Священная лиса изгоняет сотни демонов
Zi Meng You Long

Когда я появился на свет, вокруг нашего двора грянуло девятнадцать раскатов грома. Гадатель с одной рукой объявил, что я — демонический плод, которому назначено пройти через восемнадцать смертельных испытаний: в любом из них либо погибнет посторонний, либо не станет меня. Впрочем, тот предсказатель взял на себя моё первое испытание прямо в день моего появления — едва он вынес меня за околицу, держа на руках, как тут же скончался.

====================

«Оборотень»

В день моего появления на свет вокруг нашего двора грянуло девятнадцать молний, но ни одна не ударила по нашей крыше.

Лишь девятнадцатый удар пришелся на старый вяз посреди двора, и в тот же миг взметнулись клубы черного дыма, которые были видны на всю деревню.

Поговаривали также, будто в тот самый день некий старый охотник, укрываясь от ливня в пещере на задней горе, наткнулcя на неземной красоты девицу с восемью хвостами. Лицо её было мертвенно-бледным, вид – увядающим, но едва завидев охотника, она осведомилась, не в этой ли Цзюшани проживает семейство по фамилии У, где вот-вот должен родиться ребенок.

Охотник перепугался до смерти, машинально кивнул и застыл на месте, не смея шевельнуться.

Женщина, прекрасная, словно небожительница, тяжело вздохнула и произнесла: «Долги прошлой жизни, судя по всему, придется возвращать».

Едва она умолкла, снаружи раскатился гром, и незнакомка внезапно смежила веки, рухнув на землю без движения.

Когда же перепуганный охотник привел людей на поиски её тела, пещера оказалась пуста – ни следа.

В ту же минуту родился я. Повитуха, бросив на меня первый взгляд, испуганно вскрикнула и едва не выронила меня из рук.

Младенец, только что появившийся на свет, выглядел пугающе: острый подбородок, вытянутая мордашка, точь-в-точь как у лисицы, а во рту – частые ряды острых зубов и тонкий пушок нежного белого меха по всему тельцу.

Большинство новорожденных надрываются в плаче, я же молчал, излучая лишь дикий, утробный голод.

Стоило матери приложить меня к груди, как я впился зубами в кожу. Хлынула кровь, и мать оттолкнула меня в ужасе, объятая леденящим страхом перед собственным дитя.

Повитуха причитала, что за всю свою долгую жизнь – а через её руки прошла добрая половина окрестных деревень – она не видела ничего подобного. Это был не ребенок, сущее порождение нечисти.

Такого урода оставлять нельзя, уговаривала она отца, надо выкинуть меня на безымянное кладбище на съедение зверям, иначе быть беде, и весь род постигнет кара.

Отец и сам понимал, что родился заморыш, но первенец есть первенец, плоть от плоти – как поднять руку на родную кровь? Решиться на такое он не смел, а потому побежал за дедом, чтобы тот рассудил.

Бабушка покинула этот мир рано, и дед держал в руках все бразды правления домом.

Отец отличался сыновним почтением и во всем слушался старшего.

Увидев меня, дед содрогнулся, затянув причитания о тяжких грехах. Не иначе, сокрушался он, в прошлых жизнях он совершил нечто ужасное, раз клан У произвел на свет такое чудовище.

Однако выбросить меня на безымянное кладбище дед тоже не мог – каким бы уродом я ни уродился, я оставался его родным внуком.

Поразмыслив как следует, старик придумал выход. В мальчишке сквозит какая-то чертовщина, рассудил он: девятнадцать молний ударили кольцом вокруг дома, а последняя расколола старый вяз во дворе – неспроста всё это. Пусть-ка отец сходит в Балива за Полубожеством У, мастером инь и ян, дабы тот взглянул на младенца и разрешил загадку.

Отец в ту же ночь отправился в Балива, отмахав пешком несколько десятков километров, и добрался до места лишь к рассвету.

Выслушав рассказ, Полубожество У изумленно зацокал языком и немедленно последовал за моим родителем в деревню.

Едва они приблизились к дому, глазам их предстала жутковатая картина.

Неизвестно откуда во дворе собралось бесчисленное множество диких зверей – сплошным ковром лежали рыжие ласки и лисицы, не меньше нескольких сотен голов.

Они плотным кольцом окружили нашу усадьбу, издавая непрекращающееся скуление и скрежет.

Зрелище привлекло зевак из числа односельчан, но приблизиться не осмелился никто.

Люди шушукались, предрекая, что в семье завелся монстр, оскорбивший духов лис и ласок, а потому скоро весь дом пойдет прахом.

Отец, оробев при виде такой напасти, схватил толстую дубину, намереваясь разогнать тварей, но Полубожество У удержал его за руку. Прищурившись на зверей, он бросил отцу: ─ Не смей подходить, они не причинят зла.

Едва прозвучали эти слова, как сборище лис и ласок словно по команде опустилось на колени. Твари трижды отвесили поклон в сторону нашего дома, а затем стремительно бросились врассыпную.

Пришли они внезапно, исчезли мгновенно, растворившись в темноте.

Отец, пораженный увиденным, справился у Полубожества У, что всё это значит.

Лицо прорицателя помрачнело, отвечать он не стал, лишь бросил: ─ Сначала на ребенка взглянем.

Войдя в горницу, дед вынес меня на руках. Полубожество У глянул мельком, судорожно втянул воздух, а в глазах его вспыхнул острый блеск. Не теряя времени, он справился о моем годе, месяце и часе рождения.

Пошевелив пальцами, высчитывая судьбу, он спустя долгое время молвил срывающимся голосом: ─ Ребенок сей непрост, и впрямь порождение нечисти. Оставить его – навлечь беду на весь край, беды не миновать. Он питается лишь кровью, человеческой пищи не приемлет, так что даже если пощадите, выходить не удастся – смерть его ждет неизбежная.

Домочадцы содрогнулись от услышанного. У отца подогнулись колени, и он едва не рухнул перед знахарем на колени: ─ Уважаемый У, умоляю, придумайте что-нибудь! Плоть от плоти моей жены, как смотреть на его смерть? ─

─ Неужто совсем нет способа сберечь ему жизнь? – подхватил дед срывающимся от отчаяния голосом.

─ А знаете ли вы, почему в час рождения мальчика небо раскололось на девятнадцать грозовых ударов вокруг вашей усадьбы? – парировал вопросом Полубожество У.

Разумеется, те понятия не имели, и оба затрясли головами.

Прорицатель продолжил пояснения: ─ Только что старик высчитал: тело младенца захватил дух могущественной твари. Лиса достигла вершин мастерства и готовилась пройти небесную кару, дабы обернуться человеком, но прогневала небосвод – демонам не позволено идти против законов мироздания. И в тот момент, когда появился на свет ваш сын, чудовище, спасаясь от полного уничтожения, перенесло свое духовное начало в новорожденного. Благодаря этому небесные молнии не испепелили зверя – младенец-то был неповинчен. Вот гроза и бушевала вокруг двора, никого не задев.

─ А те лисы и ласки, что кланялись у вашего порога – тому лучшее доказательство. Тварь, чья душа укрылась в ребенке, судя по всему, могущественная лисица, а звери эти – её родичи и потомки.

Отец чуть не заплакал и взмолился: ─ Уважаемый У, что же делать?

Полубожество У тяжело вздохнул и с горькой усмешкой произнес: ─ С подобным старик сталкивается впервые. Выживи он, жизнь его станет чередой невзгод. Судя по лику его судьбы – огонь небесный велик, вода с огнем в разладе, огонь и озеро бранят друг друга, огонь и гром пожирают друг друга, сияние огня – это рок испытаний. Каждые три года его будет настигать тяжелое бедствие, и в час испытания непременно прольется кровь: либо он падет, либо другие. Восемнадцать невзгод уготовано ему на век.

─ Впрочем, есть один способ спасти ему жизнь: пусть станет моим учеником, ступит на тропу мистических искусств. Преступит пять проклятий и три нехватки, но всяко лучше смерти. Вот только свидеться с ним вам больше не доведется.

Однако никто не мог предположить, что сам этот Полубожество У окажется для меня первым испытанием. Едва перешагнув порог деревни с младенцем на руках, он внезапно рухнул замертво, истекая кровью из семи отверстий лица.

----------

«Белая лиса приносит добычу»

Полубожество У изрек, будто отмечен я печатью роковых невзгод, и в родном доме мне не выжить – лишь ученичество у него могло оставить крохотную надежду на спасение.

Он также утверждал, что даже при постижении таинств мистического ремесла пережить три первые напасти будет невероятно трудно. Иными словами, девятилетний рубеж грозил стать фатальным: не преодолеешь – смерть, одолеешь – судьба круто изменится.

Дед с отцом посудили, что жизнь всяко лучше могилы, и в живом ребенке теплилась хоть какая-то надежда, а потому дали согласие.

Однако стоило Полубожеству У вынести меня за околицу, как спешка его выглядела так, будто он опасался изменения чужих намерений.

Не успели они отойти от деревни, как кто-то обнаружил тело знахаря. Зрелище оказалось жутчайшим: кровь сочилась из глаз, ношей, ушей и рта, глаза вылезли из орбит, застыв в безумном ужасе – казалось, человека заживо лишили рассудка от страха.

А я лежал рядышком, целый и невредимый, мирно посапывая, не испугавшееся и не проронившее ни звука.

Услышав весть, родители были вынуждены забрать меня обратно. Родные усопшего знахаря подняли страшный скандал; хотя вины нашей семьи в том не было – старик помер на дороге сам, – с нас потребовали немалую компенсацию. И без того нищенская семья скатилась в еще большую долговую яму.

Позже наставник рассказывал мне, что кончина Полубожества У последовала из-за дурных помыслов: забирая меня, он зарился на сокровище, спрятанное в моем теле, да вдобавок хотел свести меня в могилу.

Впрочем, то дела минувших дней, о них после.

Вернувшись под отчий кров, отец вновь погрузился в пучину тревог.

Слова покойного знахаря казались то ли правдой, то ли бредом, но внезапная смерть мага заставила соседей смотреть на меня с опаской.

В деревне заговорили, будто я навлекаю проклятие, погубившее ни в чем не повинного человека с пеленок.

Голодный пайок оставался неразрешимой задачей: молоко младенец не пил, признавая лишь кровь.

С самого рождения во рту не побывало ни крошки, голод терзал меня, заставляя заливаться криком.

Дед с отцом исхудали от переживаний, мать целыми днями проливала слезы в одиночестве.

Кто бы мог подумать, что среди ночи, когда отец вышел по нужде в отхожее место, до его слуха донесутся тихие шаги и шорохи во дворе. Обернувшись на звук, он обомлел: по двору бесшумно кружили несколько белых лисиц, за которыми семенили серые ласки.

В ночном мраке глаза зверьков зловеще поблескивали, а движения выдавали воровские повадки.

Крупная белая лиса и вовсе взгромоздилась на подоконник, украдкой заглядывая внутрь хаты.

Сначала сердце отца пропустило удар от ужаса, но затем в нем вскипела ярость. И без того тошно оттого, что в доме приплодилось чудище, так еще и лесные твари вздумали бесчинствовать! Подхватив с земли булыжник, он швырнул его в незваных гостей.

Камень угодил прямо в белую лису, устроившуюся на окне. Та издала пронзительный, полный боли вопль, который в мертвой тишине ночи резанул слух, свирепо зыркнув на отца напоследок и обнажив острые клыки так, что тот остолбенел от страха.

В этот момент дверь распахнулась, и дед выскочил на крыльцо с тяжелым тесаком наперевес. Несмотря на почти семидесятилетний возраст, старик сохранил богатырскую выправку: в молодости он служил в армии, воевал с японскими захватчиками, командуя отделением в отряде с большими ножами. Стоило ему сурово сдвинуть брови, как от него повеяло убийственной силой, а лезвие в руке блеснуло холодным огнем.

Завидев деда, звери в панике бросились наутек, перемахивая через забор.

─ Что стряслось? – окликнул отца дед.

─ Шастают тут всякие, а белая зараза даже на окно взгромоздилась, в горницу заглядывала, – с дрожью в голосе ответил отец.

─ Беда не приходит одна, – с горестным вздохом обронил дед. – Я, старый У, всю жизнь творил добро, защищал родину, дурного не замышлял, за что же на старости лет кара такая?

Тут взгляд его упал на какую-то темную массу у порога, которая шевелилась.

Присев на корточки, озадаченный старик пробормотал: ─ Откуда добро это взялось? –

Отец тоже подбежал ближе и изумленно замер: прямо у входа в дом лежали тушки нескольких жирных диких кроликов, едва подававших признаки жизни.

Подняв зверьков, они обнаружили на их шеях рваные раны, источающие кровь – следы от зубов хищника.

─ Тятя, уж не лисы ли с ласками гостинцы приволокли? – ошеломленно вымолвил отец.

Дед помрачнел, кивнул и произнес: ─ Скорее всего, они. Днем сотни зверей падали ниц перед нашим двором. Непонятно, какая связь между ними и внуком, но раз принесли – берем. Кровь спустим для ребенка, а мясом сами полакомимся.

Кроличья кровь утолила мой голод, погрузив в глубокий сон, а семья впервые за долгое время отведала мясного супа.

Кто бы мог подумать, что лисы и ласки не ограничатся разовым подношением. С тех пор они наведывались к нашему крыльцу едва ли не каждую ночь, неизменно оставляя добычу: то фазана, то зайца, а порой пару рыбин, а то и вовсе дважды на дню.

Жизнь наладилась, в нашем доме постоянно пахло мясом. По тем временам уровень жизни семьи стал завидно выше соседского – честные люди мясо видели лишь по большим праздникам, мы же трескали его ежедневно, излишки же отец носил на базар на продажу, вызывая жгучую зависть у односельчан.

Завидев вновь рыжих плутовок во дворе, отец больше и не думал их прогонять. Проходя мимо, он делал вид, что не замечает незваных гостей; те тоже не боялись человека, проносились мимо с добычей в зубах, молча оставляли снедь и исчезали без оглядки, действую с неизменной грацией.

Так пролетело три года. Звери исправно таскали дичь, домашние ели мясо, а я пил кровь.

Благодаря знатному рациону родители заметно округлились.

Я рос, и кроме потребности в крови ничем не отличался от обычных детей.

Домочадцы не раз пытались пичкать меня иной едой, но я неизменно исторгал её обратно – желудок отказывался принимать что-либо еще.

Если в младенчестве тело покрывал пух, а лицо напоминало лисью морду, то с годами звериные черты сошли на нет, личико разгладилось и стало на редкость миловидным.

Однако по достижении трехлетнего возраста дед с отцом снова забили тревогу. Памятуя о пророчестве Полубожества У насчет трехлетних циклов невзгод, они гадали, какая напасть поджидает меня на этот раз.

В день моего трехлетия предсказание сбылось: в деревне умер человек, и соседи единогласно обвинили меня в случившемся.

----------

«Пиала с куриной кровью»

На третий год моей жизни случилась засуха. В день моего рождения взрослые из деревни ушли на заливные поля – не обошла эта участь и моих родных, оставив меня дома в полном одиночестве.

Домочадцы оставили мне пиалу со свежей куриной кровью, велев подкрепляться по мере надобности.

Хотя мне исполнилось всего три года, умом я превосходил сверстников, рос послушным и забавлялся во дворе один.

Все эти годы круг моего общения ограничивался двором: другие дети обходили меня стороной по наущению родителей, клеймивших меня уродцем. Деревня знала, что я не ем человеческой пищи, а ночные визиты зверей лишь укрепляли славу изгоя, от которого шарахаются, как от чумы.

В день рождения я, как обычно, возился во дворе один. Справляя малую нужду прямо в муравейник, я услышал детские голоса с улицы, привлекшие мое любопытство.

За три года я почти не покидал усадьбу – односельчане сторонились меня, едва завидев.

Но как же сильно мне хотелось товарища по играм! Хотя бы словом перемолвиться с кем-нибудь из ровесников.

Услышав возню за забором, я подбежал к воротам и заглянул в щель.

Перед нашей усадьбой возвышался песчаный холм – соседи завезли материалы для будущей стройки. Человек пять ребят резвились на куче песка, весело перекликаясь, отчего у меня в груди всё защемило от зависти.

В трехлетнем возрасте умом не дорос до размышлений, я просто выскочил наружу, желая присоединиться к игре.

Но едва один из мальчишек приметил меня, на его лице застыл ужас. Старший из ватаги ткнул в мою сторону пальцем и заорал: ─ Уродец идет! Кровопийца притащился! Кто с ним заговорит – тому несдобровать!─

От крика детвора брызнула во все стороны, мгновенно растворившись в переулках, и я остался стоять посреди улицы в полном одиночестве.

Приятели бежали так быстро, что побросали игрушки на куче песка. Мне стало обидно, но делать нечего – раз они ушли, поиграю сам.

Подобрав оставленные сокровища, я уселся на песке, погрузившись в занятие. В этот момент с противоположной стороны холма раздался вкрадчивый голос: ─ Давай строить замок вместе? ─

Подняв голову, я увидел пухлого мальчугана моего возраста, украшенного двумя дорожками соплей под носом, но одетого в чистую одежду.

Я улыбнулся ему: ─ Давай! Построим большой дом! ─

Все разбежались, а этот малыш остался – мы были в том возрасте, когда страх еще незнаком.

Мы уселись на песке, увлеченно возводя башни в одних распашонках.

Вскоре толстячок извлек из кармана леденец протянул мне: ─ На, сладко… ─

Сладостей я сроду не пробовал, питаясь исключительно кровью, но подарок взял, закинул в рот, хотя вкуса толком не понял.

Раз товарищ угостил меня, следовало отплатить тем же. С жующей во рту карамелькой щечкой я объявил: ─ У меня тоже есть вкусненькое! Погоди, сейчас принесу! ─

С этими словами я вприпрыжку помчался в хату и выволок оставленную родителями пиалу с куриной кровью.

Толстячок не понял, что это за снадобье, и я продемонстрировал, как надо: отхлебнул глоток, перемазав губы красным. Малыш захихикал, я подхватил его смех, и он тоже приложился к пиаре. Но стоило сделать глоток, как руки подвели, и содержимое целиком выплеснулось ему на одежду.

Мой скудный паек! Увидев пролитое добро, я чуть не заплакал от досады.

Не успел я сообразить, как исправить положение, как за спиной раздался пронзительный визг.

─ Ах ты уродец проклятый! Малолетний убийца! Моему сыну навредить вздумал! – взъяренная баба подлетела к нам, грубо схватила меня за воротник и отшвырнула прочь. Ударившись о землю, я зашлся от боли и залился горькими слезами.

Сквозь пелену слез я заметил неподалеку несколько зеленых огоньков, вперившихся в меня и в разъяренную женщину.

А та уже подхватила сынишку на руки, панически осматривая его с ног до головы. К счастью, он не пострадал, лишь испачкался кровью.

Не унимаясь, злобная баба подскочила ко мне и отвесила пару пинков: ─ Негодная тварь! Подумать только, вздумал сынка моего кровью попотчевать! Убью гаденыша! ─

Трехлетнего малыша пинок отбросил далеко на дорогу, от боли я даже плакать перестал.

К счастью, вовремя подоспел дед с мотыгой на плече. Увидев расправу над внуком, он бросился вперед, оттолкнул мегеру и рявкнул: ─ Жена Третьего, ты на каком основании внука бьешь? ─

─ Еще смеешь спрашивать! Спроси лучше этого урода, что он удумал! Кровью моего ребенка поить вздумал! Коли с ним что случится, я весь ваш род У к ответу призью! – уперев руки в боки, верещала та.

Дед поднял меня на руки, с болью глядя на заплаканное лицо.

Переведя взгляд на толстячка с красными пятнами на рубахе, старик на миг оробел – вид действительно пугал.

Мою кровь пить можно было без вредности, но чужой ребенок наверняка пострадал бы. Осознав вину, дед присмирел, принес положенные извинения и поспешил унести меня домой.

Однако неугомонная баба продолжала стоять у наших ворот, изрыгая проклятия и собирая зевак-соседей.

Находясь на руках у деда, я вновь заметил хищные зеленые огоньки, прятавшиеся в траве и наблюдавшие за склочной бабой.

─ Сяо Цзе, велено было сидеть дома смирно, куда тебя понесло? – вздохнул дед, опуская меня на лавку.

Сяо Цзе – мое домашнее промянутое имя, официальное же звучало как У Цзе. Знахарь предрек мне судьбу страстотерпца с восемнадцатью невзгодами, оттого дед и нарек меня так.

─ Играть… хотел с ними играть, он угостил конфеткой, а я ему – вкусным… – всхлипывая, оправдывался я.

Дед лишь тяжело вздохнул, не находя слов для упрека.

Детское сердце: отдать другу самое ценное казалось высшим проявлением дружбы, откуда ж взяться злому умыслу?

Родители, вернувшись с полей и узнав о происшествии, отчитали меня по первое число и настрого запретили выходить за порог.

Дома решили, что инцидент исчерпан, не подозревая, что всё лишь начиналось.

На следующее утро на задней горе обнаружили тело жены Третьего. Зрелище оказалось жутким: плоть искусана неведомым зверем, сплошные раны и язвы покрывали тело, не оставив живого места, а одна из ступней была обглодана до голых костей.

И именно эта обглоданная нога вчера пинала меня.

----------

«Конец ознакомительного фрагмента»

Жена Ма Третьего умерла при весьма жутких обстоятельствах.

Позже, со слов самого Ма Третьего, в тот день она с ребенком легла спать как обычно, а среди ночи они услышали шум во дворе. Но поскольку весь день они трудились в поле и валились с ног от усталости, веки слипались сами собой, и сквозь дремоту ему послышалось, будто кто-то зовет по имени его жену, хотя сам он уже не понимал, бредит ли спросонья.

Прошло совсем немного времени, как жена Ма Третьего вдруг вскочила с постели, а смертельно сонный Ма Третий лишь сонно бросил вопрос – куда это она собралась.

Жена Ма Третьего ничего не ответила, и тот, решив, что она отлучилась до ветру, больше ничего не спрашивая, тут же провалился в сон. Только вот на следующее утро обнаружилось, что жены в постели и след простыл, а в доме ее нигде не было. Тогда он позвал соседей на поиски, обшарил всю деревню – ни единого следа, и в конце концов пришлось поднять на уши всю округу, пока в дальних холмах не нашли ее тело.

Когда люди впервые увидели мертвую жену Ма Третьего, от ужаса никто долго не решался даже приблизиться к ней.

Никто в деревне сроду не видывал столь жуткой и жестокой смерти: все ее тело было искусано неизвестно чем до кровавых рваных ран, одна нога была обглодана добела, а страшнее всего было то, что на губах покойницы застыла странная, зловещая улыбка, а глаза так и остались широко открытыми.

Умереть столь страшной смертью и при этом улыбаться – от одной этой мысли кровь стыла в жилах.

Ма Третий заливался горькими слезами, а односельчане помогли ему обмыть тело и уложили покойницу прямо в доме.

По традициям деревни Цзюшань, покойник должен был провести дома три дня, прежде чем его предадут земле.

Все эти дни к ним то и дело заходили люди – выразить соболезнования.

Деревня маленькая, все друг друга знают, каждый день нос к носу сталкиваешься, так что мой отец тоже купил немного ритуальной бумаги и отправился засвидетельствовать почтение.

Но когда он бросил бумагу в жаровню перед гробом жены Ма Третьего, начали происходить странные вещи. У всех остальных бумага сгорала в мгновение ока, оставляя лишь горстку легкого пепла, стоило ей только коснуться огня, а вот желтая бумага, которую принес мой отец, ни в какую не хотела заниматься. Он плеснул туда крепкой водки, но та лишь слегка лизнула края пламени и тут же погасла.

Неизвестно откуда налетел порыв странного ветра, выдув весь пепел из жаровни и густо измазав отцу лицо сажей.

Раз уж бумага не горит, оставалось зажечь три ароматические палочки. Но едва их подожгли, как две палочки надломились посередине, а центральная осталась целой и невредимой – крайние же рухнули пополам, образовав те самые зловещие три длинных и два коротких лучины.

Стоило окружающим увидеть это знамение, как лица их разом переменились: подобные знаки при воскурении благовоний ясно указывали на то, что усопшая затаила лютую обиду на пришедшего с поклоном.

Покойница не принимала ни подношений, ни погребальной бумаги.

Отец перепугался не на шутку, сломя голову прибежал домой и пересказал все деду.

Дед лишь тяжело вздохнул, понимая, что дело пахнет керосином.

В сущности, любой здравомыслящий человек легко мог увязать гибель жены Ма Третьего со мной.

Всё из-за того случая, когда я напоил своей кровью его сына Сяопана, после чего жена Ма Третьего избила меня, а той же ночью стряслась беда.

Еще тогда Полубожество У предрек, что каждые три года меня ждет испытание – либо смерть обойдет меня стороной, либо заберет кого-то другого. Теперь же гибель женщины в точности совпала с моим роковым циклом.

К тому же все те мелкие и крупные раны на теле несчастной явно оставили дикие звери: по следам укусов они подозрительно напоминали работу диких хорьков и лис.

Всей деревне было прекрасно известно, что в день моего появления на свет сотни хорьков и лис окружили наш дом, отвешивая земные поклоны, и каждый день эти животные таскали нам лесную дичь.

Теперь же по селуползли злобные слухи о том, будто это я уморил жену Ма Третьего.

Поначалу односельчане лишь шушукались за спиной.

Но на следующий день все сомнения отпали окончательно.

В ту самую ночь, когда отец вернулся с поминок, все члены моей семьи – за исключением меня – увидели один и тот же жуткий сон.

В этом сне жена Ма Третьего заявилась к нам во двор: она припадала на одну ногу, тогда как от второй осталась лишь голая белая кость, а на лице блуждала свирепая усмешка. Она заявила моим родным, что это я лишил ее жизни, потребовала вернуть долг кровью и пригрозила, что если они сами не прикончат меня, то весь наш клан У отправится вслед за ней в могилу.

В ту же ночь кошмар приснился и самому Ма Третьему: будто его жена вернулась и горько плачет навзрыд, повторяя, что ее погубил я, и требуя, чтобы он непременно убил меня – только так она сможет спокойно уйти и переродиться.

Едва забрезжил рассвет, Ма Третий заявился к нам на порог с таким свирепым взглядом, будто собрался нас резать, и с тесаком для заготовки дров в руках потребовал ответа.

Родители перепугались до смерти, не зная, что и делать, но тут вмешался дед: он вытолкнул меня вперед и с каменным лицом процедил сквозь зубы: ─ Если ты и впрямь считаешь, что этот ребенок сгубил твою жену, можешь прикончить его и взять кровь за кровь. Хватит духу – руби прямо сейчас.

Однако Ма Третий вовсе не собирался пускать тесак в ход – решись он на убийство среди бела дня, его бы самого мигом пустили в расход по закону, так что в конце концов ему пришлось убираться восвояси с пустыми руками.

Гроб простоял в доме Ма Третьего положенные три дня, и наконец настал день похорон.

С самого утра небо заволокло свинцовыми тучами, не было ни малейшего дуновения ветра.

Для переноски гроба наняли крепких деревенских парней, но стоило им вынести ношу за порог, как несущие канаты внезапно лопнули.

Дурное предзнаменование некуда хуже. В деревне издавна верили: стоит гробу покинуть порог дома, он не должен касаться земли до самого погоста. А тут едва успели вынести – и веревки порвались, а тяжеленный гроб со всего маху рухнул на землю. Подобное сулило страшные бедствия.

Ма Третий, увидав такое, завыл в голос и бросился на крышку гроба, заливаясь слезами и причитая: ─ Мать нашего ребенка, я же знаю, что ты умерла напрасно и не хочешь уходить… Коль держишь на кого обиду, так иди забирай своего обидчика, зачем же родных изводить…

И в тот самый миг, когда он рыдал над гробом, из-за угла донесся странный, пронзительный шепот.

Точь-в-точь как в день моего рождения, у порога дома Ма Третьего разом материализовались сотни хорьков и лисиц.

Среди них выделялся один зверек – невиданно крупный, с отчетливой полосой белого меха, тянувшейся от макушки до самой спины.

Эта гигантская желтая ласка во главе целой стаи хищников стремительно прорвалась прямо к гробу, заставив толпу в ужасе шарахнуться по сторонам; те же, у кого подкосились ноги, попадали на землю от страха.

Белошейный зверь подбежал к гробу жены Ма Третьего, трижды обошел вокруг него, после чего вытянул мохнатую лапу и трижды глухо стукнул по крышке со звуком: «Бух, бух, бух».

Сразу после этого вожак развернулся и стремительно скрылся вместе со всей сворой.

Стоило зверью исчезнуть, как молодые носильщики вновь попробовали поднять ношу, и на этот раз тяжелый гроб легко поддался.

Похоже, три удара гигантской ласки расчистили путь, и теперь процессия могла двигаться на кладбище.

Однако на следующий день после того, как покойницу предали земле, люди обнаружили, что могилу разрыли, а тело бесследно исчезло.

----------

«Осталось три дня»

Впрочем, на самом деле мертвица вырвалась наружу в ту же ночь, когда ее хоронили: в самую глухую пору, ровно в полночь, она уже наведывалась к нашему дому.

Деревня Цзюшань в те годы жила в страшной нищете, электричества в помине не было, и люди перебивались сальными свечами да керосиновыми плошками.

Даже при такой нужде жечь огонь лишний раз никто не решался, предпочитая заваливаться спать затемно.

Посреди ночи родители уже видели десятый сон, как вдруг в оконное стекло спальни раздался отчетливый стук: «Тук-тук-тук… тук», выбитый в строгом ритме – три длинных, один короткий.

За день оба вымотались до полусмерти на сельских работах, поэтому спросонья решили, что это шалит ветер или какая-то летучая мышь бьется о стекло, и не стали придавать этому значения.

Однако вскоре стук повторился, став еще более настойчивым и суетливым – все те же три длинных и один короткий.

Отец в полумраке поднялся с постели и приотворил ставню, желая посмотреть, какая нечисть барабанит в окно.

Он никак не ожидал, что едва створка подастся назад, в лицо ему пахнет удушливым смрадом разложения, а прямо перед ним окажется распухшее лицо, сплошь покрытое трупными пятнами – та самая покойница, жена Ма Третьего.

На ее губах по-прежнему играла та самая зловещая улыбка.

При виде этой страшной хари сон слетел с отца в одно мгновение; из его горла вырвался полный ужаса крик, и он рухнул навзничь на пол.

Этот вопль разбудил мать и меня.

Я на всю жизнь запомнил это кошмарное лицо – оно еще долго преследовало меня в детских ночных кошмарах.

Мать, завидев незваную гостью, от страха даже не смогла издавить ни звука – она лишь крепче прижала меня к груди, заходясь мелкой дрожью.

Тогда мертвица заговорила: сначала из ее горла вырвался жуткий, замораживающий душу смешок, после чего она в упор уставилась на меня: ─ Осталось четыре дня… еще четыре дня…

Крик отца поднял на ноги деда, спавшего в восточной флигеле. Сверкающий клинок наголо в руке, он вихрем ворвался в комнату, окинул взглядом распростертого на полу отца и дрожащую мать, а затем проследил за их испуганными взглядами в сторону окна – и сам невольно отшатнулся от увиденного.

Однако старик прошел огонь и воду, воевал и рубил японских захватчиков, поэтому, несмотря на охвативший его страх, держался много тверже остальных.

─ Жена Третьего, я знаю, что у тебя в душе затаилась обида, но такова судьба, винить тут некого. Старик советчает тебе убираться по добру по здорову, не то мой тесак церемониться не станет. Сколько японских гадин полегло от этой стали, неужто ты думаешь, что страшнее какого-то захватчика? Одним призраком больше, одним меньше – мне без разницы, – с этими словами дед взмахнул ослепительно сверкающим широким клинком.

Этот тесак остался у него со времен службы в армии как память о прошлых днях; дед то и дело доставал его по праздникам, натирая до такого блеска, что в стали отражалось лицо.

То ли вид обнаженного оружия подействовал, то ли еще что, но мертвица и впрямь повернулась и поковыляла прочь, припадая на одну ногу и продолжая оглашать округу жутким хихиканьем, повторяя ту же фразу: ─ Осталось четыре дня… еще четыре дня…

После ее ухода сомкнутиь глаза в ту ночь не рискнул уже никто.

Домашние ломали голову над тем, что же означали эти слова про четыре дня.

На рассвете местный пастух обнаружил, что свежая могила жены Ма Третьего разрыта. Когда же Ма Третий с людьми прибыл на место, выяснилось странное: земля вокруг не была выкопана в привычном смысле, комья валялись снаружи, а доски гроба разлетелись в щепки – всё выглядело так, будто покойница сама пробила себе путь наружу из-под земли.

От одной мысли о подобной картине кровь стыла в жилах.

Глубокой ночью могила лопнула, мертвая трехдневная женщина выбралась на поверхность, поковыляла к дому семьи У и стала стучаться в их окна.

Сам Ма Третий ничего не знал о ночных визитах жены к нашему порогу: дед с отцом решили держать язык за зубами. Отношения и без того были хуже некуда, и нашей семье вовсе не улыбалось подливать масла в огонь.

Ма Третий был уверен, что тело просто стащили могильные воры – в те времена подобные кражи процветали, особенно ценились молодые женские трупы для самых разных надобностей, о которых здесь излишне распространяться.

Пусть жена Ма Третьего и не отличалась красотой, но была совсем молода, не дожив и до тридцати, а потому пользовалась спросом.

Было бы куда проще, если б ее тело и вправду украли могильные мародеры, но нет – следующей же ночью она снова заявилась к нашему дому.

Поскольку накануне ночью жена Ма Третьего уже ломилась к нам в окно, мать от страха даже не ложилась, хотя отец успокаивал ее, уверяя, что труп наверняка утащили воры.

Но перепуганная до полусмерти женщина настояла, чтобы дед спал прямо в главной комнате, готовый по первому шороху примчаться с тесаком.

Вымотавшись за день на полевых работах, родители все же задремали. Но среди ночи их вновь разбудил знакомый стук в стекло.

Услышав этот звук, отец мгновенно очнулся ото сна, резко сел на постели и при лунном свете, заливавшем двор, увидел черную человеческую фигуру, методично барабанившую в раму.

Мать уже рыдала в голос, забившись в угол под одеяло и прижимая меня к себе.

─ Отец… она опять пришла… – шептал отец, сжав в руке тяжелую дубинку и не смея сойти с места, закрывая собой жену и ребенка.

Дед, прошедший войну и не боявшийся никакой нечисти, услышав шум, в ту же секунду ворвался в комнату со своим широким тесаком наготове.

За окном отчетливо виднелась та самая распухшая физиономия.

─ Жена Третьего, ты доведешь это до конца или нет?! – рявкнул дед. – Я старый человек, свое отжил, срок мой пришел. Если у тебя хватит мощи – прикончи меня, только когда я стану призраком, тебе тоже мало не покажется!

С этими словами он резким движением проткнул тесаком оконную бумагу.

За окном стояла жена Ма Третьего, кривя рот в безумной улыбке, ее бельма таращились на него немигающим взглядом, и противным, дребезжащим голоском она вывела: ─ Осталось три дня… три дня… хи-хи-хи…

Даже видавший виды дед при виде этой жуткой картины невольно втянул воздух сквозь зубы.

К счастью, вымолвив свою угрозу, мертвица заковыляла прочь на своей обглоданной ноге в сторону калитки и через мгновение растворилась во тьме.

─ Отец… вчера она говорила про четыре дня, а сегодня – про три. Неужели через три дня она нас всех изведет? – в ужасе пролепетал отец, внезапно осознав страшный смысл ее слов.

----------

«Повелительница духов»

Жена Ма Третьего являлась к нашему дому уже две ночи подряд, оставляя после себя лишь короткие угрозы, и от этой неизвестности семья погрузилась в пучину паники.

Продолжись все так и дальше, мы бы умерли не от ее руки, так от разрыва сердца со страху.

Всю ночь никто не сомкнул глаз – за исключением меня, трехлетнего малыша, спавшего крепким, безмятежным сном.

На утренней заре дед принял решение: отправить отца в местечко Саншилипу к местной шаманке по имени бабушка Лю, промышлявшей общением с духами, чтобы та помогла разобраться с напастью.

Была, правда, одна загвоздка: эта бабушка Лю брала за свои услуги огромные деньги – не меньше ста юаней за один прием, да еще требовала угощать ее отборным вином и табаком.

Для нынешних времен сто юаней – сущие копейки, так, на один обед в кафе, но тогда обычный рабочий получал чуть больше юаня в день, так что для нашей семьи это была астрономическая сумма.

Однако какая уж тут экономия, когда на кону стоит жизнь внука, да и вся семья рискует сгинуть от лап ожившего мертвеца.

Чуть свет отец с синими кругами под глазами со всех ног бросился в Саншилипу, прихватив с собой деньги и дары.

Нрав у бабушки Лю оказался крутой, уговорить ее было непросто, и только после долгих уговоров она согласилась нанести визит. При этом ехать пешком она категорически отказывалась – ей подавай повозку с ослиной упряжью. Отцу пришлось раскошелиться еще на несколько юаней, чтобы нанять транспорт и доставить прорицательницу прямо домой.

Бабушка Лю разменяла седьмой десяток, передвигалась на перевязанных с детства ножках, попыхивала длинной медной трубкой и разговаривала, неизменно задрав подбородок, глядя на окружающих так, словно они пустое место.

Дед встретил ее со всеми возможными почестями, главным образом потому, что наслышан был о ее великом искусстве: поговаривали, будто в своем деле она не ошибалась ни разу.

Сделав глубокую затяжку, старая карга выдохнула через нос несколько слов: ─ Где ребенок? Ведите, пусть гляну.

Услышав это, дед тут же велел матери вынести меня из комнаты.

Только тогда бабушка Лю опустила взгляд и скользнула по мне глазами. И в ту же секунду лицо ее исказилось от ужаса, словно она узрела нечто невообразимое: старуха с размаху брякнулась передо мной на колени, задрожав всем телом: ─ Недостойная ученица традиции чумасянь из Саншилипу, Лю, сорок лет почитающая бессмертных духов дома Чан, молит небо и духов о прощении за то, что потревожила их покой!

С этими словами она принялась отбивать один за другим громкие земные поклоны.

Эта сцена повергла всю нашу семью в полный ступор.

Мы ведь с таким трудом притащили ее за тридевять земель, а она едва переступила порог, как тут же шлепнулась на колени перед трехлетним ребенком – что за цирк?

А я, ничегошеньки не смыслящий малыш, глядя на то, как старуха усердно бьется лбом о пол, просто весело хихикал, находя это забавным.

Закончив кланяться, бабушка Лю так и осталась стоять на коленях, не смея подняться.

Отец растерянно моргнул и попытался поднять гостью: ─ Вы чего это, бабушка? К чему такие почести малому дитяти, поднимайтесь же.

─ Пока дух не молвил слова, раба не смеет встать с колен, – пробормотала старуха, боясь даже поднять на меня глаза.

Деду ничего не оставалось, как взглянуть на меня и подсказать: ─ Сяо Цзе, попроси бабушку Лю подняться.

─ Вставай, – сказал я.

Лишь после этого бабушка Лю с облегчением вздохнула, затрепетав всем телом, и, боязливо пятясь, отошла в сторонку.

Мать в полном замешательстве снова увела меня в комнату.

Стоило мне скрыться за дверью, как старуха перевела дух и с упреком покосилась на отца с дедом: ─ Послушайте, хозяева… Раз уж в вашим доме обитает столь могущественный дух, зачем вам понадобилось звать меня? Неужто решили посмеяться над старухой и ее жалкими фокусами?

─ Какой еще дух… Какой дух, помилуйте, у нас отродясь алтаря не было, и никаких духов мы не знаем. Что вы такое говорите, бабушка Лю? – недоуменно переспросил дед, кое-что смысливший в шаманских делах.

─ На вашем внуке лежит печать великого духа, да такого сильного, что он превосходит всех известных мне небожителей во сто крат. Мое кустарное мастерство рядом с ним – пыль на дороге. Пожалуй, мне лучше уйти по добру по здорову, нечего мне здесь позориться, – покачала головой старуха, собираясь уходить.

─ Но ему же всего три года, он совсем кроха, ничего не умеет! Если бы не это, мы бы стали тревожить вас из такой дали, – с отчаянием в голосе запротестовал отец.

Эти слова заставили бабушку Лю заколебаться. Поразмыслив с минуту, она неуверенно произнесла: ─ А можно мне… взглянуть на ребенка еще разок?

─ Да запросто, я кликну его…

Отец уже собрался звать меня.

Но старуха испуганно замахала руками: ─ Нет-нет, погодите, лучше я сама войду, только тихо, чтобы не потревожить дух.

Шаркая своими маленькими ножками, бабушка Лю осторожно просеменила внутрь.

Вновь увидев меня, она снова замерла в почтительном поклоне, а морщинистое лицо расплылось в угодливой улыбке: ─ О Великий Бессмертный, ученик просит позволения взглянуть, молю, не гневайтесь.

С этими словами старуха протянула руку и коснулась моего темени, после чего закрыла глаза, зашептала что-то губами и затряслась в мелкой дрожи.

Прошло всего несколько мгновений, как она резко распахнула глаза, шарахнулась назад на несколько шагов, снова рухнула на колени и трижды звонко стукнулась лбом о дощатый пол, чеканя каждое слово: ─ Не гневайся, Высший Бессмертный, ученик не смел дерзить по злому умыслу!

После этого перепуганная до полусмерти прорицательница поспешно выпятилась во двор.

Отец с дедом бросились следом.

Едва оказавшись на улице, бабушка Лю вытащила из кармана ту самую сотню юаней, что дал ей отец, добавила к ней еще столько же из собственного кошелька и сунула отцу: ─ Братец, возьми-ка деньги обратно.

Дед опешил, решив, что она отказывается нам помогать, и нахмурился: ─ Бабушка Лю, что это значит? Вы что же, отказываетесь выручать нашу семью?

─ Вовсе не отказываюсь, просто брать с вас плату я не смею. Для меня величайшая честь за всю жизнь послужить Высшему Бессмертному, какая уж тут плата! Забирайте деньги назад, считайте это моим скромным даром вашей семье, – проговорила старуха с таким благоговением, что от ее прежней напыщенности и следа не осталось.

Лишь позже, после долгих расспросов деда, бабушка Лю поведала правду: оказывается, едва завидев меня, она ощутила от моего тела мощнейшие волны бессмертной ауры, приняв нас за таких же служителей духов. Но приглядевшись внимательнее, она поняла, что во мне запечатан невероятно древний дух – по меньшей мере с тысячелетней выучкой, вот только искра эта в моем теле еле теплилась, явно пережив в прошлом страшный разгром, из-за чего сознание хозяина еще не пробудилось.

Будучи опытной шаманкой, бабушка Лю отлично понимала всю мощь таящейся во мне сущности, а потому не смела выказывать и тени неуважения, не то что брать деньги за работу.

Денег она не взяла, зато поклялась всеми святыми, что за дела семьи У возьдется всерьез – отныне наши проблемы стали ее проблемами, и даже если придется положить на кон собственную жизнь, она гарантирует, что я останусь цел и невредим.

Услышав это, домашние наконец уразумели, почему в день моего рождения к нашему порогу стекались сотни хорьков и лис, отвешивая земные поклоны.

----------

«Сыч»

А бабушка Лю решила помочь нашей семье потому, что чувствовала: грозное духовное начало, таившееся во мне, рано или поздно пробудится, и тогда оно сможет оказаться ей полезным. Как выяснилось впоследствии, бабушка Лю и впрямь обладала даром предвидения – в дальнейшем я действительно спас ей жизнь, но об этом речь впереди.

Итак, решив остаться и помочь мне, бабушка Лю расспросила обо всей подоплеке конфликта между мной и женой Ма Третьего.

Дело началось с того, что в тот день жена Ма Третьего побила меня и принялась распевать бранными словами у нашего порога, а уже ранним утром следующего дня кто-то обнаружил ее мертвой на задней горе.

Всякие пушные духи и лисы прекрасно знали, что мощное духовное начало поселилось во мне, и обидеть меня – значило оскорбить этого духа, поэтому звери и отомстили жене Ма Третьего.

После этого отец поинтересовался у старухи, почему же покойница посреди ночи приходила скрестись в наши окна, неизменно произнося лишь одну фразу перед уходом и жутко усмехаясь.

Бабушка Лю объяснила, что жена Ма Третьего – новопреставленный призрак с малым опытом, чей истинный ужасный потенциал раскроется лишь после седьмого дня после смерти, когда она обретет способность уничтожить всех членов нашей семьи до единого.

К тому же ее терзала лютая обида, застрявшая камнем в груди, а укусы Хуан Дасяня и лисьих духов сделали этот труп лакомой мишенью для особого превращения. В итоге возникало жуткое создание – полутруп-полупризрак, известное как сыч, существо пугающее и невыразимо опасное.

Тело жены Ма Третьего вовсе не было похищено злоумышленниками – она сама пробила крышку гроба и теперь затаилась в каком-то мрачном углу.

Миновав седьмой день, душа покойницы воссоединится с плотью, чтобы явиться сюда уже в образе мертвецкого упыря для отмщения.

Выслушав слова бабушки Лю, домашние перепугались до смерти и тотчас осведомились, что же делать дальше.

Старуха пояснила, что самый простой способ предотвратить беду – уничтожить жену Ма Третьего до наступления рокового седьмого дня: отыскать ее тленное тело или же рассеять мятущуюся душу, тогда та не сможет переродиться в сыча.

─ А это разве сложно? ─ подал голос дед. ─ Жена Ма Третьего каждую ночь является к нашим окнам. Погостите у нас, бабушка Лю, а как объявится снова – мы с ней разом покончим и вырвем корень зла.

Бабушка Лю разделяла этот план.

Прежде чем расправляться с нечистью, она велела отцу раздобыть несколько вещей: во-первых, взрослого крупного кобеля масти воронова крыла без единой светлой шерстинки; во-вторых, трех петухов не моложе трех лет с ярким, блестящим оперением; а в-третьих – сшить для меня погребальное одеяние, способное защитить жизнь при встрече с мертвецом.

Первые два пункта трудностей не составили, ведь в деревне почти каждый держал скотину и псов, однако слухи о том, что трехлетнему ребенку потребовалась погребальная одежда, вызвали заминку. Где сыщешь готовый наряд для малыша? Его непременно придется заказывать.

Делать было нечего, и отец помчался в ритуальную лавку оформлять специальный заказ, однако быстрее чем к завтрашнему дню изготовить его не успевали.

Впрочем, бабушка Лю успокоила домочадцев: саван этот служит лишь крайней мерой предосторожности на самый худой конец, а с простым призраком она справится и сама.

Итак, приготовления завершились, оставалось лишь дождаться полуночного визита.

Каково же было удивление всех присутствовавших, когда, промаявшись до рассвета под надзором старухи и заработав знатные круги под глазами, семейство так и не дождалось гостьи – эта ночь прошла впустую.

Прокричали петухи, занимался день, а приведенный отцом черный пес устало уткнулся мордой в лапы.

Дед, сощурившись от бессонницы, обратился к бабушке Лю: ─ Послушайте, а почему это жена Ма Третьего так и не явилась?

Та и сама пребывала в недоумении. Поразмыслив хорошенько, она изрекла: ─ Наверное, ее призрачное чутье подсказало ей, кто здесь находится. Поняв, что старуха промышляет ремеслом заклинательницы духов, она попросту исцелила свой пыл. Либо же изначально не собиралась наведываться. Похоже, теперь нам придется ждать послезавтрашнего дня, когда она обратится в сыча.

─ Сумеем ли мы одолеть ее, когда она станет такой грозной? ─ с тревожным сердцем спросил отец.

─ Ничего не попишешь, ─ вздохнула бабушка Лю. ─ Но будьте уверены: даже если мне придется положить на это собственную старую жизнь, я обязана сберечь ребенка.

Так бабушка Лю и осталась жить в нашем доме, ожидая нового появления незваной гостьи.

Миновала еще одна бессонная ночь, но жена Ма Третьего снова не показалась. Завтра наступал седьмой день.

С наступлением этой даты она должна была превратиться в сыча, и никто не ведал, какие беды падут на наши головы.

Весь день бабушка Лю ходила сама не своя, заметно нервничая.

Впрочем, не она одна – родители и дед тревожились ничуть не меньше.

Дед даже достал большой тесак, с которым воевал против японских захватчиков, и до блеска наօстрил его о брусок.

Незаметно спустилась ночь, и семья собралась за совместной трапезой.

Кто знает, возможно, этот ужин был для всех последним.

С наступлением темноты бабушка Лю распорядилась, чтобы отец увел черного пса со двора и вернул его к воротам лишь после полуночи.

Отец хоть и не понял смысла этого маневра, но ослушаться не смел.

Деревенские жители ложатся рано; в те годы в селениях еще не было электричества, не говоря уже о телевизорах или телефонах, так что спать отправлялись с первыми сумерками. К девяти часам вечера вокруг воцарялась мертвая, пугающая тишина.

Время тянулось медленно, секунда за секундой.

Мгновение ока – и на часах пробил одиннадцатый час.

Мать, пусть и охваченная страхом, прижала меня к груди и улеглась пораньше – в этом деле от нее всё равно не было никакой помощи.

Дед притащил длинную скамью, поставив ее посреди двора, и уселся с тесаком наготове, обвив рукоять ярко-алой полоской ткани, красной, точно кровь.

Бабушка Лю говорила, что это оружие способно разить мертвецов, ибо обагрено человеческой кровью, к тому же в свое время оно срубило немало голов японских интервентов. Такая убийственная сталь внушала ужас любой нечисти.

Дед давно уже мысленно распрощался с жизнью, твердо решив во что бы то ни стало защитить внука.

Сама же старуха стояла в центре двора с неизменной дымящейся трубкой в зубах, выпуская клубы горького дыма и не сводя напряженного взгляда с ворот.

Миновал полночный час, и вскоре произошло нечто зловещее.

Сначала во дворе поднялся ветер – черная воронка, что кружила на месте, не желая утихать.

В тот же миг встрепенулась вся деревня: со всех сторон донесся исступленный, слитный собачий лай.

Правда, продлилось это всего несколько минут, после чего округа вновь погрузилась в зловещее оцепенение.

Воздух вокруг резко оледенел, и у сидевшего посреди двора деда волосы встали дыбом.

В этот момент со стороны улицы посмертно глухие, тяжелые шаги: бух, бух… И одновременно с ними дохнуло густой, тошнотворной волной гниения.

Услышав этот звук, бабушка Лю напряглась всем телом: ─ Идет!

----------

«Призыв духа»

Стоило ей произнести эти слова, как раздался оглушительный грохот – обе тяжелые створки ворот сорвало с петель, и они с треском рухнули прямо во двор, разлетевшись на мелкие щепки.

А затем из темноты донесся загробный, полный ненависти голос: ─ Вы погубили меня, и теперь вся ваша семья заплатит за это жизнями!

Вскоре дед и бабушка Лю увидели замершую на пороге жену Ма Третьего. Несмотря на моральную подготовку, при виде ее облика у них невольно пробежал мороз по коже.

Труп несчастной уже тронуло тление: тело заметно разбухло, глаза побелели, словно вареные яйца, а из пасти торчали четыре длинных острых клыка, придавая лицу устрашающе звериный оскал.

На пальцах ее отросли хищные синевато-черные когти длиной сантиметров в десять, каждый из которых походил на миниатюрный кинжал.

Где уж простому люду видывать столь изуверскую погань.

Завидев эту жуть, бабушка Лю издала грозный окрик: ─ Жена Ма Третьего! Я заклинательница духов Лю Поцзы из Саншилипу. Сегодня я явилась сюда специально, чтобы покончить с тобой! Мертвые не возвращаются, и я знаю, сколь несправедлива была твоя кончина, но у каждого свой путь: людям – людское, призракам – загробное. Если ты не одумаешься, старухе придется вершить высший суд и изгнать твою скверну! А если подчинишься по доброй воле, я – женщина жалостливая – помогу тебе очиститься от грехов и скорее отправиться на перерождение в подземный мир!

─ Хочешь, чтобы я ушла? Выволакивай сюда этого мальчишку У Цзе, я обязана прикончить его сегодня! ─ проскрипела жена Ма Третьего и резко сиганула вперед.

Один такой прыжок покрыл сразу метра четыре-пять. Ее ноги казались совершенно негнущимися, и при приземлении раздался глухой стук: бух.

Ощущение было такое, будто перед ними оживший прыгун-цзянши.

Вот только у обычных мертвецов нет человеческого разума – они движимы лишь слепым инстинктом убивать и пить кровь.

Бабушка Лю предупреждала, что это порождение – сыч, идеальный сплав людской мстительной души и ходячего мертвеца, благодаря чему нечисть сохранила способность говорить человеческим голосом, что делало ее вдвое опаснее.

Дед, хоть и чувствовал, как внутри все сжимается от страха, крепче перехватил тесак и сделал пару шагов навстречу чудовищу, яростно взревев: ─ Посягнешь на жизнь моего внука – сперва спроси разрешения у этой железяки! Надумаешь тронуть мальчика, старый У заставит тебя околеть во второй раз!

Не успела мертвечиха броситься в атаку, как во дворе вновь произошло нечто необъяснимое.

Со всех сторон послышалось нарастающее шуршание, и мгновение спустя бесчисленная стая желтых хорьков и лисиц облепила двор: одни уселись на заборе, другие взметнулись на крышу, так что вокруг сверкали сотни зловещих зеленых огоньков.

Среди них выделялся огромный пушной зверь с проседью на спине – перемахнув через ограду, он без лишних слов стрелой метнулся прямо на жену Ма Третьего.

Это был тот самый хорек с белой полосой на шкуре, что появлялся на похоронах покойницы.

Вслед за ним прочие звери ринулись на врага единой волной, напоминая ненасытную саранчу, не знающую страха смерти.

─ Хуан Дасянь явил свою милость… ─ выдохнула потрясенная бабушка Лю.

Однако ее радость длилась недолго.

Вцепившиеся в упыря хорьки быстро облепили ее тело, но та обладала чудовищной силой. Размахивая руками в разные стороны, она швыряла зверей прочь, словно сухие листья. Одного несчастного зверька она умудрилась схватить за лапы, разорвала пополам и сунула в разинутую пасть, заглатывая куски мяса, пока темная кровь катилась по подбородку.

Даже крупного хорька с белой спиной мощным толчком отбросило назад, и тот несколько раз кубарем прокатился по земле.

Дед едва не выплеснул содержимое желудка от этой картины.

Ну и скверна же, мать твою.

Окутанная гроздьями визжащих зверей, жена Ма Третьего продолжала двигаться с невероятной быстротой. Еще один прыжок – и она преодолела сразу метров шесть, неумолимо приближаясь к дверям дома.

Еще чуть-чуть – и она ворвется внутрь. Издав яростный рык и переборов страх, дед взмахнул тесаком и со всего маху обрушил лезвие прямо ей на темя.

Он рассчитывал раскроить упырю череп, но к его величайшему изумлению, голова мертвечихи оказалась прочнее камня: от удара клинок отскочил с звонким лязгом, а ладонь онемела от сильнейшей отдачи.

Хотя череп остался цел, удар отбросил тварь на несколько шагов назад. Та покосилась на дедово оружие, ее ноздри забавно затрепетали, а на безобразном лице мелькнyл испуг.

Правда, мгновение спустя монстр взревел пуще прежнего и вновь бросился на деда, изрыгнув из пасти черное зловонное облако трупного яда.

Не понимая, что это за дрянь, дед инстинктивно отпрянул в сторону.

Тем временем бабушка Лю резко затянулась раскаленной докрасна трубкой и с силой выдохнула густое облако дыма, которое столкнулось с ядовитым потоком упыря и полностью нейтрализовало его.

Следом железная трубка в ее руке описала крутой дуговой взмах и звонко ударила сыча в грудь, отбросив того еще на несколько шагов.

─ Старший брат У, уходи в дом! Эта погань слишком люта, выпускай скорее заготовленных петухов! ─ завопила старуха, продолжая отмахиваться трубкой.

Переживая за нее, дед всё же понимал важность приказа и опрометью кинулся в комнаты за птицей.

Обернувшись на ходу, он успел заметить странную перемену в облике бабушки Лю: ее глаза в темноте стали ярко-зелеными, отливая холодным блеском, присущим лишь диким зверям.

Тут дед окончательно понял: старуха приступила к обряду призыва, пустив в собственное тело духа-покровителя.

─ Три горы имеют хозяина, в этом доме обитают божества! Дерзкая скверна, Бессмертный Ивы здесь, как смеешь ты бесчинствовать?! ─ голос бабушки Лю вмиг изменился, помолодев и зазвучав звонко, словно у молоденькой девушки.

Закончив кричать, она словно преобразилась: даже сгорбленная спина распрямилась, а дымовая трубка в ее руках замелькала искрами, обрушиваясь на упыря градом ударов. Каждый такой контакт сопровождался вспышками пламени на теле чудовища.

Тем временем дед уже вбежал в дом и выпустил на волю петухов.

Едва оказавшись во дворе, птицы тотчас залились громким, заливистым кукареканьем.

Услышав этот звук, сражавшийся со старухой упырь задрожал всем телом – в его глазах промелькнул дикий ужас. Тварь резко развернулась и сиганула к воротам, явно намереваясь бежать.

А в этот самый момент в дверях показался отец.

----------

«Лисий силуэт»

Отец появился на пороге не один – он крепко держал на поводке огромного черного пса.

В тот момент, когда он вышел, обращенная в сыча жена Ма Третьего неслась прямо на него. Увидев чудовищную физиономию мертвечихи, отец от ужаса лишился возможности ступить и шагу, застыв на месте с подкосившимися ногами.

─ Убирайся с дороги! ─ завопил выбежавший дед, глядя на оцепеневшего сына.

Но ноги отца словно налились свинцом: он бы и рад бежать, да конечности не повиновались.

В этот критический миг сидевший на повадке пес внезапно взвизгнул и стремглав бросился на упыря. Подпрыгнув на два метра в высоту, он рухнул прямо на спину чудовищу, хотя сбить его с ног так и не смог.

Пользуясь моментом, тучи хорьков и лисиц снова обрушились на врага, впиваясь зубами во все щели.

Вот только плоть упыря походила на медь и железо, так что зверье не могло пробить ее и лишь висело мертвым грузом.

По-настоящему полезным оказался лишь крупный хорек: ухватив сыча за ноги, он единым рывком опрокинул того навзничь.

─ Бегите в дом, прячьтесь! ─ снова закричала бабушка Лю, взметнув трубку высоко над головой и обрушив ее тяжелый чубук прямо на голову твари. Та испустила пронзительный, режущий слух вопль.

Отец наконец пришел в себя и с трудом отскочил от прохода.

Дед тоже юркнул в сени и ввалился в спальню.

Мать с перепугу уже давно прижала меня к груди, прислушиваясь к диким завываниям снаружи и дрожа всем телом.

Я же, будучи трехлетним сопляком, не понимал ровным счетом ничего, лишь различал какофонию звуков: визг зверей, яростное рычание мертвеца, перемежающееся с петушиным криком и собачьим лаем.

Когда дед вбежал в комнату с зазубренным тесаком наперевес, мать испуганно всхлипнула.

─ Сяо Цзюань, не бойся, скорее надень на ребенка саван, как велела бабушка Лю! ─ напомнил дед.

Оглушенная уличным кошмаром, мать в панике забыла обо всем на свете и теперь судорожно, трясущимися руками принялась натягивать на меня погребальное одеяние.

Все планы рухнули.

Появление отца оказалось некстати.

Трех петухов бабушка Лю заставила приготовить вовсе не для атаки – их крик должен был обратить упыря в бегство.

Обычно петухи голосят перед рассветом, а подобная нечисть панически боится солнечного света и дневного тепла. Стоит лучам коснуться земли, как сыч тает, обращаясь в зловонную жижу.

Услышав петушиное пение, тварь решила, что занимается заря, и бросилась наутек.

Старуха рассчитывала, что мощь птиц испугает слишком сильного врага, после чего удастся добить его другими методами, либо же, если удача улыбнется, перехватить беглянку на выходе с помощью черного пса.

Всё испортила случайность: бабушка Лю не успела четко растолковать отцу, в какой именно момент следует спустить собаку с привязи.

В результате вышло то, что вышло.

Пока мать торопливо одевала меня, со двора догнал глухой стон, подозрительно похожий на голос старухи.

Заподозрив неладное, дед с тесаком наготове шагнул к двери, намереваясь разведать обстановку, как вдруг у окна взметнулась огромная черная тень. Раздался резкий хруст: ─ Хрусь! ─ и две руки с длинными кривыми когтями проломили оконную раму, ворвавшись внутрь.

Следом в проеме показалась искаженная злобой физиономия жены Ма Третьего.

Оттолкнувшись ногами, она прыгнула прямо в комнату.

Мать отроду не отличалась храбростью, а завидев страшную клыкастую пасть покойницы, чуть не лишилась чувств, испустив истошный, пронзительный визг.

Дед тоже перетрусил, но всё же попытался взмахнуть тесаком, целясь в незваную гостью.

Сыч была готова к такому отпору: перехватив лезвие голой рукой, она со всей силы двинула деда ногой в грудь.

Тот глухо застонал, в глазах у него потемнело от боли, и подняться он уже не смог.

─ У Цзе… У Цзе… Иди к матушке, я сыщу тебя, ─ хихикнула жена Ма Третьего, втягивая носом воздух, но тут же ее лицо омрачено было растерянностью.

Она потеряла меня.

Призраки не обладают живым зрение, но прекрасно ощущают энергию ци живых людей, и к моей ауре она была особенно восприимчива.

Бабушка Лю велела надеть на меня саван именно потому, что покойникам положено носить погребальные одежды – это одеяние наглухо скрывало живое дыхание человека.

Пока саван не был надет, упырь прекрасно чуяла цель, но стоило ей переступить порог, как след оборвался.

─ Третья невестка… умоляю, пощади ребенка, он у меня единственный… ─ заливаясь слезами, причитала мать, прижимая меня к себе так крепко, что у меня ребра трещали.

Мертвечиха водила носом из стороны в сторону, тщетно пытаясь уловить хоть крупицу моего аромата, и оттого свирепела еще сильнее. Резко развернувшись, она уставилась на мать бельмами и злобно осклабилась: ─ У Цзе, вылезай… Не покажешься сам – убью твою мать!.

С этими словами лапы с синеватыми когтями метнулись к материнской шее.

Я же в свои три года не смыслил ничего в происходящем и даже перед лицом жуткого упыря не испытывал страха.

Но в ту самую секунду, когда эти когти почти коснулись материнской кожи, произошло нечто невероятное.

В тусклом свете керосинки на стене комнаты внезапно вырос исполинский силуэт девятихвостого лиса.

В тот же миг в моей голове словно грохнул раскат грома, и сознание провалилось в темноту.

─ Пошла вон! ─ громовым раскатом вырвалось из моих уст, но голос принадлежал взрослой женщине.

Стоило этому звуку сорваться с языка, как ослепительная золотая вспышка сорвалась с моего тела и ударила упыря прямо в лицо.

Та испустила жуткий предсмертный вопль и вылетела обратно в разбитое окно.

Произнеся эти слова, я закатил глаза, зашелся в судорогах и без чувств рухнул на руки матери.

Эта внезапная развязка окончательно лишила маму дара речи, оставив в полном неведении о том, что же здесь произошло.

----------

«Ослепший глаз»

После того как труп-гуль отлетел в сторону, он шатаясь поднялся с земли и вброд, спотыкаясь, направился в сторону ворот двора.

Однако не успел он пробежать и нескольких шагов, как тяжелая курительная трубка с длинным чубуком с размаху обрушилась на затылок твари.

Труп-гуль рухнул на землю с глухим стуком.

Бабушка Лю обошла гуля спереди и замерла в странной позе: левая ее стопа стояла на земле, а правая была закинута поверх левой, словно она сидела прямо на воздухе, а занесенная высоко над головой курительная трубка снова опустилась на лоб нежити.

─ Первый удар – прочь блуждающие души!

─ Второй удар – прочь уходящие тени!

─ Третий удар – конец злой карте!

С каждым ударом труп издавал жуткий вопль, его тело тряслось, будто в припадке падучей, а когда бабушка Лю опустила трубку в третий раз, он затих окончательно.

Закончив с этими тремя ударами, старуха словно лишилась всех сил и безвольно осела на землю.

В доме дед, получивший от гуля жестокий пинок под ребра, с трудом поднялся на ноги.

Услышав, что снаружи всё стихло, он поспешно выбежал наружу и увидел бабушку Лю, которая тяжело дышала, сидя прямо на земле, а рядом с ней неподвижно лежал мертвый гуль.

Во дворе царил страшный кавардак: везде валялись тушки хорьков-хуанпиц и лисиц, а огромный черный пес, которого привел мой отец, был распотрошен твариной и теперь лежал в луже крови, не подавая признаков жизни.

Огромный желтый хорек, появившийся незадолго до этого, похоже, тоже пострадал – весь в кровавых рваных ранах, он сначала бросил взгляд в сторону деда, а затем, хромая и уводя за собой стаю раненых сородичей, скрылся в темноте.

Проведя бок о бок с этими зверями три года, дед не испытывал к ним ни малейшего страха или недоверия.

Все эти три года хорьки и лисы ежедневно носили в наш дом еду и питье, а на сей раз еще и явились спасать жизни нашей семьи.

Провожая взглядом фигуру гигантского зверька, дед даже окликнул его: ─ Спасибо тебе, высший бессмертный.

Хуан Дасян, разумеется, ничего не ответил и вскоре растворился в ночной ночи.

Дед подбежал к бабушке Лю и при свете луны бросил на нее взгляд, от которого у него сердце ушло в пятки: на и без того неприглядном лице старухи теперь красовался глубокий шрам – длинный кровавый разрез тянулся от самого лба до уголка рта, и казалось, один глаз она потеряла навсегда.

─ Бабушка Лю, вы… живы? – с тревожной дрожью в голосе спросил дед.

Старуха шумно и с болью втянула воздух и проговорила дребезжащим голосом: ─ Терпимо. Жива еще.

─ А эта мертвая тварь… – дед с опаской покосился на поверженного гуля.

─ Не боись, всё кончено. Душу жены Ма Третьего я выбила и рассеяла, а без души это тело – не более чем кусок гнилого мяса, гулем ему больше не бывать. Отнесите его к полуночи на задние горы или верните семье Ма Третьего, пусть пре предадут земле по-людски, на том дело и закроем.

Не успели они договорить, как в дверном проеме показалась чья-то голова.

Это был отец, который ранее уводил черного пса.

Услышав, что во дворе стихло, он решил проверить, как обстоят дела, и при виде учиненного разгрома тоже остолбенел.

─ Заходи, всё позади, – окликнул его дед.

─ Отец… Сяо Цзе умирает, скорее идите в дом, посмотрите! – донесся из комнаты отчаянный плач матери.

Услышав это, дед, отец и хромающая бабушка Лю бросились в сени.

─ Что случилось? – на ходу бросил дед, заметив меня на руках у плачущей матери.

─ Только что… когда третья невестка вошла в дом, я вдруг увидела на стене за спиной Сяо Цзе огромную тень лисицы, и у нее было целых восемь хвостов, – захлебываясь слезами, тараторила мама. – Едва эта тень показалась, как невестка сиганула в окно, а Сяо Цзе тут же потерял сознание. Как мы ни кричим, он не приходит в себя, что с ним такое?

Дед с отцом переглянулись и похолодели от ужаса, бросившись к моей постели.

Бабушка Лю выслушала рассказ, тяжело задумалась, махнула рукой и вынесла вердикт: ─ Не переживайте. Видать, внутреннее божественное начало ребенка вырвалось наружу и прогнало гуля, иначе вам обоим с матерью не сносить было головы. Именно этот бессмертный дух нанес твари тяжелейшие увечья, позволив мне отправить ее на тот свет. Только вот духовная сущность покровителя и без того была слаба, а после такого проявления она истощилась еще сильнее. Ребенок и дух неразрывно связаны единой душой, так что он просто ослаб вместе с ним. Через несколько дней придет в себя – самое малое три дня, самое большее семь, но он непременно очнется.

Услышав такие слова от бабушки Лю, домашние наконец немного успокоились.

Но дел оставалось невпроворот. Сначала отец притащил тачку, погрузил на нее останки жены Ма Третьего и отвез на задние горы, чтобы с рассветом сообщить Ма Третьему о необходимости предать тело земле – оставлять этот труп в доме было нельзя во избежание лишних хлопот.

Что до тушек убитых хорьков и лис во дворе, то дед собрал их все до единой – набралось больше трех десятков. Шкурки у них были ладные, блестящие, за них можно было выручить неплохие деньги, но звери сложили головы, спасая мне жизнь, и дед не смог бы опуститься до столь подлой неблагодарности. Вместо этого он выкопал в дальнем углу двора глубокую яму и предал земле все тела.

Когда с этим было покончено, на дворе уже совсем рассвело.

Мать наскоро перевязала рану бабушке Лю, а дед сбегал на восточный конец деревни за ослиной телегой, чтобы отвезти старуху в больницу при уезде.

По дороге дед никак не мог успокоиться из-за увечья спутницы. Тянув ослика за веревку, он то и дело поворачивался к ней: ─ Сестрица, мы ведь с вами чужие люди, а вы из-за нашей семьи лишились глаза. Мы, клан У, и отблагодарить-то вас толком не сможем, на душе кошки скребут.

Но бабушка Лю лишь покачала головой: ─ Обожгись ты, братец У, я же говорила: помогаю вам не ради корысти. Для меня, старухи, услужить высшему бессмертному – великая благодать, наработанная за несколько жизней. То, что бессмертный избрал вашего внука, говорит о его великой кармической связи, будущее парня будет неизмеримо широким. Вот только судьба у мальца больно норовистая, путь предстоит тернистый да скорбный: каждые три года его ждет смертное испытание, и либо он сгинет, либо кто-то другой. Предупреждаю тебя: на девятом году жизни его ждет самое страшное испытание. Выдержит – и в его судьбе произойдет великий поворот к лучшему, не выдержит – расстанется с жизнью. Запомни: в день его девятилетия ни в коем случае не пускай его за порог.

─ Почему именно в девять? Разве в шесть лет его не ждет испытание? – недоверянно спросил дед.

─ В шесть лет эта старуха еще сможет чем-то помочь, но вот в девять – бессильна, тут уж уповайте лишь на волю небес и его собственную удачу, – бабушка Лю вытащила кисет, затянула самосад и уставилась в сторону деревни Цзюшань, погрузившись в тяжелые думы.

Спустя три дня я пришел в себя…

----------

«Шестилетняя напасть»

История с женой Ма Третьего замялась. На следующий день кто-то обнаружил ее тело на задних горах – отец скинул его туда накануне. Только вот страшного, оскаленного обличья на трупе уже не было: исчезли и звериные клыки, и длинные острые когти. Обычное человеческое тело, которое Ма Третий предал земле по всем правилам.

В ту ночь в нашем дворе стоял такой невообразимый шум, что впору было подумать о шабаше нечисти – завывания, вопли, жуткие звуки разносились на округу, но носа из окон никто не высовывал, больно страшно было. Даже Ма Третий, затаивший подозрение, что в гости к нему наведывалась покойная благоверная, не посмел явиться к нам с расспросами, так что дело сошло с рук.

Через три дня я очнулся, но следом свалился в сильнейший жар, бредил в беспамятстве, перепугав отца, мать и деда до полусмерти.

В горячечном бреду мне постоянно мерещилась дивной красоты белая лисица, свернувшаяся калачиком на земле. У нее было восемь белоснежных хвостов, время от времени она приоткрывала глаза, но выглядела донельзя изможденной.

Из-за моего непрекращающегося жара дед даже побежал в больницу при уезде, чтобы расспросить бабушку Лю о происходящем.

Старуха лишь утешила деда, велев не тревожиться: мол, обитающий во мне дух и так был ослаблен, а ради моего спасения явил себя воочию, растратив первородную энергию. Поскольку я с этим бессмертным связан кровной и духовной печатью, то и мне досталось за компанию, но через пару дней хворость отступит сама.

Дед вернулся домой хоть и с сомнением в сердце, но всё вышло точно по словам бабушки Лю: отполыхав жаром несколько дней, я пошел на поправку и вернулся в прежнее состояние.

Удивительное дело: после этого выздоровления тяга к крови стала не такой жуткой, я начал понемногу переваривать иную пищу, чему домочадцы радовались до слез, видя в этом благословение небес после пережитых бед.

По рождении на меня страшно было глянуть – лисья мордочка, белая шерсть по всему телу, во рту острые клычки. Теперь же, к трем годам, все звериные приметы сошли на нет, осталась лишь странная тяга к крови, но и она пошла на спад.

Родители и дед не тешили себя несбыточными надеждами – им хотелось лишь одного: чтобы я рос здоровым и просто выжил. И всё же над каждым из них висел дамоклов меч: и прежнее Полубожество У, и ныне бабушка Лю твердили в один голос, что я – дитя рока, несущее на себе печать трехлетних испытаний, где на кону стоит либо моя жизнь, либо чужая. Это проклятие не отпускало никого в доме.

Стоит отметить, что после инцидента с женой Ма Третьего лесные хорьки и лисы по-прежнему заглядывали к нашему двору по ночам, оставляя съедобную добычу, пусть и не так часто, как раньше, – скорее всего, потому, что жажда крови у меня поутихла.

После трех лет жизнь вошла в относительно мирное русло, и я рос крепким, ничем не отличаясь от обычных ребятишек.

Правда, односельчане по-прежнему сторонились меня, считая уродцем, и ни один ребенок не звал меня играть, отчего я частенько чувствовал себя одиноким.

Пролетели еще три года, незаметно миновал рубеж шестилетия. Я уже стал смышленым мальцом и охотно помогал старшим по хозяйству.

Домочадцы почти уверовали, что я стал самым обычным ребенком, ведь к шести годам я окончательно перестал нуждаться в крови, перейдя на нормальную человеческую пищу.

Иногда, уходя на полевые работы, родители брали меня с собой – оставлять одного дома они опасались.

И вот тогда из ниоткуда возле меня неизменно вырастала стайка лисиц и желтых хорьков, вертевшихся неподалеку.

В наших краях к этим зверькам относились с суеверным почтением и страхом, предпочитая обходить их десятой дорогой.

Я же не испытывал к ним ни грана страха, напротив, чувствуя какую-то врожденную близость. Зверьки отвечали тем же: они сбивались вокруг меня плотным кольцом, позволяя гладить себя и тискать сколько душе угодно, не пытаясь убежать. Даже если я случайно делал им больно, они не смели оскалить зубы и разбегались только тогда, когда вдали показывались возвращающиеся родители.

По сути, именно эти лесные обитатели и были моими лучшими товарищами по детским играм.

И хотя последние три года всё шло гладко, сердце деда не на месте – он помнил о моем роковом трехлетнем цикле.

Накануне моего шестого дня рождения дед лично отправился за тридцать ли к бабушке Лю, чтобы привезти ее в наш дом и заранее подготовиться к грядущей напасти.

К слову, за прошедшие годы связь бабушки Лю с нашей семьей не прерывалась: на каждый крупный праздник родители навещали ее, принося гостинцы.

Как-никак, она пожертвовала ради нашего спасения глазом.

Собственных детей у нее не было, старый муж скончался рано, и доживала она свой век в одиночестве.

Правда, в молодости у бабушки Лю были дети, и не один, но все они умирали, не дожив до трех лет.

Помня о ее неоценимой услуге, дед наказал родителям почитать старуху как родную мать.

Ожидая завтрашнего дня и опасаясь непредвиденных бед, дед и поспешил за ней заранее.

Кто же знал, что в его отсутствие в доме стряпадется беда.

Началось всё с того, что зажиточный клан Чжан – а братьев у них было пятеро – решил справить младшему свадьбу и затеял строительство нового дома. Подворье залезло прямо на наш огород, где мы сажали овощи, причем соседи даже не удосужились предупредить нас.

Узнав об этом, отец пошел к младшему из братьев Чжан выяснять отношения. Слово за слово, дошло до драки. Тот хоть и был молод и здоров, но супротив отца устоять не смог: дед в молодости служил в армии, владел кулачным боем и кое-чему обучил сына.

Получив отпор, обиженный Чжан-младший в тот же день притащил остальных братьев к нашему дому, и во дворе завязалась потасовка.

Как говорится, двум кулакам четырех не одолеть, а тут их было пятеро. Отец быстро оказался повержен на землю, а тот самый младший зверствовал пуще всех, чуть не сломя о спину отцу тяжелую лопату.

Мать бросилась разнимать драку, но ее оттолкнули, и она осталась сидеть на земле, горько и беспомощно рыдая.

Мне исполнилось шесть, и при виде избиваемого отца кровь ударила в голову – я бросился вперед, вцепившись зубами в ногу младшего из Чжанов.

Тот взвыл от боли, обругал меня уродцем и отшвырнул меня прочь тяжелой затрещиной.

Свалившись на землю с пылающей от удара щекой, я случайно поднял глаза на наш забор и увидел там несколько хорьков и лис – их глаза злобно и немигающе сверлили обидчика.

Точно так же всё выглядело и тогда, когда меня била жена Ма Третьего.

Отец, залитый кровью, увидев, как меня ударили, взревел от ярости. Превозмогая боль, он диким зверьком вскочил на ноги, вбежал в хату и вытащил оттуда дедову большую тесачную саблю…

----------

«Цыплята, гуси да дворовые псы»

Вылетевший из хаты отец был сам не свой: лицо в крови, глаза налились багровым светом, а в руке грозно поблескивало лезвие сабли, источая убийственную ауру.

─ Решили мою жену и ребенка калечить? Зарублю, сукины дети!

Даже самый кроткий человек потеряет терпение, когда бьют его семью.

Вид отца с саблей наголо не оставлял сомнений: в таком состоянии он без колебаний пустит ее в ход. Братья Чжан мгновенно растеряли всю удаль и бросились наутек. Отец гнал их до самых ворот, пока опомнившаяся мать не повисла у него на спине, с трудом удержав от расправы.

Правда, сил у отца после жестокой драки почти не осталось – всё тело ломило, голова была разбита, и, простояв пару мгновений, он опустил руки.

Мать до смерти боялась, что в горячке он совершит убийство – тогда последствия стали бы необратимы.

Кое-как доведя мужа до постели, она принялась заделывать ему раны. А вскоре домой вернулся дед вместе с бабушкой Лю.

Увидев кавардак во дворе и избитого сына, дед вскипел мгновенно.

Нровом он отличался куда более крутым, чем отец; будь он дома, братья Чжан и близко не подошли бы к нашему двору.

Вся округа знала, что старик прошел войну и спуску никому не дает. Уже собираясь схватить саблю и идти разбираться с обидчиками, дед вдруг замер на полуслове, заметив на моей щеке четкий багровый след от пощечины.

─ Погоди, братец У, не ходи никуда. Даже если ты не сунешься, семейку Чжан и так ждет кара небесная, – остановила его бабушка Лю.

Дед ошарашенно уставился на нее, не понимая смысла сказанного.

─ А чего тут не понимать? Кто посмел поднять руку на твоего внука, тот добра не увидит, – покачала головой старуха.

Лучше бы она молчала: заметив след на моем лице, дед рассвирепел еще пуще: ─ Мелкие поганюки! Малого ребенка, шести лет от роду, и то бьют! Совесть потеряли! Я с них шкуру сдеру, а не просто спрошу!

─ Послушай стариковской науки, братец У, не ходи. Только хуже сделаешь, а толку ноль. Тот, кто ударил твоего внука, до сегодняшней ночи не дотянет, – отрезала бабушка Лю.

От этих слов дед онемел и потребовал объяснений.

Старуха напомнила ему историю с женой Ма Третьего: та ведь тоже пнула меня пару раз и на следующие сутки околела на задней горе.

А семейка Чжан заявилась не раньше и не позже – аккурат в день моего трехлетнего испытания. Разве это не самоубийство?

Внутри меня покоится мощная духовная сущность бессмертного, и все эти годы меня опекает лесное зверье. Ударить меня – значит выказать неуважение к хранителю, и хорьки с лисами этого не спустят.

Услышав такое, дед похолодел. Дело пахло керосином.

Братья Чжан, конечно, те еще мерзавцы, но не заслуживали же они смерти за одну пощечину.

Деревня маленькая, все на виду, и дед, при всей своей строгости, не желал им гибели. Он тут же осведомился, нет ли какого средства спасти их.

Бабушка Лю сокрушенно покачала головой: ─ Тут бессильно что-либо поделать. Уля с рождения отмечен роком, суждено ему пройти через горнило испытаний, и от этого никуда не деться. Либо он, либо обидчик. Пусть уповают на собственную удачу.

Слова словами, а на душе у деда кошки скребли. Он допытывался, неужто каждый поднявший на меня руку обречен?

Получив утвердительный кивок, дед выяснил у матери имя обидчика.

Услышав про младшего из братьев Чжан, дед призадумался и спросил, нельзя ли хоть словом предупредить дурака, дать шанс на спасение.

Вздохнув, бабушка Лю проговорила: ─ Мстить явятся горные духи да лисьи лики, скорее всего, ночью и придут к нему. Вели этому дурню выпустить во двор побольше дворовых псов, да смотри – с цепи не спускать, чтобы бегали свободно. А в самой спальне пусть напустит дюжину крупных белых гусей. Только перед тем как загнать их в хату, досыта накорми, чтобы гадили побольше. Глядишь, так парень и откупится от смерти.

Смысл совета был понятен: деревенские цепные псы обладают тонким чутьем и служат отличными охранниками; завидев чужака или нечисть вроде хорька, они поднимают лай и бросаются в погоню, а в схватке хорек псу не соперник. С гусями расчет схожий – птица эта территориальная, крупная, с мощным клювом, порой даже собаки обходят гусей стороной, не говоря уж о хорьках. Но главное – лесная нечисть панически боится гусиного помета: стоит хорьку ступить лапой в такую жижу, как кожа на лапах начинает гнить и разлагаться.

Вообще-то бабушка Лю не горела желанием раскрывать такие секреты – будучи адептом школы чумацких духов, она опасалась гнева бессмертных.

Но уступила неотступным просьбам деда.

Впрочем, поручиться за жизнь младшего Чжана она не бралась.

Хорьки и лисы оказали нашему роду неоценимую, величайшую услугу – без них меня бы просто не было на свете.

И все же человеческая жизнь дороже. Дед отходчив душой, а братья Чжан росли на его глазах, деревенские же. Пусть они распустили руки, но заслуживают ли смерти?

Как бы то ни было, предупредить наглеца стоило. Не дожидаясь сумерек, дед заложил руки за спину и отправился к дому младшего из Чжанов, но ворота оказались наглухо заперты, и на стук никто не отозвался.

Чжан-младший, конечно, был дома, но от страха перед возмездием носа не казал наружу, а ломать ворота дед не стал.

Всех пятерых братьев дед знал с пеленок и пользовался в селении непререкаемым авторитетом – стоило ему появиться, как любой из них робел.

Поторопившись в порыве гнева поднять руку на отца, теперь они сами тряслись от страха, вспоминая дедову тесачную саблю.

Беспокоясь за исход дела, дед наведался к остальным братьям, но те либо попрятались по углам, либо вовсе сбежали из дому, а кое-кто прислал жену кланяться и вымаливать прощение.

Обойдя дворы и не солоно хлебавши, дед вернулся домой, тяжело вздыхая.

Видать, такова была судьба Чжана. На следующий день старший из братьев нашел его тело подвешенным на матице в собственной избе.

----------

«Смерть и воскрешение»

Вчера вечером дед обошёл всех пятерых братьев из клана У – преимущественно затем, чтобы предупредить их и велеть младшему, пятому брату, завести у себя во дворе пару дворовых псов да больших белых гусей, дабы отвадить от порога хорьков и лис. Но те пятеро оболтусов сдуру решили, будто дед заступился за моего отца и намерен свести с ними счёты, так что перепуганные братья носа из дома не казали.

Ранним утром следующего дня старший из братьев собрался навестить младшего, чтобы потолковать: не явиться ли им обоим к нам на порог да не повиниться ли перед отцом? Всё-таки в одной деревне живут, да и сами они тогда сплоховали; век ещё друг другу в глаза смотреть, нельзя же оставлять всё в таком подвешенном состоянии.

Однако, стоило старшему толкнуть незапертую дверь и заглянуть в горницу, как он с размаху брякнулся на землю от ужаса: едва створка подалась, перед его глазами предстал пятый брат, висящий под самой стропильной бакой и покачиваемый легким сквозняком.

Кончина младшего брата выглядела жутко и неестественно: язык вывалился едва ли не до груди, глаза вылезли из орбит, покрывшись густой сеткой лопнувших сосудов, а лицо сделалось багрово-синюшным.

Но пуще всего леденило кровь то, что на мёртвом лице застыло подобие улыбки – уголки губ едва заметно приподнимались.

Точь-в-точь такая же улыбка была на лице покойной жены Ма Третьего.

Стоило старшему брату бросить на это лишь один взгляд, как его едва не хватил удар; потеряв способность соображать, он бросился в деревню за людьми.

Когда сельчане сбежались в избу пятого брата, кто-то сразу обратил внимание: на балке болтается вовсе не один лишь покойник.

Рядом с ним, едва в двух шагах, покачивалась мёртвая тушка желтоватого зверька – хорька-желтопузика.

Хорёк отдал собственную жизнь, чтобы забрать жизнь пятого брата.

Увидав столь жуткую картину, деревенские оцепенели от страха; поднялся гадёж и споры, но никто так и не рискнул подойти и снять удавленника с балки.

В наших краях этих зверьков величали «Чумасянь», и крестьяне относились к подобной нечисти с суеверным трепетом, совмещавшим в себе страх и почтение.

Раз уж сам Чумасянь покарал человека, кто посмеет навлечь на себя его гнев? Того и глядишь, разделишь участь несчастного.

Услыхав о таком деле, дед прихватил бабушку Лю и отправился на место.

Стоило бабушке Лю бросить взгляд на желтопузика, висящего рядом с трупом, как лицо её мгновенно переменилось, и она сдавленно проговорила: ─ Плохо дело… Кабы беды не миновать.

Заметив, что тело покойного по-прежнему болтается под потолком, дед обвёл взглядом толпу зевак и сурово бросил:

─ Столько народу толчётся, а додуматься снять человека ума не хватило? Погодите, разве ж гоже ему так висеть?

Но сельчане по-прежнему боялись шелохнуться. Деду пришлось самому зайти в избу, притащить стул и осторожно опустить бездыханное тело. К тому моменту кто-то уже принёс циновку, и дед бережно уложил на неё окоченевшего покойника.

Тут подоспели и остальные братья. Завидев моего деда, второй из них – самый отъявленный забияка – вдруг выступил вперёд и, тыча пальцем деду в лицо, завопил:

─ Старик У, брось прикидываться добреньким! Нашего брата сгубили твои люди! Вся деревня знает, что твой сын прижил уродечное семя с тем самым выродком, которого родила твоя невестка от духа-хорька! С каких пор каждую ночь к твоему порогу таскаются стаи лис да хорьков, дары приносят? Мы-то всего-навсего поучили твоего сынка уму-разуму, неужто из-за этого надо было чумасяню сводить в могилу нашего брата?

Стоило ему это выкрикнуть, как остальные братья тут же осмелели и принялись наперебой обвинять деда.

Лицо деда помрачнело, и он в упор глянул на эту братву:

─ Ах вы, щенки бесстыжие! Воспользовались тем, что меня дома не было, сговорились и давай обижать семью старика У! Мало того что избили моего сына, так ещё подняли руку на мою невестку и внука! Родной брат у вас под потолком удавился, а вам и горя мало; я сам его снял, а вы на меня пасть разеваете! Что, удумали кулаки почесать со стариком У? Ну-ка, подойдите, попробуйте!

Говоря это, дед скосил глаза и в упор уставился на братьев тяжелым, полным убийственной ярости взглядом.

Нрав у деда от природы был крутой и властный, а когда он распалялся со зла, от него так и веяло могильным холодом. Братья мгновенно прикусили языки, не смея вымолвить больше ни слова.

Тут вперёд выступила бабушка Лю и сказала:

─ Ну всё, довольно языками трепать. Мёртвые сраму не имуть, давайте-ка сперва проводим человека в последний путь. Пятого брата погубили не люди из клана У – вы сами прогневали духов, оттого и накликали на себя беду. На этом и порешим, довольно с нас.

Все собравшиеся знали друг друга. Бабушка Лю слыла самым прославленным медиумом-чумасянь на десятки окрестных деревень и пользовалась непререкаемым авторитетом. Раз уж она отреклась от причастности клана У к этой смерти, братья больше не смели вякать.

И всё же второй брат кипел от злости. Уставившись на мёртвого хорька, всё ещё висевшего на балке, он совершил то, чего никто никак не ожидал: схватил у двери лопату и с размаху сбил труп животного на пол.

Но и после того как тушка рухнула на землю, гнев второго брата не утих. Воздев лопату, он принялся исступленно колотить по мёртвому зверьку.

Увидав это, бабушка Лю бросилась вперёд, пытаясь его остановить:

─ Нельзя глумиться над духом! Вы уже накликали беду, а так и вовсе навлечёте на себя смертный грех!

Однако озверевший второй брат не желал ничего слушать. Размахивая лопатой и нанося удар за ударом по мёртвой плоти, он злобно огрызался:

─ Этот твареныш уморил моего брата! Неужто я и пару раз огреть его труп не могу, чтобы душу отвесть?

После нескольких ударов тушка хорька превратилась в бесформенное, кровавое месиво.

Бабушка Лю опоздала. Ей оставалось лишь сокрушённо качать головой, глядя на кровавую кашу под ногами.

Дед вернулся домой рассерженный до предела; бабушка Лю шла следом. Лицо её было мрачнее тучи, она всю дорогу безмолвно смолила свою длинную трубку.

Переступив порог, бабушка Лю опустилась на лавку и тяжело вздохнула:

─ Такая уж у Сяо Цзе доля… Каждые три года испытание: либо он умрёт, либо кто-то другой. Вот судьба и снова взяла своё. Да только на этом дело не кончится, видать, покою семье У больше не видать.

Дед, вернувшийся домой с полным брюхом желчи, услышав такое, изумленно спросил:

─ Пятый брат и так в могиле, какая ещё беда стрясётся?

Бабушка Лю скорбно покачала головой:

─ Того я сказать не могу. Кто ж ведает, что на уме у духов? А второй брат зря надругался над мёртвым зверьком – быть ему теперь великому несчастью.

─ И когда только эта напасть кончится… Скажи, с моим внуком всё будет в порядке? – встревожился дед.

─ О том ведать не дано, остаётся лишь смотреть, что день грядущий готовит, – отозвалась бабушка Лю.

Кто бы мог подумать, что её предсказание сбудется с жуткой быстротой.

В тот же вечер стряслась новая беда.

Пятого брата ещё даже не успели положить в гроб, как едва стемнело, мертвец вдруг сам собой поднялся с постели. Он ожил.

Это зрелище едва не довело оставшихся в живых братьев до безумия.

----------

«Одержимость Второго господина Хуана»

После ухода деда остальные братья собрались в горнице покойного, толкуя о том, как справить по нему поминки.

Помимо самих четверых братьев, там толклись их жёны; в избе стоял гвалт, каждый норовил сэкономить на погребальных расходах.

Среди этого гаммы и ругани со стороны топчана, где лежал пятый брат, вдруг донёсся странный, жутковатый смешок.

Сперва на него никто не обратил внимания, приняв звук за мяуканье дворового кота.

Но когда жена второго брата случайно бросила взгляд в сторону смертного одра, из её груди вырвался истошный, сорванный вопль. Отшатнувшись назад, она споткнулась и шмякнулась на пол.

─ Ты чего оглашенная? – опешил второй брат.

Бросив трясущийся палец на ложе покойника, она пролепетала: ─ Ой… Ой, да он… Младший-то ожил!

Все разом обернулись в указанном направлении – и перед ними предстала леденящая кровь сцена.

На топчане сидел человек. Это был тот самый пятый брат. Пока они глотки драли, никто и заметить не успел, в какой момент мертвец приподнялся.

Теперь он сидел по-турецки, с мертвенно-серым лицом и синюшными губами. Чуть поблекшие белки глаз в упор смотрели на столпившихся в горнице родичей, а уголки рта кривились в мерзкой ухмылке, из горла же исторгалось то самое зловещее хихиканье, точь-в-точь ночная птица-сыч.

Увидав такое, весь этот бабий и мужицкий сброд завопил дурниной; давясь и спотыкаясь друг о друга, они бросились к выходу.

Женщины перепугались до такой степени, что едва не намочили штаны.

И тут в их памяти всплыли утренние визитёры – мой дед и бабушка Лю.

Забыв про дневную свару, старший из братьев сломя голову примчался к нам.

─ Дядька… Хди ради бога, помоги, загляни к нам! Наш младший… ожил… ─ слова старшего потонули в рыданиях, его била такая крупная дрожь, что казалось, он вот-вот рухнет на колени бить деду челом.

Выслушав его сбивбивчатый рассказ, дед остолбенел: ─ Да как же так? Человек полдня провисел на балке, я сам снимал – тело коченело! С чего бы ему оживать?

─ Сам не ведаю, дядька! Раз уж бабушка Лю у тебя в гостях, пойдём скорее, взгляни! – взмолился старший брат.

Дед перевёл взгляд на старугу и учтиво произмолвил: ─ Сестрица, право слово, как в воду глядели. И впрямь беда настала.

Лицо бабушки Лю помрачнело, она решительно бросила: ─ Пошли, глянем, что за напасть. клана.

Старший брат засыпал их благодарностями и повёл обратно к покосившейся избе пятого.

У калитки обнаружились остальные братья; их жёны жались друг к другу у стены, всхлипывая и сотрясаясь от пережитого ужаса.

Подойдя к дверям, старший испуганно прошептал: ─ Дядька, вы с бабушкой Лю заходите, а он всё на кровати сидит…

Едва он замолк, как изнутри снова донёсся тот же филиный смех. Даже закалённый в боях дед ощутил, как по коже побежали мурашки.

─ Смешок-то каков… – покосился дед на старшего.

─ Это младший смеётся… Я туда больше ни ногой, сами ступайте, душу мне вынули… – пятясь задом, лепетал тот, смертельно боясь, что дед приволокёт его следом.

─ Чай, родной брат, не съест! Ишь трус трусливый, – с презрением бросил дед.

─ Дядька, пощади, ни за что не пойду… – отмахивался старший.

Делать было нечего, пришлось деду вдвоём с бабушкой Лю перешагнуть порог.

Едва войдя в горницу, они увидели пятого брата: тот сидел на топчане неподвижно, всё в той же позе по-турецки, с осквернённой жуткой ухмылкой на губах и пустыми, белёсыми глазами уставившись прямиком на незваных гостей.

Хотя старший уже предупреждал их, одно дело услышать, и совсем другое – увидеть собственными глазами.

Тут и деда затрясло изнутри. Повернувшись к старухе, он выдохнул: ─ Сестрица, ты в этом деле мастерица, присоветуй, как тут быть-то?

Прищурившись и окинув взглядом посиневшую физиономию мертвеца, бабушка Лю веско промолвила: ─ Младший брат не сам ожил. В него вселился великий дух Хуан.

Пока они переговаривались, мертвец издал ещё один зловещий смешок и легко качнулся всем телом.

Бабушка Лю шагнула вперёд и самым почтительным тоном произнесла: ─ Старуха я, прославленная ученица из Саньшипу, звать меня Лю. Хуан Эр-е, раз уж вы свели в могилу этого человека, к чему продолжать бесчинства?

Хуан Эр-е – так почтительно величали старых хорьков-оборотней, достигших духовной силы; среди пяти священных семейств Чумасянь лис занимал вторую ступень, откуда и звался Вторым господином Хуаном.

Стоило бабушке Лю вымолвить это, как сидевший на постели мертвец подал голос. Только выговор у него сделался чужим, словно слова силой выдавливали откуда-то из глубины пересохшего горла:

─ Старуха Лю, знаю я, ты не лыком шита, но советую не совать нос куда не просят. Эти людишки проявили неуважение к нашим предкам, одной смерти мало – я весь этот род пущу по ветру, чтобы житья им не было! Смеешь мешать – пеняй на себя, не сносить тебе головы.

Дед с первого слова смекнул, к чему клонится дело. Он подошёл к одру и заговорил мягко, с уговорами:

─ Второй господин Хуан, знаю, ты за моего Сяо Цзе заступился, мы век твою доброту помнить будем. Но братья эти, хоть и грешны, смерти всё же не заслужили. Сделай милость, отпусти их ради нас, сжалься!

Тут мертвец стрельнул в деда своими белёсыми бельмами и злобно прошипел:

─ Старик У, твои предки с нашими издавна знались, я тебя трогать не хочу. Только это не значит, что Второй господин Хуан тебя боится! Ступай добром, не твоего ума дело, не лезь куда не просят!

Дед тяжело вздохнул, чувствуя своё бессилие, но стоило ему раскрыть рот, как бабушка Лю резко оттянула его в сторону и зашептала:

─ Ох, братец У, уйди-ка с глаз, предоставь это мне.

Она до смерти боялась, как бы дед по простоте душевной не нажил врага в лице духа. Зверь-то вселился в меня, да деду-то до него дела нет, а вздумай хорёк оссерчать – прикончит старика в два счёта.

Деду пришлось отступить к притолоке, а бабушка Лю вновь заговорила самым почтительным голосом:

─ Второй господин Хуан, ведомо мне, что братья эти провинились перед тобой, обидели святого зверя. Коли уймонишься, назови свою цену: что потребно – всё исполню.

На лице покойника мелькнула нехорошая ухмылка, и он неожиданно потребовал: ─ Сперва принесите пару живых кур, отведать хочу.

Столь странная прихоть ошеломила деда.

----------

«Мёртвый просит подаяния»

На душе у деда скребли кошки. Хорьки некогда спасли весь наш род: не будь их, мне и до сего дня не дожить, тут не то что перед карой испытаний, от голода бы сгинул. Но ведь и эти братья росли у него на глазах, малышами крутились вокруг, «дядьками» его звали. И пусть те пятеро побили его сына, драка-то была пустяковая, из-за угла не стоило из-за такого человека в могилу сводить. Им ещё вместе жить на одной улице, век нос к носу сталкиваться, не хотел дед их гибели. Оттого и метался он между двух огней, затаив обиду на хорьков: больно круто они расправились. Пятый брат всего-то пощёчину мне отвесил – вина за ним водилась, но не смертная же.

Вышло так, что дух поменялся с ним жизнями, да ещё и над телом надругался, продолжая бесноваться.

Впрочем, если подумать, второй брат сам помножил на ноль тушку зверя, так что получилось око за око.

Мёртвым – мёртвое почтение, таков старый закон. Что бы ни стряслось, человеческая жизнь для деда всегда стоила дороже звериной.

Опасаясь, как бы дед не наломал дров, бабушка Лю шепнула ему: ─ Братец У, скажи-ка этим олухам, пусть пару кур приволокут.

─ А как поест, за другое примется? – с сомнением покосился на неё дед.

─ Не твоя забота, у старухи на это свой ум, – загадочно подмигнула ему своим единственным глазом леди-медиум.

Делать нечего, дед вышел за порог и передал требование старшему. Тот сломя голову бросился к себе во двор – ловить домашнюю птицу.

Будучи посвящённой шаманкой, бабушка Лю не впервые сталкивалась с подобной напастью.

Хорьки-оборотни – создания самые диковинные из всех пяти священных кланов.

Случаи их одержимости доводилось встречать и ей, и происходили они по большей части во время поминок и бдений по усопшим. Когда родня оставалась стеречь покойника в погребальной палате, строжайше запрещалось подпускать к телу любую шерстяную живность – иначе не миновать беды, покойник поднимется.

Это так называемое поднятие мертвеца вовсе не означало превращение в безмозглого зомби; всё дело в животных, обожавших вселяться в мёртвую плоть ради вымогательства. Хорёк забирался в труп, заставляя его принимать угодную позу на гробу, и начинал выторговывать себе блага.

Коли не исполнишь его волю – усопший катается по полу, не слезая с ложа, и отделаться от такой напасти немыслимо.

В таких случаях в округе неизменно звали бабушку Лю, чтобы изгнать пришельца.

Сделать это силой было нельзя: вздумай кто, подобно деду, отвесить духу пару оплеух, хорёк не только изуродует мёртвое тело, но и живых начнёт калечить.

Потому до прихода знающей старухи родичам оставалось лишь униженно молить зверя и исполнять любые его прихоти.

В большинстве своём хорьки просили жратвы – жирной птицы, уток да дворовой живности. Получив требуемое и набив брюхо, дух убирался восвояси, а мертвец вновь безжизненно валился на одр.

Но случались и исключения. Как вот этот самый зверь: еда ему была ни к чему, цель его состояла в том, чтобы сжить со свету весь род до единого.

Тут уж требовалось мастерство шамана – вступать с нечистью в переговоры.

Торговаться с ним приходилось прямо как на базарной площади, параллельно оценивая силу противника, дабы сообразить, как с ним сладить.

А силу эту определяли похитрому – по тому, чего именно дух требует.

Питомец сильный да мудрый запрашивал вещи редкие, вроде старого женьшеня, питавшего его духовную мощь.

Тварь помельче неизменно клянчила харчи – живую птицу, а то и рыбу.

Бывали и соввсем неразумные духи, что и говорить-то толком не умели, а лишь мычали да подражали кудахтанью: «ко-ко-ко… ко-ко-ко», выпрашивая несушек. Тогда людям приходилось догадываться по знакам.

Одним словом, слабый зверь лишь с трудом описывал желаемое жестами и звуками, а уж поймут ли его – зависело от сообразительности живых.

Степень же силы хорька, вселившегося в пятого брата, бабушка Лю сходу определить не могла, а потому решила сперва уступить, выжидая удобного момента.

Сама она покровительствовала Чансяню – змею-оборотню, так что особой неприязни к хорькам не питала.

Вскоре старший вернулся, приволок за лапы пару кудахтающих птиц и отдал деду. Сам подходить к двору он боялся панически. Дед принял птицу и занёс в избу, передав в руки бабушке Лю.

Уходить он не спешил – ему до скрежета в зубах хотелось узнать, что она станет делать дальше.

А то, что последовало за этим, едва не вывернуло деду желудок.

Взяв курицу, бабушка Лю протянула её прямо сидевшему по-турецки на топчане покойнику.

─ Второй господин Хуан, вот тебе птица. Наешься досыта – уйдёшь? – бросил она тушку на постель.

─ Хе-хе… Сперва пожрём, – выдавил из себя мертвец, мертвецким хватом вцепился в бьющуюся курицу и впился зубами прямо ей в горло, живьём перегрызая трахею и жадно лакая кровь.

Стоявший рядом дед с отвращением смотрел на то, как облепленный перьями мертвец упивается свежей кровью; внутренности его скрутило от подступающей тошноты.

Дед видывал виды на полях сражений, но чтобы мертвецы пожирали живую птицу – такого ему видеть еще не доводилось.

Минута – и от первой курицы остались лишь перья.

Тогда мертвец зашарил руками по постели, нашарил вторую и сунул её в пасть.

Бабушка Лю меж тем неторопливо раскурила свою трубку. Дым пошёл коромыслом, лицо её застыло в неопределённости.

Раз эта тварь сходу потребовала жратвы и говорит человечьим языком, значит, сила её не так уж велика.

Сырно попыхивая трубкой, бабушка Лю приготовилась к удару.

Выпустив густую струю дыма, она в один прыжок оказалась перед мертвецом и густо дохнула ему прямо в лицо.

В тот же миг тяжёлый чубук трубки со всего маху опустился на голову пятого брата.

Топчан затрещал, жравший птицу мертвец дёргался в судороге, из его горла вырвался истошный, пронзительный визг.

Не теряя ни секунды, бабушка Лю выбросила руку, мёртвой хваткой вцепилась мертвецу в глотку, а её глаза снова стали мертвенно-зелёными.

─ Дерзкий хорёк Хуан Эр-е! Я здесь, не смей бесчинствовать, убирайся вон!

Голос её изменился, превратившись в звонкий голос молодой женщины.

Задыхаясь в её пальцах, труп завращал глазами и затрясся в падучей, выкрикивая тонким, визгливым голосом: ─ Не уйду… Не уйду!..

─ Не уйдёшь по-хорошему – сама вышвырну! – выкрикнула бабушка Лю, вытряхнула из чубука немного горячего пепла, обмакнула палец и принялась выводить знаки прямо на лбу покойника.

----------

«Второй брат сошел с ума»

Бабушка Лю одним махом нанесла на лоб пятого брата Чжана какую-то загогулину, похожую на заклинание, пеплом из своей трубки, а затем резко хлопнула его по макушке. Тело пятого брата Чжана дернулось и снова вытянулось на кровати, не подавая никаких признаков жизни – опять перед ними лежал обычный труп.

Следом за этим глаза бабушки Лю, светившиеся мрачным зеленым огнем, вернулись к своему обычному виду. Она отпустила пятого брата Чжана и отступила на несколько шагов назад.

Дед подошел ближе, посмотрел на тело пятого брата Чжана и осторожно спросил: ─ Сестренка, этот хорек уже ушел?

Бабушка Лю глубоко вздохнула и ответила: ─ Я проводила его. Брат У, впусти людей из семьи Чжан.

Дед поспешно вышел на улицу и позвал братьев Чжан зайти в дом поговорить. Те, перепуганные насмерть внезапно ожившим пятым братом, и близко подходить не хотели. Деду стоило больших трудов уговорить их войти в дом.

Увидев неподвижно лежащего на кровати пятого брата Чжана, братья немного успокоились.

─ Этому телу нельзя оставаться в доме, лучше похоронить его завтра же утром, ─ сказала бабушка Лю. ─ Сегодня ночью хорьки его больше не тронут. Но вам, братцы, надо быть осторожнее – они могут прийти за вами. Особенно ты, второй брат. Днем ты расплющил лопатой тело хорька – они наверняка захотят с тобой поквитаться.

Услышав это, второй брат Чжан задрожал от страха и затараторил: ─ Да за что?! Этот хорек загубил нашего пятого брата, а мне и по трупу его злость выместить нельзя?

─ Ты знаешь, какие они вредные, а все равно полез к телу! ─ разгневанно воскликнул дед. ─ Если бы не ты, разве смог бы хорек вселиться в тело пятого брата?

После этих слов второй брат Чжан низко опустил голову и промолчал.

─ Откуда простым людям знать, что у хорька на уме, ─ спокойно продолжала бабушка Лю. ─ Но вы должны понимать: хорьки злопамятны. Если они решат, что вы их обидели, они не успокоятся, пока не доведут вас до разорения. Эти пару дней я поживу у брата У. Если что-то случится – сразу приходите ко мне. Но деньги, само собой, возьму. Так что сбросьтесь-ка по братской, кто сколько может.

Братьям ничего не оставалось, как скинуться и отсчитать бабушке Лю сто юаней.

У чусаньсяней был закон: не помогать людям за просто так.

С семьи У она денег взять не могла, но с чужих была обязана. Таков уж обычай.

Уладив дело с пятым братом Чжаном, бабушка Лю вместе с дедом отправилась домой.

Перед уходом она велела второму брату Чжану обязательно завести во дворе пару дворовых собак, а в доме – несколько белых гусей.

Второй брат Чжан пообещал все исполнить.

Бабушка Лю чуяла, что это еще не конец, поэтому решила пожить у нас несколько дней, пока не минует беда, что грозила мне.

И точно – в полночь опять что-то стряслось.

Около двенадцати ночи по деревне пронесся душераздирающий вопль. Его услышали в полдеревни.

Этот крик разбудил всю нашу семью, спавшую мертвым сном.

Через несколько минут в калитку нашего двора отчаянно забарабанили.

Дед поднялся открыть и увидел на пороге жену второго брата Чжана. Вся дрожа, она проговорила сквозь слезы: ─ Дядя, позовите скорее бабушку Лю, пусть пойдет к нам! Второй брат с ума сошел! Это точно хорек его окрутил!

Дед тут же побежал за бабушкой Лю. Та уже проснулась от шума и пошла вместе с женой второго брата Чжана к ним домой.

Дед, уходя, прихватил с собой свой большой тесак. Кто бы мог подумать, что второго брата Чжана все-таки окрутят хорьки.

У Чжанов и так уже один погиб. Неужели из-за того, что они дали подзатыльник моему внуку, они должны лишиться еще и второго? Это уж слишком.

Войдя во двор второго брата Чжана, они оба так и замерли от ужаса.

В доме все было вверх дном. На стенах, по всему двору были разбрызгана куриная кровь. По земле бились в предсмертных судорогах несколько недобитых кур. А сам второй брат Чжан, голый по пояс, стоял посреди двора, обеими руками вцепившись в старую наседку, и, скаля зубы, вгрызался ей в шею, жадно глотая кровь.

Рядом с ним лежал хорек с пробитой головой – видимо, уже давно мертвый.

Увидев вошедших во двор деда и бабушку Лю, второй брат Чжан ничуть не испугался. Он прищурился и уставился на них с такой лютой злобой, что его перекошенное лицо, залитое куриной кровью, казалось поистине чудовищным.

В этот момент второй брат Чжан вдруг отбросил в сторону наполовину обглоданную курицу. Из его горла вырвался странный звук, он встал на четвереньки и, ступая какой-то жуткой, неестественной походкой, двинулся к деду и бабушке Лю.

─ Второй брат Чжан, сделаешь еще шаг – порублю на куски! ─ заорал дед, угрожающе помахивая тесаком.

То ли его испугал дедов тесак, то ли что-то другое, но второй брат Чжан замер на месте. Он лишь продолжал сидеть на корточках и издавать жуткие вопли, не решаясь приблизиться.

Жена второго брата Чжана стояла позади, трясясь от рыданий.

─ Что случилось-то? ─ спросил дед.

─ Мы спали в комнате, ─ дрожащим голосом начала она, ─ как вдруг услышали, что куры во дворе забеспокоились, закудахтали. Второй брат поднялся проверить. Глядь, а все куры в курятнике передушены, а во дворе стоит здоровенный хорек, смотрит прямо на него. Второй брат, как увидел, что куры погибли, схватил мотыгу и прибил этого хорька насмерть. А после этого с ним вдруг что-то сделалось – он начал кричать, бесноваться, и я… я побежала за вами.

─ Этот хорек пришел обменять свою жизнь на жизнь второго брата, ─ сказала бабушка Лю. ─ Когда наиграется, заберет его с собой.

Дед, услышав это, пришел в ярость. Он воткнул тесак в землю и решительно направился к второму брату Чжану. Тот не побежал, а лишь смотрел на деда, криво ухмыляясь.

Дед схватил второго брата Чжана за волосы и принялся отвешивать ему звонкие пощечины, приговаривая: ─ Ах ты хорь! Будешь еще людей мучить – я, старый У, с вами всеми посчитаюсь! Ну ударили они моего внука, так что ж теперь, из-за этого людей жизни лишать?!

Пощечины выходили знатные – лицо второго брата Чжана быстро распухло.

Но тот, хоть и избитый, продолжал жутко ухмыляться. И тут из его горла вырвался пронзительный, какой-то нечеловеческий вопль.

В следующее мгновение глаза его закатились, он рухнул на спину, судорожно забив ногами. Из носа хлынула кровь. Дед один никак не мог справиться с ним.

Второй брат Чжан выглядел так, будто его кто-то душит: кроме крови из носа, изо рта пошла пена, и казалось, он вот-вот умрет.

─ Сестренка, иди скорее сюда, посмотри, что с ним! ─ позвал дед, прижимая брыкающегося второго брата Чжана к земле.

Бабушка Лю подошла, взглянула и быстро сказала: ─ Держи его крепче!

Дед один не справлялся, поэтому пришлось позвать остолбеневшую от страха жену второго брата Чжана. Вдвоем они кое-как удерживали его.

Тут бабушка Лю вдруг достала откуда-то из одежды несколько серебряных игл. Она нащупала нужные точки на теле второго брата Чжана и резко вонзила иглы.

----------

«Гнев»

Как только иглы вошли, второй брат Чжан перестал биться в конвульсиях. Кровь остановилась, пена изо рта исчезла, дыхание выровнялось.

Дед было подумал, что бабушка Лю выгнала хорька, вселившегося во второго брата Чжана, но, взглянув на ее лицо, понял, что оно по-прежнему мрачно. Бабушка Лю положила руку на живот второго брата Чжана и слегка надавила.

Дед в ужасе увидел, как на коже живота вздулась какая-то шишка, размером с кулачок младенца. Шишка эта была странная – она словно жила своей жизнью, двигалась под кожей то в одну сторону, то в другую.

В руке бабушки Лю блеснула игла. Не сводя глаз с этой шишки, она пыталась поймать момент, когда та остановится, но та все время ускользала.

Дед смотрел на это с изумлением. ─ Сестренка, что это? ─ спросил он.

─ Это гнев, оставшийся от злобы хорька. Если мы не выпустим его – второй брат Чжан обречен.

Говоря это, бабушка Лю вспотела. Она сделала еще несколько попыток, но так и не попала иглой в шишку.

Наконец, она взглянула на деда и тревожно проговорила: ─ Брат У, сбегай скорее за колодезной водой. Только обязательно свежей, из колодца.

Дед, не мешкая, сбегал к колодцу и принес ведро воды.

Вода в колодцах – это грунтовые воды, даже в летний зной она ледяная, как из холодильника.

Дед поставил ведро рядом с бабушкой Лю. ─ Ну, сестренка, что дальше? ─ спросил он.

─ Вылей всю на него, ─ распорядилась она.

Дед, не долго думая, опрокинул ведро с ледяной водой прямо на второго брата Чжана.

От такой ледяной воды, да сразу на голое тело, даже мертвый бы подскочил.

Но второй брат Чжан лишь слегка вздрогнул и снова затих.

И в тот самый миг, когда вода коснулась его тела, шишка на животе на мгновение замерла. Этой доли секунды бабушке Лю хватило. Молниеносным движением она вонзила иглу прямо в шишку.

Рука у бабушки Лю была твердая. Попав в цель, она резко дернула иглу вверх. Шишка лопнула, и из нее брызнула черная, зловонная жидкость. Деда чуть не вывернуло от запаха, он зажал нос и попятился.

Запах был такой, будто тухлое яйцо разбили прямо у тебя под носом. Не передать словами, какая это была вонь.

Но бабушка Лю, казалось, ничего не чувствовала. Она по-прежнему сидела на корточках рядом со вторым братом Чжаном.

По мере того как черная жижа вытекала, шишка становилась все меньше и меньше, пока не исчезла совсем.

Дыхание второго брата Чжана восстановилось, лицо постепенно приобрело нормальный цвет.

Бабушка Лю с облегчением выдохнула и присела рядом с ним.

Но не успела она перевести дух, как случилось нечто новое и жуткое. Второй брат Чжан, лежавший до этого без движения, вдруг резко сел. Глаза его закатились так, что через мгновение стали совершенно белыми, все в красных прожилках, словно у больного катарактой.

Увидев это, бабушка Лю явно растерялась. Она забегала глазами по сторонам, будто что-то искала.

И тут произошло еще более странное. Второй брат Чжан встал на четвереньки, выгнул спину дугой, высунул длинный язык и быстро пополз по кругу, очень ловко, будто всю жизнь только этим и занимался. Теперь он походил на огромного очеловечившегося хорька. Из горла его снова вырывались жуткие звуки, лицо исказилось в зверином оскале.

Дед, увидев это, перепугался. Он подбежал к тому месту, куда воткнул свой тесак, и выдернул его из земли.

─ Сестренка, что это с ним опять?! ─ испуганно спросил он.

─ Здесь не один хорек! ─ крикнула бабушка Лю. ─ Есть еще один, посильнее. Поищи его, только осторожно. Найдешь – сразу убивай, тогда второй брат Чжан будет жить.

─ Убивать-то обязательно? ─ замялся дед. ─ Ведь эти хорьки из-за Сяо Цзе…

─ Можно и живьем поймать, ─ перебила его бабушка Лю. ─ Можешь просто прогнать. Как хочешь.

Тогда дед с тесаком в руках принялся обшаривать двор.

Он обошел весь двор два раза, но хорька нигде не было видно.

А второй брат Чжан, окончательно превратившийся в хорька, тем временем кинулся на бабушку Лю. Они сцепились в борьбе.

Управляемый хорьком, второй брат Чжан обладал нечеловеческой силой и, казалось, совсем не чувствовал боли. Бабушка Лю охаживала его раскаленной трубкой, но он и не думал уклоняться, только наседал и наседал.

Дед, видя это, занервничал. Весь двор обыскал, никого не нашел. Что же делать?

Похоже, бабушка Лю долго не продержится.

И тут деда осенило: если во дворе нет, может, он в доме?

С этой мыслью он с тесаком направился в комнаты.

Всего в доме было три комнаты. Дед заглянул в каждую, обыскал даже под кроватями – никого. Он уже начал потеть от волнения.

Если эти хорьки уходили пятого брата Чжана, а теперь прикончат и второго – это будет настоящая беда.

Дед вернулся в главную комнату. Он сощурился и обвел взглядом помещение. Вдруг, словно что-то почувствовав, он поднял глаза к потолку и заметил нечто странное.

На балке под потолком виднелось что-то белое, бросающееся в глаза.

Приглядевшись, дед понял, что это похоже на хвост какого-то животного.

Чем больше он смотрел, тем больше это походило на хвост хорька. Вот только смущало одно: почему хвост белый?

Он не был до конца уверен. Обведя взглядом комнату, он увидел на столе чайную чашку. Схватив одну, он запустил ею в белый хвост.

Чашка попала точно в цель. Белый хвост дернулся.

«Живое!» – мелькнуло в голове у деда.

Теперь он был уверен: на балке сидит хорек.

─ Хуан Дасянь! ─ закричал дед, обращаясь к хорьку. ─ Люди из семьи Чжан осознали свою вину, прости их на этот раз!

Хорек не ответил. Тогда дед, чтобы выгнать его, швырнул в него еще несколько чашек.

Хорек пронзительно завизжал от ударов и показал из-за балки острую морду, злобно уставившись на деда.

Теперь дед видел отчетливо: на балке сидел хорек с белым хвостом.

Говорят, чем выше «даосская» степень у хорька, тем больше у него белой шерсти. У этого хорька хвост был белым целиком – значит, сила у него немалая.

----------

«Белохвостый хорек»

Хорек с белым хвостом, не отрываясь, смотрел на деда налитыми кровью глазами, скаля зубы.

Но балка была слишком высоко, деду было не дотянуться.

Бабушка Лю говорила, что второго брата Чжана можно спасти, только если прогнать или убить этого хорька. Иначе хорек замучает его до смерти, да и сама бабушка Лю в опасности.

Дед, впрочем, этих тварей не боялся. За последние годы они почти каждый день появлялись у нашего дома, таскали нам еду.

Сказать по правде, дед даже привязался к этим хорькам, ему совсем не хотелось применять силу.

Он знал о давней связи этих хорьков и лис с нашей семьей. Пока они не причиняют вреда людям, дед был готов смотреть на их проделки сквозь пальцы. Но сейчас они уже загубили одного человека и взялись за другого – такое он стерпеть не мог.

Помедлив мгновение, дед придвинул стул, встал на него и, высоко подняв тесак, попытался дотянуться до хорька. Он не собирался убивать его, только хотел выгнать.

Хорек оказался проворным: он ловко прыгал по балке, и дед не мог до него добраться, только зарубки на дереве оставлял.

Пока дед воевал с хорьком, снаружи донесся голос бабушки Лю. Она кричала во всю глотку: ─ Брат У, выходи, поговорить надо!

Дед покосился на хорька, спрыгнул со стула и выбежал во двор. Бабушка Лю все еще боролась с одержимым вторым братом Чжаном.

─ Сестренка, я видел этого хорька! ─ с досадой сказал дед. ─ Он вон там, на балке сидит. Только не поймать его – шустрый очень.

─ Не надо с ним воевать! ─ крикнула бабушка Лю. ─ Беги домой, приведи своего внука. Может, Сяо Цзе сможет его урезонить.

Дед подумал, что в этом есть смысл.

Ведь эти хорьки ополчились на братьев Чжан из-за того, что те приходили к нам домой и ударили меня, да еще и моего отца.

Ударить меня – все равно что проявить неуважение к тому самому небожителю, что живет во мне.

Все эти годы хорьки и лисы приносили нам еду не просто так, не для меня, а для этого самого небожителя.

Может, если я приду, мне и удастся уговорить их уйти.

Пока дед колебался, бабушка Лю снова закричала: ─ Брат У, не стой как вкопанный! Беги за внуком! Старуха долго не продержится. Хорек управляет вторым братом Чжаном, я не могу бить его в полную силу, чтобы не убить человека.

─ Сестренка, держись, я быстро! ─ крикнул дед.

С этими словами он, не выпуская тесака, бросился домой, вытащил меня из-под одеяла и потащил к дому второго брата Чжана.

Спросонья я ничего не понимал, но дед приволок меня во двор.

Увидев весь этот разгром, я тоже опешил.

Повсюду была куриная кровь, валялись мертвые куры, посреди двора лежал хорек с размозженной головой.

Второй брат Чжан с звериным рычанием кидался на бабушку Лю.

─ Сяо Цзе, скажи своему второму дяде, чтобы остановился! ─ крикнул дед.

А я вспомнил, как днем эти братья избивали моего отца, разбили ему голову до крови. Картина стояла перед глазами.

Глядя на второго брата Чжана, я, хоть и боялся, в глубине души чувствовал даже некоторое удовлетворение.

─ Дед, они ведь моего отца избили, чуть голову не проломили! ─ сказал я.

─ Не болтай ерунды! ─ прикрикнул дед и шлепнул меня по заду. ─ Скажи ему, чтобы прекратил! Потом разберемся.

Делать нечего. Я подошел к второму брату Чжану, который снова рвался к бабушке Лю, и тихо сказал:

─ Дядя, ну хватит.

Услышав мой голос, второй брат Чжан замер на мгновение и медленно повернул голову в мою сторону.

Бабушка Лю тем временем отступила на несколько шагов, тяжело дыша.

Все же возраст берет свое – после такой долгой борьбы с одержимым силы ее оставляли.

А одержимый хорьком второй брат Чжан, казалось, вообще не знал усталости. Ведь его тело работало на пределе возможностей, и он мог умереть от истощения, даже не осознав этого.

Увидев его белые, налитые кровью глаза, я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

─ Они проявили неуважение к нашему предку, я должен их убить, ─ произнес он писклявым, неестественным голосом.

Я обернулся на деда, не зная, что сказать.

Дед тоже опешил: похоже, мои слова не возымели действия.

В этот момент из дома вышел тот самый белохвостый хорек. Он смотрел на меня своими красными глазищами.

Как только белохвостый появился, второй брат Чжан издал еще один хриплый вопль и вдруг рванул к выходу со двора.

─ Держите его! Держите! Не дайте ему уйти! ─ закричала бабушка Лю, семеня за ним следом на своих маленьких ножках.

А мы с дедом стояли прямо у входа.

Дед, не говоря ни слова, бросился наперерез второму брату Чжану.

Не успел он даже замахнуться тесаком, как второй брат Чжан сшиб его с ног, отбросив в сторону.

А я, сам не знаю откуда, набрался храбрости и ухватился за штанину второго брата Чжана.

Он рванул вперед и потащил меня за собой по земле. Я больно ударился, вскрикнул и разревелся.

Услышав мой плач, второй брат Чжан вдруг остановился. Он обернулся, поднял меня с земли, отряхнул с меня пыль и снова собрался уходить.

И тут у меня в голове будто что-то взорвалось, перед глазами все поплыло, и я потерял сознание.

Но дед и бабушка Лю, стоявшие неподалеку, с изумлением увидели, как за моей спиной, стоящей на земле, выросла огромная тень.

Тень эта была похожа на лису с восемью хвостами, которые медленно покачивались из стороны в сторону.

Второй брат Чжан, уже успевший отвернуться, словно почувствовав что-то, медленно обернулся и посмотрел на меня.

В следующее мгновение он рухнул на колени, дрожа всем телом.

─ Уходи. Хватит, ─ сказал я, но голос мой был не моим – это был приятный женский голос, молодой и звонкий.

─ Прародитель, эти люди проявили к Вам неуважение. Как можно просто так их простить? ─ спросил второй брат Чжан, спрятав лицо в ладонях, с величайшим почтением.

─ Ты не слышал, что я сказала? ─ снова произнес я.

─ Слушаюсь, ─ ответил второй брат Чжан и трижды с силой стукнулся лбом о землю.

Белохвостый хорек, сидевший неподалеку, так же, как и второй брат Чжан, принялся кланяться в мою сторону.

Через мгновение тело второго брата Чжана обмякло, и он без сознания повалился на землю.

----------

«Вэй Сяопан»

Бабушка Лю, взглянув на мой тогдашний облик и сообразив, что объявилось то самое божественное духовное начало, что живет внутри меня, сперва замерла, а затем рухнула на колени, уткнувшись лицом в ладони и боясь даже поднять взгляд.

─ Сяо… Сяо Цзе… ─ дед глядел на меня, совершенно ошеломленный.

Сам я в тот момент не осознавал ничего и понятия не имел, что творится, – обо всем случившемся мне уже позже поведал дед.

Когда мне исполнилось три года, это духовное начало уже являлось миру однажды, но тогда дед его не разглядел. Теперь же он видел всё собственными глазами, а главное – слышал, как изменился мой голос, превратившись в чужой, а за спиной качался гигантский лисий хвост, вернее, целых восемь хвостов, которые безостановочно извивались и метались. Эта картина смертельно перепугала деда.

К счастью, наваждение длилось недолго: стоило второму сыну семейства Чжан рухнуть без чувств на землю, как исполинская тень лисицы тотчас растаяла.

Следом за этим мои ноги подкосились, и я рухнул на землю.

Дед стремглав бросился ко мне и подхватил на руки.

─ Сестрица, умоляю, взгляни на Сяо Цзе, что с ним такое? – с тревогой в голосе крикнул он.

Бабушка Лю поднялась на ноги, бросила на меня беглый взгляд, подошла ближе и принялась утешать деда: ─ Не переживай, с Сяо Цзе всё в порядке, как и в прошлый раз – отлежится пару дней, и пройдет. Лисий дух, что живет в мальце, отрастил уже восемь хвостов – сущая тысячелетняя демоница. Мне, старой калоше, посчастливилось сегодня это узреть, считай, жизнь прожила не зря.

Произнося эти слова, бабушка Лю казалась необычайно взволнованной, и ее тело едва заметно дрожало.

Дед взвалил меня на спину и отнес домой, где я проспал беспробудно целых два дня, пока наконец не пришел в себя.

Очнувшись, я чувствовал себя ничуть не хуже обычного и по-прежнему скакал козликом.

Что же до второго сына Чжана, то он тоже не пострадал, если не считать того, что желтопузый хорек измотал его до полусмерти: бедняга провалялся пластом три дня, не вставая с постели, хотя в конце концов полностью восстановился.

Позднее бабушка Лю поведала историю этого хорька. Оказывается, те потуги сменяться жизнями удавались зверьку благодаря особой отраве, источаемой его телом, – его зловонные испарения погружали людей в жуткие, пугающе реалистичные галлюцинации, способные свести человека в могилу чистым страхом. Пятый и второй сыновья семейства Чжан угодили как раз под воздействие этого яда. Вся разница была лишь в том, что пятый сынок жил бобылем, и никто вовремя не заметил неладного, тогда как второй оказался куда удачливее: он делил кров с женой. Не будь рядом его благоверной, вовремя позвавшей бабушку Лю и деда, второму сыну Чжана тоже неминуемо грозила гибель.

Что же касается причины гибели самого хорька, морочившего людям головы ядовитым дурманом, то здесь бабушка Лю пояснила следующее: хотя испарения хищника и способны затуманивать разум, сами по себе они не столь всесильны. Зверьку самому приходится погружаться в создаваемую им же иллюзорную среду, чтобы добиться нужного эффекта. Желая сжить человека со свету, он неизменно рискует собственной шкурой – лишь провалившись в тот же морок в самый последний момент, хорек способен выжать из своего яда максимум и погубить жертву.

А вот та белохвостая куница, что подчинила себе волю второго сына Чжана, оказалась куда сложнее. Она не просто испускала отраву – ее духовный опыт и зрелость были столь высоки, что тварь умела управлять телом живого человека, заставляя его совершать самые замысловатые движения.

На том эта история и завершилась. Каждые три года – новое испытание: либо я заберу чужую жизнь, либо кто-то отнимет мою. Все погибшие неминуемо были связаны со мной теснейшим образом.

Однако перед лицом всего происходящего я оставался лишь пассивной пешкой, не способной ничего изменить.

Бабушка Лю утверждала, будто в этом и заключается моя судьба – от подобных напастей не уйти ни мне, возможному виновнику, ни тем, чьи судьбы сплетены с моей.

Быть может, однажды мне выпадет великий шанс бросить вызов небесам и переписать собственную участь, но явно не сейчас, да и бабушка Лю была не в силах сотворить подобное.

На сей раз старуха пробыла у нас еще несколько дней, дожидаясь, пока я приду в себя, и лишь тогда отправилась восвояси.

На прощание она строго-настрого наказала домашним, чтобы в день моего девятилетия я носа не казал из дома. Бедствие третьего года – самое страшное из всех, чуть замешкайся, и от меня мокрого места не останется. Переживу девятилетний рубеж – глядишь, и начнется более сносная жизнь. Сама она не знала, сколь долго сумеет меня защищать, но обещала непременно явиться.

Когда с этой напастью было покончено, жизнь в доме вошла в привычное русло. Сам же я ничем не отличался от прочих детей: уплетал за обе щеки общую еду и больше не нуждался в крови.

Лишь хорьки с лисицами по-прежнему то и дело подбрасывали к нашему порогу дичь, помогая семье хоть как-то разнообразить скудный стол.

Изредка, оставаясь в одиночестве, я замечал в отдалении те же силуэты – зверье украдкой поглядывало на меня издалека.

Меж тем незаметно пролетели еще три года.

Все это время жизнь моя текла размеренно, без каких-либо происшествий. Я, как и все нормальные ребятишки, ходил в школу и учился нынче во втором классе.

На свет я появился в самую пору горячей страды, когда вся деревня пропадала в полях от зари до зари, и взрослым было решительно некогда возиться с детьми.

Любой, кто хоть раз жил в деревне, знает: уборка урожая идет наперегонки, полоса за полосой. Комбайны ждать не станут, подойдет твоя очередь – вынь да положь людей на поле, иначе соседи весь хлеб под чистую сметут.

Тогда все благополучие семьи целиком держалось на скудном урожае с наделов; человек жив хлебом насущным – нет заботы важнее этой.

Да и за минувшие три года ничего дурного не случалось, так что мысли о грядущих бедствиях постепенно подзабылись.

Тем не менее домашние помнили завет бабушки Лю насчет злосчастного трехлетнего рубежа, а потому родители, отправляясь на полевые работы, строго-настрого приказали деду оставаться дома и приглядывать за мной.

День моего девятилетия выпал аккурат на выходной. Я сидел за уроками, когда в полдень мы с дедом перекусили вместе. Старик уже изрядно постарел, а после сытного обеда его сморил непреодолимый сон, и он собрался вздремнуть. Перед тем как лечь, дед с суровым видом пригрозил мне, что я не смею никуда выходить – иначе выпорет так, что живого места не останется.

Однако дед даже задремать не успел, как на пороге внезапно появился деревенский мясник. Он принялся звать старика на помощь: мол, только что забили борова, да такого здорового, что вдвоем-втроем с ним сладить не могут.

Дед поначалу идти не хотел, опасаясь оставлять меня одного, но отказывать соседу по селу почиталось зазорным. В итоге он еще раз строго велел мне сидеть дома сычем и быстрым шагом последовал за мясником.

Стоило деду перешагнуть порог, как из-за окна донеслось знакомое кукование.

Так подавал голос Вэй Фэн, мой закадычный школьный приятель и одноклассник. С малых лет местная ребятзня чуралась меня, обзывая уродом и заморышем.

Один лишь Вэй Фэн держался особняком: мы сошлись характерами и проводили все время вместе.

Вэй Фэн рос пареньком плотным, и одноклассники давно прозвали его Сяопаном – Малышом.

Услышав условный сигнал, я тихонько подкрался к окну, распахнул створки и увидел круглое физиономие Сяопана. Расплывшись в щербатой улыбке, он заговорщицки шепнул: ─ Сяо Цзе, пошли кузнечиков ловить!

─ Каких еще кузнечиков? Дед запретил мне выходить, поймает – шкуру спустит. И вообще, вечно у тебя в голове ветер, лучше бы уроки учил, – с досадой отозвался я.

─ Сяо Цзе, да у тебя язык не поворачивается меня упрекать! Я в классе предпоследний, а ты – самый распоследний. С чего это вдруг у тебя совесть проснулась? – хмыкнул Сяопан.

В его словах определенно была доля правды: я действительно плелся в хвосте успеваемости. Вовсе не отупения ради, а единственно из лености и отсутствия родительского надзора – дома давно махнули на учебу рукой, заветная мечта моих стариков сводилась к тому, чтобы я просто рос крепким и здоровым, а прочее значения не имело.

В конце концов соблазноие пересилило: я украсть вылез через окно вслед за Сяопаном и мы выскользнули за околицу.

В таком возрасте мальчишкам только дай волю порезвиться. Запретный плод сладок, и чем сильнее взрослые наставляют не делать чего-либо, тем отчаяннее детвора лезет на рожон. Думаю, через эту золотую пору непослушания и отцовских ремней прошли многие.

----------

«Пронзительный вопль»

В ту пору особого выбора развлечений не водилось: либо плескаться в речке, карабкаясь по деревьям и разоряя птичьи гнезда, либо гоняться за кузнечиками в полях.

То ли дело нынче – со всякими там телефонами, компьютерами и телевизорами детворе и из дома выходить не нужно.

В реке мы с Сяопаном наплавались вдоволь, до полного отвращения. Что до птичьих гнезд – мы разорили их все до единого в радиусе нескольких километров вокруг деревни, так что искать было больше нечего, оставалось только промышлять кузнечиками на полях.

К тому времени насекомые вырастали крупными и жирными; нанижешь их на прутик, зажаришь на костерке – объедение невероятное.

Выбравшись за деревню, мы разделились и принялись шарить палками в густой траве.

Черт знает, что стряслось сегодня с желудком Сяопана, но едва мы ступили в луга, как он выдал жалобное «ой», свалился на корточки, сдернул штаны прямо в кустах и выдал оглушительную очередь жидких звуков.

─ Эх ты, Сяопан, чуть до дела – так у тебя живот крутит, – бросил я через плечо, поморщившись от ударившей в нос едкой вони, от которой в голове сразу зашумело. – Что ж ты такого сожрал, гадит так нестерпимо! – Я поспешно отошел подальше.

─ Сяо Цзе, ты пока лови, я мигом управлюсь и присоединюся, не боись, наловлю не меньше твоего, – заикаясь сквозь стиснутые зубы, отозвался приятель.

В этот самый момент, обернувшись, я заметил огромного кузнечика, который шустро прыгал прямиком по направлению к заднице сидевшего на корточках Сяопана.

Клянусь, за всю свою жизнь я не видал таких чудищ.

Сделав мощный прыжок, наглец приземлился аккурат на анус Сяопана.

Сяопан взвизгнул и попытался дернуться в сторону, но я, позабыв о смраде, подскочил ближе и закричал: ─ Стой, Сяопан, не двигайся! Там здоровенный кузнечик, зажми его крепче задницей, не дай удрать!.

Услышав мой совет, Сяопан напряг все силы и со знатным усердием сжал ягодицы, действительно зажав добычу. Я уж было обрадовался и хотел подскочить, чтобы схватить лакомство, как вдруг из травы выскочил здоровенный, полный задора петух и тоже устремился к филейной части Сяопана.

Очевидно, эта птица давно преследовала гигантского кузнечика, а тот в панике и запрыгнул прямо на задницу нашему страдальцу.

Таких птиц у нас кличут «гуляющими» – их почти не подкармливают зерном, они сами добывают себе червей и семена.

Драчливости в них хоть отбавляй: реакция молниеносная, мышей они щелкают не хуже кошек, порой заклевывают насмерть даже мелких змей, а уж в драке с дворовыми псами или котами стоят насмерть. Обижать же людей для них и вовсе привычное дело, отчего эти пернатые демоны наводят ужас на всю деревенскую детвору.

И вот в мгновение ока эта куриная напасть вылетела из зарослей и, не раздумывая ни секунды, клюнула прямо туда, где между ягодицами Сяопана застрял кузнечик. Цапнув добычу, петух тут же дал дёру и скрылся из виду в два счета.

Пронзительный вопль отчаяния, изрванный из груди Сяопана, взметнулся к небесам так громко, что его, пожалуй, было слышно за десять верст.

Я так и замер на месте, ошеломленно хлопая глазами, совершенно не соображая, что делать.

Черт побери, такого поворота я никак не ожидал.

Пока богомол охотился на цикаду, наглый воробей – в данном случае петух – оказался наготове.

Однако удар куриным клювом в самое уязвимое место – это, доложу я вам, адски больно.

Позднее Сяопан описывал те ощущения так, словно раскаленные добела клещи вонзились прямо в кишки, а по телу зашевелились миллионы муравьев, и горячая волна от затылка до самого хвоста окатила его таким экстазом, какого обычным людям впору и не испытывать.

Этот истошный вопль напугал меня до полусмерти. Сказывали потом, что ребятня из соседней деревни, заслышав жуткие крики, всю ночь маялась кошмарами и даже звала местную шаманку для изгнания злых духов.

На беду, мимо того самого перекрестка, где мы промышляли кузнечиками, как раз проезжал дедушка Ван на ослиной повозке.

Старику шел восьмой десяток, он слыл знатным мастером управленья тягловым скотом на всю округу. В молодости гонял тяжелые конские упряжки, а про волов и говорить нечего. Ныне же силы стали не те, и он завел себе маленького ослика.

Ослик этот был вышколен дедушкой Ваном до состояния «интеллектуального ослика с голосовым управлением»: у него словно имелась встроенная система навигации, куда прикажут – туда и идет, не сбиваясь с пути.

Но даже у бывалых извозчиков случаются проколы. Услышав страшный вопль Сяопана, умная скотина мигом потеряла рассудок, задрала хвост и подорвала во всю ивановскую. Длинным ослиным хвостом курительную трубку дедушки Вана смахнуло на несколько метров в сторону, а его единственный оставшийся зуб мудрости с почетом ушел в отставку.

От бешеной скачки старика сбросило с повозки прямиком на обочину.

Шептались, будто перепуганный осел промчался без остановки добрых два десятка верст, прежде чем его уняли в соседнем городке.

Дедушка Ван приложился о землю изрядно: скатившись в глубокий придорожный кювет, он долго не мог подняться и хрипло стонал.

Я смекнул: дело дрянь, спасать человека надо.

Сяопан отделался испугом да тумаком от петуха, а вот дедушка Ван в его летах после такого падения мог и ласты склеить.

Забыв про Сяопана, я бросился в ров, намереваясь вытащить старика.

Дедушка Ван ушибся и впрямь жестоко – барахтался в траве добрых полминуты, кажется, здорово повредив поясницу.

Впрочем, рассудок его не помутился. Едва завидев меня, он взбеленился пуще прежнего и заорал: ─ Ах ты паршивец эдакий, чего горланишь? Убить меня вздумал своими воплями?!

─ Дедушка Ван, это не я, это Сяопан… – попытался оправдаться я.

Не успел я договорить, как разъяренный старик отвесил мне увесистую затрещину: ─ Волчонок ты этакий, еще и врешь! А кто же еще? Кругом ни души, один ты околачиваешься.

От такого удара в голове зазвенело. Ну и силушка у деда, хоть сам весь переломанный!

И тут, едва опомнившись от пощечины, я приметил в высокой траве целую ватагу хорьков и лисиц, в упор глядевших на старика.

При виде этой братии сердце у меня ушло в пятки.

Я уже подрос и отлично усвоил: появление этих тварей к добру не приводит. Прежние случаи заканчивались чьей-то гибелью именно из-за причиненной мне обиды.

Дед Ван лупил меня сгоряча, я это понимал, но если бы звери решили покарать его – быть беде.

Я отчаянно замахал руками в сторону затаившихся в траве хищников: ─ Он не со зла, оставьте его в покое!.

Дедушка Ван, видя, что я стою один-одинешенек и бормочу что-то в пустоту, разъярился еще пуще и врезал мне сызнова: ─ Чего стоишь столбом? Помоги подняться живо!

Придя в себя, я снова принялся тянуть старика, но сил моих не хватало – с места сдвинуть его я не мог.

К счастью, по дороге вовремя шли крестьяне. На мой призыв откликнулись мужики, и совместными усилиями мы вытащили дедушку Вана наверх.

Кто бы мог подумать, что несчастного старика все-таки настигнет злой рок.

----------

«Место социального краха»

Глядя на то, как деревенские жители выносят дедушку Вана из канавы, я снова поспешил назад к толстяку.

Сяопан лежал на земле, корчась от боли и не в силах подняться. Место, куда его клюнула птица, покраснело и распухло до такой степени, что на это было больно смотреть, а сам он мелко дрожал всем телом.

Стоит признать, этот его облик отличался особой живописностью.

─ Сяо Цзе… подними меня скорее, я хочу домой… ─ заливался слезами Сяопан, и только тогда я вспомнил, что пора бы помочь ему подняться.

Из-за дикой боли в том самом месте натянуть штаны не представлялось возможным. Я придерживал Сяопана под руку, а он семенил согнувшись, в полуприседе, кривя рот и шаг за шагом ковыляя в сторону деревни.

Когда мы подошли к окраине, нам как раз попалась навстречу ватага деревенских теток и соседок, возвращавшихся с полей с мотыгами наперевес. Заметив столь необычный вид Сяопана, они тотчас обступили нас плотным кольцом и принялись расспрашивать, что с ним стряслось.

Я ответил, что его клюнула курица.

Услышав такое, женщины замерли в крайнем изумлении, словно пораженные громовым ударом. За всю свою долгую жизнь они не слыхали ни о чем подобном.

Кучка соседок принялась со всех сторон разглядывать Сяопана, а он стоял к ним задом, принимая эту невольную всенародную выставку.

Наконец они вынесли вердикт и велели мне отвести Сяопана в сельский медпункт, чтобы там обработали рану.

Мне ничего не оставалось, как волочить его дальше. Всю дорогу нам то и дело попадались односельчане, которые, завидев Сяопана, останавливались поглазеть, а узнав причину, покатывались со смеху.

Выражаясь современным языком, в тот момент Сяопан переживал масштабный крах всех социальных связей.

Кто-то даже честно признался, что хоть и сочувствует парню всей душой, но сдержать улыбку просто не в силах.

Эту эмоцию я еще мог понять. А вот Сяопан – нет.

─ Да мне ж так больно, что хоть на стену лезь, а вы ржете! – возмущался он. – Хоть капля сострадания у вас есть?

Кое-как дотащив его, мы в конце концов добрались до медпункта.

Так называемый сельский медпункт помещался в обычном крестьянском подворье.

Хозяин усадьбы носил фамилию Лю и приходился в семье вторым сыном, так что все звали его не иначе как братец Лю.

Пару лет назад он окончил медицинское училище и взял на себя этот сельский фельдшерский пункт.

Едва мы показались у калитки, как оттуда с лаем вылетела громадная желтая дворняга брата Лю. Она сделала пару кругов вокруг нас и уже сунула нос Сяопану прямо под хвост, но я тут же отпихнул пса ударом ноги.

Братец Лю как раз хлопотал во дворе. Увидев меня, поддерживающего согнувшегося в три погибели Сяопана, он поспешил навстречу и осведомился, что тут у нас стряслось.

Я ответил, что Сяопану в задницу вцепилась курица.

Услышав это, братец Лю расхохотался так, что у него из носа надулся пузырь соплей. Оттирая смех, он обратился к Сяопану: ─ Выходит, это ты так орал минуту назад? От твоего вопля у меня чуть весь запас сердечных капель не вышел! Заходите давай, покажу тебя.

Я помог Сяопану доковыривать до длинной деревянной скамьи во дворе и уложил его лицом вниз.

Братец Лю скрылся в доме и вскоре вернулся с пузырьком зеленки.

Однако, вглядевшись в поврежденное место получше, он зажал нос пальцами и произнес: ─ Ох ты ж ёлки-палки! Ты что, парень, задницу после туалета не вытирал? Что это за желтые мазки такие? Ладно, придется сначала промыть тебе рану.

С этими словами он велел мне принести со двора таз с водой, вооружился пинцетом с зажатым в нем ватным тампоном и принялся отмывать Сяопана.

Тот лежал на лавке смирно, словно прибитая дворняга, чувствуя себя донельзя разбитым и несчастным.

Впрочем, сама процедура промывания, судя по всему, оказалась не столь мучительной, так что орать он перестал.

Вскоре братец Лю закончил и предупредил: ─ Терпи, Сяопан, сейчас буду дезинфицировать.

С этими словами он принялся мазать рану зеленкой.

Я бросил взгляд на пострадавшее место: кожа распухла и багровела, а птичий клюв, судя по всему, работал на совесть.

Стоило ватке с зеленкой коснуться раны, как Сяопан едва не подпрыгнул до небещ.

─ Братец Лю, больно же! – взвыл он, в отчаянии вцепившись обеими руками в задницу, не давая продолжить.

─ Тьфу ты, упрямый малец, убери руки! – возмутился фельдшер. – Лечиться надо, а если начнется заражение?

Сколько братец Лю ни уговаривал, Сяопан упрямо не отнимал рук.

Тогда терпение у фельдшера лопнуло. Он велел мне принести из дома веревку и накрепко привязал руки и ноги бедолаги к ножкам скамьи.

А чтобы истошные вопли не резали слух, он молча заклеил ему рот широкой полосой скотча.

Поразмыслив, что этого недостаточно, он для верности обмотал его поперек пояса еще пару раз.

Теперь Сяопан окончательно потерял способность шевелиться и издавать звуки, и братец Лю наконец-то спокойно довершил начатое, щедро залив рану зеленкой.

Справившись с дезинфекцией, фельдшер обернулся набежавшей на шум желтой собаки. Пёс, видимо, проголодался и теперь крутился возле хозяина, непрерывно виляя хвостом.

Братец Лю бросил на него взгляд и сказал мне: ─ В доме на столе лежат вчерашние пампушки, сходи принеси, покорми собаку, а я пойду поищу антибиотики.

Я откликнулся и нырнул в сени, а фельдшер отправился за лекарствами.

Кто бы мог подумать, что стоило нам обоим отвернуться, как для Сяопана настанет новый круг кошмара.

Тело его было опутано веревками, рот запечатан скотчем, но уши работали исправно.

Вдруг он услышал знакомое кудахтанье. Повернув голову, несчастный увидел на глиняном заборчике крупного петуха.

То была именно та самая птица, что совсем недавно нанесла ему столь глубокую душевную и телесную травму.

Обрети Сяопан свободу движений, он бы при виде заклятого врага воспылал праведной местью и непременно бросился сводить с ним счёты.

Но сейчас он лежал беспомощный, словно подготовленная к закланию свинья.

Самое страшное было в том, что наглый петух спрыгнул с ограды и вразвалочку направился прямо к нему.

Я как раз возвращался из дома с пампушками в руках и собственными глазами стал свидетелем этой чудовищной сцены.

Судя по всему, птицу привкус запаха зеленки, обильно сдобрившей рану толстяка. Петух подбежал к Сяопану с тыла и с молниеносной быстротой трижды от души клюнул его в то же самое больное место.

Хоть я и видел всё от начала до конца, кинуться на помощь было уже поздно.

Боль, которую испытал товарищ, хоть и миновала меня, но отдавалась во всем моем теле.

Подозреваю, по ощущениям это походило на взрыв праздничной петарды в самом интимном месте.

Лицо Сяопана мгновенно приобрело багрово-синюшный оттенок от дикой муки, мышцы свело судорогой, из глаз брызнули фонтаны слёз, а из горла вырвался сдавленный, полный отчаяния стон.

В тот момент я сам оцепенел. Бедный, бедный Сяопан: та же самая курица дважды за короткое время нанесла ему глубокие раны в одну и ту же точку.

Как назло, из дома как раз вышел братец Лю с пачкой антибиотиков. Взглянув на состояние пациента, он озадачено замер: ─ Странно, почему опухоль стала еще больше, чем была?

Я подумал про себя, что мне сегодня вообще не стоило выходить из дома. Бабушка Лю говорила про трёхлетний цикл бедствий – неужто Сяопан принял на себя все мои напасти?

----------

«Застава для духов»

Бедный Сяопан не мог ни слова сказать, ни объясниться. Бабушка Лю, увидав, как Сяопан заливается горькими слезами, тотчас с раздражением бросила: ─ Ты что же, малец, из-за такой ерунды ревешь? Стоит ли оно того? Погоди-ка, сейчас я тебе мазь от воспаления нанесу, и всё пройдет.

Я тогда подступился ближе и пояснил: ─ Второй братец, а ведь тот петух опять явился и снова Сяопана клюнул, три раза подряд.

Бабушка Лю, услыхав это, обвела всё вокруг тревожным взглядом, но никакого петуха не заметила и произнесла: ─ Где петух-то? Нету никакого.

─ Убежал, – откликнулся я.

─ Не отвлекайся пока, давай лучше пса корми, а я тут мигом закончу.

С этими словами бабушка Лю вновь со всем усердием принялась намазывать Сяопана противовоспалительной мазью.

Тяжело вздохнув, я бросил взгляд на Сяопана – в его глазах уже читалось полное отчаяние.

После этого я швырнул дворовому псу сухой, черствый манутоу, найденный в избе.

Большая желтая собака явно не горела желанием это есть: обнюхав угощение, она отошла в сторонку и легла.

Каково же было мое изумление, когда эта наглая петушиная морда невесть откуда выскочила вновь, прямиком направилась к злосчастному манутоу, схватила его и пустилась наутек.

Хотя Дахун и не собирался есть этот хлеб, но стерпеть, чтобы какая-то птица отнимала его добычу, пес никак не мог – он тут же сорвался с места и бросился за петухом.

Петух, застигнутый врасплох, заметался и понесся прямо в сторону бабушки Лю, шмыгнув у нее под ногами.

Ослепленный погоней, пес на всех парах врезался в бабушку Лю.

Добрых несколько десятков килограммов живого веса на бешеной скорости – удар вышел чудовищной силы.

Бабушка Лю в этот момент как раз держала пинцет с ваткой, смазывая рану Сяопану.

От такого толчка пинцет нанес Сяопану новую, куда более глубокую травму.

Зрелище вышло душераздирающее – сплошные увечья и сплошная боль. Мне самому сделалось не по себе, и я невольно испустил судорожный вздох.

Бедняга Сяопан, только что трижды клюнутый разъяренной птицей, стерпеть подобную казнь уже не смог: перед его глазами всё поплыло, и он вырубился на месте.

Впервые за всю историю нашей деревни сюда заехала настоящая скорая помощь, чтобы увезти Сяопана.

И мне выпала редкая удача: впервые в жизни прокатиться в машине скорой вместе с бабушкой Лю до уездной больницы.

После всех процедур Сяопана определили в палату. Придя в себя, он выглядел донельзя слабым, но к счастью, пережив череду жестоких ударов судьбы, остался жив. Выходило, что Сяопан вовсе не был моим суженым для прохождения рокового испытания, и я невольно почувствовал облегчение.

К моему удивлению, в той же палате лежал еще один человек – старец Ван, которого с телеги сбросило как раз из-за истошного вопля Сяопана.

Старик пострадал серьезно: он неподвижно лежал на койке, но был в сознании.

Когда я покосился в его сторону, старец Ван смотрел в ответ.

Странное дело, мне показалось, что во взгляде старика таится что-то жутковатое, а на губах блуждала зловещая улыбка.

Вдобавок я заметил, как над головой старца Вана клубится едва заметное алое сияние.

Откуда взялось это видение, я не ведал, но на сердце скребущей тоской легло предчувствие беды.

Между тем папа, мама и дед сбились с ног, разыскивая меня. Они перерыли всю деревню, но так и не нашли, а узнав, что я увязался с бабушкой Лю на скорой в уездную больницу, страшно перепугались, решив, что со мной стряслась беда.

Как раз в этот день из деревни Саньлипу подоспела бабушка Лю.

Она точно рассчитала, что именно сегодня наступил день моего испытания, и нарочно пришла, чтобы помочь мне его одолеть.

Услыхав, что я в больнице, она вместе с родителями и дедом поспешила в город.

Увидев, что я цел и невредим, а на больничной койке мается Сяопан, который отделался относительно легко, все немного успокоились.

Дед страшно корил себя за то, что я ускользнул, виня во всем рюмочку пропущенного поутру вина – стоило ему только прикрыть глаза, как внук исчез.

Отец, разумеется, не стал вымещать злость на мне. Едва завидев меня на месте, он сгреб меня в охапку, собираясь задать трепку, но бабушка Лю вовремя его остановила.

─ Бить нельзя, ни в коем случае нельзя… Забыл про то, что стряслось с пятым сыном семьи Чжан да с бабой Ма Третьего?

В конце концов отец так меня и не тронул. Он тоже страшился: всякий, кто поднимал на меня руку, кончал плохо, и даже родной отец не смел пренебрегать этим предостережением.

Тут бабушка Лю окинула взглядом палату и внезапно замерла, уставившись на старца Вана на соседней койке. Лицо ее исказилось от ужаса – казалось, она тоже что-то разглядела, и она тут же властно велела мне немедленно убираться отсюда.

Родители с дедом, толком ничего не поняв, последовали ее указаниям и забрали меня домой.

Уже по возвращении бабушка Лю объяснила, что старец Ван, лежавший в одной палате с Сяопаном, – человек на краю гибели, от которого исходит тяжелейший дух смерти, и долго ему не протянуть.

Тут-то я и сообразил, что то алое зарево над головой старика, что я видел ранее, и было дыханием смерти.

День этот по всем приметам приходился на мое испытание, и бабушка Лю опасалась, что если я проторчу в той палате слишком долго, то пропитаюсь могильным холодом, а потому и поторопила с уходом.

Дома всё шло тихо и мирно, никаких дурных знамений не наблюдалось, и мы даже сели ужинать вместе с бабушкой Лю.

Кто бы мог подумать, что вскоре после наступления темноты из деревни пришла страшная весть: старик Ван в больнице отдал Богу душу.

Причину смерти толком никто не назвал. Сельчане судачили, будто старик в силу преклонных лет просто не оправился от падения с телеги.

Однако бабушка Лю, услышав эту новость, страшно встревожилась и немедленно наказала отцу раздобыть персикового дерева – непременно возрастом не менее десяти лет, – а заодно зарезать крупного петуха, прожившего не меньше трех зим, и обрызгать его кровью порог нашего дома.

Отец исполнил всё до последней буквы.

Сняв с ветки персикового дерева кору, бабушка Лю обмакнула ее в петушиную кровь и вывела на древесине множество корявых знаков, после чего отец закрепил ее у входа.

Эта палочка из персикового дерева, сплошь исписанная охранными письменами на петушиной крови, звалась заставой для духов; ее выставляли напоказ, чтобы отвадить нечисть от жилища.

А чистая янская сила петушиной крови служила дополнительным заслоном от потусторонних сил.

Таким нехитрым способом бабушка Лю возвела вокруг нашего дома двойную защиту.

Сегодня мне исполнялось девять лет, и это был третий рубеж моих испытаний. Бабушка Лю предупреждала, что три роковых порога окажутся тяжелейшим испытанием в моей жизни: не сдюжишь – расстанешься с душой.

И смутное предчувствие подсказывало бабушке Лю, что именно старец Ван уготован мне судьбой в качестве главного искуса.

Разве ж бывает такое совпадение? Едва мы вернулись домой, как пришла весть о кончине старика.

Как бы то ни было, требовалось готовиться к худшему.

Я же значения этому не придал: наевшись досыта, я вдруг смертельно захотел спать и поплелся в свою комнату, но едва успел задремать, как почувствовал – в избе появился кто-то чужой.

----------

«Он идет»

Провозившись весь день с Сяопаном, я наелся досыта и завалился спать.

Никто и помыслить не мог, что, уснув в тот вечер, я уже не очнусь прежним, а вслед за тем начнутся куда более зловещие события.

Домочадцы не замечали во мне ничего странного, но сердце бабушки Лю было не на месте – ее точило смутное предчувствие беды.

По всем приметам сегодня было моем днем испытания, и тишина казалась подозрительной.

Не находя себе покоя, бабушка Лю перед сном развесила у ворот и на дверях особые колокольчики. Они были литыми, и ветер не мог их раскачать, но стоило приблизиться нечисти, как они начинали звонить.

Хотя у входа уже стояла застава из персикового дерева, а порог был залит петушиной кровью, и простая нечисть не смела сунуться в усадьбу, душа у нее всё равно не лежала к покою.

Бабушка Лю ворочалась в западном флигеле, пытаясь уснуть, но годы брали свое, и сморенная усталостью, она провалилась в тяжелый сон.

Среди ночи сквозь сон она расслышала шепот, что неотступно звенел в ушах: ─ Он идет… Он идет…

Сначала ей показалось, что это бредится спросонья, но воздух в комнате разом обдал леденящим холодом, бабушка Лю вздрогнула и рывком села на постели.

Едва очнувшись, она услышала, как кто-то скребет когтями в дверь, а у окон заметались бесчисленные тени.

Со двора доносился непрерывный, звенящий перезвон колокольчиков.

От этих звуков кровь застыла в жилах. Даже не обувшись, бабушка Лю распахнула дверь.

Глянув во двор, она обомлела: повсюду кишели хорьки и лисицы, а несколько зверей стояли у самого крыльца, методично царапая лапами дерево.

Как же так вышло, что при столь поднявшемся шуме она проспала начало? Что здесь творится?

Тревога в груди бабушки Лю перерокла в панику.

Голос, разбудивший ее, принадлежал ее собственному покровителю – духу Цансяню; почуяв угрозу, он явился ее предостеречь.

Звенели колокольчики на воротах и у дверей – значит, явилась скверна.

Первым делом бабушка Лю бросилась к калитке, к защитной ветке персикового дерева. Взглянув на нее, она переменилась в лице: на дереве отчетливо отпечатались два черных следа от звериных лап.

Начертанные петушиной кровью письмена выглядели так, будто их опалили огнем – они почернели дотла.

Эта застава была изготовлена из десятилетнего персикового дерева, призванного отгонять злых духов, и обычная нечисть боялась к ней приблизиться. Но неведомая сила прошагала прямо по ней, даже не заметив преграды. Это означало лишь одно: призрачная тварь обладала чудовищным могуществом, перед которым защитная магия рассыпалась в прах.

─ Беда, беда, и впрямь стряслась беда, – залепетала испуганная бабушка Лю и что есть мочи бросилась к моей спальне.

На бегу она закричала: ─ Дядя У, вставай, дело худо!

Однако сколько она ни звала, дед с родителями не отзывались.

Терять время на крики было некогда, и бабушка Лю вбежала прямо в мою комнату.

К тому времени мне уже исполнилось девять лет, и я давно спал отдельно от родителей, в собственной комнатке.

Переступив порог, она увидела, что всё мое тело раскраснелось, а личико пылает ярким алым цветом, точно спелое яблоко.

Прикоснувшись к моему лбу, она отдернула руку – кожа обжигала, как кипяток.

Едва она успела отвести ладонь, как я несколько раз тяжело кашлянул.

Голос звучал дряхло, старчески, так кашляют лишь глубокие старики лет семидесяти-восьмидесяти.

Увиденное повергло бабушку Лю в ужас: первая ее мысль была о том, что в меня вселился бес.

Однако разуму ее противилось одно обстоятельство: внутри меня обитал могущественный небожитель с тысячелетней выучкой. Как могло случиться, что в тело с таким защитником вселилась посторонняя нечисть?

Озадаченная до крайности, бабушка Лю опустила руку мне на чело, пробормотала извинение за вторжение, а затем зашептала заклинания, заходясь мелкой дрожью. Спустя мгновение она отняла руку, и лицо ее стало совсем серым.

Она ощутила, что божественное начало духа-хранителя внутри меня иссохло и истончилось донельзя, едва теплясь.

Зато чужеродная сущность расцвела пышным цветом, излучая мощнейшую духовную силу.

Значит, в меня и впрямь вселился мертвец.

Припомнив старческий кашель, которым я только что исходил, бабушка Лю мгновенно вспомнила старика Вана, виденного ею днем в больнице.

Уж не он ли?

Неужто этот старик – тот самый роковой человек, назначенный мне судьбой?

С виду самый обычный старик, преставившийся всего пару часов назад, откуда в нем такая силища? Ни застава, ни петушиная кровь его не удержали, вселился сходу!

Даже озлобленному духу требовалось выждать положенные семь дней до сороковин, чтобы обрести такую мощь.

Не зная, за что хвататься, бабушка Лю побежала колотить в дверь дедовой комнаты, но сколько ни стучала, ответа не было.

Одолеваемая тревогой, она призвала на помощь своего покровителя. Глаза ее на миг отлили мертвенно-зеленым светом, и с размаху ударив плечом, она наконец вышибла дверь.

Стоило створкам распахнуться, как в лицо повеяло могильным холодом.

Бабушка Лю тут же заметила, что над спальным местом деда клубится багровый дух смерти, сгустившись зловещим облаком прямо у него над макушкой.

Тут до нее дошло, почему снаружи стоял такой гам, почему хорьки с лисицами скреблись в двери, а она спала мертвецким сном – всё это из-за испарений смерти, затуманивших ей разум, просто в суете она не придала этому значения.

Подойдя к деду, она принялась яростно трясти его, пока тот наконец не очнулся, хлопая осоловелыми глазами.

─ Сестрица… чего стряслось? – изумленно вопросил дед, увидав гостью посреди ночи.

─ Вставай скорее, с Сяо Цзе беда! – встревоженно выпалила бабушка Лю.

Дед в мгновение ока вскочил с постели: ─ Что с ним? Вроде ж всё ладно было!.

─ Долго объяснять, вставай давай, и родителей его буди, – оборвала она.

Поднявшись на ноги, дед первым делом шарил рукой в поисках тесака – стальное лезвие служило ему опорой, с ним он не боялся никого.

Но бабушка Лю остановила его: ─ Не бери нож, сейчас от него проку нет, в Сяо Цзе нечисть вселилась.

Услышав такое, дед бросил тесак и кинулся в мою комнату. Увидав меня – красного, словно вареный рак, горячего настолько, что на коже можно было жарить яйца, – он тоже перепугался и обернулся к бабушке Лю: ─ Но мы же повесили заставу и обрызгали порог кровью! Откуда же это?

─ Сама толком не пойму, но чует мое сердце: этот бес – не кто иной, как покойный старик Ван из больницы, – произнесла бабушка Лю.

----------

«Хорьки кланяются луне, багровая луна над головой»

Дед ничего не ведал о моих столкновениях со старцем Ваном и уж тем более не знал, что тот отвесил мне пару пощечин днем. Впрочем, возможно, нынешняя напасть и не была напрямую связана с теми ударами.

Старик наверняка решил, что из-за моего истошного крика перепугался осёл, сбросивший его с телеги и обрекший на смерть, оттого его мстительный дух и преследовал меня.

Как бы то ни было, беда выдалась страшнейшей за все девять лет моей жизни.

Разбуженные родители разделяли участь деда: смертоносные испарения, исходившие от духа старца Вана, погрузили их в столь глубокий сон, что привести их вчувство стоило немалых трудов.

Еще в больнице мы с бабушкой Лю почуяли исходящую от старика тень смерти – по всей видимости, уже тогда она отложила на нас свой отпечаток.

Вся семья столпилась вокруг моего ложа. Глядя на мое состояние, домашние исступленно умоляли бабушку Лю придумать хоть что-нибудь.

Сама она никогда прежде с подобным не сталкивалась и в толк не могла взять, почему едва преставившийся старик оказался столь свиреп, что с ходу завладел моим телом, не оставив шансов дожить до рассвета.

Семейство утопало в отчаянии: роковой третий рубеж сулил неминуемую гибель.

─ Сестрица, мы же растили парня столько лет, нельзя же так просто дать ему сгинуть! Сделай милость, спаси внука, – со слезами на глазах взмолился дед.

─ Я ведь сама с пеленок на него смотрю, будь у меня хоть малейший способ, разве бы я отступила? Но такого я сроду не видала. Кто он такой, этот старик Ван? Почему едва умерев, он стал люте любого демона и вселился прямо в Сяо Цзе? – сокрушалась бабушка Лю.

─ Старик Ван всю жизнь прожил бобылем, ни семьи, ни детей, ничего особенного в нем сроду не водилось. С чего бы ему цепляться за Сяо Цзе? – недоумевал отец.

─ Погоди, что ты только что сказал? Он никогда не был женат? – встрепенулась бабушка Лю.

─ То-то и оно, вся деревня знала. В детстве у него в доме шаром покати, а тут еще голод – родители с голодухи померли. Какое это имеет отношение к Сяо Цзе? – переспросил дед.

─ Дядя У, а знаешь ли ты его точную дату рождения и полное имя? – строго спросила бабушка Лю.

Старик Ван годился деду в ровесники, они вместе бегали мальчишками, так что дед без труда назвал и день рождения, и имя старика.

Выслушав его, бабушка Лю помрачнела пуще прежнего и глухим голосом произнесла: ─ Всё сходится… Как я и предполагала, непрост был этот старик.

─ Бабушка Лю, что происходит? – не выдержал отец.

─ Родился он в год, месяц, день и час янг – редчайшая судьба четырех ян, чистый янский удел. По предсказаниям это грозный рок убивающих звезд, когда в ключевых точках гороскопа сходятся созвездия Семи Убийц, Поцзюнь и Танлан. Жизнь такого человека полна крутых поворотов и перемен. Пока он жив – беды нет, но стоит ему умереть с затаенной обидой, как его духовная мощь многократно превосходит силу злобного призрака. Стоит ему привязаться к кому-то – и жертва сгорает за сутки.

─ Впрочем, от такой судьбы есть избавление: жениться, завести детей, уравновесить инь и ян, тогда и чистый ян смягчится, и после смерти не останется столь лютой злобы. Но старик всю жизнь проходил холостяком, сохранив чистый янский рок, и после кончины его черная обида обрушилась на Сяо Цзе, – со вздохом пояснила она.

─ Но почему он привязался именно к нашему Сяо Цзе? Почему Сяопан, лежавший с ним в одной палате, цел и невредим? – допытывался дед.

─ Полноте поручиться, что тот мальчик вне опасности, – возразила бабушка Лю. – Нынче как раз день рокового испытания Сяо Цзе, неудивительно, что мертвец пристал именно к нему. К тому же судьба самого Сяо Цзе весьма туманна: я пыталась гадать на него, но всё застилала пелена, ничто не проглядывало – видать, силенок у меня маловато.

─ Бабушка Лю, раз уж Сяо Цзе обречен сгореть за сутки, неужели совсем нет спасенья? – не унимался отец.

Она тяжело вздохнула: ─ Способ-то, может, и сыскался бы, да только стара я и слаба, и дух-хранитель мой бессилен. Чистый янский удел старика Вана от природы подавляет любую нечисть; чего уж говорить о моем покровителе, коль даже дух внутри самого Сяо Цзе прижат к ногтю и едва дышит?

На том слова кончились. Выходило, помощи ждать неоткуда.

Как и предрекала бабушка Лю, тройное испытание обернулось страшнейшей напастью: не сдобровать мне в этот раз.

В комнате воцарилось отчаяние. Мать рыдала, припав к моему телу, а дед с отцом безостановочно вздыхали.

Тяжесть на душе давила так сильно, что бабушка Лю, не вынеся удушливой атмосферы, вышла на крыльцо закурить цигарку.

Бросив случайный взгляд в ночное небо, она замерла с отвисшей челюстью.

Одинокий серый месяц над крышей окрасился в жуткий, кроваво-красный цвет, а звезды Большой Медведицы стянулись к мерцающей Полярной звезде.

Еще пугающее было то, что крыша нашего дома сплошь покрылась бесчисленными хорьками и лисицами – все они стояли на задних лапах, совершая истовые поклоны небесному светилу по обряду тройного земного и девяти кратных челобитий.

Хорьки кланяются луне, багровая луна над головой.

Такого жуткого знамения бабушка Лю не видывала за всю свою долгую жизнь.

Вроде как исстари велось: коли творится противоестественное – жди беды, небо являет знаки к великим потрясениям.

Она так и застыла, растерянно переводя взгляд с небесного багрянца на застывших в поклоне зверей.

Мое состояние меж тем ухудшалось: жар не спадал всю ночь, бред сменялся старческим кашлем, а близкие и бабушка Лю не сомкнули глаз до рассвета. По ее расчетам, до полудня я дотянуть никак не должен был.

Однако наступивший день принес крутой поворот: в полдень нашу тихую, ничем не примечательную деревушку потряс необычный шум – одна за другой в нее въехали с десяток машин.

----------

«Приём в ученики»

Старец Ван перевернул всю семью вверх дном, и к утру я выглядел почти как покойник: тело покрылось трупными пятнами, которых становилось всё больше, жар не спадал, дыхание становилось всё тише, и казалось, ещё немного – и всё.

Мать несколько раз едва не лишалась чувств от рыданий.

Дедушка с отцом только вздыхали и терялись в догадках, не в силах помочь.

В это время бабушка Лю испробовала множество способов, даже пыталась вселить в меня своего духа-хранителя, но ничего не помогало, а становилось только хуже.

Так продолжалось до полудня, пока у ворот нашего дома не появился великий монах.

Монах был грузным, с большой головой и толстыми щеками, не меньше двухсот цзиней весом, на вид лет пятидесяти-шестидесяти. Он постучал в калитку и сразу спросил, есть ли в доме девятилетний ребёнок и не мучает ли его нечистая сила.

Дедушка посмотрел на этого монаха: тот показался ему обычным пьяницей и обжорой, но гость с одного слова определил, что в доме есть девятилетний ребёнок, одержимый злым духом. Потрясённый, дедушка закивал: есть, мол, такой ребёнок, при смерти уже, а вы, мастер, зачем пожаловали?

Монах выслушал, кивнул и сказал: ─ Раз есть, то хорошо. Я хочу взять его в ученики. Его состояние я могу вылечить. Согласитесь отдать мне его в ученики – и я тотчас его спасу.

Дедушка поспешно позвал всех домашних и бабушку Лю, сказал, что пришёл великий монах и может меня вылечить.

Но дедушке всё казалось, что монах этот какой-то ненадёжный – уж больно толст, не похож на монаха.

Бабушка Лю вышла, оглядела толстяка и почуяла, что тот не прост. Она подошла и стала расспрашивать его на своём языке: ─ С северных гор конь приходит, три моста миновал, хранитель Чан на теле, позвольте спросить, уважаемый, какого храма вы служитель?

Смысл её слов был таков: она сама местная шаманка, живёт в тридцати ли отсюда, почитает духа Чан, и спрашивает, откуда взялся этот монах и где подвизается.

Монах, услышав её, рассмеялся и сказал: ─ Сестрица, не нужно мне тут загадки загадывать. Я – монах с юга, моё монашеское имя Цзюэмин. Где мой ученик? Ведите меня к нему скорее.

Монах с нетерпением рвался прямо в дом.

Бабушка Лю остановила его, мягко улыбнулась, достала свою трубку и сказала: ─ Почтенный монах, не спешите, дайте-ка сначала трубку раскурить.

С этими словами она набила трубку табаком и уже собралась зажечь, желая помериться с монахом силой и проверить, есть ли у него хоть какое-то умение.

Моё положение было отчаянным, жизнь висела на волоске; не будь у монаха настоящей силы, он мог бы меня просто залечить до смерти.

Поэтому бабушка Лю была предельно осторожна.

И только она набила трубку и собралась прикурить, как монах вдруг махнул рукой и сказал: ─ Эх, сестрица, какая же ты докучливая! Не мешай мне делом заняться, ученика принимать.

От этого взмаха руки и бабушка Лю, и все домашние остолбенели.

Трубка в руках бабушки Лю вдруг задымилась сама собой – вспыхнула от одного только движения монаха.

А коробок спичек так и остался у неё в руке, она даже не успела вытащить спичку.

Одним этим фокусом монах поразил всю мою семью, даже бабушку Лю, которая смотрела на него, разинув рот.

Что это за искусство такое, будто фокус какой!

Тотчас бабушка Лю кивнула деду и сказала: ─ Этот монах – человек необычный. Пусть войдёт, поглядит на Сяо Цзе.

Монах просиял от радости и шагнул вперёд, но тут отец вдруг преградил ему путь и спросил: ─ Почтенный мастер, зачем вы хотите взять моего сына в ученики? А если он станет вашим учеником, ему придётся постричься в монахи?

─ А что плохого в монашестве? ─ нахмурился монах. ─ Если я его не спасу, он и так не жилец.

─ Он у меня один сын, ─ смущённо проговорил отец. ─ Коли он в монахи уйдёт, кто род наш У продолжит?

─ Какое сейчас время об этом думать! ─ воскликнул дед, отталкивая отца. ─ Сначала спасти человека надо! Мастер, проходите в дом, прошу вас.

─ Постойте…

В этот миг во дворе кто-то крикнул.

Все остановились и обернулись. К дому направлялся пожилой господин в безупречной одежде, а за ним шли четверо или пятеро молодых людей в строгих костюмах.

Монах, едва завидев этого старика, изменился в лице и холодно произнёс: ─ Господин Шэнь! Надо соблюдать порядок: кто первым пришёл, того и честь. Я пришёл раньше, этого ученика я никому не уступлю!

Старик по фамилии Шэнь слегка улыбнулся, посмотрел на деда с отцом и сказал: ─ Я тоже могу вылечить вашего сына. Но с одним условием: после выздоровления он станет моим учеником. Моему ученику не придётся бриться в монахи, он вырастет и сможет жениться, род ваш не прервётся. Не хотите ли подумать?

Домашние переглянулись: а ведь и правда дело хорошее – и вылечит, и в монахи идти не надо. Уж если выбирать, то лучше остановиться на этом господине Шэне.

Монах, услышав такие речи, затопал ногами и разразился бранью: ─ Шэнь Сююань, чтоб тебе пусто было! Испортил мне всё дело! Я с тобой не прощусь!

И он рванулся вперёд, но дюжие молодчики, стоявшие за Шэнем, выступили вперёд и преградили ему путь.

─ Чаньский мастер Цзюэмин, ─ промурлыкал Шэнь Сююань, ─ вы всё-таки монах, к чему вам драки и ругань? Это нехорошо. В деле выбора ученика решает семья. Кого они выберут, тот и будет наставником. По-другому нельзя.

Не успел он договорить, как за воротами взревели автомобильные гудки, и во двор вошла ещё одна группа людей.

Впереди шёл мужчина средних лет, высокий и внушительный, в очках с золотой оправой. За ним следовала свита, а он держал за руку маленькую девочку лет семи-восьми.

Девочка была прелестна: ясные глаза, белоснежная кожа, два хвостика – настоящая красавица, хоть и дитя малое.

Мужчина, войдя, с улыбкой обратился к моим родным: ─ Я тоже могу вылечить вашего сына. Но после того, как вылечу, он будет моим учеником. Однако ученичество не будет напрасным: когда он вырастет, я отдам за него свою дочь, и род ваш У не прервётся. Как вам такой расклад?

От этих слов домашние опешили.

Вот это поворот – ставки поднялись, нам ещё и невестку в придачу предлагают!

Девочка явно городская, в жёны моему сыну – более чем достойная пара.

Но одно не давало покоя: откуда понабежали все эти люди?

Вся семья полночи не знала, за что хвататься, и тут вдруг целая толпа объявилась, каждый говорит, что вылечит. Бабушка Лю и домашние совсем растерялись.

----------

«Ван фэншуй Ли Сюаньтун»

Домашние и бабушка Лю из-за меня совсем извелись, мать выплакала все глаза.

Никто не понимал, откуда взялись эти люди, которые наперебой рвались меня лечить. А тот мужчина средних лет, что пришёл позже всех, вообще родную дочь мне в жёны предлагал.

Семья моя, конечно, была не прочь – уж если выбирать, то лучше уж с невесткой. Какая разница, у кого учиться?

И тут мужчина средних лет раскрыл рот, и старик Шэнь Сююань аж побагровел от гнева: усы затряслись, он ткнул в него пальцем, и всего его колотило. ─ Ян Гаои! В жизни не видел такого бесстыжего человека! Чтобы ученика заполучить – родную дочь не пожалел! Ну и папаша!

Монах тоже сплюнул в сердцах: ─ Тьфу! Совесть-то совсем потерял!

─ Красная луна в зените, звезда Цзывэй спустилась на землю, ─ самодовольно произнёс Ян Гаои. ─ Если я возьму этого ученика, то прославлю школу фэншуй мастера Яна. Такой случай бывает раз в тысячу лет, и упускать его я не намерен. А моя дочь, выйдя за этого парня, тоже не прогадает. Я всё заранее обдумал. Вот только ты, монах, безродный, у тебя и дочери-то нет. И ты, старик Шэнь, твоя дочь уже, поди, сама ребёнку в матери годится, нешто ты её за него просватаешь?

─ А ведь ты мне подсказал, ─ задумчиво произнёс Шэнь Сююань. ─ Дочь моя, верно, немолода, но у меня есть две внучки, они ещё маленькие. Пусть парень выберет любую.

─ Господин Шэнь! ─ фыркнул чаньский мастер Цзюэмин, закатив глаза. ─ Ты же только что пенял этому продажному папаше, а сам ещё хуже: на внучек позарился! Даже я, монах, тебя презираю.

Они спорили, не унимаясь, как вдруг снова раздались автомобильные гудки – теперь уже целая какофония, и во двор вошла ещё одна процессия.

На этот раз впереди шла женщина средних лет в платье ципао, с необычайно благородной осанкой. На вид ей было лет сорок с небольшим, но она сохранила былую красоту и обаяние.

За ней следовало несколько молодых девушек лет двадцати с небольшим, одна другой краше – настоящие писаные красавицы.

Женщина плавно приблизилась, с лёгкой улыбкой на губах, и проговорила на ходу: ─ Не спорьте вы все. Этот ребёнок – избранник небес, да только судьба у него тяжёлая, много бед ему на роду написано. Не так-то просто стать его наставником. Да и кто из вас, мужиков, умеет за детьми ходить? Уж лучше пусть он будет моим учеником, я стану для него как родная мать. А насчёт невестки, то я, Ма Юаньлин, воспитала больше всех учениц. Погодите, я ещё парочку маленьких девочек приберу к рукам, так что, когда он вырастет, пусть выбирает из моих воспитанниц – чем не вариант для вас?

Завидев эту красивую женщину, остальные притихли и онемели.

Отец с дедом переглянулись, и отец тут же сказал: ─ О! Вот это хорошо, это хорошо! Женщина – она заботливая, уж точно сможет позаботиться о нашем Сяо Цзе.

Дед тоже счёл предложение подходящим и согласно кивнул.

Вмиг двор наполнился такими важными гостями, что яблоку негде было упасть. Казалось, все забыли, что я всё ещё лежу без сознания в своей комнате.

Вся семья выбирала мне невесту.

Бабушка Лю, наблюдавшая за всем этим, наконец сообразила: вот оно что! Вчера ночью, когда жёлтые хорьки кланялись луне, красная луна стояла в зените, а звезда Цзывэй вспыхнула ярко – это они, бестии, всё подстроили. Они нарочно вызвали это знамение, чтобы привлечь внимание великих мастеров и привести их сюда, издалека, спасать меня.

Всё дело в моей необычной судьбе: вместе с колдовством этих хорьков она и создала такое странное небесное знамение.

На улице перед нашим домом выстроилось не меньше десятка автомобилей. Наша деревня глухая, дороги грунтовые, за месяц, бывало, ни одной машины не увидишь, а тут целая вереница, да всё «Мерседесы». Вся деревня всполошилась, народ повалил к нашему двору – поглазеть, что случилось.

На самом деле приходили и другие – видели толпу у ворот, заглядывали и уходили.

То были тоже охотники за учениками. Но, увидев во дворе четырёх великих мастеров, они понимали, что тягаться с ними бесполезно, и, не питая надежд, разворачивались и уходили восвояси.

Монах, явившийся первым, сердито обвёл взглядом остальных и произнёс: ─ Так, все мы люди поднебесной и должны следовать законам нашего мира. Я пришёл первым, а значит, по закону «кто первый пришёл, того и ученик». Этот ученик – мой, и точка.

Старик Шэнь Сююань возразил: ─ Верно, нужно следовать законам. Но чтобы взять ученика, нужно согласие его семьи. Пусть они и решают. Кого выберут – тот и наставник. Думаю, хватит нам спорить.

─ И то верно, ─ подхватил Ян Гаои и подтолкнул вперёд свою дочь. ─ Братец, ─ обратился он к отцу, ─ мы же теперь почти что родня! Погляди, какая у меня дочка ладная, чем не невеста для твоего сына?

Отец посмотрел на девочку – и правда, красавица, во всей округе такой не сыщешь.

Девочка захлопала большими глазами, поглядела на отца и звонко крикнула: ─ Дяденька, здравствуйте!

─ Умница… хорошая девочка, ─ растерянно пробормотал отец и умоляюще посмотрел на деда.

Отцу предложение пришлось по душе, но решать должен был дед.

Однако дед и сам был в полной растерянности и не знал, на что решиться.

Все четверо с надеждой уставились на деда, готовые хоть сейчас закричать: «Выбери меня, выбери меня, ну выбери же меня!»

И в тот самый миг, когда дед уже не знал, что и делать, в толпе у ворот кто-то протиснулся вперёд.

Этот человек, в сравнении с предыдущими четырьмя, выглядел совершенно неприметно: на нём была рваная даосская ряса, волосы собраны в пучок и заколоты деревянной палочкой, на ногах – стоптанные соломенные сандалии.

Он пробирался сквозь толпу, и люди невольно расступались – уж больно резок был исходивший от него запах, словно он не мылся целую вечность.

─ Бросьте вы спорить, всё без толку. Этого ребёнка я забираю себе, ─ громко объявил старый даос, войдя во двор.

Четверо великих мастеров, увидев его, остолбенели, лица их вытянулись.

Красавица по имени Ма Юаньлин, взглянув на даоса, не сдержавшись, выпалила: ─ Ван фэншуй, Ли Сюаньтун!

----------

«Забрать на десять лет»

Отец не расслышал, что за «Ван фэншуй», и только с недоумением смотрел на этого оборванца в соломенных сандалиях: и что он может нам посулить? Вон другие вон чего обещают – невесту уже подобрали.

А чем больше посулов, тем выше аппетиты у отца.

Все, кто приходил, были люди богатые и знатные, одеты с иголочки. А этот-то чего лезет? Ишь, размечтался, сына к себе в ученики взять!

А вот четверо гостей, завидев этого даоса, переменились в лице: кто от удивления, кто от почтения, а кто и вовсе заёрзал на месте.

─ Глава Ли, ─ обратился к нему Шэнь Сююань. ─ Сколько лет вы не появлялись на людях! Неужели из-за этого ребёнка решились выйти из тени?

─ А ты как думаешь? ─ осклабился даос, глядя свысока. ─ Попадёт эта драгоценность в ваши руки – только зря пропадёт. Не я заберу, так вы же её и просрёте.

Странно, но Шэнь Сююань не обиделся, а лишь улыбнулся, сложил ладони в почтительном жесте и сказал: ─ Коль уж вы, глава Ли, решили взять этого ученика, мне с вами тягаться не с руки. Путь наш долог и извилист, глава Ли, авось свидимся ещё.

С этими словами Шэнь Сююань поклонился даосу и удалился вместе со своими людьми.

Даос даже не удостоил его взглядом, а когда тот ушёл, обвёл взглядом остальных: ─ Ну а вы чего здесь торчите? Ждёте, когда вас обедом угостят в доме моего ученика?

─ Послушай, старый хрыч! ─ возмутился толстый монах. ─ Я не согласен! Я пришёл первый, почему это я должен уступать? Я тоже хочу взять его в ученики!

─ А хочешь, померяемся силой? ─ прищурился даос. ─ Победишь – забирай ученика.

Монах засучил рукава, надул щёки, но потом вдруг выпалил: ─ Ладно, Ли, задавил ты меня! Прощай!

И, пылая от злости, удалился. Видно, не решился связываться с даосом.

Оставшиеся Ян Гаои и Ма Юаньлин тоже, судя по всему, побаивались этого старого даоса. Они молча поклонились ему и так же молча удалились.

Эти люди появились так же быстро, как и исчезли.

Под рёв автомобильных двигателей все машины, стоявшие у нашего дома, разъехались.

А вот деревенские никак не расходились, толпились у ворот, а некоторые даже уселись на забор, вытягивая шеи, чтобы заглянуть во двор.

В нашей маленькой деревне Цзюшань отродясь столько народу не видывали, да и машин таких тоже. Никогда у нас не было так шумно.

Все недоумевали: с чего это к нам в дом повалили чужаки, да всё какие-то городские богатеи?

Даже наши домашние, включая бабушку Лю, всё ещё пребывали в оцепенении и никак не могли прийти в себя.

Из чужаков во дворе остался только этот старый даос.

Дед наконец пришёл в себя, подошёл к воротам и вежливо сказал собравшимся: ─ Всё, всё, расходитесь, люди добрые. Сынок у нас захворал, вот мы и позвали знахаря, пусть поглядит на него.

И закрыл ворота.

Когда дед вернулся, даос сразу спросил: ─ Где мой ученик? Ведите меня к нему.

Тут отец шагнул вперёд и, запинаясь, спросил: ─ Уважаемый даос, вы хотите взять моего сына в ученики?

Даос, не говоря ни слова, кивнул.

─ А можно узнать, ─ осторожно поинтересовался отец, ─ если сын станет вашим учеником, он сможет жениться и иметь детей?

─ Это не проблема, ─ прямо ответил даос. ─ Я принадлежу к школе Чжэнъи, так что ученикам моим не возбраняется ни жениться, ни детей заводить, ни вино пить, ни мясо есть.

─ И ещё один вопрос, ─ снова спросил отец. ─ А вы сможете найти ему невесту?

Всё потому, что все, кто приходил до этого, наперебой обещали мне невесту. Тот Ян Гаои вон аж родную дочь притащил, хотел сговор устроить. Другие посулы отец и не запомнил, а этот запомнил крепко.

Даос от такого вопроса опешил, а потом горько усмехнулся: ─ Хм! Ученик мой будет маяться без невесты? Да если он захочет, он такую жену найдёт, что все обзавидуются!

Отец ему не поверил. Сам даос выглядел как оборванец, за собой не следит, и по виду никак не скажешь, что он женой обзавёлся. И откуда в нём столько самоуверенности?

Тут подошёл дед и вежливо сказал: ─ Уважаемый даос, насчёт ученичества – это мы решим, тут без вопросов. Но вы уж пойдите, поглядите на мальчика, он при смерти.

─ Как только я вмешаюсь, он сразу пойдёт на поправку, ─ серьёзно произнёс даос. ─ Но прежде чем действовать, я должен кое-что вам объяснить.

─ Говорите, даос, ─ искренне ответил дед. ─ Мы на всё согласны, лишь бы дитя выжило.

─ Когда мальчик поправится, я возьму его в ученики, но при одном условии: он уйдёт со мной, и в течение десяти лет у него не будет никакой связи с семьёй.

Даос пристально посмотрел на деда.

От этих слов все домашние опешили. Мать, полная тревоги, спросила: ─ А как же мы? Если мы заскучаем, можно будет навестить его?

─ Нет. Всё это время, что он будет учиться у меня, он не вернётся домой, и вам запрещено его навещать. Не спрашивайте почему. Ответа не будет, ─ жёстко отрезал даос.

Отцу его слова пришлись не по душе.

Вон те, прежние, говорили, что вылечат, в ученики возьмут, но никто не собирался забирать сына на десять лет, да ещё и навещать запрещать. И невестку обещали.

А этот старик ничего не даёт, зато выставляет такие суровые условия.

Теперь и сожалеть поздно: те люди ушли, и след простыл, даже телефона не оставили.

В конце концов слово взяла бабушка Лю: ─ Других выходов у нас нет. Была бы только надежда, что ребёнок выживет и вырастет здоровым, а остальное не важно.

Слова её были разумны, и семье пришлось согласиться на условия даоса.

Затем даоса проводили в дом.

К тому моменту я был при смерти: тело покрылось трупными пятнами, лицо мертвенно-бледное, без кровинки, дыхание едва ощущалось.

Даос подошёл к кровати, лишь взглянул на меня и пробормотал: ─ Врождённое плотское воплощение демона, судьба тяжёлая, восемнадцать невзгод на веку, и каждая – с могилой. Но ты встретил меня, Ли Сюаньтуна, так что, парень, считай, что родился в рубашке.

Затем он положил ладонь мне на макушку и громко крикнул: ─ А ну, вон!

----------

«Четыре главных течения»

─ Этот громовой окрик прозвучал оглушительно, заставив стоявших в комнате людей ощутить, как заложило уши, а души едва не вылетели из тел от ужаса, ─

и неведомо какими методами воспользовался тот старый даос, но после его устрашающего крика из моего темени внезапно взметнулся клуб черного дыма. Старый даос протянул руку и в один миг затолкнул эту черноту прямо в винную тыкву.

Повертев в руке тыкву, он сделал глоток и принялся нахваливать: ─ А душа-то с четырехкратной энергией Ян, смешанная с вином, на вкус совсем другая.

Привязав тыкву к поясу, старик обратился к моим домочадцам: ─ Пусть мой ученик отдохнет дома несколько дней, через трое суток я приду за ним.

Бросив эти слова, даос легко и невесомо удалился, оставив всю семью стоять в оцепенении.

И это всё?

Бабушка Лю билась целый день, но не смогла придумать ровным счетом ничего, а этот даос управился меньше чем за минуту…

Когда он ушел, бабушка Лю внимательно осмотрела меня и с изумлением обнаружила, что трупные пятна на моем теле чудом исчезли, дыхание выровнялось, а жар спал.

─ Тот старик – истинный мастер, его искусство поражает воображение, ─ потрясенно произнесла бабушка Лю.

─ Сяо Цзе теперь в безопасности? ─ с некоторым недоверием переспросил дед.

Бабушка Лю тяжело кивнула и заговорила: ─ Да, с ребенком всё в порядке, через несколько дней он снова сможет бегать и прыгать. Видимо, мальцу суждено избежать гибели, нет худа без добра. Раз уж Сяо Цзе будет постигать мастерство под началом такого даоса, в будущем можно не бояться никаких бед – он непременно обратит любое несчастье в благополучие.

Услышав, что я вне опасности, домашние дружно выдохнули с облегчением.

Однако стоило вспомнить, что всего через три дня старик вернется, чтобы увезти меня, и следующие десять лет мы не увидимся, как на сердце вновь легли тяжелые тучи.

Особенно переживал дед: мысль о том, что он вновь сможет взглянуть на меня лишь спустя десятилетие, когда ему перевалит за восемьдесят, заставляла сомневаться, доживет ли он до этого дня.

Бабушка Лю принялась его утешать, уверяя, что он непременно дожи1вет до ста лет. Она добавила, что, хотя происхождения этого даоса никто не знает, он несомненно обладает великими сверхъестественными силами, и рядом с ним я обязательно овладею множеством полезных искусств.

Слова бабушки Лю оказались чистой правдой – лишь много позже я осознал, кем на самом деле являлся мой учитель.

Моего наставника звали Ли Сюаньтун, он был признанным ваном фэншуй нынешней эпохи, чей гений в науке о геомантии не имел себе равных во всем поднебесном мире.

Да и те люди, что наведались в наш дом незадолго до этого, были далеко не простыми людьми – все они являлись громкими именами в мире фэншуй.

В современной геомантии существовало четыре главных течения: школа Бачжай, секта Сюанькун, школа Янгуна и Цзиньсо Юйгуань, причем последнюю также именовали школой Цзома Инь-Ян.

Первый из визитеров, почтенный чаньский мастер Цзюэмин, возглавлял школу Бачжай. Основанная танским монахом Исином, эта школа славилась глубокими познаниями в астрономии и календарях. Ее базовой теорией служило наложение восьми триграмм на девять звезд и восемь домов в сочетании с годичным движением девяти дворцов. Людей разделяли на две категории – восточную и западную, вплетая их судьбы в общую систему фэншуй и достигая подлинного слияния неба, земли и человека в единое целое. Это было прямым отражением схем Хэту и Лошу – грандиозное и неисчерпаемо глубокое учение.

Седовласый старик по имени Шэнь Сююань тоже заслуживал особого упоминания, стоя во главе секты Сюанькун. Адепты этого направления опирались на природные ландшафты гор и рек, сочетая их с учением о трех периодах удачи. Используя уникальные расчеты – выстраивание драконьих жилок по лункам, распределение летающих звезд и укрощение зловещих направлений, – они творили чудеса, поражающие воображение. Сама суть их учения глубоко отражала естественные законы небесного пути и земных откликов.

Мужчина средних лет по имени Ян Гаои, прибывший с дочерью в надежде сделать меня своим учеником, представлял школу Янгуна. Ее основателем был Ян Юнсун, служивший в эпоху Тан сановником в ведомстве Гуанлу. Заведывая имперской географией, он заложил основы янского фэншуй, преуспев в поиске драконьих вен, наблюдении за рельефом, расположении водных потоков и определении точек ориентации. Род Ян Гаои был потомственными мастерами фэншуй с глубокими традициями, пользующимися огромным авторитетом в данной сфере.

Наконец, последняя гостья в элегантном ципао по имени Ма Юаньлин являлась сильнейшей представительницей течения Цзома Инь-Ян, известного также как Цзиньсо Юйгуань. Название «Цзома Инь-Ян» означало, что мастеру достаточно лишь мимолетного взгляда на ходу, чтобы безошибочно вынести вердикт, подчеркивая поразительную скорость и точность этого направления. А «Цзиньсо Юйгуань» намекало на то, что постичь сие тайное искусство невероятно трудно. Она тоже была выдающимся мастером.

Все эти четверо пользовались непререкаемым авторитетом в мире геомантии, заслужив почетные прозвища Южный Монах, Северный Шэнь, Восточный Ян и Западный Ма,

что подчеркивало их незаменимое положение в цзянху на просторах нынешнего Китая.

Однако мой учитель стоял неизмеримо выше. В мире ходила поговорка: «Южный Монах, Северный Шэнь, Восточный Ян и Западный Ма – сложенные вместе, они не стоят и одного Ли Сюаньтуна».

Поскольку наставник вобрал в себя лучшие черты всех четырех школ, являясь великим патриархом фэншуй и единолично основав школу Цимынь, его мастерство в геомантии не имело себе равных во всем мире, и этот факт признавал каждый.

Именно поэтому, едва завидев моего учителя, те четверо мастеров разом отказались от замысла сделать меня своим учеником.

Они прекрасно понимали, что их собственный уровень недотягивает до Ли Сюаньтуна и состязаться с ним они попросту не имеют права.

Каждая из тех четырех семей жаждала заполучить меня в ученики, между ними шла ожесточенная борьба, но никто не ожидал, что Ли Сюаньтун, более десяти лет не показывавшийся в цзянху, объявится именно здесь, вынудив конкурентов с горечью отступить.

Все они, включая моего учителя, оказались здесь в ту самую ночь, когда меня оплел старик Ван с четырехкратной энергией Ян, бабушка Лю оказалась бессильна, а моя жизнь висела на волоске. Когда желтые хорьки и лисицы совершали земные поклоны красной луне, явилось редкое знамение. Наблюдая за небесными сферами, мастера одновременно уловили аномалию и поняли, что на свет появился обладатель уникальной судьбы, после чего все они поспешили к нашему дому, породив утренний переполох.

Строго говоря, под началом любого из этих людей мое будущее оказалось бы беспредельно широким.

Но стать учеником Ли Сюаньтуна – это был наилучший из всех возможных путей.

На следующий день после ухода даоса я пришел в себя. И пусть тело казалось слабым, я всё же выжил.

Домочадцы радовались, но в то же время предавались печали.

В те недолгие дни, что я провел дома, родители и дедушка баловали меня пуще прежнего, покупая всевозможные лакомства – ничего подобного раньше не было, и оттого меня охватывало чувство неловкости.

Я еще не понимал, что́ именно должно произойти.

Отец даже вынашивал план спрятать меня: раз уж я выжил, заявить пришедшему даосу, будто я уехал далеко из дому, и тогда тот ничего не сможет поделать.

Однако бабушка Лю возразила, сказав, что поступать так не стоит: настоящий муж, рожденный под небесами, обязан держать слово, раз дал обещание – нельзя его нарушать.

И хотя родные бесконечно тосковали по мне, им пришлось смириться.

Спустя три дня даос действительно вернулся.

----------

«Прощание»

Еще до появления старика домашние предупредили меня, что я ухожу вместе с ним.

Я не ведал, что ждет меня впереди, чувствовал жуткий страх и совсем не хотел покидать родной дом.

В тот момент казалось, будто собственные родственники меня попросту продали.

Пусть эта маленькая деревенька была невелика, но именно здесь я родился и рос. И хотя многие соседи называли меня уродцем, при моем появлении норовили обойти стороной и запрещали своим детям играть со мной, я всё равно не хотел расставаться с этим местом.

Мне было жалко расставаться с любимым дедушкой, с родителями и с единственным другом – Сяопаном.

Сяопан уже выписался из больницы, хотя передвигаться пока мог лишь в положении низкой стойки, продвигаясь крошечными шажками.

Я специально навестил его перед отъездом, чтобы попрощаться и сказать, что ухожу очень далеко и вернусь не скоро.

Сяопан опечалился и изрек: ─ Если ты уйдешь, я стану последним учеником в классе, некому будет даже подстраховать меня с конца – какая досада.

И тут я задумался о специфике мышления Сяопана: я пришел прощаться, момент выдался донельзя трогательным, а он выдает такое – поистине неподходящий момент, убивающий все чувства.

В ту же секунду мне стало совсем не жалко расставаться с этим Сяопаном. Пусть лучше побудет худшим в классе, чтобы отец отходил его ремнем докрасна.

Старый даос явился точно в срок. В прошлый раз, когда он приходил, я находился без сознания и разглядеть его не смог.

Теперь же, несмотря на суровый вид старика, во мне неожиданно шевельнулось чувство странной близости к нему – словно он с самого рождения предназначался мне в наставники, хотя объяснить причину столь внезапного порыва я не мог.

Ли Сюаньтун выглядел точно так же, как в прошлый раз: в лохмотьях, внешне напоминая бродягу чуть больше, чем обычный нищий, хотя разница была невелика.

Отец при виде такого облика помрачнел, решив, что при этом даосе меня ждет голодная и убогая жизнь.

Живи этот старик хорошо, разве вырядился бы в такое отрепье?

В этот момент батюшка с особой тоской вспомнил Янь Гаои, собиравшегося выдать за меня свою дочь.

Кто же знал, что откуда ни возьмись появится этот старый даос и распугает остальных мастеров?

Едва ступив на порог, даос бросил на меня взгляд. Похоже, общаться с людьми он не любил, а потому сразу потребовал собираться в дорогу, не желая тратить лишние слова на пустые любезности.

Отец ухватил меня за руку и с тоской произнес: ─ Достопочтенный даос, к чему такая спешь? Давайте хоть пообедаем перед уходом. Вы теперь учитель моего сына, пусть в доме нет изысканных яств, но простой крестьянской еды вдоволь – поешьте как следует, а потом отправляйтесь в путь.

─ Некогда мне, я спешу, ─ холодно бросил старик.

─ Уважаемый, можно вас спросить? ─ с запинкой начал отец.

─ Говори, ─ сухо отозвался даос.

─ Почему вы решили взять в ученики именно моего сына? Этот сорванец при рождении выглядел странно, но ничем особенным больше не отличается, учится из рук вон плохо, всегда плетется в хвосте класса. Если бы не страх перед теми желтыми хорьками, я бы лупил его по восемь раз на дню.

Тут я покосился на отца и наконец всё понял: оказывается, он сдерживался и не бил меня вовсе не из жалости, а из страха перед местью животных.

А я-то наивно полагал, будто батюшка души во мне не чает и жалеет.

Выходит, я его недооценивал.

Поистине отцовская любовь не знает границ – моя привязанность к родному дому уменьшилась еще на йоту.

На лице даоса промелькнула легкая улыбка, и он произнес: ─ У этого парня выдающиеся природные задатки, превосходная костная структура и редкая судьба. Учится он плохо вовсе не по глупости, просто мысли его заняты другим, да и воспитания вам не хватает. Впрочем, не переживайте: раз вы не смели его трогать, я сам как следует займусь им в будущем.

Слушать такое прямо при мне – обещания устроить хорошую взбучку – было как-то неловко.

─ Достопочтенный… теперь Сяо Цзе полностью под вашей опекой, ─ дед перехватил меня из отцовских рук и лично передал старику.

Даос взял меня за руку, но дед продолжал судорожно сжимать мое запястье, глаза его покраснели. ─ Ребенок уходит на десять лет, а мне к тому моменту перевалит за восемьдесят. Доживу ли я до дня нашей встречи… ─ пробормотал он.

─ Не беспокойтесь, доживете. Я вижу у вас крепкое поле судьбы, вам отведено еще немало лет, так что тревожиться не о чем, ─ глухим голосом произнес старик.

В конце концов дед разжал пальцы, и даос, не говоря больше ни слова, потащил меня к выходу.

В этот момент из глубины дома донесся надрывный плач матери. Она бросилась ко мне – до сих пор она пряталась в комнатах, не решаясь выйти на проводы из страха, что не совладает с собой и силой удержит меня.

Но видя, что я действительно ухожу, матушка выбежала во двор, крепко обняла меня и зарыдала в голос: ─ Сяо Цзе, береги себя, слушайся учителя, перестань баловаться, слышишь? ─ сквозь слезы причитала она.

Я кивнул и тоже заплакал.

Сильнее всех на свете любит ребенка мать – разве найдется на земле женщина, не трепещущая над своим дитя?

Мама была женщиной рассудительной и прекрасно понимала: если бы не этот даос, спасший меня тогда, я бы давно расстался с жизнью.

Поэтому его требование забрать меня в ученики было абсолютно справедливым.

Проплакав с мамой еще долгое время, я все никак не мог вырваться из ее объятий.

Однако даос потерял терпение и сухо бросил: ─ Хватит сырость разводить. Мы же не навсегда прощаемся, я забираю мальчика, чтобы обучить мастерству. Возвращайся в дом.

С этими словами он резко дернул меня за руку и зашагал к воротам.

У самого входа стояла бабушка Лю – знахарка из традиции чумасянь, вырастившая меня на своих глазах.

Столько лет я видел ее каждый день, старушка обожала меня с пеленок, баловала гостинцами и относилась как к родному внуку.

На сей раз она пришла специально, чтобы проводить меня в дорогу.

Глаза бабушки Лю тоже покраснели. Сначала она отвесила даосу глубокий поклон, а затем почтительно произнесла: ─ Достопочтенный учитель, я знаю, что вы обладаете великой силой, отныне Сяо Цзе в ваших руках.

Даос кивнул: ─ Ты внесла немалый вклад в то, что мой ученик дожил до сегодняшнего дня. Отблагодарить мне тебя нечем, возьми эту книгу. На досуге полистай – глядишь, и пригодится в ремесле.

Он извлек из-за пазухи старинный манускрипт в переплете из нитей, покрытый незнакомыми мне иероглифами.

Стоило бабушке Лю взглянуть на обложку, как ее глаза вспыхнули, а тело задрожало от волнения: ─ Достопочтенный… это слишком щедрый дар, неудобно как-то брать… ─ пролепетала она.

─ Бери. Или ты полагаешь, что жизнь моего ученика стоит дешевле какой-то книги? ─ не терпящим возражений тоном бросил старик.

Оберегая сокровище пуще глаза, бабушка Лю приняла фолиант обеими руками.

----------

«Посвящение»

Так я покинул деревню Цзюшань, где провел первые девять лет своей жизни, и ступил на совершенно новый путь.

Этот уход коренным образом перевернул всю мою судьбу.

Выбравшись из родных мест с помощью даоса, я впервые оказался в уездном центре, впервые сел на поезд, который долго-долго мчал нас вперед, пока мы не прибыли в огромный мегаполис Яньбэй.

Несмотря на нищенский вид наставника, жилье он имел вполне приличное – роскошный просторный сихэюань, где нас встретил свирепый на вид слуга.

На вид ему было около тридцати, густая щетина обрамляла лицо, а тигриный взгляд источал такую кровожадность, что от одного его вида кровь стыла в жилах.

При первой встрече этот человек внушил мне немалый трепет.

Однако при всей своей устрашающей внешности он держался предельно почтительно и с учителем, и со мной.

Едва завидев нас, слуга шагнул вперед и низко поклонился: ─ Хозяин, молодой господин, вы вернулись.

Учитель даже не удостоил его взглядом, лишь махнул рукой: ─ Ху-цзы, подготовь все к обряду посвящения, скоро начнем.

Ху-цзы коротко отозвался, приблизился ко мне и произнес: ─ Молодой господин, следуйте за мной.

Он привел меня в комнату, где уже был накрыт стол с яствами, каких мне сроду не доводилось пробовать. Изголодавшись за долгую дорогу, я набросился на еду и за считанные мгновения вымел всё со стола.

Стоило мне насытиться, как Ху-цзы заговорил вновь: ─ Молодой господин, какая же вам выпала удача стать учеником самого хозяина! Знаете ли вы, что в очереди стояли сотни желающих, но хозяин выбрал именно вас? Это значит, что вы обладаете поистине исключительными способностями.

Исключительные способности или нет, но контрольные по последнему месту в классе я удерживал стабильно.

Наверное, это он и имел в виду.

После этого Ху-цзы принялся подробно объяснять мне все тонкости церемонии ученичества.

В свои девять лет я с трудом удерживал в памяти весь этот ворох правил, потратив на заучивание несколько часов.

Для ребенка моего возраста это оказалось тяжелейшим испытанием.

Когда все инструкции были усвоены, Ху-цзы проводил меня в главный зал усадьбы.

Вновь увидев старого даоса, я едва узнал его: на нем красовалось абсолютно новое даосское облачение, от него приятно пахло свежестью – судя по всему, наставник соизволил вымыться.

По правде говоря, путешествуя с ним до этого места, мы натерпелись косых взглядов.

Сколько времени старик не мылся до того, оставалось загадкой, но амбре от него исходило такое ядреное, что в вагоне поезда оба сиденья рядом с нами пустовали.

Очевидно, ради сегодняшнего ритуала наставник решил привести себя в божеский вид.

И надо признать, в таком облачении он действительно приобрел весьма благостный вид истинного небожителя.

Ху-цзы подвел меня к даосу и велел опуститься на колени.

Внимательно оглядев меня, старик выдержал паузу и заговорил суровым голосом: ─ У Цзе, перед тем как ты станешь моим учеником, я должен сказать тебе кое-что. Твое вступление в школу Цимынь предопределено небесами и не подлежит изменению. Раз уж ступил на этот путь, обязан соблюдать законы школы. Первое: не смей использовать полученные знания во зло и для совершения бесчинств. Второе: почитай учителя и старших, не смей идти против воли наставника. Третье… я еще не придумал, обсудим это позже…─

Услышав это, я остолбенел: не придумал он, видите ли! К чему тогда было затевать речь? Выходит, к принятию ученика наставник толком и не подготовился.

Даже стоявший рядом Ху-цзы заметно напрягся, на его лице отразилось смущение.

Выдержав небольшую паузу, старик продолжил: ─ Наша школа Цимынь – первое геомантическое течение Китая, глубокое и неисчерпаемое, в чем ты вскоре сам убедишься. Однако традиция наша всегда передавалась от учителя к одному-единственному ученику, то есть наставник может обучать лишь одного человека. Я ждал тебя несколько десятков лет, и вот теперь ты у меня в руках – все мои труды не пропали даром. Если в будущем решишь завести ученика, помни правило: брать только одного, усек?─

─ Запомнил, ─ ответил я.

─ Ну что ж, начинаем, ─ махнул рукой старик.

После этого, действуя по подсказкам Ху-цзы, я опустился на колени и запнувшись затарабанил заученный текст: ─ Велик путь наставника… входя в врата ремесла и получая передачу ремесла, обретаешь опору для пропитания и содержанья семьи; преуспев – спасаешь мир под небесами, в бедности же – совершенствуешь собственный дух, каковой обычай передается из века в век. Ныне неразумный отрок У Цзе, посчастливившееся встретить прославленного учителя, желает войти в школу, дабы обрести знания для телесного здравия и постижения добродетели; отныне, хотя между нами отношения наставника и ученика, связь наша подобна отцу с сыном. Пред школой обязуюсь сохранять почтительность, наставления впитывать до конца дней, решение принято по собственной воле, без малейшего сожаления, в чем и подписываюсь для засвидетельствования всей серьезности намерений.

Всю эту премудрость вдолбил в меня Ху-цзы, выговорить ее с непривычки оказалось невероятно сложно, я то и дело сбивался, забывал слова, а Ху-цзы шепотом подсказывал из угла, пока я наконец не осилил эту тираду.

Правда, относительно слов «решение принято по собственной воле, без малейшего сожаления» у меня имелись серьезные возражения.

Становиться его учеником я вовсе не планировал и сам толком не понял, как угодил в эту ловушку.

Стоило мне закончить, как Ху-цзы протянул заранее подготовленный свиток, на котором я должен был оставить отпечаток пальца.

С той минуты моя участь оказалась полностью в руках старого даоса.

Вслед за тем Ху-цзы громко объявил: ─ Ученик преподносит учителю дары почтения!─

И тут же вручил мне увесистую охапку предметов: стебли сельдерея, семена лотоса, красные бобы, финики и круглые лонганы.

Я передал всё это добро наставнику.

Каждый предмет имел глубокий смысл: сельдерей символизировал прилежание и усердие в науках, горькое сердцевиной семя лотоса – суровое наставничество, красные бобы сулили удачу, а лонганы означали завершенность благих дел…

Как только дары были приняты, Ху-цзы выкрикнул следующую часть обряда:

─ Первый поклон – почитанию учительского пути, приносящему пользу людям!

─ Второй поклон – передаче знаний и наставлению, просвещающему разум!

─ Третий поклон – благодарность милосердному учителю перед лицом неба и земли!

Под каждую фразу Ху-цзы я отвешивал земной поклон.

После завершения поклонов Ху-цзы подал пиалу с чаем, которую я преподнес наставнику. Выпив чай, старик закрепил за мной статус своего законного ученика.

После завершения церемонии даос с довольной улыбкой кивнул: ─ У Цзе, отныне ты мой ученик, а когда завершишь обучение, станешь следующим главой школы Цимынь.

Лучше бы он этого не говорил – от подобных перспектив мне сделалось совсем тошно.

Тоже мне, глава нашшелся.

Обычно у глав сект тысячи последователей, они восседают на возвышении, окруженные почтением.

А наша школа Цимынь из поколения в поколение передается одному человеку: выходит, я здесь и глава, и единственный адепт в одном лице. Что за жалкая такая секта?

Первый день ученичества прошел спокойно, и Ху-цзы отвел меня в выделенную мне комнату.

Оставшись один в ночной тишине, я острее прежнего почувствовал жгучее одиночество и тоску по дому.

Как там дедушка? Вспоминают ли обо мне папа с мамой? Зажила ли нога у Сяопана, не продолжает ли он ходить крабом, раскачиваясь на ходу?─

----------

«Три условия»

Стоило тому старому даосу допить поднесенный мной чай, как я официально стал его учеником-послушником.

Однако этот чудак вовсе не спешил обучать меня каким-либо премудростям. Первым делом он велел дяде Ху отвезти меня в ближайшую начальную школу, чтобы уладить все формальности и отправить за парту.

Ума не приложу, какими связями обладал старик, но пристроил он меня не куда-нибудь, а в самую настоящую спецшколу с углубленным изучением предметов.

Учеба и раньше давалась мне с грехом пополам, а тут еще и элитное заведение. Я тотчас же превратился в главного аутсайдера класса. Моя успеваемость отличалась завидным постоянством: ниже меня по списку неизменно оставался лишь один несчастный.

Наивно полагая, будто теперь, когда у меня появился наставник, с уроками покончено, я горько заблуждался.

Мало того что меня заставили продолжать учебу, так еще и старый даос безжалостно отобрал все мое личное время, проявив поистине бесчеловечную жестокость.

Днем я грыз гранит науки в школе, а вечерами, стоило мне переступить порог дома, наставник принимался вдалбливать в меня основы фэн-шуй и тайных учений.

Странное дело: школьные предметы упорно не лезли мне в голову, а вот от наставлений учителя во мне просыпался жгучий интерес. Я схватывал всё буквально на лету – возможно, именно это дядя Ху называл природным даром.

И хотя к моим школьным отметкам наставник относился с прохладцей, словно их и вовсе не существовало, в вопросах мистики и геомантии он был сущим деспотом. Малейшая оплошность – и на моей спине тут же плясала увесистая палка.

Бил он по-настоящему, с душой, отчего мое седалище регулярно украшалось живописными синяками.

Поэтому относиться спустя рукава к его урокам я не смел даже в мыслях.

Годы шли, я подрастал, а багаж знаний, вбиваемых наставником, рос в геометрической прогрессии. От простого к сложному, от занятных мелочей к головоломным глубинам.

Книга Перемен и восемь триграмм, искусство Цимынь, нумерология Цветов Сливы, схемы Хэту и Лошу, учение о пяти стихиях мироздания… всем этим мне довелось овладеть в той или иной степени.

Вдобавок ко всему старик обучал меня приемам рукопашного боя, а временами передавал секреты традиционной медицины – то, как врачевать недуги и спасать человеческие жизни.

Пять ветвей даосского ремесла: скалы, врачевание, судьба, лик и гадание – я освоил их от корки до корки, не пропустив ни единой.

Каждый мой день состоял из школы и изнурительных тренировок под началом учителя. Поначалу такой уклад казался невыносимым, но со временем я привык и попросту онемел душой.

Впрочем, нельзя не упомянуть об одной примечательной особенности. С тех пор как я поселился в этом старом сихэюане, к нам едва ли не ежедневно валили толпы просителей, умолявших мастера о помощи. Вот только в девяти случаях из десяти старик приказывал дяде Ху спускать незваных гостей с лестницы.

Лишь изредка наставник покидал обитель на несколько дней, и куда именно он отправлялся, оставалось для меня загадкой. Те редкие дни становились для меня истинной благодатью – единственным моментом, когда удавалось законно вздохнуть свободнее и устроить себе маленькую передышку.

С самого моего рождения судьба уготовила мне путь, усеянный терниями: каждые три года мою жизнь омрачал тяжкий рок.

Однако стоило мне прибиться к даосской обители, как зловещая череда бед оборвалась. Трехлетний цикл несчастий, висевший надо мной проклятием, растворился без следа.

Позже я подметил любопытную закономерность: аккурат раз в три года, как раз в пору моих былых испытаний, наставник уходил из дома на несколько дней. Возвращался он неизменно осунувшимся, бледным до синевы и донельзя изможденным.

С порога он запирался в своей комнате и не показывал носа сутками. А стоило ему наконец выйти наружу, как от недавней немощи не оставалось и следа – передо мной вновь представал цветущий, пышущий силой старик.

Пролетели восемь лет. Из той самой спецшколы я благополучно дошагал до старших классов элитной гимназии.

Разумеется, вовсе не благодаря выдающимся успехам в учебе – какими неведомыми путями старик умудрился засунуть меня туда, оставалось за кадром.

Все те учебные заведения, где мне довелось грызть гранит науки – и начальная школа, и средняя, и старшая, – были заветной мечтой для сотен местных подростков. Попасть туда простым смертным стоило огромных трудов, особенно в средних и старших классах.

Ума не приложим, зачем наставник тратил столько сил и средств на мое образование при моей-то успеваемости. Чистой воды транжирство.

Правда, в старших классах мои отметки чуть выровнялись, но оставались донельзя заурядными. О поступлении в университет нечего было и мечтать, да старик этого и не планировал.

Минуло восемь лет, подошел к концу мой выпускной класс, но на единый государственный экзамен я так и не явился, бросив все на самом финише. Такова была воля наставника.

Впрочем, сдать экзамены самостоятельно у меня все равно не было ни единого шанса.

Аккурат после окончания школы наставник со всей серьезностью объявил, что уходит в долгое странствие. Вернется он не раньше чем через год, а все это время нам с дядей Ху предстоит коротать дни вдвоем.

Вдобавок ко всему старик ошарашил меня еще одной новостью: за минувшие восемь лет я впитал достаточно знаний, чтобы считаться полноценным мастером и отправляться в самостоятельное плавание.

В его отсутствие любой забредший на огонек проситель мог рассчитывать на мою помощь – разумеется, за определенную плату.

Что до расценок, то в нашем ремесле фиксированных прайсов не существовало: все зависело исключительно от щедрости клиента.

Однако напоследок учитель огорошил меня тремя непреложными условиями.

Стоило им прозвучать, как у меня внутри словно что-то надломилось.

Я едва не засучил рукава, готовый сойтись со старым хрычом в честной драке.

Особенно первый пункт – услышав его, я был готов тут же отречься от своего ученичества.

Старик изрек: ─ Условие первое: за тот год, что я буду в отлучке, сорванец ты этакий, обязан заработать для своего учителя ровно десять миллионов и перевести их на оставленную мной банковскую карту.

─ Условие второе: раз уж ты встал на этот путь, забудь о любых иных заработках. Прокармить себя ты имеешь право исключительно искусством фэн-шуй и гадания. Узнаю, что промышляешь чем-то еще – по возвращении переломаю тебе ноги.

─ Условие третье, самое главное: твой первый заказчик ни в коем случае не должен быть из города Яньбэй. Принимай кого угодно и откуда угодно, но только не местных.

Стоило огласить эту троицу требований, как заскрипел зубами даже стоявший в стороне дядя Ху.

Сумма в десять миллионов казалась мне чистейшей фантастикой. За все годы учебы я в глаза не видел таких денег – да что там миллион, я и тысячной купюры-то толком не держал!

─ Учитель, вы ведь шутите насчет десяти миллионов? – с мрачным видом осведомился я.

─ По-твоему, я похож на шутника? ─ лицо наставника окаменело. ─ Именно десять миллионов, до последней копейки, иначе по возвращении пеняй на себя – ноги переломаю.

─ Хватит чуть что грозить мне переломами! Да ограбь я хоть банк, за год таких денег не раздобуду, – взвыл я, едва не плача.

─ Это твои проблемы, но выполнить приказ обязан, – бросил старик с абсолютно отстраненным видом, ковыряясь в носу одной рукой и задумчиво почесывая ступню другой.

Глядя на эту наглую физиономию, я лишь чудом сдержался, чтобы не врезать ему по шее – исключительно из уважения к учительскому сану.

Щелчком пальцев запустив в полет увесистую козику из носа и размазав ее по собственной подошве, старик заключил: ─ Ладно, пора мне в путь. Увидимся через год, и смотри мне – выполнишь каждое условие, без уговоров.

Провожая взглядом его удаляющуюся спину, я думал лишь о том, что иметь столь вредного наставника – сомнительное удовольствие, и лучше бы нам больше не встречаться.

Стоило учителю приблизиться к воротам, как дядя Ху бросился следом: ─ Учитель, вы уходите на целый год, оставьте хоть немного денег на хозяйство!

----------

«Клиент на пороге»

Старик обернулся, хлопнул себя по лбу и произнес: ─ Ах да, склероз проклятый, чуть из головы вон.

С этими словами он выудил из недр одежды потрепанный кошель и протянул его дяде Ху: ─ Здесь приличная сумма, тратьте с умом.

Бросив это, он гордо выплыл за ворота, но, едва оказавшись на улице, припустил с такой прытью, что любой заяц позавидовал бы.

При виде столь стремительного бегства у меня неприятно засосало под ложечкой – чуяло сердце, затевается какая-то пакость.

Как только фигура старика скрылась из виду, я подскочил к дяде Ху: ─ Ну что, сколько он оставил на жизнь?

Дядя Ху пересчитал монеты и купюры, тяжело вздохнув: ─ Молодой господин, с такими деньгами долго мы не протянем. Боюсь, в этом году нам грозит голодная смерть.

─ Так сколько в итоге? – нетерпеливился я.

─ Восемьсот шестьдесят семь юаней и тридцать пять фэней, – ответил он.

─ С каких это пор он ведет расчет до копеек? Старик что, эти деньги милостыней на паперти собирал? И этот человек всерьез рассчитывает, что за год я разбудую ему десять миллионов? – отчаяние накатило с новой силой. Скупой до мозга костей наставник сбежал на целый год, оставив нам жалкие крохи, да еще и наотрез запретил зарабатывать на стороне. Чистой воды план по утилизации собственных учеников.

За минувшие годы в наш сихэюань захаживало немало страждущих, но львиная их доля являлась из самого города Яньбэй.

Яньбэй – гигантский мегаполис, и весть о том, что здесь обосновался прославленный мастер, быстро разнеслась окрест.

Вот только наставник неизменно поручал дяде Ху выпроваживать всех местных посетителей. Со временем поток просителей иссяк, и двор погрузился в безмолвное запустение.

И при всем при этом мне предстояло за год раздобыть десять миллионов. Задача казалась бредом сумасшедшего.

Разве что во сне.

Каково же было мое удивление, когда ровно на третий день после отъезда учителя в ворота нашего двора постучали.

Незваными гостями оказались отец с дочерью.

Дядя Ху шепотом доложил, что прибыли они на роскошном «Роллс-Ройсе» – сразу видно, люди не бедные.

Услышав это, я мгновенно воспрянул духом. Едва оставшись без присмотра учителя, я получаю шанс сорвать куш! Недолго думая, я велел дяде Ху немедленно проводить гостей в гостиную.

Стоило им переступить порог, как мой профессиональный взгляд уловил странности: над головой мужчины клубилась темная дымка, межбровие заволокло серой тенью, а в доме родителей затаилась зловещая вредоносная цзи – явный знак того, что со дня на день на голову бедолаги обрушится полоса тяжелых неудач.

Восемь лет учебы не прошли даром: бросив беглый взгляд, я уже видел общую картину.

Я чинно восседал в центре гостиной. Когда дядя Ху ввел посетителей, я даже не шелохнулся, в точности копируя манеры наставника и напуская на себя солидность. Раз уж они пришли сами, значит, дело серьезное; и пусть в их кошельках звенят монеты, распускать нюни перед ними я не собирался.

Так говаривал учитель.

Усадив гостей на диван, дядя Ху почтительно произнес: ─ Молодой господин, к вам посетитель.

Я кивнул и перевел взгляд на вошедших. Присмотревшись, я неожиданно замер: девушка, сопровождавшая мужчину, показалась мне смутно знакомой. Кажется, мы уже где-то пересекались, хотя память упорно отказывалась выдавать имя.

Сама девушка выглядела весьма привлекательно: ровесница, правильные черты лица, безупречная фарфоровая кожа, простенькое ситцевое платье в цветочек и аккуратный хвост волос за спиной. Она скромно стояла рядом с отцом.

Мужчина окинул меня оценивающим взглядом и предельно вежливо произнес: ─ Здравствуйте, меня зовут Чжан Юйчэн, я председатель правления яньбэйской корпорации «Цзюйлун». Знакомые посоветовали мне обратиться к главе Ли, скажите, он дома?

─ Прошу прощения, мой учитель в отлучке, вернется не раньше чем через год, – отозвался я.

─ А это наш молодой господин У, единственный и прямой ученик мастера, – вставил слово стоявший рядом дядя Ху. ─ Наставник перед отъездом оставил четкое указание: по любым вопросам можно обращаться к нашему господину.

Сначала на лице Чжан Юйчэна промелькнуло разочарование, но, услышав, что заменить учителя могу я, он вновь ободряюще улыбнулся: ─ Что ж, ладно. Как говорится, у великого мастера и ученик под стать. Раз вы преемник главы Ли, значит, дело верное. У меня тут выдалась неприятность, очень надеюсь на помощь молодого господина У.

Его речь едва смолкла, как я задал встречный вопрос: ─ Скажите, господин Чжан, вы родом из Яньбэя? И весь ваш бизнес там же?

Чжан Юйчэн улыбнулся в ответ: ─ Совершенно верно, коренной яньбеец. За годы ведения дел сколотил кое-какой капитал, положение в городе имею…

Я кивнул: ─ Мне жаль, господин Чжан, но помочь вам я не смогу. Дядя Ху, проводите гостей.

И я, и наш посетитель замерли от неожиданности. Прекрасная дочь Чжан Юйчэна подняла на меня глаза и едва заметно нахмурилась.

Дядя Ху за моей спиной принялся отчаянно моргать, словно пытаясь докричаться: мы же сидим без гроша в кармане, с какой стати ты разгоняешь клиентов?!

─ Погодите… молодой господин У, в чем дело? – не выдержал Чжан Юйчэн. – Сумма вознаграждения обсуждаема, называйте любую цифру, за мной не заржавеет.

─ Дело вовсе не в деньгах. Я действительно не могу вам помочь, возвращайтесь домой, – отрезал я и вновь выразительно глянул на дядю Ху.

Тяжело вздохнув, верный помощник развел руками и жестом указал гостям на выход.

Тут уж Чжан Юйчэн заволновался по-настоящему: ─ Молодой господин У, постойте! Моя дочь Яояо – ваша ровесница, она учится в той же Первой яньбэйской гимназии! Ради старого знакомства, выручайте!

Услышав это, я еще раз с любопытством глянул на девушку. Вот оно что, неудивительно, что лицо показалось знакомым – мы учились в одной школе.

Девица и впрямь хороша собой, пожалуй, вполне тянула на школьную королеву красоты. Впрочем, последние годы наставник держал меня в ежовых рукавицах, заставляя сутками постигать тайные науки, так что на всякие глупости времени не оставалось. Нет ничего удивительного, что я ее не признал.

─ Юная леди, а в каком классе вы учитесь? – поинтересовался я.

─ Я… в выпускном «шестом», – смущенно ответила она, и ее щеки тронул легкий румянец.

Выпускной класс под литерой «б»… Не шутки. Наша Первая яньбэйская гимназия считалась лучшей во всем городе, а шестой класс был элитным, профильным. Туда попадали лишь те, кто метил на бюджет престижнейших университетов страны, в отличие от меня – законченного прогульщика, которого держали в школе лишь по чистой случайности.

Чжан Юйчэн решил сыграть на школьных связях, наивно полагая, что уж отказать однокласснице я не смогу.

Однако, выслушав ответ, я лишь небрежно взмахнул рукой: ─ Проводите гостей.

─ Прошу вас, господин Чжан, – дядя Ху мягко, но настойчиво подтолкнул их к дверям.

Окинув меня полным горечи и недоумения взглядом, бизнесмен был вынужден подчиниться.

Едва за ними закрылась дверь, дядя Ху возмущенно зашелестел с порога: ─ Молодой господин, до каких пор мы будем бедствовать? Сами же отгоняем людей! На что жить-то собрались?

─ Дядя Ху, разве ты забыл главный наказ учителя? Мой первый клиент не должен быть из Яньбэя.

----------

«Грош ломаный»

Стоило мне напомнить об этом, как дядя Ху шлепнул себя по лбу: ─ И правда, запамятовал. И зачем только наставник придумал столь странное правило? По логике, больше всего просителей должно быть именно здесь, в Яньбэе.

─ Поживем – увидим, еще представится случай, – ответил я с напускным спокойствием.

─ Если за полмесяца не появится ни единого клиента, мы проедим последние крохи даже при самом жестком режиме экономии. Надо что-то предпринимать, молодой господин, – не унимался обеспокоенный помощник.

─ Не переживай, я всё контролирую.

Дядя Ху посмотрел на меня взглядом, в котором читалось недвусмысленное: «Ну да, в твоих способностях лавировать я ни капли не сомневаюсь».

Как ни крути, а жизнь продолжалась.

Наших оставшихся восьмисот с небольшим юаней при самом спартанском режиме питания нам с лихвой должно было хватить недели на две.

Оставалось надеяться, что за это время к нам забредет кто-нибудь издалека.

Вопреки ожиданиям, в следующие два-три дня во дворец заглянули еще несколько посетителей, но все как на подбор – коренные жители Яньбэя. Дядя Ху вежливо расспрашивал их о сути дела и тут же заворачивал обратно.

Заглядывал пару раз и тот самый Чжан Юйчэн – вид у него был взмыленный и отчаянный, но и его спровадили без лишних разговоров.

Правило есть правило: нарушить наказ учителя я не смел.

Так минуло полмесяца, а лавка оставалась пустой.

Дурной сон стал явью: деньги, оставленные наставником, подошли к концу. На шестнадцатый день в нашем кармане осталось ровно десять юаней на двоих.

Пока был жив и здоров учитель, о куске хлеба я не задумывался вовсе, но теперь ситуация круто изменилась.

Лишь сейчас я прочувствовал всю глубину крылатой фразы о том, что ломаный грош способен сломить любого героя.

Я отдал обучению у мастера восемь долгих лет, познал немало премудростей, но что толку от тайных знаний, если применить их негде?

Покидая дом, наставник наверняка разорвал старые связи и перенаправил поток просителей на меня, но толку-то, если порог обители обивали исключительно яньбэйцы?

Должно быть, это очередное испытание, уготованное старым хрычом.

Выслушав печальный доклад дяди Ху о счете в десять юаней, я прищурился: ─ Скажи мне правду, дядя Ху, неужели наставник тайком подкинул тебе деньжонок? Вы часом не сговорились испытать меня на прочность?

Дядя Ху испуганно замахал руками: ─ Ни в коем случае, молодой господин! Вы же сами видели, сколько он оставил, ровно столько и было.

─ А заначки у тебя личной точно нет? – не унимался я.

─ Клянусь небесами! Если у меня припасена хоть копейка на черный день, пусть…─

─ Хватит, верю, не продолжай, – вздохнул я, прерывая его клятвы. Похоже, мы действительно дошли до ручки.

Оставалась ровно десятка. Повернувшись к дяде Ху, я скомандовал: ─ Ладно, собирайся, идем в забегаловку.

Дядя Ху растерялся: ─ Молодой господин, какая на десять юаней забегаловка? В лучшем случае хватит на одну миску лапши с зеленью на двоих.

─ Не паникуй. Возьмем порцию лапши, разделим пополам. Дома шаром покати – ни риса, ни муки, ни капли масла, сам ты ничего не приготовишь, так что путь один – в общепит, – рассудил я.

─ Может, лучше накупим одних лепешек, молодой господин? Без мяса и зелени, зато протянем на пару дней дольше, – предложил практичный помощник.

─ Брось. С твоим аппетитом – по восемь лепешек за присест – нам и суток не перекантоваться.

─ Тоже верно, – вздохнул дядя Ху и послушно поплелся со мной в соседнюю скромную закусочную, где мы заказали ту самую злосчастную миску пустой лапши.

Глядя на то, как дядя Ху жадно пожирает глазами поданное блюдо, я пододвинул к себе пустую пиалу, переложил туда пару веточек зелени и немного лапши, оставив ему львиную долю.

Аппетит у моего помощника был поистине богатырским – за один присест он уплетал больше, чем мы с наставником вместе взятые.

Большую часть тех восьмисот юаней приговорил именно желудок дяди Ху.

Заметив мой маневр, дядя Ху смутился и попытался вернуть миску обратно: ─ Молодой господин, вы растете, вам нужно хорошо питаться, а я не голоден.

─ Ешь давай, не спорь. У меня аппетит меньше, я столько не осилю.

─ Все равно, лучше вам съесть…

В разгар нашей благородной пикировки за спиной раздался противный, ехидный голосок: ─ Ого, да это же наш писанный красавчик У Цзе! На двоих заказали одну миску пустой лапши – этого вам на зубок хватит?

Оглянувшись, я с досадой узнал давнего «знакомого» – одноклассника Ван Чаояна.

Рядом с ним сидела миловидная девица, тоже из нашего класса, по имени Ли На.

К слову, эта самая Ли На в свое время бегала за мной, но получила от ворот поворот. Вовсе не потому, что она была дурна собой – напротив, девчонка видная, – просто наставник держал меня в ежовых рукавицах и категорически запрещал любые романтические шашни. Узнай он об этом, шкурку бы спустил живьем.

Пока Ли На добивалась моего внимания, Ван Чаоян безуспешно пытался ухлестывать за ней сам. Получив от меня отказ, девушка вскоре сошлась с Чаояном.

С тех пор этот павлин затаил на меня лютую обиду, и при любой встрече из него так и сочился яд.

Еще с рождения у меня было лисье лицо и странный белый пушок на теле.

Но со временем черты смягчились, лицо приобрело утонченные черты, и теперь я смахивал на тех самых популярных парнишек с экрана телевизора.

Правда в том, что в старших классах за мной бегала далеко не одна Ли На, но всех их ждал одинаковый от ворот поворот.

Дело было вовсе не в моей заносчивости – просто перспектива схлопотать от наставника увесистой палкой пугала меня куда больше девичьих слез.

─ Ван Чаоян, Ли На, давненько не виделись, – улыбнулся я, сохраняя остатки светских манер.

─ Раз уж мы старые одноклассники, а ты докатился до такой жизни, смотреть на это тошно, – картинно вздохнул Ван Чаоян, расплывшись в ухмылке. Он тут же подзывал хозяина заведения и без лишних слов заказал с полдюжины самых дорогих блюд из меню. ─ Хозяин, тащи всё к нашему столу, оплачу я!

Увидев этот пир духа, лицо бедного дяди Ху приобрело отчетливый зеленеватый оттенок: платить за изобилие явно собирались вовсе не Ван Чаояну, этот тип просто решил поизмываться над нами.

Я бросил на помощника успокаивающий взгляд: мол, держи себя в руках.

Сделав заказ, парочка уселась за соседний столик и принялась за еду. Ли На выглядела явно смущенной – во время трапезы она украдкой косилась в мою сторону, но я делал вид, что ничего не замечаю.

Дяде Ху этот обед показался горше полыни – бедняга до конца не был уверен, чем именно нам придется расплачиваться. Я же давно все просчитал: сначала набьем животы до отказа, а там разберемся.

Закончив трапезу раньше нас, Ван Чаоян подошел к нашему столу и с напускным благородством произнес: ─ Старина, давай я закрою твой счет, вижу ведь, туго тебе приходится. Самому неловко смотреть.

─ Благодарю, но не стоит, иди своей дорогой, я расплачусь сам, – парировал я. Потерять последние крохи достоинства я не собирался, гордости во мне еще хватало.

Разумеется, Ван Чаоян и не думал настаивать всерьез. Бросив: ─ Ну как знаешь, мы тогда побежали… ─ он уже собрался отчалить.

Словно вспомнив что-то важное, он на ходу обернулся: ─ Да, чуть не забыл, старина! Завтра в ресторане «Яньбэй» я собираю весь наш класс по случаю окончания школы. Мои результаты пришли – сплошные баллы на элитный университет. Обязательно заглядывай!

----------

«Участие в банкете»

Яньбэйский ресторан был лучшим в городе Яньбэй, и пообедать там стоило никак не меньше восьми-десяти тысяч.

Из этого следовало, что семья Ван Чаояна была не из бедных. Еще со школьной скамьи тот щеголял исключительно в брендовых вещах, будучи эталонным мажором.

Я не раздумывая кивнул и согласился, бросив: ─ Ладно, я обязательно приду.

─ Отлично, значит, договорились, ─ Ван Чаоян просиял, а затем добавил: ─ Кстати, как ты сдал экзамены?

─ Я не участвовал в гаокао.

В этот момент он задавал вопрос, прекрасно зная ответ. То, что я не сдавал вступительные экзамены, знал весь класс; он никак не мог этого не ведать, а потому просто намеренно пытался меня задеть.

─ Точно, я чуть было не забыл. Впрочем, с твоей-то успеваемостью результат был бы один и тот же – сдавай ты или нет. Впрочем, отсутствие высшего образования еще не конец пути, мало ли способов добыть кусок хлеба. Слышал, ─ с важным видом продолжал Ван Чаоян, хлопая меня по плечу, ─ нынче на сборе бутылок можно неплохо подняться. Ты парень молодой, так что без куска хлеба не останешься.

Я лишь усмехнулся и ничего не ответил.

Зато сидевший рядом дядя Ху с его взрывным нравом стерпеть подобного уже не смог – он грохнул палочки о стол: ─ Ты какого хрена несешь? Кого это ты тут по помойкам шарить отправил?

─ Эй, я со своим одноклассником разговариваю, тебя это каким боком касается? ─ окрысился Ван Чаоян.

Дядя Ху уже закатывал рукава, собираясь хорошенько проучить наглеца. С самой первой встречи этот парень не сказал ни единого доброго слова, источая сплошное ядовитое занудство, и дядя Ху терпел его уже слишком долго.

Однако я вовремя удержал дядю Ху, знаком приказав ему успокоиться. Проведя бок о бок с ним столько лет, я отлично знал, на что этот человек способен на самом деле: стоило ему пустить в ход кулаки, и я всерьез опасался, что Ван Чаояна просто забьют до смерти.

О прошлом дяди Ху мне было известно немногое: лишь то, что некогда наставник спас ему жизнь, после чего он остался при учителе неотступной тенью, следуя по пятам и не соглашаясь уходить ни под каким предлогом.

─ Старый друг, не забудь: завтра в половине шестого вечера в яньбэйском ресторане, жду всех без опозданий, ─ бросил он на прощанье, подхватил Ли На за руку и направился к выходу из заведения.

У порога девушка обернулась и бросила на меня долгий взгляд – в ее глазах читалась какая-то горькая тоска, словно она хотела мне что-то сказать.

Когда они оба скрылись, я вернулся за стол и продолжил трапезу, тогда как дядя Ху аж посинел от гнева: ─ И после такого ты собираешься идти к нему на банкет? Там же соберутся все одноклассники с дипломами, и только ты один даже к экзаменам не прикасался! Он ведь специально тебя зазывает, чтобы публично унизить!

─ Знаю, ─ улыбнулся я.

─ Раз знаешь, какого черта прешься? К тому же такое угощение даром не дадут. Раз уж тебя пригласили, полагается раскошелиться на конверт с деньгами, а если не на конверт, то хоть на какой-нибудь скромный подарок! Посмотри на наше финансовое положение, и скажи мне, что мы вообще можем достать?

Тут лицо дяди Ху вдруг перекосилось, словно его осенила какая-то страшная догадка: ─ Погоди-ка, а как мы будем расплачиваться за этот обед?

Я ухмыльнулся и подмигнул: ─ Дядя Ху, за этот обед нам придется расплатиться вашей скромной персоной. Идите-ка на кухню мыть посуду. Наставник ведь ясно говорил: я могу существовать исключительно на то, чему обучен сам, а всякая прочая деятельность мне заказана.

─ Ах ты паршивец… Ты что, с самого начала меня подставлял?! ─ рассвирепел дядя Ху.

А я тем временем уже попросил у администратора несколько пластиковых пакетов и аккуратно ссыпал в них все оставшиеся блюда – этого добра нам еще на пару дней хватило бы.

Ван Чаоян этот оказался на редкость хлебосольным за наш счет и впопыхах заказал с добрый десяток деликатесов.

Пока дядя Ху хлопал глазами, я уже вихрем выскочил на улицу с пакетами наперевес, оставив беднягу в полном одиночестве растерянно стоять на ветру.

Лишь глубокой за полночь дядя Ху вернулся домой и проворчал, что ему пришлось выдраить больше восьми сотен тарелок, прежде чем хозяин ресторана соизволил отпустить его на свободу.

Он вовсю ворчал, что я нахватался дурных манер от наставника и в совершенстве овладел его искусством влипать в неприятности за чужой счет.

Но что поделаешь: раз учитель вечно подставлял меня, единственным доступным мне человеком оставался дядя Ху.

Впрочем, при всей своей злости дядя Ху все же беспокоился о моем походе на завтрашний банкет. Если остальные придут с подарками и конвертами, а у меня в руках не окажется абсолютно ничего, это будет выглядеть по меньшей мере неприлично, и я неминуемо потеряю лицо перед бывшими соучениками.

Впрочем, я ни капли не переживал и велел дяде Ху расслабиться.

К тому же я сообщил ему, что с завтрашнего дня у нас как раз иссякнут запасы провизии, так что банкет в яньбэйском ресторане придется как нельзя кстати.

Услышав про дармовую еду, наш ненасытный дядя Ху моментально воспрянул духом: в деле прочих талантов он не проявлял, но жрать горазд был как никто другой.

На следующий день мы с дядей Ху разогрели вчерашние объедки, кое-как перекантовались пару приемов пищи, а ближе к полудню я прихватил его с собой и прямиком отправился в яньбэйский ресторан.

Уже переступив порог, я понял, насколько же богата семейка Ван Чаояна: они выкупили под праздник весь банкетный зал на третьем этаже.

У парадного входа на первом этаже красовался огромный транспарант с надписью: «Поздравляем Ван Чаояна, ученика выпускного класса средней школы № 2 города Яньбэй, с поступлением в престижный столичный университет».

Вывеска бросалась в глаза столь назойливо, что заблудиться было просто невозможно.

Дядя Ху скривил губы и презрительно бросил: ─ Подумаешь, поступил в какую-то шарашкину контору, чего орать-то на всю округу? Если бы он за границу уехал, этот мажор наверняка созвал бы жрать весь Яньбэй.

─ Дядя Ху, бросьте завидовать, ─ ответил я. ─ Если бы наставник не заставил меня заниматься самосовершенствованием, я бы вам и в Цинхуа, и в Пекинский университет поступление обеспечил.

─ Ой, не заливай. Я-то помню, что в детстве ты вечно плелся на последнем месте в классе.

─ Не сыпьте соль на рану, когда это было! К средней школе я уже уверенно держался на предпоследнем, ─ отшутился я и повел дядю Ху внутрь.

Оказавшись в банкетном зале, я воочию оценил размах мероприятия: семейство Ван арендовало все пространство третьего этажа, а столы были расставлены десятками.

Как бывшему однокласснику, мне досталось скромное место где-то на галерке, в самом углу.

Мое появление не привлекло ни малейшего внимания: в школьные годы я всегда держался в тени, на уроках клевал носом, а сразу после звонка бежал домой постигать премудрости под руководством наставника, так что близких друзей среди сверстников у меня не завелось.

Я пришел сюда исключительно из уважения к школьным годам – все-таки несколько лет провели в одном классе. Скорее всего, после этой встречи наши пути с бывшими соучениками разойдутся навсегда.

Стоило покончить с этим обедом, как мы с ними станем чужаками, идущими параллельными дорогами.

Наверняка больше мы никогда не пересечемся.

Никому не было дела до неудачника, который не только учился из рук вон плохо, но даже не явился на вступительные экзамены.

Как только все уселись, отец Ван Чаояна произнес небольшую приветственную речь, толпа радостно зашумела, и атмосфера стала непринужденной.

Трапеза началась.

Стоит признать, готовили в яньбэйском ресторане великолепно, да и семейство Ван поскупиться на угощение не соизволило: столы ломились от дичи, деликатесов и заморских яств. Последние полмесяца мы с дядею Ху перебивались пресной пищей, так что вид такого изобилия мгновенно разжег в нас зверский аппетит.

Особенно дядя Ху: он набросился на еду с такой жадностью, будто не ел последние полгода, сметая все на своем пути с неукротимой скоростью. Его феноменальный аппетит в мгновение ока поверг в шок весь наш стол.

----------