Крыша…

Юки поднимался сюда каждую ночь уже почти два года. Это место стало его секретом. Единственным местом, где ни от кого не нужно прятаться, не к чему готовиться.

Он толкнул тяжёлую металлическую дверь — она поддалась с тихим скрипом, к которому он давно привык, — и вышел на плоскую крышу девятиэтажки. Ночной воздух был прохладным. Юки прошёл к своему обычному месту — у самого края, где невысокий бортик служил спинкой, — расстелил старый плед и лёг, запрокинув голову.

Небо было ясным. Звёзды рассыпались по нему неровными горстями. Юки не знал названий большинства созвездий — знал только Большую Медведицу, потому что её показала мама, когда он был совсем маленьким, — но это никогда не имело значения. Он просто смотрел.

Здесь дышалось иначе. Внизу, в городе, в школе, дома — везде было слишком много звуков, слишком много глаз. А здесь — только небо.

Из внутреннего кармана куртки он достал маленький потрёпанный блокнот и ручку с выцветшим узором из мелких звёздочек. Мама подарила её на день рождения три года назад, сказав тогда что-то вроде «раз ты так любишь звёзды, пусть будет и на ручке». Юки не расставался с ней с тех пор.

Он открыл блокнот на середине — там были неровные наброски созвездий, какие он видел за эти два года, даты рядом с каждым рисунком, иногда пара слов.

Сегодня он ничего не рисовал. Просто лежал, слушал редкие звуки города внизу — далёкий гул машин, чей-то смех из окна, лай собаки — и смотрел вверх, пока веки не начали тяжелеть.

[[image:/storage/reader-images/ac6bcc3d638c626161760087619e7c40c9b8495c.jpg]]

Домой он спустился около полуночи, стараясь не шуметь на лестнице.

Утро началось так же, как и все другие.

Будильник должен был зазвонить в семь, но Юки выключил его за минуту до сигнала — рука сама привыкла к этому времени.

Квартира у них была небольшая — две комнаты, тесная кухня, где помещался только маленький стол на двоих, — но Юки она нравилась именно за это.

— Доброе утро, — сказала мама, когда он вышел на кухню, уже одетая для работы, разливая чай по кружкам.

— Доброе, — тихо ответил он, садясь напротив.

— Опять на крышу ночью лазил?

Юки не удивился вопросу — мама знала о его привычке уже давно и никогда не запрещала, только иногда напоминала, чтобы он не забывал куртку потеплее.

— Ага, — коротко отозвался он, размешивая сахар.

— Холодно ведь уже. Октябрь.

— Не холодно.

Мама тихо усмехнулась и не стала спорить.

Юки любил эту тишину. Она не давила, не требовала ничего заполнять. Дома он мог быть каким угодно медленным, каким угодно молчаливым — и никто не смотрел на него так, будто с ним что-то не так.

В школе всё было иначе.

Дорогу до школы он всегда выбирал одну и ту же — не самую короткую, зато ту, где меньше вероятность столкнуться с одноклассниками. Свернуть в переулок между домами, обойти детскую площадку стороной, перейти дорогу на другую сторону, если впереди мелькала знакомая школьная форма. Наушники он надевал не ради музыки — плеер в кармане часто даже не был включён, — а чтобы иметь повод не услышать, если кто-то вдруг решит окликнуть.

Никто, впрочем, обычно и не окликал.

В классе Юки садился на последнюю парту у окна — место освобождалось само собой каждый год, будто никто особо на него и не претендовал. Он доставал учебники, тетради, ручку — ту самую, со звёздами, — раскладывал всё ровно перед собой и старался привлекать как можно меньше внимания.

— Юки, — назвала его учительница на втором уроке, и он вздрогнул чуть сильнее, чем следовало бы, поднимаясь с места, чтобы ответить.

Голос вышел тише, чем он хотел, но, кажется, этого хватило — учительница кивнула, и он снова сел, чувствуя, как тепло приливает к ушам от того, что несколько секунд весь класс смотрел именно на него.

На перемене к нему потянулась соседка по парте — попросить ластик, — и он молча протянул, стараясь не встречаться взглядом, а после весь урок физики просидел, чувствуя странное, необъяснимое волнение из-за этого мимолётного, ничего не значащего контакта.

К обеду Юки, как обычно, выждал момент, когда столовая начинала пустеть — минут через десять после начала перемены, когда основная толпа уже расхватала еду и разбрелась по столам компаниями, — и только тогда спустился вниз. Взял поднос, сел за самый дальний стол у окна, спиной к залу, и ел быстро, глядя перед собой.

Вокруг раздавался смех, кто-то звал друг друга через весь зал, стучали подносы, скрипели стулья. Юки давно перестал вслушиваться в это — звук становился просто фоном, как шум дождя. Он не думал о том, что мог бы сидеть с кем-то ещё. Он доел, отнёс поднос и поднялся обратно в класс раньше звонка, чтобы снова оказаться на своём месте у окна, пока туда ещё никто не вернулся.

День прошёл так же спокойно, как и начался.

Домой он возвращался тем же окольным путём, что и утром, только в другую сторону.

Мама пришла с работы почти одновременно с ним, и вечер прошёл в том же спокойном, немногословном духе, что и утро.

— Как в школе? — спросила она, пока он резал овощи для ужина, а она разогревала суп.

— Нормально, — ответил Юки, не отрываясь от разделочной доски.

— Ничего интересного?

Он на секунду задумался, будто действительно перебирая день в поисках чего-то, достойного упоминания, но так и не нашёл ничего и просто покачал головой.

— Нет. Всё как обычно.

Мама не стала выспрашивать дальше.

К десяти вечера мама пожелала спокойной ночи и ушла к себе. Юки полежал ещё немного, дождавшись, пока в соседней комнате погаснет свет, а потом тихо поднялся, оделся потеплее — как советовала мама, — взял плед и блокнот и вышел из квартиры.

Крыша, как и всегда, была пуста.

Юки поднялся по знакомой лестнице, толкнул дверь и вышел в прохладную темноту. Небо сегодня было особенно чистым. Он расстелил плед на привычном месте, лёг, устроил голову на сложенных руках и позволил себе выдохнуть.

Юки прикрыл глаза, слушая далёкий гул города, и почти задремал, когда позади скрипнула та самая тяжёлая дверь.

Он вздрогнул и резко сел.

Звук шагов приближались со стороны лестницы. Юки замер, сердце застучало быстрее, чем ему хотелось бы признавать. За два года никто ни разу не поднимался сюда, кроме него самого. Это место было его — единственным местом, которое принадлежало только ему, — и мысль о том, что сейчас оно перестанет быть таким, ударила по нему сильнее.

Из темноты появился силуэт — парень примерно его роста, в лёгкой куртке нараспашку, с растрёпанными волосами. Он не сразу заметил Юки — сначала просто вышел на середину крыши, задрал голову к небу и издал тихий восхищённый выдох, кажется, совершенно не подозревая, что он здесь не один.

Юки узнал его смутно — где-то видел, может, в коридоре, может, в параллельном классе, — но имени вспомнить не смог. Да и не пытался особо. Всё, что он чувствовал в эту секунду, — острое, почти паническое желание исчезнуть.

Он тихо поднялся, стараясь не издать ни звука, свернул плед в комок, прижал его и блокнот к груди и, пригнувшись, начал отступать вдоль двери.

Парень — Юки был почти уверен, что он до сих пор не заметил его, — сделал несколько шагов вперёд, продолжая смотреть вверх, что-то тихо пробормотал самому себе, кажется, восторженное.

Юки этим воспользовался. Не оглядываясь больше, он проскользнул за угол к двери.

Он не узнал, заметил ли его тот парень вообще.

На следующий день в школе всё шло привычным чередом — до самого обеда.

Юки, как обычно, выждал момент, когда одноклассники разошлись из класса кто куда, и остался один за партой, доставая из рюкзака контейнер с обедом, который мама собрала утром.

Он как раз открыл крышку контейнера, когда дверь класса резко распахнулась.

— О! — раздался громкий, удивлённый голос.

Юки вздрогнул так сильно, что чуть не подавился рисом, который только успел положить в рот. Закашлявшись, он поднял взгляд — и обомлел.

В дверях стоял тот самый парень с крыши. Тот же растрёпанный вид, только теперь при свете дня Юки мог разглядеть его лицо — открытое, с широкой, почти детской улыбкой, которая, кажется, появлялась на нём куда чаще, чем хмурость.

Парень шагнул в класс, разглядывая Юки с нескрываемым любопытством, будто узнал в нём что-то.

— Это же ты! — сказал он, тыча пальцем почти прямо в его сторону. — Ты вчера был на крыше!

Юки замер, всё ещё откашливаясь, и почувствовал, как внутри всё сжимается от того самого ощущения, которого он боялся больше всего, — что сейчас его начнут разглядывать, задавать вопросы, смеяться. Что он выдал себя, свой секрет, своё единственное убежище — и теперь оно уже не принадлежит только ему.

Он готовился услышать насмешку. Может, «что ты там делал один», может, «странный какой-то». Готовился к тому, что придётся как-то оправдываться, объяснять то, что даже сам объяснить толком не мог.

Но парень вместо этого подошёл ближе, придвинул соседний стул и сел напротив…

— Тебе нравятся звёзды?!

[[image:/storage/reader-images/b9936236923d164de243f8e6fa9f093b1e6d87ef.jpg]]

Вопрос повис в воздухе, и Юки не сразу нашёл в себе силы на него ответить.

— Тебе нравятся звёзды? — повторил парень, чуть склонив голову набок.

Юки сглотнул, всё ещё чувствуя, как колотится сердце после испуга. Он смотрел на этого парня и не понимал, что происходит.

— ...да, — выдавил он наконец.

Слово вышло едва слышным, но, кажется, этого хватило. Лицо парня тут же расплылось в широкой улыбке.

— Я так и знал! — сказал он с такой искренней радостью, — Я вчера тоже туда поднялся, случайно совсем. Не мог уснуть, вышел на балкон, а оттуда вижу — дверь на крышу приоткрыта. Ну и думаю, дай гляну, что там.

Юки молчал, не зная, что на это ответить.

Парень, не дожидаясь ответа, отодвинул соседний стул и сел напротив.

— Кстати, я Хару, — сказал он, протягивая руку через парту. — А тебя как зовут?

Юки посмотрел на протянутую ладонь, — Хару, — и почувствовал, как внутри что-то сжимается. Обычно в такие моменты он делал вид, что не заметил жеста, отворачивался, находил повод избежать контакта. Но сейчас, под этим прямым, ждущим взглядом, отвернуться почему-то не получалось.

— Юки, — сказал он тихо и, помедлив, всё же пожал протянутую руку.

— Юки, — повторил Хару и снова улыбнулся. — Красиво. В честь зимы назвали?

— Не знаю, — честно ответил Юки. — Мама никогда не рассказывала.

— А я вот в честь весны, — Хару без всякого стеснения указал на себя большим пальцем. — Хару. Мама говорит, я родился прямо в тот день, когда снег растаял. Первый тёплый день после зимы.

[[image:/storage/reader-images/76abd42e35679c74b43c3036a4bd9d0215536abd.jpg]]

Юки промолчал, не зная, что на это ответить. Разговор шёл слишком быстро, слишком легко — так, как никогда не шли его разговоры с другими людьми. Обычно он тщательно продумывал каждую фразу, взвешивал, стоит ли отвечать вообще, — а сейчас слова Хару просто лились сами собой, не требуя от него ничего, кроме того, чтобы слушать.

— Так что ты там делал? — спросил Хару, снова возвращаясь к теме крыши, и облокотился на парту, приблизив лицо чуть ближе — На звёзды правда просто смотрел? Один?

— Да, — коротко ответил Юки, опуская взгляд обратно на контейнер с рисом, который давно остыл.

— И часто так?

Юки замялся.

— Каждую ночь, — сказал он тихо.

Брови Хару взлетели вверх от удивления, но в этом удивлении не было ни капли осуждения — только ещё больший интерес.

— Каждую?! — переспросил он, и в голосе прозвучало восхищение. — Ты серьёзно каждую ночь туда лазишь смотреть на звёзды? Это же... это очень круто, чес слово.

Юки поднял взгляд, не понимая, шутит ли Хару или говорит серьёзно. Но лицо напротив оставалось абсолютно искренним.

Это было настолько непривычно, что Юки на секунду забыл, что вообще нужно как-то реагировать.

— А что ты там делаешь? — продолжал расспрашивать Хару. — Просто смотришь? Или там ещё что-то?

Юки покосился на рюкзак, где лежал блокнот с набросками созвездий, и почувствовал, как щёки начинают гореть. Рассказывать о блокноте казалось ещё более личным, чем признаться в самих ночных вылазках, но что-то в открытости Хару подталкивало его хотя бы попробовать.

— Иногда рисую, — сказал он наконец, очень тихо, глядя куда-то в сторону. — Созвездия. В блокнот.

— Покажешь? — тут же спросил Хару.

Юки замер. Старая тревога вдруг вернулась с новой силой.

— Нет, — сказал он резче, чем хотел, отодвигая контейнер и поспешно закрывая крышку. — Мне... мне нужно идти.

Он начал собирать вещи в рюкзак — торопливо, роняя ручку, которую тут же поднял сам, не дав Хару даже пошевелиться, — и поднялся из-за парты, стараясь не смотреть в сторону Хару, который так и остался сидеть, чуть склонив голову, явно не ожидавший такой резкой смены настроения.

— Эй, — окликнул Хару. — Всё нормально?

— Да, — соврал Юки, забрасывая рюкзак на плечо. — Просто... дела.

Он почти дошёл до двери, когда голос Хару догнал его снова.

— Приходи сегодня на крышу, если что! — сказал он громко, ничуть не смущаясь того, что в классе, помимо них, было ещё несколько человек, которые тут же обернулись на голос. — Я тоже приду!

Юки не ответил. Он вышел из класса, чувствуя, как горят уши, и быстрым шагом направился в сторону туалета — единственного места, где в этот момент можно было остаться действительно одному.

Остаток дня прошёл обычно.

Юки пытался сосредоточиться на уроках, но мысли то и дело возвращались к разговору за партой. Никто раньше не разговаривал с ним так. Обычно люди либо вовсе не пытались, либо, столкнувшись пару раз с его молчанием, быстро теряли интерес и оставляли его в покое.

Хару, кажется, не собирался терять интерес.

Мысль об этом вызывала странное, двойственное чувство. Крыша была его убежищем именно потому, что там никто не мог до него добраться. А теперь один человек уже узнал про неё, узнал про блокнот, узнал, что он ходит туда каждую ночь.

К последнему уроку Юки поймал себя на том, что несколько раз украдкой оглядывался в сторону, где сидел Хару — тот весело болтал с кем-то из одноклассников, смеялся, размахивал руками, рассказывая что-то, — и всякий раз поспешно отводил взгляд, стоило Хару хотя бы на секунду повернуться в его сторону.

Он не знал, пойдёт ли сегодня на крышу.

Дома вечер прошёл как всегда — тихий ужин с мамой, короткие фразы про школу, про погоду, про то, что нужно бы уже разобрать зимние вещи. Юки отвечал невпопад, думая совсем о другом, и дважды мама с лёгким беспокойством спрашивала, всё ли у него в порядке.

— Всё хорошо, — говорил он каждый раз, и, кажется, действительно не врал — просто не находил слов, чтобы объяснить то смятение, что творилось внутри.

К десяти вечера, когда в квартире погас свет, Юки долго лежал в кровати, глядя в потолок и слушая, как где-то за окном шумит редкая на ночь дорога. Он думал о том, стоит ли вообще подниматься сегодня наверх. Может, лучше пропустить один раз. Может, Хару забудет про это к утру, найдёт себе других людей, с которыми интереснее, — и тогда всё вернётся на свои места, крыша снова станет только его, и не нужно будет ничего бояться.

Но чем дольше он лежал, тем сильнее становилось тянущее, почти физическое желание всё же подняться туда.

Около одиннадцати он наконец сдался — тихо оделся, взял плед и блокнот и вышел из квартиры, стараясь не шуметь.

Дверь на крышу была приоткрыта — так же, как вчера.

Юки замер перед ней на несколько секунд, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться быстрее обычного.

Хару сидел прямо посередине, запрокинул голову к небу, обхватив колени руками. Услышав шаги, он тут же обернулся, и лицо его засветилось такой неподдельной радостью, что Юки на секунду забыл, как дышать.

— Пришёл! — сказал Хару, вскакивая на ноги. — Я думал, не придёшь, если честно. Ты так быстро убежал сегодня.

Юки остановился в паре шагов, не зная, куда деть руки и взгляд.

— Извини, — тихо сказал он. — За то, что тогда.

— Да брось, — Хару отмахнулся с такой лёгкостью, будто и не вспоминал об этом весь день. — Я просто рад, что ты пришёл. Смотри какое сегодня небо чистое.

Юки медленно подошёл ближе, но остановился на некотором расстоянии, не решаясь сесть слишком близко. Расстелил свой плед чуть в стороне и опустился на него, глядя не на Хару, а вверх, туда, где действительно, как и вчера, звёзды казались особенно яркими.

Несколько минут они молчали. Это молчание было совсем не похоже на дневное.

— Знаешь, — заговорил наконец Хару, всё ещё глядя вверх, — а я вообще не думал, что кто-то ещё сюда поднимается. Тем более каждую ночь.

— Никто и не поднимался, — тихо ответил Юки. — Ты первый.

— Правда? — Хару повернул голову в его сторону. — Значит, мне повезло.

Юки не нашёл, что на это ответить, и просто продолжил смотреть на небо, чувствуя, как постепенно внутреннее напряжение начинает отпускать.

— А то созвездие видишь? — спросил вдруг Хару, вытягивая руку куда-то в сторону. — Вон то, похожее на ковш.

— Большая Медведица, — тихо сказал Юки. — Единственное, что я точно знаю.

— О, а я вообще ни одного не знаю, — рассмеялся Хару. — Просто нравится смотреть. Красиво же.

— Красиво, — согласился Юки, впервые за весь разговор позволив себе едва заметную улыбку.

Они проговорили ещё немного — про школу, про то, что Хару только в этом году перевёлся в их класс, потому что семья переехала в этот район; про то, что Юки живёт здесь всю жизнь и до сих пор помнит, как впервые поднялся на эту крышу. Разговор шёл медленно, без спешки, с долгими паузами, которые больше не казались Юки неловкими.

Ближе к полуночи Хару, зевнув, поднялся на ноги и потянулся.

— Пойду, наверное, — сказал он, отряхивая куртку. — Завтра рано вставать. Но я ещё приду, ладно? Если ты не против.

Юки посмотрел на него снизу вверх, всё ещё не до конца веря, что этот разговор действительно произошёл, что кто-то — впервые за столько времени — сам захотел вернуться сюда ради него, а не просто случайно оказался рядом.

— Ладно, — тихо сказал он.

Хару улыбнулся — той самой широкой, тёплой улыбкой — и, махнув на прощание рукой, скрылся за дверью на лестницу.

Юки остался один, лёжа на пледе под тем же самым небом, что и всегда, — только сегодня оно, кажется, выглядело чуть иначе. Не потому, что звёзды изменились. А потому, что впервые за долгое время рядом с ним, пусть и недолго, побыл кто-то ещё.

— Он сияет ярче звёзд… — прошептал Юки. — Хочу так же.

[[image:/storage/reader-images/10067f3154ae23649f105364ce1af4c2072c4389.jpg]]

Осень сменилась зимой незаметно.

Теперь они поднимались туда каждый вечер. Плед стал общим — Хару притащил свой, потолще, и они кутались вдвоём, спиной к бортику, глядя в небо.

Как-то раз Хару пришёл с термосом.

— Мама заварила, — сказал он, разливая чай в две железные кружки. — Сказала, что от одного вида звёзд не согреешься.

Юки взял кружку обеими руками, грея пальцы, и промолчал.

С тех пор термос стал появляться почти каждый вечер. Иногда чай, иногда какао. Однажды — просто горячая вода, потому что дома ничего больше не нашлось, и оба долго смеялись над этим, глядя, как пар поднимается в морозный воздух.

Блокнот Юки показал не сразу.

Прошло, наверное, недели три, прежде чем он решился достать его при Хару — молча, без объяснений, просто протянул. Хару взял осторожно и листал долго, водя пальцем по страницам.

— А это что?

— Кассиопея.

— А тут?

— Орион. Вот пояс, три звезды.

Хару не смеялся. Он разглядывал каждый набросок так внимательно, будто в блокноте была карта сокровищ, а не корявые рисунки шариковой ручкой. В конце попросил один себе — тот, с Большой Медведицей, — и Юки, поколебавшись, вырвал страницу.

С того вечера блокнот перестал быть тайной. Он появлялся на крыше почти каждый раз, и Хару придумывал названия несуществующим созвездиям, а Юки старательно их зарисовывал, хоть и знал, что таких на самом деле не существует.

В школе тоже всё стало иначе.

Хару в один день просто пересел за парту рядом с Юки, и с тех пор место оказалось занято раз и навсегда. На переменах он утягивал Юки в разговоры с другими одноклассниками так легко, что отмолчаться не получалось.

Один раз кто-то из старшеклассников толкнул Юки в коридоре — случайно или нет, осталось непонятным, — и не успел он даже поднять взгляд, как Хару уже оказался рядом, без злости, но твёрдо всё разрулив парой фраз и смехом, будто ничего серьёзного и не произошло. Юки тогда впервые подумал, что рядом с Хару можно не бояться быть замеченным.

К обеду они теперь спускались вместе. Столовая, шум, смех — всё то, чего Юки раньше избегал, — стало просто фоном для их собственного разговора за столом в углу.

Дорога домой тоже изменилась.

Раньше Юки нарочно выбирал длинный путь, лишь бы не столкнуться с одноклассниками. Теперь та же дорога стала общей — они шли вместе, не спеша, иногда сворачивая в переулок просто потому, что там был красивый вид на закат, и Хару хотел на него посмотреть.

Однажды, в феврале, они застряли под навесом остановки, пережидая внезапный снегопад, и целый час проболтали ни о чём — о школе, о какой-то дурацкой передаче по телевизору, о том, кто из учителей самый странный. Юки не заметил, как прошёл час. Раньше время в компании людей тянулось мучительно — теперь оно просто исчезало.

[[image:/storage/reader-images/5c1536cf2e74e5e77310f3678a94711cfc38e110.png]]

Дома тоже кое-что изменилось.

— У тебя появился друг? — спросила мама как-то вечером, заметив, что Юки в последнее время реже задерживается перед сном в своей комнате и чаще — на крыше.

— Ага, — ответил он, и слово прозвучало непривычно легко.

Мама ничего больше не спросила, только улыбнулась одними глазами и подложила ему бутерброды. Юки тогда впервые за долгое время подумал, что дома стало ещё спокойнее — не потому что что-то изменилось, а потому что теперь было чем поделиться, даже если словами это не выражалось.

Не всё, впрочем, давалось легко.

Иногда старая тревога возвращалась без предупреждения — посреди разговора, посреди смеха, — и Юки вдруг замыкался, отвечал короче обычного, отводил взгляд. Хару, кажется, научился это замечать быстрее, чем сам Юки успевал понять, что происходит. В такие моменты он не спрашивал, не давил вопросами — просто оставался рядом, продолжая говорить о чём-то незначительном, пока напряжение само не отпускало.

— Ты не обязан всё время отвечать, — сказал он как-то раз, когда Юки в очередной раз стих на середине фразы. — Я и так рад, что ты рядом сидишь.

Юки не ответил тогда ничего. Но именно эти слова он запомнил надолго.

Так прошли месяцы.

Один вечер почти не отличался от другого — тот же плед, тот же термос, то же небо, — и в этом была своя тихая радость: привычка, ставшая теплее любого события. Юки давно перестал считать дни, когда началась их дружба. Она просто была…

Как-то раз, уже поздней зимой, разговор вдруг оборвался на полуслове.

Хару замолчал, глядя вверх — дольше обычного, серьёзнее, чем когда-либо раньше. Юки покосился на него, но не успел ничего спросить: Хару моргнул, тряхнул головой и снова заулыбался, будто ничего не было.

— Замёрз, что ли? — спросил он, меняя тему так быстро, что Юки почти поверил, что ему показалось.

Почти.

[[image:/storage/reader-images/ce9af2c8cc93d322c87545f46249a7b8ff458a24.jpg]]

Сперва это были мелочи.

Хару замолкал чуть чаще обычного, а потом спохватывался и снова становился прежним, будто ничего и не было. Юки замечал, но не мог спросить напрямую.

Однажды на перемене Хару долго смотрел в окно — на школьный двор — и не сразу ответил, когда к нему обратились.

— Ты чего? — спросил Юки.

— Ничего, — Хару моргнул, улыбнулся. — Просто задумался.

Улыбка вышла настоящей. Но не сразу.

В другой раз, поднявшись на крышу, Хару долго сидел молча, не разворачивая термос, просто глядя вверх. Юки лёг рядом, как обычно, и тоже молчал, но краем глаза видел, что взгляд Хару не на небе, а куда-то сквозь него.

— Сколько мы уже сюда ходим? — спросил вдруг Хару.

— С осени, — ответил Юки. — Почти год.

— Долго, — тихо сказал Хару. И почему-то — так показалось Юки — в этом слове прозвучала грусть, которой там не должно было быть.

Юки решился спросить прямо через несколько дней.

— У тебя точно всё хорошо? — выговорил он, глядя не на Хару, а на свои руки.

Хару рассмеялся — слишком быстро, слишком легко для настоящего смеха.

— Конечно! С чего вдруг?

Юки не нашёл, что ответить. Промолчал. Хару перевёл разговор на что-то другое, и вечер прошёл как обычно.

Раньше это всегда был Хару, кто спрашивал первым, кто не давал молчанию затянуться. Теперь роли будто поменялись местами, и Юки не знал, что с этим делать.

На следующей неделе, идя домой, Юки заметил у квартиры Хару несколько коробок — сложенных у двери и перевязанных скотчем. Он не придал этому значения. Мало ли зачем коробки.

Хару в тот вечер на крышу не пришёл — сказал, что помогает дома.

Как-то раз, стоя у окна в классе, Хару вдруг сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Хорошо здесь было.

Дни шли своим чередом, но что-то между ними стало другим. Будто оба знали что-то, о чём один ещё не сказал, а другой ещё не решился спросить прямо.

Юки старался не думать об этом. Убеждал себя, что кажется. Что Хару просто устал, или у него дома что-то своё, что его не касается.

В четверг вечером небо было особенно ясным — без единого облака, звёзды казались ближе обычного.

Юки поднялся на крышу первым, расстелил плед, лёг, как делал уже сотни раз, и стал ждать. Хару пришёл чуть позже обычного — тихо, без привычного шумного «привет», сел рядом.

Некоторое время оба молчали. Юки смотрел вверх — туда, где рассыпались звёзды, — а Хару, как заметил краем глаза Юки, смотрел не на небо. На него.

— Юки, — сказал он наконец, и голос прозвучал мягче, чем обычно.

— Мм?

— Мы уезжаем.

Юки не сразу понял, о чём речь.

— Куда? — спросил он, всё ещё глядя вверх.

— За границу. Папина работа, — Хару говорил медленно. — Насовсем.

Юки молчал. Небо над ним оставалось таким же, как всегда, — тем же самым небом, которое он видел вчера, и позавчера, и год назад, — но что-то внутри сдвинулось, будто под ним качнулась крыша.

— Когда? — выговорил он наконец.

— Через несколько дней.

Тишина растянулась надолго. Юки не поворачивал головы — не потому, что не хотел смотреть на Хару, а потому что не знал, что будет с лицом, если он посмотрит. Хару, кажется, это понимал. Он просто сидел рядом, глядя на Юки, ждал, не торопил.

— Я не хотел говорить раньше, — сказал он тихо. — Всё тянул. Думал, может, обойдётся. Но не обошлось.

— Понятно, — только и смог сказать Юки.

Слово вышло глупым, пустым — но других не нашлось.

Где-то вдалеке залаяла собака. Город внизу гудел своим обычным, равнодушным гулом, не подозревая, что для двоих на этой крыше только что изменилось всё.

— Ты злишься? — спросил Хару.

Юки покачал головой — медленно, всё ещё глядя вверх.

— Нет.

Это было правдой. Злости не было.

— Я не хочу, — сказал он наконец, очень тихо.

— Я знаю, — так же тихо ответил Хару. — Я тоже.

Больше в тот вечер они почти не говорили. Просто сидели рядом — один глядя в небо, другой глядя на него, — пока звёзды медленно смещались над крышей, как делали это каждую ночь, независимо от того, что происходило внизу.

Перед тем как уйти, Хару всё же сказал:

— Завтра последний вечер. Здесь, я имею в виду.

Юки кивнул, не найдя слов.

Хару ушёл первым — как обычно, обернувшись у двери, но в этот раз улыбка вышла грустной. Юки остался один, глядя в небо, которое теперь казалось ему совсем другим, хотя ничего в нём не изменилось.

Ничего, кроме того, что завтра оно станет последним — таким же, как сегодня.

[[image:/storage/reader-images/7fec2d0c883f6e26bc989d98b4b8ad9ae80f35dc.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/3a1a805aee08dae4112594e79f87b89b187ed48e.jpg]]

В последний день Юки собирался на крышу так же, как и всегда — плед, термос, блокнот. Только руки двигались медленнее обычного, будто оттягивая момент.

Хару пришёл вовремя. Не с шумом, не с обычным «привет!» — просто сел рядом и долго ничего не говорил.

Они лежали под тем же небом, что и всегда. Звёзды не знали, что сегодня что-то заканчивается.

— А помнишь, как ты сбежал в первый раз? — спросил вдруг Хару, и в голосе прозвучал смех.

— Помню, — тихо ответил Юки. — Испугался до смерти.

— А я тогда полночи гадал, что я сделал не так.

Они помолчали, потом вспомнили ещё — термос с горячей водой вместо чая, страницу с Большой Медведицей, снегопад под навесом остановки. Каждое воспоминание всплывало легко, будто само просилось наружу, — и с каждым Юки чувствовал, что теперь эти два года умещаются в несколько фраз, брошенных вслух под звёздами.

— Хорошее было время, — сказал Хару наконец.

— Было, — согласился Юки.

Ближе к ночи разговор стих сам собой. Слова кончились не потому, что нечего было сказать, а потому что больше и не требовалось. Они просто лежали рядом, плечом к плечу, глядя вверх, и тишина между ними была приятной — без неловкости.

Юки смотрел на звёзды долго, не моргая, будто хотел запомнить их такими навсегда. Хару рядом — Юки это чувствовал, не глядя.

— Хару, — сказал он тихо.

— Мм?

— Ты сияешь ярче звёзд… Всегда

Та же фраза. Та же интонация, что и тогда, — но сейчас в ней не было ни капли странности, только глубокая грусть.

Юки долго молчал. Потом, не поворачивая головы, сказал:

— Спасибо, что подошёл тогда.

Это было всё, что он смог сказать. Но, кажется, этого было достаточно.

Хару улыбнулся — Юки услышал это в его дыхании, даже не глядя, — и больше они ничего не говорили. Просто сидели рядом, пока небо медленно смещалось над крышей, как делало это каждую ночь.

Перед тем как разойтись, они обнялись — коротко, неловко, впервые за год, — и Хару ушёл вниз по лестнице.

Юки остался ещё немного, глядя на звёзды, которые были ярче, чем обычно — или просто казались такими.

Он не выспался в ту ночь и проснулся поздно, разбуженный не будильником, а тихим шумом со двора.

Подойдя к окну, ещё сонный, Юки увидел внизу машину — открытый багажник, чемоданы, знакомую фигуру у задней двери. Хару.

Юки замер. Потом бросился к двери, забыв обуться до конца, скатился по лестнице, толкнул дверь подъезда — и выбежал на улицу, задыхаясь и оглядываясь по сторонам.

Двор был пуст.

Только следы шин на мокром асфальте да тихий, удаляющийся гул мотора где-то вдалеке.

Юки стоял посреди двора долго, не двигаясь, глядя туда, куда уехала машина, — но там уже ничего не было. Только пустая дорога и утреннее небо, бледное, без единой звезды.

Он не успел ничего сказать. Не успел даже помахать рукой.

Прошли годы

Школа закончилась, за ней — институт, потом работа. Юки так и не завёл близких друзей — были знакомые, коллеги — но того самого, настоящего, больше не случилось ни разу. Он не жалел об этом.

Крыша осталась в памяти — не как рана, а как тихое, тёплое место, куда он иногда мысленно возвращался в самые обычные дни.

Спустя много лет он вновь оказался у того самого дома — просто заехал, навестить мать, которая всё ещё жила здесь. Уже во дворе, глядя вверх, на знакомую крышу, он вдруг понял, что ноги сами несут его к подъезду, к лестнице, к той самой двери наверх.

Дверь оказалась заперта. Юки не удивился — прошло столько лет, — но всё же постоял немного, положив ладонь на холодный металл, прежде чем найти открытое окно чердака рядом и, как в детстве, протиснуться через него наружу.

Крыша почти не изменилась. Тот же бортик, тот же вид на город, то же небо, теперь уже вечернее, начинающее темнеть.

Юки сел на привычное место — там, где расстилал плед сотни раз, — и посмотрел вверх.

Звёзды появлялись одна за другой, будто ждали его все эти годы.

Он долго молчал, просто глядя в небо. А потом, тихо, почти неслышно, произнёс:

— Ты сияешь ярче звёзд.

Слова растворились в вечернем воздухе, не найдя никого, кому предназначались, — и всё же Юки почувствовал, что где-то они долетели.

Он улыбнулся. И, глядя на звёзды сквозь выступившие слёзы, впервые за долгое время позволил себе почувствовать одновременно всё — и боль, и тепло, и благодарность за то, что когда-то, много лет назад, кто-то поднялся на эту же крышу и не побоялся заговорить с ним первым.

Небо над ним оставалось таким же, каким было всегда.

Только теперь он знал точно: даже если свет от звёзд — это прошлое, оно всё равно долетает. Стоит только посмотреть вверх…

КОНЕЦ

[[image:/storage/reader-images/715cb360dfb070b7628c6365e599abfd943f177f.jpg]]