камнями: никто на них не смотрит, никому до них нет дела.

Он решил идти на уездный город не только ради зерна и баб, но главным образом ради славы.

Ему было нужно, чтобы другие мелкие племена в степи узнали: Бату из племени Улэ осмелился напасть на имперский уезд и сумел вернуться живым.

А будет слава – найдутся и те, кто захочет пойти за ним, появятся новые пастбища, приумножатся стада и женщины.

С этими мыслями он повернул назад к своему шатру.

Сделав пару шагов, он остановился и бросил прощальный взгляд на юг.

Завтра чуть свет – в путь.

В этот день Лю Дафу сидел в канцелярии за бумагами, но перевернул пару страниц и не усвоил ни единого слова.

Срок в три месяца подходил к концу.

Он ломал голову над тем, как отчитаться перед подчиненными – ведь императорский посланник так и не объявился.

Сочиняя ту сказку поначалу, он думал лишь о том, как удержать власть и выиграть время.

Теперь же три месяца истекли, народная любовь собрана, сила Гегемона получена, но ложь грозила выплыть наружу.

Все эти месяцы Чжан Хуайжэнь и прочие играли отведенные роли весьма исправно, но лишь потому, что ждали приезда государева посланца.

Стоит им раскусить обман, и эти люди переменят лица быстрее, чем раскрывается книга.

Лю Дафу откинулся на спинку кресла и дважды постучал пальцами по столешнице.

Прихлопнуть их поодиночке?

Теоретически теперь он обладал такой силой.

Но что он скажет в окружном управлении, если перебьет собственную верхушку?

Едва он об этом подумал, как из-за двери донесся топот шагов, а следом раздался голос чжубу Сунь Цзинсю:

─ Ваша светлость, у меня срочное донесение. ─

─ Войдите. ─

Сунь Цзинсю толкнул дверь, держа в руках депешу, а на лице его застыло редкое для него выражение тревоги:

─ Господин, срочное предписание из окружного управления. ─

Лю Дафу взял бумагу и развернул ее.

Почерк ровный, тон строгий. В депеше говорилось следующее.

В окрестностях округа Цзянчуань замечены хуанские отряды, а деревня Люшутунь и другие селения в соседнем уезде Линьси подверглись нападению и сожжению, погибло много людей.

Округ предписывает всем пограничным уездам усилить оборону, следить за перемещениями кочевников и докладывать о малейших признаках опасности.

Лю Дафу перечитал послание дважды, положил на стол, уголки его губ дернулись, а в голосе зазвучало нескрываемое презрение:

─ Докладывать? Когда хуанцы будут ломиться в городские ворота? Или когда все вокруг уже перемрут? –

Сунь Цзинсю стоял рядом, потупившись и не смея вымолвить слова.

Лю Дафу постучал пальцем по бумаге:

─ Пограничную деревню разграбили, пролилась кровь, а округ присылает циркуляр с требованием «усилить оборону»? Где же пограничная стража? Где окружные войска? Чем они занимаются? –

Сунь Цзинсю поднял голову и осторожно ответил:

─ В депеше сказано, что округ выслал отряды в погоню, но варвары слишком быстро уходят, погоня длилась три дня, никого не догнали, и войска вернулись назад. ─

─ Вернулись? –

Голос Лю Дафу стал еще холоднее.

─ Раз не догнали, так и бросили? –

Сунь Цзинсю больше ничего не сказал, продолжая смотреть в пол, словно соглашаясь с горькой правдой.

Каково положение дел в пограничных войсках Да Юна, знали все.

Мертвые души в списках, разворовывание довольствия, продажа оружия ради выпивки и полное отсутствие учений на протяжении трех лет.

Нынешняя стража на границе уже давно не походила на те славные полки, что некогда сходились грудью с конницей Бэйтина.

По штату гарнизоны числились, но на поверку половина состояла из немощных стариков да калек, а другая – из праздных бродяг и хулиганов. Начнись настоящий бой, наберется ли горстка тех, кто способен натянуть лук?

Те несколько сотен солдат в округе звучали грозно лишь на бумаге, а на деле, проскакав три дня и не увидев даже тени кочевников, они повернули назад. Сразу видно, сколько в этих отрядах было процветающего показушничества.

Бросив взгляд на ссутулившегося Сунь Цзинсю, Лю Дафу сразу всё понял.

Больше он расспрашивать не стал, поднялся, подошел к выходу и распахнул дверь.

Во дворе стоял залитый солнце полдень, синие кирпичи казались почти белыми от зноя, а кусты гардении у угла уже почти отцвели, цепляясь за ветки лишь парой увядающих бутонов, и прежний густой аромат заметно ослаб.

Переступив порог, он замер на мгновение, глядя на полоску пронзительно-синего неба над стенами двора.

─ Сунь чжубу. ─

─ Я здесь, господин. ─

─ Передай уездного военного чиновника Чжао Пина ко мне. И еще: подними списки городских мужчин призывного возраста. ─

─ Слушаюсь. ─

Сунь Цзинсю поклонился и вышел.

Лю Дафу все еще стоял у дверей, глядя в вышину.

Небо было чистым, ничто не предвещало беды.

Но он знал: под этой безмятежной гладью к ним подбиралось нечто страшное.

Постояв еще немного, он вернулся в кабинет, сел за стол и задумчиво постучал пальцами по крышке.

В голове крутились свежие вести: степняки, несколько сотен всадников, разоренные деревни соседа, беспомощная погоня окружных войск и прогнивший гарнизон.

На чужую помощь рассчитывать не приходилось.

Придется действовать самому.

Он взял кисть и набросал на чистом листе бумаги пункты:

Первое – переписать крепких мужчин; второе – проверить запасы зерна и оружия; третье – отправить разведчиков на север; четвертое – объявить жителям о необходимости готовиться.

Его рука только коснулась бумаги, как снаружи послышались шаги.

Явился уездный воевода Чжао Пин.

─ Ваша светлость. ─

Чжао Пин приветствовал его от входа сложенными ладонями.

─ Войди. ─

Лю Дафу поднял на него взгляд.

─ Читал депешу? ─

Чжао Пин кивнул: ─ Читал. И про хуанцев тоже слышал. ─

─ Сколько в Цинъюане способных держать оружие мужчин? Таких, которых можно сразу поставить в строй? ─

Чжао Пин задумался:

─ В Цинъюане душ за двадцать тысяч, а мужчин в расцвете сил около трех тысяч. Если отбросить больных да дряхлых, то собрать тысяч полторы-две вполне реально. ─

─ А оружие? Мечи, пики, луки, арбалеты – что осталось? ─

─ Мечи найдутся, но все старые, изъеденные ржавчиной. Луков и того меньше: боеспособных наберется штук тридцать, да и стрел кот наплакал. Зато в избытке мотыг да лопат – в случае драки сойдут и они. ─

─ А зерно? ─

─ В амбарах густо не бывает. Три месяца назад провели ревизию, отменили лишние сборы, так что поступления в казну сильно упали. Того, что есть, хватит всему городу на месяц. ─

Лю Дафу кивнул, помолчал пару мгновений и задал куда более важный вопрос: ─ А твои люди? Сколько их у тебя? ─

Чжао Пин слегка замялся, но ответил прямо:

─ В уездной страже трех разрядов, со стражниками у ворот и караульными в арсенале, всего наберется не больше шести десятков. Из них тех, кто действительно пробовал крови и готов пустить в ход клинок, от силы человек двадцать. ─

─ Двадцать? ─

Линия бровей Лю Дафу слегка изогнулась, хотя голос остался ровным.

Чжао Пин смущенно пояснил:

─ Господин, Цинъюань жил в мире столько лет, стража целыми днями только воришек ловит да соседские склоки улаживает, настоящей сечи они почти не видали. ─

Лю Дафу не стал допытываться дальше.

Он откинулся на спинку сиденья и снова постучал пальцами по столу.

Пятьсот – звучит внушительно, но то лишь не обученные грамоте крестьяне; с мотыгами они еще могут постоять за стены, но бросить их против конницы – верная смерть.

По-настоящему надежными оставались лишь те два десятка людей Чжао Пина.

─ Выдели этих двадцать человек в отдельный отряд, сам ими командуй. ─

─ Из остальных мужчин сформируй отряды: днем тренировки, ночью – смены на стенах. Если рук не хватит, пустим посменное дежурство. ─

Чжао Пин отдал честь, бросив косой взгляд на исписанный листок:

─ Господин, насчет продовольствия… ─

─ Сначала разберемся с тем, что перед глазами, ─ прервал его Лю Дафу.

─ Пошли людей на север разведать дорогу, мне нужно знать, сунутся ли варвары к нам. ─

Чжао Пин больше не задавал лишних вопросов, молча кивнул и вышел из комнаты.

Уездный воевода Чжао Пин повернулся и зашагал к выходу, миновал дверь канцелярии, пересек двор и вышел на аллею за вторыми воротами, где его шаг немного замедлился.

Он полагал, что, прочитав депешу, Лю Дафу первым делом решит сбежать.

Но тот не побежал.

Мало того, что он даже не заикнулся о бегстве, он тут же велел переписать мужчин, проверить запасы хлеба и оружия, отправить разведку – всё четко, деловито, словно он заранее знал, как поступить.

Шагая вперед, Чжао Пин ощущал в груди какую-то странную, смутную тревогу.

Он сам вовсе не был кристально честным чиновником.

Время от времени брал мелкие взятки: лавочники в праздники подносили дары – он принимал.

Купцы давали на чай за хлопоты – тоже не отказывался.

Но у него имелась черта, через которую он не переступал: он не доводил людей до отчаяния и не проливал чужую кровь.

Подчиненные за глаза поговаривали, что он не уездный воевода, а мировой судья-миротворец.

Он не спорил и не видел в этом ничего дурного.

Чжао Пин был уроженцем округа Цзянчуань, из крестьянской семьи, чьи предки три поколения подряд пахали землю и сроду не служили государству.

Сам он сдал военные экзамены, правда, занял лишь последнее место, но для столь захудалого пограничного уезда, как Цинъюань, это делало его едва ли не главным знатоком ратного дела.

Порой в прошлые годы он спрашивал себя: зачем он вообще шел на те экзамены?

Цинъюань процветал в мире больше двух десятилетий, и каждый новый начальник уезда почитал это глухоманье за тихую гавань для отдыха и набивания карманов.

Никому и в голову не приходило подумать: а что, если мир рухнет? Что делать, если придут кочевники?

Он вспомнил, как в свой первый год службы в Цинъюане простоял всю ночь на городской стене, глядя на темные просторы северной степи, и задавал себе тот же вопрос.

Тогда ответа не нашлось, да и сам он его не придумал.

Но теперь, похоже, кто-то дал ему этот ответ.

…

Спустя мгновение по улицам уезда Цинъюань раскатился тревожный бой гонга.

Два стражника шли друг за другом по главной улице, выбивая дробь и надрывая глотки:

─ Слушайте все! Деревню в соседнем уезде Линьси ограбили хуанцы, погибло много народу! ─

─ Уездный господин приказывает: всем крепким мужчинам уезда Цинъюань немедленно явиться к городским воротам! Берите оружие, будем защищать родной дом! ─

Звук гонга летел далеко, и вдоль улицы из каждых дверей выглядывали испуганные лица.

Старик Сунь у лотка с вонтонами протирал стол, услышав слово «хуанцы», замер с тряпкой в руке, бросил взгляд на усадьбу уездного управления через дорогу, снова опустил глаза на доску, вытер ее еще пару раз, аккуратно собрал миски и молча ушел внутрь дома.

Хозяин соседней лавки купец Ли высунулся по пояс наружу и ухватил стражника за рукав:

─ Господин страж, неужто и впрямь идут варвары? Иль шутки шутите? ─

─ Циркуляр пришел! В Линьси деревню Люшутунь дотла сожгли, с кем тут шутить! ─

Стражник оттолкнул его руку и зашагал дальше.

─ Слушайте все! Мужчины призывного возраста, немедленно к городским воротам! ─

Улица вмиг забурлила.

Кто-то в панике запирал двери, кто-то переговаривался с соседями прямо на пороге, а кто-то схватил ребенка и бросился вглубь двора.

─ Сколько лет хуанцев не было! С чего это они вдруг… ─

─ Почем знать! Говорят, банда небольшая, сотен пять всадников, жгут и режут всё на пути. ─

─ Пять сотен всадников? Разве Цинъюань выстоит? ─

─ Уездный начальник не бежит, велел собирать мужиков. Сказывают, господин Лю сам будет руководить обороной, бежать не намерен. ─

─ Не бежит? Сам господин Лю? ─

─ Правду ль бают? ─

─ Кто их знает! Пойдем сами глянем. ─

Старик Сунь вернулся в дом. Его старуха сидела у очага, перебирая зелень, и, подняв голову, спросила: ─ Чего там орут на улице? ─

─ Хуанцы пришли, ─

Сунь повесил тряпку на перекладину.

─ Деревню в соседнем уезде разорили, людей много полегло. ─

Руки его жены замерли над травой, губы дрогнули, но она ничего не ответила.

─ Пойду к городским воротам, погляжу, ─

Сунь присел на корточки у печи, голос его звучал тихо, но твердо.

Жена опустила глаза, продолжая сидеть неподвижно, но спустя мгновение еле слышно произнесла: «Угу».

Гонг на улице не умолкал, грохоча от одного конца селения до другого и заставляя сердца биться чаще.

Первоначальная сумятица постепенно улеглась, сменившись тяжелой, приглушенной суетой.

Двери то отворялись, то захлопывались; мужчины выходили наружу – кто с мотыгой на плече, кто с кухонным тесаком, а кто и с пустыми руками, сменив испуг на суровую обреченность.

Одинокие фигуры выныривали из переулков, вливались в главный тракт и текли к воротам.

Никто не кричал и не шумел, слышен был лишь беспорядочный топот ног, словно молчаливая река несла свои воды в единое русло.

Старик Сунь тоже вышел, сменив одежду на чистый короткий халат, а за пояс засунув разделочный нож.

Жена провожала его от порога взглядом; выходить не стала, лишь оперлась рукой о косяк, безмолвно глядя вслед мужу, пока он не затерялся в толпе на углу переулка.

…

У ворот уезда Цинъюань.

То, что звали стеной, на деле являлось лишь двухсаженной глинобитной преградой, снаружи обложенной тонким слоем серого кирпича. За двадцать с лишним лет дождей и ветров швы заросли мхом, а в некоторых местах появились трещины, из которых сыпалась каменная крошка стоило лишь тронуть ее пальцем.

Лю Дафу стоял на стене, а его лазурный чиновничий халат яростно трепал порывистый вечерний ветер.

Воевода Чжао Пин неподвижно застыл рядом, вперив правую руку в рукоять меча и мрачным взглядом оглядывая толпящихся внизу мужчин.

Лицо его не выдавало лишних чувств, но пальцы, впившиеся в рукоять, побелели куда сильнее обычного.

Под стеной собиралось всё больше народу, черной массой заполнив пустующую площадь; все мужики подняли головы вверх, ожидая слова уездного начальника.

Лю Дафу медленно окинул взглядом собравшихся, избегая красивых фраз. Голос его был невысок, но легко пробивал завывания ветра, достигая каждого уха:

─ Варварская конница уже прорвала границу, несколько деревень в соседнем уезде сожжены дотла, мужчины перебиты, женщины и дети уведены в полон. Следующей целью вполне может стать наш Цинъюань. ─

Внизу воцарилась могильная тишина, многие опустили головы, сжимая в мозолистых руках нехитрые орудия труда.

─ Если кто-то хочет бежать – я не стану удерживать. Но подумайте сами: разве смогут ваши ноги обогнать степных коней? ─

─ Бросите город – как спасете свои дома, жен и детей? ─

Лю Дафу обвел взглядом перепуганные и растерянные лица внизу, и голос его зазвучал с новой силой:

─ Я, Лю Дафу, начальник уезда Цинъюань, никуда отсюда не уйду. ─

─ Стоит город – стою и я; рухнет город – я паду вместе со всеми жителями. ─

Выдержав паузу, он продолжил отдавать приказания:

─ Все крепкие мужчины делятся на смены для охраны стен; старики, женщины и дети на стены не полезут – они станут таскать камни, кипятить воду, варить еду и подносить оборонительные снаряды. ─

─ Пусть стены Цинъюаня низки и ветхи, но пока наши сердца бьются в унисон, варвары не ступят в город даже на шаг! ─

Внизу помолчали с секунду, пока кто-то первый не вскинул руку с криком:

─ Господин прав, мы никуда не побежим! ─

─ Стоять насмерть за Цинъюань! ─

─ Защитим город вместе! ─

Редкие возгласы мгновенно слились в оглушительный рев; даже те, кто еще сомневался, поспешили к подножию стен таскать камни и включаться в подготовку обороны.

[Дзынь!]

В голове один за другим зазвучали системные сигналы, выплыла бледно-голубая панель, а шкала народной любви поползла вверх.

Лю Дафу мельком бросил взгляд на интерфейс и всё понял.

Одной лишь речью не рассеять до конца все страхи и предрассудки простых людей.

Чтобы заслужить их подлинное доверие, требовалось удержать город и защитить тысячи семей за спиной на деле, а не на словах.

С этими мыслями он развернулся и сошел со стены, чтобы заняться расстановкой защитных сил.

В то время как уездная стража распределяла новобранцев по отрядам и назначала точки обороны, у внутренних ворот городской стены внезапно поднялась суматоха.

Конский топот, скрип колес и топот множества ног слились воедино, доносясь из глубины города.

Лю Дафу поднялся на крепостную стену и, вглядываясь в сторону шума, увидел, как по главной улице к воротам движется целый обоз.

Впереди ехали на рослых скакунах несколько вооруженных слуг, а за ними тянулось с полдесятка крытых повозок, до отказа набитых женщинами и детьми; за колышущимися занавесками смутно угадывались перепуганные лица домочадцев.

Рядом семенили с десяток пожилых слуг и разнорабочих, которые тащили немудреный скарб и вели в поводьях мулов – вылитая картина побега всей семьей.

Повозки остановились у самых ворот, и из седла соскочил тучный мужчина лет сорока с круглым лицом и узкими глазками, одетый в шелковый халат цвета спелой сливы, с роскошным нефритом на поясе.

Лю Дафу сразу узнал его – это был торговец зерном по фамилии Чэнь, владелец лавки на восточной улице.

Человек почтенный и солидный.

Только вот в столь грозный час, когда враг стоял у стен, его попытка бежать со всем семейством и челядью никак не походила на обычное дело и уж тем более не означала желания помочь в обороне.

Лю Дафу спустился со стены, шагнул к внутреннему проему ворот и молча окинул взглядом запыленный, охваченный паникой караван.

Завидев приближающегося Лю Дафу, управляющий Чэнь торопливо сделал несколько шагов вперед, сложил руки в почтительном поклоне и, напустив на лицо вымученную улыбку, процедил натянутым голосом:

─ Ваша честь, позвольте засвидетельствовать свое почтение.

Лю Дафу бросил на него мимолетный взгляд, скользнул глазами по набитым до отказа повозкам и дрожащим старикам с детьми, сохраняя полное спокойствие:

─ Управляющий Чэнь, путь держите?

Улыбка на лице управляющего Чэня на мгновение застыла, но он тут же натянул ее обратно:

─ Ваша честь, у меня… у меня возникли срочные торговые дела на юге, выехать пришлось в спешке, так что предупредить вас заранее я не успел…

─ Торговые дела? ─ переспросил

Лю Дафу безразличным тоном.

─ Хунну уже у самых стен, а управляющий Чэнь выбирает для отъезда столь занятный момент.

Улыбка окончательно сползла с лица управляющего Чэня.

Он оглянулся на плачущих детей и перепуганных родственников, затем бросил взгляд на тяжело вооруженных крестьян, таскавших камни на крепостную стену под началом уездного начальника, судорожно сглотнул слюну и понизил голос:

─ Ваша честь, я всего лишь скромный купец, оружия в руках сроду не держал и в отражении штурма помочь никак не смогу. Мои домашние слабы здоровьем, им не пережить ужасов войны, я… я просто не смею рисковать.

Высказавшись, он осознал всю уязвимость своего положения и виновато умолк.

Лю Дафу молча смотрел на него, не спеша с ответом.

Члены семьи Чэнь за его спиной притихли, боясь вздохнуть; старые слуги прикрывали собой малышей, и в каждом взгляде читался смертный ужас перед возможным запретом властей.

─ Управляющий Чэнь, ─ наконец произнес

Лю Дафу. Голос его звучал негромко, но каждое слово чеканилось с предельной четкостью.

─ Хочешь уйти – я не стану удерживать. Малые дети и женщины ни в чем не повинны, чинить препятствия им не стану. Людей можешь забрать всех.

Управляющий Чэнь опешил, никак не ожидая от Лю Дафу такой рассудительности, и тут же принялся сбивчиво благодарить:

─ Благодарю за милосердие, ваша честь! Благодарю за понимание!

─ Однако, ─ оборвал его

Лю Дафу холодным тоном.

─ Коней, продовольствие и весь обоз оставить здесь.

Радость на лице управляющего Чэня мгновенно сменилась оцепенением:

─ В-ваша честь, помилуйте, так нельзя…

Лю Дафу пронзил его тяжелым взглядом и чеканил каждое слово:

─ Варвары подступают к стенам, уезд Цинъюань находится на военном положении.

─ По законам Да Юна в лихолетье любое имущество подлежит принудительному изъятию в пользу властей. Кони, зерно, повозки, утварь – все идет на нужды обороны.

Он поднял глаза и обвел взглядом задники повозок:

─ Зерно выгрузить до последней горсти, сдать на склады уезда для снабжения защитников города и мирных жителей.

Лицо управляющего Чэня побелело как полотно.

Он открыл было рот для возражения, но, натолкнувшись на непреклонный и суровый взгляд Лю Дафу, задохнулся от страха, не смея вымолвить и полслова.

Не глядя больше на него, Лю Дафу повернулся к Чжао Пину:

─ Коней забрать, зерно пересчитать и оприходовать. Родню, слуг, стариков и детей выпустить за ворота без задержек.

Чжао Пин громко откликнулся и кивнул стражникам, которые тут же принялись за дело.

Наемники и слуги семьи Чэнь испуганно переглядывались, не смея оказать сопротивления, и могли лишь бессильно наблюдать, как казенные люди сносят мешки и уводят лошадей.

Управляющий Чэнь трясущимися губами пробормотал:

─ Ваша честь… это зерно – плоды трудов всей моей жизни…

─ Падет город – сгинут все, ─ спокойно ответил

Лю Дафу.

─ Жизни двух десятков тысяч жителей Цинъюаня стоят дешевле твоих пожитков?

Управляющего Чэня затрясло, и он окончательно лишился дара речи.

Поникнув головой, словно у него выдернули внутренний стержень, он махнул рукой, приказывая слугам не сопротивляться.

Мешок за мешком зерно ссыпали с повозок, возвышаясь у ворот холмом, а ценных скакунов увели со двора.

В опустевших повозках остались лишь члены семьи Чэнь.

Бросив последний тоскливый взгляд на нажитое добро, управляющий Чэнь сжав кулаки от боли в сердце, но так и не посмел больше пикнуть.

Вместе со своими домочадцами и слугами, убогий и потерянный, он поплелся через ворота прочь из города.

Чжао Пин проводил их взглядом и тихо произнес:

─ Ваша честь, если мы отпустим их просто так, весть разлетится по уезду, и остальные богатеи тоже бросятся бежать.

─ Пускай бегут, ─ ровным голосом ответил

Лю Дафу.

─ Лишь бы имущество, кони и зерно оставались на месте, а люди – дело наживное.

Услышав это, Чжао Пин успокоился и вновь принялся руководить погрузкой.

Лю Дафу стоял под сводом ворот, глядя на удаляющийся кортеж, и на душе у него было совершенно пусто.

Все эти толстосумы, думающие лишь о собственном шкуре и равнодушные к судьбе родного города, – скатертью дорожка, без них только тише станет.

Не прошло и полдня с тех пор, как семейство Чэнь бежало из города, как весть об этом облетела весь Цинъюань.

И точно, как и опасался ранее Чжао Пин, зажиточные горожане, лавочники шелковых рядов и хозяева ростовщических контор заволновались: один за другим они стали запирать лавки, паковать драгоценности и седлать коней, собираясь последовать примеру Чэня.

Многие богачи толпой повалили к городским воротам, снедаемые тревогой – не вздумает ли Лю Дафу насильно удерживать их самих и их добро.

Но Лю Дафу заранее отдал приказ стражникам не чинить препятствий тем, кто пожелает покинуть город: позволять им забирать личные деньги, одежду и слуг, не выставляя заслонов и не беря никого в заложники.

Только вот перед уходом каждого беглеца стражники неизменно повторяли установленное начальником правило, слово в слово передавая его волю:

─ Уездный судья изволил объявить: люди вольны идти, личное имущество не отбирается. Но те, кто добровольно бросает родные места перед лицом угрозы, лишаются всех своих родовых усадеб, лавок и амбаров в пределах Цинъюаня – все подлежит конфискации в пользу уезда на нужды обороны города и помощи немощным.

Стоило этим словам прозвучать, как богатеи замирали на распутье.

Многие поколениями пустили корни в Цинъюане, дома и лавки строились веками, расставаться с ними было невыносимо жалко.

Но чужеземцы приближались, а оставаться означало рисковать головой.

Взвесив всё, те, кто не смог переступить через нажитое, скрипели зубами и оставались, добровольно жертвуя запасы зерна и ткани на укрепление стен.

Другие же, трясясь от страха за свои жизни и махнув рукой на недвижимость, с жалкими узлами тащились за городские заставы.

Обходя дозором улицы и видя вереницы покидающих город богачей, Чжао Пин подошел к Лю Дафу и тихо спросил:

─ Ваша честь, разве не слишком мягко мы с ними обходимся, позволяя сбежать и забирая лишь пустые стены? Если уйдут все, запасов в городе станет еще меньше.

Лю Дафу прислонился спиной к парапету стены, глядя на дорогу за воротами, и ответил ровным голосом:

─ Если запереть их силой, они поднимут бунт изнутри. Нам сейчас нельзя тратить силы на внутреннюю смуту.

─ Жизнь принадлежит им самим. Я не в силах их удержать и не хочу принуждать силой оружия.

─ Но их родовые гнезда и лавки стоят на нашей земле. Раз они бросают родину в беде и не желают защищать родной край вместе со всеми, конфискация их имущества справедлива.

─ В пустых усадьбах можно хранить зерно и разместить сирот со стариками, опустевшие лавки переоборудовать под госпитали, а поля передать под управление властей, чтобы растить хлеб для защитников. Это принесет куда больше пользы, чем если бы дома богатеев стояли запертыми и брошенными.

Чжао Пин услышал это и просиял, разом поняв всю глубину замысла начальника, в котором удивительным образом сочетались твердость и гибкость.

Остальные видели лишь то, что судья отпускает сбегающих богачей, и только Чжао Пин разглядел истинный расчет: не озлобить местную знать и влиятельных людей, не истощить гарнизон междоусобицей и при этом прибрать к рукам массу пустующих строений для нужд обороны и успокоения народа.

И в этот самый момент, когда Чжао Пин переполнялся благоговением, Лю Дафу мельком глянул на системную панель.

[Текущая народная молва: 6240 (Обрел известность)]

Уголки глаз Лю Дафу едва заметно дрогнули от удовольствия.

Забота о людях, подготовка к обороне и только что провернутое дело с беглыми толстосумами подбросили показатели репутации почти до небес – шеститысячный рубеж остался позади.

До второй ступени задания в двадцать тысяч очков оставалось пройти уже меньше половины пути.

Признание простых людей и впрямь оказалось самым коротким путем к славе.

Отогнав мысли, он уже собирался продолжить смену караула, как из глубины городских ворот донесся отчетливый стук копыт и грохот колес.

Тяжелые повозки скрипели по булыжной мостовой, приближаясь с пугающей скоростью.

Стоявшие на стене ополченцы невольно повернули головы.

Из-за угла показалась мощная фигура в сопровождении крепких стражников, толкавших несколько тяжелых деревянных телег.

Впереди шел рослый мужчина с широкими плечами и суровым лицом – начальник уездной стражи Чжао Ху.

Добежав до стены, он махнул рукой, останавливая обоз, бросился к Лю Дафу и, гулко ударив кулаком о ладонь в приветствии, доложил:

─ Ваша честь! Как вы и приказывали, оружейная палата полностью очищена! Все пригодные к бою мечи, копья, щиты и стрелы доставлены сюда!

Лю Дафу поднял глаза.

Четыре широкие телеги были доверху завалены сияющими свежей полировкой железными мечами, котами, деревянными щитами, а по бокам аккуратно лежали связки стрел и десятки отточенных тесаков.

Пусть это были старые армейские запасы рядового образца, для Цинъюаня они составляли последнюю ценность в арсенале.

Годами пылившееся в подвалах железо наконец увидело свет, и его холодный блеск позволял наспех набранным мужикам сменить мотыги и топоры на настоящее оружие.

Увидев это, Чжао Пин почувствовал, как камень упал с души: ─ С таким арсеналом наша уверенность возросла вдвое.

Чжао Ху тяжело отдувался, сжав кулаки: ─ Докладываю точное число, ваша честь! Сто двадцать длинных мечей, сто пятьдесят копий, восемьдесят круглых щитов, свыше трех тысяч годных стрел и два десятка коротких топоров! Всё, что было в арсенале, доставлено без потерь!

Лю Дафу слегка кивнул, сохраняя невозмутимость:

─ Раздайте людям. Надежным стражникам – щиты и мечи, ополченцам – копья и стрелы. На стены ставить посменно, за сохранность отвечать головой, ничего не терять и не портить.

─ Есть! ─ рявкнул

Чжао Ху и уже хотел было развернуться, чтобы распорядиться насчет выдачи, но вдруг замялся и, шагнув назад, обратился к Лю Дафу с особым выражением:

─ Ваша честь, когда мы зачищали арсенал, в самом дальнем углу отыскались старые латные доспехи! Деревянные сундуки открыли, а там – целые!

Он сделал знак рукой, и двое стражников бережно принесли тяжелый стальной панцирь.

Пластины были целы, подогнаны плотно друг к другу, покрыты лишь легким налетом вековой пыли, но без следов ржавчины. Их стоило лишь чуть протереть – и можно носить; это были старые генеральские доспехи времен прежней стражи пограничья.

Чжао Ху добавил:

─ Их списали давным-давно, запрятав вглубь складов. Я случайно наткнулся при описи. Сделаны на совесть, металл крепкий, как раз по вашей мерке, ваша честь, в самый раз для дежурства на стене.

Лю Дафу посмотрел на доспехи, и глаза его вспыхнули.

Он протянул руку и провел ладонью по холодному, ладно соединенному железу.

─ Хороши! ─

на его лице впервые за долгое время появилась улыбка.

─ Несите сюда, облачусь.

Двое стражников быстро помогли ему примерить латы прямо на каменной площадке стены.

Звяканье железа разнеслось по округе, наполняя пространство тяжелым, весомым звуком.

Чуть в стороне несколько ополченцев, таскавших камни к парапету, замерли на мгновение и переглянулись; в их глазах мелькнуло что-то странное.

Один молодой парень опустил голову, продолжая ворочать булыжники, но губы его презрительно скривились.

Другой мужик постарше молча подошел к зубцу стены, аккуратно уложил камень, отряхнул ладони от пыли и тоже ничего не сказал.

Но на лицах обоих читалось одно и то же – разочарование.

Тому, что начальник говорил недавно на стене, они поверили.

Но едва закончив речь, он тут же натянул доспехи из лучшей стали, которые не пробьет ни стрела, ни меч.

Человек в таких латах будет стоять на возвышении, а впереди него – простые мужики.

Если стены падут, у судьи еще останется шанс на спасение.

Никто не проронил ни слова, но хрупкое доверие, только что зачатое в их сердцах, словно поцарапали невидимым лезвием.

Чжао Пин заметил эти взгляды со стороны.

Он подошел к ополченцам, помог поднять тяжелый валун на зубец стены и похлопал молодого парня по плечу:

─ Не думайте о плохом. Начальник в доспехах будет стоять впереди вас.

Парень искоса глянул на Чжао Пина, потом на Лю Дафу, затягивавшего ремни панциря, промолчал и снова принялся за работу.

Чжао Пин убрал руку и отвернулся.

Он не стал ничего говорить Лю Дафу, лишь с горечью подумав, что начальник сам не понял главного – броню он надел слишком рано.

Глубокой ночью в канцелярии уездного управления ярко горели свечи, прогоняя густую темноту желтоватым светом.

Лю Дафу сидел за столом, перед ним была раскинута подробная карта окрестностей Цинъюаня; углем на ней были отмечены река Мохэ на севере, западный тракт, восточные холмы и сам уездный город.

Взгляд его был мрачен; он вглядывался в чертежи, слегка поглаживая бумагу кончиками пальцев, словно мысленно оценивая складки местности и высчитывая ходы неприятеля.

В тишине комнаты неподвижно стояли двое – уездный сяньчэн Чжан Хуайжэнь и чжубу Сунь Цзинсю. На лицах обоих застыла тревога, от которой они не могли избавиться.

В этот момент из-за дверей донесся торопливый топот ног, и голос Чжао Пина прорезал тишину:

─ Ваша честь! Разведчики вернулись!

─ Войти.

Дверь распахнулась, и в комнату ввалился покрытый пылью, оборванный человек, сразу рухнувший на одно колено.

То был Ма Лю, один из лучших людей Чжао Пина, быстрый на ногу и отлично знавший округу, отправленный на рассвете следить за врагом.

Губы его потрескались, лицо покрыло слоем дорожной грязи – он скакал обратно без устали и остановок.

─ Что там? ─ резко бросил

Лю Дафу.

Ма Лю поднял голову, голос его звучал хрипло:

─ Ваша честь, я подобрался к самому берегу Мохэ и своими глазами видел их лагерь! Огни тянутся до горизонта, по самым скромным подсчетам там не меньше тысячи конников, и все они идут на наш Цинъюань!

Как только слова затихли, в канцелярии повисла могильная тишина.

Пламя на масляной плошке качнулось, отбрасывая метающиеся тени на побледневшие лица.

Чжан Хуайжэнь вцепился пальцами в край стола так, что кровь отхлынула от костяшек.

Сунь Цзинсю от неожиданности дернул рукой, и холодный чай расплескался по столешнице, заливая карту.

Он даже не заметил мокрых пятен, в упор глядя на Ма Лю, и выдавил из себя дрожащим горлом:

─ Т-тысяча всадников?

Лю Дафу не изменился в лице, переведя взгляд обратно на устье реки Мохэ на карте и тронув пальцем пергамент:

─ Точно видел? Тысяча?

─ Абсолютно! ─

твердо кивнул

Ма Лю.

─ Я залег в укрытии на склоне холма и наблюдал долго: весь берег усеян шатрами, их куда больше, чем писали в депешах из префектуры!

─ Они уже разбили лагерь, варят пищу и ночью двигаться не собираются. Думаю, с рассветом снимутся и до полудня будут здесь!

─ Ступай поешь и отдохни, ─

коротко бросил

Лю Дафу, и Ма Лю, сжав кулак в знак приветствия, попятился к выходу.

Дверь закрылась, в комнате стало еще тише, только потрескивал фитиль.

В удушливой атмосфере Чжан Хуайжэнь не выдержал первым, сделал два шага вперед и прошептал с отчаянием в голосе:

─ Ваша честь, нам не удержать город! Стены низкие и ветхие, ополчение собрано наспех, а против нас тысяча свирепых степняков! Мы погибнем в первые же часы!

Сунь Цзинсю тоже вскочил на ноги, подхватывая перепуганным тоном:

─ Прав господин сяньчэн! Варвары еще не пришли, у нас есть время уйти! Бежать ночью на юг в префектуру – к утру одолеем десятки ли и спасем свои жизни!

Лю Дафу медленно поднял руку, аккуратно свернул карту и положил ее в угол стола, его голос оставался ровным:

─ Вы хотите бежать?

Оба онемели.

Чжан Хуайжэнь сглотнул вязкую слюну:

─ Ваша честь… я не трус, но силы слишком неравны. Сражаться так – всё равно что бить яйцом о камень!

Лю Дафу оборвал его на полуслове, произнеся твердо:

─ Исход боя решается в схватке, а тот, кто боится заранее, уже проиграл.

─ Уйти легко, а что делать двум тысячам жителей внутри стен? Наш побег станет приглашением для резни, мы сами откроем врата тем, кто пришел убивать!

─ Больше об этом ни слова. Отправляйтесь отдыхать, завтра нам предстоит тяжелый день.

Чжан Хуайжэнь переглянулся с Сунь Цзинсю; в их глазах плескался страх и нерешительность, но возразить они не посмели, молча откланялись и вышли.

Шаги затихли во дворе, растворившись в ночной прохладе.

Чжао Пин, следивший за ними исподлобья, нахмурился, подошел ближе к Лю Дафу и заговорил вполголоса:

─ Ваша честь, эти двое давно думают о побеге. Боюсь, ночью они сбегут тайком.

─ Если сбегут чиновники такого ранга, завтра утром весть разнесется по городу, и среди защитников начнется паника.

─ Люди подумают: раз даже слуги закона бросили пост, то умирать за город бессмысленно.

Ночной ветер пронесся по коридору, качнув огонь светильника, но пламя выпрямилось.

Лю Дафу стоял у окна, глядя на темнеющее небо:

─ Эту ночь я проведу у ворот. Посмотрим, кто рискнет бежать без моего ведома.

Чжао Пин замер.

Он не ожидал услышать, что судья собирается ночевать на стене.

Помолчав, он поднял взгляд на спину начальника и проглотил рвавшееся с языка слово.

Затем он выпрямился: ─ Я пойду с вами.

Лю Дафу не обернулся: ─ У тебя будут другие дела.

Он отдал приказ:

─ Чжао Пин, сейчас же выбери двух самых быстрых гонцов на лучших конях и отправь в две стороны.

─ Первого – в префектуру Цзянчуань, пусть доложат о тысяче врагов у стен и потребуют подкрепления.

─ Второго – в ближайший гарнизон пограничной стражи, передать обстановку.

─ Скажи им: Цинъюань будет стоять до последнего, и любая помощь, подоспей она вовремя, спасет жизни тысяч людей!

Чжао Пин услышал приказ, глаза его сузились, он тут же отдал честь:

─ Исполню немедленно!

Времени на раздумья не оставалось, он стремительно выбежал из канцелярии.

У ворот уезда Цинъюань.

Глубокая ночь окутала город. На пустом пространстве у внутренних ворот еще полыхал костер, и его языки пламени суетливо плясали на ветру.

Большую часть крепких мужчин уже отправили отдохнуть, оставив лишь несколько десятков человек нести караул – охранять ворота и зубцы крепостной стены.

Остальные сидели или прислонились друг к другу возле костров: кто-то дремал, обнимая копье, кто-то тихо о чем-то переговаривался, а кто-то бездумно пялился на колышущиеся факелы наверху.

Ветер дул с севера, принося с собой едва уловимую прохладу.

Лю Дафу шел из темноты, облаченный в тяжелые доспехи.

Металлические пластины издавали при каждом шаге мелкий звенящий звук, который казался особенно отчетливым в тишине ночи.

Чжао Ху следовал за ним по пятам, неся в руке фонарь, чей теплый желтый свет расстилался небольшим пятном по серому кирпичному полу.

Завидев приближение, ратники у костра повернули головы. Заметив Лю Дафу, кое-кто торопливо поднялся на ноги, кто-то крикнул: «Господин», а кто-то приоткрыл рот и тут же захлопнул.

Лю Дафу кивнул им в ответ и присел на камень у самого костра.

Он протянул руки к огню, греясь, но молчал.

Чжао Ху примостился рядом, поставил фонарь на землю и тоже протянул руки к пламени.

Они сидели плечом к плечу, костер потрескивал, искры взмывали вверх, вспыхивали в ночной темноте и гасли.

Несколько дежуривших рядом воинов переглянулись. Кто-то снова опустился на землю, кто-то подбросил в огонь хворост. Никто не произнес ни слова, но натянутая в воздухе струна словно бы немного ослабла.

Ветер продолжал дуть, огонь горел, на стене по-прежнему кто-то патрулировал, и шаги звучали в ночи совсем легко.

Ночь становилась все глубже, дрова в костре почти прогорели, оставив лишь темно-красные угли, мерцающие в порывах ветра.

Лю Дафу прислонился к основанию крепостной стены, закрыв глаза. Казалось, он спал, а может быть, просто прикрыл веки, прислушиваясь к шорохам ветра.

Чжао Ху сидел рядом, зажав в кулаке сухую ветку и разгребая ею пепел.

Внезапно со стороны внутренних ворот донеслись суматошный топот ног и приглушенные голоса, за которыми тотчас последовали фырканье коней и скрип колес, давящих серый кирпич.

Шум был негромким, но в поздний час резал слух.

Лю Дафу открыл глаза и выпрямился.

У самых ворот стояли Чжан Хуайжэнь и Сунь Цзинсю, а за ними – несколько повозок и с десяток слуг с домочадцами.

Внушительные дорожные сундуки на повозках были набиты до отказа. Кто-то вел под уздцы коней, кто-то прижимал к груди узлы с пожитками. Ребенок тихо заплакал, но взрослый тут же зажал ему рот, заглушая звуки.

Двое привратников преграждали им путь: один держал фонарь, другой рукой придерживал рукоять ножа на поясе.

─ Прочь! Убирайтесь с дороги! У меня срочное дело за городом! ─ голос Чжао Хуайжэня был приглушен, но в нем слышалась лихорадочная спешка.

Один из стражников замялся:

─ Господин Чжан, господин начальник уезда приказывал никого не выпускать ночью без его…

─ Господин Лю дал разрешение! ─ перебил его Сунь Цзинсю, заговорив торопливо и сбивчиво.

─ Идут варвары, мы с господином Чжаном отправлены за помощью! Вы ответите за срыв военных планов?!

Фонарь в руке стражника качнулся, выдавая его явное замешательство.

Он скосил глаза на костер у подножия стены и как раз заметил поднимающегося Лю Дафу.

Шагая вперед, Лю Дафу заставил металлические пластины доспехов тихонько зазвенеть в ночном воздухе.

Подойдя к Чжан Хуайжэню, он остановился и обвел взглядом нагруженные добром повозки и перепуганных домочадцев, после чего перевел глаза на самого чиновника.

─ По чьему приказу? ─ негромко спросил он, и эти слова упали на землю тяжелым камнем.

Чжан Хуайжэнь оцепенел.

Его губы беззвучно зашевелились, словно он хотел что-то сказать, но передумал. Кадык судорожно дернулся вверх-вниз, не издав ни звука.

Стоявший рядом Сунь Цзинсю побледнел как полотно и попытался натянуть на лицо подобие улыбки, дернув уголком рта.

Тишина ночи тянулась бесконечно долго – так долго, что даже лошадь в упряжке шумно фыркнула и нетерпеливо забила копытом.

В этот момент Чжан Хуайжэнь словно сорвался с цепи. Он резко повысил голос, и его крик разорвал ночную тишину:

─ У этих варваров тысяча всадников! Завтра они будут здесь! Городу не устоять! Бегите все! Оставаться здесь – верная смерть! ─ его пронзительный, визгливый голос резанул по ушам, словно лезвие ножа.

Сидевшие у костра ратники замерли. У одного из них копье с громким стуком брякнулось оземь.

Дежурившие на стене стражники тоже застыли, опасливо свесившись вниз.

Сунь Цзинсю на мгновение растерялся, но тут же подхватил истеричный крик:

─ Тысяча конников! Нам их не сдержать! Официальные бумаги из управы – липа! Бегите!

Страх, подобно капле туши, упавшей в чистую воду, мгновенно расплылся в ночной темноте.

Люди начали пятиться назад, бросая друг на друга испуганные взгляды. Губы молчали, но в глазах читалось нестерпимое колебание.

Лю Дафу не шелохнулся.

Стоя на месте, он слушал, как эти два голоса эхом отдавались в ночи, выжидая какую-то долю секунды.

Затем он повернулся и вытащил из ножен на поясе Чжао Ху меч.

Звук обнажаемого клинка прозвучал в тишине пронзительно резко.

Крик Чжан Хуайжэня оборвался на полуслове.

Увидев оружие в руках Лю Дафу, он потерял последние остатки красок на лице:

─ Гос… господин… ─

Лю Дафу не дал ему договорить.

Вскинув запястье в едином непрерывном движении, он описал клинком дугу, безжалостно полоснув обоих по горлу.

Голос Чжан Хуайжэня захлебнулся, точно перерезанный пополам.

Сунь Цзинсю даже не успел пискнуть, как лезвие уже пронеслось по его кадыку.

Два глухих удара прозвучали почти одновременно.

Обе безжизненные туши рухнули на серые кирпичи у внутренних ворот.

Кровь медленно растекалась лужицей. В темноте ее цвет был незаметен, но воздух пропитался тяжелым, густым запахом ржавчины.

Вокруг воцарилась такая тишина, что был слышен лишь свист ветра.

Лю Дафу вернул меч Чжао Ху в ножны и зычно рявкнул:

─ По законам Да Юн, бегство с поля боя карается смертной казнью.

─ Распространение слухов и подрыв боевого духа караются смертной казнью.

─ Всякий, кто заикнется о бегстве, разделит их участь.

Никто не смел вымолвить ни слова, никто не решался шевельнуться.

Воины, поддавшаяся минутней слабости и уже начавшие отступать назад, застыли на месте, покрывшись холодным потом от макушки до пят.

Несущие стражу на стене затаили дыхание, впившись глазами в два распростертых внизу тела. Они так крепко вцепились в оружие, что в нем больше не осталось ни единого намека на колебание.

Лица привратников побелели, а руки, сжимавшие оружие, слегка дрожали, однако спины выпрямились сами собой, а во взглядах исчезло всякое сомнение.

До этой ночи многие в городе лелеяли надежды на авось и оставляли лазейки для отступления, полагая, что в худшем случае можно будет просто бросить город и бежать.

Но когда два высокопоставленных чиновника уездной управы – сяньчэн и чжубу – были публично казнены как дезертиры, кровавый урок наглядно предстал перед всеми, полностью вытравив из голов даже мысль о побеге.

Чжао Ху сжал рукоять меча, шагнул вперед и твердо произнес:

─ Подчиняюсь приказу господина! Будем твердо держать ворота, и с сегодняшней ночи армейская дисциплина в городе станет железной: побежавших – рубить на месте!

Несколько дежурных ратников расправили плечи и зычно прокричали:

─ Мы готовы стоять насмерть у этих ворот! Ни шагу назад!

Один голос подхватила сотня.

Остальные воины разом пришли в себя и, подавив внутреннюю дрожь, взревели в унисон:

─ Стоять за Цинъюань до конца! Живыми или мертвыми!

Мощный, раскатистый рев прорвал ночную пелену, развеяв страхи, висевшие над городом.

Холодный взгляд Лю Дафу скользил по толпе, а на душе было предельно ясно.

Лживые слухи о скором прибытии императорского посланника теперь окончательно ушли в прошлое.

Чжан Хуайжэнь и Сунь Цзинсю совершили предательство перед лицом врага и посеяли смуту, за что были им казнены принародно, и никто не мог упрекнуть его в неправоте.

Отныне, сосредоточив в своих руках всю полноту власти в городе и лично возглавив оборону, он стал безальтернативным хозяином Цинъюаня.

Все сомнения, все скрытые угрозы – всё было разрублено одним ударом этой ночи.

Рассвело.

В сотне ли от Цинъюаня лагерь варваров на берегах реки Мохэ уже полностью пробудился.

Ввысь поднимались струйки дыма, мычали коровы и овцы, повсюду пестрели ряды шатров.

Бату, предводитель племени Улэ, в звериных доспехах и с изогнутым клинком на поясе стоял на возвышении, мрачным и холодным взглядом озирая весь лагерь.

После ночного отдыха восемьсот боеспособных всадников были полностью готовы к бою: сытые, с отдохнувшими скакунами и блестящим оружием.

Бату отдал суровый приказ:

─ Старики, женщины и дети племени остаются в лагере! Ждать здесь, без приказов с места не сдвигаться!

─ Вам незачем идти со мной на юг. Охраняйте стойбище и ждите нашего возвращения с победой!

Члены племени, оставленные в тылу, опустились на колени, принимая приказ, и послушно отошли к зоне шатров – никто не осмелился ослушаться.

Больше не оглядываясь на тыл, Бату вскочил в седло.

Рослый степной скакун вскинул голову, заржал и забил копытами, источая грозную мощь.

─ Всем в седло! Вперед, к уездному городу Да Юн!

По команде восемьсот воинов племени Улэ дружно взметнулись в седла.

Черный поток стремительно хлынул по бескрайней степи, мчась на юг, в сторону уезда Цинъюань.

Восемьсот всадников без обозов и лишней ноши неслись на полной скорости – стремительно, грозно и неотвратимо.

Бату скакал впереди всех, а в его глазах пылали жадность и дерзость.

Жалкий пограничный уезд без регулярного гарнизона казался ему легкой добычей.

Стоит лишь сходу прорвать стены, как зерно, ткани, железо и люди в городе станут достоянием племени Улэ.

Ближе к полудню на горизонте смутно обрисовался низкий серо-черный силуэт.

То был город, обнесенный глинобитной стеной – угловатый и архаичный, он тихо дремал на краю земли.

Низкие и примитивные укрепления выдавали свою ветхость и слабость с первого же взгляда.

Бату натянул поводья, заставив коня встать на дыбы, и резко остановился.

Шедшие следом восемьсот всадников мгновенно осадили коней. Бурный конный поток замер в одно мгновение, и в дикой равнине воцарилась тишина.

Прищурившись, Бату издалека разглядывал этот маленький городок, а уголки его губ искривились в хищной и презрительной улыбке.

─ Прибыли.

…

На стенах Цинъюаня уже не осталось и следа прежней расслабленности – жизнь внутри и снаружи города текла четко и организованно.

Благодаря целым суткам лихорадочной подготовки все оборонительные приготовления были завершены.

Зубцы стен заполнили валуны, бревна и глиняные кувшины с кипящим маслом. Тетивы луков были натянуты до предела, копья и мечи ощетинились угрожающим частоколом, а изъятые прошлой ночью запасы зерна и оружия распределили по местам.

Имущество из конфискованных усадеб богатеев свезли в одно место для централизованного снабжения.

В городе больше не было суеты и паники – лишь всеобщее, сосредоточенное единение перед лицом смертельной угрозы.

На улочках жители действовали сообща: женщины и старики разносили по постам свежеиспеченные лепешки, кашу и кипяток, непрерывным потоком отправляя горячую еду и питье защитникам стен и стражникам.

Никто больше не помышлял о бегстве.

Вчерашний удар у ворот отрубил головы предателям, укрепил боевой дух и успокоил сердца простых людей.

Каждый понимал: отступать некуда, и выжить можно лишь защищая родной дом до конца.

Наверху крепостной стены, облаченный в тяжелые доспехи, стоял с прямой спиной Лю Дафу, занимая самое центральное место.

В руке он держал тяжелое железное копьё с идеально ровным, прочным древком и ослепительно сверкающим наконечником.

Это оружие выковали лучшие мастера уезда по его заказу из лучшего казенного железа сразу после пробуждения его исполинской силы Гегемона.

Баланс древка идеально соответствовал его нынешней богатырской силе, превосходящей человеческую. То, что обычный человек с трудом поднимал обеими руками, он держал одной рукой с невозмутимым спокойствием, словно пушинку.

Начальник гарнизона Чжао Пин стоял рядом с ним, положив руку на рукоять меча и сурово вглядываясь в дальние поля.

Узнав о вчерашней казни уездных чиновников, он не произнес ни единого слова осуждения.

Он прекрасно всё понимал.

Перед лицом грозного врага – целой тысячи варварских всадников – хуже всего было бы допустить разброд в умах и измену начальства.

Чжан Хуайжэнь и Сунь Цзинсю, занимая высшие посты, не думали об обороне, замышляли побег и к тому же сеяли панику среди людей. Они заслужили смерть.

Удар Лю Дафу был нанесен вовремя и решительно, начисто отбив у горожан мысли о бегстве.

На горизонте взметнулись тучи пыли, силуэты черных конников приближались, глухой стук копыт сотрясал землю, а аура убийства наваливалась спереди.

Один из зорких воинов на стене вдруг ткнул пальцем вдаль, и его голос сорвался на фальцет:

─ Идут! Варвары идут!

Его окрик поднял на уши всю стену.

Взоры всех разом устремились на север. Даже те, кто таскал камни, бросили работу, выпрямились и прищурились, вглядываясь вдаль.

Топот копыт становился все громче: сперва он походил на отдаленные раскаты грома, но постепенно слился в слитный, тяжелый гул, от которого у людейнемели ступни.

Никто не произносил ни слова.

Но каждый знал: за этой пеленой пыли скрывается та самая тысяча всадников, что без остановки мчится к Цинъюаню.

На крепостной стене забили военные барабаны.

Первый удар вышел глухим, словно из-под земли, а следом за ним покатились второй и третий – все быстрее и тяжелее, будто они пытались разбудить весь спящий город.

Стоя на стене и глядя на приближающуюся черную волну, Чжао Пин глубоко вздохнул.

Не поворачивая головы к стоявшим рядом ратникам, он лишь бросил глухим голосом:

─ Стойте твердо.

Никто не ответил, но все выпрямились еще сильнее.

…

В мгновение ока восемьсот всадников племени Улэ подошли на расстояние ста шагов к Цинъюаню и стройно осадили коней.

Бату выехал во главе отряда и окинул стены суровым, наглым взглядом, а легкая усмешка на его лице постепенно исчезла.

Он ожидал увидеть в городе панику и прячущихся по углам жителей, но реальность оказалась совершенно иной.

Низкие глинобитные зубцы стен были уставлены бревнами, валунами и горшками с горячим маслом, ряды крепких парней с копьями и мечами выстроились в безупречном порядке, а их доспехи зловеще блестели на солнце – никакого намека на беспорядок.

Ворота были заперты наглухо: защитники явно заблаговременно запаслись всем необходимым и были готовы стоять насмерть.

Нахмурившись от неожиданности, Бату бросил пару слов ехавшему рядом варвару среднего возраста.

Тот в былые годы промышлял приграничной торговлей с ханьцами и сносно знал их язык. Получив приказ, он подал коня вперед на несколько шагов, задрал голову и изо всех сил заревел так, что его голос разнесся по всей округе:

─ Слушайте, ханьцы на стене! Наш предводитель, вождь племени Улэ Бату, передает свои слова!

─ Ваш уезд – сущая мелочь, регулярной армии здесь нет, а горсткой простолюдинов вам ни за что не остановить восемьсот конников степей! Коли ума хватит, немедленно распахивайте ворота, несите продовольствие, ткани, золото и серебро, а также выдайте всех молодых девушек!

─ Сдадитесь – оставим в живых стариков и детей! А вздумаете сопротивляться – когда город падет, в живых не останется никого, вырежем всех до последнего цыпленка, и стар и млад сгинет в огне!

Грубые и дерзкие угрозы прокричали трижды кряду, сдобрив послание нескрываемым запугиванием.

Внизу восемьсот воинов племени Улэ синхронно выхватили кривые сабли и принялись яростно лупить рукоятями по седельным ибруям и бокам коней. Слитный, глухой стук сотряс воздух, создавая устрашающий звуковой фон, призванный сломить дух защитников.

Услышав это, многие горожане на стене помрачнели и невольно сжали оружие, исподтишка поглядывая на стоявшего впереди Лю Дафу в ожидании приказа.

Лю Дафу безмолвно возвышался на стене с копьем в руках, спокойно глядя на бахвалящихся внизу всадников.

Повернув голову, он равнодушно бросил Чжао Пину:

─ Этот болтун докучает. Лишить его жизни.

Чжао Пин молча кивнул в ответ. Будучи выходцем из военных кругов, он прекрасно владел луком.

Мгновенно схватив приготовленный тугой лук и наложив на тетиву длинную острую стрелу, он надежно уперся ногами в кирпичи стены, натянул лук до отказа и прицелился в горло орущему варвару.

Наконечник стрелы холодно блеснул на солнце.

Раздался резкий свист, тетива содрогнулась, и черная стрела со свистом рассекла воздух.

Варвар, продолжавший задирать голову в ожидании ответа, даже моргнуть не успел, как смертоносный снаряд насквозь прошил его грудь.

Его речи оборвались на полуслове, тело откинулось назад, и он камнем рухнул с седла в пыль, больше не шевелясь.

Шумные удары внизу стихли в один миг. Восемьсот всадников завозились в растерянности, ряды пришли в смятение.

Лицо Бату помрачнело, правая рука взметнула саблю вверх.

─ Эти ханьцы не ценят жизни! Пощады не будет! Всему войску – в атаку! ─ рявкнул он.

По команде конники с обеих сторон пришпорили коней, устремляясь к подножию стен.

Стоя на стене навстречу накатывающим волнам убийственного ветра, Лю Дафу мысленно погрузился в воспоминания.

В прошлой жизни он был самым обычным винтиком в механизме человеческой толпы.

Работа с утра до ночи, вечная погоня за выживанием, запертый в четырех стенах офисный планктон.

Самое страшное, с чем ему доводилось сталкиваться – это офисные интриги да мелкие житейские дрязги.

Лязг оружия, кавалерийские атаки и кровавые осады он видел исключительно в кино.

Раньше перед лицом восьмисот озверевших степняков он бы наверняка лишился чувств от страха, а ноги превратились бы в вату.

Но теперь, заброшенный в эту смутную эпоху, облаченный в железо, с копьем в руках и ответственностью за жизни двух тысяч горожан на плечах, все было иначе.

Он больше не был безвольным работягой, плывущим по течению.

Прошлой ночью он казнил предателей и сплотил людей, а сегодня – встал на стене, чтобы остудить пыл врага.

Смутное время не оставляет права на трусость.

Раз уж он взял под свое крыло этот город и его жителей, значит, ему и отражать натиск конницы, ему и принимать на себя эту кровавую бойню.

Страх давно растерзан чувством долга, оставив после себя лишь ледяную решимость.

Завидев мчащихся варваров, Лю Дафу возвысил голос, перекрывая свист ветра и конское ржание:

─ Слушать приказ! Подпустить врага к стене, приготовиться к отражению атаки!

Все ратники и стражники на стене в едином порыве затаили дыхание, крепко вцепившись в бревна, камни и кувшины с кипящим маслом.

Внизу на полной скорости неслись восемьсот всадников Улэ.

Бату был уверен в своей силе и презирал ханьцев как мягкотелых овец, полагая, что обычная кавалерийская атака и рукопашная быстро сметут крошечный городок.

Однако, приблизившись вплотную к основанию стен, воины впервые почувствовали тревогу.

Хотя низкие, старые стены Цинъюаня с рыхлой глиняной кладкой казались регулярной армии пустяком…

Для степняков, не имевших осадных орудий и вооруженных лишь кривыми саблями, эта невысокая земляная стена превратилась в непреодолимую преграду.

Некоторые бойцы спрыгивали с коней и пытались карабкаться по стене вручную.

Выбоины и неровности в глине позволяли найти опору, и десятки варваров, цепляясь руками и ногами, безумно лезли наверх в попытке ворваться в город.

─ Задавить их! ─ взревел Лю Дафу.

В тот же миг с верхотуры градом посыпались камни, повалились тяжелые бревна, а на головы карабкающихся хлынули потоки кипятка.

Отовсюду донеслись истошные крики.

Лезшие наверх варвары были лишены укрытий: валуны крошили им кости, сбрасывая мертвыми или истекающими кровью телами на мостовую.

Облитые кипятком воины облезали заживо, оглашая окрестности невыносимым воплем.

Редким счастливчикам, добравшимся до зубцов стены, защитники тут же протыкали тела копьями, сбрасывая трупы обратно вниз.

Кавалеристы под стенами кружили в бессильной злобе. Ударами сабель они лишь крошили глину, не нанося никакого вреда.

Кони не решались таранить стены вплотную, а у всадников не было ни путей для штурма, ни возможности ближнего боя, ни путей к отступлению.

Восемьсот свирепых кавалеристов застряли у невысокой стены, обладая звериной силой и яростью, но не имея возможности их применить.

Бату в тылу с сузившимися зрачками глядел на происходящее, его лицо почернело от гнева.

Он никак не ожидал, что какой-то убогий пограничный городишко и толпа оборванцев посмеют оказать упорное сопротивление, используя простую глинобитную стену для того, чтобы заблокировать его элитный отряд!

Уголки губ Лю Дафу тронула холодная усмешка.

Кавалерия без осадных средств обречена на гибель, пытаясь штурмовать стены.

Глядя на мечущихся внизу врагов, он отдал новый приказ:

─ Приготовить стрелы! Подавить вражеский строй!

Туча оперенных стрел со свистом взмыла в воздух, опадая черной тенью и разя скучившихся у стен варваров.

Подножие стен было мертвой зоной: теснясь в толпе, кочевники не могли увернуться, и стрелы насквозь прошивали их тела.

Буквально за несколько мгновений земля у стен усеялась трупами.

Первый штурм племени Улэ завершился разгромом.

Потеряв за одну короткую атаку добрую сотню элитных всадников от падений, пронзений и обстрела, оставшиеся воины были деморализованы и уже не смели карабкаться на стены.

Ярясь и коря себя за глупость, Бату понимал, что дальнейший штурм – это лишь бессмысленная гибель людских ресурсов, и взревел:

─ Назад! Всем отступить!

Раздался пронзительный сигнал рожка, и уцелевшие конники в панике развернули коней, отскакивая за пределы досягаемости стрел.

Усеянная телами земля, оброненные сабли и окровавленная грязь – все это свидетельствовало о сокрушительном поражении племени Улэ.

На стене воцарилось краткое молчание.

А мгновение спустя над городом взвился оглушительный, победный рев!

─ Отбили! Мы отбили варваров!

─ Варвары бегут!

Стражники и ратники швырнули в сторону бревна, вскинули копья и заорали в небеса. Их напряженные с утра лица наконец озарились диким восторгом и ликованием.

Волна ликования покатилась по всей стене и рухнула на городские улицы.

Внутри крепости все взбудоражилось.

Женщины, варившие похлебку, бросили ведра и заплакали от радости.

Мужчины, таскавшие камни, вскинули руки вверх.

Дети прыгали и хлопали в ладоши в закоулках улиц.

Вчера все дрожали от страха, утром – предавались отчаянию, полагая, что крошечный уезд не устоит перед ордой в восемьсот всадников.

Никто и помыслить не мог, что враг без регулярного войска и осадных машин захлебнется кровью в первой же атаке, потеряв больше сотни бойцов!

На каждой улице и в каждом переулке не смолкали радостные крики.

Люди, таившие в сердцах страх и тревогу, теперь окончательно избавились от сомнений.

Они воочию увидели…

Что их уездный начальник, стоя в доспехах на стене, силой простого народа и низкой глинобитной стены сокрушил свирепость степных конников.

На крепостной стене Лю Дафу слушал гул ликующего города.

В душе его шевельнулось тихое удивление.

Оказывается, единение сердец и железобетонная оборона способны рождать столь мощный прилив сил.

Чжао Пин, окинув взглядом усеянное телами поле боя, доложил ровным голосом:

─ Докладываю господину: в ходе первой атаки враг потерял убитыми более сотни человек, раненых не счесть. С нашей стороны – лишь пара легких царапин, погибших нет.

Лю Дафу слегка кивнул, устремив взгляд на перегруппировывающегося далеко в поле противника:

─ Это лишь начало. Варвары свирепы, и понеся такие потери, они непременно полезут снова.

Бату смотрел на усеянное телами подножие крепостной стены, и в груди его бушевало яростное пламя, лицо побагровело, а пальцы впились в рукоять кривой сабли так, что та едва не треснула.

Изначально он рассчитывал на ночной набег и внезапный штурм.

В его мыслях Чиньюань был лишь захудалым пограничным уездом без гарнизона, с трусливыми чиновниками и деморализованными обывателями; стоило большой армии с утренней зарей подойти к стенам, как ворота распахнутся в панике и город сдастся без боя.

Но он никак не ожидал, что за одну ночь Чиньюань приведется в полную боевую готовность, воинский дух окрепнет, запасы провизии окажутся в изобилии, и защитники наотрез откажутся прогибаться под натиском его кавалерии.

Низкие глинобитные стены превратились в непреодолимую пропасть.

Лезть на стены голыми руками и идти в лобовую атаку было чистой воды самоубийством, и сколько ни повторяй эти вылазки – толку не будет.

О прямом штурме нечего было и думать.

Бату тяжело хрипел сквозь стиснутые зубы, шастая туда-сюда перед строем, лихорадочно соображая, как переломить ход событий.

Наконец во взгляде его мелькнула зловещая, хищная искра, и в голове созрел подлый план.

Раз лобовая атака не работает – нужно вынудить их выйти наружу!

Он тут же взмахнул рукой, приказывая всему войску снова отойти назад.

Следом еще один конник-северянин, свободно владевший ханьским языком, вновь выехал вперед.

Только что утихший над стенами пороховой дым снова разрезал грубый крик чужеземного глашатая:

─ Эй, ханьцы на стене, слушайте сюда!

─ Наш предводитель приказал передать! Прятаться за глинобитными стенами, как крысы в норах – это не доблесть!

─ Немедленно отворяйте ворота, пусть всё войско выходит в поле и сходится с нами в честном бою!

─ А если кишка тонка и вы продолжите трусливо отлеживаться за зубцами, наш отряд немедленно займется зачисткой всех деревень в окрестностях уезда Чиньюань!

─ Все селения на пути, крестьяне, продовольствие, скот – всё будет вырезано и сожжено дотла! Ни травинки не останется!

─ Убережете уездный город – но не убережете родные поля на десятки ли вокруг!

─ Выбирайте сами: выйти на смерть в чистом поле или смотреть, как гибнут в муках все жители в округе!

Эти слова тяжелыми молотами ударили по зубцам стен, ворвались внутрь города, неся с собой нескрываемую, ядовитую угрозу.

Только что ликовавшая толпа на мгновение замерла.

Лю Дафу стоял на стене, сжимая копье Повелителя, а взгляд его источал леденящий холод.

Стоявший рядом Чжао Пин мгновенно посинел от злости, его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки, а в глазах полыхали гнев и тревога.

Будучи человеком военным и прошедшим через государственные экзамены, он прекрасно понимал всю тактическую подоплеку и с первого взгляда раскусил грязный замысел варваров.

Раз штурмом взять город не удается, они решили прикрыть свою немощь заложниками из мирных крестьян, вынуждая защитников добровольно отказаться от естественного укрытия и идти на верную смерть. Мерзкий, омерзительный прием.

Понизив голос, он произнес с тяжелой хрипотцей:

─ Господин, умы кочевников черны до предела! Деревни в округе разбросаны далеко друг от друга, тысячи крестьян просто не успели укрыться за стенами. Если они и впрямь разделят силы на карательные отряды, прольются реки крови!

─ Но мы ни в коем случае не можем принимать бой в поле! Деревенское ополчение против степной конницы – верная гибель без единого шанса на победу!

Окружавшие их уездные стражники смертельно бледнели, переглядываясь между собой со слепым отчаянием на лицах.

В недавней стычке они победили за счет высоты стен и укрытий, только-только поверив в саму возможность удержать город. Но эта угроза варваров ударила точно по их самым уязвимым местам.

Кто-то с такой силой вцепился в древко копья, что грудь ходила ходуном от ярости и страха.

Многие сами были родом из окрестных деревень, там оставались их семьи, родные и соседи. Одна лишь мысль о том, что варвары устроят резню ради мести, рвала сердца на части от боли и паники.

─ Что делать… Неужели придется выходить?

─ Выйдешь – и сгинешь в мгновение ока, а не выйдешь – все близкие обречены…

Обрывки тихих голосов поплыли по стене, на душе у каждого словно лежали жернова, и только что окрепший боевой дух и народная вера вмиг зашатались над пропастью.

А в городских переулках те самые горожане, что еще секунду назад праздновали победу, тоже расслышали крики пришельцев.

Ликование оборвалось на полуслове, сменившись угнетающей мертвой тишиной, после чего улицы заполнились прерывистыми всхлипываниями и испуганным шепотом.

Старики прижимали к себе детей, женщины беззвучно шевелили губами в мольбе, а молодые мужчины сжимали сельскохозяйственный инвентарь, полные бессильной скорби и гнева.

Каждый понимал: этот ход варваров загоняет Чиньюань в безвыходный тупик, где любой выбор ведет к гибели.

И в тот самый момент, когда всё войско и весь народ оказались в растерянности, Лю Дафу медленно поднял руку, призывая к тишине.

Лицо его оставалось спокойным; он окинул взглядом встревоженного Чжао Пина, посмотрел на преисполненных трагизма защитников, а затем через зубцы заглянул вглубь города, где чернели плотные ряды взволнованных, испуганных людей.

─ Все слушайте мой приказ.

─ Уловка варваров проста: заставить нас бросить стены и принять бой на равных.

─ Вам не нужно паниковать, и метаться в поисках решения тоже не требуется.

Толпа вскинула головы, растерянно уставившись на молодого начальника уезда.

Лю Дафу уверенно упер тяжелое копье Повелителя в землю, звякнули доспехи, а сам он выпрямился, словно горная сосна.

Повернувшись к Чжао Пину, он произнес веско и весомо, чеканя каждое слово:

─ Чжао Пин.

─ Жду приказа! – Чжао Пин сурово ссутулил спину в поклоне.

─ С этой минуты оборона всего города переходит под твое единоличное командование.

─ Заприте ворота, держите стены насмерть. Что бы ни происходило снаружи, какие бы бои ни гремели – не открывать ворота, не отправлять подкреплений, не выходить на помощь. Всему гарнизону и жителям стоять на постах под страхом смерти.

Зрачки Чжао Пина сузились, сердце рухнуло в пропасть:

─ Господин! Что вы задумали?!

И не только он – у всех на стене одновременно сжалось внутри.

Лю Дафу не удостоил его взглядом, лишь ровно и громко произнес так, что голос разнесся над всем городом:

─ Варвары хотят полевого сражения.

─ Что ж, я выйду и приму этот бой.

Стоило этим словам сорваться с губ, как город погрузился в гробовую тишину!

Все ополченцы и стражники замерли на местах, а внутригородские кварталы охватил всеобщий ропот.

Один человек – выйти за стены и сойтись с сотнями степных всадников.

В глазах каждого это была не вылазка. Это была верная смерть!

Сяньцзюнь не пожелал смотреть на резню за стенами, не захотел обрекать город на мучительный выбор и решил ценой собственной жизни купить мир для всех!

─ Господин, нельзя!

─ Там сотни конников! Одиночке там не выжить!

─ Подумайте еще раз, господин!

Сохраняя равнодушное выражение лица, Лю Дафу окинул взглядом выстроившихся вдали кочевников и возвысил голос:

─ Будучи начальником уезда Чиньюань, я ем зерно этого народа и защищаю его землю. Я просто не имею морального права стоять в стороне и безучастно смотреть, как варвары истребляют моих людей.

─ И тем более я не могу спокойно взирать на гибель соседей, заставляя весь город мучиться в тисках неразрешимого выбора.

Глубоко вздохнув, он обернулся к заполнившим город людям, и во взгляде его проступили искреннее раскаяние и боль.

─ Ныне я приношу публичные извинения всем отцам и матерям Чиньюаня.

─ Когда я только прибыл сюда, я предавался праздности, целыми днями дурачился и ленился, забросил дела и пренебрегал служебным долгом.

─ Ради собственных прихотей я вводил бессмысленные поборы, обирал народ до нитки, закрывал глаза на людские страдания. Я был никчемен и пуст, опозорив звание чиновника и предав доверие простого люда.

─ Все те прежние глупости и ошибки – целиком и полностью моя вина. Из-за моей дурости вы страдали, терпели лишения и ужас.

─ Теперь же враг у ворот, страна в опасности, народу грозит истребление. Если я и дальше стану прятаться в страхе, какое я после этого человеческое подобие!

─ Раньше я прожигал дни в глупости и висел камнем на шее народа, а сегодня я отдам свою плоть и кровь за то, чтобы защитить жителей Чиньюаня, и искуплю все прежние грехи!

Каждое слово этого извинения звучало искренне и падало прямо на сердце.

Все вокруг словно окаменели, потрясенные до глубины души.

Люди помнили, как раньше этот самый начальник уезда забросил дела, бездельничал и выколачивал из них деньги, за что многие тайком звали его не иначе как продажной тварью.

Но сейчас, перед лицом смертельной опасности, этот некогда презренный чиновник не сбежал, не отступил, не стал перекладывать вину на других.

Он осознал ошибки, признал их, покаялся и решил в одиночку выйти за ворота, приняв смерть ради спасения города.

В глазах каждого это выглядело как полное прозрение и решимость искупить вину кровью ради защиты людей.

Жители уезда один за другим опускались на колени; кто-то рыдал в голос, кто-то давил спазмы в горле, бесчисленные головы клонились в поклонах по направлению к стене.

У защитников на стене покраснели глаза, прошлая обида и злость растворились без следа, оставив лишь глубокое уважение и щемящую грусть.

Сжав кулаки до боли, Чжао Пин чувствовал, как полыхают его глазницы, и, больше не в силах сдерживаться, тяжело рухнул на одно колено, обращаясь к нему с хриплым, умоляющим надрывом:

─ Господин! Абсолютно недопустимо!

─ Подчиненный сдал экзамены по боевым искусствам, с детства постигал ратное дело, владеет и луком, и конем, и силой не обижен – мне и принимать этот бой!

─ К чему вам лично рисковать жизнью?! Позвольте мне выйти навстречу врагу! Я готов сражаться с конницей до последнего дыхания ради вас и ради всех жителей!

Остальные стражники и ополченцы тоже попадали на колени, взревев в унисон:

─ Мы готовы идти в бой вместо господина!

Эти призывы звучали столь горько и мужественно, отражаясь от камней крепостной стены, ведь каждый из них был готов пожертвовать собой ради чиновника, который наконец прозрел и встал на защиту народа.

Опустив взгляд на преклоненных людей, Лю Дафу оставался внешне спокоен, но голос его звучал тверже гранита:

─ Хватит слов.

─ Для обороны стены нужны люди, а для порядка в тылу – тем более. Держите город под замком, с вас этого достаточно.

С этими словами он перестал обращать внимание на уговоры, покрепче перехватил холодное и тяжелое копье Повелителя, развернулся и шаг за шагом зашагал вниз по каменным ступеням.

Его шаги в тяжелых латах отдавались глухим металлическим стуком по синеватому камню – шаг за шагом, отзываясь в сердце каждого.

Лю Дафу спускался по каменным ступеням городской стены; доспехи гулко позвякивали при каждом шаге, а поступь была тверда, как скала.

Добравшись до внутренних ворот, он взял за узду своего верного вороного конника, легко вскочил в седло и, зажав в одной руке копье, выпрямился в полный рост, возвышаясь над дорогой.

В этот момент из толпы выбежали две шатающиеся фигуры.

Это были старый управляющий дядишка Чэнь и служанка Ланьэр.

Дядишка Чэнь подбежал к коню и рухнул прямо на колени, заливаясь горькими слезами, а голос его дрожал до предела:

─ Молодой господин! Так нельзя, умоляю!

─ То ведь степная конница! Не мелкая шайка разбойников! Вы один идете в пасть к смерти!

─ Небеса видели, что вы только что раскаялись и защитили город! Зачем же вам ставить на кон жизнь?! Раб молит вас, слезьте с коня!

Стоявшая рядом Ланьэр уже давно плакала навзрыд, ее бледное личико заливали слезы, она вцепилась мертвой хваткой в поводья и не отпускала, а опухшие от слез глаза и сорванный голос выдавали весь ужас:

─ Господин… рабыня молит вас… не выходите за стены…

─ В городе уже всё спокойно, даже если снаружи беда – мы что-нибудь придумаем со временем, нельзя же идти на верную гибель…

─ Если с вами что-то случится, как же Чиньюань… как же мы все…

Они стояли на коленях и тянули руки, полные отчаяния и тоски.

В их глазах молодой господин, прежде столь бедовый, ныне прозрел и целиком посвятил себя народу, став опорой для всего уезда.

И вот теперь он шел на верную смерть – зрелище, от которого кровь стыла в жилах.

Стоявшие у ворот стражники и горожане не могли сдержать подступающей к горлу кислинки в носу и молча утирали слезы.

Весь город понимал…

Их начальник шел на бой насмерть, искупая вину и защищая людей ценой собственного дыхания.

Сидя в седле, Лю Дафу опустил взгляд на старого управляющего, на дрожащую в слезах Ланьэр, и в его взгляде мелькнуло тепло.

Он протянул руку и мягко разжал пальчики девушки, вцепившиеся в поводья, а голос его прозвучал мягко, но несокрушимо:

─ Дядишка Чэнь, Ланьэр, встаньте.

─ Я иду не погибать.

─ Я задолжал жителям Чиньюаня покой и безопасность, и сегодня верну этот долг лично.

─ Поверьте, я, Лю Дафу, сегодня вернусь.

С этими словами он тронул коня и отрывисто крикнул дежурным стражникам:

─ Отворите ворота!

Стражники дрожащими руками, со слезами на глазах и сцепив зубы, потянули за засовы, глядя на одинокую фигуру в седле.

Тяжелые деревянные ворота уезда со скрипом и грохотом стали распахнуты внутрь.

В ту самую секунду, как ворота отворились.

Внутри города, на стенах, в переулках – все десятки тысяч солдат и жителей разом опустились на колени.

Никто не отдавал приказа, не было запевал; это шло из глубины сердец, преисполненных трепета и вины.

Прежде каждый проклинал его за жадность и заброшенные дела, а теперь в груди оставались лишь горечь и почтение при виде того, как правитель один идет навстречу смерти.

Глухие, потрясшие небеса крики, смешанные с рыданиями, пронеслись над уездом:

─ Счастливого пути нашему господину!

─ Возвращайтесь с победой и невредимым, господин!

Сидя на коне, Лю Дафу выпрямил спину, держа копье наперевес, и, рассекая могильный холод за стенами, медленно выехал на вороного скакуне наружу.

Доехав до середины проема, он осадил коня, обернулся к преклоненным людям и возвестил звенящим голосом:

─ Сын неба охраняет границы, а государь умирает за алтари предков!

─ Ныне я, Лю Дафу, как отец и мать для народа Чиньюаня, буду защищать каждую его душу!

Сказав это, он больше не оглядывался. Сильнее сжав шенкелями бока коня, он пустил скакуна в галоп – один человек с одним копьем наперевес, прямо в лоб шестистам с лишним вражеским всадникам.

Свистел ветер, лицо Лю Дафу оставалось суровым и холодным, а тяжелые латы и длинное копье излучали устрашающую ауру.

На безмолвной системной панели вдруг вспыхнуло золотое сияние, и чередой посыпались звуковые оповещения.

[Народная любовь +5]

[Народная любовь +20]

[Народная любовь +50]

[Народная любовь +100]

Цифры бешеным потоком неслись вверх, словно прорвавшая плотину вода, перемахнули через семь тысяч, восемь, девять, устремляясь к двухтысячной отметке.

[Очки народной любви: 20002]

[Поздравляем хоста с завершением второго этапа задания]

[Получен титул: Всеобщий любимец, системный магазин: разблокирован]

Лю Дафу больше не вглядывался в подробности уведомлений – приближалась сеча, и системная панель была им просто скрыта.

…

Снаружи Бату со своими шестьюстами всадниками ждал уже довольно долго; посланный с криками соплеменник давно вернулся в строй.

Он ждал терпеливо с полчаса, но на стенах царила мертвая тишина, не было и намека на ответ.

Снаружи доносились лишь заунывные плачи горожан, несомые ветром.

Услышав это, Бату расхохотался вовсю и принялся глумиться перед приближенными.

Он вовсю распинался о том, что ханьцы – трусы до мозга костей, которые за высокими стенами боятся и нос высунуть, а сама оборона города – не более чем гниение в ожидании конца.

Раз они не смеют выйти в поле, ему надоело тратить время.

Он уже собирался поднять руку и отдать приказ разделить отряд на мародерские группы, чтобы вырезать окрестные села, жечь и грабить ради развлечения, держа горожан в вечном страхе.

Но не успели слова затихнуть на его устах, как один из бойцов с криком указал в сторону крепости.

Бату резко обернулся и увидел, как тяжелые ворота под скрежет скрипучих деревянных осей медленно отворяются внутрь.

Одинокая конная фигура в тяжелых доспехах и с копьем в руках неторопливо выехала из распахнутого проема.

Бату прищурился.

Копыта стучали по брусчатке, издавая четкий звук – удар за ударом, словно биение сердца.

Ветер дул с юга, высоко вздымая за спиной всадника черный плащ, который в лучах солнца казался траурным стягом.

В то же время стена мгновенно заполнилась плотной человеческой массой.

Бесчисленные глаза впились в одинокого всадника.

Один человек.

Против шести сотен.

Он двигался очень медленно; шаг лошади был размеренным – казалось, он отправляется не на смерть, а на свидание.

Кто-то не выдержал, и в горле сорвался всхлип:

─ Господин…

Звук был слишком тих, его расслышали лишь ближайшие соседи, но следом, будто заражая остальных, по стене покатились приглушенные рыдания и учащенное дыхание.

На стене Чжао Пин смотрел на одинокую фигуру в латах, противостоящую целому войску, и с новой силой занес колотушку, яростно ударяя по боевому барабану.

Дун-дун-дун!

Барабанный бой звучал глухо, но со страшной твердостью, удар за ударом пробивая страх навылет, разносясь по всему Чиньюаню.

Бату прищурился, разглядывая приближающуюся фигуру.

Его взгляд скользнул от доспехов к копью, от наконечника к коню, словно он прикидывал, сколько фунтов весит этот храбрец.

Кто-то за спиной усмехнулся: «Предводитель, он всего один?»

Бату ничего не ответил, продолжая сверлить глазами одинокого всадника.

Лю Дафу остановил коня примерно в ста шагах от вражеского строя.

Черный конь фыркнул, выдохнув облачко белого пара, притопнул травой копытами и замер как вкопанный.

Всадник держал копье наперевес, глядя на ощетинившееся железом войско; северный ветер трепал плащ за его спиной.

Один против шестисот.

Бату подал голос – негромкий, но полный привычной властности:

─ Ты один?

Лю Дафу не ответил.

Он лишь медленно опустил острие копья, нацелившись прямо на Бату.

Движение было плавным, словно отвечая на вопрос, или говоря без слов – лишние разговоры ни к чему.

Бату бросил взгляд на ворота позади него, хмыкнул уголкам рта:

─ В Чиньюане перевелись мужики? Прислали тебя одного подыхать?

Взгляд Лю Дафу источал ледяную сталь:

─ Хватит болтать, хочешь драться – так делай это.

Как только эти слова сорвались с уст, он резко сжал бока коня ногами, вороной жеребец взвился на дыбы с протяжным ржанием и бросился вперед!

Одновременно с этим из груди Лю Дафу вырвался раскатистый рев, сотрясший пустырь:

─ Умрите!

Это слово сотрясло землю и ветер!

Одинокий конник понесся в лобовую атаку; тяжелые латы и плащ неистово бились на ветру, острие копья грозно указывало на всю конную лавину – один против сотен всадников, он безрассудно врезался в стальной поток!

Бату больше не произнес ни звука; лишь взмахнул саблей, указывая на противника, и бросил негромко, но так, чтобы услышал каждый в строю:

─ Срубите его голову.

Более шестисот степных конников единым порывом пришпорили коней, слившись в черную волну, и помчались на полной скорости.

Грохот копыт заставил землю дрожать, поднятые тучи песка заслонили солнце, ярость натиска была беспредельной.

В диком поле стремительно формировался неравный бой.

Одна-единственная конная фигура лицом к лицу сошлась с лавиной кавалерии.

На стене все горожане, солдаты и Чжао Пин затаили дыхание – казалось, сердца остановились!

Колотивший в барабан Чжао Пин замер с занесенными руками, глаза его вылезли из орбит при виде того, как эта фигура бросается прямо в смертоносный вихрь. Деревянные палочки едва не переломились в пальцах, а на глазах снова выступили слезы.

Многие горожане зажимали рты руками, боясь издать хоть звучок, чтобы не отвлечь господина.

Пожилые женщины складывали руки в молитве, дрожа всем телом, заливаясь слезами.

Мужчины сжимали кулаки, подавшись всем корпусом вперед, вперив взгляды в поле.

В головах у всех билась лишь одна мысль – это их начальник!

Идущий в одиночку против целой армии!

Трагично, потрясающе, безрассудно!

На стене царила мертвая тишина, нарушаемая лишь грохотом барабана и громом копыт – свидетелями невиданного в веках боя!

В мгновение ока обе стороны сошлись в столкновении!

Холодный блеск стали разорвал воздух, копье Лю Дафу сделало свистящий взмах!

Чудовищная, непреодолимая сила сокрушительного удара разметала передние ряды кочевников – кони и всадники отлетали назад, пронзенные навылет или раздавленные массой.

Треск костей, конское ржание и крики боли слились в единый гул.

Лю Дафу проносился вихрем, его удары не знали промаха, напоминая бога войны.

Он не уклонялся, принимая на себя весь кавалерийский вал, и насквозь прошил вражеский строй по самому центру, разорвав его в клочья!

Считанные секунды понадобились ему, чтобы пробить и разметать всю лавину.

Когда пыль немного осела, поле было усеяно обломками тел.

На стене повисло оцепенение.

Все жители, солдаты и стражники застыли на месте, вытаращив глаза и не веря тому, что видели.

Еще мгновение назад все считали, что начальник идет на верную смерть, испытывая горькую скорбь и прося лишь о легкой кончине.

Но какая же это смерть?

Это было сокрушение тысяч воинов одним человеком, усмирение конницы одним копьем!

Чжао Пин замер у барабана, колотушки висели в воздухе, горячие слезы градом катились по щекам, а тело колотила крупная дрожь.

Будучи военным чиновником, он никогда прежде не видел столь дикой, непобедимой ярости в бою!

Молившаяся старуха опустила руки, рыдания оборвались, уступив место потрясению и безумному восторгу.

Горожане судорожно сжимали кулаки, натянутые до предела струны душ лопались, превращая отчаяние и вину в колоссальное уважение и восторг.

Никто не произносил ни слова, но груди всех ходили ходуном, а в глазах разгорался невиданный доселе огонь.

Тот самый чиновник, что некогда предавался лени и грабил народ, тот самый уездный глава, что публично каялся в грехах – теперь он в одиночку подавлял шесть сотен степных головорезов!

Ветер метал песок, кровь обагряла землю.

Один человек, одно копье, один конь.

Лобовой атакой прорвавший конный строй варваров!

В центре поля зрачки Бату сузились до точек, презрительная усмешка стерлась с лица, сменившись диким оцепенением и страхом.

Он годами воевал в степях, видал бесстрашных воинов и храбрецов, способных биться один против десяти, но никогда – слышите, никогда – не встречал человека, который в одиночку прорвал бы фронтальный удар шести сотен конников!

За какие-то секунды полегли десятки соплеменников, строй оказался полностью разрушен, а этот чудовищный боевой потенциал подорвал все его представления о мире.

Глядя на катающихся в крови соплеменников и поверженных коней, Бату испытывал лютую ярость, перемешанную с первобытным ужасом, зубы скрипели от скрежета.

Потеряв остатки былого высокомерия, он вцепился в рукоять сабли и взревел во всю глонь:

─ Разворот! Все на разворот!

Его хриплый орет разнесся над степью; от былой спеси не осталось и следа, осталась лишь жажда крови.

Оставшиеся в живых всадники содрогнулись от ужаса, мгновенно растеряв спесь.

Толпа всадников судорожно натягивала поводья, кони вставали на дыбы, разворачиваясь в облаках желтой пыли, пытаясь перестроиться.

Каждый крепко сжимал саблю, чувствуя, как холодеет спина, и сверлил взглядом застывшую фигуру в латах.

Тем временем конь Лю Дафу спокойно стоял на обагренной кровью земле, опустив длинное копье, с которого капали крупные капли крови, бесшумно ударяясь о песок.

Его доспехи были забрызганы кровью, но стан оставался прямым, как горный пик; после столкновения с конной лавиной он не пошатнулся ни на дюйм, а дыхание было ровным и спокойным.

Варвары закончили перестроение, и Бату, с глазами налитыми кровью, прорычал сквозь зубы:

─ Всю лавину в бой! Срубить его и сравнять Чиньюань с землей!

Приказ отдан!

Вторая атака началась!

Теперь в рядах варваров не было ни тени прежней расслабленности.

Свистел ветер, блистали сабли, воздух пропах смертью!

Столкнувшись с новой волной конной лавины, Лю Дафу не выказал ни страха, ни дрожи – лишь холодную, острую жажду убийства в глазах.

Он чуть подался вперед и снова сжал бока коня!

─ Умрите! – второй раскатистый рыв прорвал свист ветра!

Одинокое копье вновь бросилось наперерез врагу!

Он снова прямиком врезался в самую гущу сабель и коней!

Наконечник со свистом распорол воздух, вкладывая всю мощь бога-повелителя в каждый выпад.

Встречные кочевники уже ждали его: первые ряды элитных всадников одновременно взмахнули саблями, сплетая смертоносную сеть, чтобы взять его в кольцо.

Но перед лицом чистой, непреодолимой силы любые приемы, строи и охваты оказались бессильны!

Лю Дафу взмахнул копьем, высвобождая чудовищную силу!

Дзвяк –!

Гулкий металлический звон слился в единый аккорд: несколько железных сабель разлетелись в щепки, запястья варваров хрустнули подломанными костями, и вместе с конями они рухнули в песок, не имея шанса подняться.

Он не останавливался ни на мгновение, скользя по густому конному строю, рапирные выпады, круговые удары и выпады следовали один за другим – каждый удар нес неминуемую смерть.

Каждое движение – труп врага.

Каждый прорыв – новая кровавая просека.

Вторая волна разъяренной конницы по-прежнему не могла остановить его сокрушительного напора!

Наблюдавший из тыла Бату покрылся испариной, глаза покраснели от ужаса – он окончательно потерял рассудок.

Ему и в страшном сне не могло присниться, что шесть сотен лучших степных воинов после двух атак ничего не могут поделать с каким-то ханьцем!

На крепостной стене мертвая тишина взорвалась окончательно!

Наконец прорвавшие плотину эмоции выплеснулись в оглушительном реве горожан!

─ Славьтесь, господин! ──

─ Наш правитель непобедим! ──

Чжао Пин со слезами на глазах с бешеной силой занес колотушку и принялся неистово лупить по барабану!

Дун-дун-дун! Дун-дун-дун!

Дикий, яростный барабанный бой заглушал топот коней, крики и завывания ветра, выбивая самую героическую песню для одинокой фигуры в поле!

Пока вокруг вихрем проносились тени копий, Лю Дафу мысленно предавался размышлениям.

Истинная боевая сила Гегемона не знала равных: обычные тяжелые кавалеристы казались перед ним какими-то бумажными манекенами, не способными остановить его даже в два захода сплошной атаки. Поистине, такая мощь внушала трепет и не оставляла шансов никому.

Его длинное копье не замирало ни на секунду, черный конь вихрем метался среди вражеских рядов, нанося колющие и рубящие удары, и каждое его движение сопровождалось криками отчаяния хунну и предсмертным ржанием коней.

Снова и снова прорывая вражеский строй насквозь, он истреблял остатки некогда шестисотенного отряда кавалеристов племени Улэ, чьи тела теперь устилали землю сплошным ковром.

Когда бой немного стих, на поле брани осталось едва ли больше сотни конников противника, способных держаться в седле и держать оружие. Все они были ранены, их лица бледнели от страха, а от прежней спеси не осталось и следа.

Увидев гибель своих воинов, Бату за спиной остатков отряда яростно заревел, пытаясь поднять боевой дух уцелевших:

─ Всего один человек! Он не может не устать после стольких атак, измотайте его, задавите числом! Держать строй, всем в атаку!

Не дожидаясь окончания фразы, Лю Дафу устремил взгляд прямо на Бату, отчетливо понимая: стоит срубить вожака, как оставшиеся трусы разбегутся сами.

Больше не отвлекаясь на мелкую сошку, он от души пришпорил черного жеребца. Конь взвился на дыбы с грозным ржанием, копыта разметали окровавленный песок, а острие копья указало прямо на Бату, устремляясь к нему единой непреклонной стрелой.

Завидев это, Бату испытал жуткий страх, но бросился навстречу, выхватив из ножен кривую саблю. Вложив в удар всю звериную ярость степняка, он попытался наотмашь срубить врага сверху вниз.

В момент столкновения двух коней Лю Дафу не уклонился ни на дюйм: его копье по диагонали от Парило чужой удар с абсолютной точностью. Чудовищная, безграничная сила передалась по древку оружия, заставив правую руку Бату онеметь от боли, пальцы разожглись, а сабля едва не вылетела из рассеченной ладони.

Не давая противнику опомниться и выровнять коня, Лю Дафу молниеносно перехватил кисть руки, и стальное острие полоснуло по вражескому доспеху.

Жуткий, пронзительный вопль разорвал тишину просторной равнины: Бату потерял равновесие и тяжело рухнул с седла в теплую желтую пыль. Судорожно дернув конечностями пару раз, он затих навсегда.

В тот же миг массивные тяжелые ворота Цинъюаня с грохотом распахнулись настежь.

Верхом на коне, с обнаженным мечом наперевес, во главе двух десятков отборных конных стражников мчался Чжао Пин. За ним с криками неслись тысячи местных жителей, вооружившись мотыгами, тесаками и дубинками, лавиной выплерывая наружу из городских стен.

Завидев гибель своего предводителя и подоспевшее подкрепление, уцелевшие воины племени Улэ окончательно утратили остатки воли к сопротивлению.

Хунну разворачивали коней и бросались врассыпную.

Жители Цинъюаня на стенах и внизу собственными глазами видели смерть неприятельского вожака и бегство врага. Накопленный страх и отчаяние испарились в одно мгновение.

Радостный вопль потряс небеса, раскатываясь волнами по всей округе!

─ Победа! Мы победили!

─ Слава нашему господину уездному начальнику!

Люди плакали от счастья, размахивали сельскохозяйственными орудиями и орали во всю мочь, упиваясь опьяняющим вкусом чудом уцелевших жизней.

Осадив окровавленного черного коня, Лю Дафу холодно окинул взглядом разбегающихся врагов.

Как раз вовремя подоспели Чжао Пин и старшина стражи Чжао Ху.

С суровым выражением лица Лю Дафу отдал громкий приказ:

─ Чжао Ху, остаешься здесь с городскими жителями, приведите в порядок поле боя, соберите лошадей и оружие, чтобы ничего не пропало.

Чжао Ху поклонился, сложив кулак на груди, и отчеканил:

─ Слушаюсь, ваша милость!

После этого Лю Дафу перевел взгляд на Чжао Пина, чеканя каждое слово холодным, звенящим голосом:

─ Уездный страж, бери всех оставшихся конников и следуй за мной в погоню за беглецами!

Бросив взгляд на удирающих приспешников врага, он дал волю злости, которую сдерживал слишком долго:

─ Эти варвары годами грабили селения, вырезали пограничные земли и убивали подданных Да Юн!

─ Раз уж они посмели ступить на землю Цинъюаня, сегодня мы обязаны вырезать их до последнего, чтобы и духу их здесь не осталось!

С этими словами он крепче сжал окровавленное древко и вонзил шпоры в бока скакуна.

Черный конь взвился и ринулся в погоню за отступающим неприятелем.

Не смея медлить, Чжао Пин махнул рукой, увлекая за собой элитный отряд.

Десятки коней застучали копытами, стремительным потоком устремляясь вслед за Лю Дафу, чтобы добить остатки вражеского войска.

…

В то же самое время, в префектуре, что находилась в пятистах ли от Цинъюаня.

Посланец уездной управы Цинъюаня Лю Сань, преодолевший путь в режиме нон-стоп, наконец вступил в пределы областного центра.

После того как Ма Лю прошлой ночью разведал обстановку и примчался с донесением, обстановка накалилась до предела, и он был отправлен лично начальником за подкреплением.

Неся на плечах ответственность за жизни всего города, Лю Сань не позволял себе отдыха ни на минуту, меняя коней, но не останавливаясь ни на секунду.

Подняв голову, Лю Сань уставился на величественные и строгие ворота префектуры.

Взлетев по ступеням, он завопил изо всех сил, обращаясь к караульным стражникам:

─ Доложите господину префекту! Чрезвычайная ситуация в уезде Цинъюань! Варвары с севера прорвали границу, около тысячи врагов осаждают город, Цинъюань в смертельной опасности! Умоляем префектуру немедленно выслать помощь!!

В главном зале собрались все военные и гражданские чиновники уезда.

Инспектор области восседал на боковом месте, вид у него был ленивый и отрешенный; военачальник уезда, областной секретарь и другие высокопоставленные лица расположились по обе стороны, и каждый держался непринужденно – ни малейшего намека на бдительность или готовность отразить врага.

Начальник уезда, сидевший на главном месте, пировал всю прошлую ночь до самого утра; похмелье еще не прошло, голову раскалывало от тупой боли, бледное лицо выглядело отталкивающе, а в глазах читались лишь раздражение и усталость.

Опираясь на служебный стол и через силу собираясь с духом, он поднял глаза и холодно уставился на стоявшего внизу Чжао Саня – покрытого дорожной пылью, в изодранных одеждах. Вид посланника не предвещал ничего хорошего.

Чжао Сань рухнул на колени и забил земные поклоны: ─ Докладываю всем господам! Почти тысяча конников степных варваров подошла к границам, они разбили лагерь и готовятся к набегу! Теперь их войска собрались воедино, и скоро они наверняка двинутся прямиком на уездный город. В уезде Цинъюань гарнизон слаб, а стены ветхи, мы стоим на краю гибели! Умоляю областную управу немедленно отправить войска на помощь!

Его слова замерли в воздухе, и в зале воцарилось мертвящее молчание.

Мгновение спустя сидевший сбоку инспектор неторопливо заговорил, и в его тоне прозвучала изрядная доля скепсиса:

─ Варвары уже штурмуют стены Цинъюаня?

Чжао Сань в испуге покачал головой и доложил как на духу:

─ Докладываю вашему благородию, штурм еще не начался.

Инспектор усмехнулся, отставил чашку с чаем и посмотрел на начальника уезда:

─ Ваша светлость, я же говорил. С отправки официальной депеши прошло всего ничего, а уездный судья Цинъюаня уже потерял самообладание.

─ Варвары еще даже не подошли к стенам, а просители о помощи уже тут как тут. В нашей же депеше черным по белому написано про несколько сотен всадников, грабящих деревни, а он хорош – с ходу заявляет о тысяче! Разве это не преувеличение?

Он сделал паузу и покачал головой:

─ Об этом Лю Дафу из уезда Цинъюань я был наслышан давно. Сын цзяннаньского богача, получил должность по взносу, прежде по полгода не появлялся в суде, а вот по части еды, питья и развлечений мастак на все руки.

─ Только чего же он так трусит? Варвары еще даже не у стен, а он уже испугался и прислал людей за подкреплением.

Сидевшие рядом чиновники захихикали.

Военачальник прикрыл рот рукавом, областной секретарь потупился над чашкой чая, а на их лицах застыла полуулыбка.

Начальник уезда не смеялся, но и останавливать их не стал.

Он массировал виски, словно отголоски ночного похмелья все еще не отпустили его, и у него не было ни малейшего желания раскрывать рот.

Чжао Сань стоял на коленях и, слушая этот смех, сжал кулаки.

─ Господа…

Его голос звучал хрипло, а глаза покраснели.

─ В уезде Цинъюань больше двух десятков тысяч жизней…

Инспектор махнул рукой, и тон его остался прежним – ни холодно ни жарко:

─ Будет вам, будет, про две тысячи жизней – тьфу, про два десятка тысяч мы знаем. Но раз варвары еще не идут на штурм, как ты себе представляешь отправку войск из управы?

─ Неужели отправлять армию в поле навстречу врагу, чьего появления мы еще даже не ждали? Ступай назад, передай вашему начальнику: пусть усилит бдительность и не поднимает панику почем зря. Управа со своей стороны все учтет.

Чжао Сань продолжал стоять на коленях, его губы шевельнулись, но вымолвить больше он ничего не смог.

Он бросил взгляд на высокопоставленного начальника.

Тот как раз поднес к губам чашку чая и даже не удостоил его взглядом.

Чжао Сань отвесил поклон до земли, поднялся на ноги, развернулся и вышел.

Его сгорбленная спина казалась постаревшей сразу на несколько лет.

В зале снова стало тихо.

Инспектор приподнял чашку, сдувая пену с чая: ─ А этот уездный судья из Цинъюаня – забавный малый.

Начальник уезда бросил лишь равнодушное замечание:

─ Депеша получена, кому положено – ответим, что нужно – согласуем. Дела Цинъюаня пока отложим.

Инспектор кивнул и больше ничего не добавил.

В зале вновь воцарилась прежняя ленивая безмятежность, словно только что ничего и не происходило.

…

С другой стороны – пограничный лагерь.

Ворота лагеря стояли незыблемо, стража выстроилась на постах, знамена лениво свисали в потоках ветра, и на первый взгляд выправка казалась безупречной, но стоило приглядеться повнимательнее…

Большая часть часовых состояла из стариков и хворостяков: кто-то дремал, опершись на древко копья, кто-то грелся на солнышке у стены, и не было в них ни малейшего намека на бдительность.

Стоявшие у ворот рогатки покосились, словно их никто не поправлял уже целую вечность.

Другой цинъюаньский гонец шагом дотащился до лагерных ворот и истошно закричал:

─ Пограничный генерал! Срочное донесение из Цинъюаня! Почти тысяча конников варваров окружила уезд, селения разграблены, со дня на день начнется штурм города! Умоляю генерала немедленно двинуть войска на выручку!

Увидав его дорожную пыль и уставший вид, стражники поняли, что этот человек пришел не ради халявной похлебки, и отправились докладывать внутрь.

Однако прошло немало времени, прежде чем тот же солдат неторопливо вернулся и бросил:

─ Генерал в задней палатке, ждите.

Простояв у лагерных ворот почти полчаса под палящим солнцем до растрескавшихся губ, гонец наконец дождался разрешения войти.

Его привели к главному шатру. Занавес откинулся, и в лицо пахнуло густой смесью винных испарений и пудры.

Внутри кое-как расселись несколько человек в беспорядочных одеждах; у некоторых были распахнуты вороты, в руках они держали чаши с вином, напоминая участников только что прерванного пиршества.

На почетном месте восседал пограничный цаньцзян – мужчина лет сорока с небольшим.

Гонец рухнул на колени и заново пересказал военную сводку.

Выслушав его, военачальник не спешил с ответом: он неторопливо отхлебнул из чаши и почмокал губами:

─ Варвары прорвали заставы?

─ Пока еще нет! Но тысяча варваров собралась у границы и стянулась к окрестностям Цинъюаня, все селения на пути преданы огню и мечу, не пройдет и двух дней, как они пойдут на штурм! В Цинъюане нет свободных солдат, а две тысячи жизней висят на волоске, молю генерала спасти нас!。

Генерал опустил чашу и бросил взгляд на стоявшего рядом офицера.

Тот мгновенно всё понял и презрительно усмехнулся:

─ Еще пару дней назад из управы пришла бумага: мол, шайка варваров совершает мелкие набеги на деревни, откуда вдруг взялась тысяча человек под стенами?

─ Мелкий чинуша седьмого ранга отроду не видел пограничной войны, испугался пары бродячих всадников и поднял панику, раздувая слона из мухи!

Другой офицер поддержал его:

─ Генерал, вы же знаете наших людей в лагере: выпить вина да поесть мяса они мастера, но если бросить их в лобовую с конницей варваров, боюсь…

Он не договорил, но смысл был понятен без слов.

Лицо генерала осталось бесстрастным, пальцы дважды постучали по столешнице, после чего он уставился на гонца:

─ Моя задача – стеречь рубежи от прорыва, а не спасать от призрачных страхов.

─ Варвары не нападали на заставы и не нарушали границ; неужели вы думаете, что по одному лишь слову вашего уезда я сниму пограничный гарнизон? Исключено.

─ Ступайте к вашему начальнику и передайте: пусть бережет вверенную землю и обороняется своими силами, нечего попусту волновать пограничную армию.

Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

Два офицера уже поднялись на ноги, с обеих сторон схватили гонца за руки и потащили к выходу.

Уволакиваемый гонец продолжал надрываться:

─ Генерал! Там же две тысячи душ, генерал!..

Генерал уже отвернулся к винной чаше, делая вид, что ничего не слышит.

За стенами уезда Цинъюань.

Остатки варварского отряда побросали доспехи и оружие, думая лишь о том, как бы унести ноги на конях, и у них не осталось храбрости даже на то, чтобы пустить стрелу назад.

Лю Дафу мчался впереди всех, его копье было обагрено кровью, а смертоносное жало разметало всех врагов, которые осмелились отстать или попытать счастья в догонялках – все они пали в желтых песках пустынной равнины.

Чжао Пин вел за собой отряд отборных стражников, не отставая ни на шаг; клинки взмывали и опускались, методично собирая кровавую жатву среди разбегающихся врагов.

Отряд преследовал врага с полудня до самого закатного часа, пока солнце не скрылось за горизонтом и над бескрайней степью не опустилась глухая ночь, в которой мерцали лишь холодные звезды.

Сотня беглецов погибла под ударами мечей, и в живых осталась лишь горстка уцелевших, которые изо всех сил гнали коней на север, к кочевьям племени Улэ у реки Мохэ.

Ночной степной ветер свистел в темноте; остатки вражеского отряда наконец проскакали сотню с лишним ли, и впереди показалось стойбище племени Улэ на берегу Мохэ.

У костров плясали языки пламени, а оставшиеся в тылу женщины, дети и старики все еще спокойно ждали возвращения победоносного войска, не подозревая, что на передовой полегла вся армия.

Изнуренные до предела копеечные скакуны донесли беглецов прямо к воротам лагеря, где те разом лишились последних сил, один за другим вылетели из седла и рухнули на землю.

Забыв о боли во всем теле и объятые животным ужасом, они закричали:

─ Мы разбиты! Мы все разбиты!

─ Предводитель Бату мертв! Уездный судья из китайцев срубил его одним ударом копья!

─ Восемьсот отборных всадников… Все кончено! Все полегли в степи под Цинъюанем!

Эти слова грянули среди стойбища подобно громовому раскату.

Варварские женщины, сидевшие вокруг костров за жаркою мяса и баюкавшие детей, замерли на месте, а улыбки на их лицах мгновенно застыли.

Оставшиеся в тылу старейшины и редкие боеспособные мужчины подскочили на ноги с недоверчивыми лицами.

─ Как такое возможно? Жалкий уезд срединной равнины – и вдруг разгромил все наши войска?!

Один из всадников пластом лежал на земле, его глаза были полны въевшегося в душу ужаса, и он хрипел во всю мочь:

─ Уездный судья Цинъюаня – не человек! Он бог войны! Он злой дух!

─ Он шел на таран в одиночку, и никто не мог его остановить! Мы все бросились на него, но не продержались и секунды! Спасения нет, от него не убежать!

─ Бегите! Хватайте вещи и уходите!..

Несколько коротких криков мгновенно разрушили мирную жизнь стойбища.

В один миг лагерь племени Улэ погрузился в хаос.

Женщины побледнели от страха, судорожно прижимая к груди детей и дрожа всем телом; повсюду разносились сдавленные рыдания и испуганные возгласы.

Седые старики опирались на деревянные посохи, их тела тряслись, а лица исказились от отчаяния при взгляде на черную южную степь.

Из поколения в поколение они промышляли набегами и грабежами, всегда неся смерть ханьцам и безнаказанно бесчинствуя вокруг, но им и в голову не приходило, что однажды гражданский чиновник из уезда срединной равнины вырежет их войско до последнего человека, и уж тем более они не слыхали о столь жуткой боевой мощи.

Люди забегали кругами, словно сойдя с ума: они наспех сматывали шатры, сгребали меха, ценности, скот и домашних животных.

Женщины впопыхах хватали детей, старики сгорбленными спинами тащили пожитки, в спешке запрягали коней и нагружали телеги – каждый паниковал, желая лишь немедленно убраться из обреченного лагеря.

Ночной степной ветер завывал, смешиваясь с паническими воплями и шумом падающих предметов; стойбище превратилось в сущий бедлам, а людские сердца были полностью сломлены.

И как раз в тот момент, когда толпы бросились наутек, из темной южной степи стал медленно приближаться строй мрачных теней.

Кони ступали мерно, разгоняя ночную тьму, и вместе с аурой пропитанных кровью убийств остановились прямо у входа в стойбище племени Улэ.

Лю Дафу восседал на черном коне в запятнанных кровью доспехах, копье было опущено вниз, а капли крови падали с наконечника на землю, и морозная жатва пропитала всё вокруг.

Чжао Пин выстроил стражников цепью; их обнаженные мечи сверкали на свету, источая смертоносную ауру, накрепко заперев все выходы из лагеря.

Под покровом ночи уцелевшие варвары, чудом спасшиеся с поля боя, а также оставшиеся в тылу старики, женщины и дети уставились на фигуру бога войны у входа, мгновенно окоченев от ужаса.

Последняя капля иллюзий испарилась из их сердец.

Они собственными глазами видели страшную силу Лю Дафу: тысяча конников уничтожена, вождь пал в бою, а перед лицом этой кучки стариков и младенцев не могло быть и речи об отпоре – они не заслуживали даже права поднять оружие.

После мгновения гробовой тишины первыми рухнули те самые вернувшиеся сбежавшие воины.

Они дрожащими руками швырнули кривые сабли на землю, и в воздухе раздался звон металла.

Следом за ними все остальные, не разбирая пола и возраста, рухнули на колени и задрали руки высоко вверх, уткнувшись лбами в пыль.

─ Помилуйте, господин!..

─ Мы сдаемся! Мы больше никогда не пойдем в набеги!

─ Молим китайского чиновника о милосердии, пощади наши жизни!

Во всем шумном и хаотичном лагере теперь звучали лишь униженные мольбы о пощаде; свирепое варварское племя, еще недавно грабившее деревни и убивавшее людей, теперь в ночной мгле сжалось до размеров ничтожных букашек, вымаливая право на жизнь.

Свистел ледяной ветер, принося с собой густой запах крови, окутавший весь лагерь.

Чжао Пин сжал рукоять меча, повернулся к восседающему на коне Лю Дафу; отборные стражники тоже замерли, устремив взгляды на своего начальника в ожидании финального приказа.

Лю Дафу смотрел на дрожащих варваров сверху вниз холодной, отрешенной скалой.

Помолчав немного, он бросил леденящим душу тоном:

─ Убить всех.

Три коротких слова прозвучали подобно падению ледяных глыб, заставив сердца стражников содрогнуться.

Чжао Пин слегка нахмурился, на его лице проступило сострадание, и он неосознанно хотел уговорить начальника.

Остальные стражники переглянулись: глядя на беззащитных стариков и детей, они чувствовали, как дрожат клинки в их руках, а на душе скребли сомнения.

Все они были людьми из плоти и крови, и поднять руку на столь беспомощных слабых казалось немыслимым.

Лю Дафу прочитал все эти эмоции на их лицах, обвел всех взглядом, и голос его зазвучал еще суровее и безжалостнее, разить который было подобно удару ножа в сердце:

─ Вам их жалко?

─ Подумайте хорошенько: если бы сегодня пали стены Цинъюаня, если бы мы проиграли, пощадили ли они наших стариков, женщин и детей?

Он крепче перехватил обагренное кровью древко, и острие копья зловеще сверкнуло во тьме:

─ Для них ханьцы – не люди! В глазах этих варваров наши жены и дети никогда не считались живыми душами, а были лишь двуногими овцами для забоя и утоления голода!

─ Они грабили селения, предавали всё огню и мечу, сколько детей нашего народа полегло от их клинков, сколько женщин было обесчещено, сколько простолюдинов погибло лютой смертью – и разве знали они хоть капельку жалости?!

─ Убийца должен быть убит! Проявлять милосердие к волкам – значит обрекать на жестокую смерть наш собственный народ!

Эти слова заставили стражников вспомнить: и вправду, закоренелые волки-варвары отроду не ведали ни прощения, ни человеколюбия.

Не успели они прийти в себя, как Лю Дафу уже послал коня вперед; вороной жеребец издал протяжное ржание и врезался в толпу коленопреклоненных людей.

Он резко дернул запястье, и копье стремительно взметнулось, безошибочно подцепив бросившегося бежать варварского ребенка.

Нежное тело пронзило насквозь, пронзительный крик оборвался на полуслове и затих навсегда.

Взгляд Лю Дафу оставался ледяным, в сердце не было ни единой трещинки – лишь непреклонная решимость.

Траву нужно вырывать с корнем!

С малых лет эти варвары впитывали с молоком матерей жажду грабежа и убийств, им с детства вдалбливали в головы ядовитую мысль о том, что ханьцы – это двуногие овцы, которых можно безнаказанно резать.

Если пощадить этих волчат сегодня, то когда они вырастут, они вновь возьмутся за кривые сабли, пойдут в набеги, станут истреблять ханьский люд и повторят сегодняшнюю бойню.

Проявлять мягкосердечие к врагам – значит оставлять будущим поколениям неисчислимые бедствия.

В суровые времена на границе милосердие – самая бесполезная вещь.

Этой ночью он применит самые жестокие методы, чтобы полностью стереть с лица земли племя, отравляющее приграничье, и навсегда избавиться от этой напасти!

─ В атаку! Никого не оставлять в живых!

Под холодный приказ Лю Дафу Чжао Пин сжал зубы и взмахнул рукой; стражники бросились вперед с обнаженными клинками, и холодная сталь опустилась до конца.

Крики не стихали ни на минуту, превратив весь лагерь в сущий ад.

Чжао Пин сжал рукоять меча; хотя на душе все еще скребли кошки, стоило ему вспомнить сожженные дотла деревни на границе и беззащитных людей, которых варвары называли двуногими овцами, как вся жалость растворилась в решимости.

Он повел отряд вперед с неумолимой поступью, а вспышки клинков больше не знали ни секунды колебаний.

Стоявшие на коленях и умоляющие о пощаде варвары – старики, женщины, дети – никто из них не избежал участи.

Когда-то они сами скакали на юг, истребляя села, а теперь настал час расплаты, и спрятаться было негде.

Лю Дафу осадил коня посреди лагеря, молча наблюдая за тем, как подчиненные добивают врагов.

Вскоре к нему подбежал Чжао Пин с тяжелым лицом и тихо доложил:

─ Господин, в задних шатрах мы нашли несколько десятков ханьских женщин в ужасном положении.

Лю Дафу тут же соскочил с седла и зашагал к палатке.

Внутри царил полумрак; с десяток женщин сжались в углах, их одежда была порвана клочьями, тела усыпаны следами побоев и синяками.

Их глаза были пустыми и безжизненными, словно у призраков, они никак не реагировали на звуки вокруг, а долгие мучения выжгли в них саму волю к жизни.

Смягчив голос, Лю Дафу произнес:

─ Я Лю Дафу, уездный судья Цинъюаня, вы спасены, и больше никто не посмеет вас обидеть.

В мертвом шатре по-прежнему стояла тишина, но спустя мгновение средних лет женщина едва заметно зашевелила губами, и беззвучные слезы покатились по щекам.

Ее голос был сухим и хриплым, каждое слово сочилось кровью:

─ Умоляю господина заступиться за нас…

─ Мы все крестьянки из деревень Линьси, полмесяца назад эти варвары ворвались в селение и силой притащили нас сюда.

─ Всех наших мужей, стариков и детей они перерезали на месте…

Женщину забила крупная дрожь.

─ Просим господина отомстить за нас!

Эта фраза сорвала натянутую струну, и вытесняемые долгое время эмоции рухнули лавиной.

Женщины, доселе казавшиеся бездушными куклами, в один голос зарыдали, и пронзительные крики заполнили весь шатер.

Они пали на колени, поддерживая друг друга, утыкаясь лбами в холодную землю и не переставая бить поклоны – они жаждали лишь справедливого возмездия для мучителей.

Лицо Лю Дафу оставалось суровым, когда он произнес:

─ Я уже вынес приговор: весь род племени Улэ будет казнен до единого, без пощады.

Снаружи доносились обрывки предсмертных стонов варваров, превращаясь в эхо расплаты за грехи.

Вскоре резня стихла, и в лагере воцарилась полная тишина.

Все вышли из шатров; стражники уже собрали захваченный скот – овец и лошадей, а золото и меха аккуратными стопками лежали на открытой площадке.

Спасенные женщины стояли неподалеку и, глядя на усеянные телами врагов земли, наконец почувствовали проблеск облегчения.

Окинув взглядом окрестности, Лю Дафу отдал короткий приказ:

─ Поджечь все шатры дотла, пусть это логово разбойников превратится в пепел.

Факелы полетели один за другим, и взвилось пламя; языки огня пожирали жилища, а клубы черного дыма устремлялись в ночное небо.

Лагерь племени Улэ обратился в руины посреди бушующего пламя.

…

Рассвет постепенно окрасил небо в цвета жемчуга, и утренний туман окутал равнину.

По древней степной дороге двигался отряд.

Лю Дафу в окровавленных чиновничьих доспехах держался прямо, возглавляя шествие на коне.

Позади ровным строем шли стражники, подгоняя стада овец и коней, груженые тяжелыми тюками с мехами.

Замыкали процессию спасенные женщины, на лицах которых впервые за долгое время появилось умиротворение.

Дежурившие на стене Цинъюаня стражники по привычке окинули взглядом окрестности, но когда различили приближающуюся колонну, содрогнулись всем телом, после чего истошно завопили:

─ Это господин! Господин вернулся!‐‐

Крик пронесся над стеной и в мгновение ока разнесся по всему городу.

Улицы взорвались ликованием, народ толпами повалил из городских ворот.

Чжао Ху выбежал во главе оставшихся стражников, Ланьэр поддерживала дядюшку Чэня, а следом тесным потоком двигались старики и дети, заполняя пространство по обе стороны дороги.

Все тянули шеи; и когда они увидели знакомую фигуру, горы добытого скота и полное отсутствие вражеских следов на горизонте, страх и тревога последних дней рассеялись, сменившись безграничной радостью.

─ Господин одержал победу!‐‐

─ Мы победили! Варвары разбиты!

Восторженные крики не смолкали ни на секунду, разносясь над полями.

Люди плакали от счастья, махая руками; многие старики не могли сдержать слез.

Ланьэр протиснулась вперед и, глядя на возвращающегося верхом Лю Дафу – уставшего, но не потерявшего горделивой осанки, – с замиранием сердца и восторгом в глазах энергично замахала рукой.

Дядюшка Чэнь опирался на трость, его лицо было мокрым от слез, он непрерывно кивал и бормотал: ─ Небеса хранят Цинъюань! Небеса хранят наш люд!..

Лю Дафу осадил коня и громко произнес, глядя на людское море вокруг:

─ Смута укрощена, враги уничтожены.

Стоило этим словам прозвучать, как ликование толпы вновь взметнулось до небес.

Уголки рта Лю Дафу чуть дрогнули в улыбке; он взмахнул рукой и отдал приказ:

─ Добытого скота у нас вдоволь, все взято у неприятеля! Сегодня весь город празднует победу: зарезать сто баранов и раздать мясо каждому жителю – и малому, и старому, всем поровну!

Едва он договорил, как на мгновение наступила тишина, а затем сердца людей переполнились самыми разными чувствами.

Кто-то первый рухнул на колени, и в ту же секунду тысячи горожан сплошной волной опустились на землю вдоль всей улицы.

Народ в один голос затянул благодарственные крики:

─ Слава милосердию нашего господина!‐‐

─ Желаем господину долгих лет и благополучия, пусть он хранит нашу землю!

Лю Дафу торопливо спешился, стал поднимать людей и просить их подняться.

В Цинъюане закипела жизнь.

Стражники всех шести управлений выкатили на улицы огромные чугунные котлы, зазвенели бруски для заточки клинков, и по всему городу начали резать откормленных баранчиков.

Вода в котлах бурлила, куски баранины опускались в кипяток, и густой мясной аромат поплыл над переулками.

Улицы украсили красными фонарями, загремели барабаны, а детвора с криками носилась по мостовым.

Мужчины, женщины и старики выстроились с чашками у котлов, повсюду слышались смех, песни и разговоры – город праздновал победу.

В то же самое время посланцы Лю Сань и другой уездный гонец встретились на обратном пути.

Оба выглядели подавленными, лица их осунулись от горя.

В префектуре чиновники пировали и отказались выделить солдат.

На границе военачальник заперся в лагере и запретил переходить черту.

Дни и ночи они провели в седле, но не привели с собой ни единого воина.

Встретившись посреди дороги, они молча посмотрели друг на друга, испытывая горькое опустошение.

─ Раз подмоги нет, нашему городу конец.─

─ Ничего не поделаешь, вернемся, примем смерть вместе с судьей, раз уж суждено пасть под стенами.─

Они продолжили путь с тяжелым сердцем, заранее представляя пепелище и груды тел.

Но чем ближе они подходили к Цинъюаню, тем меньше оставалось следов от ожидания осады – вместо звона мечей до них доносились веселые крики.

Подойдя к распахнутым воротам, оба застыли на месте, выкатив глаза от изумления.

Стены стояли целые и невредимые, ворота распахнуты настежь, улицы запружены народом.

Возле огромных котлов варилось мясо, над домами витал аппетитный дымок, и горожане шумно праздновали триумф.

Лю Сань яростно протер глаза, не веря увиденному, подозревая, что они по ошибке забрели в чужие владения.

Второй гонец разинул рот и долго не мог закрыть.

Схватив за рукав первого попавшегося прохожего, они дрожащими голосами начали расспрашивать о случившемся.

Услышав о том, как Лю Дафу в одиночку обратил врагов в бегство, оба гонца почувствовали, как остатки их разума окончательно рассыпаются.

Не теряя времени, они протиснулись сквозь толкучку и бросились в уездную управу.

В главном зале Лю Дафу восседал за столом с невозмутимым видом.

Лю Сань и его напарник опустили головы, заливаясь краской стыда, и доложили о безрезультатной поездке.

Чиновники префектуры отмахнулись от них.

Пограничный генерал убоялся сечи и не дал ни одного человека, бросив Цинъюань на произвол судьбы.

Окончив доклад, оба пали ниц с тяжелым сердцем:

─ Ваша честь, мы не смогли добыть помощи.─

Стоявшие поодаль Чжао Пин и чиновники помрачнели от гнева.

─ Какая подлость! Наш город висел на волоске, а они отсиделись в стороне!─

─ Трусы! Едят казенный хлеб, а защитить народ не смеют!─

Люди шумели, выражая негодование.

И лишь Лю Дафу сидел на прежнем месте, спокойный и тихий, без тени гнева или упрека на лице, лишь легко кивнув.

Он давно раскусил гнилую суть чиновников в смутные времена; надеяться стоило лишь на себя, и на помощь со стороны он изначально не рассчитывал.

Помолчав, он поднял взгляд на уставших гонцов и произнес мягко:

─ Вы проделали долгий путь, вашей вины в том нет. Таковы нравы, забудьте.

Затем он отдал приказ: ─ Сегодня весь город празднует, ступайте отдохнуть, разделите общую радость.

Они никак не ожидали, что начальник не только не накажет их, но и проявит заботу, отчего у обоих защипало в носу и они низко поклонились:

─ Благодарим вас, ваша честь!─

…

В тот день по всему Цинъюаню были выстроены длинные столы.

Жители праздновали плечом к плечу, ели мясо крупными кусками, пили вино, и улицы наполнял радостный галдеж.

Лю Дафу сидел посреди толпы, держа в руках фарфоровую чашу и уплетая разваренную баранину.

Он осилил три миски подряд.

В сердце его шевельнулось смутное облегчение.

Наконец-то удалось поесть мяса…

С той минуты, как его душа перенеслась в это тело и система «Усердный и любящий народ» взяла его в тиски, он вечно сдерживал себя, питаясь пресной похлебкой и квашеной капустой, не смея прикоснуться ни к чему скоромному.

Стоило захотеть лишнего, как приходилось давить в себе аппетит, опасаясь, что система сочтет это за роскошь и снимет кровью заработанные баллы.

Месяцы лишений, экономии и жесткого контроля подошли к концу.

Напряжение, державшее его столько дней, наконец отпустило.

Горячий бульон согрел внутренности, сытное мясо наполнило желудок, и каждый кусочек отдавался во рту забытым вкусом.

Ланьэр молча стояла рядом с мягкой улыбкой на губах, то и дело подливая в чашу чистый бульон.

Дядюшка Чэнь сидел неподалеку и, глядя на господина, с довольным видом кивал.

Чжао Пин и остальные стражники чокались с горожанами, смеясь и шутя.

Аромат вина и густой запах вареного мяса сплетались в воздухе над каждой улочкой Цинъюаня, укутывая маленький городок теплом и мирным уютом.

В тот вечер весь город был сыт и пьян, веселые голоса и смех на улицах постепенно затихли, суета улеглась, и весь уезд Цинъюань погрузился в тишину.

Окна одно за другим гасли, и лишь во дворе уездной канцелярии горели мягкие огни, а прохладный ночной ветерок разгонял дневной гам и духоту.

Ланьэр принесла горячей воды и заботливо помогла Лю Дафу умыть лицо и вымыть руки.

Она подняла на господина взгляд, полный восхищения, и тихонько произнесла:

─ Господин, вы просто невероятны! С одним лишь копьем лицом к лицу сошлись с целой армией и смели всех на своем пути.

Услышав это, Лю Дафу громко рассмеялся, и в его взгляде заиграло чистое удовольствие.

Он протянул руку, единым движением притянув Ланьэр к себе на коленки, и с лукавой улыбкой в уголках рта тихо проговорил:

─ Не спеши, у твоего господина в запасе есть еще одно копье – оно способно разметать любую тысячную рать.

Пламя свечи качнулось, девичьи щеки мгновенно вспыхнули, и она с застенчивой улыбкой уткнулась ему в грудь.

После недолгой нежности дыхание Ланьэр выровнялось, и она крепко уснула, прижавшись к его груди.

Сам же Лю Дафу спать не хотел – успокоив мысли, он вызвал системную панель.

[Хозяин: Лю Дафу]

[Текущая народная любовь: 23530]

[Титул цели третьего этапа: Устремление народных сердец]

[Требование задачи: достичь 100000 очков народной любви]

[Награда за задачу: Избранник Небес]

[Описание: Устремление народных сердец означает то же самое, что и быть Избранником Небес. На землях под управлением хозяина всегда будут благоприятная погода и богатые урожаи, стихийные бедствия сократятся вдвое, а рукотворные смуты не возникнут. Простой люд живет в мире и довольстве, народные сердца естественным образом устремляются к правителю, и чем сильнее это единение, тем крепче основа государства. Эта благодать усиливается по мере роста очков народной любви, а область ее действия расширяется вместе с увеличением подвластных хозяину земель.]

Лю Дафу всмотрелся в описание награды и в тот же миг понял истинный замысел системы.

Этот титул Избранника Небес был вовсе не пустым звуком, а самой настоящей поддержкой территориальной удачи.

Стоит только получить это звание, и подконтрольные земли тотчас обретут идеальную погоду.

Меньше бедствий, щедрые урожаи и покой для простого народа.

По сравнению с сиюминутной грубой силой или звонкой монетой, это было высшее благословение для процветания края на вечные времена.

Он убрал системную панель, мысли его успокоились, и, закрыв глаза, он наконец погрузился в глубокий сон.

…

Ранним утром следующего дня.

Рассвело полностью, и утреннее солнце залило двор уездной канцелярии.

Лю Дафу поднялся спозаранку, переоделся, умылся и уверенным шагом вошел в главный зал управы.

Битва за оборону города завершилась, внешняя угроза миновала, и теперь настал самый подходящий момент для наведения порядка в делах чиновничества и успокоения местных жителей.

По его приказу рассыльные бросились передавать повеление – немедленно созвать в зал для совещания всех шестерых ведомственных писарей вместе с уездным сяньчэном Чжао Пином и прочими ключевыми чиновниками.

Вскоре чиновники выстроились в ряд и вошли в помещение, почтительно застыв в глубоких поклонах.

После вчерашнего сражения, когда Лю Дафу в одиночку разбил вражескую тысячную армию и спас весь город, его авторитет намертво подавил чиновничий аппарат уезда Цинъюань – теперь никто не смел выказывать и тени небрежения или пренебрежения.

Вскоре чиновник ведомства доходов шагнул вперед и с поклоном доложил:

─ Докладываю вашему высокоблагородию, военные трофеи полностью подсчитаны.

─ Насчитывается более шестисот двух десятков исправных боевых коней, а также огромметры скота, кривые сабли, кожаные доспехи, оружие и провиант – всё имущество опечатано и убрано на склады.

Едва прозвучали эти слова, как стоявший рядом писарь Ван нерешительно замялся и, сложив руки в приветствии, задал вопрос:

─ Господин, разгром хуннуской конницы – величайшая заслуга. Не стоит ли составить официальный отчет и доложить о воинской победе в областной город?

Все присутствующие в зале подняли головы в ожидании решения начальника.

Лю Дафу восседал на главном месте, легонько постукивая пальцами по судейскому столу, и с совершенно спокойным лицом покачал головой.

─ Докладывать не нужно, пусть всё выглядит так, будто ничего не произошло.

Все опешили, переглядываясь в полном недоумении.

Лю Дафу холодно усмехнулся и неторопливо пояснил:

─ Не так давно я отправлял людей среди ночи в областной центр и к заставе за подкреплением, но тамошние чиновники лишь холодно наблюдали со стороны, безмолвно глядя на то, как уезд Цинъюань оказывается на краю гибели, и не прислали нам на помощь ни единого солдата.

─ А теперь, когда мы своими силами одержали победу, стоит отправить наверх отчет о победе, как та стая чинуш в областном управлении тотчас загойдется от зависти, а следом пришлет указы реквизировать этих коней, скот и оружие. Все те трофеи, что добыты ценой тяжких усилий и смертельного риска, в конце концов окажутся отняты ими просто так.

Чиновники разом всё поняли и закивали в знак согласия.

Чжао Пин, стоя сбоку, с глубоким вздохом произнес:

─ Господин мыслит наперед. Стоит отправить бумаги в область, и захваченное добро у нас непременно отберут.

Лю Дафу сидел на возвышении, обводя взглядом всех до единого подчиненных, и сурово вымолвил:

─ Господа, после этого сражения вам следовало прозреть окончательно. Наш приграничный уезд слаб, положиться не на кого, помощи ждатьоткуда не следует – на гору понадеешься, и та рухнет, на человека опрешься, и тот уйдет.

─ Только опираясь на самих себя, мы сможем выстоять и выжить.

Голос его стал мягче, но каждое слово звучало как удар стали:

─ Раньше в уездной управе царил глубокий беспорядок: кто-то плыл по течению, кто-то понемногу воровал или спускал дела на тормозах – все эти старые грехи я сегодня прощаю разом.

─ Но после нынешней беды простой люд проявил стойкость и вместе перенес это испытание, разделив с Цинъюанем жизнь и смерть.

─ Смертельная угроза миновала, и впереди нас ждет совершенно новый Цинъюань и новые порядки в управлении.

Тон Лю Дафу резко изменился, взгляд стал острым, и тяжелая властность придавила весь зал:

─ Отныне я требую от каждого честно исполнять свой долг, служить закону, душой болеть за народ и делать дело на совесть.

─ Запрещаю грабить простой люд, урезать зерно и деньги, заниматься кумовством и личными злоупотреблениями, а пуще того – притеснять соседей, пользуясь служебным положением.

─ Кто посмеет надеяться на авось, по-прежнему предаваться коррупции, спустя рукава вести дела, подрывать доверие народа и портить нравы Цинъюаня, пускай пеняет на себя – я буду беспощаден, накажу со всей строгостью и спуску никому не дам!

Чиновники почувствовали, как у них внутри всё сжалось от страха. Они дружно поклонились и в один голос почтительно отозвались:

─ Мы будем свято исполнять приказания господина, соблюдать закон и изо всех сил служить народу!

Сосредоточенный взгляд Лю Дафу упал на дела, и он приступил к распределению поручений.

Сперва он посмотрел на главу ведомства доходов и отрывисто велел:

─ Ныне, во время осады хунну, многие местные богатеи испугались войны и бежали, бросив землю и народ на произвол судьбы.

─ Твое ведомство немедленно должно заняться описью: полностью проверьте все поля, закладные грамоты и имущество сбежавших землевладельцев, обратив всё в государственную собственность уездной управы.

─ Каждую плодородную ниву надлежит тщательно измерить, зарегистрировать и поровну распределить между бедным людом и теми храбрецами, что отличились при защите города – земля не должна простаивать.

Чиновник ведомства доходов поспешно склонил голову:

─ Подчиненный исполняет приказ! Сию же минуту приступлю к проверке и замерам, а через три дня упорядочу все ничейные надеды и должным образом передам их народу!

Мысленно Лю Дафу подсчитал, что как только земли окажутся распределены, он отправится в системный магазин менять батат и гибридный рис.

Следом он повернулся к тому же чиновнику и отдал следующий приказ:

─ В ходе стычки с лагерем хунну мы освободили несколько десятков женщин. Регистрация населения, временное жилье, еда и одежда – всё это ложится на твое ведомство.

─ Выясните их родные места и родственников: кто пожелает вернуться домой к близким, тех отправить под охраной.

─ А тем, у кого нет дома, но кто пожелает остаться в Цинъюане и жить мирной жизнью, выдать официальные удостоверения личности и наделить ничейными полями, чтобы у них появился прочный фундамент для новой жизни.

Чиновник ведомства доходов почтительно поклонился: ─ Ваше повеление уяснено, господин. Все будут устроены должным образом, ошибок не допущу.

Тут же Лю Дафу перевел взгляд на стоявшего рядом уездного сяньчэна Чжао Пина и громко произнес:

─ Чжао Пин!

─ Я здесь! ─ шагнул вперед Чжао Пин с суровым лицом.

Взгляд Лю Дафу заострился, и он властно распорядился:

─ Смутное время не сулит покоя, из области помощи нет, застава далеко, а Цинъюаню, чтобы жить в мире, необходима собственная армия.

─ В этой битве мы захватили более шестисот коней – в них наш капитал и опора для создания войска.

─ С сегодняшнего дня под твоим началом начнется официальное формирование Цинъюаньского охранного войска!

─ Отбирай лучших из городской молодежи и прибывших беженцев, формируй отряды и проводи ежедневные тренировки. Их задача – охранять уезд, патрулировать окрестности и отражать набеги бандитов и хунну.

─ Из захваченного скота и припасов часть выдели на содержание и жалованье воинам охранного войска, чтобы у каждого была еда и ежемесячное жалование, дабы они преданно стерегли наш Цинъюань!

Лицо Чжао Пина озарилось радостью, он сжал кулаки и звучно отрапортовал:

─ Приказ принят! Клянусь в кратчайчайшие сроки сформировать новое войско, ввести строгую дисциплину и охранять покой уезда Цинъюань!

Лю Дафу слегка кивнул и махнул рукой: ─ Занимайтесь своими обязанностями, ступайте.

Чиновники поклонились и один за другим покинули зал, отправляясь по своим делам.

Вскоре в помещении стало тихо – остался лишь уездный военачальник Чжао Пин, который не ушел вместе со всеми и стоял посреди зала.

Дождавшись, пока остальные отойдут подальше, Чжао Пин шагнул вперед и с серьезным лицом понизил голос:

─ Господин, и помощник уезда, и чиновник были казнены вами на месте. Что нам делать с отчетом в областную управу?

Лю Дафу легко постучал пальцем по столу и, помолчав, заговорил:

─ Никаких отчетов. Когда мы были в опасности, управа отвернулась и хладнокровно наблюдала за бедами Цинъюаня, так с какой стати нам докладывать им правду?

Немного подумав, он сразу принял решение:

─ В депеше напишем так: узнав о приближении варваров, помощник и чиновник из страха перед смертью бросили посты и сбежали, и об их местонахождении до сих пор ничего не известно.

Чжао Пин опешил, но тут же уловил скрытый смысл и поклонился: ─ Подчиненный понял!

В тишине зала был слышен лишь шелест ветра за окном.

Лю Дафу поднял взгляд на Чжао Пина, и суровость в его голосе сменилась теплом:

─ Чжао Пин, ты ведь местный из Цинъюаня, верно?

Тот поспешно кивнул и почтительно ответил:

─ Докладываю вашему благородию, я родился и вырос в Цинъюане, и все мои предки жили здесь.

Лю Дафу легко выдохнул, глядя ему прямо в глаза с искренностью:

─ Я действительно хочу сделать что-то полезное для жителей Цинъюаня, чтобы каждый был сыт и жил в мире.

Сделав паузу, он спросил прямо:

─ Теперь смута в уезде улеглась. Впереди много важных дел, и мне нужен кто-то, кто станет помогать мне от всего сердца. Могу ли я верить тебе?

Чжао Пин содрогнулся, и сердце его забилось чаще.

Он собственными глазами видел осаду варваров, общую панику и бегство чиновников – и только Лю Дафу в одиночку, с копьем наперевес, остановил целую армию и защитил город.

Эта решимость и сила духа уже давно заставили его проникнуться глубочайшим уважением и признать авторитет нового начальника.

Чжао Пин опустился на колени и отвесил глубокий поклон, выговорив твердо и честно:

─ Господин! С того самого момента, как вы встали на защиту стен с копьем в руках, я покорился вам без возражений!

─ Подчиненный отныне хочет следовать за вами, хранить верность до конца, защищать людей и земли Цинъюаня, и никогда не предаст!

Видя его искренность, Лю Дафу почувствовал легкое тепло на душе и протянул руку, поднимая его.

─ Хорошо. Отныне мы будем идти рука об руку и вместе обустраивать Цинъюань.

…

В тот же день после полудня уездная управа вывела в свет два новых объявления, которые расклеили на всех перекрестках города.

Первое – оглашение для успокоения народа: все бесхозные земли сбежавших из уезда богатеев конфисковывались в пользу казны и безвозмездно передавались бедным крестьянам и отличившимся защитникам города; у каждого появится земля, и каждый получит свой надел.

Второе объявление касалось набора в армию: набирались крепкие мужчины для пополнения охранного войска Цинъюаня, с ежемесячным жалованьем, щедрым обеспечением и приоритетным распределением земли для семей новобранцев.

Стоило этим бумагам появиться, как город пришел в движение.

Жители Цинъюаня веками жили в нищете, и у большинства земли почти не было; теперь же власти не только бесплатно наделяли их пахотой, но еще и платили зерном и мясом за службу, а также заботились о семьях – о подобном благе раньше нельзя было и мечтать.

На улицах и переулках стоял невообразимый шум, люди делились новостями, а радостные крики разносились над крышами.

Простолюдине с документами на дворы валом валили к управе оформлять участки, сияя от счастья и наперебой расхваливая господина Лю как переродившихся родителей.

Молодежь и крепкие парни стекались к воротам с еще большим энтузиазмом, записываясь в армию.

Накануне все они видели, как Лю Дафу в одиночку отразил тысячи врагов и разгромил варваров, поэтому в сердцах каждого местного парня жило горячее стремление.

Теперь, когда выпал шанс вступить в охрану и защищать родные места под началом такого командира, от желающих не было отбора.

Не прошло и полдня, как перед крыльцом управы выстроилась огромная очередь: одни регистрировались на получение земли, другие записывались в добровольцы, и зрелище это было грандиозным.

Полуденное солнце мягко пригревало землю, и Лю Дафу вместе с Ланьэр стоял на втором этаже галереи управы, безмолвно наблюдая за происходящим на улице.

Глядя на счастливые лица людей, спеящих обустроить жизнь и готовых встать на защиту родного края, Лю Дафу испытал глубокое удовлетворение.

Пережив ужасы войны, цинъюаньский люд наконец избавился от страха и обрел новую жизнь; у каждого есть надежда, у каждого дома есть будущее – именно такую мирную картину он и хотел создать.

Но когда он рефлекторно вызвал системную панель, то обнаружил, что показатель народной любви стоит на месте и не собирается расти.

Лю Дафу мгновенно всё понял.

Сердца всех жителей Цинъюаня уже полностью покорены, и в них не осталось ни тени сомнений или обид.

Народная любовь целого уезда достигла предела.

Сколько бы благ он ни принес, сколько бы ни утешал людей, местное население ограничено, а чаша народной любви переполнена, так что в ближайшее время очков популярности не прибавится ни на йоту.

Это полностью подтверждало его прежнюю догадку: чтобы накопить сто тысяч очков народной любви, у него есть лишь один путь – расширять земли, принимать беженцев, управлять новыми территориями и приносить мир большему числу людей.

Ланьэр наблюдала за кипящей толпой внизу и с улыбкой произнесла:

─ Хозяин, все люди так счастливы, Цинъюань наконец-то стал по-настоящему мирным.

Лю Дафу бросил взгляд на уходящую вдаль улицу, его глаза потеплели, и он слегка кивнул.

Покой – это лишь начало.

Если он хочет стать Избранником Небес, его путь только начинается.

Спустя несколько дней в главном зале областного управления Цзянчуань.

Чиновники ведомств занимались своими делами, склонившись над служебными бумагами.

Один из писцов с только что доставленным донесением с границы быстро подошел к начальству и, сложив руки, доложил:

─ Докладываю господину наместнику, из уездной управы Цинъюаня поступил отчет.

Наместник знаком велел подать бумагу, бегло просмотрел текст и презрительно усмехнулся, бросив послание на стол.

Сидевшие в зале чиновники тут же повернулись к нему.

Наместник холодно произнес: ─ Смешно, просто донельзя нелепо.

─ Раньше уездный начальник Цинъюаня присылал людей за подкреплением, уверяя, что вражеская конница у стен и положение критическое, требуя прислать солдат. А нынче в этом отчете сам же себя и выдал.

Чиновники поспешно принялись листать документ, содержание которого оказалось предельно кратким:

В прошлые дни пришельцы-хунну подошли к уезду, но штурмовать город не стали и отступили. Однако уездный сяньчэн и главный писарь, услышав о приближении врага, испугались до смерти, первыми бросили службу и бежали, и до сих пор о них нет никаких вестей.

Выслушав это, чиновники в зале дружно рассмеялись.

─ А я ведь говорил, что хунну никогда бы не решились штурмовать город!

─ Самое комичное тут – эти сяньчэн с писарем! Будучи государевыми помощниками, услышали слухи и перепугались до полусмерти, бросив и город, и посты – позорят всю нашу область Цзянчуань!

В зале поднялся шквал насмешек и разговоров.

Никто и не догадывался, что в Цинъюане не было ложной тревоги: то Лю Дафу в жестоком бою разгромил и полностью истребил хуннускую конницу, заставив врага отступить и отстояв город.

Областные чиновники думали лишь о том, что кочевники ушли сами, в Цинъюане перепугались на пустом месте да еще и двух помощников умудрились потерять, находя эту историю крайне нелепой.

Вскоре один из чиновников с серьезным видом запросил указаний:

─ Господин, должности помощников начальника в уезде Цинъюань пустуют, по регламенту их нужно заполнить без промедления. Кого именно область направит на эти места?

При этих словах в зале воцарилась абсолютная тишина.

Все переглянулись, но никто не проронил ни слова.

Уезд Цинъюань лежит на самом краю, земля там скудная, народ живет в бедности, это самый бедный и захудалый уезд во всей области.

Никакой выгоды, тяжелая служба, а ехать туда – хуже ссылки.

У каждого чиновника в голове были свои расчеты, и никто не желал навлекать на себя мучения, отправляясь коротать дни в глухомань.

Заметив это, наместник всё понял и, легко взмахнув рукой, произнес:

─ Раз желающих нет, не будем никого принуждать.

─ Оформите пустующие должности в Цинъюане единым списком и отправьте в Министерство чинов, пусть столичные власти сами назначат чиновников на вакансии.

Остальные чиновники облегченно выдохнули и поспешно закивали в знак согласия.

В их глазах уезд Цинъюань был ничейным, никому не нужным куском выжженной земли, где каждый потерпит лишь убытки.

…

Близ городской окраины Цинъюаня.

Летняя пшеница на полях была уже убрана, и куда ни кинь взгляд, вокруг простирались лишь обширные пустующие полосы бедной земли.

Эти северные границы страдали от ранних осенних заморозков.

Раньше удавалось собирать лишь один урожай яровой пшеницы: едва колосья убирали, осенний ветер холодал, зерна не успевали налиться силой, и поля стояли заброшенными до самого следующего года.

К тому же почва была истощенной, и на протяжении столетий здесь собирали лишь по одному урожаю в год, не имея никакой возможности выращивать по два.

После страды сельхозработы прекращались, и крестьяне с трудом перебивались единственным урожаем, доживая зиму на скудных запасах и из года в год голодая.

Эта ровная полоса плодородной земли прежде принадлежала сбежавшим из города богатеям.

Когда делили бесхозные угодья, Лю Дафу особо наказал ведомству доходов оставить этот участок нетронутым и не раздавать крестьянам, обратив его в государственное опытное поле.

На краю межи Лю Дафу стоял, заложив руки за спину, а по обе стороны от него застыли главы ведомств доходов и ремесел.

С десяток крестьян присели на корточки посреди борозд, сжимая в ладонях круглые клубни батата, и в растерянности не решались закопать их в землю.

Один старый пахарь крутил в руках клубень, нахмурив брови, и наконец произнес:

─ Господин, я пашу землю всю жизнь, знаю любые злаки, но этаких круглых комочков сроду не видывал. Разве из этого вырастет зерно? Нельзя же так портить хорошую пашню!

Остальные крестьяне зашумели в ответ, глядя на всё со смесью недоверия.

В их глазах эти округлые корнеплоды не походили ни на зерновые семена, ни на овощные саженцы, выглядя странно и подозрительно.

Писарь ведомства доходов тоже заколебался и перевел взгляд на Лю Дафу.

Тот слегка улыбнулся и терпеливо пояснил:

─ Сие растение зовется бататом, оно не боится бедных почв. Если мы закопаем клубни сейчас, через некоторое время появятся плети.

─ Тогда их можно будет начеренковать, рассадить и засадить ими весь уезд. Побеги пойдут на корм и еду, а урожай корнеплодов намного превзойдет пшеницу и сорго.

Он поднял глаза на пустующие окрестные поля и добавил:

─ К тому же осенняя страда завершена, земли всё равно пустуют, и вырастить что-то иное здесь уже не выйдет. Сначала дадим ростки здесь, и даже если урожай окажется хуже ожидаемого, почва от этого не пострадает.

Услышав это, крестьяне немного успокоились.

Вспомнив, что все расходы берет на себя уездная управа, они больше не сомневались и бережно зарыли клубни в землю.

В то же время на просторном плацу за городской стеной стоял столб пыли.

Уездный сяньчэн Чжао Пин в доспехах проводил тренировку Цинъюаньского охранного войска.

Основой отряда стали те самые шесть сотен коней, к которым добавили крепких парней из числа местных жителей и прибывших беженцев, и за короткие дни набралась целая тысяча человек.

Чжао Пин, сданный на военной службе, отлично владел луком и конем, разделив отряд на две части для раздельных тренировок.

Кавалерией он командовал лично, обучая новобранцев управлять лошадьми во время атаки.

Многие крестьянские дети до того имели дело разве что с тягловыми быками и сроду не сидели в седле – стоило им взобраться на коня, как их начинало шатать, они мертвой хваткой вцеплялись поводья, белея от страха и регулярно падая на землю.

Чжао Пин с суровым лицом раз за разом поправлял посадку в седле, отрабатывая стремительные броски и построения для окружения.

─ Ногами крепче сжимайте бока коня, спину прямо, взгляд вперед! —

─ Конь понимает человека, не тяните поводья понапрасну! —

Тем временем пехота под началом опытных рассыльных тренировала защитные построения.

Копейщики выстраивались в плотную стену щитов, прикрывая друг друга и учась сдерживать кавалерийский натиск.

Солдаты с мечами и щитами оттачивали удары и блоки, двигаясь синхронно и слаженно.

На краю плаца установили мишени, и лучники по очереди натягивали тетивы, доводя точность стрельбы до совершенства.

Команды гремели над полями, и никто не смел расслабляться.

Учеба в военном деле сулила ежемесячную выдачу мяса и зерна, а их семьям доставались надежды на хорошие поля – никто больше не хотел голодать, каждый был готов выкладываться до конца.

Буквально за несколько дней новое войско обрело подобие воинского порядка.

Конница двигалась стремительно, пехота держала строй, и это уже не было толпой случайных ополченцев.

Пролетело полгода.

Поля вокруг города Цинъюань утратили зелень, плети батата завяли и пожелтели, опадая на землю.

В это время года в полях обычно оставалась лишь голая бурая почва.

Но сегодня одно лишь государственное опытное поле выглядело совершенно иначе.

Вверх и вниз взлетали мотыги, взрыхляя мягкую землю, и на свет являлись крупные, налитые соком красновато-бурые клубни батата.

Иные вырастали размером с кулак, другие тянулись целыми гроздьями, облепленные влажной черной землей и оттягивающие руки своим весом.

Чем глубже копали люди, тем сильнее изумлялись: под слоем почвы клубни лежали сплошным ковром, слой за слоем, без конца и края.

Один парень присел на корточки, разгреб землю руками, вытащил испачканный грязью батат, потер о полу и откусил кусочек.

Он пожевал пару секунд, замер, откусил еще раз и обернулся к соседу:

─ Сладкий… он сладкий…

Тот протянул руку, взял клубень, тоже откусил, и пока жевал, глаза его покраснели.

Они ничего не говорили, просто сидели на корточке и жевали сырой батат, словно пытаясь убедиться в чем-то невероятном.

Седой старик опустился рядом с горой клубней и принялся бормотать:

─ С мужицкого мучного поля за сезон едва соберешь две ши с небольшим зерна, а с этого клочка земли можно взять больше двадцати ши! Один му заменяет дюжину пшеничных полей за несколько лет, неужто на свете бывают такие дивные вещи!

Все крестьяне бросили работу и замерли посреди полей, пораженные до глубины души.

Кто-то дрожащими пальцами касался незнакомого обильного урожая, не веря собственным глазам.

Из поколения в поколение их предки жили в Цинъюане, с трудом обрабатывая скудные нивы, год за годом перенося нужду и голод, натерпевшись горя от неплодородной земли и неурожаев. Им и в голову не приходило, что на суровой пограничной пустоши можно вырастить столь фантастически урожайную культуру.

Чиновники ведомств доходов и ремесел стояли на краю поля, потеряв дар речи и тяжело дыша от волнения.

Прежде они относились к неизвестным семенам с сомнением, но теперь, воочию увидев дивный урожай, все сомнения развеялись, оставив лишь ослепительное потрясение и радость.

Весть разнеслась по окрестностям с быстротой ветра: деревенские жители и прохожие спешили к полю, толпясь на межах и глядя на горы клубней с восторженными криками.

Сколько лет цинъюаньский люд страшился конца осени, холодов, бескормицы и голодных зим.

Но отныне всё переменилось.

С появлением выносливого, неприхотливого к почве и сверхъурожайного батата любые заброшенные склоны и пустыри в Цинъюане можно было засадить, забыв о правиле одного урожая в год и не страшась холодов и бесплодия земли.

Кто-то в толпе издал долгий вздох и громко поклонился стоящему на меже Лю Дафу:

─ Если бы не труды господина начальника, что раздобыл эти спасительные семена, в следующем году мы бы снова замерзали и голодали! —

Стоило прозвучать этим словам, как остальные люди очнулись и дружно отвесили поклон, а благодарности полетели со всех сторон:

─ Благодарим господина за милость к народу! —

─ С этим бататом нам больше не страшны голодные годы! —

Лю Дафу легко взмахнул рукой, останавливая тех, кто собрался пасть ниц:

─ Добрые люди, не нужно церемоний. Мой долг как начальника уезда – заботиться о пропитании простого люда.

Он обвел взглядом горы батата и лица, полные надежды, и неторопливо произнес:

─ Эти клубни способны укорениться в бедной почве и заполнить закрома. Впредь все пустоши мы распашем, у каждого будет еда, и ни один дом не познает зимнего голода. Трудитесь прилежно, и в будущем году каждая семья запасет зерна вдоволь, больше не страшась стужи и неурожаев.

Люди слушали его, чувствуя, как в груди разливается жар, а ликованию не было конца.

Кто-то прямо там опустился на колени, рыдая прямо в грязь, а кто-то долго прижимал к груди лукошко с клубнями, не желая отпускать.

Пожилая женщина прижала к себе внучку и всхлипнула:

─ Больше не придется голодать, слышишь? Голодать больше не будем.

Малышка с серьезным видом кивнула и потрогала крупный красный батат в корзине, словно сокровище, невиданное прежде.

Весть облетела весь уезд Цинъюань в мгновение ока.

В тот же день у здания уездной управы вывесили объявление об успешном сборе урожая на опытном поле, оповещая, что с этого дня семенной батат начнут раздавать жителям вместе с обучением агротехнике.

У дверей канцелярии тотчас выстроилась длинная очередь.

Люди тащили заплечные корзины, катили тачки, приходили целыми семьями со стариками и малыми детьми, вытягивая шеи и боясь, что на них не хватит посадочного материала.

Писарь Ван стоял у крыльца с книгой записей, выкрикивая и записывая:

─ Получайте клубни по числу душ в семье! До пяти человек – двадцать цзиней! Больше пяти – тридцать цзиней! У кого есть целиком новые пустующие земли – еще десять цзиней сверху! Не толпитесь, хватит на всех!

Очередь медленно продвигалась, и люди бережно прижимали к груди полученные клубни, словно слитки чистого золота.

Многие тут же допытывались, как их сажать, когда зарывать в землю и нужно ли поливать.

Другие неслись домой сломя голову, торопясь расчистить пустоши.

На следующий день на склонах за городом уже показались первые фигуры.

Кто-то рубил сорняки мотыгой, кто-то согнувшись в три погибели пахал землю, а кто-то разбивал комья руками прямо на грядках.

В семействе Чжоу из пяти человек отец с двумя сыновьями постарше пахали склон, мать носила воду, а младшая девочка сидела на краю и чертила круги прутиком по земле.

Отец разогнулся, утер пот и сказал соседнему пахарю:

─ На этой земле раньше даже сорняки не росли, неужто батат приживется?

Тот отряхнул руки от земли:

─ Господин начальник сказывал, этот корнеплод крепче всего на тощих почвах, даже на холмах растет. Давай попробуем, всяко лучше, чем пустовать.

С тех самых пор на полях уезда Цинъюань кипела работа.

Лоскут за лоскутом пустоши возвращались к жизни, а бурая земля под солнцем источала свежий запах сырой пашни.

Люди копали канавы, насыпали холмики, аккуратно опускали в лунки зеленые ростки, поливали водой и плотно прижимали землей.

Старик Сунь закрывал свою лавку с вонтонами гораздо раньше прежнего, спеша вернуться к собственному клочку земли с бататом.

Даже канцеляристы после службы тащили на плечах мотыги и уходили из города, по дороге споря о том, где земля лучше.

Спустя полмесяца высаженные ростки пустили свежие листочки – изумрудные, они покрывали бурые холмы мягким зеленым ковром.

Проходившие мимо обязательно останавливались, наклонялись, касались листьев и говорили соседям:

─ Принялись, и вправду принялись.

В голосе слышалось удивление, надежда и странное, необъяснимое чувство уверенности – будто наконец удалось ухватить в руки нечто прочное.

Лю Дафу тоже наведывался туда несколько раз.

Стоя на меже и глядя на зеленеющие всходы, он ничего не говорил, но задерживался надолго.

В последующие дни Лю Дафу словно переродился: целыми днями пропадал в канцелярии, изучая чертежи, набрасывая эскизы и до хрипоты споря с мастеровым писарем Чэнем.

Из системной лавки он выменял несколько вещиц – подробные чертежи водоподъемного колеса, точные габариты изогнутого лемеха для плуга и проект простейшего цепного насоса.

Едва получив бумаги на руки, он созвал старых ремесленников мастерской, разложил свитки на столе и стал дотошно растолковывать каждую деталь.

Поначалу старики держались недоверчиво, но стоило им вглядеться в выверенные пропорции и устройство механизмов, как их уже невозможно было оторвать от чертежей.

Одни принимались пальцами отмерять стыки шипов и пазов, другие водили ногтем вдоль линий водных потоков, а третий вдруг хлопнул себя по бедру:

─ Да если такое колесо построить, наши сухие наделы на северном склоне наконец-то воды дождутся!

Видя, как загорелись их глаза, Лю Дафу понял – дело выгорело.

Спустя полмесяца у восточной городской речки возвысилось первое усовершенствованное водяное колесо.

Оно оказалось заметно крупнее прежних, лопасти изменили угол наклона, погружаясь глубже и захватывая больше воды; когда колесо со звучным плеском закрутилось, живительная влага по деревянным желобам потекла на крутой склон, заливая потрескавшуюся землю.

Куда добегала вода, там темнела почва – казалось, в самом ее лоне просыпалось нечто дремавшее.

Окрестные крестьяне стояли на буграх, наблюдая, как влага впитывается в их пашню; кто-то присел на корточки, зачеркнув пригоршню влажной земли, крепко сжал ее, разжал и не проронил ни слова – лишь долго-долго всматривался в горизонт.

Следом забили второе, третье колесо.

У каждого изгиба реки вырастали новые механизмы, крутясь день и ночь, словно сердцебиение этого города, мерным усилием поднимая речную воду и направляя ее в иссушенные жаждой поля.

В то же время в кузнях наладили массовый выпуск усовершенствованных плугов; партии новых орудий отправлялись крестьянам, а старые прямые сохи постепенно уходили в прошлое.

Всего за несколько месяцев уезд Цинъюань преобразился.

Пустыри за стенами города один за другим покрывались вспаханными полосами, засеянными хуншу, пшеницей и бобами.

Водяные колеса неустанно вращались на берегу, поят некогда заброшенные земли.

Прижились и саженцы, высаженные по обе стороны тракта: нежно-зеленые побеги покачивались на ветру, словно обрамляя пограничный уезд легкой зеленой каймой.

Оживился и сам город – в лавках, некогда брошенных зажиточными горожанами, вновь затеплилась жизнь: кто-то торговал тканями, кто-то сельскохозяйственным инвентарем, а кто-то открыл чайную.

На улицах стало люднее, шаги прохожих сделались быстрее и увереннее.

Время от времени Лю Дафу выезжал за ворота верхом, объезжая новые полевые дороги, любуясь медленным вращением водяных колес и тем, как напоенная влагой земля отливает густым, маслянистым блеском.

Золотая осень вновь вернулась в уезд Цинъюань.

Благодаря влаге от новых водокачек и глубокой вспашке изогнутыми плугами, весь край встретил невиданный со времен основания урожай.

Пшеничные поля расстилались сплошным золотым ковром, плети хуншу на склонах буйно разрослись, а корзины с зерном непрерывным потоком наполняли деревенские закрома.

В каждом доме ломились амбары, и людям больше не нужно было со страхом думать о голодной зиме – по переулкам и улочкам то тут, то там мелькали просветленные лица крестьян.

Улучшилось и довольствие в уездной управе: Лю Дафу, прежде перебивавшийся пресной похлебкой, наконец-то мог беззаботно отвечать на голод мягкой, разваренной говядиной и бараниной.

Больше не скованный жесткими рамками системных ограничений, он чувствовал, как с каждой ложкой горячего мяса тело наполняется истомой и силой.

В часы досуга он открывал системную панель и невольно тихонько усмехался.

Цифра очков народной любви не только не выросла, но даже слегка уменьшилась.

Потратившись на чертежи водоемов, улучшение инвентаря и высокоурожайные семена, он изрядно опустошил запасы; с таким трудом накопленные баллы почти целиком ушли на вполне осязаемые орудия благосостояния.

Однако Лю Дафу ни капли об этом не жалел.

Популярность – лишь пустые цифры, а вот плодородные земли, ирригация и урожай – это подлинная основа для обороны города.

Вспоминая прошлые дни, когда к стенам Цинъюаня то и делобрели изголодавшиеся беженцы, он мог приютить лишь горстку несчастных.

Тогда зерна не хватало, пашни пустовали, и прими он толпы переселенцев – прокормить их оказалось бы нечем, так что приходилось с болью в сердце заворачивать скитальцев в другие края.

Теперь же картина выглядела совершенно иначе.

Пустыри распаханы, на склоны подана вода, сладкие корнеплоды дают богатый урожай, закрома ломятся от зерна, а земли хватит на куда большую пропитку.

И Лю Дафу незамедлительно принял решение.

Он тут же вызвал главу налогового ведомства и приказал расклеить объявления о широком наборе переселенцев из окрестных областей и уездов.

Каждому крестьянину, пожелавшему осесть в Цинъюане, гарантировалось оформление документов, безвозмездный надел целины и бесплатные семена.

Стоило вести разнестись окрест, как оно молниеносно полетело по пограничным дорогам.

В смутные времена обрести надежный кусок земли и миску сытной похлебки почиталось величайшим благом.

Многочисленные семьи погорельцев и изгнанников потянулись к Цинъюаню нескончаемой вереницей.

Отряд воинов под началом Чжао Пина патрулировал дороги, поддерживая порядок, устраивая новоприселенцев, нарезая новые села и замеряя наделы.

Число жителей росло с каждым днем, поля обновлялись ежечасно, и Лю Дафу, глядя на бесконечный людской поток, чувствовал себя уверенно.

С притоком населения и расширением границ уезда не за горами был день, когда он накопит сто тысяч очков народной любви и заберет высший титул «Устремление народных сердец».

Месяц пролетел незаметно.

Огромные толпы беженцев с семьями хлынули в Цинъюань и после прописки и учета довели общую численность населения до трех делений – ровно до тридцати тысяч душ.

За городскими стенами один за другим поднимались новые дома, ряды свежей пашни тянулись до горизонта, и даже на старых, годами пустовавших холмах зазеленели побеги хуншу.

На улицах появилось множество незнакомых лиц: тут были и беглецы из соседних уездов, и крестьяне, специально пришедшие по слухам о здешних запасах хлеба и надежной земле.

Ставя подписи у ворот уездной управы, они судорожно сжимали в руках нехитрый скарб, а в глазах их читались усталость, настороженность и робкая, затаенная надежда.

Когда люди наконец досыта наелись хлеба, все больше народу стало самостоятельно разыскивать Чжао Пина.

Они говорили, что раз господин уездный начальник дал им землю, зерно и кров, сидеть сложа руки они не могут.

Если волки-хунцы сунутся снова, у них должно хватить сил отстоять все это.

Передав эти слова Лю Дафу, Чжао Пин услышал в ответ короткое молчание:

─ Тогда пусть тренируются. Кто хочет – зачислить в резервный отряд: в страду пахать, в межсезонье – маршировать.

Резервистам не полагалось ни жалованья, ни казенного паек – всё держалось исключительно на добровольной основе.

Днем они махали мотыгами в поле, а едва садилось солнце, собирались на расчищенной пустоши за городом, где Чжао Пин вместе с ветеранами учил их держать строй, махать саблями и спускать тетиву.

Поначалу движения выходили неуклюжими: шеренги кривые, удары мимо цели, стрелы летят куда попало.

Но никто не отлынивал и не уходил раньше времени.

Один сорокалетний мужик присел на корточки перевести дух, а когда сосед спросил, не устал ли он, лишь вытер пот со лба:

─ Устал. Зато на совесть. Куда лучше, чем маяться от голода.

Сосед хлопнул его по плечу, и оба снова поднялись на ноги продолжать тренировку.

Каждый следующий вечер на плацу оглашался слаженными криками и дробным стуком шагов.

Мотыги и копья поочередно сжимали те же мозолистые руки: днем они были пахарями, а к закату обращались в защитников родного очага.

Лучи заходящего солнца удлиняли тени людей, каждый выпад и взмах отдавались глубоким смыслом – ведь они оттачивали не просто боевое искусство, а мир и покой своих жен, детей и всего уезда.

Всего за два месяца численность регулярных стражников Цинъюаня достигла двух тысяч человек, а число добровольцев во вспомогательном ополчении перевалило за три тысячи.

Маленький пограничный город тихо и методично готовился к войне, неуклонно приближаясь к состоянию всеобщей мобилизации.

…

В тот день Лю Дафу сидел в канцелярии один, безмолвно вглядываясь в системное табло.

Прежние траты на колеса, плуги и насосы иссушили запасы до дна, но с переселением беженцев показатель народной любви уверенно вернулся к отметке в двадцать тысяч единиц.

Стоило ему задуматься о дальнейших перспективах уезда, как за дверью послышались торопливые шаги.

Десятник провел в комнату главу налогового ведомства; тот с благоговейным лицом держал обеими руками официальную бумагу, запечатанную красным сургучом.

─ Докладываю вашему благородию: из префектуры пришло предписание. Велено вам явиться для сдачи отчета.

Лю Дафу неспешно отложил кисть.

Если вдуматься, с тех пор как он принял уезд Цинъюань и заступил на стражу этого рубежа, минуло ровно три года.

Он сорвал сургучную печать и углубленно вчитался в строки.

Текст изобиловал канцелярскими штампами, составленными по шаблону трехлетней аттестации уездных начальников: сухо, чопорно, без лишних сентиментов.

Однако в каждом слове сквозило высокомерное пренебрежение столицы к окраинному чиновничьему люду.

Дочитав, он молча опустил свиток на стол и глухо произнес:

─ Ясно. Через три дня выдвигаюсь в префектуру.

Откинувшись на спинку кресла, Лю Дафу горько усмехнулся.

Сколько времени утекло с момента переноса сюда! Дни напролет он тонул в решении земельных споров, тренировал отряды, прятался в стенах уезда, даже не ведая, как выглядит шумная ярмарка в префектурном центре, расположенном всего в сотне ли отсюда.

Другие чиновники строили карьеру, курсируя между уездами и столицей, завязывая нужные знакомства и взлетая по службе.

Один лишь он оказался заперт на задворках, зарывшись носом в пахоту.

Но вдоволь насмеявшись над собой, он взял себя в руки.

Ни в коем случае нельзя выдавать истинного положения дел – процветания Цинъюаня и переполненных амбаров.

Префектурные чинуши падки на чужое добро; узнай они, что здесь распаханы мириады му пашни, население выросло втрое, а зерно лежит горами, они тут же протянут свои загребущие руки.

Либо отберут запасы, либо пришлют своих людей «навести порядок», грубо экспроприировав плоды его многомесячных трудов.

Пока что его крылья еще не окрепли, и бодаться с двором Да Юн или с начальством префектуры было преждевременно.

Лучшая тактика – продолжать притворяться нищим.

На отчетном совещании упор делать на бесплодность земель, скудость урожая и тяжесть борьбы с разбойниками да беглыми, ни словом не обмолвившись о рекордах и боеспособности артелей.

Подать себя бедным, еле сводящим концы с концами чиновником – единственный способ уберечься от бесконечных поборов вышестоящего начальства.

Определившись с планом, он успокоил дыхание и отдал распоряжения налоговому главе.

─ Как только я уеду в префектуру, в уезде никоим образом не сметь выставлять напоказ богатство. Запасники опечатать наглухо, всем твердить, что провианта едва хватает местным жителям на прокорм. О новых землях не докладывать, а прибавку населения фиксировать лишь на бумаге, не посылая наверх донесений.

─ Охранному отряду не прекращать тренировки за закрытыми воротами, усилить заставы, дотошно проверять всех чужаков, пресекая любые утечки о нашем внутреннем положении в префектуру.

Главный сборщик налогов мгновенно уловил скрытый подтекст и низко поклонился:

─ Ваша светлость мыслит глубоко, ваш покорный слуга запечатает уши и глаза любопытным, прикроет ворота и ни единой живой душе не позволит проболтаться.

Уладив все дела, Лю Дафу вздохнул с облегчением.

Поездка в центр префектуры пройдет под маской заурядного, еле справляющегося с обязанностями градоначальника.

Лишь спрятав припрятанное добро и сохранив плоды трудов в тайне, удастся отстоять хрупкий мир Цинъюаня.

Префектура Цзянчуань раскинулась в глубине северных рубежей: пускай ей было далеко до роскоши южных водных краев, но статус главного города округа делал ее куда оживленнее любого пограничного уезда.

Высокие городские стены были сложены из серого кирпича, центральные улицы – широки и вымощены камнем.

Вдоль дорог теснились ряды лавок: амбары, кузни, лавки тканей сменяли друг друга, у трактиров толпился народ, а цветастые вывески полоскались на ветру.

Движение повозок и торговцев не прекращалось ни на миг: возчики, зажиточные горожане, солдаты гарнизона сновали туда-сюда, наполняя воздух звонкими голосами и густым ароматом мирной жизни.

То тут, то там проезжали крытые экипажи богатых наследников, а царивший вокруг порядок не оставлял и следа от гнетущей нищеты пограничья.

Как раз в те дни шла трехгодичная аттестация чиновников, и в город съехались начальники всех полутора десятков уездов округа, отчего столица префектуры бурлила пуще прежнего.

В местных постоялых дворах невозможно было сыскать свободной комнаты – везде теснились чиновники с челядью.

С виду все выглядело как строгая проверка служебных успехов, но в глубине души каждый понимал: это прекрасный повод для высшего начальства собрать взятки.

Кто раскошелится щедрее – получит высшую оценку.

У кого дары окажутся скуднее – того завалят придирками, сколь усердно он ни правил бы своими землями.

У ворот города Цзянчуань.

Лю Дафу и Чжао Ху не спеша вводили коней в распахнутые ворота.

Созерцая раскинувшееся вокруг великолепие, Лю Дафу думал про себя:

Стыдно признаться, но пробыв в мире Да Юн уже больше года и застряв по воле системы в роли неподкупного блюстителя в Цинъюане, он лишь сегодня впервые ступил на улицы столичного префектурного града.

Шагавший рядом Чжао Ху тихонько спросил: ─ Господин, мы сразу направимся в префектурную управу?

Лю Дафу покачал головой:

─ Сначала найдем ночлег. Очередь на аудиенцию еще не подошла, и заявляться без вызова – только гневить наместника.

─ Для начала забросим верительные грамоты и подождем приказа.

Путники пошли искать постоялый двор вдоль главной улицы.

Обойдя несколько заведений, они везде слышали один ответ: мест нет.

Лишь после долгих поисков в тихом переулке отыскалась крошечная гостиница, где удалось выхлопотать две скромные комнаты.

Привязав упряжных кляч и устроившись на ночлег,

Лю Дафу вывел на пергаменте прошение вместе с верительным письмом и велел Чжао Ху отвезти их в приемную палату префектуры для регистрации.

Оставшись один у порога гостиницы, он проводил взглядом спину Чжао Ху, скрывшуюся за углом, и поднял глаза к небу.

День выдался погожим, в меру прохладным, а прохожие сновали мимо по своим делам.

Глядя на собственную потертую дорожную одежду, он вдруг ощутил всю комичность собственного положения попаданца.

Другие герои в таких историях покоряют миры, купаются в женской ласке и швыряются золотом.

А он? Привязанный системой к долгу честного чиновника, питался жмыхом да отрубями, а дорвавшись наконец до мяса, вынужден сутками горбатиться над чертежами и сводками.

То пашет поля, то ставит колеса, то собирает беглых, то муштрует ополчение.

Другие пришельцы попадают в гаремы и бьют чудовищ, а он – работает в поте лица на благо темных масс.

Усмехнувшись про себя, Лю Дафу похлопал себя по карману, где позвякивали тяжелые серебряные монеты, и решил сегодня же отвести душу в префектуре.

Все эти деньги были честно заработанным жалованием, до последнего гроша очищенным от слез простого народа, так что система не могла упрекнуть его в казнокрадстве.

Вкусно отужинать изысканными блюдами да прикупить местных диковин – преступлением не считалось.

Ускорив шаг, он направился прямо к самому оживленному торговому ряду.

Чем ближе к центру подбирался странник, тем плотнее становилось людское море.

Вдоль широких мостовых теснились лавки с диковинными товарами.

В шелковых лавках переливались под солнцем парча и атлас, испуская мягкий матовый блеск.

По соседству располагались ювелирные лавки, магазины благовоний, книжные ряды, а крики зазывал, звон монет и скрип колес сливались в единый гул праздничной толпы.

Ничего подобного угрюмый, бедный Цинъюань предложить не мог.

Лю Дафу неспешно прогуливался, с любопытством разглядывая витрины.

Повсюду пестрели вывески чайных и трактиров, зазывавших усталых путников.

Наконец в самом сердце улицы его внимание привлекла двухэтажная вычурная деревянная громадина с сияющей золоченой вывеской: «ресторан Линьцзян».

У входа толпился народ: почтенные купцы, ученые мужи в халатах и чиновники сновали туда-сюда, а расторопные мальчишки-половые с криками разносили заказы – шум и гам стояли невообразимые.

Один лишь дух, исходивший из распахнутых дверей – смесь аромата жареного мяса, пряностей и выдержанного вина – мгновенно пробудил в Лю Дафу зверский аппетит.

Вот оно.

Не раздумывая больше, Лю Дафу шагнул в проем дверей самого знаменитого столичного заведения.

Внутри он выбрал тихий уголок у окна, без лишней скромности потребовав унести на стол все фирменные блюда дома.

Тушеная свиная румяная голень, нежная рыба на пару, фирменные соленья и сезонные овощи, а вдобавок – целый бочонок выдержанного вина заполнили стол до отказа.

Давно не бабя себя гастрономическими изысками, он принялся за еду со всей страстью.

Вино приятно обжигало горло, а мясо таяло во рту, оставляя долгое послевкусие.

Он ел не спеша, наслаждаясь каждым кусочком, отключаясь от забот и отдаваясь редким минутам праздности.

Всё прошло тихо, без скандалов и помех.

Расплатившись после сытного обеда ровно в двадцать лянов серебра,

Лю Дафу невольно поморщился от боли в сердце.

Еда, конечно, превосходная, но цены кусаются так, что на эти деньги простому крестьянину можно жить несколько лет.

Выйдя на улицу, он почувствовал легкое дыхание вечернего ветерка и приятное хмельное тепло.

Возвращаться на постоялый двор не хотелось, и он продолжил прогулку по оживленным улочкам, разглядывая вечерние огни префектуры.

Миновав шумный перекресток, он заприметил изящное двухэтажное здание с резными карнизами и легкими занавесями из жемчужных нитей.

Над входом покачивалась черная лакированная доска с золочеными иероглифами:

башня Инчунь.

Фасад украшали фонарики, изнутри доносились звуки цитры и флейты, а у крыльца увитые шелками девицы приветливо зазывали гостей, среди которых преобладали щеголеватые студенты и богатые праздные гуляки.

Шаг Лю Дафу внезапно замедлился.

Он потрогал тяжелую монету в рукаве, и в голове мелькнула шальная мысль.

Цинъюань – глушь глушью, народ там думает лишь о хлебе насущном, и подобных увеселительных заведений отродясь не водилось.

А эта башня Инчунь вполне заслуживала звания местной достопримечательности?

С этими мыслями он поправил воротник халата и уверенно ступил на ступени павильона.

Едва он переступил порог, как услужливая пожилая сводня тут же подлетела к нему с дежурной угодливой улыбкой, оценивающе окинув гостя взглядом.

Заметив простую, но безупречно чистую одежду и спокойную выправку, вовсе не похожую на простолюдина, она тут же низко поклонилась:

─ Ох, господин, милости просим! У нас в башне Инчунь и музыка, и танцы, а девицы – одна краше другой, умницы и мастерицы на все руки!

Лю Дафу лишь усмехнулся и переступил через высокий порог.

Внутри гостей обдало волной тепла, ароматами дорогих благовоний и мягкими переборами струнных инструментов.

В зале ярко горели свечи, стоял гул голосов, а за столиками вовсю пировали чиновники и купцы, поднимая чарки и шумно переговариваясь.

В этот момент сидевшая в углу компания случайно подняла глаза и вперила взор в вошедшего.

Те люди оказались уездными начальниками из соседних уездов; когда-то, при вступлении прежнего владельца тела в должность, они вместе пировали и успели примелькаться друг другу.

Один из них радостно всплеснул руками и громко окликнул гостя:

─ Да это же наш младший брат Лю из Цинъюаня! Какая встреча!

Остальные за столом тоже повернулись, приветливо улыбаясь.

Лю Дафу на мгновение замер, после чего подошел поближе и сложил руки в приветствии:

─ Не ожидал повстречать здесьуважаемых коллег.

Плотный уездный судья Ван расхохотался и замахал рукой, приглашая за стол:

─ Садись же, брат Лю, не стой стобом.

Стоило Лю Дафу присесть, как сидевший рядом начальник уезда Ли приподнял кубок и тихо осведомился:

─ Братец, оставим пустые разговоры – ты подарки для замирения префектурного начальства уже подготовил?

─ Без должных подношений хорошей оценки не видать, хоть тресни от усердия.

С этими словами все присутствующие уставились на него в упор.

Лю Дафу тяжело вздохнул.

─ Уезд Цинъюань лежит на самом краю, земля там скудная, народ нищий донельзя, взять с них нечего.

─ Чем мне откупаться? Думаю вот вопросить префекта, нельзя ли сменить место службы.

─ Кому охота гнить в такой глухомани – пускай назначают другого, с меня довольно этой каторги.

Услышав такое, начальник Ван сперва опешил, а затем горько покачал головой:

─ Без подношений префект и пальцем о палец не ударит ради твоего перевода. Сам же знаешь: должности нынче покупаются за звонкую монету.

Сидевший поодаль другой чиновник безнадежно махнул рукой и плеснул себе вина в пиалу, пытаясь разрядить обстановку.

─ Ладно вам, от этих разговоров только тошнота подступает. Забудьте про службу, выпьем!

Осушив чашу до дна, он с грустью заметил:

─ По правде говоря, мы все сюда за этим и приперлись – деньги заколачивать.

─ Если чиновнику не позволено жить в свое удовольствие, какой дурак станет надрываться ради черни?

Остальные согласно закивали, разделяя общую скорбь.

Таковы были суровые будни чиновничества Да Юн.

Посты продаются за бесценок, служба – ради наживы, коррупция процветает повсеместно, а поборы и вымогательство снизу доверху давно стали негласным законом.

Лю Дафу поднес к губам кубок и сделал маленький глоток.

И в тот же миг в его сознании прозвенел холодный, бесстрастный голос системы:

[Дзынь! Обнаружено, что хост вкушает вино, добытое из пота и крови простого народа: очки народной любви сокращаются на 5 единиц.]

[Текущий запас народной любви: 20153]

Лю Дафу замер с чашей у рта, едва не лишившись дар речи.

Вино-то заказывал не он – его выставили сидевшие рядом взяточники.

Кто бы мог подумать, что за чужое угощение придется расплачиваться собственной репутацией.

Он тут же решил впредь держаться подальше от застолий этой братии.

Пока он размышлял, толстяк Ван уже обнимал за талию певицу и кричал подбежавшей сводне:

─ Эй, выбери-ка моему брату Лю девицу посимпатичнее, да чтоб все расходы шли на мой счет!

У Лю Дафу внутри всё похолодело, он испуганно вскочил и замахал руками:

─ Нет-нет, благодарю за щедрость, Ван-сюн.

От одного глотка чужого вина система сняла с него пять баллов.

Свяжись он с блудницами – неизвестно, сколько тысяч очков улетело бы в трубу.

─ Излишне, излишне, спасибо за доброе слово.

Соображая на ходу, он брякнул первое, что пришло в голову в качестве благопристойного предлога:

─ Я ведь жалую не простых девиц. Слышал, нынче здесь выступает несравненная цветочница Цзинчунь, чьи таланты превосходят любые утехи, вот я и пришел полюбоваться ее искусством, а прочее мне ни к чему.

Сидевший рядом чиновник оживился, хлопнув в ладоши:

─ Братец, да мы с тобой одной крови! Мы-то все здесь собрались ровно за тем же – попытать счастья и взглянуть на прелестницу.

Начальник Ван с сожалением вздохнул:

─ Вот только нрав у госпожи Су необычайно строг, простым золотом ее не купишь.

─ Хочешь побеседовать с ней наедине – мало насыпать монет, изволь сперва одолеть ее загадки.

─ Стихи, куплеты – ответишь как положено, и лишь тогда получишь шанс на встречу.

Остальные согласно закивали: многие местные богатеи и именитые ученые уже обломали зубы о ее головоломки, спустив состояния, но так и не добившись аудиенции.

Стоило этим словам затихнуть, как музыка заунывных цитр сменилась более мягким, плавным мотивом.

Гости в зале вмиг притихли, обратив все взоры на возвышение в центре зала.

Занавес из бусин медленно раздвинулся, и на помост ступила женщина.

На ней было легкое лунно-белое платье, перехваченное поясом, а волосы удерживала лишь скромная нефритовую шпилька.

Лицо ее скрывала тонкая шелковая вуаль цвета слоновой кости, открывая миру лишь пару лучистых, подобных осенней воде глаз, чье мерцание придавало ей неуловимый ореол загадочности.

Зазвучала музыка, и танцовщица плавно закружилась в танце: ее широкие рукава взлетали облаками, гибкий стан изгибался, шаги казались невесомыми.

Во всем ее облике не было ни грана дешевого жеманства – чистая, лунная грация.

Лю Дафу невольно сглотнул слюну, завороженный зрелищем.

До попадания в этот мир на жестком диске его ноутбука хранилось добрых двести гигабайт отборных материалов.

Но по сравнению с этой закутанной в вуаль, исполненной неземной грации красавицей, любые искусственные девицы померкли разом.

Последний аккорд затих, струны и бамбуковые флейты умолкли.

Су Ваньэр неторопливо шагнула к самому центру высокого помоста, и её мягкий, певучий голос разнёсся по всему просторному залу:

─ Благодарю всех за щедрую поддержку. По старой традиции я задаю первую строку двустишия, и тот, кто сможет подобрать достойную пару, приглашается в боковую залу для неспешной беседы о поэзии. Золото и серебро для меня пустой звук, истинную ценность имеет лишь талант.

Сидевшие внизу чиновники из соседних уездов мгновенно оживились; уныние от недавних сетований на тяжесть уездной службы и трудных поборов испарилось без следа, и они принялись разминать руки, жаждая испробовать свои силы.

Уездный судья Ван повернулся к Лю Дафу и с улыбкой произнёс:

─ Брат Лю, тебе непременно стоит попытать счастья, заодно и послушаешь речи прекрасной девы.

Улыбка на лице Лю Дафу наполовину окаменела.

Прежний хозяин тела был круглым невеждой и профаном, получившим должность за деньги, он едва ли знал с десяток иероглифов и обременен был полным отсутствием литературного вкуса.

Сам же он в прошлой жизни круглые сутки крутился как белка в колесе, выудить в памяти пару старых стихов ещё мог, но сочинять парные надписи с выверенной ритмикой и глубоким смыслом – в этом он абсолютно ничего не смыслил.

Тем временем на помосте Су Ваньэр легко взмахнула изящной ручкой, и её чистый, нежный голос вновь поплыл над залом, звонко озвучивая первую строчку:

─ В пучине чиновничьей службы погоня за выгодой и славой – лишь сон.

Стоило прозвучать этим словам, как оживление и смех в зале поутихли, и вокруг воцарилось тигровое затишье.

Сидевший неподалёку худощавый уездный начальник отозвался первым:

─ На карьерной лестнице богатство и горы золота – истина.

Как только слетели с языка эти слова, сотрапезники в один голос разразились хохотом, принявшись одобрительно хлопать в ладоши.

Эта парная строка сполна отражала сокровенные устремления их продажных душ: продвижение по службе, нажива и груды сокровищ составляли весь глубокий смысл их чиновничьего бытия.

На высоком помосте Су Ваньэр, чьё лицо скрывала лёгкая вуаль, едва заметно приподняла веки и холодно скользнула взглядом по говорившему. Ни тени одобрения, ни малейшего волнения не дрогнуло в глубине её глаз – лишь лёгкий кивок в знак дежурного ответа, полный ледяного отчуждения.

Следом за ним пухлый уездный начальник Ван с улыбкой выдал свою строчку:

─ В мелкой должности и житейской суете стяжать прибыль и покой – вот счастье.

Всё тот же бесхитростный расчет – тихо грести деньжата на службе и влачить праздное существование, не думая ни о народе, ни о державных делах.

Су Ваньэр лишь мельком кивнула, оставив это без комментариев.

Один за другим чиновники предлагали свои варианты, и в каждом неизменно звучали золото, карьера и личная выгода – от этой пошлости веяло за версту, ярко обнажая всю гнилость и распад нравов в чиновничьей среде династии Да Юн.

Вскоре все взгляды разом устремились на молчаливо сидевшего Лю Дафу.

─ Брат Лю, теперь твоя очередь!

─ Все знают о талантах брата Лю, не прячь же их от нас!

Наперебой зашумели и стали подначивать остальные.

Лю Дафу задумчиво протянул пару секунд, и в его голосе проступила стопроцентная усталость законченного чиновника-лежебоки:

─ На чиновничьей службе хлопот не оберёшься, а без серебра все труды идут прахом.

Услышав это, окружающие дружно зашлись визгливым смехом.

─ Ха-ха! А брат Лю всё-таки ближе всех к правде!

─ И то верно! Какой толк от службы без серебра, всю жизнь горбатиться – и всё впустую!

─ Зрело! До чего зрело сказано! Куда там тем пустым витиеватым стишкам, вот это и есть самые искренние слова людей нашего круга!

На высоком помосте скрытое вуалью лицо не выражало ничего, однако тонкие пальцы Су Ваньэр, опущенные вдоль платья, едва заметно сжались в кулаки.

В глубине души она презрительно выругалась:

«Шайка продажных псов. Столичные ведомства и уезды Да Юн сверху донизу прогнили насквозь от подобных паразитов».

Люди идут во власть вовсе не ради судеб простого народа, а исключительно чтобы набить собственные карманы. Мир прогнил до такой степени, что это вызывает и горькую жалость, и жгучую ненависть.

Ей больше не хотелось глядеть на этих кривляющихся чинуш, равно как и оценивать их потуги.

Не дожидаясь новой волны гадких шуток, Су Ваньэр легко кивнула, и её холодный голос безмятежно отрезал:

─ Развлекайтесь, господа, а я позволю себе покинуть вас.

С этими словами, не дожидаясь ответа, она круто повернулась, взмахнула рукавом и грациозно удалилась.

Чиновники тут же разочарованно притихли – без красавицы прежний хмельной задор испарился больше чем наполовину.

Су Ваньэр быстрым шагом миновала галерею и направилась прямиком в свои тихие, уединенные покои. Едва перешагнув порог, она сорвала с лица вуаль; её брови сошлись на переносице, а в глазах заплескался неукротимый гнев.

Верная служанка Цинхэ тотчас подскочила к ней, наливая пиалу свежего чая, и принялась утешать:

─ Госпоже не стоит гневаться, эти чиновники вечно грубы и алчны, здоровье дороже, чем тратить на них нервы.

Су Ваньэр поднесла к губам пиалу и холодно обронила:

─ Весь зал забит паразитами, думающими лишь о наживе. Ни единого слова сочувствия простым людям! Чиновничий аппарат Да Юн прогнил настолько, что от этого делается не по себе.

Цинхэ тяжело вздохнула и тихо произнесла:

─ Именно для того кронпринц и поручил нам собирать здесь доказательства.

Су Ваньэр огладила прохладный ободок пиалу кончиками пальцев, и в её глазах мелькнула искра надежды:

─ Будем надеяться, что Его Высочество скоро взойдет на престол и выжжет этих вредителей, губящих народ.

Цинхэ легонько кивнула и понизила голос:

─ Вести из столицы должны прийти со дня на день.

С момента своего основания башня Инчунь никогда не была обычным заведением для развлечений – это был тайный разведывательный пункт, заброшенный сюда нынешним наследным принцем.

Наследник горячо болел за страну и стремился навести порядок, но, видя, как повсеместно процветает коррупция, а чиновники всех мастей безжалостно грапят простой люд, он накопил в сердце тяжкий груз гнева.

Однако ныне здравствующий император годами забрасывал государственные дела, утопая в праздности, закрывая глаза на беззакония чиновников на местах, а многие крупные взяточники даже пользовались особой монаршей милостью, сосредоточив в своих руках огромную власть.

Опоры у наследника ещё не хватало, и без поддержки государя опрометчивая попытка навести порядок в управлении лишь спугнула бы змей в траве и заставила корумпированных чиновников сплотиться против него, погубив его собственные корни.

Не имея иного выхода, он был вынужден затаиться, терпеть и тайным образом создавать густую сеть опорных пунктов по всей стране. Башня Инчунь являлась важнейшим из них в пределах префектуры Цзянчуань.

Пользуясь тем, что в подобных злачных местах царит пестрота нравов и чиновники расслабленно болтают лишнее, здесь расставляли людей для сбора улик обо всех преступлениях местных властей, тщательно фиксируя и архивируя каждый факт.

Оставалось лишь дождаться дня, когда власть окажется в его руках и он займет престол, чтобы, опираясь на неопровержимые доказательства, сверху донизу снести всех паразитов, оздоровить прогнивший госаппарат и вернуть народу мирную жизнь.

В это же время в главном зале башни Инчунь, лишившись чарующей хозяйки, чиновники растеряли весь свой утонченный пыл.

Разбившись на маленькие кучки, они принялись вполголоса обсуждать тонкости служебной аттестации, подношений и пути выколачивания денег из народа.

Лю Дафу не желал оставаться здесь ни секунды, чувствуя, что это место пропитано опасностью.

Стоило ему выпить чашку вина, как система просто так сняла пять очков народной любви, а если засидеться дольше, того и гляди нарвёшься на новое наказание.

При этом ему было страшно жалко тратить на угощение товарищей собственные кровные сбережения.

Поразмыслив об этом, Лю Дафу немедленно поднялся, сложил руки в приветственном жесте перед сидящими за столом и изобразил на лице изрядную долю усталости.

─ Дорогие братья, простите, но я вынужден откланяться первым. Дорога до префектуры выдалась долгой, тело изрядно изнурено, намерен пораньше вернуться в постоялый двор и отдохнуть.

Услышав это, уездный начальник Ван попытался его удержать:

─ Мы ведь только разогрелись, неужто не посидишь еще хоть немного?

─ В другой раз, в другой раз обязательно выпью с вами на славу.

Лю Дафу отмахнулся, не собираясь затягивать прощание, бросил несколько дежурных фраз и поспешил к выходу.

Великое Да Юн, столица, императорский сад.

Пышно распускались цветы, и теплый верок носил лепестки меж каменными беседками.

Сидевший перед нами государь был третьим императором династии Да Юн.

Основатель династии добыл империю в тяжких ратных подвигах, второй император правил усердно, заботясь о народе и процветании, передав ему в руки эпоху великого мира.

Но он правил поднебесной уже более сорока лет, постепенно погружаясь в негу и отупение, прислушиваясь к наветам придворных лизоблюдов и слепо доверяя алчным чиновникам.

Продажные клики покрывали друг друга, чиновничество сверху донизу погрязло в круговой поруке, и для каждого – от столичных сановников до уездных служек – главным делом стало стяжательство. Налоги росли снежным комом, простолюдины изнемогали под бременем поборов, и цветущая империя стараниями правителя превратилась в смрадную клоаку, а само устройство власти прогнило до основания.

Нынче он состарился, предавался нескончаемым утехам, и его внутренние органы давно истощились. Придворные лекари не раз шептались впотьмах, докладывая, что драгоценное здоровье подорвано напрочь и жить ему оставалось считанные дни.

Однако благодаря крепкой с виду закваске молодости спина его всё ещё держалась прямо, а взгляд оставался ясным, создавая иллюзию бодрости, из-за чего посторонним было трудно разглядеть иссохшую изнутри плоть.

На каменном столике в беседке стояли чай и сладости; старый император полулежал на мягкой тахте, бездумно перебирая пальцами упавшие на столик лепестки с видом пресыщенной скуки.

Наследный принц Чжао Цзинцянь в парадных одеждах наследника стоял неподалеку, почтительно опустив руки по швам. Его поза выражала смирение и покорность, он безмолвно услуживал отцу, не смея сделать и малейшего движения сверх меры.

Спустя долгое время прильнувший к тахте старый император Чжао Сунъянь медленно поднял веки, и голос его, отягощенный печатью уходящих лет, прозвучал в тишине:

─ Цянь-эр, отцу твоему осталось недолго.

Эти слова достигли слуха, и сердце Чжао Цзинцяня сильно ёкнуло. Он тут же опустился на колени, припал к земле и дрожащим от волнения голосом принялся утешать государя:

─ Драгоценное здоровье отца крепко, и жить вам долго-долго на радость подданным, нельзя произносить столь мрачные речи, от них у сына замирает сердце.

Чжао Сунъянь легко отмахнулся, и в его глазах проступила предельно трезвая отрешенность:

─ Своё тело я знаю лучше всех. Не пройдет и много времени, как отправлюсь под землю – на встречу к твоему прадеду, основателю династии, и к твоему деду, прежнему императору.

─ Смена династий и круговорот эпох – закон этого мира, не стоит идти против него.

Он посмотрел на порхающие за беседкой лепестки, и тон его сделался почти безразличным:

─ За свою жизнь я не оставил тебе ни сокровищ, ни прочных опор, кроме этой оравы коррупционеров, опутавших всю Поднебесную. Я оставляю их тебе, чтобы ты очистил их собственными руками.

Чжао Цзинцянь остолбенел, подняв на него недоуменный взгляд, а брови его сошлись на переносице:

─ Отец, вы прекрасно знали, что эти чиновники грабят народ и мутят уезды, почему же все эти годы вы потакали им и не пресекали их произвол?

Чжао Сунъянь вдруг закинул голову и разразился раскатистым, глубоким смехом, в котором отчетливо слышился зловещий расчет десятилетий императорской власти.

Отсмеявшись, он умолк и, глядя прямо на стоявшего на коленях принца, чеканно выговорил:

─ В этом и заключается величайшая государственная заслуга, которую я оставляю тебе.

─ Твой прадед силой меча и реками крови завоевал империю Да Юн и заложил основы державы.

─ Твой дед день и ночь пекся о народе, управляя страной так, что она достигла вершины своего расцвета.

─ Ко мне же в руки империя попала мирной и сытой, со столичными кланами, владеющими полями и несметными богатствами.

─ Но людские аппетиты ненасытны: получив малость, они возжелают большего.

─ Цзинцянь, это последний твой урок императорскому ремеслу, который я преподам тебе.

Старый император легонько постучал пальцем по каменному столу, и в его взгляде сверкнул холодный блеск:

─ Продажные чиновники никогда не страшны. В душе они трусливы и жалки, а их единственная страсть – звонкая монета, и все их болевые точки зажаты в кулаке правителя.

─ Да, повальная коррупция в стране – это то, чему я потакал намеренно.

Он сделал паузу, и голос его прозвучал ледяной прямотой, обнажая циничную подноготную правления:

─ Я позволял им ехать в уезды, чтобы слой за слоем сдирать с народа шкуру, и на то была моя причина.

─ Если бы каждый простолюдин жил в сытости, а дни его текли в безмятежном покое, кто стал бы гнуть спину на пашне, прясть полотно, платить подати и отбывать повинности?

─ Стоит человеку избавиться от заботы о куске хлеба, как в нём просыпается лень, и никто больше не пожелает трудиться.

─ Чиновники держат народ в узде, выжимают из него серебро и зерно, заставляя людей неустанно трудиться ради выживания, не смея расслабиться.

─ А когда эти мерзавцы доверху набьют сундуки награбленным, обрастут врачами и ненавистью, а народное терпение дойдет до кипения – государь наносит удар. Он конфискует их имущество в казну, а злых правителей карает смертью, успокаивая подданных.

─ Народ, страдавший от притеснений, возненавидит взяточников, но не возненавидит сына Неба, восседающего в столице; я же, покарав казнокрадов, одновременно пополню императорскую сокровищницу и заслужу благодарную преданность миллионов.

─ Снова и снова сжимая и ослабляя хватку, держишь чиновников и народ на ладони – вот тебе извечное искусство управления людьми, передаваемое из поколения в поколение.

Чжао Сунъянь опустил взгляд на стоявшего на коленях принца, говоря ровным тоном, словно толковал о вещах самых заурядных:

─ Ты понимаешь меня, Цянь-эр?

Чжао Цзинцянь замер на коленях, чувствуя себя так, будто его окатили ледяной водой.

Он всегда отличался добрым и мягким нравом, изо дня в день переживал о народной нужде и втайне собирал улики против коррупционеров, надеясь поскорее вымести грязь, чтобы простой люд зажил счастливо.

Но он никак не ожидал, что эта беспросветная нужда и горькие слезы миллионов были делом рук его собственного отца.

Вынашиваемый им годами идеал справедливого правления рухнул под ударом этого холодного и беспощадного цинизма. В глазах его плескалось невероятное потрясение, смешанное с горьким холодом и глубоким разочарованием, горло пересохло, и он не мог вымолвить ни слова.

В его представлении государь должен защищать народ, а не играть им, используя чужие страдания для усмирения сановников.

Эта отцовская наука казалась ему прочной опорой для трона, но строилась она на слезах и крови простого люда, полностью расходясь с его собственной мечтой о процветании державы и мире для всех.

Чжао Сунъянь видел всю боль и смятение на лице наследника и лишь слабо улыбнулся.

Это сострадание к людям и стремление к добру он в сыне и воспитывал все эти годы.

Смягчив тон, он продолжил с равнодушием человека, познавшего бренность бытия:

─ Тебе незачем терзаться лишними заботами, после того как отец отойдет в мир иной, ты станешь справедливым и милосердным правителем.

─ Огромные богатства, изъятые у казнокрадов, целиком пойдут на дело. Желтая река разливается из года в год, требуя чудовищных затрат, вот и пусти эти горы серебра на углубление русла и укрепление дамб.

─ Военные арсеналы на границах запущены, генералы погрязли в коррупции – на эти же деньги сможешь восстановить армию и заменить прогнивших военачальников.

Тут в глазах старого императора мелькнул бездонный расчет, и он договорил вторую половину фразы:

─ Когда же ты несколько лет усердно потрудишься на благо страны, водворишь повсюду мир, наполнишь житницы и дашь простому люду сытую жизнь – тогда сможешь потихоньку позволить новому поколению чиновников дать волю жадности и запустить следующий цикл сбора податей. Империя вечна именно благодаря этому круговороту и балансу сил.

В самом Цзянчуане собрались чиновники изо всех уездов, прибывшие для сдачи отчетов. Город был пропитан атмосферой казенной службы, смешанной с густым, неистребимым запахом медяков.

Трёхгодичная аттестация приближалась вплотную, и уездные начальники крутились как белки в колесе: прихватив щедрые дары и увесистые серебряные подарки, они наперегонки стремились нанести визиты вышестоящему начальству в префектуре. Каждый надеялся, что чжичжоу снизосходит до доброго слова в отчете, дабы выслужиться и в будущем получить назначение на теплое место.

На главных улицах нескончаемым потоком тянулись экипажи, посланцы с дарами следовали один за другим, у дверей префектуры толпился народ – все хлопотали, заводили нужные знакомства, подмазывали колеса, создавая суету, похожую на базарный день.

И лишь уездный начальник Цинъюаня, Лю Дафу, выбивался из общего ряда.

Он уже несколько дней жил на постоялом дворе в префектуре; пока остальные сутками напролет бегали с подношениями и обивали пороги в мыле, он предавался праздности.

Он не справлялся о делах начальства, не навещал высших чинов и не заводил дружбы с коллегами, а целыми днями прогуливался по закоулкам и проспектам Цзянчуаня, пробуя стряпню в местных кабачках и лавках и наслаждаясь сытной, беззаботной жизнью.

Остальные спешили расстаться с деньгами ради дороги к будущему преуспеванию, он же не желал тратить на эти сантименты ни единой монеты и даже не помышлял о лести.

Днём того же дня, едва закончив уплетать за обе щеки тушеную свиную ножку и с довольным видом вытирая рот,

Чжао Пин наконец не выдержал и, подойдя вплотную, тихо вымолвил:

─ Господин, неужели мы… и впрямь ничего не предпримем? Взгляните на господина Чжао из уезда Юннин – он только за прошлый вечер трижды посылал дары в дом главного советника при префекте; а этот чиновник Цянь из уезда Чанси и вовсе приволок в задние покои судьи два сундука серебра! Мы же… даже у дверей префектуры ни разу не показались.

Лю Дафу подцепил палочками кусочек тушеной говядины, неторопливо пожевал, запил глотком крепкого рисового вина и лишь после этого поднял на него взгляд:

─ Подмазывать? Чем подмазывать? Откуда у нас деньги?

Голос Чжао Пина сделался ещё тише и зазвучал с ноткой нетерпения:

─ В уездной казните… разве мало серебра? Нынче в Цинъюане выдался отменный урожай, прибавилось больше четырёхсот цинов распаханных полей, в списках налогоплательщиков значится на шесть тысяч душ больше, а осенний сбор зерном, торговые пошлины, гербовые сборы – всё пошло в гору. В казне наберется по меньшей мере десяток тысяч лянов. Вашему благородию стоит взять лишь сотню-другую, собрать сносные подарки и пройтись по домам высшего начальства…

─ Замолчи.

Лю Дафу опустил палочки. Голос его звучал негромко, но пал на столешницу тяжёлым камнем.

Чжао Пин вздрогнул и умолк.

Лю Дафу смотрел на него спокойным взглядом:

─ Деньги в уездной казне – это моя личная собственность?

Чжао Пин открыл рот, но возразить не посмел.

─ Серебро в той казне – это то, что три с лишним тысячи жителей Цинъюаня мотыгой и серпом, зернинка к зернинке, монета к монете оторвали от собственных ртов и отдали в казну.

Слова Лю Дафу звучали тихо, но каждое отдавалось в ушах Чжао Пина набатными ударами.

─ Это пот и кровь простого народа, а не чьё-то наследство. Эти деньги уездная управа должна пустить на прокладку каналов, ремонт дорог, помощь голодающим и защиту людей. А ты говоришь так легко: «взять сотню-другую», чтобы сунуть их в щель между дверями какого-нибудь чиновника в обмен на бумажку с отличной оценкой для меня, Лю Дафу?

На лбу у Чжао Пина выступил пот, и он бормотал в ответ:

─ Но ведь все вокруг поступают именно так… Раз в три года проходит аттестация, и если получить оценку «ниже среднего», в лучшем случае лишишься жалованья, а в худшем – сошлют в глушь, и тогда…

─ И что тогда? –

Лю Дафу оборвал его на полуслове и чуть заметно улыбнулся.

─ Цинъюань и без того глухомань. Раньше там кругом лежали солончаки да пустоши, дороги были разбиты, бродили толпы беженцев, нищета стояла кромешная – разве прежние уездные начальники не плелись вечно в хвосте всех рейтингов?

─ Ты и сам всё прекрасно знаешь.

─ Не бойся, пока я сам не захочу сменить место, они меня не тронут.

Чжао Пин остолбенел.

До него вдруг дошло – и впрямь, каким был Цинъюань раньше, тамошние власти прекрасно помнят.

Всяк знает, что это гиблое место, от которого стремятся избавиться.

Но каков Цинъюань теперь?

Хуншу забивают погреба, водяные колеса крутятся день и ночь, беженцы семьями идут туда в поисках приюта, отряд стражи марширует на плацу строевым шагом – но всего этого господа в префектуре ведать не ведают.

В их представлении Цинъюань по-прежнему остаётся тем самым забытым богом пограничным нищим уездом, дырой, из которой никому не выбраться.

Туда никто не хочет соваться, никто не хочет за него браться, и уж тем более никто не позарится на него.

Начальник раскусил эту хитрость с самого начала.

Спустя мгновение Чжао Ху наконец пришел в себя и произнес:

─ Это недостойный… потерял голову.

В этот момент в дверь постоялого двора тихо постучали.

Чжао Ху отворил створку и обомлел: перед ним стоял префектуральный рассыльный со свитком под сургучом, горделиво ступив на порог. Строгое выражение его лица не предвещало ничего доброго, и он зычно провозгласил:

─ Уездный начальник Цинъюаня Лю Дафу, прими волю префектуры! Через три дня явиться в главное здание префектуры на трёхгодичную аттестацию уездных чиновников всей области! Опоздание и неявка не допускаются!

Лю Дафу принял грамоту, развернул, бегло окинул взглядом, сохранил полное спокойствие, а в уголках его рта даже заиграла усмешка.

…

Трёхдневный срок пролетел мгновенно.

Ранним утром, едва забрезчил рассвет, ворота префектуры Цзянчуань распахнулись настежь.

Чиновники из всех двенадцати уездов префектуры облачились в парадные одеяния и по ранжиру двинулись внутрь. Лица у всех были напускного благочестия, а на душе скребли кошки.

Кто-то чувствовал себя уверенно лишь потому, что тяжелые серебряные подарки давно достигли частных покоев чиновника.

Кто-то кусал губы от страха, до глубокой ночи пытаясь донести запоздалые дары, моля лишь о том, чтобы проскочить незамеченным.

В галерее перед главным залом префектуры двенадцать начальников уездов выстроились по старшинству лет службы: кто-то молча поправлял головной убор, кто-то мерил плитку шагами, а кто-то сбился в кучки для шепотков.

Лю Дафу стоял посреди вереницы, не выказывая ни малейшего волнения или заискивания.

Люди впереди один за другим заходили внутрь и точно так же выходили.

Выражения на их лицах различались кардинально: один сиял улыбкой, которую не удавалось скрыть уголкам рта;

у другого лицо посерело, ноги заплетались;

третий хранил каменное молчание, понять его чувства было невозможно, но шаги его казались куда тяжелее, чем при входе.

Кто-то рядом шептался вполголоса:

─ Гляди-ка, начальник Чжао пробыл внутри меньше времени, чем нужно на горение палочки благовоний, а вышел весь белый.

─ А вон уездный начальник Ван держит в руке конверт, похоже, это приказ о переводе.

Очередь понемногу продвигалась вперёд.

Наконец дошла очередь до него.

Рассыльный у входа зычно пропел имя:

─ Уезд Цинъюань – Лю Дафу –

Лю Дафу одернул одежды, переступил порог и вошел в просторную залу.

В самом центре на возвышении восседал чжичжоу Цзянчуаня Шэнь Вэньюань, лицо его было сурово и безмятежно, не выдавая ни гнева, ни радости.

По сторонам сидели прочие чиновники префектуры – помощник префекта, судья, секретарь, главный знаток законов. Кто-то заглядывал в лежавшие перед ним списки, кто-то не спеша потягивал чай из пиалы, а кто-то бросал на Лю Дафу праздные, оценивающие взгляды.

Лю Дафу дошел до середины залы, сложил руки в поклоне и почтительно произвел приветствие:

─ Нижайший слуга, начальник уезда Цинъюань Лю Дафу, приветствует уважаемых господ.

Шэнь Вэньюань не сразу удостоил его ответом; перевернув страницу лежавшей перед ним книги, он неторопливо протянул:

─ Уезд Цинъюань, срок в три года ныне подошел к концу. Начальник Лю, поведай нам, как ты управлял своим уездом всё это время?

Зала на мгновение погрузилась в тишину.

Все вперили взоры в Лю Дафу, ожидая его ответа.

Он выпрямился, напустив на лицо выражение чистейшей скорби, вздохнул, и голос его зазвучал как раз с такой громкостью, чтобы каждый на возвышении расслышал каждое слово:

─ Отвечаю префекту: Цинъюань… до того беден, что и сказать стыдно.

Он сделал паузу, словно тщательно подбирая выражения или в самом деле терзаясь тяжелыми думами:

─ Ваша светлость изволит знать: земли у нас скудные, люди живут в нищете.

─ Когда ваш покорный слуга прибыл к месту службы, казна была пуста, запасов зерна не набиралось и сотни ши, кругом скитались беженцы, поля заросли бурьяном, а крыша самой уездной управы протекала во время дождя.

─ Все эти три года я день и ночь изнывал от тревоги, не смыкая глаз по ночам, измышляя хоть какие-то способы сберечь людям жизнь, но, как говорится, и искусной хозяйке не сварить каши без риса.

─ Не стану скрывать от почтенных мужей: большую часть собственного жалованья за эти годы я истратил на нужды уезда, так что теперь не могу позволить себе приличный постоялый двор здесь, в префектуре, и жмусь в каморке за задворками, высчитывая медяки на каждую миску лапши.

Чем дальше он говорил, тем проникновеннее и жалостливее звучал его голос, словно он намеревался выплеснуть всю горечь трёх минувших лет.

Сделав паузу, он снова вздохнул, опустив голос чуть ниже:

─ А тут ещё в конце прошлого года явились северные варвары, так тамошний сяньчэн да чжубу сбежали прямо во время тревоги. И до сих пор ни слуху ни духу – живы ли, мертвы ли.

─ Мне одному приходилось совмещать оборону города и гражданские дела: днём стоять на стене, ночью подписывать бумаги, от такой каторги у меня даже волосы поседели.

Кое-кто в зале опустил чайные пиалы, кто-то потупил взоры.

О бегстве чиновников из Цинъюаня им было прекрасно известно.

После того как те двое удрали, те кресла оставались вакантными, и сколько ни рассылали указов, желающих отправиться туда не нашлось.

Всякий знал, что это гиблое место, сулившее лишь лишения да риск сложить голову под мечом варваров.

И всё же речи Лю Дафу о собственном усердии и честности вызывали невольную усмешку.

Этот пройдоха едва явился к месту службы, как почти год не казал носу в судебную палату, развлекаясь с девками в задних покоях и выколачивая из народа последние крохи, живя куда роскошнее любого другого.

В префектуре об этом ходили упорные слухи, и кто-то тогда прямо изрек:

─ Этот Лю Дафу из Цинъюаня должность купил на деньги, а совесть его прогнила дотла.

Теперь же он стоял здесь, в зале заседаний, изображая из себя белую лотосовую цаплю, выросшую из грязи и не запятнавшую лепестков.

Чиновники на возвышении переглянулись; у кого-то дрогнули губы, но он вовремя сдержался, а кто-то поднес к лицу пиалу, прикрывая ею половину лица.

А Лю Дафу тем временем продолжал в том же духе, выдерживая тончайший баланс обиды и усталости:

─ С самого дня прибытия я не смел расслабиться ни на мгновение, трудясь денно и нощно лишь в надежде не посрамить доверие государя и чаяния простого люда.

─ Только… только вот основа у Цинъюаня больно тонка, и мне одному выносить эту ношу невыносимо тяжело…

Сидевший рядом окружной прокурор уже давно потерял терпение, тяжело и гневно хмыкнув, он взмахом руки прямо оборвал его на полуслове:

─ Хватит, к чему этот дешёвый спектакль с трагедией? О положении дел в уездном центре Чиньюаня кому на этом суде не ведомо? Не нужно нам тут по сто раз жаловаться на судьбу и прибедняться.

Он поднял взгляд на притворяющегося изнурённым и жалким Лю Дафу прямо посреди зала, а в голосе прозвучало нескрываемое презрение:

─ Уездный начальник Лю расписывает себя так, будто изо всех сил трудится до полного изнеможения, да только до ушей областной управы доходят совсем иные слухи.

─ Ты управляешь Чиньюанем уже три года, но дни напролёт проводишь в праздности, в судебном присутствии не заседаешь, государственными делами не занимаешься, во внутренних покоях с утра до вечера танцы да песни, а в народе уже давно вовсю судачат.

─ Во время отчёта о службе твои коллеги суетятся, обивают пороги и исполняют долг до конца, и лишь ты один в областном городе объедаешься, развлекаешься и живёшь в своё удовольствие, даже элементарных правил приличия перед вышестоящими чинами не ведая!

─ По моему разумению, ты не управлять уездом неспособен – ты просто предал службу и забросил дела, тебе вовсе не хочется быть чиновником!

Лю Дафу с оскорбленным видом сложил руки перед грудью и громко воззвал к справедливости:

─ Ваша честь, помилуйте, младший чиновник ведь и впрямь словно искусная хозяйка без риса в доме!

Он тяжело вздохнул, изображая глубокое раскаяние:

─ В своё время покойный родитель потратил немалые деньги, чтобы выхлопотать мне эту должность, а посредник лишь расписывал, будто чиньюаньские земли плодородны, а место это – на редкость лакомый кусочек. Вот отец и выложил последнее, чтобы купить мне этот пост! Кто же мог подумать, что здешние места столь глухи и бедны, настоящая проклятая дыра, куда и птицы не залетают!

На лице прокурора мелькнуло и тут же застыло выражение насмешки, он машинально повернул голову и быстрым взглядом встретился с сидевшим во главе стола правителем округа Шэнь Вэньюанем – на дне глаз обоих промелькнула тень неловкости.

Ту самую продажу пустующей должности начальника уезда Чиньюань они обстряпали вдвоём по предварительному сговору.

Чиньюань давно дурной славой пользовался, желающих покупать там назначение не находилось, и тогда оба умышленно приукрасили и раздули всё, лживо расписав здешнюю бойкую торговлю да изобильные пашни. Они бессовестно взвинтили цену никому не нужной гнилой должности аж до пятидесяти тысяч лянов серебра, содрав с отца Лю Дафу огромную кучу лёгких денег.

Лишь на мгновение задержав взгляды, оба тут же совладали с лицами, приняв самый невозмутимый вид, однако переполох скрыть так и не удалось.

Лю Дафу уловил малейшую перемену в их выражениях, но внешне остался всё таким же обиженным и беспомощным, продолжая жаловаться:

─ С самого моего вступления в должность родитель забросил меня в Чиньюань и больше ни разу не поинтересовался, как я тут живу.

─ Младший чиновник прекрасно знает порядки в ведомствах, и если я явился на отчёт с пустыми руками, то лишь оттого, что в кошельке и вправду шаром покати.

─ Очень надеюсь, что уважаемый правитель округа и почтенный прокурор войдут в моё положение и переведут меня в какой-нибудь богатый уезд. Если удастся добиться такого благодеяния, то впредь, как только у меня заведутся лишние деньги, я непременно стану почаще заглядывать к вам в резиденцию, да и знаков почтения с подношениями уж точно меньше не станет!

Правитель округа Шэнь Вэньюань легко постучал кончиками пальцев по деревянному столику, но на устах его уже играла мягкая улыбка, когда он знаком велел Лю Дафу подняться:

─ Начальнику уезда Лю не стоит так падать духом, о трудностях Чиньюаня мне прекрасно известно.

─ Хоть основа у уезда и слабая, но просторы там необъятные, а потенциал для освоения колоссален – это как раз прекрасное место, чтобы закалить таланты.

─ Ныне во всех богатых уездах должности заняты, свободных мест в ближайшее время не предвидится, и даже если бы я всем сердцем желал тебе помочь, перевести тебя просто некуда.

Сидевший рядом прокурор торопливо закивал в знак согласия, не смея больше вставить ни слова, страшно боясь вновь затронуть старую тему с продажей должности и завышенной ценой.

Шэнь Вэньюань продолжал мягко успокаивать:

─ Тебе тоже не стоит тревожиться о подношениях: для чиновника главным всегда должно быть благополучие народа, а нынешняя скудость – дело временное.

─ Возвращайся в Чиньюань со спокойной душой, налаживай дела, усердно занимайся распашкой земель, и как только в уезде умножатся налоговые сборы, в твоем кошельке само собой прибавится средств.

В душе он просчитал всё до мелочей – отпускать Лю Дафу никак было нельзя.

Деньги в размере пятидесяти тысяч лянов за покупку должности уже осели в его собственном кармане, и если перевести человека в другое место или позволить ему сложить полномочия и вернуться домой, то вся грязная история с ложным прославлением богатств уезда выплывет наружу.

Кто же после этого осмелится покупать у них должности?

Только удерживая Лю Дафу намертво прикованным к Чиньюаню, можно было спать спокойно.

Красивые слова утешения лились рекой, но о переводе на другое место не было сказано ни единого слова, напротив – каждая фраза сводилась к тому, чтобы уговорами оставить его на прежнем месте.

Лю Дафу всё прекрасно понимал, однако напустил на себя разочарованный и безвыходный вид, низко поклонившись в ответ:

─ Раз уж сам глава округа так говорит, младшему чину не остается ничего иного, как продолжать тянуть лямку в Чиньюане.

─ Только вот посты помощника управителя и главного летописца до сих пор вакантны, а ныне все дела уездной управы, охрана города, наставление земледельцев и борьба с паводками держатся исключительно на мне одном. Я целыми днями бегаю туда-сюда и просто физически не успеваю всюду, так когда же управа соизволит заполнить пустующие должности подчиненных?

Шэнь Вэньюань лишь равнодушно отмахнулся: ─ Я держу это в памяти и скоро всё устрою.

В мыслях он уже твёрдо решил по возвращении немного сбить цену на чиньюаньские вакансии и поскорее сбыть оба места кому-нибудь другому.

Лю Дафу снова заговорил: ─ Ваша светлость, Чиньюань до крайности беден, младший чиновник изо дня в день питается лишь пресной пищей, а жалованье уже почти целиком уходит на покрытие расходов. Нельзя ли выделить моему уезду хоть немного средств из казны, чтобы я мог досыта есть и иметь силы беречь эту пограничную крепость ради императорского двора?

Едва слова затихли, как сидевший рядом прокурор тут же замахал руками, отвечая с жесткой отповедью:

─ С чего это вдруг выделять тебе деньги? Ныне казённые расходы округа трещат по швам, кладовые пусты точно так же, и у нас не найдется в запасе ни единой лишней медной монеты.

Услышав это, Лю Дафу даже не стал спорить – он лишь вздохнул и негромким, но отчётливо различимым голосом обронил:

─ Что ж, тогда младшему чиновнику останется лишь отправить домой письмо с просьбой к отцу прислать немного денег на жизнь.

─ Заодно я подробно расспрошу отца о том самом посреднике, что свел нас для покупки должности и нагло соврал, будто Чиньюань – первейший лакомый кусок, содрав за это ровно пятьдесят тысяч лянов серебра. Раз уж здешние места столь убоги и дики, этих денег они вовсе не стоят. Уж я-то позабочусь, чтобы отец лично явился к нему и заставил вернуть серебро!

Он говорил неторопливо, словно и вправду всерьез обдумывал это дело.

В зале вдруг воцарилась тишина.

Лицо прокурора вмиг почернело, губы зашевелились, будто он хотел что-то сказать, но проглотил слова обратно.

Шэнь Вэньюань тоже замер с чайной чашкой в руке, а спустя мгновение с глухим стуком водрузил её обратно на стол.

Оба прекрасно помнили: и кто сводил Лю Дафу при покупке должности, и в чьих карманах осели те пятьдесят тысяч лянов – всё это присутствующим было отлично известно.

Правитель округа Шэнь Вэньюань изобразил на лице некоторое утомление и махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи:

─ Ладно уж, ладно. В кладовой префектуры как раз сыщется тысяча лянов казённого серебра, забирай их все до последней монеты в Чиньюань, пустишь на сельское хозяйство, успокоение народа да на улучшение собственного быта.

Услышав это, лицо Лю Дафу мгновенно озарилось улыбкой, он низко поклонился, сложив руки:

─ Премного благодарен за милосердие вашей светлости! От лица всех жителей Чиньюаня выражаю вам благодарность!

Шэнь Вэньюань бросил на него взгляд, полный скрытой досады:

─ Всё, ступай раз делам конец, да возвращайся беречь Чиньюань.

Лю Дафу отвесил ещё один поклон и направился к выходу.

Уже у самых дверей он на мгновение притормозил и, обернувшись, добавил:

─ Ваша светлость, ту тысячу лянов мне самому идти забирать в кладовую или дожидаться официальной бумаги с распоряжением?

Шэнь Вэньюань поднял пиалу с чаем, даже не подняв головы:

─ Иди прямо в кладовую.

Лю Дафу откликнулся: ─ Благодарю вас, ваша светлость, – и широким шагом переступил порог, двигаясь много легче, чем когда шёл сюда.

В главном зале снова воцарилась тишина, правитель округа взглянул на прокурора и бесстрастным тоном произнес:

─ В следующий раз, когда придет время отчёта, передай ему, чтобы больше не приезжал.

В уезде Чиньюань миновал ровно месяц с тех пор, как Лю Дафу возвратился из областной управы.

Чиновники из соседних уездов, прибывавшие на отчет к начальству, наперебой старались раздобыть редкие антикварные вещицы, атлас, шелка и щедрые золотые да серебряные дары, выворачивая карманы ради благосклонности правителя округа и прокурора, лишь бы выхлопотать себе повышение или перевод.

И лишь один Лю Дафу поступил наперекор всем: он отправился в управу в одиночку, не преподнес ни единого подарка, не стал унижаться и раболепствовать, да вдобавок сумел вырвать из рук жадного чиновничества целую тысячу лянов казённого серебра.

Эта неслыханная новость, долетев до уездной управы Чиньюаня, несколько дней повергала Чжао Пина и прочих подчиненных в такое оцепенение, что они никак не могли прийти в себя, еще больше проникшись благоговейным страхом перед хитростью и методами своего начальника.

Стояла пора прохладной осени, когда небо было высоким и чистым, легкий ветерок овевал лицо, а вокруг простиралась звенящая ясность.

За воротами уездной управы возле дороги гордо стоял вороной конь с лоснящейся шкурой, полностью оседланный и источавший редкостное спокойствие и мощь.

Лю Дафу в строгом и скромном чиновничьем халате, прямой, словно сосна, ловко вскочил в седло, сохраняя невозмутимое и спокойное выражение лица.

Несколько личных стражей последовали за ним следом, направляясь к городским воротам.

По пути виды внутри города успели преобразиться до неузнаваемости, полностью избавившись от прежнего нищенского и заброшенного облика.

На улочках толпились люди, торговцы зазывали покупателей, прохожие неспешно беседовали, и вокруг разливалось густое тепло мирной жизни.

Встречные крестьяне выглядели опрятно, их лица пышной и здоровой полнотой, а в глазах читались умиротворение и покой – не осталось и следа от прошлогодней жалкой нищеты, изможденных лиц, рваных лохмотьев, бродяжничества и голодных мук.

Заметив издали приближающийся конный отряд Лю Дафу, разносчики с коромыслами, спешащие по своим делам прохожие и толпившиеся у дороги соседи разом остановились и по собственной воле склонили головы, дружно и стройно выкрикивая:

─ Приветствуем господина начальника уезда! Долгих лет вам, господин!

Гул голосов раскатился по улице, звуча искренне и без малейшей фальши.

Лю Дафу, сидя в седле, тут же приподнял руку, приветствуя людей, и мягко произнес:

─ Уважаемые земляки, оставьте лишние поклоны, поднимайтесь все.

Он знаком велел охране сбавить шаг и двигаться медленно, чтобы не тревожить простых обывателей.

Когда отряд выехал за городские ворота и ступил на просторы полей, глазам открылась еще более зажиточная картина.

Бескрайние плодородные нивы раскинулись по всей равнине, крестьяне в поле занимались каждый своим делом: одни выпалывали сорняки, другие рыхлили землю или ухаживали за всходами, и все движения были уверенными и размеренными.

Недавно проложенные оросительные каналы паутиной покрывали поля, и в них журчала вода, непрестанно питая всю округу.

Завидев конный отряд, работавшие на межах земледельцы один за другим выпрямлялись, откладывали орудия труда и застывали у обочины, складывая руки в знак приветствия.

Сидя верхом, Лю Дафу легко кивал в ответ крестьянам на межах, возвращая приветствие.

Его взгляд медленно скользил по изменившимся до неузнаваемости горам и рекам, а на душе зарождалось чувство освобождения и твердой уверенности.

Пограничный край, откуда некогда бежали все подряд, наконец сбросил шрамы запустения, подарив тысячам семей покой и оседлость.

За год с лишним упорного труда, освоения земель и переселения людей, создания ирригационных систем Чиньюань окончательно стер с себя старые обличья бедного, заброшенного и мятежного уезда.

Продвигаясь вперед, они вскоре вышли к просторной ровной площадке, где во всей красе предстал правильный военный плац.

На плацу впервые взметнулись знамена, а на воинах ярко сверкали латы.

Ровно две тысячи кадровых стражей выстроились в боевые порядки в полных доспехах: их выправка была безупречной, строи – ровными, а общая аура излучала несокрушимую мощь.

Следом за ними равнялись три тысячи воинов из числа резервистов, и каждый отличался крепким телосложением и бодрым духом.

Пять тысяч солдат стояли на плацу в абсолютной тишине, нарушаемой лишь шелестом осеннего ветра о металлические пластины доспехов; их внушительный строй внушал трепет.

Уездный воевода Чжао стоял перед строем и, заметив подскакивающего на коне Лю Дафу, тут же торопливо шагнул навстречу, отвесив низкий поклон и чеканя громкие, уверенные слова:

─ Ваша светлость! Регулярная стража всего уезда и резервные силы полностью построены, прошу вас провести смотр!

Едва слова затихли, как пять тысяч воинов дружно согнулись в поясницах, а их рев сотсряс окрестности:

─ Приветствуем начальника уезда! -

Лю Дафу натянул поводья, спрыгнул на землю и обвел взглядом весь строй, держась с величественной и суровой строгостью.

Постояв молча несколько мгновений, пока утихли голоса, он заговорил негромко, но так, что его слова отчетливо долетели до каждого воина:

─ Год назад в Чиньюане не было ни войск, ни обороны, ни стражи. Военное дело находилось в запустении, северные варвары могли безнаказанно совершать набеги, а горные разбойники бесчинствовать по деревням.

─ Но ныне пять тысяч воинов нашего Чиньюаня обрели форму, дисциплина в войсках крепка, учения идут непрерывно, и мы способны защищать городские стены, оберегать поля, хранить покой народа и отражать внешних врагов.

Воевода Чжао выкатил грудь колесом и сложил руки: ─ Всё это благодаря мудрому правлению и искусной выучке вашего сиятельства!

Лю Дафу слегка кивнул, переведя взгляд на застывших в строгом молчании солдат, и громко произнес:

─ Братья, наш уезд Чиньюань лежит на самом краю границ, далеко от центра, где областная управа сроду о нас не вспоминала, а императорский двор и вовсе не проявлял ни малейшей заботы. В таком огромном уезде рассчитывать всегда приходилось не на вышестоящих чинов и не на подмогу, а исключительно на собственные силы.

─ Запомните раз и навсегда: мы – собственное войско чиньюаньцев, мы – армия, что защищает тридцать тысяч жителей этого города!

─ Сегодня всё войско собралось здесь не ради смотра и не для показательных маневров.

─ Мы собрались, чтобы дать имя, поднять знамя и обрести воинский дух.

С этими словами следовавшие позади личные стражи подняли новое знамя на алом полотнище с черной каймой.

На ткани были вышиты два размашистых суровых иероглифа – Цинлун.

Осенний ветер трепал края полотнища, и оно развернулось во всей своей грозной красе.

Лю Дафу шагнул вперед, принял древко из рук стража и обвел взглядом строй солдат, чеканя каждое слово так, что оно эхом разнеслось по всему плацу:

─ С сего дня это войско официально нарекается армией Цинлун!

Голос Лю Дафу далеко уносился по ветру, казалось, вбивая каждый звук прямо в землю.

─ Две тысячи кадровых воинов станут охранять городские заставы, патрулировать границы и отражать врагов; три тысячи резервистов возьмут под защиту деревни, станут искоренять бандитизм и оберегать мирную жизнь!

─ Главный закон армии – народ, справедливость и долг! Не притеснять простолюдинов, не грабить чужое имущество, не затевать распрей из личной выгоды!

─ Всякий, кто отличится в защите людей и родной земли, получит щедрую награду и чин; кто же станет притеснять народ, проявлять нерадивость или дрогнет перед лицом врага, поплатится головой по строгим законам военного времени!

Услышав это, все пять тысяч воинов разом опустились на одно колено, и их крик всколыхнул окрестности:

─ Мы беспрекословно повинуемся приказам господина начальника! Армия Цинлун стоит на страже границ и бережет народ до конца дней своих!

Раскатистый рокот голосов шел волна за волной, исполненный непреклонной мощи.

Лю Дафу смотрел на эту устилавшую землю массу преклоненных тел.

Чиньюаню требовалось не просто войско, способное побеждать в схватках, ему была нужна сила, способная усмирить любую бурю.

Зеленый Дракон символизировал восток, весну, рост и незыгранный страж – он как нельзя лучше подходил этому поднявшемуся из руин пограничному городку.

Следом за наречением имени пришло время распределения должностей и званий.

Он поднял глаза на Чжао Пина и первым делом объявил назначение:

─ Чжао Пин!

Чжао Пин вскинул руки в приветствии: ─ Слушаю!

─ Ты строго держишь дисциплину и умело управляешься с людьми, строи в полных порядках, а боевой дух на высоте. С сегодняшнего дня ты возвышаешься до звания главнокомандующего армией Цинлун, на тебя возлагается общее руководство учениями, обороной и пограничной стражей!

─ Подчиненный благодарит вас за повышение! Я оправдаю высокое доверие!