Может в другом мире я стану лучше
ebissssu

В первый раз Эбиса не видел никто. Скрытный и тихий, он прятал глаза и держал рот на замке — ни товарищей, ни разговоров, ни отваги так и не случилось. Он сторонился сверстников, прятался от родителя и от себя самого. А ушёл так же тихо — утонул, и нашли его не скоро.

Второе существование не радует его: это не подарок, а договор. Не «повезло переродиться», а «я вынужден стать другим». Никакого восторга от новой жизни — есть только долг, который ему предстоит закрыть собой.

====================

Не на своём месте

— Привет. Меня зовут Эбису. Хотя… не знаю, кому я это говорю. Наверное, просто привычка думать так, будто я с кем-то разговариваю. Знаете, я парень мечтательный и часто вот так говорю сам с собой. Нет, я не псих, не подумайте. Просто характер у меня такой застенчивый, скромный. В общем, я социофоб.

Наверное, стоило бы начать иначе. Рассказать, кто я, где живу, чем занимаюсь. Но честно? Вся моя жизнь умещается в пару предложений, и они уже сказаны. Всё остальное это куча мелких «а что если», которые я таскаю в голове, как камешки в кармане. Тяжело, но выбросить жалко.

У меня нет друзей. Только родители. Но и с ними мало о чём можно поговорить. Ведь редко бывает так, чтобы дети делились с родителями своими мыслями, верно? Вот и я не тот редкий случай. Мы живём под одной крышей, но каждый в своей вселенной. Они в своей реальной, понятной, взрослой. А я… а я болтаюсь где-то между, так и не прибившись ни к какому берегу.

А так я самый обычный студент первого курса. Правда, на пары не хожу сижу на домашнем обучении. Врачи сказали, мне так будет легче. Мама говорит, это временно. А я знаю, что просто не смог бы не смог бы сидеть в аудитории среди чужих людей, слышать их смех, не понимать, над чем они смеются. Проще дома. Тихо. Никто не смотрит.

Помимо этого, я играю в игры. В частности, в ММОРПГ. Там у меня есть персонаж, у которого есть друзья, гильдия, цели. Иногда мне кажется, что тот персонаж куда живее меня настоящего. А ещё я гуляю по ночам. Прямо как сейчас.

Наверное, если бы кто-то узнал, что я по ночам разговариваю сам с собой у пруда, он бы покрутил пальцем у виска. Но мне так проще. Днём вокруг слишком много людей, слишком много шума, слишком много взглядов, которых я боюсь. А ночью город пустеет, и я наконец-то могу дышать полной грудью. Ночью я будто перестаю быть собой тем неудачником, который прячется от всех. Ночью я становлюсь кем-то другим. Тем, кем хочу быть.

Тем, кем, наверное, никогда не стану.

Возле пруда по аллее шёл обычный студент. Внешность у него была самая заурядная ничем не выделяющийся. Каштановые волосы, карие глаза, худое высокое тело. Выглядел он так, будто ест раз в день, и то не самую здоровую пищу. Плечи слегка ссутулены, шаг неровный, словно он сам не знает, куда и зачем идёт.

Он двигался неторопливо, сунув руки в карманы куртки, и смотрел не под ноги, а куда-то вверх на тёмное небо, где сквозь разрывы туч проглядывали редкие звёзды. Уличные фонари лили на мокрый асфальт холодный жёлтый свет, и его тень ползла рядом, то растягиваясь до нелепой длины, то сжимаясь под ногами.

Пруд лежал перед ним ровной чёрной гладью. В ней, как в зеркале, отражались огни далёких домов маленькие, дрожащие точки света, растянутые по тёмной воде. Вокруг никого. Только ветер изредка трогал кроны деревьев, и тогда листья перешёптывались о чём-то своём.

Эбису остановился у самого края.

— Знаете, играя в фэнтези-игры, я поймал себя на мысли, что я не на своём месте, — сказал он вслух, обращаясь даже не к отражению, а к самой воде, будто та могла его понять. — Мне не нравится эта обычная жизнь. И из-за этого я уже ко всему потерял интерес.

Его голос прозвучал глухо и тут же растворился в тишине. Даже эха не было только лёгкая рябь пробежала по воде и улеглась обратно.

Он долго смотрел вглубь. Если не моргать, можно было представить, что это вовсе не отражение города, а окно в какой-то другой мир с его замками, лесами и драконами, прячущимися под толщей воды. Мир, где за каждым поворотом поджидает приключение, а не очередь в супермаркете.

— Больше всего мне жалко родителей, — продолжил он тише, почти шёпотом. — Они так старались вырастить меня, чтобы у меня было всё. А я… ну, вы сами понимаете.

Он поднял руку к звёздам, пытаясь дотянуться до них. Пальцы медленно сомкнулись в пустоте. Звёзды, конечно, были недосягаемы так же, как и всё, о чём он мечтал. Забавно: он протягивал руку к небу каждый раз, когда оказывался здесь ночью. И каждый раз надеялся, что в этот раз получится дотянуться.

Не получалось.

— Было бы круто попасть в фэнтези-мир, — он медленно опустил руку и уставился на собственную ладонь, будто надеясь, что из кончиков пальцев вот-вот вырвется искра. — Стать героем, использовать магию, сражаться с драконами и всякими монстрами. А не эта скучная рутинная жизнь. Как люди вообще могут радоваться такой жизни? Я не понимаю.

Искры, разумеется, не было. Из пальцев ничего не вырвалось ни огня, ни света, ни даже жалкой искорки. Только холодный ночной воздух скользнул между ними.

— Но когда я захожу в игру, — продолжал он, и голос его на мгновение потеплел, — и начинаю представлять, что я главный герой, что я использую магию и спасаю мир, мне просто становится радостней на душе. Будто это моё место. Место, где я буду счастлив.

Он тихо посмеялся коротко, безрадостно, и смех этот тут же оборвался.

— Но все мы понимаем, что это лишь мои фантазии. И от этого становится только тяжелее.

Эбису постоял ещё немного, глядя на воду. Потом глубоко вздохнул, развернулся и направился домой. На душе было пусто и тихо, как всегда после таких ночных разговоров с самим собой.

Дом встретил его привычным запахом немного затхлым, нагретым за день, с примесью кухонных ароматов. В прихожей тускло горела лампочка, отбрасывая на стены жёлтые круги. Эбису снял куртку, аккуратно повесил её на вешалку, поправил рукав, чтобы не свисал, и прислушался.

Из кухни доносились голоса. Значит, родители ещё не спали.

Он прошёл по коридору. Половицы под ногами привычно скрипнули старый дом, всё-таки. На кухне за столом сидели отец и мать. Над плитой тихо булькал чайник, стёкла окна запотели, и всё в этом свете казалось уютным и чужим одновременно.

— Сын, ты опять летал в облаках? — недовольно спросил отец, не поднимая глаз от газеты, хотя Эбису точно знал, что отец давно её не читал, а просто держал перед собой. — Сколько можно. Тебе уже восемнадцать лет, а ты всё ещё как ребёнок.

Отец был мужчиной лет сорока шести. Крепкий, с уже заметной сединой на висках и глубокими морщинами у глаз следами усталости и долгих рабочих лет. Лицо у него было строгое, с тяжёлой челюстью, а взгляд требовательный, человека, привыкшего, чтобы его слово было последним. Даже дома, в старой домашней рубашке, он сидел так прямо, будто до сих пор на каком-то ответственном посту. Руки его лежали на столе, сложенные в замок, большие, мозолистые, натруженные руки рабочего человека, который всю жизнь поднимал семью и не привык жаловаться.

Любил он сына. Правда, любовь свою выражал не словами, а вечными замечаниями и беспокойством, от которых Эбису становилось только душнее. Отец просто не умел иначе. Ему казалось если постоянно говорить сыну правду о том, что мир жесток, это защитит его. А выходило наоборот: с каждым таким разговором он будто бы сам заталкивал сына глубже в его раковину.

— Ну, всему своё время, — мягко вставила мама. Она подошла к плите, сняла закипевший чайник и осторожно перелила воду в заварной чайник. — Не надо только ссориться.

Мать была совсем другой. Добрая, с тёплыми глазами и тихим голосом, она будто гасила любую вспышку гнева в доме одним своим присутствием. В её чуть растрёпанных волосах уже мелькала первая седина, а руки мягкие, немного натруженные от кухни всегда находили повод погладить сына по плечу или поправить ему воротник. Она любила его безоговорочно, жалела и вечно вставала между ним и отцом, пытаясь сгладить углы.

Эбису чуть сжал кулаки. Пальцы стали липкими от напряжения.

— Я не…

Он замолчал. Слова, которые он репетировал всю дорогу домой, разом куда-то исчезли. В горле встал ком.

Отец наконец отложил газету и посмотрел на него прямо, тяжело, устало.

— Что, нравится жить в фантазиях? Лучше подумай об учёбе и о работе.

Эбису стиснул зубы. Внутри всё вскипело, но наружу не вырвалось ни звука. Он ненавидел это в себе эту вечную неспособность ответить, постоять за себя, сказать то, что на самом деле думает.

— Вечно ты так, — выдавил он наконец, и голос предательски дрогнул. — «Думай об этом», «думай о том»… А то, что у меня на душе, тебя не волнует.

— Мы и так знаем, что у тебя на душе, — ответил отец спокойно, и от этого спокойствия Эбису стало ещё горше. — Но вернись в реальность. Такому не случиться никогда.

Эбису разозлился. По-настоящему, до дрожи в коленях. Но кричать на отца он не мог не умел, не смел, что-то внутри всегда сдерживало его в самый последний момент.

— Откуда тебе знать? — выговорил он, и каждое слово давалось с трудом. — Может… может, и случится.

Мама подошла и положила руку ему на плечо. Ладонь была тёплой, пахло от неё чаем и чем-то домашним.

— Эбису, ну пойми папу. Мы же о тебе волнуемся.

Эбису хотел возразить. Столько всего хотел сказать и про то, как ему одиноко, и про то, что он задыхается в этих четырёх стенах, и про то, что ночью у пруда ему легче, чем дома. Но вместо этого он просто убрал мамину руку бережно, не грубо, чтобы не обидеть её ещё больше и, не поднимая глаз, вышел из кухни.

Шаги по коридору прозвучали слишком громко в наступившей тишине. Дверь его комнаты закрылась с мягким щелчком.

На кухне повисла давящая пауза. Мать стояла, всё ещё держа руку в воздухе, будто не понимая, куда её деть. Отец медленно поднял газету, но глаза его смотрели не в текст, а куда-то в одну точку.

А у себя в комнате Эбису сел на край кровати и уставился в тёмный монитор выключенного компьютера. В чёрном стекле смутно угадывалось его собственное отражение худое, бледное лицо, карие глаза, в которых читалась усталость. Не от бессонницы. От чего-то совсем другого глубокого и безымянного.

Он не стал включать компьютер. Просто лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, где по нему медленно ползли тени от веток за окном.

«Ну почему всё так, — думал он, и эта мысль не была обращена ни к кому. — Почему я такой. Почему не могу просто жить, как все».

Сна не было. Но усталость всё-таки взяла своё, и он провалился в темноту незаметно для себя самого так, как падают в глубокую воду без всплеска.

Утро наступило быстро, будто ночь и не заметила, что её нужно растянуть ещё хоть немного. За окном было серо и промозгло. По подоконнику барабанил мелкий дождь.

Эбису проснулся оттого, что мама легонько тронула его за плечо.

— Сынок, проснись, — тихо позвала она. — Сходи, пожалуйста, в магазин. Вот список. Только не задерживайся долго — сегодня у твоего отца день рождения, надо успеть всё приготовить.

Эбису сел, протирая глаза. В комнате было сумрачно и зябко. Он взглянул на смятый листок в маминых руках, потом на неё и в её глазах прочитал ту самую робкую просьбу, на которую невозможно ответить отказом.

— Конечно, я понимаю, — кивнул он, хотя на самом деле ничего не понимал. Просто это было самое простое, что можно сказать.

Мама улыбнулась облегчённо, как будто это «конечно» освободило её от чего-то тяжёлого, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Эбису с минуту сидел на кровати, глядя в пол. Потом поднялся, накинул куртку поверх футболки и, сунув список в карман, вышел в прихожую.

Он обулся, не глядя, по привычке. Взял с тумбочки ключи. И, бросив короткое «я пошёл» в пустоту, оказавшуюся без ответа, шагнул за дверь.

Улица встретила его мокрым холодом. Небо было затянуто плотными серыми облаками, и по асфальту то и дело пробегал ветер, заставляя прохожих плотнее кутаться и ускорять шаг. Лужи блестели под ногами, отражая свинцовое небо.

Эбису шёл, сунув руки глубоко в карманы, и смотрел себе под ноги. Ему не хотелось никуда идти. Вообще-то, ему давно уже никуда не хотелось. В магазин, на улицу, из дома всё это казалось одинаково бессмысленным, звеньями одной и той же бесконечной цепи. Но мама просила, а отказать ей он не мог.

Вчерашний разговор не выходил у него из головы. Он снова и снова прокручивал его, как заезженную пластинку.

«Вернись в реальность. Такому не случиться никогда».

Откуда он знает? Откуда вообще кто-то может знать наверняка? В мире столько всего странного, непонятного, необъяснимого. Может, где-то за этой серой повседневностью, за рядами одинаковых домов, за витринами и рекламными щитами, и правда существует что-то ещё. То, о чём он мечтал. То, куда он так отчаянно хотел попасть.

Вход в супермаркет встретил его тёплым шумом и запахом хлеба. Эбису невольно поморщился: здесь всегда было слишком людно, слишком громко, слишком много всего. Он взял корзину и нырнул в толкотню.

Люди сновали мимо с тележками, хватали товары с полок, о чём-то спорили по телефонам. Их голоса сливались в сплошной гул, который давил на уши. Эбису пробирался между ними боком, стараясь никого не задеть, и то и дело сверялся со списком.

— Молоко, яйца, сахар, мука… — бормотал он себе под нос, прижимая смятый листок, на котором мамин аккуратный почерк уже начал расплываться от мелкой мороси с улицы.

Он медленно двинулся вдоль полок, раз за разом возвращаясь к одним и тем же рядам. Голова была занята совсем другим. Мысли блуждали где-то далеко, среди звёзд и драконов, пока ноги сами несли его по знакомому маршруту.

У витрины с молочной продукцией он остановился и, сам того не замечая, уставился в одну точку сквозь запотевшие стеклянные дверцы холодильника.

— Эй, парень, тебе чего-нибудь нужно? — окликнула его женщина в синем фартуке, раскладывавшая йогурты на соседней полке.

Эбису вздрогнул, как от удара током.

— Н-нет, спасибо. Я сам.

Он схватил первое попавшееся молоко, не глядя на срок годности, и поспешил к кассе, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Глупо. Он сам не понимал, почему от простого вопроса так сжимается всё внутри.

Очередь двигалась медленно. Эбису стоял среди чужих людей, вжав голову в плечи, и смотрел строго в пол, лишь бы не встречаться ни с кем взглядом. Каждая секунда тянулась бесконечно. Под мышками стало горячо, ладони вспотели.

Наконец прозвучал короткий писк сканера. Кассирша, усталая женщина с потухшими глазами, равнодушно назвала сумму. Эбису расплатился, не считая сдачу, сгрёб покупки в пакет и поспешил к выходу.

За дверями его обдало холодом. Он вдохнул влажный уличный воздух жадно, глубоко, и только тогда понял, что всё это время, сам того не заметив, задерживал дыхание. Сердце стучало где-то в горле. Руки мелко дрожали.

«Почему, — с горечью подумал он, застыв у выхода. — Почему я не могу пройти даже через обычный магазин, не чувствуя себя загнанным зверем».

С пакетом наперевес он медленно побрёл домой.

Дождь перестал, но тучи висели низко, готовые в любой момент снова разразиться. На пешеходном переходе Эбису обдало холодным порывом ветра. Пакет качнулся под ногами, и он крепче перехватил его за ручки. Дома на противоположной стороне улицы выстроились в ровный ряд одинаковые, серые, бесконечные, будто нарисованные по одному трафарету.

«Может, когда-нибудь я всё-таки найду своё место», — мелькнуло у него в голове.

Но он тут же сам себя одёрнул. Эта мысль была слишком сладкой, слишком невозможной, чтобы в неё верить. Как и мечта дотянуться до звёзд.

Эбису пересёк дорогу и свернул во двор, в сторону дома, где его ждали день рождения отца, неловкий праздничный ужин и ещё одна ночь, в которой снова не будет ответов.

----------

Праздник, который всё разрушил

К вечеру дом наполнился запахами. Всё, что Эбису принёс утром, теперь кипело, шкварчало и томилось на плите, и по квартире плыл густой, тёплый аромат жареное мясо, свежая выпечка, что-то сладкое, с ванилью. Так пахло только по праздникам. Из кухни доносился мягкий стук ножа о доску и тихое мамино напевание она всегда мурлыкала какую-то мелодию, когда готовила, и по этой мелодии всегда можно было понять, что она в хорошем настроении.

Эбису лежал у себя в комнате, глядя в потолок. Он слышал все эти звуки сквозь закрытую дверь, но они долетали до него как будто из другого, чужого мира тёплого, живого, но не его.

— Ну вот, снова, — прошептал он сам себе, и голос прозвучал глухо, как из-под одеяла. — Опять праздник. Опять надо будет улыбаться. А я даже не знаю, зачем.

Он вздохнул и повернулся на бок, поджав колени к груди. В комнате было полутемно, только полоска света из щели под дверью ложилась на пол.

— День рождения отца. Я заранее боюсь этого вечера. Не потому, что не хочу праздника. Просто знаю, чем он закончится. Сначала будет тихо и почти хорошо. А потом кто-нибудь обязательно спросит. Про учёбу. Про планы. Про то, кем я хочу стать. И я снова не смогу ответить. Снова стану пустым местом за накрытым столом.

Он зажмурился. Знакомое тянущее чувство сжало грудь не боль, а что-то хуже: пустота, которая будто разъедает изнутри.

— Знаешь, а ведь когда-то я любил праздники. В детстве. Когда всё было проще. Тогда я верил, что вот вырасту и всё наладится. Что я стану кем-то. Смелым, сильным, нужным. А что в итоге? Итог лежит на кровати и боится собственного отца.

Он усмехнулся горько, беззвучно.

Из-за двери донеслось мамино.

— Эбису, помоги накрыть на стол, пожалуйста!

Он нехотя поднялся. Тело отозвалось тяжестью, будто налилось свинцом за эти часы лежания без сна.

— Ладно, — пробормотал он под нос. — Хотя бы для неё. Для мамы. Она ведь так старается.

Он вышел в кухню. Мама стояла у плиты, раскрасневшаяся, довольная, с прихватками в руках. На столе уже расстелили чистую скатерть, а в центре красовался торт простой, домашний, с кривоватой надписью «46» жёлтым кремом. Эбису на мгновение задержал на нём взгляд, и что-то внутри неприятно ёкнуло.

«Сорок шесть. А я даже не помню, когда последний раз говорил ему что-то тёплое».

— Давай, сынок, тарелки неси, — улыбнулась мама, не оборачиваясь. — Папа скоро придёт с работы.

Эбису молча кивнул и принялся расставлять тарелки. Стаканы звякали в тишине. Вилки ложились на салфетки ровно, по одной, с ненужной тщательностью он делал всё медленно, лишь бы занять руки и не думать.

Но мысли не слушались. Они лезли, лезли, крутились в голове, как заевшая пластинка.

— Почему я не могу как все? — шептал он, расставляя приборы. — Ну почему обычные люди могут прийти, сесть, поговорить, посмеяться. А для меня даже это как подняться на гору. Я внутри весь сжимаюсь. Мне кажется, на меня все смотрят. И осуждают. Даже когда это не так. Даже когда на меня вообще никто не смотрит.

Отец пришёл поздно, уже затемно. В прихожей хлопнула дверь, послышался тяжёлый вздох и шорох снимаемой куртки. По звуку ключей, упавших в лоток, Эбису понял: отец устал. Значит, настроение будет соответствующее.

— Ну что, садимся? — голос отца прозвучал глухо, но в нём промелькнуло что-то почти доброе. Праздник, всё-таки.

Сели за стол. Сначала было тихо и почти уютно. Мама наливала чай, раскладывала еду, что-то рассказывала про соседку, про то, как искала ту самую начинку для торта. Отец слушал, кивал, изредка выдавливал короткое «ага». Эбису ел молча, уткнувшись в тарелку, и старался не поднимать глаз.

— Ну вот, видишь, — успокаивал он сам себя мысленно. — Всё же нормально. Обычный вечер. Может, пронесёт. Может, не спросят. Может, я досижу до конца тихо, помогу убрать со стола и уйду к себе. И все останутся довольны.

Он ошибся.

— Сын, — начал отец, отложив вилку.

У Эбису внутри всё оборвалось. Он даже не успел донести до рта кусок хлеба так и замер.

— Ты вообще что думаешь дальше-то делать? Учёба эта домашняя твоя… год пролетит — и что?

Эбису молчал. Кусок хлеба застрял в горле. В висках застучало.

— Ну вот, — пронеслось у него в голове. — Началось. Я же знал. Я же знал, что так будет.

— Папа, ну не за столом же, — тихо попросила мама, кладя руку на отцовское плечо.

— А когда? — отец мягко, но настойчиво убрал её руку. — Он взрослый человек. Или я должен всю жизнь за него думать?

Эбису поднял глаза. В груди снова закипало это знакомое, жгучее чувство смесь злости, стыда и бессилия.

— Я не просил тебя думать за меня, — выдавил он. Голос был тише, чем хотелось.

— Не просил, — усмехнулся отец. — А сам-то ты что делаешь? Только играешь в свои игрушки да гуляешь по ночам. Я устал, Эбису. Понимаешь? Устал надеяться.

Тишина, повисшая в кухне, была такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Мама застыла с чайником в руках, не донеся его до стола.

Эбису смотрел на отца, и слова рвались наружу сотни слов, которые он таскал в себе годами. Они жгли горло, толкались, требовали выхода. Но, как всегда, застревали.

— Скажи что-нибудь, — мысленно умолял он сам себя. — Ну скажи. Не молчи, как идиот. Он ведь ждёт. Он ведь специально ждёт, чтобы ты опять оказался беспомощным.

— Я просто… — начал он и осёкся.

— Что «просто»? — отец повысил голос. — Скажи! Что ты можешь сказать? Что тебе нравится жить в фантазиях? Что в реальном мире тебе не место? Да ведь это чушь, сынок!

И тут что-то внутри Эбису щёлкнуло. Сломалось. Лопнуло, как перетянутая струна.

Он встал. Резко, отбросив салфетку. Стул с грохотом отъехал назад.

— А может, и правда не место! — крикнул он, и собственный голос показался ему чужим, словно принадлежал не ему, а кому-то, кто наконец-то посмел сказать вслух всё, что он годами прятал. — Может, мне тут вообще нет места! Вы ведь оба только и ждёте, чтобы я стал кем-то другим! Таким, каким вам удобно!

— Эбису, перестань… — попыталась вставить мама, но он уже не слышал.

— Ты говоришь, устал надеяться?! — он смотрел на отца, и голос его дрожал от ярости и обиды. — А я устал притворяться, что мне не плевать! Устал каждый день чувствовать, что я разочарование этой семьи!

Отец медленно поднялся из-за стола. Лицо его потемнело, глаза сузились.

— Сядь, — тихо, но с угрозой произнёс он. — И не смей кричать. Не смей так разговаривать с нами в этом доме.

— В каком доме?! — выкрикнул Эбису, и слёзы злые, обжигающие уже подступали к глазам. — Это не дом! Это клетка! Мы тут даже поговорить нормально не можем, только орем друг на друга и делаем вид, что всё хорошо!

— Хватит! — вскочила мама, и её голос сорвался в крик, а потом оборвался дрожью. — Хватит, ради бога! У отца же день рождения…

Эбису обернулся к ней.

И увидел в её глазах слёзы. Настоящие, тихие, крупные, готовые вот-вот пролиться. Они стояли на ресницах, дрожали, и в этот момент вся его ярость разом схлынула, оставив после себя только ледяную пустоту и острое, невыносимое чувство вины.

Он замолчал. Горло перехватило.

— Прости, мам, — прошептал он одними губами. — Прости… Я не хотел. Я правда не хотел.

Он стоял, опустив руки, и чувствовал, как дрожат колени. Ему вдруг стало до отвращения стыдно за свой крик, за эти слова, за то, что он снова всё испортил. Собственный день рождения отца. Который мог бы быть хорошим. Если бы не он.

— Я всегда всё порчу, — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Вот оно, значит. Вот какой я. Настоящий.

Он на секунду замешкался, будто ещё надеялся, что кто-нибудь скажет ему «вернись, давай поговорим». Но никто не сказал. Отец молчал, тяжело дыша. Мать плакала, закрыв лицо руками.

И тогда Эбису развернулся, схватил с вешалки куртку и вышел, громко хлопнув дверью.

— Эбису! — донеслось сзади, приглушённо, сквозь захлопнувшуюся дверь.

Но он уже перепрыгивал через ступеньки, сбегая вниз, — со второго, первого, в подъезд, на улицу.

Вечер обнял его холодом. На улице уже стемнело, и фонари зажигались один за другим, разбрызгивая по мокрому асфальту дрожащие жёлтые круги. Эбису шёл быстро, почти бежал, сам не зная куда. Просто вперёд. Просто подальше от этого дома, от этих упрёков, от этой духоты.

Дыхание сбивалось, холодный воздух резал горло, но он бежал, пока не почувствовал колющую боль в боку. Только тогда остановился и, согнувшись, упёрся ладонями в колени.

— Ну вот… — выдохнул он, задыхаясь. — Ты это сделал. Опять. Как всегда. Поздравляю, Эбису. Ты снова всё разрушил.

Он выпрямился и огляделся. Вечер был тихим, безветренным. Дома вокруг светились тёплыми окнами и в каждом из них, казалось, шла какая-то своя, спокойная, счастливая жизнь.

— Почему у меня так не получается? — спросил он вслух, ни к кому не обращаясь. — Почему у меня никогда не получается просто… нормально. Просто сесть за стол и не довести всё до скандала. Просто быть как все. Что со мной не так?

Тишина не отвечала.

И тогда он увидел это.

В окне соседнего дома, прямо напротив, на втором этаже, горел свет. Большое окно без штор, как освещённая сцена среди сгущающихся сумерек. Внутри семья. Мужчина, женщина и маленький мальчик лет шести-семи.

Они сидели за столом. Отец что-то рассказывал, размахивая руками, и мальчик смеялся, запрокидывая голову, так, что было видно его беззубый рот. Мать наклонилась к нему, поправила волосы, поцеловала в макушку. Потом они все втроём взяли по бокалу у ребёнка был точно такой же, только с соком, и чокнулись, явно что-то отмечая.

Эбису застыл.

Он стоял на холодной, тёмной улице и смотрел на эту тёплую, светлую картинку чужой семьи, не в силах отвести глаз. Внутри что-то медленно, невыносимо сжалось.

У них праздник. Они вместе. Они счастливы.

— Вот так это должно быть, — прошептал он. — Вот так. Смеяться, обнимать, не думать, что ты лишний. Смотри на них, Эбису. Смотри и запоминай, как это бывает. Потому что у тебя этого никогда не будет.

Эта мысль обожгла его острее любого холода.

— Почему у меня так не получается? — снова повторил он, и голос дрогнул. — Почему у меня никогда так не выйдет? Что я сделал не так? Чем я заслужил… вот это всё?

Мальчик в окне вдруг поднял глаза и, как показалось Эбису, посмотрел прямо на него сквозь стекло. Эбису вздрогнул и отступил на шаг, прячась в тень. Стало стыдно за то, что он вот так подглядывает за чужим счастьем, как вор.

— Дурак, — выдохнул он сам себе. — Что ты стоишь тут, как привидение? Это не твоя жизнь. Это чужая жизнь. Тебе туда нельзя. Никогда нельзя.

Но уйти он не мог. Ноги словно приросли к асфальту.

Он ещё долго стоял там, в темноте, и смотрел, как чужая семья смеётся за накрытым столом. А потом мальчик встал, подбежал к окну и, сам того не подозревая, помахал в темноту просто так, в никуда. Просто потому, что был ребёнком, у которого есть дом, где его любят.

Эбису отвернулся.

— Вот и всё, — тихо сказал он. — Ты не нужен даже самому себе. А они… им ты тем более не нужен.

И он ушёл.

До старого озера он добрался, сам не заметив как. Ноги несли его по знакомой дороге, той самой, по которой он столько раз гулял по ночам, разговаривая с самим собой. Здесь было тихо. Вода лежала неподвижной чёрной гладью, и только луна, выглянувшая из-за туч, прокладывала по ней тонкую серебристую дорожку.

Здесь Эбису всегда становилось чуть легче. Озеро не осуждало. Оно просто слушало.

Он подошёл к самой кромке и упёрся спиной в старые деревянные поручни. Те тихо, протяжно скрипнули и качнулись под его весом, но он не обратил на это внимания. В голове было пусто и гулко, как после бури.

— Ну здравствуй, — прошептал он ночной тишине. — Снова я. Снова сбежал. Знаешь, я, кажется, окончательно сломался сегодня.

Он запрокинул голову и посмотрел в небо.

Там, сквозь рваные края облаков, проглядывали звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные. Они были точно такими же, как всегда, и всё же в эту минуту казались ближе обычного.

— Может, где-то там есть другие планеты, — прошептал он. — О которых я мечтаю. Где я не буду лишним. Где у меня получится. Где я наконец стану кем-то.

Он вытянул руку к звёздам, как делал это сотни раз до этого.

— Слушайте, — заговорил он с ними, как с живыми. — Если вы меня слышите… заберите меня отсюда. Пожалуйста. Я больше не хочу здесь быть. Я устал. Я так устал быть тем, кто я есть. Позвольте мне стать лучше. Хоть где-нибудь. Хоть как-нибудь.

И, как всегда, он не дотянулся.

Но вдруг…

Белый свет — мягкий, холодный, дрожащий — начал пробиваться из-под его ладони. Сначала еле заметно, точно далёкое мерцание. Потом всё ярче, ярче, пока не залил всё вокруг слепящим сиянием.

Эбису вздрогнул и резко убрал руку от глаз.

— Что это… — прошептал он. — Что ты такое?

Свет не исчез. Напротив вспыхнул так ярко, что на мгновение мир растворился в сплошной белизне.

Он непроизвольно отшатнулся, ещё сильнее навалившись на поручни. Раздался сухой, злой треск и старые, гнилые доски, не выдержав, поддались.

Земля ушла из-под ног.

— Что?! — успел выдохнуть он.

А в следующее мгновение ледяная вода сомкнулась над его головой.

Холод обжёг всё тело разом, пробирая до костей. Эбису рванулся вверх, забил руками, пытаясь вынырнуть, но тело вдруг словно онемело чужое, непослушное, налитое свинцом. Силы уходили с каждым взмахом, как вода сквозь пальцы.

— Нет! — мысленно закричал он. — Не так! Я не хотел так! Я не хотел умирать!

Но тело не слушалось. Никогда в жизни оно его не слушалось, а теперь тем более.

Свет на поверхности, тот самый белый свет, ещё маячил где-то над ним, но теперь казался бесконечно далёким. Лёгкие уже горели от нехватки воздуха. В ушах стоял глухой, нарастающий гул.

Он снова попытался всплыть.

Не получилось.

Вода тянула вниз, мягко и неотвратимо.

— Вот, значит, какой конец меня ждёт, — промелькнуло у него в голове, и мысль эта была странно спокойной, даже усталой. — Я всегда это чувствовал. Что всё закончится как-то так. Глупо. Бессмысленно. В темноте.

Тьма под ним раскрылась, как огромная пасть, и поглотила его целиком быстро, беззвучно, без брызг.

Последнее, что он успел ощутить, не страх. И не боль.

А странное, почти детское облегчение.

«Наконец-то… никто не будет мной разочарован».

Прошло несколько дней.

Дом погрузился в уныние и скорбь. В нём больше не витал запах праздничной выпечки только тишина, густая и тяжёлая, как вода, в которой утонул Эбису.

Мать была измотана. Она почти не спала и не ела, сидела на кухне, невидяще глядя в одну точку, и всё ждала, что вот-вот хлопнет входная дверь, послышатся знакомые шаги в прихожей. Глаза у неё были красные, распухшие от слёз, но плакать она уже не могла слёзы кончились.

— Где же ты, сынок… — шептала она в пустоту, и голос её был похож на всхлип. — Куда ты ушёл. Почему не позвонил. Я же тебя жду.

На лице отца не было лица. Оно стало бледным, пустым, словно из него выкачали всю жизнь. Он больше не сидел, выпрямившись, не читал газету, не делал замечаний. Просто молчал. Иногда подолгу стоял у окна, глядя на улицу, будто искал среди прохожих знакомую сутулую фигуру.

Он не говорил ни слова. Но в том, как судорожно сжимались его пальцы на подоконнике, читалось всё, чего он так и не смог сказать вслух.

По телевизору крутили одну и ту же новость. Ведущая сдержанным, поставленным голосом повторяла одни и те же слова:

«Восемнадцатилетний парень пропал несколько дней назад. Единственные улики, найденные у старого озера, обрушенные поручни. Тело так и не нашли».

Мать не могла слушать это до конца и каждый раз переключала канал. Но новость настигала её повсюду.

А у старого озера по-прежнему было тихо. Вода спокойно лежала в своих берегах, скрывая под чёрной гладью тайну, которую никто так и не смог разгадать.

----------

Оставленный в чаще

Холодно.

Это было первое, что я почувствовал. Не тот пронизывающий, ледяной холод воды, который разрывал лёгкие секунду назад, а другой. Колючий. Лесной.

«Я жив? — мелькнула вялая мысль. — Кто-то вытащил меня? Врачи? Спасатели?»

Я попытался открыть глаза, но веки казались невероятно тяжёлыми, слипшимися. Я попытался пошевелить рукой, чтобы протереть лицо, но рука не слушалась. Она вообще ощущалась как-то странно слишком короткой, слабой и пухлой. Я хотел сказать: «Где я?», но вместо слов из горла вырвался тонкий, хриплый писк.

«Что за…»

Я рванулся изо всех сил, заставив глаза открыться. Зрение было мутным, нечётким, лишённым привычных красок. Надо мной не было ни белого потолка больничной палаты, ни лиц родителей, ни врачей.

Надо мной было небо. Небо, затянутое густыми, неестественно чёрными кронами гигантских деревьев, сквозь которые пробивался тусклый, болезненно-бледный свет чужой луны.

Я лежал на чьих-то руках. И меня куда-то несли.

«Так, спокойно, Эбису, — заговорил я сам с собой, пытаясь унять нарастающую панику. — Это просто сон. Умирающий мозг генерирует галлюцинации. Сейчас я проснусь. Точно проснусь».

Но морозный ветер, обжигающий щёки, был слишком реальным. Запах сырой земли, гниющей листвы и хвои был слишком острым. И покачивание чужих рук было слишком осязаемым.

Я скосил глаза, пытаясь разглядеть ту, что меня несла.

Это была женщина.

Её кожа была бледной, почти фарфоровой, словно никогда не знавшей солнца. Длинные, идеально прямые серебристые волосы струились по плечам, контрастируя с мраком леса. Глаза скрывала плотная чёрная вуаль, спадающая с головы, но даже сквозь неё я чувствовал тяжёлый, леденящий душу взгляд.

Она была одета в элегантное, почти готическое чёрное платье с открытыми плечами. Поперёк груди и на талии странно и ярко горели украшения в виде пышных оранжевых роз. В этом жутком, мёртвом лесу они казались единственным пятном цвета.

А ещё вокруг неё, извиваясь, как призрачные языки пламени, струилась фиолетовая дымка. Магия. Настоящая, осязаемая магия, от которой веяло древней, непроглядной силой. Она окутывала её всю плечи, волосы, подол платья, и от этого женщина казалась не человеком, а ожившим изваянием из ночного кошмара.

«Кто она? — мои мысли заметались. — Куда мы идём? И почему я такой… маленький?!»

Я снова попытался пошевелить рукой и на этот раз увидел её. Крошечную. Младенческую ручку с бледными, полупрозрачными пальчиками.

«О нет. Нет, нет, нет, — осознание ударило меня под дых. — То озеро… Тот белый свет. Магия вокруг этой женщины… Я что, реально переродился?! Как в тех самых играх и книгах, о которых я мечтал всю свою жалкую жизнь?»

Внутри поднялась волна дикого, первобытного восторга, смешанного с ужасом. Я жив! Я снова жив! И я не в пустом чёрном ничто, а в настоящем мире, где пахнет хвоей, где по небу плывёт чужая луна, где вокруг этой женщины клубится самая настоящая магия!

Это мой шанс. Моя вторая жизнь. Здесь я точно стану кем-то. Героем. Магом. Тем, кем не смог стать там, на той скучной, серой, ненавистной Земле.

Я так размечтался, что даже перестал плакать. Лежал в чужих руках, разглядывая тёмные кроны над головой, и строил планы. Где я буду учиться магии? В какой академии? А может, у меня будет наставник-старец с длинной бородой, как в играх?..

Женщина вдруг остановилась.

Мы находились в самой чаще леса. Вокруг возвышались искривлённые стволы, напоминающие скрюченные от боли пальцы. У корней одного из таких исполинов чернела глубокая яма то ли нора, то ли пещера. Оттуда разило звериной вонью и сыростью, и от этого запаха даже моё младенческое тело инстинктивно сжалось.

Я перестал мечтать. Что-то в этом месте было не так.

Она опустилась на колени. Фиолетовая дымка вокруг неё затрепетала, отгоняя стелющийся по земле туман.

— Мне очень жаль, — сказала она.

Её голос прозвучал тихо, ровно. В нём не было ни злобы, ни жестокости. В нём вообще почти ничего не было так, будто она сама заставляла себя говорить эти слова, чтобы не передумать.

Я напрягся. «Жаль? Почему жаль? Кому жаль?»

— Я не могу оставить тебя с собой.

Она говорила медленно, глядя не на меня, а куда-то в сторону, в темноту между деревьями. И от этой её отстранённости у меня внутри всё похолодело сильнее, чем от лесной сырости.

— Тебе не место рядом со мной. Люди не должны жить возле таких, как я. Это… слишком опасно. Для тебя. Для всех, кто окажется рядом.

Она не стала баюкать меня. Не прижала к себе на прощание. Женщина в чёрном платье просто положила меня на холодный, сырой мох прямо перед входом в эту жуткую нору.

«Эй, эй, постой! — я попытался закричать, но вырвалось лишь невнятное кряхтение. — Ты что делаешь?! На холодную землю? Я же младенец! Я же умру тут!»

— Здесь тебя найдут, — продолжила она, отвечая, кажется, на мои невысказанные мысли. — В этой чаще живёт тот, кто не тронет тебя. Он… сам потерял своих детей. Он поймёт.

«Что?! Какой ещё "тот"?! Ты оставляешь меня у логова какого-то зверя?! — паника захлестнула меня с головой. Я задёргал ножками, пытаясь привлечь её внимание, заставить обернуться. — Нет! Нет, не уходи! Возьми меня с собой! Я буду тихим! Я буду хорошим! Только не бросай меня тут!»

Она медленно поднялась. Оранжевые розы на её чёрном платье мелькнули в лунном свете в последний раз.

— Прости меня.

И она ушла.

Фиолетовое пламя, окружавшее её, вспыхнуло ярче и женщина растворилась в тенях леса, будто её никогда и не было. Даже следа на мху не осталось.

Я остался один.

Младенец. В лесу. В другом мире. Ночью.

— Ну просто великолепно, — подумал я, и слёзы, настоящие младенческие слёзы обиды, покатились по моим щекам. — Я переродился. Получил второй шанс. Чтобы меня выбросили в чаще в первый же день! Отличная работа, Эбису! Ты и здесь оказался никому не нужен! Даже собственная мать бросила тебя под деревом, как сломанную игрушку!

Я плакал от холода, от обиды, от страха. Тело младенца дрожало крупной дрожью, а разум взрослого человека тот, который привык всё анализировать, всё прятать в себе, всё терпеть, наконец-то сломался. Впервые за долгое время я дал себе волю плакать по-настоящему, не сдерживаясь.

— Ты же хотел в другой мир, — всхлипывал я мысленно, ругая сам себя. — Мечтал стать героем. Всемогущим магом. Спасителем. А что в итоге? Лежишь на мху голодный, холодный и беспомощный. Никчёмный в первой жизни, ничтожный во второй. Одного поля ягода.

Ночь вокруг сомкнулась. Лес зажил своей жизнью. Где-то вдалеке ухнуло, затрещали ветки. Ветер завывал в кронах, напоминая шёпот призраков. Мне было невыносимо холодно.

И вдруг земля подо мной мелко задрожала.

Бум.

Бум.

Бум.

Тяжёлые, грузные шаги. Они доносились из глубины норы, у которой я лежал.

Мой плач мгновенно оборвался. Я замер, боясь даже дышать.

Из темноты пещеры показались два огромных, налитых багровым светом глаза. Затем из мрака вынырнула морда.

Это был медведь. Но не такой, каких я видел в зоопарке в прошлой жизни. Это было чудовище размером с микроавтобус. Его шерсть стояла дыбом, напоминая чёрные стальные иглы, а из пасти, усеянной рядами жёлтых клыков, капала густая, дымящаяся слюна. От зверя исходила тяжёлая, первобытная сила, пахнущая кровью и землёй.

Монстр надвинулся на меня. Огромная тень закрыла небо.

«Конец, — пронеслось в моей голове. — Вот и всё. Моя вторая жизнь продлилась ровно десять минут. Меня сожрёт гигантский медведь-мутант. А я так хотел стать лучше…»

Я зажмурился. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас проломит крошечные рёбра. Я ждал боли. Ждал хруста.

Но ничего не происходило.

Я осторожно приоткрыл один глаз.

Чудовище смотрело мимо меня вглубь норы. А потом, тяжело ступая, развернулось и медленно ушло обратно в темноту. Я услышал, как зверь возится там, в глубине, глухо ворча и чем-то шурша. Прошла минута. Другая.

А затем медведь вышел обратно, и в его огромной пасти, бережно, как в колыбели, зажатая между клыками, показалась… тряпка. Кусок старой, грубой ткани, засаленный и пыльный. Чудовище осторожно положило эту тряпку рядом со мной и снова принюхалось.

Я лежал ни жив ни мёртв, боясь шелохнуться.

И тут мой взгляд упёрся в пол, в самую глубину логова, куда я мог дотянуться глазами.

Там, на утоптанной земле, темнело что-то бурое.

Кровь.

Много крови, засохшей, впитавшейся в грязный пол. А рядом три маленьких неподвижных тельца. Медвежата. Крошечные, мокрые, покрытые редкой слипшейся шерстью.

Мёртвые.

Они не двигались. Не дышали. Не издавали ни звука. Их тельца лежали, свернувшись, как три серых комочка, у самого входа в пещеру. Маленькие, беззащитные, так и не увидевшие этот мир живыми.

«Это… — ком подкатил к горлу. — Это его дети? Он их потерял? Они родились мёртвыми?»

Я смотрел на эти тельца, и мне вдруг стало невыносимо, до тошноты, жутко. Не потому, что я боялся мёртвых. А потому, что понимал нет, скорее чувствовал, кожей чувствовал, в этой трагедии есть чья-то вина. Что-то во всём этом было не так. Так не бывает. Не бывает, чтобы у такого огромного, молодого, полного жизни зверя вот так разом погибли все дети.

Но я не знал причины. Я был слишком мал, слишком слаб, слишком напуган, чтобы хоть что-то понимать. Просто лежал, смотрел на эти маленькие серые комочки и чувствовал, как что-то сжимается у меня в груди.

Монстр тем временем снова принюхался ко мне. Долго, тщательно, выдыхая тёплый, зловонный воздух мне в лицо. А потом его морда медленно, очень медленно склонилась, и из пасти высунулся огромный, шершавый, как наждачная бумага, язык. Он мягко, почти невесомо коснулся моей щеки и стёр с неё слёзы.

Я в шоке распахнул глаза.

Медведь смотрел на меня. В этих страшных багровых глазах не было голода. Там было что-то другое. Что-то тёмное, глубокое, безутешное.

Он снова принюхался к той силе, которой, видимо, пахло от меня, к той самой магии, что оставила после себя женщина в чёрном платье, и тихо, утробно заурчал.

А потом чудовище аккуратно, стараясь не задеть меня своими гигантскими когтями, подхватило меня пастью за воротник тряпки, которой я был обмотан, и понесло вглубь логова. Мимо мёртвых медвежат. Мимо тёмных пятен крови. В самую глубину, туда, где земля была утоптана теплее всего.

Там зверь опустил меня на землю, лег вокруг, сворачиваясь кольцом, и я оказался в кольце густой, жёсткой, но невероятно тёплой шерсти. Холод мгновенно отступил. Чудовище придвинулось ближе, прижимая меня к своему боку, словно я был его собственным детёнышем.

Я лежал, прижатый к боку смертоносного монстра, чувствуя, как бьётся его огромное сердце. И смотрел в потолок пещеры, где по тёмным сводам ползли тени.

«Ты не съешь меня? — мысленно спросил я, глядя в страшную, покрытую шрамами морду, которая сейчас мирно покоилась рядом со мной. — Ты… защищаешь меня?»

Медведь вздохнул тяжело, глубоко, будто на его груди лежал камень, и закрыл глаза, засыпая.

Я смотрел в темноту пещеры, и странный, истерический смех рвался из крошечной груди.

— Всю свою прошлую жизнь, — подумал я, проваливаясь в спасительный, тёплый сон, — я был чужим среди людей. Мой собственный отец не мог меня понять. Никто не мог. Моя новая мать бросила меня одну, в чаще, у чужого логова.

Я вцепился крошечными пальчиками в жёсткую шерсть монстра.

— Кто бы мог подумать… что единственным, кому я окажусь нужен в этом мире, станет чудовище. Может быть, моё место действительно здесь? Среди чудовищ. Среди тех, кого никто не хочет видеть.

Он потерял своих детей.

А я потерял свою семью.

Так, наверное, и начинается моя новая жизнь. Не в академии магии. Не в замке героя. А в логове зверя, рядом с мёртвыми медвежатами и тёмной кровью на полу.

— Но знаешь что, — прошептал я в последний миг перед тем, как сон окончательно накрыл меня. — По крайней мере, здесь меня никто не заставляет быть кем-то другим. Здесь я могу просто жить. И, может быть… может быть, в этом мире я действительно стану лучше.

Медведь во сне засопел. Где-то в чаще ветер завыл. Тени от ветвей ползли по стенам пещеры.

А я спал. Впервые за долгое, очень долгое время спал спокойно.

----------

За стенами леса

— И снова всем привет. С вами Эбису.

Да, я всё ещё разговариваю сам с собой. За восемь лет это стало не просто привычкой это стало единственным способом не сойти с ума в этой глуши. Когда ты месяцами не слышишь ни одного человеческого голоса, кроме собственного, начинаешь ценить его по-настоящему. Иногда мне кажется, что если бы я перестал говорить вслух, то просто растворился бы в этом лесу, стал бы его частью молчаливым, серым, забытым.

Я странным образом попал в другой мир. Хотя, если честно, «странным образом» это мягко сказано. Я умер. Я помню, как тонул в чёрной воде старого озера, как холод сжимал горло, как тьма поглощала меня целиком. А потом… потом я открыл глаза и увидел над собой небо другого мира.

До сих пор не понимаю, как это устроено. Ни одна книга из прошлой жизни не дала мне ответа. Но одно я знаю наверняка: здесь есть магия. Есть монстры. А где-то там, за деревьями, возможно, есть и драконы.

И ещё я знаю, что мне дали второй шанс.

С того дня у логова прошло восемь лет. Восемь, чёрт возьми, лет. Теперь у меня две жизни, и обе неполные.

Месяц назад я навсегда ушёл из берлоги.

Это было не моё решение в прямом смысле. Вернее, решение было моим, но продиктовала его сама природа. Моя приёмная мама тот самый гигантский, страшный медведь-мутант больше не могла меня воспитывать. Я читал о таком в книгах по дикой природе в прошлой жизни, ещё школьником, когда готовил доклад, который так и не сдал. У многих животных материнский инстинкт со временем угасает. Они выращивают потомство, отпускают его в самостоятельную жизнь, а через какое-то время вообще перестают воспринимать взрослого детёныша как своего ребёнка. Просто забывают. Совсем.

И тогда взрослый детёныш становится для них... просто еще одним существом. А для хищника ещё и едой.

Я не знал наверняка, когда этот момент наступит. И не хотел проверять. Каждую ночь я смотрел, как её багровые глаза всё дольше задерживаются на мне, как её взгляд из тёплого и узнающего превращается в медленный, оценивающий. Может, мне это только казалось. Может, я просто накручивал себя, как всегда это делал. Но инстинкт самосохранения штука упрямая. И однажды утром, пока она спала после ночной охоты, я встал, выскользнул из логова и ушёл, не оглядываясь.

Я не плакал. Хотя, наверное, должен был.

Но я всё равно ей благодарен. Больше, чем кому-либо в обеих своих жизнях.

Она спасла меня. Она согревала меня. Она была мне матерью настоящей, без слов, без упрёков, без замечаний. Первые месяцы она кормила меня своим молоком, хотя медвежье молоко, если честно, на вкус то ещё удовольствие жирное, густое, отдающее чем-то звериным. Но я пил. Пил и выживал. А она держала меня у своего живота, защищая от холода, от ветра, от ночных хищников.

Когда я немного подрос, она начала таскать в логово свежеубитую дичь. Огромные окровавленные туши, от которых пахло железом и смертью. Она выкладывала их передо мной и смотрела выжидающе, словно гордясь. Но я не мог это есть. Даже с голоду. Мой человеческий желудок, привыкший к вареному, жареному, к хлебу и каше из прошлой жизни, отказывался принимать сырое мясо. Меня тошнило, я давился и плевался. И тогда произошло чудо: она поняла. Я впервые понял, что этот зверь намного умнее, чем кажется.

Она перестала приносить мясо. Вместо этого начала собирать для меня фрукты, коренья, ягоды и даже маленькие съедобные корешки, которые выкапывала лапами. Я не знал, как она догадывалась. Может, она знала этот лес лучше, чем любой зверь на свете. Так мы и жили. Она приносила еду, а я ел, сидя в её тёплом кольце шерсти, и чувствовал себя в безопасности. Пожалуй, это было самое спокойное время в моей жизни. Обеих.

Я ходил за ней хвостиком, словно настоящий медвежонок. Помню, как один раз, когда она шла на водопой, я побежал следом на своих ещё нетвёрдых ножках, спотыкаясь о корни, и она обернулась, посмотрела на меня, а потом подхватила зубами за шиворот точно так же, как носят своих детёнышей и понесла к реке. Я болтался в воздухе, как мешок с мукой, и, наверное, впервые за всё время расхохотался. Так по-детски, от души, на всю округу.

За эти годы я увидел много разных животных. Многие из них походили на земных волки, лисы, олени, зайцы, но были крупнее, массивнее, а порой и куда опаснее. Были и совсем странные существа, каких я в жизни бы не встретил на Земле. Огромные ящероподобные твари с костяными наростами. Крылатые создания размером с небольшой самолёт, что кружили над кронами и издавали тоскливые вопли. Иной раз я встречал зверей, от которых по спине проходил ледяной холод, и тогда я просто замирал, прижимался к земле и молился не Богу, в которого никогда не верил, а самой магии этого мира, чтобы они меня не заметили.

Мне очень повезло, что в нашей части леса такие высшие хищники, как моя приёмная мама, почти не водились. Иначе я бы сейчас с вами не разговаривал. Единственная причина, по которой я выжил, это она. Её запах, её территория, её сила. Всё, что я считаю своей сегодняшней жизнью, я обязан одной огромной зверюге, которая однажды пожалела маленького беспомощного комочка.

Кстати, забавная деталь: я расту похожим на себя прошлого. То же лицо, те же карие глаза, разве что волосы стали тёмно-каштановыми, а кожа загрубела от солнца, ветра и постоянных царапин. И я, честно говоря, этому рад. Мне не хочется становиться кем-то другим. Я хочу исправить того, кем был, а не заменить его.

Я шёл по первобытному лесу, одетый лишь в подобие шорт, которые сплёл сам из больших листьев и лиан. Полуголый, грязный, босой. Если бы меня увидел кто-то из прошлой жизни ну, скажем, кто-нибудь из моих однокурсников, с которыми я так и не смог подружиться, он бы, наверное, не поверил своим глазам. Эбису, тот самый тихоня Эбису, который боялся выйти из дома, живет в лесу и охотится на диких зверей. Ха.

Правда, охотиться я так и не научился. И знаете что? Не жалею.

Раз уж мне дали такой шанс, — размышлял я, перешагивая через массивный корень, — я не собираюсь его упускать. В прошлой жизни я был слабаком. Прятался от всего. Такого больше не будет.

Поэтому я занялся саморазвитием.

Каждое утро я начинал до рассвета. Первым делом вода. Я находил ручей, умывался, пил, а затем шёл к старому вывороченному пню, который служил мне турником. Отжимался сначала пять раз, потом десять, потом двадцать. Я делал это до тех пор, пока руки не начинали дрожать, а в глазах не темнело. Приседал с большими камнями на плечах, стараясь увеличивать вес каждую неделю. Бегал по пересечённой местности между деревьями, по оврагам, вдоль обрывистых берегов ручьёв. Я придумывал себе упражнения, вдохновляясь смутными воспоминаниями из книг и фильмов прошлой жизни.

И это работало. Мышцы действительно начали появляться. Быстро. Слишком быстро, если честно.

Мне сейчас всего восемь лет по местному счёту. Восемь. Ребёнок. Но если судить по физической силе, выносливости мне легко дать четырнадцать. Я уже почти догонял по комплекции тех ребят, с которыми учился в школе на Земле. Не знаю, с чем связано такое ускоренное развитие.

Может, суровые условия выживания заставили тело расти быстрее, чтобы не умереть. Может, местная еда эти странные фрукты, ягоды, коренья обладают свойствами, которых не было у земных продуктов. А может, дело в чём-то другом.

В магии.

Вот что по-настоящему не давало мне покоя. Каждую ночь, перед сном, я возвращался к этой мысли. Магия существует. Я видел её собственными глазами. Та женщина в чёрном платье с оранжевыми розами, с фиолетовым пламенем вокруг плеч, с серебристыми волосами она была настоящей магией. И она была моей матерью в этом мире. Первой, кто дал мне жизнь здесь.

И, к слову, она меня бросила. Никаких сентиментальных чувств по этому поводу у меня уже давно нет. Я даже думаю, что понимаю почему. Она не могла оставить меня при себе. Не потому, что я ей был не нужен, нет. В её голосе тогда, помню, не было ни жестокости, ни презрения. Она просто… не могла. Что-то мешало ей быть со мной. Что-то, чего я до сих пор не знаю.

Я давно перестал злиться на неё. В восемь лет с двойной памятью как-то быстро учишься прощать тех, кого любил. И знаете, что я чувствую вместо злости? Любопытство. Огромное, жгучее любопытство. Кто она? Где она? Что за магия была вокруг неё? И главное могу ли я этому научиться?

Я пытался колдовать. Много раз.

Делал пассы руками, как в фильмах. Выкрикивал придуманные заклинания каких только не придумывал, даже на латыни из прошлой жизни, которая казалась мне тогда забавной. Концентрировался до боли в висках. Пытался представить огонь в ладонях. Пытался зажечь сухую траву одним взглядом.

Внешне не происходило ровным счётом ничего. Ни искр, ни вспышек, ни огня. Я выглядел как полный дурак.

Но внутри... Внутри я чувствовал это. Странное, глубокое ощущение, которое приходило каждый раз, когда я пытался.

Как по венам где-то глубже крови медленно и тяжело течёт что-то другое. Тёплое, вязкое, как густая вода. Оно собиралось где-то в животе, поднималось в грудь, пульсировало у кончиков пальцев. Я не понимал, что с этим делать. Не понимал, как это выплеснуть наружу. Но я чувствовал, что это там. Что это моё.

И я был уверен: это магия. Чистая, спящая магия, запертая внутри меня.

Мне нужно было найти людей.

— Найти поселение, — сказал я вслух, сбивая палкой сухие ветки с пути. — Найти людей и спросить, как этим пользоваться. Как они это делают.

Правда, была одна проблема. Я по-прежнему говорил на родном языке из прошлого мира. На русском. Поймут ли меня здесь? Кто знает. С другой стороны я же понял слова той женщины в лесу. Значит, в этом мире каким-то образом есть общий язык, который я инстинктивно ощущаю. Значит, надежда есть.

Главное найти людей. Пересилить себя. Заговорить.

Я шагал всё дальше, размышляя об этом, как вдруг моё внимание привлёк необычный проблеск. Среди густой зелени у корней старого дуба рос цветок. Он был нежно-золотого цвета, с мягкими, слегка светящимися в полумраке лепестками.

— Ух ты... какой необычный, — я присел на корточки, заворожённо глядя на него. — Я столько разных растений здесь видел за восемь лет. Но такой встречаю впервые.

Аккуратно сломав стебель, я поднёс бутон к лицу и вдохнул.

— Офигеть...

Аромат был просто невероятным. Он не пах сладостью или пыльцой, как земные цветы. Он пах... юностью. Нежностью. Заботой. Чем-то таким светлым, от чего на душе сразу становилось тепло.

— Так, возьму-ка я тебя с собой, — улыбнулся я, покрутив стебелёк в пальцах. — Будешь мой запах перебивать. Я, конечно, купался в речках каждый день, но лесной душок от меня, наверное, тот ещё.

С цветком в руке я ускорил шаг.

Воздух начал меняться. Деревья редели, сквозь листву пробивалось всё больше яркого, ослепительного света, а впереди угадывалось открытое пространство.

Сердце забилось быстрее. Шаг сорвался на лёгкий бег.

— Вот же оно... — задыхаясь от предвкушения, шептал я. — Какая здесь эпоха? Пожалуйста, пусть это будет то самое...

Я бежал, и глупая, счастливая улыбка не сходила с моего лица. Впервые за долгое время я чувствовал себя настоящим ребёнком. Живым. Свободным.

И вот деревья расступились. Я выскочил на высокую скалистую поляну и зажмурился солнце ударило прямо по глазам. Я прикрыл лицо ладонью, проморгался и медленно убрал руку.

Моему взору открылся вид, от которого перехватило дыхание.

Это был город.

Огромный, колоссальный город, раскинувшийся на километры вдоль глубокого синего залива. С высоты скалы он казался живым организмом, дышащим, шумным, невероятным. У берега теснились десятки пузатых деревянных кораблей и галлеонов со свёрнутыми парусами настоящий морской порт, кипящий жизнью. Мачты, как тёмные иглы, пронзали воздух. Вдоль побережья и вверх по холмам тянулись тысячи каменных домов с ярко-оранжевыми и красными черепичными крышами. Они походили на россыпь осенних листьев, приклеенных к склонам холмов.

Город был защищён мощной, многоярусной крепостной стеной из светлого камня. Высокие зубчатые башни, украшенные длинными красными знамёнами, возвышались над торговыми площадями. А далеко на холме, доминируя над всем этим великолепием, стоял исполинский замок из тёмно-красного кирпича, ощетинившийся шпилями. Ещё дальше, в лёгкой дымке у горизонта, виднелись изящные белые башни какого-то храма или дворца.

Над городом кружили чайки. Оттуда доносились приглушённые, но живые звуки крики, звон, гомон, который сливался в один непрерывный гул.

Я стоял на краю скалы, не в силах налюбоваться открывшимся пейзажем.

— Да... Да! Именно это я и хотел увидеть! — выдохнул я. Радости не было предела, улыбка растянулась до ушей. — Какая архитектура... Это же самое настоящее средневековье! Боже, как же круто!

Казалось, я смотрел не на реальный город, а на декорации к той самой игре, в которую играл в прошлой жизни. Только этот город был больше. Настоящее. Реальное. И в нём жили люди. Настоящие люди. С которыми я мог поговорить. У которых мог спросить про магию.

Ветер с залива трепал мои отросшие волосы, приятно холодил вспотевшую кожу. Я глубоко вдохнул и почувствовал запах соли, дыма и чего-то ещё, едва уловимого, но знакомого. Наверное, так пахнет цивилизация.

Я невольно шагнул вперёд, готовый хоть сейчас броситься вниз, к этим стенам, к этой новой жизни...

И тут же замер.

— Эй... Вы не ранены? Всё в порядке?

Голос раздался сзади и чуть левее. Мягкий, подростковый, женский. В нём звучала искренняя, тёплая тревога. И о чудо я прекрасно понимал каждое её слово!

Но радости от этого не прибавилось.

Услышав живой человеческий голос, обращённый ко мне, я почувствовал, как моё тело внезапно словно налили бетоном. Меня парализовало. Я встал как вкопанный, спиной к незнакомке, сжимая в руке золотой цветок.

И тут же в голове с новой силой зазвучал знакомый голос. Голос, который я думал, что оставил вместе с той, прошлой жизнью.

«Обернись. Ну, обернись же, идиот. Просто посмотри на неё. Это же просто человек. Просто человек!»

Но я не мог.

Всё то, от чего я убегал. Всё то, над чем так смеялся в себе, живя в берлоге и считая себя свободным. Обрушилось на меня с новой силой. Социофобия. Животный, иррациональный страх перед людьми. Страх обернуться. Страх посмотреть в глаза. Страх заговорить.

Я стоял над самым прекрасным городом, который только мог себе представить, и не мог заставить себя повернуть голову.

«Что с тобой? — шептал я себе. — Ты восемь лет прожил в лесу! Ты разговаривал с медведем! Ты пережил смерть, перерождение, голод, холод, ужас! И теперь не можешь просто обернуться и сказать "привет"?»

И тут же другой, тихий, застарелый голос внутри меня прошептал.

"Ты прекрасно знаешь почему. Ты всегда знал. Ты был таким в той жизни. И останешься таким в этой. Потому что дело не в доме и не в мире. Дело в тебе."

Я застыл, чувствуя, как подступает паника. Ноги дрожат. Ладони потеют. Сердце стучит где-то в горле. Знакомое чувство. Родное. Отвратительное.

Я сделал огромное усилие. Медленно, очень медленно я начал поворачиваться в её сторону каждое движение требовало невероятных усилий. И самое невероятное я уже представлял себе, что скажу. Я репетировал фразы. «Привет», «Меня зовут Эбису», «Я в порядке». Простые, человеческие слова.

Но вот я повернулся и замер.

Остался стоять, глядя куда-то в её сторону, но не поднимая глаз. Молча. С широко раскрытыми, испуганными глазами.

А внутри меня всё кричало.

«Ну скажи что-нибудь! Хоть слово! Пожалуйста!»

----------

Золотой цветок юности

Я повернулся.

Долго, мучительно долго. Каждое движение давалось так, будто я поднимал не собственное тело, а каменную плиту, придавившую меня к земле. Кровь стучала в висках. Ладони вспотели. Золотой цветок в руке я сжал так крепко, что стебель предательски хрустнул под пальцами.

«Давай, Эбису. Просто поверни голову. Всего лишь поверни голову. Ты справишься. Ты справишься, слышишь меня?»

А потом я поднял взгляд.

И замер.

Чуть в отдалении, за деревом, выглядывала девочка. Немного старше меня, но совсем чуть-чуть. Она стояла, наполовину спрятавшись за стволом старого дуба, и смотрела на меня настороженно, но в то же время явно тревожась.

У неё были длинные, волнистые, густые волосы цвета старого золота, трепавшиеся на ветру. Большие, глубокие изумрудные глаза в них читалась и доброта, и осторожность одновременно. Кожа светлая, почти фарфоровая, с мягким румянцем на щеках. На ней было простое, но изящное платье нежные оттенки кремового и зелёного, отделанное тонкой вышивкой. Поверх короткая накидка, а на бёдрах висел небольшой тканевый мешочек с завязками.

Она была такой… настоящей. Такой живой. Такой невероятно светлой, что от одного взгляда на неё у меня внутри что-то сжалось.

И тут я понял: у меня перехватило дыхание.

Не от страха. Вернее, не только от страха. От чего-то другого. От какого-то восхищения, такого внезапного, такого сильного, что я сам не ожидал его в себе. От ощущения, которое я не испытывал ни разу в прошлой жизни. Как будто всё вокруг этот лес, эта поляна, солнце над заливом вдруг померкло, и осталась только она. Одна.

«Что это со мной? — пронеслось в голове, и я почти не узнал собственные мысли. — Почему я так на неё смотрю? Я же даже не знаю её имени. Я вообще боюсь людей. Я восемь лет их не видел. Что происходит?»

Наверное, я просто слишком давно не видел людей. Восемь лет только лес, звери и я сам. Восемь лет я разговаривал с деревьями, с ручьём, с собственной тенью. И вот теперь передо мной стоял человек. И не просто человек девочка, которая выглядела как свет.

Девочка чуть вышла из-за дерева, сделала один нерешительный шаг вперёд. И заговорила.

— Эм… простите. Просто вы выглядите так, будто ранены. У вас всё хорошо?

Голос был мягкий, тихий, с лёгкой дрожью. Она тоже боялась. Я слышал это, чувствовал, как напряжение звенит в её словах. Но боялась и всё равно спрашивала. Всё равно делала шаг ко мне.

Странно то ли от её слов, то ли от неё самой, но у меня в груди что-то немного отпустило.

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Слова застревали в горле, как ком. Мой мозг, привыкший к восьмилетнему одиночеству, отказывался работать. Он кричал: «Не говори! Молчи! Опасность!», и в то же время где-то внутри я понимал, что это сейчас самый важный момент моей новой жизни. Если я сейчас смолчу, она уйдёт. Испугается моего молчания, решит, что я какой-то безумец или зверь. Развернётся и уйдёт. А я снова останусь один.

Навсегда.

— Ну же, — шепнул я сам себе. — Скажи хоть что-нибудь. Она ведь ждёт. Она ведь не просто так подошла. Она видит, что тебе плохо. Она хочет помочь. Люди, Эбису, иногда просто хотят помочь. Не все. Но иногда хотят.

— Д-да… — наконец выдавил я, и голос прозвучал хрипло, неуверенно, как у человека, который вообще разучился разговаривать. — Всё нормально. Спасибо.

Казалось, я пролетел через десять этапов ада, пока произносил эти четыре слова.

Девочка сделала ещё пару шагов вперёд медленно, осторожно, как будто подходила к дикому зверю. И, честно говоря, наверное, так оно и было.

«Не подходи близко, — вдруг панически подумал я. — Я грязный. Я воняю. Я дикарь. Что она вообще про меня подумает?» — но язык не слушался.

— А почему ты так одет? — спросила она, оглядывая меня с головы до ног. И в голосе её был настоящий, искренний интерес. Она не смеялась.

И только сейчас я вспомнил.

Вспомнил! Опустил взгляд на себя и внутри меня что-то оборвалось от стыда. Я стоял перед ней в одних лишь самодельных шортах из широких листьев и лиан, грязный, босой, с расцарапанными руками, свалявшимися волосами и следами засохшей грязи на коже. Все эти годы в лесу я не думал об этом всерьёз. Мне было всё равно. Я привык к себе такому. Мне не с кем было стыдиться.

Но сейчас, рядом с этим чистым, светлым существом, я почувствовал себя невероятно жалким. Как бродячий пёс, которого выбросили на улицу.

Щёки вспыхнули. Я невольно отвёл взгляд и прикрылся рукой, будто это могло что-то исправить.

— Э-это… долгая история, — пробормотал я.

И тут меня осенило. Я только что сказал ей пару слов и она поняла! Она ответила мне! Но как? Ведь я говорил на русском!

Я поднял на неё глаза, и странное ощущение ударило меня по голове. Её слова те, что она только что произносила я слышал не просто как русскую речь. Я замечал их отдельные буквы, форму звуков, сам строй языка и он был совершенно чужим. Ничего похожего на земные алфавиты. Какой-то другой язык, незнакомый, инородный, составленный из совсем иных звуков.

И в то же время смысл доходил до меня мгновенно, сам собой, без усилий. Как будто в голове работал переводчик, но не гладкий и автоматический, а грубый, несовершенный, чуть дребезжащий. От этого странного контраста у меня даже начала слегка кружиться голова.

— Ты… ты меня понимаешь? — изумлённо спросил я, чуть хмурясь от накатившего головокружения.

Девочка кивнула. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на испуг но и на удивление тоже.

— Конечно понимаю, — ответила она, и я снова услышал это странное двойное восприятие. — А… я не должна была?

Она сказала это так, будто сама не понимала, почему понимает.

Некоторое время я молчал, переваривая это. Потом до меня дошло нечто важное. Что-то куда важнее самой магии.

— А не подскажете, где я нахожусь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Получалось плохо.

Девочка застыла в паре метров от меня, словно обдумывая мой вопрос. Её изумрудные глаза сузились, будто она прикидывала, не шучу ли я.

— Как это «где»? — она удивлённо наклонила голову. — Ты на континенте Эридия. А вот этот город главное королевство этого континента. Он называется Эрид.

Эридия. Эрид. Королевство.

Что-то в сердце шевельнулось. Загорелось тёплое, светлое чувство, какого я давно не испытывал. Я в другом мире. На континенте. В королевстве. В месте, где есть магия, где есть драконы, где, может быть, есть настоящие герои, приключения, судьбы всё то, чего мне так не хватало в прошлой жизни.

— Эридия… — произнёс я вслух, будто пробуя слово на вкус. — Значит, вот куда меня занесло.

— А ты откуда? — тут же спросила она, и её любопытство, кажется, начало брать верх над страхом.

Я не знал, что ответить. Правду? Что я из мира, где нет магии, где вместо драконов самолёты, а вместо королей президенты? Что я умер, утонул в озере и очнулся в лесу? Она решит, что я сумасшедший.

— Не знаю… — честно сказал я.

Девочка притихла. Кажется, мои слова её тронули.

Она снова подошла ближе, теперь совсем рядом, и присела на траву, поджав под себя ноги. Она сидела, глядя на меня снизу вверх, и её глаза светились любопытством.

— Ты очень странный мальчик, — сказала она. — Ведёшь себя… странно. Всегда молчишь, смотришь куда-то в сторону, дёргаешься, как будто тебе страшно. Чего ты боишься?

Я вздрогнул от неожиданности. Она заметила. Заметила всё. Дети видят больше, чем взрослые это я знал ещё по прошлой жизни.

— Я… не привык к людям, — выдавил я.

Она ещё раз оглядела меня с ног до головы. И я всё ещё чувствовал в ней этот осторожный страх. Правильно. Мало ли кто я такой. Какой-то дикарь посреди леса.

— А… — я с трудом подбирал слова. — Просто я не из города. Я вырос здесь. В этом лесу.

Я указал рукой в сторону чащи, откуда только что вышел.

Девочка округлила глаза. Настоящих, больших, изумрудных.

— В лесу? Совсем один?

Я тихо усмехнулся. Как ей объяснить? Что я не просто «рос в лесу»? Что меня воспитывал гигантский монстр-медведь? Что я переродился здесь после смерти на другой планете?

— Да, — ответил я просто. — Просто уже оказался там. Видимо, меня бросили.

Девочка смотрела на меня молча. И в её глазах появилась грусть. Настоящая, тёплая грусть за меня. За чужие беды, к которым она, казалось, вообще не имела отношения.

— Бросили? — переспросила она тихо.

— Ага, — я пожал плечами, стараясь говорить легко. — Бывает.

Но получалось плохо.

— А как же звери? — спросила она, и голос её дрогнул. — Тут столько опасных зверей! А как же магические твари? А если бы ты наткнулся на магического зверя? На свирепого медведя?

Уголки моих губ дёрнулись в намёке на улыбку. Надо же. Она спрашивает именно о том, о ком спрашивать не нужно.

«Пожалуй, не буду рассказывать ей, что меня вырастил тот самый медведь», подумал я. И, взвесив всё, решил, что это и правда не лучшая идея. Слишком уж безумно это прозвучит.

— Я везунчик, — сказал я уверенно. — Поэтому не наткнулся на него. Мне всегда везёт.

Девочка смотрела на меня с непонятным выражением лица. Что-то вроде недоумения, замешанного на лёгком недоверии.

— Ты… странно так говоришь, — сказала она. — Как будто у тебя вообще нет страха.

— Страха у меня как раз много, — усмехнулся я, и это была самая честная моя фраза за весь разговор. — Просто не перед тем, чего боятся все.

Она помолчала. Потом вздохнула и сказала.

— Хорошо… Но наверное, тебе лучше перебраться в город. В лесу нельзя жить. Здесь слишком опасно.

Я тоже опустился на траву, устраиваясь поудобнее, и посмотрел в сторону видневшихся вдали башен.

— А для этого ведь нужны деньги, верно? — сказал я. — А у меня ничего нет.

Девочка замялась. По её лицу было видно, как она смешалась. Она поджала губы, нахмурила брови, будто решая какую-то сложную задачу.

— Ой… — наконец выдохнула она. — Прости. Я не подумала.

И тут она внезапно поднялась и, чуть не спотыкаясь, побежала к дереву, у которого пряталась в самом начале. Там она схватила небольшую плетёную корзинку и вернулась ко мне.

— Что это? — спросил я, приподнимая бровь.

— Вот! — она присела обратно рядом со мной. — Я взяла с собой немного еды. Угощайся.

И она открыла корзинку.

Я заглянул внутрь. И почувствовал, как у меня что-то болезненно сжалось в груди не от голода, а от чувства, которое я и сам не мог описать.

В корзинке лежал хлеб. Мягкий, воздушный, с золотистой корочкой. Несколько овощей, напоминающих помидоры. И что-то похожее на колбасу плотное, темно-красное, с приятным копчёным запахом.

Даже запаха было достаточно, чтобы у меня закружилась голова. Один только вид этого хлеба вдруг напомнил мне о доме. О запахе маминой кухни. О тёплом вечере и накрытом столе. Я вспомнил даже не сам вкус, а целую жизнь, которую оставил позади. И это ударило так сильно, что на секунду я забыл, где нахожусь.

— Тут немного, но ты наверное голоден, — сказала она.

Я махнул рукой, мотая головой.

— Нет, ты чего. Это твоё. Я не могу это взять.

И тут я впервые увидел, как она улыбнулась. Мягко, светло, как рассвет над лесом. От этой улыбки у меня внутри что-то перевернулось.

— Всё нормально. Угощайся, — сказала она.

— Правда не могу, — настаивал я, сам не понимая, почему я так упираюсь. — Ты же сама завтракала? Ты меня совсем не знаешь. Вдруг я плохой человек.

Она посмотрела на меня очень серьёзно.

— Ты сам мне сейчас сказал, что жил в лесу один. Так разве плохой человек жил бы один в лесу и даже не съел бы незнакомца?

Я растерялся.

— Ну… возможно.

— Значит, бери, — она толкнула корзинку ближе ко мне.

Я наконец сдался. Взял в руки тёплый, ещё хранивший тепло хлеб, откусил кусочек и не смог сдержать вздоха. Он был невероятно вкусный. Мягкий, чуть сладковатый, настоящий. Такого я не ел ни разу за эти восемь лет.

— Спасибо, — сказал я, проглотив. — Честно. Я не помню, когда ел что-то… нормальное.

Она улыбнулась ещё шире. И вот, глядя на неё, я вдруг вспомнил о золотом цветке, который всё ещё держал в руке. Стебель был примят, немного смят, но сам бутон остался целым нежно-золотым, светящимся изнутри.

— Тогда… — я чуть замялся. — В знак благодарности. Возьми его.

И я протянул ей цветок.

Она посмотрела на него и только теперь, кажется, по-настоящему заметила его. Её глаза расширились.

— Ух ты! — воскликнула она, беря цветок обеими руками. — Это же золотой цветок юности!

Она подняла на меня взгляд, полный изумления.

— Он очень редкий и дорогой! Говорят, он растёт только раз в неделю в году! Ты уверен? Ты же мог бы его очень дорого продать! Если ты один и у тебя ничего нет, цветок мог бы тебе здорово помочь!

Я слегка почесал затылок и улыбнулся, как мог, беззаботно.

— Ага. Я же говорил — везунчик.

— Но… — она прикусила губу, будто ей правда было тяжело принять такой подарок. — Я не могу. Он слишком дорогой.

— Бери, — сказал я спокойно. — Мне он не нужен. Я не знаю, что с ним делать. А ты знаешь. И он… тебе идёт.

Она ещё несколько секунд смотрела на меня, не веря. А потом медленно поднесла цветок к лицу, вдохнула его аромат. И аккуратно прикрепила его к своим волосам золотые лепестки к золотым прядям. Улыбнулась.

— Ты правда странный, — сказала она тихо. — Но… добрый.

И вот тут у меня перехватило дыхание окончательно.

Я смотрел на неё с цветком в волосах, улыбающуюся, с этим изумрудным взглядом и понимал, что горю. Всё моё лицо, до самых ушей, стало пунцовым. Я впервые в этой новой жизни чувствовал что-то подобное. И впервые в обеих своих жизнях что-то настолько тёплое.

— Т-тебе идёт, — пробормотал я, отводя взгляд. — Правда.

Она, к счастью, этого или не замечала, или делала вид, что не замечает. Только улыбнулась и поправила цветок в волосах.

— Кстати, — сказала она, вставая и отряхивая платье. — Меня зовут Атанасия Драгнил.

Я ещё мгновение стоял в ступоре. Потом встряхнулся.

— Эбису, — ответил я. — Меня просто Эбису.

Девочка Атанасия тихо хихикнула в ответ.

— Просто Эбису? Ну ладно. Приятно познакомиться, просто Эбису.

И это короткое, лёгкое хихиканье почему-то прозвучало для меня громче всех звуков леса, которые я слышал за последние восемь лет.

Я смотрел, как она стоит на солнечной поляне, как золотой цветок светится в её волосах, как ветер играет с прядями, и впервые за долгое, очень долгое время почувствовал, что, может быть, всё не так уж и плохо.

Может быть, второй шанс это не только про магию и силу.

Может быть, это еще и про людей. Про тех, кто подходит к тебе, даже когда ты выглядишь как дикий зверь.

Про тех, кто смотрит на тебя и не отводит глаз.

----------

Условие, которое решает всё

Мы сидели на траве ещё какое-то время. Хлеб был съеден почти весь, овощи тоже куда-то незаметно исчезли, и я впервые за восемь лет чувствовал себя сытым по-человечески, а не так, будто набил желудок чем-то случайно найденным под кустом.

Атанасия рассказывала что-то про свой город. Я слушал вернее, делал вид, что слушаю, а сам смотрел на неё и пытался понять, что вообще происходит с моим телом.

Почему мне так спокойно рядом с ней?Почему страх, который обычно сжимает горло ледяной рукой, отступил куда-то в сторону и притих?

Наверное, потому что она сама была спокойной. И это спокойствие постепенно передавалось мне.

Но была одна мысль, которая не давала мне покоя. Та самая, ради которой я вообще вышел из леса. Та самая, из-за которой я вообще оказался на этом краю скалы. И я не удержался. Просто не смог больше ждать.

— Слушай… — начал я как можно небрежнее, будто между делом. Но голос всё равно выдал меня чуть дрогнул на последнем слоге. — А тут же есть магия?

Атанасия замолчала.

Ну всё. Спросил. Теперь слушай, что она скажет. Только не смотри на неё так, будто от этого зависит вся твоя жизнь. Спокойно, Эбису. Спокойно.

Она повернула ко мне голову и посмотрела на меня очень странно. Долгим, изучающим взглядом. В её изумрудных глазах читалось сразу несколько чувств: удивление, любопытство и я готов был поклясться настороженность.

— И всё-таки странный ты, — медленно произнесла она. — Точнее… твои вопросы.

Я чуть запнулся.

А ведь и вправду. Я задаю вопросы так, будто пришёл из другого мира. Будто не знаю элементарных вещей. Кто в здравом уме спрашивает, есть ли магия? Это как спросить, есть ли солнце. Надо думать, как спрашивать. Надо придумывать, как это объяснить. Иначе она поймёт, что со мной что-то не так. А если поймёт что тогда? Испугается? Прогонит? Расскажет кому-нибудь? Нет. Нельзя. Соберись.

— Просто… — я постарался улыбнуться как можно беспечнее, хотя внутри всё сжалось, — я же в лесу вырос. Многого не знаю. Вот и спрашиваю глупости.

Атанасия ещё секунду смотрела на меня, а потом, кажется, приняла моё объяснение. Или, по крайней мере, сделала вид.

— Да, — сказала она. — Магия есть.

И, не говоря больше ни слова, вытянула руку перед собой. Сжала остальные пальцы в кулак, оставив только указательный. И на самом кончике её пальца вспыхнул огонёк.

Маленький. Не больше свечного пламени. Трепещущий, тёплый, живой. Но это был самый настоящий огонь. Огонь, который родился из воздуха, из ничего, просто по её воле.

Я уставился на него и перестал дышать.

Огонь. Это огонь. Из ничего. Она просто подняла руку и появилось пламя. Значит, правда. Всё правда. Магия существует. Она не сказка, не выдумка для детей. Она здесь. Прямо передо мной.

И тут в моей груди что-то забилось. Глубоко, под рёбрами. В том самом месте, где я впервые почувствовал это странное, густое течение. Только теперь оно не текло медленно, а рвалось наружу, билось в прутья невидимой клетки. Победоносно. Яростно.

Это всё было правдой. Магия существовала. И если она есть у неё она есть и в этом мире вообще. А значит, она может быть и у меня.

— А-а-а! — я сам не заметил, как вскочил на ноги. — Ты умеешь! Научи меня! Пожалуйста!

И, сам того не ожидая, я склонился перед ней. Низко, от самой души, как просят о чём-то самом важном на свете. Так, как в прошлой жизни я никогда и ни у кого ничего не просил.

Что я делаю? Я стою на коленях перед девочкой, которую знаю полдня. Но мне плевать. Мне совершенно плевать, как это выглядит. Потому что это важнее гордости. Важнее страха. Важнее всего на свете.

Атанасия сначала удивилась. Изумрудные глаза округлились, она даже чуть отшатнулась назад. А потом не выдержала и рассмеялась. Тихо, мягко, но по-настоящему.

— Да не надо так! Встань! — она махнула рукой, и в её голосе звенела улыбка. — Какой ты всё-таки… не такой, как все.

Я выпрямился, чувствуя, как горят щёки, и торопливо отвёл взгляд.

— Так что? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Научишь?

— Этому не возможно научить, — она покачала головой, и в её голосе появилась серьёзность. — Магия так не работает. Чтобы использовать её, нужно прочесть в гримуаре формулу. Она у каждой стихии своя, и её нужно запомнить. И ещё одно.

Она подняла палец.

— У тебя должна быть предрасположенность к этой стихии. Если предрасположенности нет сколько ни старайся, ничего не получится.

Мир вокруг на секунду замер.

Предрасположенность, глухо отозвалось во мне. Это значит… если у меня её не будет, я не смогу использовать магию? Совсем?

Сердце пропустило удар.

Нет. Нет-нет-нет. Я восемь лет чувствовал это течение внутри. Я чувствовал ману. Я чувствовал, как она гуляет во мне, когда я пытался колдовать. Значит, у меня обязательно что-то есть. Хоть какая-то. Хоть самая маленькая. Только бы не ноль. Только бы не оказаться пустым. Если я пустой… если во мне ничего нет… тогда зачем всё это? Тогда зачем я вообще здесь?

Я заставил себя вдохнуть и продолжить разговор спокойно. Хотя внутри всё кричало.

— Понятно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А… есть люди, у которых вообще нет предрасположенности? Совсем ни к чему?

Голос всё-таки сорвался на последнем слове. Надеюсь, она не заметила.

Атанасия задумалась. Она нахмурила брови, прикусила губу так делала всегда, когда обдумывала что-то серьёзное. Я это уже заметил.

— Есть, — наконец сказала она. — Но таких людей можно по пальцам одной руки пересчитать. Это огромная редкость. Я слышала, что во всём королевстве таких не больше десятка. Может, меньше.

Я выдохнул.

Длинно. Медленно. Так, чтобы она не услышала, как дрожит этот выдох.

Всё хорошо. Всё хорошо, уговаривал я себя. Ты ведь слышал, какие шансы. Десять человек на всё королевство. Десять! Это же просто не может быть. Не может быть, чтобы я попал в число тех самых десяти. Я не настолько невезучий. Просто не настолько. Мне повезло найти цветок. Мне повезло, что она вообще не убежала. Повезёт и с этим. Обязательно повезёт. Я не могу быть пустым. Я не имею права быть пустым.

— А где эти гримуары можно найти? — спросил я, и на этот раз голос звучал уже почти нормально.

— Их можно купить у торговцев, — ответила Атанасия. — На рынке в городе. Ну, или… Если ты будешь учиться в академии, у тебя будет доступ к их библиотеке. Там гримуары по всем стихиям. Это, наверное, лучший способ.

Академия. Библиотека. Гримуары.

Я впервые задумался об этом всерьёз. Академия это ведь не только магия. Это место, где живут люди. Много людей. Целые толпы. Студенты, учителя, надзиратели. И мне пришлось бы говорить с ними каждый день.

Нет. Нет, нет. Хватит. Ты опять начинаешь. Ты уже испугался одной мысли о людях. А ведь только что говорил о ней спокойно. Полдня. Ты разговаривал с ней полдня, и ничего страшного не случилось. Никто тебя не съел. Никто не засмеялся. Так почему в академии должно быть иначе?

От одной этой мысли по спине прошёл холод. И тут же я сам не заметил тепло. Как будто два голоса во мне спорили.

Но потом я посмотрел на огонёк, который всё ещё мерцал на пальце Атанасии. Маленькое, тёплое пламя.

Если придётся переступить через себя я переступлю. Как угодно. Буду дрожать, но пойду. Буду бояться, но заговорю. Потому что если я этого не сделаю я так и останусь тем, кем был. А я поклялся. Я поклялся стать другим.

Мы ещё говорили о разных мелочах. Я спрашивал осторожнее, стараясь не выдавать своего незнания. Про королевство, про дороги, про то, что растёт в лесу. Атанасия отвечала охотно, иногда улыбалась, иногда хмурилась, иногда замолкала, разглядывая меня так, будто пыталась что-то понять.

Я не знал, что именно она во мне видит. И боялся спрашивать.

Она смотрит на меня как на загадку. А ведь я и есть загадка. Чужак в чужом теле. Мальчик, который вырос в лесу, но задаёт вопросы как чужестранец. Что она думает обо мне прямо сейчас? Что я сумасшедший? Что я какой-то беглец? Что у меня не всё в порядке с головой?

Прошло какое-то время. Незаметно. Словно украдкой. И вдруг я понял, что свет вокруг изменился стал мягче, теплее.

Солнце клонилось к горизонту. Залив внизу, у города, начал наливаться расплавленным золотом, и стены Эрида, его башни, его красные крыши всё это постепенно окрашивалось в рыжий, медный, малиновый цвет. Скалы под нами светились как угли. В воздухе разлился запах вечера соль, дым, нагретый за день камень.

Атанасия посмотрела на закат. Долгим, спокойным взглядом. И её лицо на секунду стало очень светлым.

— Ой… — вдруг спохватилась она. — Мне уже пора идти.

Я очнулся, как будто вышел из глубокого сна. Моргнул, осмотрелся и правда, солнце уже почти коснулось воды.

— Ахах… — я потёр затылок. — Я даже не заметил, как стало поздно. Прости, что задержал.

— Да нет, всё хорошо. — Она встала, отряхнула платье, поправила цветок в волосах. И вдруг замерла, глядя куда-то перед собой, будто не зная, что сказать. Просто стояла. Несколько долгих секунд.

Я тоже встал. И мы стояли так друг напротив друга, на краю скалы, над городом, и молчали. Молчали так, как молчат люди, которым почему-то не хочется расходиться.

Скажи что-нибудь. Скажи хоть что-нибудь. Ты же умеешь теперь говорить. Скажи ей, что тебе понравилось. Скажи, что ты не хочешь, чтобы она уходила. Скажи, что…

Я не сказал ничего.

— Слушай… — наконец сказала она. — Ты опять будешь ночевать в лесу?

Я усмехнулся. Немного криво, но искренне.

— Ну да. Выбора у меня всё равно нет.

Её лицо чуть расстроилось. Она отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону леса туда, где начинались тёмные, густые деревья, уже наполовину проглоченные сумерками.

— Тяжело тебе, наверное, — тихо сказала она.

Не спросила. Сказала. Утвердила. Так, будто ей было по-настоящему больно от одной мысли, что где-то в этом лесу живёт мальчик, у которого нет дома.

У меня внутри что-то сжалось. Неприятно и тепло одновременно.

Не надо. Не жалей меня. Пожалуйста. Я не хочу быть тем, кого жалеют. Я не для этого вышел из леса. У меня есть цель. У меня есть мечта. Мне не нужна твоя жалость. Мне нужно… не знаю. Что-то другое. Просто чтобы ты приходила. Просто чтобы ты смотрела на меня как сейчас. Как на человека. А не как на бедного мальчика.

Я тут же замахал руками, как можно беззаботнее.

— Да не беспокойся! — я даже рассмеялся, насколько хватило наглости. — Я восемь лет прожил, как-то справлюсь. Я уже привык, у меня там даже место есть, где сплю. Сухо, тепло, ветер не достаёт. Всё нормально. Иди уже, а то стемнеет, пока будешь спускаться.

Я говорил быстро, чтобы не дать ей задуматься. Чтобы она не начала жалеть меня. Жалость это последнее, чего я хотел.

Атанасия кивнула. Медленно, будто всё ещё нехотя. И направилась вниз по тропинке, что вела к городу.

Я смотрел ей вслед. Как её светлое платье мелькает между кустами. Как золотые волосы ловят последний солнечный свет. И почему-то внутри становилось пусто. Тихо. Как будто кто-то выключил тот тёплый звук, что всё это время играл где-то в глубине меня.

Вот она уходит. И с каждым её шагом мир вокруг как будто гаснет. Почему? Почему мне так от этого? Я же не знаю её. Я вообще её не знаю. Она просто девочка, которая дала мне хлеб. Просто случайный человек. Просто…

Она резко остановилась.

Повернулась.

— Я завтра приду на это же место! — крикнула она, сложив ладони рупором. Голос её перелетел через поляну, через траву, и упал мне прямо в грудь. — Ты же придёшь?!

Я опешил. Просто встал и остолбенел.

Она придёт завтра. Ко мне. Завтра. Снова. Снова. Она хочет увидеть меня снова. Меня. Меня! Это… этого не может быть. Это ошибка. Она что-то перепутала. Она просто… она же не может правда хотеть этого. Никто никогда не хотел.

Мысль была настолько невероятной, что не помещалась в голове.

— Да! — крикнул я в ответ прежде, чем успел подумать. Слова сами вырвались из меня. — Я буду ждать!

Атанасия улыбнулась. Широко, светло, так, что у меня внутри всё перевернулось в который раз за сегодня. Она помахала рукой быстрым, весёлым движением и поспешила дальше, вниз, к городу.

Я ещё какое-то время стоял и махал ей вслед. Даже когда её уже не было видно. Даже когда стемнело настолько, что различать очертания стало бессмысленно.

А потом очнулся.

Опустил руку. Моргнул. И почувствовал, как лицо вспыхнуло до самых корней волос.

«Неужели ей было приятно в моей компании? Неужели она правда хочет прийти ещё раз? Просто так? Ко мне? Ко мне этому… дикому, грязному, странному мальчику из леса?

Я помотал головой, отгоняя эту мысль.

Да нет. Не может быть такого. Она просто… просто добрая. Да. Она добрая ко всем. Наверняка. Это у неё характер такой. И вообще, чего я разволновался? Подумаешь, девочка сказала, что придёт. Может, она просто из жалости. Может, завтра она вообще забудет. Может, она уже жалеет, что вообще со мной заговорила. Может, она сейчас идёт домой и думает: «Зачем я с этим оборванцем связалась?»»

Я поднял руку и потрогал щёки. Горячие. Как угли.

И в этот момент, где-то в глубине меня, тихий саркастичный голос произнёс.

Заткнись уже, Эбису. Впервые в жизни кто-то хочет увидеть тебя снова. Мог бы и просто порадоваться.

Я тяжело вздохнул. Опустился обратно на траву, где мы сидели. Там, где ещё пахло хлебом и цветком. Обнял колени.

Закат догорел. Небо стало густо-фиолетовым, потом совсем тёмным. Где-то далеко внизу, в городе, начали загораться огни. Сотни маленьких огоньков, тёплых и оранжевых.

И я смотрел на них, сидя один на холодной скале, и думал, что впервые за восемь лет нет даже за прошлую жизнь у меня есть кто-то кто хочет увидеться со мной завтра.

----------

Сталь у горла

Я нашёл нору почти у самого выхода из леса.

Не логово то, что меньше. Неглубокую канаву под выворотнем старого дерева: корни сплелись шатром, земля внутри была сухой, а вход заслонял густой куст. Ничего особенного. Но именно это было нужно. Спать под открытым небом я больше не хотел за восемь лет в берлоге я привык к стенам, пусть и земляным.

Я забрался внутрь, подстелил охапку папоротника, улёгся и уставился в земляной свод над головой.

Сон не пришёл.

Ладно. Не хочешь спать давай подумаем. Времени всё равно вагон.

Я повернулся на бок, подтянул колени. В голове уже крутилась одна и та же мысль, снова и снова, как камень в жестяной банке.

Атанасия.

Не она сама даже. Точнее, не только она. Условие.

— Стоп… — я произнёс это вслух, сам не заметив. Голос глухо отскочил от земляных стенок. — Стоп. Если гримуары можно купить или прочитать в академии — откуда тогда она владеет магией?

Я замер. Мысль была простая, но она вдруг зацепилась и потянула за собой целую цепочку.

Она показала мне пламя. Настоящее. Значит, она знает формулу. Значит, она либо учится в академии но она сама сказала, что ещё нет. Либо у неё есть гримуар. Купленный. А гримуар это дорого. Очень дорого. Я даже не знаю, сколько именно, но по тому, как она о нём говорила, было понятно: это не то, что валяется на дороге.

И тут я вспомнил её.

Не как что-то абстрактное. А целиком сразу, одним куском.

Кремово-зелёное платье с тонкой вышивкой. Короткая накидка, тоже нарядная, с аккуратной отделкой. Тканевый мешочек на бёдрах, с завязками, застёгнутый ровными узелками. Ухоженные руки. Чистые ногти. Волосы густые, блестящие, уложенные так, как укладывают только те, у кого есть на это время. И запах. Тонкий, дорогой, не лесной.

— Ну да… — пробормотал я, и голос сам собой поник. — Такой наряд явно не из бедных. Наверное, они могут себе позволить.

Я перевернулся на спину. Свод над головой казался ниже, будто давил.

Ну и что это меняет? Ничего. Ну, купит она гримуар. И что? У неё есть предрасположенность. А если у меня нет?

Я зажмурился.

Так, хватит. Спи.

Но сон не шёл. Я лежал и слушал тишину и в этой тишине мысли становились всё громче.

— Блин, — я сел, упёршись спиной в земляную стенку. — И как мне уснуть, спрашивается? А если у меня всё-таки нет предрасположенности?

Голос поник. Я сам услышал, как он просел, стал глуше, будто кто-то наступил на горло.

Десять человек на всё королевство. Десять. На весь континент. Это же… это же настолько мало, что даже думать смешно. Смешно, Эбису. Ты восемь лет мечтал о магии. Ты восемь лет чувствовал это течение внутри. И вот теперь тебе сказали, что всё может оказаться пустым. Что все эти годы ты мог чувствовать не магию, а просто… что-то другое. Кровь. Голод. Себя.

Я вжался в пол сильнее. Спина ощутила холод земли через подстилку и я даже обрадовался этому холоду. Хоть что-то реальное.

— Если у меня её нет… — прошептал я в темноту. — Что тогда? Хоть что-то я смогу?

Ответа не было.

Ну и ладно. Ну и пусть. Даже если нет я всё равно что-нибудь сделаю. Я не для того переродился, чтобы сдаться. Не для того. Не для того.

Я ещё долго повторял это про себя как будто уговаривал не себя, а кого-то упрямого внутри, кто не хотел слушать.

Не заметил, как уснул.

Проснулся я от света.

Прямо в лицо через щель в корнях, сквозь листву бил яркий, белый, злой луч. Я зажмурился и попытался откатиться в тень.

«Ещё немного. Ещё чуть-чуть…»

И тут в голове что-то щёлкнуло.

Атанасия.

Встреча!

Я подскочил так резко, что ударился макушкой о корень. Больно. Наплевать.

Солнце стояло высоко, почти в зените я проспал всё утро.

— Твою ж… — выдохнул я, выкатываясь из норы и вставая на ноги. — Твою ж ты, Эбису! Как можно было проспать такое?! Она ведь может уйти. Она может решить, что я не пришёл. Она может вообще больше не вернуться, и всё из-за того, что ты, идиот, проспал в дырке под корягой!

Я рванул к ручью. Я помнил его он был рядом, я видел его вчера, когда шёл к скале. Небольшой, быстрый, с прозрачной водой на каменистом ложе.

— Так, — бормотал я на бегу, продираясь через кусты, ветки хлестали по лицу, но я не обращал внимания. — Так, надо хоть немного привести себя в порядок перед встречей. Нельзя являться к ней как чучело. Ещё раз. Не-льзя.

Я вывалился к ручью, запыхавшийся, взмокший.

Вода была ледяная. По-настоящему ледяная я понял это, едва опустив ладони. Но я всё равно зачерпнул, ополоснул лицо, потом ещё раз, потом ещё. Смывал грязь, следы сна, пот. Потом стиснув зубы залез целиком, по грудь. Вдох перехватило. Тело мгновенно онемело, а потом вспыхнуло изнутри жаром.

«А-а-а-а! Холодно! Холодно, холодно, холодно!»

Я выскочил на берег, отряхнулся, как зверь, чуть не упал, поскользнувшись на камне. В голове стало ясно. Тело не своё, но живое. Приятное чувство: чистая кожа, чистые волосы, ни одной лишней мысли.

— Вот. Нормально, — выдохнул я вслух, растирая плечи ладонями. — Нормально. По крайней мере, от меня больше не пахнет норой.

Я выбрался наверх и снова побежал. Между деревьями замелькали просветы. Воздух становился светлее, просторнее, и где-то впереди я уже слышал ветер тот, который приходит с залива и гуляет по всему предгорью.

Я вынырнул из крон на поляну.

И остановился.

Атанасия уже была там.

Она сидела на траве лицом к городу, чуть повернув голову, и тихо пела. Негромко, почти под нос, так, что я услышал только обрывок несколько нот, тянущихся одна за другой, как-то очень легко и грустно одновременно. Солнце падало ей на плечи, на золото волос, и всё это вместе её фигурка, её голос, светлый залив внизу казалось настолько спокойным, что у меня на секунду сжалось что-то в груди.

Я снова замер.

Но это было не то оцепенение. Не то старое, липкое, от которого хочется бежать. Я просто не хотел это прерывать. Не хотел спугнуть. Как будто зашёл в чужой дом, где кто-то играет на скрипке, и застыл в дверях, боясь скрипнуть половицей.

Она вдруг повернулась.

— Ты пришёл!

Как будто почувствовала. Просто почувствовала я ничего не сказал, не хрустнул веткой, вообще не двинулся. А она повернулась.

Я шагнул вперёд, из тени в свет.

— А я вот чуть пела, — сказала она, и на щеках у неё появился лёгкий румянец. — Наверное, не очень получилось.

Она слегка посмеялась тихо, коротко, будто извиняясь.

И я тут же подошёл.

— Нет, ты чего? — выпалил я. — Это было неплохо. Даже очень хорошо.

Мой внутренний голос взвыл.

«Ты чего вообще несёшь?! "Неплохо"?! Это же было пение ангела! Я стоял там как дурак, у меня дышать не получалось, я чуть ветку не переломил, чтобы не мешать! Какое ещё "не плохо"?! Эбису, ты безнадёжен. Просто безнадёжен. Произнеси нормальное слово. Скажи, что это было красиво. Скажи!»

Я не сказал.

Я присел рядом с ней неловко, слишком быстро, чуть не завалившись на бок от спешки. Уселся, поджав одну ногу, и уставился куда-то в сторону залива, потому что смотреть на неё прямо я всё ещё не мог. Не хватало решимости. Или смелости. Или чего-то, чего у меня никогда не было.

«И о чём теперь говорить? О чём? О погоде? О городе? О том, что я всю ночь не спал, потому что думал, есть ли у меня предрасположенность? Нет, это точно не надо. Придумай что-нибудь нормальное, Эбису. Хоть что-нибудь.»

Но Атанасия была другой.

Она не стала ждать, пока я соберусь.

— У тебя мокрые волосы, — сказала она, чуть наклоняя голову. — Не простудишься?

Я машинально потрогал волосы. Они действительно были ещё влажными после купания не успели высохнуть под солнцем.

— Нет, это пустяк, — я улыбнулся, сам удивляясь, как легко вышло. — Я, живя в лесу, закалил свой организм.

Атанасия чуть улыбнулась.

— Не удивлена, — сказала она. — Без этого, наверное, вообще не выжить в лесу, верно?

Я смущённо кивнул.

«Она не смеётся. Она не смотрит на меня как на сумасшедшего. Она просто… разговаривает. Как с обычным человеком. Боже, как же это странно. Как же это непривычно. И как же хорошо.»

Атанасия вдруг наклонилась и поставила между нами корзинку. Ту самую вчерашнюю.

— Я тут принесла кое-чего для нас, — сказала она.

Я заглянул внутрь.

И у меня потекли слюнки. Не в переносном смысле по-настоящему. Там был хлеб, ещё тёплый, завёрнутый в чистую ткань. Сыр. Что-то вроде пирога с золотистой корочкой. Яблоки, крупные, с блестящей кожурой. И ещё что-то маленькие, круглые, завёрнутые в листья, от которых пахло жареным мясом.

«Боже. Это рай. Это настоящий рай. Почему она такая добрая? Почему такая заботливая? Я ведь так совсем расслаблюсь. Расслаблюсь и перестану бояться. И что тогда будет? Что тогда вообще от меня останется?»

— Спасибо, — сказал я вслух. — Ты и не заметишь, как я это всё съем.

Атанасия тихо хихикнула.

— Не торопись, а то в горле застрянет.

Я улыбнулся широко, впервые за долгое время не принуждённо. Протянул руку к хлебу.

И в этот самый момент.

Холодная сталь коснулась моего горла.

Я заледенел. Не вздрогнул, не вскочил, не закричал. Просто заледенел. Тело мгновенно стало чужим, тяжёлым, как будто из него выкачали всю кровь и залили вместо неё свинец. Дыхание остановилось. Мышцы в горле свело так, что даже сглотнуть стало невозможно.

«Что это… Что это? Что происходит?!»

Атанасия смотрела вдаль, на город. Она не видела.

Я медленно, очень медленно опустил взгляд.

У самого горла лежал кончик лезвия. Меч. Настоящий. Блестящий, ровный, чуть тусклый по краю то есть рабочий, а не сувенирный. Я почувствовал, как кожа под ним начала мелко подрагивать. И не понял: это я дрожу или это сталь чуть-чуть шевелится, следуя за движением чужой руки.

А потом за спиной заговорил голос.

Взрослый. Низкий. Спокойный до жути.

— Кто ты такой? Почему ошиваешься рядом с принцессой?

Я не понял слов. Точнее, понял но как-то не сразу, будто они шли через густую воду.

«Принцесса?.. Она что, типа, не просто девочка? И он… он что, рыцарь, который её охраняет? Значит… значит, мне что, конец? Мне конец? Он же меня сейчас убьёт. Прямо тут. Прямо сейчас. Я так и не успел спросить про гримуар. Я так и не узнал, есть ли у меня предрасположенность. Я даже не попробовал. Не попробовал!»

Атанасия резко повернулась.

— Жан, убери свой меч. Живо.

Голос её изменился. Совсем другой резкий, властный, без единой нотки той мягкости, что была минуту назад. Я бы, наверное, удивился, если бы мог удивляться. Но я не мог. Я мог только сидеть и чувствовать сталь у горла.

— И не подумаю, — спокойно ответил голос за спиной. — Мало ли кто это.

— Живо! — повторила Атанасия. — Он мой друг, вообще-то.

Пауза.

Сталь мягко, медленно, беззвучно ушла от горла.

Я сделал вдох первый за целую вечность. Воздух резанул горло, но он был лучше всего на свете. И только в этот момент я смог повернуться и взглянуть на него.

И забыл, что у меня только что было лезвие у шеи.

Он стоял в двух шагах. Высокий. Прямой, как натянутая струна, но без всякой скованности: в его осанке не было ничего показного, просто человек, который привык стоять ровно.

Лицо у него было… я даже не знаю, как описать. Молодое, но уже взрослое. Аккуратное, волевое, с чёткими линиями. Спокойное.

Волосы густые, непослушные, торчащие в разные стороны, как вороньи перья. Иссиня-чёрные, почти чёрные, но спереди, у висков и надо лбом, лежали две широкие, яркие серебристо-белые пряди. Как две молнии, поймавшиеся в тёмных волосах. И от этого лицо сразу становилось необычным я таких не видел даже в играх.

Глаза тёмно-синие. Глубокие, как вода в ущелье. И где-то в глубине зрачков два золотистых искры-отблеска, будто в них тлел уголёк. Смотрел он на меня не мигая. Это был не тяжёлый, давящий взгляд. Это был взгляд, который тебя просто раскладывает по частям и складывает обратно, как ему удобно.

Одет он был… тоже странно. И красиво. На плечах короткий белый плащ с жёстким высоким воротником я потом заметил, что подкладка у него ярко-бирюзовая, и от этого белый снаружи плащ изнутри казался почти светящимся. Плащ держался на кожаных ремнях с золотистыми застёжками. Под плащом приталенный колет с вертикальными чёрно-белыми полосами, обтягивающий грудь, с ремнями и портупеей. На левой руке массивный белый наруч, полированный до зеркального блеска. Ноги в полных белых латах, с острыми, хищными наколенниками. Сапоги из того же белого металла, сегментированные, с мягкими сочленениями, будто у лучшего доспеха, который вообще бывает.

И меч. Большой, в ножнах у левого бедра, в той же бело-голубой гамме, что и латы. Геометрический узор по ножнам простой, но явно дорогой.

«Обалдеть. Реально рыцарь. Такой красивый… такой… светящийся. И как он двигался?! Я же не слышал ни одного шага. Ни одного! Он подошёл ко мне вплотную, приставил клинок к горлу и я не услышал ничего. Это вообще нормально? Так бывает?»

У меня сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра изнутри. Меня только что могли убить. Меня могли убить, и я это знал, и всё равно не мог отвести от него глаз. Я смотрел на него как смотрят дети на героя с плаката. И ничего не мог с собой поделать.

— «Друг», — повторил он медленно. — Пусть так. Но я всё равно его заберу с собой и выясню, что ему от вас было нужно.

Атанасия нахмурилась.

— Да не нужно ему ничего! Мы просто разговаривали. Он вообще не знал, что я принцесса.

Жан перевёл взгляд на меня.

И вот тут я почувствовал, как по мне прошлась вся его внимательность. Медленно. Сверху вниз. От мокрых волос до босых ног. От шорт из листьев до расцарапанных рук. Он не пропустил ничего. Вообще ничего. Я стоял перед ним в этом взгляде, как голый, только что не буквально.

Мне хотелось исчезнуть. Провалиться. Стать кустом. Превратиться в камень. Не потому, что он меня пугал а потому, что под этим взглядом я впервые по-настоящему увидел себя со стороны. Дикарь. Оборванец. Полуголое существо с непонятным прошлым, которое сидит рядом с принцессой и делает вид, что всё нормально.

Я опустил глаза.

Тишина тянулась секунды три, но мне показалось час.

— И вообще, как ты узнал, что я сбежала? — вдруг спросила Атанасия, и в её голосе мелькнула нотка обиды. Как будто она только сейчас об этом вспомнила.

Жан не отвёл от меня взгляда. Ответил спокойно, ровно, будто читал список покупок.

— Цветок в ваших волосах. Цветок юности. В городе такой не найдёшь. Значит, вы были в лесу. Это было несложно.

Атанасия надулась.

— Ты не выносим, Жан. — сказала она, и я услышал, как в её голосе что-то медленно сдаётся. — Можешь делать как тебе угодно. Но помни: он мой друг.

Жан молчал секунду. Потом, не отрывая глаз от меня, медленно опустил голову короткий, неглубокий, безупречно выверенный поклон. Так, как кланяются не королям, а тому, чему кланяться обязывает устав.

— Я вас понял, принцесса.

И вот только тогда только тогда я вдруг понял, что происходит.

«Она принцесса. Настоящая принцесса. Я, Эбису, полдня сидел рядом с принцессой и ел хлеб из её рук. Я подарил ей цветок. Я говорил с ней как с обычной девочкой. Боже, я даже не извинился за то, что воняю лесом. Что со мной происходит. Что вообще происходит с моей жизнью.»

А потом я снова поднял взгляд на Жана.

И все эти мысли почему-то улетели, как листья.

Я смотрел на него на серебристо-белые пряди, на плащ с бирюзовой подкладкой, на меч, и в голове не осталось ничего, кроме одного глупого, детского восхищения.

«Это точно не сон. Я только что чуть не умер от руки такого рыцаря. И всё, что я могу, смотреть на него, как на героя из игры. Какой же я идиот. Какой же я полный идиот.»

Жан, кажется, это заметил.

Он чуть приподнял бровь. Едва-едва. Уголок его губ дёрнулся не в улыбку, но близко.

— Что смотришь? — спросил он ровно.

Я вздрогнул.

— Н-ничего, — выдавил я. — Просто… доспех у вас красивый.

Тишина.

Атанасия хихикнула.

Жан смотрел на меня ещё пару секунд. Потом медленно перевёл взгляд на Атанасию, будто без слов спрашивая у неё что-то. Она ответила ему таким же взглядом и я снова не понял, о чём они. Только понял: между ними была не случайная встреча. Он был приставлен к ней. Он был обязан за ней следить. И, судя по всему, следил.

Я стоял между ними грязный, босой, с мокрыми волосами и всё ещё подрагивающими от пережитого руками, и понятия не имел, что теперь будет дальше.

Но было ощущение, что в этой истории у меня только что появился второй человек.

----------

Право стать сильным

Итак, если кто-то из вас ещё не понял, что случилось после всего этого безумия с мечом у горла, поясню вкратце.

Меня забрали в замок.

Меня. Дикого мальчика из леса, который неделю назад спал на мху и разговаривал с деревьями. Я сидел в карете с мягкими сиденьями и гладкими, блестящими стенками, а рядом сидел Жан неподвижный, спокойный, как каменное изваяние, и смотрел куда-то вперёд, не произнося ни единого слова. Всю дорогу.

Я не решался смотреть по сторонам. Не решался ничего трогать. Просто сидел, вытянувшись в струнку, и думал: «Не запачкай обивку. Не дотронься до занавески. Не сделай ничего такого, за что тебя выкинут обратно в лес.»

А потом был допрос.

Хотя, говоря честно, это походило на допрос меньше всего. Жан усадил меня в комнате с одним окном, за стол, сам сел напротив, положил руки на столешницу и задавал вопросы ровным, низким, почти усталым голосом. Как будто это не он час назад приставил мне клинок к горлу. Как будто это вообще было не про него.

Он странный. Совсем не такой, как я думал. Я всю дорогу представлял, как он будет кричать. Давить. Угрожать мечом. А он просто… спрашивает. Спокойно. И от этого мне страшнее, чем если бы он орал.

Я решил, что врать этому человеку бессмысленно. Он видел меня насквозь я понял это ещё там, в лесу, когда он осматривал меня сверху вниз, от мокрых волос до босых ног. С таким лучше говорить правду. Даже если правда звучит как бред сумасшедшего.

И я рассказал всё.

Что очутился в этом лесу с самого детства, ещё младенцем. Что меня вырастил огромный медведь. Что с Атанасией точнее, с принцессой Атанасией, что до сих пор звучит для меня нелепо, как чужое слово, которое не помещается в мою голову, я встретился совершенно случайно. Что я не знал, кто она. Ни единой мысли. Ни намёка.

Жан слушал молча. Не перебил ни разу. Ни разу не изменился в лице.

Он точно думает, что я вру. Ну не может же человек поверить в такое. Восьмилетний ребёнок, которого воспитал монстр-медведь? Да это же сюжет дешёвой сказки. Он сейчас встанет, скажет: «Не води мне зубы, парень», и всё. И тогда… тогда что? Тогда меня выкинут. Или ещё что похуже.

Он не выкинул.

Он поверил. Или, судя по его лицу, решил, что врать мне невыгодно, и счёт закрыт. В любом случае этого хватило.

А через какое-то время принцесса Атанасия я так и не смог привыкнуть к этому определению, каждый раз внутри что-то дёргалось как-то умудрилась договориться, чтобы я остался служить при королевском дворе.

Когда я услышал об этом, меня охватила паника, с которой я даже не сразу справился.

При дворе?! Я?! Я этикет не знаю! Я не умею кланяться! Я даже нормально здороваться не умею! А что, если надо будет говорить с дворянами?! Что, если с королём?! Меня же выпрут за один день. За один час! И ладно бы выпнули. Так это позор. Это будет позор на всю жизнь.

А потом я ещё и представил, как мне дают швабру.

Убирать весь замок. Мыть полы. Выносить посуду. Драить коридоры до блеска. Вот это моя жизнь. Восемь лет в лесу, чтобы потом стать уборщиком.

Звучало как пытка на всю оставшуюся жизнь.

Но по итогу всё вышло куда проще. Жан осмотрел меня с головы до ног, прошёлся взглядом по плечам, остановился на руках, на спине, будто приценивался к лошади на рынке. А потом заявил ровно, без прелюдий.

— Годишься в рыцари. Буду тебя тренировать.

Я тогда чуть язык не проглотил.

В рыцари?! В рыцари?! Он серьёзно? Это что, шутка такая? Он меня проверяет? Он просто издевается?

А потом он добавил.

— У тебя тело очень крепкое и мускулистое для восьмилетнего.

И тут меня разом накрыла такая тёплая волна, какой я не помнил за все две свои жизни.

Ну конечно, блин, тело будет крепкое! Я же жил один в лесу! Я таскал камни! Я бегал по оврагам! Я каждый день подтягивался на вывороченном пне, пока руки не начинали дрожать, пока в глазах не темнело! Конечно оно будет крепкое!

Хотя, если быть честным с собой, слышать это от такого человека, как Жан спокойного, сильного, мудрого, было чертовски приятно. Я даже, кажется, не смог сдержать улыбку. И это при том, что передо мной стоял человек, который час назад держал меч у моего горла.

И вот, подытожим.

С того дня прошло уже пару дней, и теперь я живу в замке. Если, конечно, это можно назвать замком. Потому что на самом деле мне выделили комнату в маленькой пристройке для слуг.

Комнатушка крошечная: жёсткая кровать, скрипучий шкаф с одной полкой и перекошенной дверцей, маленькое окно, стул, деревянный стол да тусклый фонарь под потолком. Всё. Больше ничего.

Я сел на край кровати и огляделся.

Ну… и что? И что с того? После восьми лет на земле, рядом с мёртвыми медвежатами и пятнами засохшей крови на полу, это место звучит как рай. Оно и есть рай. У меня есть кровать. У меня есть стены. У меня есть дверь, которую я могу закрыть. Я могу упасть на этот матрас и не думать, что ночью меня сожрут. Правда-правда, как рай.

Купаться есть где. Кушать дают досыта. Что ещё надо для счастья? Ничего.

А ещё… зацените, что мне дали.

Я поднялся с кровати и подошёл к шкафу. Открыл скрипучую дверцу и замер.

Там висела одежда. Новенькая, чистая, пахнущая свежей краской и хлопком.

Я вытащил её и чуть помучался, одеваясь. Завязки не слушались пальцев, шнуровка выскальзывала, ремни норовили перекрутиться. Всё-таки мои руки привыкли к другим вещам к лианам, к камням, к грубым шкурам. Не к тонким тканям и маленьким металлическим пряжкам.

Но когда я наконец всё застегнул и затянул и посмотрел на себя в мутноватое стекло окна я на секунду перестал дышать.

Выглядело просто супер. Прямо не описать словами.

На мне была свободная светлая рубаха из плотного льна, со шнуровкой крест-накрест на груди. Рукава я сразу закатал до локтей так удобнее двигаться, да и мышцы наконец не скрыты. На предплечья надел тёмные кожаные накладки. Они плотно стянули руки, приятно сдавили и в этом было что-то новое. Защищённость. Собранность.

На поясе широкий кожаный ремень с тяжёлой металлической пряжкой. Штаны тёмные, свободные, прочные, не мешающие шагу. Сапоги высокие, почти до колен, тёмная кожа, длинная шнуровка по всей голени.

Я поворачивался перед окном, наклонялся, приседал.

Нет, правда. В этой одежде я чувствовал себя совершенно другим человеком. Не диким мальчиком в шортах из листьев, не полуголым существом из леса, не оборванцем, который ест хлеб из рук принцессы и даже не может извиниться за то, что пахнет норой.

Ощущение было странное. Как будто вместе с этой тканью на меня надели нового себя. Того, кем я, может быть, смогу стать.

Я покрутил пряжку на поясе, посмотрел на свои руки и тихо, себе под нос, улыбнулся.

— Ладно, — выдохнул я. — Хватит любоваться на себя, Эбису. Пора идти на тренировку.

Я вышел из своей комнатки и направился на задний тренировочный двор. По пути я то и дело ловил на себе косые взгляды слуг но это было нормально. Это было не то, чего я боялся. Они просто смотрели на новенького. Пока.

Двор встретил меня пылью, сухой травой. Вдоль стен стояли стойки с оружием: копья, деревянные мечи, щиты с потёртыми ручками.

Заметив Жана, который стоял у дальней стойки, я тут же подбежал к нему.

— Доброе утро, Жан!

Он медленно повернул голову. Его тёмно-синие глаза с золотистыми искрами скользнули по моей новой одежде быстро, но внимательно, как будто он за секунду оценил, как сидит ремень и как затянуты накладки. А потом уголок его губ дёрнулся в лёгкой полуулыбке.

— Ты прям светишься от счастья.

Я чуть очухался, сгоняя с лица слишком широкую улыбку.

Да что ж такое, я что, настолько заметен? Это правда так бросается в глаза? Блин. Блин-блин-блин. Ну хорошо, просто веди себя спокойно. Просто будь нормальным.

— Ну да… — сказал я, стараясь звучать как можно ровнее. — Просто всегда хотел заниматься чем-то таким.

Жан подошёл к стойке с деревянными мечами, достал один и, не глядя, кинул мне. Затем взял второй для себя.

Я поймал меч на лету. Тяжёлый, гладкий, из плотного дерева. Рукоять легла в ладонь как влитая, будто её специально точили под мою руку.

— Вау! — у меня загорелись глаза. — Неужели мы сразу начнём со спаррингов?

Жан чуть хмыкнул. Коротко, снисходительно.

— Балбес. Нет, конечно. Сначала начнём с основ, чтобы ты хоть мог меч ровно держать. И крепко.

Я торопливо закивал головой.

— Да, конечно. Я готов.

Жан сделал шаг назад и плавно, без единого лишнего движения, встал в боевую стойку. Деревянный клинок взмыл над его головой. Даже с палкой в руках от него исходила такая аура, что мне захотелось сделать шаг назад.

Вот это да. Он даже из деревяшки делает меч. Как он это делает? Всё дело в осанке? В глазах? Я тоже так смогу? Смогу когда-нибудь стоять так, чтобы от одного моего вида людям хотелось отойти подальше?

— Высокая стойка, — начал объяснять Жан, и его голос зазвучал ровно и размеренно, как лекция. — Естественная позиция, принимаемая при выполнении вертикального удара сверху вниз. Из всех стоек эта наиболее агрессивная. Она ясно показывает оппоненту, что он будет очень скоро атакован. Большинство людей, которые видят эту стойку впервые, либо недооценивают её, либо опасаются возможности нанесения сильного и быстрого удара. Обе реакции можно и нужно использовать.

Он чуть изменил угол наклона клинка.

— В высокой стойке необходимо помнить, что меч надо держать под углом в сорок пять градусов к поверхности земли. Не разводи локти слишком широко это создаёт впечатление уязвимости. Есть вариации как с правой ногой впереди, так и с левой. Важно держать крестовину немного позади головы, а навершие на высоте лба или выше. Но не слишком высоко.

Я поднял свой меч и начал повторять за ним. Завёл клинок за голову, свёл локти, чуть согнул колени. Дерево приятно тянуло плечи.

— Так… вроде правильно встал? — спросил я, пытаясь скосить глаза на свои же руки.

Жан окинул мою позу внимательным взглядом. Он молчал несколько секунд, обдумывая что-то.

— На удивление, и вправду неплохая стойка, — наконец произнёс он. — Тело само ловит баланс. Ну, раз стоять ты так можешь, начинай. Удар возврат обратно в стойку. И повторить.

Я выдохнул и резко опустил меч вниз, рассекая воздух. Вжик! И сразу вернул клинок за голову.

— Ещё, — скомандовал Жан.

Я ударил снова. И снова.

Вжик! Вжик!

Поначалу казалось легко. Мои мышцы, привыкшие ворочать камни, даже не почувствовали веса деревяшки. Двадцать ударов. Тридцать. Плечи разогрелись, тело поймало ритм, и я даже начал получать от этого удовольствие.

Вот это моё. Вот это действительно моё. Не сидеть за партой. Не прятаться в комнате. Не гладить стены чужих домов глазами. Вот это. Движение. Пот. Меч.

Но после сорокового удара руки начали затекать. Сказывалась непривычная амплитуда. Одно дело подтягиваться на пне, где тело работает ровно и коротко. Другое махать мечом за головой, раз за разом, раз за разом. Плечи налились тяжестью.

Я прервался на секунду, тяжело дыша, и опустил меч.

— Слушай… — я вытер лицо рукавом. — И сколько мне надо нанести ударов?

Жан опустил свой меч. Его лицо было всё таким же непроницаемым.

— Тысячу.

Я аж замер. Меч в моих руках дрогнул.

— Это… наверное, шутка такая? — я чуть нервно посмеялся, заглядывая ему в глаза.

Но Жан смотрел на меня серьёзным, ледяным взглядом. В его синих глазах не было ни капли юмора.

— Нет. И если решишь передохнуть заново с нуля будешь делать.

Меня пробрала дрожь. Мышцы разом вспомнили о своей усталости, и в них заныло всё сразу.

Тысяча. Тысяча?! Он что, сумасшедший? Я что, должен целый день махать палкой? Я же ещё ребёнок! Он вообще понимает, что я в этом теле всего восемь лет живу?!

— Да это нереально! — возмутился я, чувствуя, как ноют плечи. — Я же ещё ребёнок!

Жан не стал спорить. Он просто развернулся и неспешно направился в сторону замка.

— Я отойду до вечера, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Если решишь соврать, сколько сделал, я не рассержусь. Всё же это твоя жизнь. И только тебе решать, насколько сильным ты хочешь стать.

Его шаги стихли.

Я остался один посреди пыльного двора. Ветер шевельнул мои волосы. Где-то за стеной прокричали чайки.

Я перевёл взгляд на деревянный меч, зажатый в руках. Мозоли от камней на ладонях упирались в гладкое дерево.

«Моя жизнь. Мне решать…»

Слова Жана эхом бились в голове. И что самое паршивое они были абсолютно правильными.

Какое кому дело до меня? Особенно ему. Он элитный рыцарь принцессы. Он не мой отец. Не моя мать. Не приёмный медведь. Он даже не друг. Он просто дал мне инструмент и показал, как им пользоваться. Всё. Дальше сам. Только сам.

Я поднял клинок над головой, чувствуя, как протестуют мышцы.

И тут во мне что-то щёлкнуло. Знакомое я чувствовал это, кажется, только один раз в жизни. Тогда, в лесу, когда я смотрел на медвежат, на кровь на полу логова, и понимал, что в этой стране нельзя оставаться слабым.

Я сделаю тысячу ударов. Нет, даже больше. Я буду бить, пока не потеряю сознание. Я не имею права оставаться слабым. Я не для этого переродился. Я не для этого выжил в лесу. Я просто обязан стать сильным!

Со свистом рассекая воздух, меч полетел вниз.

— Один! — рявкнул я на весь пустой двор.

Вжик!

— Два!

----------

Руки мечника

Голос Жана врезался в моё сознание, как нож в дерево.

— На сегодня достаточно. Можешь отдыхать.

Я резко вышел из концентрации. Мир вокруг будто включился обратно: вернулись звуки чайки за стеной, ветер в траве, скрип флюгера на башне. Я заморгал, осмотрелся.

Вечер. Уже вечер. Солнце село за стену, и двор залила густая оранжевая тень. Сколько я тут стою? Я не помнил. Я вообще ничего не помнил только свист меча, счёт в голове и горящие плечи.

И всё равно не остановился.

Меч со свистом опустился.

— Девятьсот пятьдесят шесть.

Я услышал, как Жан замер за моей спиной. Он не двигался, но я почувствовал это как воздух за спиной стал тяжелее.

— Почему продолжаешь? — в его голосе мелькнуло что-то новое, я даже не сразу узнал это. Удивление. — Я же сказал на сегодня хватит.

Я медленно вернул меч за голову и начал готовиться к следующему удару. В плечах что-то противно скрипнуло.

— Вы сказали тысячу, — выдохнул я, и голос дрогнул от усталости. — Я сделаю. Я хочу сделать.

Плечи горели. Ладони я их уже почти не чувствовал, только знал, что они есть, потому что дерево отдавалось в них глухим, тупым толчком. В глазах плавали тёмные пятна, и мир иногда на секунду проваливался, будто кто-то выключал и включал свет.

Жан не ответил сразу. Я слышал, как он смотрит этим своим взглядом, который раскладывает человека на части и складывает обратно.

Наверное, он видел всё: руки трясутся, колени подкашиваются, стойка держится на одном упрямстве. Я и сам это чувствовал. Но я держал её. Держал из последних сил, потому что бросить на девятьсот пятьдесят шестом было нельзя.

Просто нельзя.

Если я сейчас остановлюсь я остановлюсь навсегда. Я это уже проходил. В прошлой жизни. Тысячу раз собирался начать заново и бросал на середине. Я бросал всё. Я бросал книги. Я бросил свою семью. Ушёл из дома в день рождения отца и больше не вернулся. Если я брошу меч на девятьсот пятьдесят шестом, я снова стану тем Эбису, который сбежал и утонул в озере. И тогда зачем я вообще здесь? Тогда зачем мне второе тело, второй мир, второй шанс?

— Раз это твоя воля не буду мешать, — наконец сказал Жан.

И остался стоять. Просто стоял в тени у стены и смотрел.

Я ударил. Ещё раз. Ещё.

Меч со свистом рассекал вечерний воздух, и я считал.

— Девятьсот пятьдесят семь…

Свист.

— Девятьсот пятьдесят восемь…

Свист.

Ты справишься. Осталось сорок. Сорок штук. Ты восемь лет выживал в лесу, где тебя мог сожрать кто угодно, и не сдох. Ты научился отличать съедобные коренья от ядовитых. Ты спал рядом с чудовищем и не боялся. И ты справишься с этими сорока.

На тридцатом из этих сорока я перестал видеть что-либо, кроме деревянного клинка перед глазами. Счёт шёл сам. Движение шло само. Голова опустела и в этой пустоте осталось только одно: ещё удар. И ещё. И ещё.

Я закончил тысячу.

Меч выпал из рук сам. Деревяшка стукнула о землю, отскочила, покатилась. Я стоял согнувшись, упершись ладонями в колени, и дышал так, будто пробежал вокруг всего Эрида.

Перед глазами всё плыло. Пальцы не разгибались.

Жан подошёл бесшумно, как всегда, и остановился рядом. Я не поднял на него взгляда, просто смотрел в землю, как пот капает с волос и растит маленькие тёмные пятнышки на пыли.

— Иди, — сказал он коротко. — Завтра приходи.

И ушёл.

Я простоял там ещё какое-то время. Долго. Пока дыхание не выровнялось настолько, чтобы я смог разогнуться. А потом, шатаясь из стороны в сторону, побрёл к себе.

Той ночью я не мог заснуть руки дергались сами по себе, будто продолжали махать. Я лежал в темноте, смотрел в потолок и думал: «Он мог бы сказать, что я молодец. Хоть слово. Хоть полслова. Но он не сказал. И, наверное, правильно. Слова это не то, что мне нужно.»

Так продолжалось около недели.

Каждый день одно и то же. Я просыпался с гулом в мышцах, будто всю ночь ворочал камни, и с трудом доходил до тренировочного поля. Руки начинали дрожать уже утром ещё до того, как я брал меч. Первые удары давались через боль. Настоящую, злую, тянущую боль в предплечьях и плечах, от которой хотелось выть.

Но я брал меч. Через силу. Через боль. Продолжал.

И только сейчас начал понимать, зачем Жан дал мне именно тысячу.

За какие-то семь дней стойка перестала быть стойкой. Она стала частью меня. Я больше не думал о том, где держать локти, куда класть крестовину, под каким углом опускать клинок. Тело само становилось правильно. Стоило взять меч в руки и ноги уже переставлялись, спина выпрямлялась, клинок сам находил место за головой.

Даже во сне. Я ловил себя на том, что стою в высокой стойке посреди пустого поля, и понимал, что это сон, а стойка правильная.

Вот в чём дело. Вот зачем повторять, пока не свалишься. Пока не начнёшь делать правильно, не думая. Чтобы мысль не мешали телу. Чтобы тело знало больше, чем голова. Он не издевался надо мной той тысячей. Он просто знал, что так надо.

Но это было лишь начало.

На восьмой день Жан показал мне остальные базовые стойки. Удар сбоку. Удар снизу. Показал медленно, разложил по фазам, исправил мне плечо, поправил угол, даже подтолкнул пятку на полпальца, чтобы я наконец понял, где центр тяжести. И снова началось.

Каждый день одна из стоек. Около двух недель на каждую. Пока не доведу до автоматизма, пока меч не станет продолжением руки, пока боль в плечах не превратится в привычку, как дыхание. Пока не смогу встать в стойку во сне и во сне она не будет сбиваться.

А потом на поле появился тренировочный манекен. Деревянный. Толстый столб, обмотанный канатами, с грубым подобием рук и плеч. Жан поставил его посреди двора, хлопнул по столбу ладонью глухо, тяжело, так, что из канатов взвилась пыль, и сказал:

— Теперь по нему.

И вот это оказалось адом.

Первый же удар отдался в кисть так, что я зашипел сквозь зубы. Дерево не прощало. Оно отвечало. Каждый удар возвращался обратно в руки, в предплечья, в кости. Мозоли, которые начали появляться за неделю, сбились в кровь.

Мозоли стёрлись. На их месте выросли новые. Те стёрлись тоже. И опять новые. По кругу, без конца. Кожа на ладонях давно превратилась в сплошную жёсткую корку, а кости ломило так, что по ночам я просыпался от собственного стона.

«Это же просто дерево, — уговаривал я себя. — Дерево. Оно даже не бьёт в ответ. Оно просто стоит. И всё равно у меня руки горят, как если бы я лез в костёр. Как я вообще буду драться с человеком? С монстром? С тем, у кого меч железный?»

Я смотрел на свои ладони и видел, что становлюсь похожим на зверя. с грубой, покрытой шрамами кожей. И странно эта мысль меня не пугала. Она меня успокаивала.

Но я не остановился. Ни на один день.

Потому что боль это ерунда. Боль я знал. Я восемь лет прожил в лесу, где боль была не событием, а фоном. Зацепился за сук пережил. Ошпарился у ручья пережил. Здесь было так же. Только вместо сучьев манекен.

И вот, спустя ещё пару дней такой тренировки, случился нонсенс.

Моя жизнь наконец получила разнообразие. Если, конечно, можно назвать это разнообразием.

Я лежал на кровати, глядя в потолок. Мышцы гудели, тело отказывалось двигаться, и я как раз размышлял, смогу ли встать, чтобы постирать одежду. И тут стук в дверь.

Я повернул голову.

Стук мягкий, осторожный. Два удара. Пауза. И ещё один, будто человек решался.

— Здравствуйте. Мы можем поговорить?

Женский голос. Мягкий, негромкий.

Первая мысль принцесса. Атанасия пришла. Сердце дёрнулось, я даже привстал. Но голос был другим. Взрослее. Спокойнее. Глубже.

Я встал медленно, держась за спинку стула, потому что ноги ещё не до конца слушались, подошёл к двери, отпер защёлку и открыл.

Передо мной стояла девушка.

Лет восемнадцать. Невысокая, с аккуратной, ладной фигурой. Волосы у неё были коштановые, разделённые на прямой пробор и забранные назад, и от этого лицо казалось очень открытым небольшим, тонким, с мягкими чертами. Глаза светло-голубые, чистые, как утреннее небо. Кожа бледная, но не болезненная, а свежая, живая.

Одета она была в строгое форменное платье прислуги но это платье сидело так аккуратно и опрятно, что на ней оно смотрелось почти нарядно. Тёмно-синее, до щиколоток, с белым кружевным воротничком и манжетами, накрахмаленными до идеальной формы. Белый передник с двумя карманами, завязанный бантом на талии. Длинные юбки с ровными складками, белоснежные чулки, аккуратные тёмные туфли. На голове поверх причёски небольшая белая наколка, приколотая двумя шпильками.

Она на секунду замерла в дверях, глядя на меня, а потом сделала поклон взялась за края юбки и чуть присела, склонив голову. Так, как подобает слугам при знатных гостях.

И от этого у меня внутри всё сжалось.

Зачем она кланяется? Зачем? Я же такой же, как она. Я живу в пристройке для слуг. Я ем из корзинки. Я, может, даже ниже её по положению она здесь давно, у неё, наверное, есть свои обязанности, своё место в этом замке. А я… я вообще непонятно кто. Мальчик, который вылез из леса и чудом не получил мечом по горлу.

— Меня зовут Петра. Я служанка при дворе, — сказала она.

Голос у неё был спокойный, но я видел: она немного нервничает. Пальцы чуть дёргали край передника.

— Меня Эбису, — ответил я. И тут же добавил, с недоумением — И… зачем ты кланяешься? Мы ведь одинакового положения.

Сам не заметил, как легко это у меня вышло. Может, от усталости. Может, потому, что я уже начал привыкать к тому, что со мной разговаривают. Месяц назад я бы стоял и молчал, уставясь в пол, пока человек не уйдёт. А теперь просто сказал. Просто спросил.

Петра чуть распрямилась.

— Вы мужчина, — ответила она серьёзно, — и вы ученик рыцаря Жана. Так что вы стоите выше обычных слуг.

Я почесал затылок.

Надо же. Выше слуг. Я. Мальчик, который спал в яме под корнями. Который сплёл себе шорты из листьев. Который вчера сбил ладони в кровь о канатный столб. Оказывается, вот так работают здешние порядки. Здесь всё решает не то, кто ты, а то, кем тебя считают.

— Правда? — сказал я вслух. — Я даже не знал. Так… что ты хотела?

Петра молча потянулась вниз, взяла с пола плетёную корзинку я её только сейчас заметил, она стояла у самых ног девушки и протянула мне.

— Вот. Я вам принесла еды.

Я аж офигел.

— Нет, я не могу, — я даже руками замахал, отступая на полшага. — Мне же и так дают еду. Мне хватает.

Петра не отступила. Наоборот, сделала шаг вперёд и почти всунула корзинку мне в руки.

— Мы со слугами наблюдали за вами, — сказала она, и голос её вдруг стал чуть смущённым. — Вы пропускаете обед из-за тренировок. Каждый день. Мы решили, что после будем приносить вам еду за обед.

Я замер.

Наблюдали за мной. То есть всё это время, пока я бегал с мечом по двору, пока падал, пока стирал ладони в кровь, пока я думал, что я тут чужой, что на меня все смотрят косо, они просто наблюдали. И переживали. И решили приносить мне еду.

В груди стало тепло. Непривычно тепло. Так тепло, что я на секунду испугался, что у меня сейчас намокнут глаза. Позор. Позор, Эбису. Ты чуть не расплакался из-за корзинки.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, Петра.

Я взял корзинку и в этот момент заметил, куда она смотрит.

Петра смотрела на мои руки. Пристально. И в её светло-голубых глазах мелькнуло что-то вроде испуга. Она не могла отвести взгляд от ладоней от сплошной тёмно-красной корки, от стёртых мозолей, лопнувших по краям, от длинных свежих полос и старых шрамов, которые покрывали кожу, как карта какой-то чужой страны.

Я и сам бросил на них взгляд. И честно скажу меня тоже пробрало дрожью. Я как-то не успевал за собой следить. Просто бил и бил. А они вот так теперь выглядели.

— Ваши руки… — тихо сказала Петра.

Я отвёл руки с корзинкой за спину. Быстро, будто прятал что-то постыдное.

Не смотри. Не надо. Я знаю, как это выглядит. Как лапы зверя. Как что-то, чему не место рядом с девушкой в белом переднике.

— Ничего страшного. Просто мозоли.

— Это никуда не годится! — Петра вдруг выпрямилась, и её голос из мягкого и застенчивого разом стал звонким, решительным, совсем другим. — Ждите меня. Я скоро вернусь!

Она развернулась и быстрым, уверенным шагом направилась куда-то не к главному входу, а боковой дорожкой, видимо, на кухню или к себе.

Я смотрел ей вслед, пока её тёмно-синее платье не скрылось за поворотом. Затем закрыл дверь, вернулся к столу ноги всё ещё слегка дрожали и сел на стул.

Корзинку я поставил перед собой и открыл крышку.

Внутри была рисовая каша с мясом. Горячая, ещё дымилась под плотной тканью, которой она была накрыта. Кусок хлеба, намазанный маслом, лежал рядом и блестел на свету. Пахло так, что у меня поплыло в голове.

Я сидел и смотрел на эту еду.

И от этого я не знаю почему стало тепло на душе. Не от каши. От чего-то другого. От того, что кто-то думал обо мне. Что кто-то шёл ко мне через двор с корзинкой. Что кто-то заметил, что я не обедаю.

В прошлой жизни я умер в одиночестве. Восемь лет в лесу я никому не был нужен. А сейчас в замке живут люди, которые следят, чтобы я поел. Странно. Странно, как быстро мир может перевернуться. И страшно, потому что я не знаю, что с этим делать.

Я взял ложку.

И решил, пока она не вернулась, наконец поесть.

----------

Доброта бесплатная

Я доедал последний кусок хлеба с маслом.

Хлеб был ещё тёплый, масло таяло на корочке и стекало по пальцам, и я, честно говоря, растягивал этот кусок. Не потому, что не хотел есть хотел, просто каша с мясом уже лежала во мне тяжёлым, приятным камнем, и я знал, что после такого обеда встать с места будет подвигом. Я сидел, смотрел в окно, где за стеклом уже посерело, и жевал медленно, как жуёт человек, у которого впервые за долгое время нет ни одной срочной причины бежать.

Хорошее чувство. Странное, но хорошее.

Надо же. Я сижу. В комнате. Со стенами. Ем хлеб с маслом, и мне никуда не надо. Ни на охоту. Ни к ручью. Ни искать, чем укрыться на ночь. Просто сижу. Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к этому. Наверное, нет. Наверное, буду до конца жизни ждать, что дверь откроется и кто-нибудь скажет: «Хватит, мальчик, возвращайся в лес.

И тут дверь и правда открылась.

Резко и быстро так, что створка стукнула о стену и мелко задрожала. И так же быстро в комнату влетела Петра.

Я поперхнулся. Резко, по-настоящему хлеб встал поперёк горла, и я согнулся пополам, закашлявшись так, что из глаз брызнули слёзы.

Петра замерла.

— Простите! — её голос взвился. — Простите, я забыла про манеры!

Она тут же подскочила ко мне, чуть не споткнувшись о стул, и принялась стучать мне по спине быстро, неловко, ладонью, вложив в каждый удар всё своё паническое «ой-ой-ой».

Наконец я откашлялся. Горло саднило, глаза слезились, но дышать стало можно.

— Нет, ничего, — просипел я, вытирая лицо рукавом. — Просто не ожидал, что ты так резко войдёшь.

Петра тут же отступила на шаг и снова начала извиняться кланяясь, судорожно, торопливо, так, что наколка на голове чуть не съехала.

— Это вы меня простите! Это я виновата! Я должна была постучать, должна была предупредить, я просто…

— Всё, всё, — я замахал рукой. — Правда, ничего. Садись уже.

Она выпрямилась, поправила наколку и наконец села на кровать, напротив меня, чуть боком, сложив руки на коленях. Белый передник лег ровными складками. Дышала она ещё быстрыми вдохами, будто бежала через весь двор.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на неё.

«Она забежала как ураган. Стукнула дверью, напугала меня до полусмерти, надавала по спине и теперь сидит и краснеет. Забавная. Совсем не такая, как я думал о слугах этого замка. Я представлял их всех каменными, молчаливыми, с опущенными глазами. А она вон какая.»

— Так куда ты ходила?

Петра очнулась от своего смущения, будто вспомнила, что вообще-то пришла по делу.

— Точно! Я принесла мази.

Я поднял брови.

— Зачем?

Петра чуть надулась обиженно, по-детски, и посмотрела на меня так, будто я сказал абсолютную глупость.

— Как это зачем? Чтобы руки ваши обработать.

Я замер. И тут до меня дошло.

— А… точно. — Я опустил глаза, чувствуя, как загорелись уши. — Просто не ожидал.

«Идиот. Полный идиот. Она бежала сюда с мазью, а я спрашиваю «зачем». Я действительно настолько к этому не привык. Настолько, что даже не понимаю элементарного.»

Петра приподнялась, пересела на кровать поудобнее, устроилась и начала вытаскивать из карманов передника своё добро. Сначала маленький глиняный горшочек с крышкой, залитой воском. Потом аккуратно свёрнутый рулон чистых льняных бинтов. Потом ещё один, поменьше. Всё это она разложила рядом с собой на кровати, как инструменты лекаря.

— Давайте руки, — сказала она.

Я протянул их вперёд. Без раздумий, без запинки просто протянул, как ребёнок, которому сказали «дай руку».

— Ага.

Она взяла мою левую ладонь.

Тепло. У неё были очень тёплые пальцы. Тёплые и мягкие не то что мои, жёсткие, потрескавшиеся, покрытые бугристой коркой мозолей. И от этого контраста я вдруг перестал дышать на секунду. Просто потому что не хотел, чтобы она почувствовала, как я дрожу.

Она сняла восковую печать с горшочка, откинула крышку и по комнате поплыл густой, пряный, чуть травяной запах. Пахло летом. Пахло чем-то из детства, которое я почти не помнил.

— Это мазь из целебных листьев, — сказала Петра, зачерпывая её двумя пальцами. Мазь была густая, тёмно-зелёная, похожая на размолотую траву. — Она поможет быстрее заживить и укрепить кожу рук.

Она начала втирать.

Первые секунды было больно. Мазь попала в лопнувшие мозоли и защипала так, что я стиснул зубы. Но затем жжение начало расходиться, растекаться, превращаться в прохладу, и прохлада пошла глубже в самые кости.

Я смотрел, как её пальцы двигаются по моей ладони. Круговыми движениями вверх-вниз, вдоль линий, потом по кругу на буграх мозолей и на костяшках. Медленно, старательно, будто она делала что-то очень важное. И при этом каждые несколько секунд она поднимала на меня глаза проверить, не больно ли мне.

Меня как будто заморозили.

«Боже. Я не помню, когда меня в последний раз вот так держали за руку. Просто держали. Без цели. Без причины. В прошлой жизни никогда. Наверное, ни разу в жизни. Не помню. Может, в детстве, до того как я всё испортил. Может, вообще никогда. А эта девушка пришла через полдвора с горшочком и просто взяла мою руку.»

Дышать стало тяжело. Не от боли от чего-то другого. Я смотрел в сторону, в стену, чтобы Петра не заметила, что у меня лицо опять начинает глупо краснеть. И молчал. Молчал, потому что если бы я открыл рот, я бы сказал какую-нибудь глупость. Например, «спасибо, что не боишься меня». И это было бы неловко.

Петра закончила с левой. Взяла бинт и принялась перебинтовывать аккуратно, виток к витку, ровно. Она наматывала его от костяшек вниз, к запястью, и при этом слегка разглаживала каждую складку пальцем, чтобы не было жжения.

— Ну вот, — сказала она, закрепив конец маленьким узлом. — Теперь другую.

Она выпустила мою руку, и в этом месте вдруг стало прохладно и пусто.

«Не убирай. Пожалуйста, не убирай так быстро.»

Я протянул правую.

И тут она снова замерла.

Правая ладонь была хуже. Гораздо хуже на ней была свежая рана, глубоко лопнувшая, и вокруг всё красно-бурое, воспалённое.

Я видел, как Петра втянула воздух.

— Это больно? — тихо спросила она.

— Нет, — соврал я.

— Врёте.

— Вру, — согласился я.

Она не засмеялась. Просто опустила глаза и начала втирать мазь в этот раз осторожнее, медленнее, тонкими слоями, обходя рану по краю и заходя на неё кончиками пальцев. Я слышал, как она дышит. Ровно, сосредоточенно.

Круг за кругом. Виток за витком.

«Почему им всем так не всё равно? Сначала Атанасия с корзинкой. Теперь Петра с мазью. Я же ничего не сделал для них. Совсем ничего. Я даже нормально разговаривать не умею. Почему они такие? Что я такого сделал, чтобы заслужить это?»

И тут где-то в глубине, тихо, шевельнулась другая мысль. Та, от которой стало нехорошо.

«А что, если это ненадолго? Что, если они просто… присматриваются ко мне? Принцесса ей любопытно, я для неё диковинка из леса. А Петра ей поручили. Может, Жан велел. Может, это не доброта, а служба. И когда всё выяснится, когда я надоем, когда станет ясно, что из меня ничего не выйдет, они все отвернутся. И тогда мне будет больнее, чем если бы вообще никого не было.»

Я сжал челюсть.

«Заткнись. Заткнись, Эбису. Она сидит тут и обрабатывает тебе руки. Она не обязана. Жан не давал ей таких поручений, я бы знал. Она пришла сама. Сама. Не отравляй это себе. Хотя бы это не отравляй.»

Я заставил себя разжать пальцы и снова посмотреть на её руки.

— Готово, — Петра отпустила мою руку и аккуратно завязала второй бинт. — Я оставлю мазь у вас. Думаю, она ещё пригодится.

Она встала и начала собирать свои вещи крышку на горшочек, оставшийся бинт аккуратно свернула и положила сверху.

Я посмотрел на свои руки. Белые бинты, ровные, чистые, тёплые от мази. Впервые за всё это время я посмотрел на них без отвращения.

— Спасибо, — сказал я. И тут же добавил, потому что не мог не добавить — Чем я могу тебя отблагодарить?

Петра сложила руки на груди. И посмотрела на меня серьёзно, прямо, без всякого смущения, которое было до этого.

— Ничего мне не надо.

— Но всё же, — настаивал я.

Петра перебила меня не грубо, но твёрдо.

— Эбису. Доброта это бесплатно. Просто примите её.

Я замолчал.

«Доброта это бесплатно. Просто примите её. Я понимаю каждое слово. Но не понимаю, как они складываются вместе. Всю жизнь всё было наоборот. Доброта была за что-то. За оценки. За хорошее поведение. За то, что не позоришь семью. За то, что сидишь тихо. А просто так не бывает. Не бывает же? Или… бывает?»

Я улыбнулся. Неловко, криво, но по-настоящему.

— Хорошо. Спасибо.

Петра тоже улыбнулась мягко, легко, так, что лицо сразу стало домашним.

— Вот и хорошо.

Она уже повернулась к двери, уже взялась за ручку и я понял, что не хочу, чтобы она уходила так быстро. Не потому, что мне было одиноко. А потому, что в голове у меня с самого дня в замке лежал вопрос, который я всё не решался задать. Теперь решился.

— Можно задать один вопрос, Петра?

Петра развернулась.

— Конечно. Какой?

Я помедлил секунду. Внутри что-то сжалось а вдруг это бестактно? А вдруг она обидится? Но я всё равно спросил. Потому что должен был знать.

— Раз я ученик Жана, а он тут очень почитаемый… не расскажешь о нём что знаешь?

Петра задумалась. Она отпустила ручку двери, прислонилась к косяку тонкая, собранная, в тёмно-синем платье, и чуть склонила голову, собирая слова.

— Хорошо. Но я не так много знаю. — Она вздохнула. — Жан Хауст. Родом из обычной семьи. Не знатная, не дворянская самые обычные люди, ремесленники. Уже в пятнадцать лет он поехал на войну. И там сильно отличился. Его заметил тогдашний главнокомандующий. Вскоре, в семнадцать, Жан стал его правой рукой.

Я стоял и слушал. Не перебивал.

— Отличался он боями один на один, — продолжала Петра, и в её голосе появилась особенная интонация. Та, с которой говорят о чуде. — Ему не было равных. Хотя он очень слаб в магии. Совсем слаб я даже не знаю, владеет ли он ей толком. Но при этом мог одолеть любого в бою один на один. В двадцать лет его хотели повысить дать звание, генерала, всё. Но он отказался.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Не знаю. — Петра пожала плечами. — Говорят, тогда его и приставили к новой принцессе. И уже два года он охраняет её. А народ его назвал Клинок Надежды. Понимаете? Потому что он пример. Многие ему подражают. Даже если ты из простолюдинов ты можешь добиться высот, каких только захочешь. Вот что я знаю о нём.

Я слушал это, и у меня горели глаза.

«Клинок Надежды. Он слаб в магии. В магии, о которой я мечтал и которой, может быть, никогда не смогу обучиться. А он не стал ждать магии. Он взял меч и стал тем, кем стал. И отказался от повышения. От командования. От власти. Два года охраняет одну девушку. Он не гнался за титулами. Он просто был сильным.»

И тут я подумал о другом. О том, что раньше не приходило в голову.

«А я ведь думал, что он какой-нибудь герцог. Что он родился с мечом в руке, в золотой колыбели. А он из ремесленников. Из таких же, как я. У него не было ни предрасположенности, ни денег, ни имени. У него вообще ничего не было. И он стал Клинком Надежды. Значит… значит, и я смогу. Не так, как он. Не так высоко. Но смогу.»

— Получается, он тот самый герой, который дал надежду обычным людям? — сказал я вслух.

Петра посмеялась, видя моё лицо. Видимо, оно было совсем уж красноречивым.

— Да, можно сказать и так. Поэтому его все уважают. — Она чуть наклонилась ко мне и понизила голос, будто доверяя секрет. — И если он взял тебя в ученики значит, что-то он в тебе увидел. Он отказывал многим знатным семьям тренировать их детей.

А потом она подмигнула мне.

— Ну, всё. Мне пора. Если что подходи, не стесняйся.

От этого жеста я аж засмущался. Подмигивание, лёгкое, дружеское, простое и я не знал, куда девать глаза.

— Спокойной ночи, Петра.

— Спокойной ночи, Эбису.

Дверь закрылась мягко. Шаги стихли.

Я постоял ещё немного, потом погасил фонарь и лёг на кровать.

Сон не шёл.

Я лежал в темноте, смотрел в потолок и думал только об одном.

«Жан Хауст. Клинок Надежды. Пятнадцать лет война. Семнадцать правая рука главнокомандующего. Двадцать отказ от повышения. Два года охраняет принцессу. И этот человек что-то разглядел во мне. Во мне! В мальчике из леса, который месяц назад впервые взял в руки деревяшку. Что он мог там разглядеть? Что?»

Я поднял руку и посмотрел на белый бинт. Пахло травами.

«Она сказала, что он отказал знатным семьям. Их детям. С их предрасположенностью. С их гримуарами. С их золотом. А меня взял. Что во мне может быть такого, чего нет у них?»

Ответа не было. Только где-то глубоко, медленно, начинало расти другое чувство не страх, не радость, а что-то твёрдое и упрямое. Как камень, из которого высекают искру.

«Ну ничего. Я не знаю что. Но я выясню. Я докажу, что он не ошибся. Даже если у меня нет предрасположенности к магии. Даже если я слабый. Даже если я ничего не знаю об этом мире. Он дал мне шанс и я его не выброшу. Я не буду тем, кто бросает на середине.»

Я перевернулся на бок. Бинты на руках приятно грели.

«И Петра. Ей я тоже не хочу врать. Она сказала доброта бесплатна. Значит, я просто приму. И однажды верну.»

За окном догорал последний свет. Где-то в замке прозвенел колокол девять ударов.

Я закрыл глаза.

И в этот раз сон пришёл.

----------

У меня получилось

Я проснулся раньше обычного.

Ещё до колокола, до того, как за окном посерело. Просто открыл глаза и понял, что больше не усну. Тело требовало движения, как будто за ночь внутри него завели пружину.

Я сел на кровати и посмотрел на свои руки.

Первый осторожный сгиб пальцев. Второй. Тянущая боль в предплечьях но не та злая, режущая, из-за которой хотелось выть, а глухая, остаточная, как эхо. Ладони под бинтами не горели. Не стягивало кожу. Я сжал кулаки и не зашипел.

— Надо же, — пробормотал я вслух, разглядывая белые витки. — Работает.

Она мне помогла. Эта девушка пришла вечером с горшочком, и вот я могу сжать кулак. Вчера я бы застонал. Сегодня просто сжал. Надо будет сказать ей спасибо. Ещё раз. Нормально. По-человечески, а не «спасибо» сквозь зубы, как я обычно.

Я умылся, натянул одежду, затянул ремни и вышел.

Утро встретило меня промозглой свежестью. Трава блестела от росы, воздух пах камнем и морем, над стеной висела мгла. Приятное утро. Такое, в которое хочется что-то делать.

Я дошёл до заднего двора и остановился.

Пусто.

Жана не было.

Стойка с мечами стояла у стены, манекен торчал посреди двора, канаты на нём чуть отсырели от росы. Всё как обычно кроме того, что на дворе никого не было.

Я постоял, огляделся, будто он мог появиться, если смотреть внимательнее.

Так. Может, задержался. Может, дела. Он же не просто мой тренер, он рыцарь принцессы. У него вообще-то служба. Может, он на задании. Может, с ней.

Я не стал ждать. Пошёл искать.

Обошёл конюшню там возились с лошадьми, и на меня посмотрели косо. Заглянул в оружейную никого, только запах масла и пыли. Прошёл мимо кухни оттуда пахло тестом. Добрался до столовой, где за длинными столами уже кто-то сидел и что-то жевал.

Жана нигде не было.

Куда он делся? Он не из тех, кто просто пропадает. Он либо есть, либо его нет и если его нет, значит, он ушёл по делу. Ну и ладно. Ну и ладно.

Я остановился в коридоре, прислонился к стене и вздохнул.

Тогда начну сам. Зачем мне ждать? Стойки я выучил. Тысячу ударов я делаю. Манекен я бью. Я вполне могу начать без него. Он же говорил это моя жизнь и мне решать. Значит, решаю. Значит, иду и делаю.

Я уже развернулся, уже сделал шаг к выходу и услышал голос.

Голос, которого я не слышал месяц.

— Эбису. Давно не виделись.

Я обернулся.

Передо мной стояла Атанасия.

Я на секунду просто перестал думать. Просто стоял и смотрел. Она была в лёгком платье кремово-зелёном, с тонкой вышивкой, с мягкими складками у пояса, с чем-то блестящим на плечах, вплетённым в ткань. Не такое, как в лесу. Это платье было другим чуть роскошным, но при этом простым, не сковывающим. Платье человека, который встал утром и не собирался никого впечатлять. И хотя бы поэтому оно впечатляло.

Волосы уложены, убраны назад, несколько прядей падают у лица. И этот запах тонкий, дорогой, дальний.

И тут меня накрыло.

Принцесса. Принцесса. Это принцесса. Она стоит прямо передо мной, в коридоре, и смотрит на меня. Что делают в такой ситуации? Что делают? Кланяются? Падают? Молчат? Молчание это плохо. Надо что-то делать. Надо что-то делать прямо сейчас.

Я запаниковал по-настоящему. Внутри всё подскочило, кулаки сжались, язык пересох. И я, как последний идиот, сделал то первое, что пришло в голову согнулся в поклоне. Неловком, слишком низком, слишком быстром.

— Доброе утро, принцесса.

Атанасия замолчала.

А потом сложила руки на груди.

— Так. Не надо мне тут принцесс. Хоть ты не называй меня так.

Я выпрямился, как на пружине.

— А? Как просто по имени?

— Атанасия. Достаточно.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Атанасия. Просто Атанасия. У меня в голове не укладывается. Все эти месяцы, знал её как «принцесса». Слово, которое весит больше человека. И она говорит просто по имени. Как будто это ничего не значит.

И тут, глядя на неё на этот румянец, которого нет, на её чуть нахмуренные брови, на то, как она смотрит на меня прямо, без всякой позы, во мне что-то дёрнулось. Не разум. Что-то ниже. Что-то дурацкое.

— Может тогда… Ати-тян?

Тишина.

Боже. Я это сказал. Я правда это сказал. Вслух. Я это сказал вслух.

Дурак. Полный, абсолютный дурак. Что на меня нашло? Я фанат японской культуры ну и что? Это же не повод говорить такое принцессе другого мира! Она даже не понимает, что это значит! А если поймёт?! А если оскорбится?! А если это нарушение какого-нибудь этикета, за нарушение которого отрубают руки?!

Мне показалось, что прошла вечность. Реально вечность. Мир замер, чайки за окном замолчали, время остановилось.

А на самом деле прошла секунда.

Атанасия удивлённо посмотрела на меня. Потом чуть склонила голову. Потом приложила руку к подбородку тонкими пальцами, задумчиво и тихо повторила.

— Ати-тян.

Я не выдержал. Замахал руками и бухнулся на колени прямо в коридоре.

— Прости! Не знаю, почему я это сказал! Прости, пожалуйста!

Кончено. Всё кончено. Меня выгонят из замка, из города, из страны. Я останусь на улице с бинтами на руках и с этой идиотской репутацией. Почему я вообще открываю рот? Почему у меня язык быстрее головы?

Атанасия шагнула ко мне. Ближе, чем стояла до этого.

И улыбнулась.

— А мне нравится.

Я поднял на неё взгляд. С колен. Как самый настоящий идиот.

— Нравится?

— Да, — сказала она. — Можешь теперь звать меня так. Пожалуйста.

Она повернулась чуть боком вполоборота, к свету из окна.

И я увидел румянец на её щеках.

Настоящий. Не мой.

Она… она покраснела? Она правда покраснела? Или это свет? Или мне кажется? Нет, не кажется. Она покраснела. И она сказала «пожалуйста». Она сказала «нравится». Ей нравится это дурацкое прозвище, которое я выпалил от паники, и она сказала «пожалуйста».

Я медленно поднялся с колен, чувствуя себя так, будто только что упал в прорубь и одновременно получил подарок.

Неужели ей понравилось? Правда понравилось? Она же принцесса. Ей можно вообще что угодно. Ей не нужно врать мне. И она сказала «пожалуйста».

Атанасия чуть присела ко мне так, что лицо стало близко, и волосы на секунду прикрыли часть её щеки.

— Эбису. Ты же хотел научиться магии?

Я удивлённо посмотрел на неё.

Она помнит. Она помнит. Прошёл месяц. Мы виделись два раза в лесу. Я тогда сказал это вслух просто потому, что не мог не сказать. И она помнит.

— Да, — выпалил я. — Очень! Очень хочу!

— Тогда иди за мной.

Она развернулась и пошла. Я пошёл следом, чуть ли не вприпрыжку, стараясь не смотреть по сторонам и одновременно смотря по сторонам.

Мы шли по замку.

И это был уже другой замок. Не тот, что я видел раньше пристройка, кухня, задворки, служебные коридоры. Настоящий замок. Большие коридоры, где шаги отдаются эхом. Высокие окна, стрельчатые, с цветными витражами, от которых на каменный пол падали разноцветные пятна. Картины в тяжёлых рамах люди, лошади, корабли, сражения. Я скользил по ним глазами и не успевал разглядывать. Деревянные столбы, обвитые резьбой до самого потолка, и лампы в железных гнёздах, и гербы, и лепнина, и незнакомые растения в кадках.

Вот как живут принцессы. Вот как это всё выглядит на самом деле. Я месяц ходил по этому замку и видел только кухню и двор. А оказывается, тут целый мир. И я никогда бы сюда не попал. Никогда. Если бы не она.

И наконец мы подошли к дверям.

Двойные, из тёмного дерева, с бронзовыми ручками. Атанасия толкнула одну створку, и мы вошли.

И я офигел.

Библиотека.

Не комнатка. Библиотека, где стеллажи уходят вверх на три этажа, где между ними узкие лестницы на колёсах, где свет от люстр не достаёт до потолка, где пахнет старой бумагой, кожей и воском. Тысячи. Десятки тысяч книг. Несколько сотен стеллажей.

— Какая большая… — вырвалось у меня.

Атанасия тихо посмеялась уголком губ, чуть слышно, но по-настоящему.

— Это не обычная библиотека. Это библиотека гримуаров.

Я замер.

— Гримуаров? То есть… — я обвёл взглядом эти бесконечные ряды, — все эти книги — это гримуары? С магией?

— Да. Каждая.

Я смотрел и не мог насмотреться.

Гримуары. Столько гримуаров, что можно наполнить ими целый лес. В лесу я мечтал о магии восемь лет и не видел ни одного. А тут они стоят стеной. Просто на полках. Как обычные книги. Как будто это что-то, что можно взять руками.

— Так вот откуда ты умеешь использовать магию, — сказал я.

Атанасия кивнула.

— Правда, это малая библиотека. Тут гримуары только шестой и пятой ступени.

Я почесал затылок.

— А что это значит?

Атанасия пошла вперёд, между рядами, и я пошёл за ней, стараясь не отставать и не наступать ей на подол.

— Так. Есть шесть ступеней гримуаров и магии. — Она начала загибать пальцы, ровно, как учитель, но так, чтобы я успевал. — Шестая — начальная. Пятая — продвинутая. Четвёртая — боевая. Третья — фантастическая. Вторая — легендарная. Первая — божественная. Говорят, есть ещё нулевой, но их так мало, что это уже скорее легенды, чем правда.

Я шёл и впитывал каждое слово.

Начальная, продвинутая, боевая, фантастическая, легендарная, божественная. Шесть. Как шесть этажей. Как шесть ступеней вверх. А я сейчас стою в самом низу. На шестой. И то наверняка даже её не смогу.

Я посмотрел на полки на ряды корешков, которые уходили в темноту под потолком.

— Неужели все эти книги всего двух ступеней? — спросил я. — Тут так много гримуаров. Столько заклинаний?

— Каждый гримуар это не одно заклинание, — объяснила Атанасия. — В одном гримуари обычно от одного заклинания до трёх. Поэтому так много. — Она обвела рукой зал. — И есть стихии. Огонь, лёд, свет, земля, вода, воздух. И тьма. Но последние под запретом.

Я чуть сбавил шаг.

— А почему тьма под запретом?

Атанасия ответила не сразу. И голос её стал тише так, что мне пришлось шагнуть ближе, чтобы разобрать.

— Эта стихия несёт только разрушение и смерть. Говорят, тот, кто владел ей, чуть не погубил мир. Поэтому все гримуары сожгли. А людей убили.

Я сглотнул.

— Понятно.

Убили. Всех, кто владел. Из-за одной стихии. Значит, магия это не только тепло на кончиках пальцев. Магия это вещь, за которую в этом мире убивают. Похоже, я ещё очень мало знаю о том, куда попал.

Я не стал больше спрашивать. Атанасия продолжила, и голос её снова выровнялся.

— Также, например, основная стихия воздух. Но к ней относится и молния, и многое другое. Поэтому гримуаров так много. У каждой стихии есть ветви, подвиды. Всё это целые системы.

Она остановилась у дальнего столика.

И замолчала на секунду.

— Осталось лишь проверить, к каким стихиям у тебя предрасположенность.

Я сглотнул.

И вот тут внутри всё оборвалось.

Вот. Вот оно. То, чего я боялся. То, о чём я думал все эти ночи, лёжа на кровати. Вот сейчас. Вот здесь. На этом столике. Если выяснится, что у меня ничего нет всё. Всё, что я делал, всё, ради чего я жил эти годы, рассыплется. Я не переживу. Правда не переживу. Хоть бы к одной. К самой слабой. К самой бесполезной. Хоть к какой-нибудь.

Атанасия подошла к столику. На нём лежали книги шесть тонких, маленьких, в разных обложках.

— Я подготовила самые простые. По одной для каждой стихии. Сейчас попробуем. С чего начнём?

Я смотрел на шесть гримуаров.

Огонь. Лёд. Воздух. Земля. Свет. Вода.

Я смотрел на них, как смотрит на лекарство человек, который не знает, выживет ли.

С чего начать? Какая разница, если в итоге всё равно может не быть ничего. Но надо с чего-то. С чего-то самого простого. Самого понятного. Того, что я знаю с леса. Огонь. Огонь я видел каждый день. Огонь я умею разводить руками, камнями, сухой травой. Огонь это первое, что человек делает, когда хочет жить.

— Пожалуй… пускай огонь.

Я взял гримуар.

Долго смотрел на обложку. Книжка была совсем небольшая, тонкая, в тёмно-красной коже, с чуть стёртым золотом по корешку. Лёгкая, как будто пустая. Как будто внутри ничего нет. Как будто там просто бумага.

Атанасия села на стул рядом и стала ждать. Не торопила. Просто сложила руки на коленях и наблюдала.

Я наконец открыл.

И замер.

Я понимал письмена.

Не так, как понимают чужой язык, выученный в школе. А сразу. Напрямую. Это были руны и они говорили со мной сами, без перевода, без усилия. Как будто мой мозг знал их всегда. Как будто они лежали внутри меня и только ждали, пока их разбудят.

Я понимаю. Я это понимаю. Это руны. И я читаю их так, будто умею с рождения. Как такое возможно? Я же дикарь из леса. Я никогда не учился. И всё равно читаю.

Я не стал разбираться. Просто читал строку за строкой, жадно, как будто у меня отнимали книгу. За пять минут я дошёл до конца. Заклинание было коротким всего несколько строк, но в них было всё: направление, форма, дыхание.

Я поднял голову.

— И что дальше?

Атанасия чуть подалась вперёд.

— Есть два способа использовать заклинание. Первый произнести по письменам, вслух, точно, как написано. Второй проговорить их внутри себя. Тогда оно активируется само. Как-то так.

Я посмотрел на неё.

Как-то так. Да уж, учитель из неё так себе. Она сама толком не знает, как это объяснить. Наверное, потому что она просто умела это с детства и никогда не задумывалась, как именно. Или потому что она тоже не понимает до конца. В любом случае придётся разбираться самой головой.

Я не стал её мучить. Просто кивнул.

— Хорошо. Тогда попробую второй.

Я снова посмотрел в книгу. Нашёл первую строку. Закрыл глаза.

И начал проговаривать заклинание про себя.

Пожалуйста. Пожалуйста, сработай. Пожалуйста, пусть у меня будет хоть что-то. Хоть искра. Хоть дым. Хоть что-нибудь.

И буквально после первой буквы я почувствовал это.

Мана.

Она была внутри. Она была всё это время внутри. Я ощущал её как течение как ручей, который бежит где-то у сердца, под кожей, по своим руслам. И вот заклинание повернуло что-то, открыло шлюз, и течение двинулось. Оно шло по мне, вверх, по рукам, по плечам, по костям. Я не знал, как это объяснить словами. Я просто чувствовал вот оно. Вот оно, я не выдумывал все эти восемь лет. Вот оно.

А потом я почувствовал тепло.

Я даже не заметил, когда это случилось.

Атанасия вдруг показала пальцем мне на руку.

— Смотри!

Я поднял руку.

На указательном пальце горел огонь.

Маленький, ровный, тёплый язычок пламени. Он не причинял боли. Он вообще ничего не делал просто был. Маленький, спокойный, как пламя зажигалки. Как то, что остаётся, когда утром разжигаешь костёр и ещё не развёл его в полную силу.

Я смотрел на него.

И не мог отвести глаз.

Атанасия сказала что-то я услышал её голос, но не понял слов.

— Неплохо для первого раза. Очень быстро освоил.

Я не ответил.

Я стоял и смотрел на этот огонёк.

У меня получилось. У меня получилось. У меня есть предрасположенность. Я могу использовать магию. Я не пустышка. Я не ошибка. Все эти годы, вся эта боль, все эти ночи, когда я лежал в берлоге и слушал, как в темноте что-то ходит вокруг, и мечтал о том, что я стану сильным, всё это было не зря. Не зря.

Я еле сдерживался, чтобы не заплакать. По-настоящему, реветь, прямо здесь, посреди библиотеки гримуаров, посреди этого прекрасного, чужого, невозможного места. Пальцы дрожали, но огонёк держался. Ровный, тёплый, мой.

Это маленькая победа. Самая маленькая из всех, которые будут. Огонёк на пальце. Зажигалка. Ничего особенного. Но это моё. Это первое, что я сделал в этом мире сам. И это значит, что я не сдался. Это значит, что я имею право идти дальше.

Я сжал пальцы. Огонёк погас.

И тут же от одной только мысли, от одного движения маны снова зажёгся.

Я засмеялся. Тихо, неловко, сам не зная чему.

— У меня получилось, — сказал я вслух. Просто чтобы это прозвучало. Просто чтобы мир это услышал.

Атанасия смотрела на меня. И на её лице было что-то такое, чего я не мог прочитать. Тепло. И, может быть, чуть-чуть гордости.

— Я знала, — сказала она.

И я поверил ей.

----------

Стена по имени Жан

Итак, снова всем привет.

С того дня в библиотеке прошло уже, наверное, пару месяцев.

И знаете что? Не поверите.

У меня предрасположенность ко всем стихиям.

Ко всем. Огонь, лёд, свет, земля, вода, воздух. Всё. Всё до последней.

Когда Атанасия проверяла остальные она молча ставила галочки на своём листке, одну за другой, и с каждой галочкой её брови поднимались чуть выше. А я сидел на стуле, вцепившись пальцами в колени, и почти не дышал. Я не мог смотреть ни на неё, ни на книги. Я смотрел в пол и ждал, когда она скажет «нет».

Потому что я не мог поверить, что будет «да». Слишком много «нет» я слышал в своей жизни. Слишком много раз я оказывался недостаточно хорош. Слишком много раз всё заканчивалось тем, что я сидел в темноте и думал: «Ну конечно. А как ты хотел?»

А потом она подняла голову и посмотрела на меня так, будто увидела говорящего кота.

Она так смотрит. Как будто я что-то невозможное. Как будто я сделал то, чего здесь не делал никто. И я даже не знаю, радоваться этому или бояться. Наверное, надо радоваться. Наверное. Но у меня внутри поселился холодок, который я никак не могу выгнать. Потому что если я и правда настолько редкий то я ещё и настолько заметный. А заметных в этом мире, кажется, не очень любят.

Она сказала одно слово: «Редкость».

А потом добавила.

— Один из редчайших случаев, которые вообще существуют.

Я тогда чуть не расплакался второй раз за день.

Не знаю, что это было. Может, это было облегчение. Может, просто накопилось. Но у меня так сжало горло, что я с трудом выговорил «спасибо», и оно прозвучало сипло и глупо.

Восемь лет. Восемь лет я лежал на мху в лесу и мечтал. Я представлял себе, как это было бы быть сильным. Как это было бы иметь что-то, чего у меня не отнять. И всё это время я думал, что такое бывает только с другими. Что где-то есть люди, которым просто повезло родиться нужными. А я родился в логове с медведем, и это, наверное, навсегда.

И оказалось нет. Оказалось не навсегда.

И вот теперь мой день выглядит так.

Подъём в шесть утра. Потом, в семь, тренировка с Жаном она длится по-разному, но в среднем до часа, иногда дольше, если он в настроении меня погонять. Потом обед. А после обеда я иду в библиотеку и изучаю гримуары насколько хватит сил.

Обычно не хватает.

Это смешно. Я выживал в лесу восемь лет. Я таскал валуны. Я держал меч в трясущихся руках до самой ночи, пока не падал. А тут я читаю книгу три часа и лежу, как выжатый. Магия забирает не мышцы. Она забирает что-то другое. Что-то внутри, глубже. Как будто кто-то открыл кран на дне меня и потихоньку выпускает воду. И если выпустить слишком много останется пустая оболочка. Брр. Не хочу об этом думать.

За эти месяцы я понял многое. В частности что формула для магии это довольно специфическая вещь.

Вот, например, слова для использования магии. Они нужны, чтобы направить и преобразовать ману так, как тебе надо. Это как… как поводья. Или как чертёж. Ты говоришь слова и мана понимает, куда ей идти и во что превращаться.

Но если ты знаешь сам принцип преобразования слова не нужны. Можно делать это на интуитивном уровне, одним усилием, одним направлением мысли. Пару заклинаний я уже так использую. Смотрю на свечу и не произношу ничего. Просто хочу и огонь уже есть.

Я даже не знаю, как это объяснить. Это как учиться ходить. Сначала ты думаешь: «Ага, левая нога, потом правая, держать равновесие, куда смотреть». А потом ты просто идёшь и не думаешь вообще. Вот так же с маной. Сначала слова потом тишина.

Также можно вложить больше маны и тот же огонь будет больше. Или перенаправить его. Не в палец, а, например, на колено и он вспыхнет на колене. Можно в кулак. Можно под стопы. Можно в плечо, в спину, в предплечья.

Я пробовал. Первый раз чуть не сжёг себе штаны. Хорошо, что Жан не видел.

Если бы он видел, он бы меня убил. Или сказал бы что-нибудь такое, от чего мне захотелось бы умереть. Нет, лучше пусть он никогда не узнает про штаны.

В общем, это тяжело объяснить словами. Суть в том, что даже самое слабое заклинание можно превратить в достаточно мощное. Главное понимать, что делаешь. Понимать принцип. Видеть в голове, как поток маны поворачивает, где он сужается, где расширяется, где превращается в пламя, а где остаётся холодом.

Правда, всё равно есть предел.

Я могу окутать целую руку пламенем. Правда, оно совсем слабое как факел, не больше. Обмотать, прикрыть, обжечь чужую ладонь да. Пробить чью-то защиту нет. Я это уже проверял, и проверка была обидной.

И поэтому мне всё равно хочется изучать более сильную магию. Более сложную. Ту, что выше шестой ступени. Ту, у которой не одна строка, а двадцать. Ту, в которой не «огонёк на пальце», а стена пламени поперёк двора.

Поэтому я каждый день провожу в библиотеке.

И поэтому я сейчас бегу, потому что проспал на десять минут.

Я прибежал на задний двор запыхавшийся, красный, с ещё влажными после умывания волосами и сразу увидел Жана. Он стоял у стойки, как всегда: спокойный, прямой, будто его отлили из железа и поставили на солнце.

— Доброе утро, Жан! С чего сегодня начнём?

Жан подошёл ближе.

— Сегодня я попробую тебя обучить базовой способности любого рыцаря.

Я взял деревянный меч и встал в стойку. Тело сделало это само я уже не думал о ногах и локтях, просто встал. И в этом было что-то приятное. Как надеть знакомые сапоги.

— Я готов.

Жан не взял меч. И не встал в стойку.

— Попробуй меня ударить.

Я посмотрел на него вопросительно.

«Ударить его? Прямо так? Без меча, без стойки, без стука палок друг о друга? Просто ударить Жана Хауста? Клинок Надежды? Человека, который в пятнадцать воевал и в семнадцать стал правой рукой главнокомандующего?»

— Плакать не будете? — спросил я, на всякий случай.

Жан чуть улыбнулся. Уголком губ. Еле заметно но я это увидел, и внутри сразу что-то возликовало. Он вообще почти не улыбается. Значит, сейчас будет интересно.

— Бей уже.

Я замахнулся.

— Потом не жалуйтесь.

Я ударил. Прямо в бок. Со всей силы, которую накопил за эти месяцы с разворота, вложив вес, вложив всё. Я знал, как это делается. Я этот удар отрабатывал на манекене сотни раз. Я знал, где точка входа, знал, куда идёт отдача, знал, как надо дышать.

Деревянный меч с грохотом ударился о его тело.

И… ничего.

Меч отскочил. Отскочил, будто я ударил по стволу векового дуба. Будто я ударил по скале, обмотанной тканью. Отдача пошла мне в руки, в плечо, в кости, и я еле удержал деревяшку она задрожала в пальцах, и я почувствовал, как в ладонях снова что-то заныло.

Что?

Я уставился на Жана. Он стоял так, будто ничего не случилось. Даже не шевельнулся. Даже не сделал шаг назад. Даже не изменил выражение лица.

«Что? Как? Я же вложил весь вес. Я же попал прямо. Я чувствовал удар он был, я не промазал, я не зацепил одежду, я попал в тело. И он просто стоит. Он не скривился. Не зашипел. Он даже не дёрнулся. Как так?! Это вообще возможно? Это точно человек?»

И тут я вспомнил, что он говорил. Что народ называет его Клинок Надежды. Что ему не было равных в боях один на один. Что он мог одолеть любого, хотя слаб в магии.

Вот что это значит. Вот что значит «не было равных». Я просто не понимал раньше. Я думал, что это про репутацию. Про уважение. Про то, как люди говорят о нём. А это не про слова. Это про то, что происходит, когда ты бьёшь его изо всех сил и он этого даже не замечает.

— Вам не больно? — спросил я.

Жан поднял свою одежду.

И показал мне свой бок.

Ничего.

Ни ушиба. Ни покраснения. Ни следа. Кожа гладкая, ровная, как на статуе.

И мой взгляд попал сначала на его торс.

Боже.

Да он же просто модель с таким телом.

Не то чтобы я специально смотрел. Я просто смотрел туда, куда он показывал. И там было на что посмотреть. Пресс как высеченный из камня. Как будто кто-то взял и вырезал его из цельного куска гранита, а потом отшлифовал до блеска. Я тут же понял, что живу с этим человеком на одном дворе уже месяцы, и раньше просто… не замечал. Не до того было. А теперь заметил. И теперь, кажется, буду замечать всегда.

Я поспешно отвёл взгляд.

«Так. Стоп. Смотри на лицо. На лицо, Эбису. Мы тут вообще-то. Про технику. Про то, как не умирать. А не про… вот это вот. Не думай об этом. Не думай. Не думай!»

Я отвёл взгляд. И понял, что уже поздно. Уши у меня горели.

«Он заметил? Нет. Не заметил. Он смотрит на свой бок. Всё нормально. Всё нормально. Просто спроси. Просто спроси что-нибудь. Немедленно.»

— Как это понимать? — сказал я вслух, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — От такого удара должно хоть что-то остаться.

Жан опустил рубаху и начал объяснять. Спокойно, ровно, будто ничего не произошло.

— Это называется боевая аура. Многие маги используют ману вокруг своего тела, чтобы усилить физическое тело. А мечники, которым это недоступно, используют ауру.

Я задумался.

Жан попробовал объяснить.

— Вот маги. Они выпускают ману наружу тела, обволакивая себя. А я не выпускал её. Я наоборот окутал ею всё тело внутри. Так она не тратится. И при этом отлично защищает.

Я долго думал. Молчал, наверное, целую минуту, и Жан не торопил меня просто стоял и ждал.

Окутать тело изнутри. Звучит легко. Сказал и всё. А на самом деле… нет. Я не могу. Я пробую представить и не могу. Я привык, что мана выходит наружу. Я, все эти месяцы, учился её выпускать, направлять, превращать в огонь и лёд. Всё моё движение изнутри наружу. А теперь надо сделать наоборот. Запереть. Держать внутри. Совсем другое движение. Как будто надо разучиться дышать и вместо этого… не дышать. Или дышать внутрь себя. Или держать воду в кулаке, не давая ей протечь между пальцами.

Внутри у меня ничего не получалось. Мана просто растекалась по рукам, как обычно, и ждала, когда я её выпущу. Как собака, которая стоит у двери и не понимает, почему её не выпускают гулять.

Жан, видимо, заметил это по моему лицу. По напряжённым бровям, по тому, как я сжал кулаки.

— Не пытайся этому научиться сразу. Это очень тяжело. Иногда уходят годы.

Я кивнул.

Годы. Он сказал годы. У меня нет лет. Я не знаю, сколько у меня вообще есть. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, когда мне это понадобится. Но я знаю, что если понадобится будет поздно учиться. Значит, надо сейчас.

— Понятно, — сказал я. — Но я буду пробовать.

Жан усмехнулся чуть по-другому, чем раньше, будто моё упрямство его позабавило.

— Ладно. Тогда приступим к самой тренировке. Сегодня будешь спарринговать против меня.

Я аж засветился от счастья.

Спарринг. Спарринг! Наконец! Я столько месяцев ждал, когда он наконец возьмёт меня в спарринг. Я же не для того стою в стойках и бью манекен, чтобы вечно бить манекен. Мне нужен живой противник. Мне нужен он!

— Правда? Ну наконец! — я даже подпрыгнул на месте. — Ну я вам сейчас дам за все эти тренировки!

Жан усмехнулся и взял деревянный меч. Спокойно, без спешки, будто брал палку, чтобы отогнать курицу.

— Посмотрим, чему ты научился.

Я сидел у себя в комнате и смотрел в стену.

Лицо было побито. Всё в ссадинах. На руках ушибы я даже считать их перестал, где-то на седьмом сбился. Мышцы вопили. Ребра ныли. Кажется, я даже прикусил губу, потому что вкус во рту был железный.

Ага. Как же. «Дам ему за все эти тренировки». Я даже удара не смог нанести. Ни одного. Он как будто с ребёнком играл. Я размахивал мечом, я падал, я поднимался, я делал всё, что умею тысячу ударов, стойки, финты, и всё это он гасил одним движением. Даже не смотрел толком. Даже не сбивал дыхание. Просто стоял, чуть отклонялся, изредка отводил деревяшку в сторону, и я сам летел в пыль.

Я вспомнил, как это выглядело. Первые секунды я был уверен, что у меня есть шанс. Я вошёл, я сделал финт влево, он повёл рукой и мой меч оказался в стороне, а я уже мордой в песке. Я не понял, что произошло. Я встал, попробовал снова. То же самое. Третий раз то же. Четвёртый. Пятый. К десятому я уже просто махал.

Он даже не дышал громче. А я после двадцати секунд хрипел, как старый пёс. Я думал, что за месяцы стал сильным. Я чувствовал себя сильным. Я же тысячу ударов делаю, я же магией владею, я же «редчайший случай». А он меня разложил одной рукой и даже не запыхался. Я вообще понимаю, насколько он на самом деле сильный? Я думаю, что понимаю, а потом он показывает, и оказывается, что нет не понимаю.

Я попробовал встать. Тело отозвалось такой болью, что я сел обратно. Резко, неуклюже, и от этого заныло везде сразу.

Вот это разница. Вот это настоящий уровень. Стена. Он как стена. Я бью в него изо всех сил, а стена даже не замечает. И будет бить. И будет бить. И будет бить. Пока я не научусь ломать стены. А до этого очень, очень далеко.

Но.

Но я сжал кулаки и ссадины на костяшках тут же отозвались болью.

Ну ничего, Жан. Вот увидишь. Я превзойду тебя. Я тебя обязательно превзойду. Может, не завтра. Может, не через год. Может, через десять лет. Но я дойду. Я помню, что ты сказал тогда: твоя жизнь, мне решать. Значит, я решил. Значит, иду до конца.

Я улыбнулся и тут же пожалел, потому что рассечённая губа дёрнулась.

— Ай! — я дёрнулся, потому что от резкого движения ссадина на щеке снова заныла. — Ай-ай… Даже громко сказать не могу. Всё тело болит. И всё в ссадинах.

Я улёгся обратно на кровать, глядя в потолок. Потолок был серый, с трещиной у самого угла я за эти месяцы выучил его наизусть.

Одно я понял точно. Боевая аура. Окутать тело изнутри. Он сказал годы. Но я не собираюсь ждать годы. У меня нет лет. Мне нужно стать сильным раньше. У меня есть цель, и я не знаю, сколько у меня времени до того, как она понадобится. Значит, буду пробовать каждый день. Даже сейчас, лёжа здесь. Даже с этой болью.

Я закрыл глаза и попробовал почувствовать ману.

Она была где-то у сердца. Текла, как обычно, спокойно и ровно. Тёплая, мягкая, послушная. И я снова попытался её остановить, развернуть, вдавить внутрь. Сжать её вокруг себя, как одеяло.

Ничего.

Она просто скользнула мимо, как вода сквозь сито, и вышла наружу в кончики пальцев, в ладони, в предплечья. Я почувствовал, как кончики бинтов слегка нагрелись.

Ладно. Ладно, не сегодня. Но я вернусь к этому. Завтра. И послезавтра. Пока не получится. Даже если будет получаться по чуть-чуть. Даже если весь год будет по чуть-чуть. Он сказал «иногда уходят годы» значит, у кого-то уходят. Почему бы не у меня? Может, мне хватит месяца. Может, недели. Я же редкий случай. Я же умею всё. Значит, должен смочь и это.

Я повернулся на бок, осторожно, чтобы не потревожить рёбра. Ссадины на щеке ныли глухо и тянуще.

И где-то на грани сна я подумал ещё одну мысль быструю, смазанную, уже не очень связную.

На этом мысль оборвалась, и я провалился в сон.

----------

Зачем тебе меч

С того момента, как я попал в этот замок и начал тренироваться, прошло три года.

Мне одиннадцать лет.

И, кстати, Ати-тян, оказывается, старше меня на целых два года. Я узнал это случайно подслушал болтовню служанок на кухне, пока ждал, пока Петра вынесет мне хлеб. «Принцессе-то уж тринадцать, совсем невеста», сказала одна. И я так и застыл с этим хлебом в руке.

Тринадцать. Значит, она старше меня на два года. Значит, я для неё младший.

А что если это всё было просто… ну, как с ребёнком? Как с младшим братом? Как с кем-то, кого надо пожалеть, подкормить и усадить за стол? Она ведь тогда, в библиотеке, и покраснела, и сказала «пожалуйста» а может, это ничего не значит. Может, так разговаривают со всеми младшими. Может, я придумал себе то, чего нет.

Эту мысль я гонял в голове недели две. Потом бросил толку от неё никакого, а настроение она портит знатно.

Как идёт моя жизнь?

Я бы сказал однообразно.

Тренировки. Изучение гримуаров. И по сути больше ничего.

В шесть утра подъём. В семь Жан. Потом обед. Потом библиотека до темноты. Потом сон. И всё это заново, и снова, и снова, и так уже три года. Тысяча дней, одинаковых, как камешки на берегу.

Иногда мне кажется, что я не живу, а хожу по кругу. Как лошадь на мельнице. День круг. День круг. Я уже не помню, что было в прошлом месяце, потому что все месяцы слились в один. Я стал сильнее. Я стал гораздо сильнее, чем был. Но это как будто единственное, что во мне меняется. Всё остальное одно и то же. Может, поэтому я и не замечаю, как расту?

И пора это менять.

Сегодня я спрошу у Жана. Спрошу.

На утренней тренировке я наконец спросил.

— Жан, а когда ты дашь мне настоящий меч?

Жан пристально на меня посмотрел. Долго. Так, что я даже подумал не сморозил ли я глупость. Он умел так смотреть: молча, не мигая, будто взвешивал тебя на весах, которых ты не видишь.

— Ты так хочешь начать тренировки с настоящим мечом?

Я чуть задумался. Не потому, что сомневался в ответе а потому, что ждал этого вопроса три года и не хотел выпалить его как дурак.

— Да. Я думаю, тренироваться только деревянным не практично. Надо хотя бы знать, каково это держать настоящий. Его вес. То, что чувствуешь после удара.

Жан медленно кивнул.

— Наверное, ты прав. Подожди меня немного.

Я кивнул. Жан куда-то ушёл.

И я остался стоять посреди двора один.

Подожди меня немного. Он ушёл за мечом. За настоящим мечом. За железом. Три года я держал в руках только деревяшку. И вот сегодня. Сегодня я возьму в руки то, для чего всё это было.

Я простоял полчаса как на иголках. Обходил двор. Разминал руки. Потрогал манекен. Посмотрел на небо. Потом снова обошёл двор. Мне казалось, что время издевается надо мной тянется так, будто кто-то держит его за хвост и не даёт идти.

Через примерно полчаса Жан вернулся с самым обычным железным мечом.

Ну наконец-то. Я возьму железный меч.

Жан воткнул его передо мной. Клинок вошёл в землю с глухим, тяжёлым звуком не как дерево, а как что-то настоящее. Что-то, что останется здесь после меня.

И тут он сказал:

— Прежде чем возьмёшь меч ответь на вопрос. Зачем тебе меч?

Я замер.

Что? Зачем мне меч? Что за вопрос такой? Разве это не очевидно? Я хочу просто его. Хочу тренироваться с железным. Хочу чувствовать вес. Что тут отвечать-то?

— Жан, к чему такой вопрос?

Жан сузил глаза.

— Ты знаешь, для чего придуман меч?

Я покачал головой.

Жан ответил.

— Чтобы убивать. Захватывать. Чтобы быть сильнее другого человека.

Я сглотнул.

И тут до меня дошло, куда идёт этот разговор.

Он серьёзно. Он правда серьёзно. Он не хочет дать мне железо он хочет сначала понять, зачем я его беру. Потому что железо это не палка. Палкой можно махать и ничего не случится. А железом нельзя. Железо это уже не игра. Это уже то, что делает с людьми то, что сделали со мной. Я лежал в этой воде. Я знаю, как это выглядит отсюда с той стороны. И он хочет знать, понимаю ли я это.

Этот разговор куда серьёзнее, чем я предполагал изначально.

Жан снова спросил.

— Для чего тебе меч? Ты хочешь убивать? Захватывать? Или быть сильнее?

Чёрт.

И ведь и вправду для чего мне меч? Если так задуматься. Я не думал об этом. Никогда. Я просто хотел стать сильным. Я просто хотел, чтобы у меня было оружие. Я просто хотел перестать быть тем мальчиком, который в лесу боялся каждого шороха.

Хотя нет. Ответ я знаю.

— Чтобы стать героем.

Жан не изменился в лице. Как будто он ожидал такой ответ. Как будто он этот ответ слышал уже сто раз от разных мальчиков, с разными лицами, и все они говорили одно и то же.

— Герой и убийца две стороны одной медали.

Я кивнул.

И сказал то, что думал. Впервые за долгое время не то, что выгодно, а то, что думал.

— Я понимаю. Для кого-то я стану героем. Для народа, который буду защищать. Но для других я буду обычным убийцей. Я понимаю.

Потому что я это знаю не из книжки. Я это знаю про себя. Я знаю, что любой человек это чей-то герой и чей-то убийца одновременно. Я знаю, что за спиной у каждого героя стоит тот, кто его ненавидит. Я знаю, что быть хорошим для всех невозможно. И если я пойду по этому пути, мне придётся с этим жить. По-настоящему жить. Не в книжке.

Жан кивнул.

— Это хорошо, что ты понимаешь. Но справишься ли?

Я замолчал.

Справлюсь ли я. Хороший вопрос. Он спрашивает не «понимаешь ли ты», а «справишься ли». Потому что понимать это легко. Понимать можно всё что угодно, лёжа на кровати. А когда придётся тогда и выяснится. Придётся ли. Смогу ли я убить. Смогу ли я потом жить с этим. Смогу ли я посмотреть в глаза тому, чей сын или отец останется на земле от моего удара. Я не знаю. Я честно не знаю. И врать ему не буду. Не хочу. Ему не хочу.

— Я не знаю.

Жан ещё секунду на меня смотрел. Молча.

И я не отвёл взгляд хотя очень хотелось. Очень хотелось посмотреть в землю, в сторону, куда угодно, только не в эти голубые глаза, которые видят меня насквозь.

— Хорошо. Бери.

Серьёзно? Его удовлетворил мой ответ?

«Не знаю» и этого хватило? Не «я готов», не «я смогу», не красивое слово, а просто честное «не знаю»? Мне одиннадцать лет, я никого не убивал, я не знаю, справлюсь ли я, и он… он берёт и говорит «бери»?

Наверное, именно этого он и ждал. Наверное, ему не нужны были громкие слова. Ему нужно было, чтобы я не врал.

Я наклонился и взял меч.

Вес почти такой же, как у деревянного чуть тяжелее. Но этот меч был длиннее и массивнее. Он не был лёгким. Он был честным таким, какой есть. Холодный металл в ладони, ощущение стали через бинты.

Вот это по-настоящему. Совсем другое. Дерево мягкое, глухое. А это звенит в руке. Это не игрушка. Это то, что убьёт. Кого-то. Когда-нибудь. Может, меня. Может, кого-то другого. И теперь это лежит у меня в ладони, и от этого почему-то становится страшно и хорошо одновременно. Так хорошо, что мне хочется засмеяться. И так страшно, что хочется поставить его обратно в землю.

Я попытался взмахнуть им, но мне было как-то не комфортно. Он лежал в руке неправильно, шёл в воздухе тяжело, заваливался на конце. Плечо отзывалось на каждом движении.

— Слушай, Жан, а у вас нет катаны?

Жан вопросительно на меня посмотрел.

— Что такое катана?

Я чуть опешил. Хотя чему я удивляюсь другой мир всё же. Может, у них её ещё не изобрели.

Так. Спокойно. Придумывай легенду. Быстро. Какую-нибудь простую. Про путника в лесу. Про то, что я видел издалека. Не ври слишком много он заметит. Но и не молчи молчание он тоже заметит. Как я вообще собирался это объяснить? «Я из другого мира»? «Я помню прошлую жизнь»? Ну нет. Давай, Эбису. Придумай что-нибудь.

— А, ну это просто такой меч. Я когда жил в лесу, встретил одного путника, и у него был необычный меч. Мне показалось, он был очень крутым. Поэтому и спросил.

Жан задумался.

— Многие делают мечи на заказ. Возможно, у того путника как раз был заказной меч.

Я чуть посмеялся про себя, не вслух. Враньё получилось достаточно убедительным.

Путник. Да. В лесу, где я восемь лет не видел ни одного человека. Какой ещё путник? Он это понял? Нет, вроде не понял. Или понял, но не подал виду. С ним никогда не поймёшь.

— Наверное, так и есть.

Жан сказал.

— У нас есть кузнец при дворе. Если хочешь, можешь подойти к нему и узнать про катану.

Кузнец. А ведь я могу его просто попросить сделать для меня катану. И всё. И я не буду учиться махать этим тяжёлым железом я буду учиться с тем, к чему у меня лежит рука. С тем, что я понимаю. С тем, что я видел в прошлой жизни.

Неужели это так просто? Неужели я могу просто прийти и сказать «сделай мне вот такой меч»? И мне его сделают? Здесь всё так работает? Или он скажет «а кто ты такой» и прогонит меня? Всё-таки я какой-то мальчик из леса, который живёт в пристройке для слуг. Может, кузнецу не до меня. Может, у него приказы от знатных господ.

— Хорошо. Тогда подойду к нему.

И так, после этих слов, началась тренировка.

Спарринга не было. Я отрабатывал удары с новым мечом. Отрабатывал долго, упорно, привыкая к весу, к балансу, к тому, как сталь идёт в воздухе и как отдаётся в руку. Плечи к вечеру гудели, кисти ныли.

Потом я пошёл к себе передохнуть.

Я сидел на кровати, растирал предплечья и думал.

Сначала кузнец. Это первое. Потом тренировки с настоящим мечом. Надо перестроить всё с самого начала. Всё, что я учил с деревяшкой, придётся перебирать заново, потому что железо это не дерево, и тело это знает. Но ничего. Я справлюсь. Я всё переберу. Я вообще всё переделаю, если надо.

Я вытянул руки, посмотрел на бинты, на бугры мозолей под ними. Три года. Тысячи ударов. И вот новый этап.

— Так. Сейчас надо будет в библиотеку. Там и спрошу Ати-тян о кузнеце.

Я поднялся с кровати.

Так, ладно. Пора идти.

----------

Чертежи

Я пришёл в библиотеку и, как ожидалось, принцесса уже сидела там и изучала какой-то гримуар.

Она сидела у окна, подставив лицо свету, и в этом свете её волосы казались совсем светлыми, почти прозрачными по краям. Она вела пальцем по строке, шевелила губами, разбирая руны так увлечённо, что не заметила меня сразу.

Вот она опять. Сидит здесь каждый день, учит, разбирает, зубрит. Она же принцесса. Ей вообще не обязательно ничего делать. У неё всё есть замок, слуги, титул, книги, которых больше, чем я видел за всю жизнь. И всё равно она сидит тут. Каждый день. Учится так, будто от этого зависит её жизнь. Мне это в ней нравится больше всего. Правда, я никогда ей этого не скажу.

Я постоял в дверях ещё секунду. Просто смотрел. Не подсматривал просто дал себе это мгновение. Такие мгновения случаются нечасто: обычно она замечает меня на пороге и всё сразу становится обычным.

А потом окликнул.

— Привет, Ати-тян.

Атанасия подняла взгляд и улыбнулась. Той самой улыбкой мягкой, не для чужих.

— Привет, Эбису. Какую стихию сегодня будешь изучать?

Я не сразу ответил. Честно говоря, я готовился к этому разговору всю дорогу от своей комнаты и всё равно не придумал, как начать. Казалось глупым говорить «Ати-тян, пойдём со мной к кузнецу» как будто я прошу её о чём-то личном. А может, и прошу. Я не знаю. Я вообще не понимаю, что можно просить у принцессы, а что нельзя.

— Ну, по правде говоря, я бы хотел спросить про кузнеца.

Атанасия удивлённо посмотрела.

Вот. Сейчас спросит «зачем». И что я отвечу? «Потому что я хочу придумать меч из другого мира, который здесь никто не знает»? Это вообще нормально звучит? Или она подумает, что я придумываю всякую чушь вместо того, чтобы учиться?

— А зачем он тебе?

Я почесал затылок.

— Понимаешь… сегодня я тренировался с настоящим мечом. Но мне он как будто не подходит. Я хочу узнать кое-что у кузнеца. Если ты не против сходим к нему?

Атанасия поднялась и подошла.

И, честно у меня внутри что-то ёкнуло, когда она встала. Слишком близко. Слишком прямо. Она всегда встаёт слишком близко, и я всегда не знаю, куда деть глаза. Я уже три года рядом с ней, и до сих пор не привык. Наверное, к такому вообще нельзя привыкнуть.

— Почему бы и нет. Мне и самой интересно, что ты хочешь спросить.

Я поклонился. Быстро, низко, как учили.

— Спасибо, Ати-тян. Я твой должник.

Она фыркнула тихо, коротко, и повела меня к выходу.

Твой должник. Ну да. Я её должник уже давно. Если посчитать всё она нашла меня, вытащила меня, дала мне дом, открыла библиотеку, дала мне место в этом замке. Я должен ей на несколько жизней вперёд, и я даже не знаю, как это вообще можно вернуть. Зато я знаю, что однажды верну. Это единственное, в чём я уверен.

В итоге мы пошли в пристройку прямо у стен, окружающих замок.

Это была достаточно обширная кузница с низкой крышей, с открытыми воротами, из которых валил жар. Внутри гудело, звенело, пахло железом и окалиной.

И от одного этого запаха у меня в груди что-то поднялось.

Железо. Так пахнет то, из чего делают оружие. Не палки, не игрушки. Настоящее. Если у тебя есть кузница и молот ты можешь сделать всё. Ты можешь сделать меч из камня, из руды, из земли. Это, наверное, самая сильная работа на свете. Кроме, разве что, магии.

И там я увидел кузнеца.

Настоящего матёрого. Ему было лет сорок пять, может пятьдесят. Огромная борода с проседью, широкая, как лопата. Накачанное тело такое, что рубаха еле держалась на плечах. Закалённый взгляд серые глаза, которые смотрят на тебя, как на заготовку, сразу прикидывают, что из тебя выйдет и не треснешь ли ты при ударе. Он держал молот в правой руке, и молот этот был такой, что я бы его двумя руками не поднял.

Вот это мужик. Вот это я понимаю. Я, наверное, рядом с ним как прутик. Интересно, сколько лет надо прожить, чтобы стать таким. И сколько ударов молотом нанести. Двадцать тысяч? Сто тысяч? Или вообще не в ударах дело, а в чём-то другом.

Я даже немного засмотрелся. Пришлось сделать усилие, чтобы вернуться к делу.

Атанасия заговорила первой.

— Здравствуй, Эдвард.

Эдвард выпрямился, отложил молот и ответил.

— Здравствуйте, принцесса. Рад видеть вас в добром здравии. Что вас привело ко мне?

Атанасия отступила на шаг в сторону, давая мне подойти.

Стоп. Она что, уступает мне место? Она специально отходит, чтобы он говорил со мной, а не с ней? Она что, заранее решила, что это мой разговор, а не её? Даже не сказала мне ничего. Просто отошла. Она всегда так делает так, чтобы я не чувствовал себя мелким при ней. Я это только сейчас понял. Мне кажется, я вообще много чего понимаю только потом, когда уже поздно.

— Здравствуйте, Эдвард. Меня зовут Эбису. Это я попросил встречи с вами.

Эдвард зыркнул на меня остро, быстро, будто прикинул мой рост, вес.

— Тот самый ученик Жана. Наслышан о тебе.

Я чуть хихикнул. От неловкости.

— Что, правда?

Эдвард чуть улыбнулся.

— Конечно. Все слуги только о вас и говорят. Как тут не узнать. Ну так что, зачем я тебе?

Все слуги говорят. Обо мне. То есть они обо мне болтают. И что они говорят? Что я мальчик из леса? Что я живу в пристройке для слуг? Что я хожу за принцессой, как собачонка? Или что я учусь у самого Жана Хауста, и это почему-то всех так удивляет? Наверное, второе. Наверное, я стал чем-то вроде местной новости. Не знаю, нравится мне это или нет. Скорее нет. Я вообще не люблю, когда обо мне говорят.

Я чуть выдохнул и пояснил.

— Знаете ли вы, что такое катана?

Эдвард задумался но быстро ответил.

— Впервые слышу.

Я расстроенно опустил руки и голову.

Ну конечно. Так я и думал. В этом мире её ещё не изобрели. Здесь всё проще прямое железо, тяжёлое, грубое. А тонкого, изогнутого, острого с одной стороны нет. Значит, придётся мне всё объяснять словами. Значит, придётся быть тем, кто это притащил сюда. Ох, Эбису. Ты вообще понимаешь, во что влезаешь?

Я собрался с мыслями и начал объяснять.

— В общем, это такой длинный изогнутый меч. Острый только с одной стороны. Очень тонкое лезвие кажется, будто им ничего не разрубить. Но если подобрать правильный угол, то лезвие пройдёт как по маслу.

Эдвард задумался ещё глубже. Молчал долго, хмурился, шевелил пальцами, будто что-то взвешивал в воздухе.

— Звучит интересно. Есть похожие клинки на то, что ты сказал. Но они не длинные и не тонкие.

Он не отмахнулся. Он не сказал «чушь», не сказал «мальчик, иди играй». Он думает. Настоящий мастер, который всю жизнь делает железо, и он думает над моими словами. Значит, я не зря пришёл. Значит, это правда можно сделать.

И тут в диалог вступила Атанасия.

— А если попробовать создать эту катану?

А ведь и вправду можно же просто попросить сделать. Тем более если сама принцесса сказала. Это значит можно.

Она это сказала просто. Как само собой разумеющееся. Как будто нет никакой разницы принцесса просит или не просит. Как будто я имею право просить то же самое, что и она. Мне кажется, я этого никогда не пойму до конца. Что бы она ни делала, я всегда буду удивляться.

Эдвард ответил.

— Я могу пробник сделать. Но мне нужны чертежи. Без них я не особо понимаю, что от меня требуется.

Я задумался.

Чертежи. Ну да. Конечно. Как я не подумал. Он не видел её никогда. Как он может сделать то, чего не видел? Ему нужны линии. Углы. Размеры. Всё, что делает меч мечом. Вот только… я что, умею чертить?

— В принципе, я могу их сделать. И объяснить каждый этап создания. Но мне надо время.

Атанасия сказала.

— Тогда, Эбису, как только сделаешь приноси Эдварду. Я думаю, он будет не против попробовать.

Эдвард сказал.

— Да, мне даже интересно стало, что это за клинок получится.

Ему интересно. Ему правда интересно. Он это не из вежливости сказал он сказал это так, как говорят люди, когда им действительно что-то интересно. У него, наверное, за эти годы всё уже было все формы, все заказы, все короли и бароны. А тут приходит какой-то одиннадцатилетний пацан и рассказывает про меч, которого он в жизни не видел. И ему интересно. Может, я его поэтому и не раздражаю. Может, меня поэтому вообще в этом замке терпят потому что я приношу что-то новое.

Я радостно улыбнулся.

— Тогда как сделаю принесу.

После этого мы с Атанасией ушли.

Я глубоко задумался, вспоминая видео о том, как делали катаны. Я часто смотрел про них уж больно интересно было. Складывание руды, ковка в несколько слоёв, обжиг, закалка. Но чёрт.

С чертежом будет проблема.

Рисовать я не особо умею. Совсем не умею. Одно дело смотреть, как это делают другие. И совсем другое самому взять перо и провести линию, которая будет выглядеть как меч, а не как кривой червяк. Как вообще люди рисуют? Это целое умение. Или с ним рождаются, или ему учат долго. А я ни то, ни другое.

Но ладно. Надо попробовать.

Как стемнело, я сидел за своим столом с пером и чернилами.

Передо мной лежала пара листочков бумаги. Я кучу раз пытался начать и даже не прикоснулся к бумаге.

Ну чёрт. Я вообще не знаю, как это нарисовать.

Так, спокойно. Это же просто линии. Длинная линия сверху, пара коротких снизу, загиб на кончике. Ничего сложного. Я же смог выучить тысячу ударов. Я смог понять, как разворачивать ману. Неужели я не смогу нарисовать какую-то палку с загибом?

Перо дрожало в руке. Оно всегда дрожит, когда важное. Тело помнит всё и то, что я никогда не рисовал, оно помнит тоже.

Так, ладно. Успокойся. Всё получится. Просто начни, а дальше само пойдёт.

Я начал рисовать.

И так увлёкся, что даже не обращал внимания на то, что получается. Штрих за штрихом, линия за линией. Я трогал пальцем угол загиба. Я стирал, пробовал снова, стирал, пробовал снова снова и снова. Костяшки на правой руке были в чернилах до самых бинтов. Я не замечал ни времени, ни того, как за окном стало совсем темно.

И наконец когда закончил посмотрел на полную картину.

И упал с грохотом головой на стол.

— Да чёрт!! — вылетело у меня само. — Почему так криво?! Я сам даже не понимаю, что нарисовал! Как же быть?

Вот это катана? Вот это? Это же не меч. Это палка с горбом. Это даже не палка. Это что-то, что похоже на кость, которую кто-то переехал телегой. Как мне такое нести Эдварду? Он же посмотрит и скажет: «Мальчик, ты серьёзно?» Он же меня с этим чертежом на смех поднимет. И Ати-тян тоже поднимет. И правильно поднимет. Три года я тут, три года учусь всему, что можно, а нарисовать простую вещь не могу. Может, я вообще не для этого создан? Может, мне надо было просто сидеть в лесу и жить в берлоге?

Я даже застонал от бессилия, уткнувшись лбом в бумагу. Чернила, кажется, отпечатались мне на кожу. Мне было уже всё равно.

И тут так же резко в мою дверь послышались удары.

Кто-то стучит.

Я подошёл, открыл дверь и удивился.

Это была Петра.

— Добрый вечер, Эбису.

— Добрый. А ты чего так поздно?

Петра чуть засмущалась и судорожно заговорила.

— Я проходила и услышала удар. А потом разочарованный голос. Вот и подумала может, что случилось?

Она услышала, как я стукнулся головой, и пришла. Просто пришла. Ночью. Из-за того, что кто-то в пристройке для слуг пошумел. Ей же за это может прилететь. Ей же скажут чего ты шатаешься по ночам. Или ей вообще всё равно? Или она просто такая?

Какая добрая, всё-таки. Стоп. А может, Петра умеет рисовать? Она же девушка. Они такое любят.

— Слушай, Петра, а ты рисовать умеешь?

Петра удивлённо посмотрела на меня.

— Раньше рисовала. Сейчас уже нет.

Так. Если она раньше это делала значит, сноровка осталась. Люди не забывают такое. Кто рисовал когда-то, тот и через десять лет сможет провести линию. Руки помнят.

Она в замешательстве. Видно, что не понимает, к чему я. Может, ей вообще некогда. Может, у неё утром работа с самого рассвета. Может, она сейчас просто уйдёт, и я останусь тут один со своей палкой с горбом. Но попробовать стоит. Попросить не стыдно. Стыдно не попробовать и остаться ни с чем. А у меня, кроме неё, кажется, вообще никого нет, кто бы это умел.

Я посмотрел на неё на её смущённое лицо, на то, как она переминается с ноги на ногу в дверном проёме, и понял, что терять нечего.

— Петра, выручай. Из меня художник отстойный. У тебя явно лучше получится.

----------

Тяжёлая ночь

В итоге Петра согласилась мне помочь.

Я с горем пополам показал ей, что у меня получилось.

Она взяла мой лист двумя пальцами аккуратно, будто это была не бумага, а что-то хрупкое. Посмотрела на рисунок. Потом на меня. Потом опять на рисунок. И тихонько посмеялась.

Мне не было обидно.

Потому что этот смех не был надменным. Она не пыталась меня оскорбить, не смотрела на меня сверху вниз, не давилась этим смехом, чтобы потом пересказать кому-нибудь на кухне. Нет. Она скорее… обрадовалась, что ли. Будто увидела что-то смешное и милое одновременно как ребёнок, который нарисовал солнце с ресничками и очень этим горд.

Она смеётся не надо мной. Она смеётся со мной. Я это чувствую вот прямо здесь, в груди. И от этого мне почему-то тепло. Глупо. Я и сам не понимаю, почему от чужого смеха мне может быть тепло.

— Ладно-ладно, — сказал я. — Я знаю. Это ужасно.

— Нет, — Петра улыбнулась. — Это просто… необычно.

На удивление, она поняла, что я хочу.

Я разложил лист на столе и начал объяснять почти на пальцах. Провёл пальцем по воздуху там, где должен быть загиб. Показал кончик. Показал, где рукоять, где гарда, где идёт граница между клинком и обухом. Она кивала и смотрела внимательно, будто я говорил что-то очень серьёзное, а не пытался объяснить меч, которого в этом мире не существует.

И это было удивительно. За три года я привык, что объяснять здесь что-то новое это как тащить валун в гору: люди не понимают, переспрашивают.

А она просто кивнула. Просто поняла. С первого раза.

Как у неё это получается? Почему одна девочка понимает меня с полуслова. Может, дело в ней. А может, дело во мне, и я просто впервые объяснял нормально.

Она подошла к столу, села, пододвинула ближе лампу. Подвинула мой лист в сторону на самый край, будто убирая брак, и положила перед собой чистый.

Потом посмотрела на перо. Поморщилась. Взяла его, повертела в пальцах и отложила.

— Это плохое перо, — сказала она тихо.

Я не понял сначала. Потом сообразил я вскочил, полез в ящик, нашёл новое, подал ей. Она взяла, попробовала на клочке, кивнула сама себе.

И приступила.

По началу она рисовала медленно, не торопясь. Водила пером, останавливалась, отстранялась, смотрела на лист издалека, будто примерялась. Её рука то замирала, то шла снова, и я не понимал, что происходит у неё в голове как будто она сначала видит весь рисунок целиком, а потом уже выводит по нему линии.

Потом подтянула к себе второй лист и начала на нём. Потом третий. Линии становились всё длиннее, всё ровнее. Перо скользило, и она даже садилась иначе выпрямилась, чуть подалась вперёд, локоть отставила.

А потом будто погрузилась в транс и начала уверенно выводить линии. Уверенно, ровно, без единой дрогнувшей чёрточки.

Я и сам так засмотрелся, что встал столбом, наблюдая за её руками.

Она правда умеет. Правда. Как она это делает? Как линия может быть такой ровной? Как можно вот так взять и нарисовать загиб точно, как я его вижу в голове? Я это не могу вообще. Я пробовал целый вечер и получил какую-то кость, перееханную телегой.

Её пальцы двигались уверенно и легко. Перо почти не скрипело а у меня оно скрипело так, будто я им режу бумагу. Иногда она замирала, чуть склоняла голову набок и снова продолжала. Не смотрела на меня. Не проверяла, нравится ли мне. Она просто делала.

Я не дышал. Мне казалось, что если я сейчас пошевелюсь или скажу что-нибудь, всё сломается. Как будто она держит в воздухе что-то очень хрупкое, и от любого моего движения это упадёт.

Я никогда не видел, чтобы кто-то так работал. Жан, когда бьёт мечом, работает так же, вот этой же уверенностью. В нём тоже нет ни капли сомнения. И в ней сейчас нет. Значит, это одно и то же. Значит, талант это когда человек делает что-то и не сомневается ни на секунду. А я вот сомневаюсь всегда. Всегда. Даже сейчас.

Я попытался сесть на кровать, чтобы не стоять над ней. Кровать скрипнула, и Петра вздрогнула, и я замер, вжавшись в матрас и не смея шевельнуться. Так и просидел как истукан, с руками на коленях.

Она работала ещё долго. Я сбился со счёта. Где-то на середине она поёжилась от холода, и я, не вставая, потянулся, взял с гвоздя свою куртку и положил ей на плечи. Она даже не заметила просто продолжала. Куртка сползла с одного плеча, и я не стал поправлять, чтобы её не тронуть.

Наконец она перестала, отложила перо и медленно посмотрела на меня.

— Вроде всё.

Я ещё секунду на неё смотрел на её лицо, на то, как она ждёт моего ответа, а потом перевёл взгляд на рисунок.

И обомлел.

Это была катана.

Настоящая, с чертежом почти как в тех справочниках, что я видел в прошлой жизни. Сверху, во всю длину, меч в сборе. Клинок с умеренным изгибом, обух ровный, к кончику сходится плавно. Киссаки остриё, обозначено тонко и точно. Ха лезвие. У основания клинка хабаки, фиксирующая муфта. Дальше цука рукоять.

Рядом крупный план острия. Два варианта: классический изогнутый кончик с линией ёкотэ, отделяющей остриё от тела клинка, и второй с геометрическим скосом. Тут же поперечное сечение: синоги продольное ребро, ха режущая кромка, мунэ обух.

Дальше вся фурнитура, разобранная по частям, как при полной разборке. Цуба круглая гарда с растительным, завитковым узором, показана и спереди, и в профиль. Хабаки. Сэппа пара овальных шайб-проставок. Цука рукоять с ромбовидным плетением шнура поверх основы. Касира навершие. Фучи кольцо у основания рукояти.

Отдельно сая, ножны. Гладкие, цилиндрические, с текстурой дерева, и на верхней трети шнур сагэо, завязанный традиционным узлом вокруг куригата.

А внизу проекции. Вид сверху. Вид сбоку. Вид спереди со стороны навершия. И объёмный ракурс меч под углом, видно и клинок, и цубу, и рукоять.

Я смотрел на лист и не мог оторваться.

Я поднял его с двух сторон за края, поднёс к лампе, повернул к свету. Линии были такие чёткие, что казались выгравированными, а не нарисованными.

Она нарисовала это. Она девушка-служанка, которая просто зашла на шум, потому что услышала, как кто-то стукнулся головой о стол. Она села и нарисовала то, что я пытался объяснить словами. Не просто меч целый чертёж. С сечениями. С проекциями. Так, как это делают настоящие мастера. Эдвард говорил, что без чертежей он не поймёт. Так вот вот чертёж. И он лучше, чем я мог мечтать. Он в сто раз лучше, чем я мог мечтать. Вот так я бы хотел делать хоть что-нибудь уверенно, красиво. Она за один вечер сделала то, на что у меня ушли бы месяцы.

— Обалдеть, — сказал я вслух. — У тебя талант.

Петра чуть покраснела.

— Спасибо.

Я так и стоял с листом в руках, не зная, куда его положить на стол страшно, в руки страшно. В итоге положил обратно, ровно, двумя пальцами разгладил край.

Она тут же охнула и вскочила.

— Время-то уже позднее! Я засиделась!

Я и сам только понял.

Мы потратили на это часа два, а то и три. За окном стояла глубокая ночь чернота, в которой даже двора не видно. А по правилам замка после двенадцати ночи выход на улицу строго запрещён слугам. Только рыцарям можно.

Петра метнулась к двери, приоткрыла её на палец, выглянула в щель и тут же закрыла, прижавшись к створке спиной. Её руки дрожали.

— Там никого нет, — прошептала она. — Но всё равно… что делать теперь?

Чёрт.

Моя комната была отдельной от остальных комнат слуг я жил в пристройке у тренировочного двора, далеко от всех. Значит, придётся идти по улице. Значит, она нарушит правила. Значит, её могут увидеть, могут доложить, могут наказать. И это я её задержал. Это из-за меня она тут сидит.

Ну и влипли. И ведь она не скажет мне ни слова упрёка. Она вообще не из тех, кто упрекает. Она просто заволновалась за себя, за работу, за то, что утром надо вставать раньше всех. А я сижу тут и думаю, как это поправить. И ещё думаю о том, что если её накажут, то накажут из-за меня. И этого я себе не прощу. За три года я много кому навредил? Нет. Никому. И вот сейчас могу. И от этого мне страшно.

Я встал.

— Петра, слушай. Я могу уступить тебе кровать. Не думаю, что тебе сейчас идти к себе хорошая идея.

Петра замерла. Потом чуть задумалась. А потом тихо и рвано заговорила так, будто сама себе не верила.

— Это же твоя кровать. А я могу и на стуле поспать.

Она уже шагнула к стулу и положила на него ладонь, будто примеряясь.

— Нет, ты чего. — Я подошёл и отнял стул, отставил его к стене, подальше. — Это же я тебя задержал. Да и тем более забыла? Я вырос в лесу. Мне не привыкать спать в неудобных положениях.

Чёрт.

Эбису, ты вообще понимаешь, что ты только что предложил девушке остаться у тебя ночевать? И что она ещё и согласилась хотя выбора у неё по сути и не было?

Вот. Вот сейчас. Вот сейчас надо что-то сказать, а у меня в голове пусто. Я предложил это просто, по-человечески, без всяких мыслей. А теперь до меня дошло, что это вообще-то… ну. И она согласилась. А она согласилась только потому, что идти некуда. Наверняка. Точно. Не думай об этом. Не думай. Она доверилась мне. Это самое главное. Она доверилась мне а значит, я не имею права думать о ней ничего такого.

— Хорошо, — сказала Петра. — Но как посветлеет я сразу уйду.

— Хорошо. — Я чуть посмеялся, от неловкости скорее. — Тогда что, ложимся? А то завтра у нас обоих дела.

Петра кивнула.

— Да, ты прав. Надо отдохнуть.

Она подняла с пола мою куртку, сложила её аккуратно, втрое и положила на край стола. Я не сказал ничего. Я не знал, что говорить.

Я подошёл к лампе и потушил огонь. Комната утонула в темноте такой плотной, что я на секунду перестал видеть даже свои руки.

И ситуация стала патовой.

Я нащупал стул и сел. Попытался уснуть. Но звуки сзади не давали мне это сделать. Я слышал всё. Как она расстёгивает свою форму тихие щелчки, шорох шерсти о шерсть. Как складывает её. Как дышит. Как поднимает одеяло. Как залезла в мою кровать и укрылась и как скрипнули пружины под её весом.

И фантазия моя разыгралась.

Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Не думай. Не думай об этом. Это просто Петра. Она просто спит. Она устала, ей надо отдохнуть, а я сижу тут и… Прекрати. Она же доверилась мне. Она не пошла в свою комнату, потому что я сказал, что можно. И вот так я это отплачиваю? Ты вообще понимаешь, что тебе одиннадцать? А ей вообще сколько? Двадцать один! Она же старше меня. И она тут спит, а ты сидишь и думаешь всякое. Мерзко, Эбису. Просто мерзко.

Я зажмурился и попробовал считать. До ста. Не помогло. До двухсот. Не помогло. Звук её дыхания был ровный и спокойный, и от этого ровного дыхания мне становилось только хуже потому что она спала, а я нет, и это было нечестно по отношению к нам обоим.

Я встал. Просто встал, потому что не мог больше сидеть. Прошёл три шага до окна и обратно в комнате больше и не пройти было. Задел коленом кровать. Замер.

И вот как тут уснуть в маленькой комнате, где со мной спит девушка?

Я слегка повернулся, взглянув на неё. Но было темно. Я сглотнул. По звуку дыхания было понятно Петра уже спит.

И тогда я сделал самую глупую вещь на свете.

Я вытянул указательный палец вперёд и на нём появился небольшой огонёк. Тёплый, дрожащий, размером с ноготь. Он осветил мой палец, край стола, угол одеяла и я тут же прикрыл его второй ладонью, как будто мог спрятать свет от самого себя.

Чёрт. Что я вообще делаю?

Зачем я это делаю? Я же не собираюсь на неё смотреть. Я не подглядываю. Я просто… Мне просто нужно было хоть что-то увидеть. Хоть что-то настоящее. Хоть каплю света в этой темноте. Потому что я тут сижу один и не понимаю, что происходит, и не понимаю, что со мной, и не понимаю, почему у меня так колотится сердце. И огонёк это единственное, что я могу сделать, чтобы это не было так страшно. Чтобы это не было так одиноко.

Я посмотрел на спящее лицо Петры.

Она лежала и улыбалась.

Почему она улыбается?

Она спит. Она спит и улыбается. У неё всё в порядке. Ей хорошо здесь. Ей хорошо в моей кровати, в моей комнате, рядом со мной. Или ей просто что-то снится. Может, ей снится дом. Может, ей снится лето. Может, ей снится кто-то совсем другой, и я тут вообще ни при чём. Почему она улыбается? Мне никто никогда не говорил, что я улыбаюсь во сне. Я этого про себя не знаю. Может, я тоже улыбаюсь. Может, все люди улыбаются во сне, а днём просто прячут это.

Огонёк на пальце дрогнул и погас сам.

Я сел обратно и уткнулся лицом в свои руки.

Что я вообще делал сейчас?

И уснул сам не заметив этого.

Рано утром Петра проснулась первой.

Она села в кровати, посидела минуту, прислушиваясь. Потом встала тихо, ступая на носки. Оделась. Заправила кровать аккуратно, ровно, разгладив ладонью каждую складку, как умеют только те, кто делает это каждый день всю жизнь. Подняла с пола и сложила одеяло.

Взглянула на Эбису на то, как он спит, уткнувшись в свои руки на столе, с растрёпанными волосами и чернилами на костяшках. Постояла так несколько секунд.

И улыбнулась.

Потом взяла со стола чертежи, свернула их вчетверо, положила в карман фартука чтобы не забыл, чтобы были под рукой. Поправила на нём съехавшую набок рубашку. И ушла.

От стука двери Эбису проснулся резко подняв голову, с сонным лицом.

— Что? Что происходит?

Оглядевшись и увидев, что Петры уже нет, он сразу понял, что за звук был.

— Понятно. Уже ушла.

Он посмотрел на заправленную кровать. Ровно, гладко, ни одной складки лучше, чем он сам когда-либо застилал. Как будто тут вообще никто не спал.

Значит, она всё-таки ушла. Ну да. Она же обещала как посветлеет, сразу уйдёт. Она не соврала. Она вообще, кажется, не умеет врать. Интересно, ей было неудобно? Интересно, она хорошо спала?

Он потрогал кровать ладонью. Она была холодная. Как будто уже давно.

А потом он посмотрел на стол и замер.

Чертежей не было.

— Что?! — Он вскочил, уронив стул, заметался по комнате. Рванул ящик, перебрал бумаги, заглянул под стол. Ничего.

И только потом, хлопнув себя по лбу, вспомнил: у Петры фартук. Она их скорее всего забрала. Чтобы не пропали? Чтобы я их не испортил?

Эбису выдохнул и сел обратно.

Эбису тряхнул головой, сгоняя остатки сна, и поднялся с энтузиазмом.

— Так. Тренировка. Потом к Петре и кузнецу.

----------

Слово, сказанное ровным голосом

Тренировка прошла как обычно. Ничего нового, ничего хорошего.

Я пришёл на площадку до рассвета так делал каждый день уже три года. Холодный воздух, влажный песок, дым от жаровен у стены. Отработал удары: тысяча, как всегда, может, чуть больше. Комбинации, стойки, смена хвата, шаг вперёд возврат, шаг вперёд возврат. К третьей сотне тело уже двигалось само, без мыслей. И это было единственное, чему я за три года научился по-настоящему: удары перестали быть работой головы и стали работой мышц. Значит, прогресс есть. Значит, не зря.

Потом был спарринг. И в нём я снова ничего не смог сделать.

Ну, как ничего. Жан явно поддавался я это видел, чувствовал. Он замедлял движения ровно настолько, чтобы я успевал. Оставлял мне открытые линии и ждал, заметил я их или нет. Давал войти в дистанцию, хотя мог просто не пустить. И у меня даже что-то получалось: я фехтовал с ним. Держал стойку, отбивал, отвечал, один раз заставил его отступить на полшага и на секунду поверил, что это я, что это по-настоящему.

А потом он просто поднял меч, и всё закончилось. Ни одного удара. Ни единого касания. За три года ни одного.

Он опустил клинок, вытер лоб и посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который впервые в жизни сам завязал шнурки.

— Уже лучше, — сказал Жан.

Уже лучше. Три года. Три года, и "уже лучше". Даже не "хорошо". Даже не "продолжай". Просто "уже лучше" как говорят больному, который наконец перестал кашлять кровью.

— Уже лучше, — повторил я вслух, чтобы проверить, как это звучит. Звучало не очень.

Жан хмыкнул и пошёл к месту для манекенов, не оборачиваясь. Он всегда так делал заканчивал разговор первым, как будто продолжение было уже не моим делом.

Я убрал меч в стойку, вытер лицо рукавом и пошёл искать Петру. Сейчас надо забрать чертежи и идти к Эдварду. Хотя бы с этим получится сдвинуться с места.

Долго искать не пришлось я встретил её на обеде.

Столовая гудела. Кто-то смеялся, кто-то спорил о чём-то своём, кто-то гремел посудой, и всё это сливалось в один ровный шум, к которому через неделю привыкаешь и потом уже не слышишь. Петра сидела за длинным столом вместе с остальной прислугой, чуть в стороне, у самого окна. Ела спокойно, аккуратно, ровно отламывая хлеб и не поднимая головы на общий гам. Она была в этом шуме и как будто не в нём.

Я подошёл и сел рядом.

— Добрый день, Петра.

Она оглянулась, и на мгновение у неё стало такое лицо, будто её поймали на чём-то. Слегка застенчиво, слегка растерянно будто она не ждала, что я вообще подойду именно к ней.

— Добрый день, Эбису.

Приятно. Просто приятно, когда кто-то произносит твоё имя и не морщится, как будто произносит диагноз.

Я присел и начал есть. Каша с мясом, хлеб, что-то из овощей обычный обед, но после утренней тренировки он казался пиром. Пара минут прошла в молчании, и только потом я решился спросить.

— Петра, ты забирала чертежи?

Она чуть оторвалась от еды. Ложка замерла на полпути.

— Я их уже отнесла Эдварду.

Я удивился. По-настоящему, искренне так, что даже перестал жевать.

— Не надо было… ну, то есть спасибо. Просто я и сам мог.

Петра продолжала есть, не поднимая глаз.

— Я встретила его утром и просто передала. Так что это просто стечение обстоятельств.

Просто стечение обстоятельств. Как же. Ты встала пораньше, пошла через весь замок и отдала чужому кузнецу чужие чертежи, которые вечером сама же и рисовала. Полночи рисовала. Я видел, как ты сидишь над столом, как грызёшь кончик пера и стираешь линии. Просто. Стечение. Обстоятельств.

Я улыбнулся. Не смог не улыбнуться.

— Понятно. Но всё равно спасибо.

Петра доела, взяла посуду и встала.

— Ага. Всегда пожалуйста. А теперь я пойду дальше работать.

Она слегка поклонилась коротко, привычно, как кланяются не начальству, а просто из вежливости. И ушла, не обернувшись.

— Конечно. Удачного дня.

Она уже не слышала. И почему-то от этого стало пусто.

Какая же Петра хорошая. По-настоящему хорошая без причины, без выгоды, без ничего. Просто потому что она такая. Доброта, которая ничего от тебя не требует, это, оказывается, самое редкое, что вообще бывает на свете. Я это понял только здесь. Дома мне никто и никогда просто так ничего не давал.

И почему она старше меня?

Очень жаль. Почему-то от этого становится горько.

Стоп. О чём ты думаешь? О чём ты вообще думаешь, а? Тебе одиннадцать. Ты живёшь в чужом замке на птичьих правах. У тебя нет ни имени, ни рода, ни одного настоящего удара в спарринге ни одного за три года. Ты не умеешь ничего, кроме как падать и вставать. А ты сидишь тут и жалеешь, что женщина старше тебя на десять лет. Соберись. У тебя дел по горло. Не об этом надо думать.

Я встал, отнёс посуду и пошёл к кузнице.

Придя туда, я заметил, что Эдвард уже вовсю рассматривает мои чертежи. Он разложил их на верстаке, придавил по углам молотком и обрезком железа и водил над ними пальцем, будто читал. Свет от горна ложился на бумагу красноватый, живой, и линии на чертеже дышали вместе с огнём.

— Эдвард, добрый день.

Он поднял взгляд.

— О, Эбису. Ты вовремя. Я изучал чертежи. Мне понравилась задумка. Но если брать обычный металл, он получится достаточно хрупким. Особенно против магии. Ты уверен, что он должен быть таким тонким?

Я присел рядом на перевёрнутое ведро.

— Да. В этом вся суть. Да и тем более мы же просто образец делаем. Так что всё нормально.

Эдвард ещё раз посмотрел на чертёж. Долго. Он водил пальцем по линии изгиба, потом по поперечному сечению, потом снова по изгибу и я видел, как в его голове что-то считается, складывается, прикидывается.

— Хорошо, я понял, — сказал он наконец. — Но на это уйдёт пару дней. Видишь ли, у меня помимо этого есть ещё работа.

Я замахал руками.

— Конечно, ничего страшного, я понимаю. Не хочу тебя сильно напрягать. Так что я потерплю.

Эдвард улыбнулся. Впервые за всё время по-настоящему, широко, в бороду.

— Раз так, то дня два-три мне потребуется.

— Хорошо. Тогда зайду на днях.

Я вышел из кузницы и направился в библиотеку.

В моём мире на создание катаны уходят месяцы. А он за пару дней. Видимо, это всё благодаря магии. Хотя, может, из-за того, что это всего лишь образец, так быстро? Кто его знает.

Придя в библиотеку, я ожидал увидеть Ати-тян, но её не оказалось там. Хотя дверь была приоткрыта.

Я шагнул внутрь и огляделся между стеллажами. Никого. Только запах старой бумаги, воска и пыли, да полоса света от окна на полу широкая, косой, она лежала поперёк прохода и обрывалась у моего носка. Тишина стояла такая, что было слышно собственный шаг.

Странно. Дверь открыта, а внутри никого. Если бы она ушла, она бы закрыла. Значит, она где-то рядом. Значит она ещё вернётся. Или уже здесь.

Я сделал ещё шаг.

И тут же почувствовал всплеск маны у себя за спиной.

Резкий, короткий, как щелчок. Близко ближе, чем я мог себе позволить. Тело среагировало раньше головы: за три года меня этому научили лучше, чем всему остальному. Я развернулся и в одно движение выбросил руку в землю. Пол под ногами вздыбился, вырос передо мной стеной, плотной, корявой, в полтора моих роста.

В неё врезался небольшой огненный шар и потух. Шипнул, лизнул камень и умер.

Секунду я стоял, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, а в ушах звенит тишина.

— Как ты догадался, Эбису?

Когда стена осела и рассыпалась обратно в пол, за дверью я увидел Ати-тян. Она стояла, скрестив руки, и улыбалась. Спокойно, ровно как будто ничего не произошло.

— Ты что, убить меня хотела?

Ати посмеялась. Тихо, легко, как будто я сказал что-то смешное.

— А ты бы умер от этого?

Я посмотрел на принцессу.

И что она, спрашивается, хотела этим сделать? Проверить меня? Напугать? Убить точно нет. Слишком маленький шар, слишком медленный, слишком поздно погас. Она знала, что я успею. Она знала.

Значит, это была проверка. Ладно. Тогда почему у меня до сих пор трясутся руки?

— Ну и зачем тогда это?

Ати прошла вперёд и села на стул как ни в чём не бывало. Разложила перед собой гримуар, открыла на закладке, будто и не было только что никакого огня.

— Просто проверила, насколько ты чуткий.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный.

— И как результат?

Ати косо взглянула на меня. Долго. И в этом взгляде было что-то такое, чего я не понял как будто она взвешивала меня, решала что-то про меня, и решение ей не нравилось.

— Удивительный.

Одно слово. Сухое. И оно прозвучало не как похвала.

Не как похвала. Совсем не как похвала. Что ты имеешь в виду, Ати-тян? Что я чуткий или что я чуткий слишком? Насколько тебе это не нравится?

Я подошёл к ней ближе и тоже присел на соседний стул. Между нами лежал её гримуар, и она держала на нём ладонь так, будто закрывала, будто защищала.

— Кстати. Я уже тут три года, но так и не видел короля. Даже не слышал, где он.

Ати ответила не сразу. Она перелистнула страницу, хотя, кажется, даже не читала её.

— Он не посещает эту столицу.

Я поднял бровь.

— Эту? Значит, есть ещё?

— Да. Их три.

— Зачем так много?

Ати вздохнула. Она закрыла гримуар резко, ровно, ладонью по обложке, как ставят точку. И только потом посмотрела на меня.

— В каждой живёт по одной принцессе. Нас всего трое. Я младшая. Есть ещё брат он самый старший, но он всё время с отцом. А отец всё время ездит по двум другим столицам.

Она сказала это спокойно. Ровно. Без вздоха, без заминки, без ничего лишнего.

И именно поэтому мне стало не по себе.

Ты знаешь, что тебе этого не рассказывали. Ты знаешь, что это не та тема, о которой младшая принцесса говорит первому встречному. Ты вообще не тот, кому такое рассказывают. Так почему ты говоришь это мне? И почему у тебя такое лицо, будто ты называешь не факты, а приговор?

Я слушал и не мог уложить это в голове.

Я даже не подозревал, что у неё есть брат и две сестры. Так она ещё и самая младшая.

Но главное не это.

Почему король, её отец, не посещает эту столицу? И уж тем более не навещает свою дочь?

— А ты… — начал я и тут же остановился.

Нет. Не спрашивай. Не лезь. Ты здесь живёшь потому, что умеешь молчать.

Я посмотрел на лицо Ати-тян внимательно, как умел только Жан, и не нашёл на нём ни признаков грусти, ни чего-то подобного. Ни обиды, ни тоски, ни даже усталости. Совершенно ровное лицо. Спокойное. Как у человека, который давно всё решил и давно со всем согласился.

Это хуже, чем если бы она грустила. Если бы она грустила, это была бы просто дочь, которую не навещает отец. Это было бы понятно. Это было бы по-человечески.

А она не грустит.

Она что-то знает.

Значит, всё нормально? Может, просто он сейчас не может. Может, у него столько дел, что он просто не успевает. Кто его знает.

Но думаю, не стоит задавать подобные вопросы. Всё-таки я не тот человек, которому стоит знать о таком.

Пока не тот.

----------

Река, застывшая в стали

Прошло два дня. Я считал их по утренним спаррингам, по вечерним медитациям, по тому, сколько раз за день заглядывал в кузницу и уходил ни с чем. Терпение единственное, чему меня здесь научили почти так же хорошо, как падать.

А на третий день Эдвард наконец прислал весточку. Катана была готова.

Я шёл через двор, и мне казалось, что воздух стал плотнее. Смешно. Одиннадцатилетний мальчишка, который за три года не нанёс ни одного удара живому противнику, идёт за оружием так, будто идёт за собственной судьбой.

Кузница встретила меня жаром остывающего горна и запахом окалины. Эдвард стоял у верстака, вытирая руки тряпкой, и на его лице было то выражение, которое бывает у мастеров, когда они уже всё сказали руками и ждут одного чтобы кто-то другой это увидел.

Оружие лежало на верстаке. Обеими руками он поднял его и протянул мне.

— Надеюсь, получилось как нужно, — сказал Эдвард.

Я принял катану в обе руки и замер.

Ножны были глубокого, густого чёрного цвета не краска, а полированное дерево, отлакированное до зеркального блеска, в котором отражалась полоса света из окна. Гладкие, идеально ровные. По рукояти тянулась чёрная оплётка, уложенная ровными плотными ромбами, а между ними чуть угадывалась тёмная основа. Ни золота, ни узоров, ни камней ничего лишнего. Только простая круглая тёмная гарда, цуба, отполированная до матовой гладкости. Оружие, созданное не для парада и не для чужих глаз. Оружие, созданное для того, чтобы убивать.

Вот оно. Настоящее. Не игрушка, не палка для тренировок, не палка вообще. Настоящее оружие.

И оно моё.

Я провёл большим пальцем по оплётке, чувствуя под кожей каждый витой ромб.

— Пока выглядит именно так, как надо, — сказал я тихо. — Но главное какое лезвие.

Я держал её, боясь обнажить. И сам не понимал, чего боюсь.

А если не то? А если я столько ждал, и внутри окажется кривая железка? А если это вообще не катана, а просто похожая штука, и я снова буду тем идиотом, который поверил?

Хватит. Ты держишь работу Эдварда. Этот человек два дня не спал ради твоего чертежа. Просто смотри.

Эдвард кашлянул в кулак и добавил, будто невзначай.

— Кстати. Так как у меня оставались небольшие обрезки от мана-камней разных типов, я решил пустить их в дело. Стёр в пыль и подмешал в металл при ковке.

Я удивлённо поднял на него глаза.

Подмешал мана-камни в металл? Это же... стоп, а так вообще можно?

— А в чём разница?

Эдвард скрестил массивные руки на груди и посмотрел на клинок так, как смотрят на ребёнка, которого сам же и выковал.

— Для магов это важно, — пояснил он. — Благодаря мана-камням в сплаве ты сможешь гораздо легче пропускать ману через оружие. Камень он ведь как жила. Металл сам по себе ману держит плохо, а с камнем она пойдёт по клинку, как кровь по сосуду.

Он сделал паузу и добавил.

— А ещё они делают сталь гораздо плотнее. Клинок вышел куда прочнее обычного. Не затупится так быстро и не треснет так легко.

Ману через клинок. Заклинание на лезвии. Я могу не просто резать я могу жечь. Леденить. Бить молнией по стали.

Три года я учился отдельно фехтованию и отдельно магии. Три года это были два разных мира, которые никак не сходились. А теперь...

Я медленно обхватил рукоять правой рукой, а левой взялся за ножны у самого устья. Большой палец мягко толкнул цубу.

Щелчок. Тихий, ровный, как у хорошо сделанного замка.

А потом лёгкий шелест металл выходил из дерева почти без сопротивления, будто был смазан маслом. Я вытянул клинок до конца, и полоса света из окна легла на лезвие.

И я перестал дышать.

Лезвие было светло-серебристым, будто сотканным из утреннего инея. Идеальная геометрия ни зазубрины, ни волны, ни следа спешки. От самой гарды и до тонкого, короткого кончика, острие шло с безупречным, плавным изгибом, который хочется рассматривать, как рассматривают линию крыла. По режущей кромке тянулся чёткий матовый узор линия закалки, хамон. Она струилась вдоль всего лезвия мягкими волнами, как застывшая река, остановленная в самый момент течения.

Светло-серая сталь. Волна в металле. Тонкая грань, отполированная до того состояния, когда оружие уже не похоже на оружие.

Красивая. По-настоящему красивая. Смертельно красивая.

Это не железка. Это... это произведение.

Почему мне так страшно от того, что это у меня?

Я сглотнул, не в силах отвести взгляд от узора.

Эдвард чуть прокашлялся. В его голосе была плохо скрытая неуверенность.

— Ну как?

Он серьёзно это спрашивает?

Как? Как я могу ответить "нормально" на это? Ты посмотри на хамон. Ты посмотри, как волна идёт ровно, ни одной сбитой линии, ни одного места, где металл "поплыл". Я в прошлой жизни видел настоящие катаны только на фотографиях и в музее за стеклом. Даже там они не были такими. А этот человек в мире, где вообще нет такой традиции, где нет ни кузнечных школ, ни мастеров, ни даже названия для этого меча прочитал мой чертёж и выковал вот это.

И он спрашивает "ну как".

— Спасибо, Эдвард, — я наконец оторвал взгляд от лезвия и посмотрел ему прямо в глаза. — Твоя работа прекрасна.

Кузнец этот огромный бородатый мужик, у которого руки размером с мою голову кажется, покраснел. Он отвёл взгляд, посмотрел на горн, потом на верстак, потом снова на горн.

— Не думал, что мне скажут такое после создания клинка на половину из мана-камней и металла, — проворчал он. — Намешал всякого мусора в сталь, честно говоря, думал, ты просто поморщишься.

— Неважно, из чего она сделана, — я покачал головой. — Я вижу тяжёлый труд. Ты сделал хороший клинок, и это факт. Ещё раз спасибо.

Эдвард неловко почесал затылок.

— Так. Раз ты доволен вали отсюда! У меня ещё много работы, нечего тут над душой стоять.

Он резко отвернулся к наковальне и принялся за что-то стучать, всем видом показывая, что разговор окончен и что он вообще-то очень занятой человек. Но я успел заметить, что стучит он по пустой наковальне.

Я усмехнулся, вложил катану обратно в ножны, закрепил её у пояса и вышел.

Боже. У меня теперь есть настоящая катана.

И через неё можно пропускать ману.

Придя на поле тренировок, я не стал тянуть. Отошёл к дальнему краю площадки, где стоял старый деревянный манекен толстый чурбан на врытом столбе, весь в глубоких зарубках от чужих клинков и зарубцевавшийся от солнца и дождя. Я встал перед ним в стойку, взялся за рукоять, вытянул лезвие и закрыл глаза.

Так. Спокойно. Ничего сложного.

Просто представь, как мана идёт от тебя. Не наружу, как в заклинании. Не в воздух. А вперёд, по руке, в рукоять, вдоль клинка. Камень это жила. Значит, надо просто найти эту жилу и пустить кровь.

Я почувствовал, как что-то внутри тянется к пальцам. Знакомое ощущение так всегда начинается любое заклинание. Но дальше я раньше шёл наружу, а сейчас не пошёл. Я представил клинок как продолжение своей руки. Как ещё один палец. Как своё ребро.

«Огонь».

Катана в моих руках вспыхнула.

Пламя не рвануло во все стороны, как в обычном заклинании оно легло вдоль всего лезвия тонким, плотным слоем, жадно облизывая сталь. Огонь шёл по кромке, по хамону, закручивался у остирия, и сталь не темнела, не коробилась, не сопротивлялась она принимала пламя как своё.

Оно было не сильным. Скорее живым. Но это было невероятно.

Получилось. Получилось с первого раза. Три года я дёргал ману руками и жёг воздух, а теперь...

Теперь пламя в клинке. Если я научусь, если буду тренироваться каждый день это станет в разы мощнее. Я смогу резать и жечь одновременно. Я стану чем-то, чем не был ни в этом мире, ни в прошлом.

Я выдохнул, шагнул вперёд и нанёс короткий диагональный удар.

Клинок прошёл через толстое дерево манекена почти без сопротивления. Ни удара, ни отдачи просто горячее прошло сквозь сухое. Верхняя половина чурбана с глухим стуком свалилась на землю и покатилась по песку. Края среза дымились, покрытые чёрной коркой гари, пламя прижгло дерево быстрее, чем нож его разрезал.

Я стоял, глядя на срез, и в груди что-то поднималось большое, горячее, от которого хотелось смеяться.

Наконец. Наконец у меня что-то получилось по-настоящему. Не "уже лучше". Не "потерпи". А вот так раз, и пополам.

И в этот момент за спиной раздался голос.

— Эбису, тренируешься?

Я резко обернулся.

В двух шагах, у края площадки, стояла Петра. В рабочем переднике, с закатанными рукавами, в руках свёрток ткани, который она явно несла куда-то и остановилась. И, судя по её лицу, стояла она здесь уже не первую секунду.

— О, Петра, привет! — я не смог сдержать улыбку. — Смотри, что у меня.

Я протянул катану в её сторону. Клинок всё ещё был объят рыжим пламенем, и сталь светилась изнутри, как раскалённый уголёк.

Петра отшатнулась на полшага. Глаза у неё расширились, и я увидел, как она вцепилась в свой свёрток обеими руками.

— Так это та самая катана? — тихо сказала она. — Выглядит пугающе. Особенно в огне.

И тут до меня дошло.

Идиот. Ты только что махнул перед ней горящим мечом, которым распилил столб пополам. Она служащая, которая всю жизнь прожила в замке и, наверное, ни разу не видела заклинание ближе двух метров. А ты стоишь и улыбаешься.

Молодец, Эбису. Классика.

Я рассмеялся над собой и опустил клинок.

— Ах, прости, совсем забыл.

Я остановил поток маны. Огонь мгновенно погас без дыма, без чада, только по стали прошла последняя тёплая волна, и лезвие снова стало чистым серебром.

— Вот. Теперь не так пугающе?

Петра облегчённо выдохнула, и на её лице появилась слабая улыбка.

— Да. Так гораздо лучше.

Я вложил катану в ножны и закрепил у пояса. Мы отошли к деревянной лавке у стены старой, потемневшей от дождей, с облупившейся краской по краю. Петра положила свой свёрток рядом, на скамью, между нами, и мы сели.

Разговор потёк сам собой о всяких мелочах. О том, что на кухне новый повар и у него ужасно солёная похлёбка. О том, что в северном крыле который день сквозит из окна и никто не приходит чинить. О голубях, которые поселились под карнизом и с утра орут так, что не слышно, что говорят люди.

Я слушал и отвечал, но в голове всё время крутилось одно. То, что не давало покоя с того самого дня в библиотеке.

Не спрашивай. Не твоё дело. Ты здесь на птичьих правах, ты живёшь на милости, ты не тот человек, которому такое рассказывают.

Но если не спросить я так и не пойму. А не понимать её я больше не могу.

Я посмотрел на лежащую на коленях катану.

— Петра.

— М?

— Почему король не посещает свою младшую дочь?

Она замерла.

Я видел, как изменилось её лицо не резко, а медленно, будто кто-то осторожно закрывал ставни. Она опустила глаза, посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.

— Так ты уже знаешь, — сказала она тихо. Не вопросом.

— Да. Она мне рассказала.

Петра тяжело вздохнула и сложила пальцы в замок. Некоторое время она молчала, глядя куда-то на пей вообще об этом говорить.

— Понимаешь, Эбису... — начала она наконец. — Почти все браки знати происходят по расчёту. Родословная напрямую влияет на то, какой у ребёнка будет дар. У сильных родов дети сильнее, у слабых слабее, и это передаётся кровью, через поколения. А для королевской семьи это важнее всего. Это же не просто семья это сила трона. Поэтому у короля...

Она запнулась, подбирая слова.

— У короля три жены. Две по расчёту. Союз родов, магия, деньги. Всё как положено. А последняя... мать госпожи Атанасии она была по любви.

«По любви».

— Король безумно её любил, — продолжала Петра. — Её звали Элеонора. Обычная танцовщица. Ничего особенного ни рода, ни имени, ни капли сильной магии. Он встретил её на празднике, привёз во дворец, и вся знать тогда скрипела зубами, но он никого не слушал.

Петра подняла голову и посмотрела вдаль, за крепостную стену, где небо над лесом начинало желтеть к вечеру.

— Атанасия её дочь. И в тот день, когда родилась госпожа... Элеонора умерла.

Я почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Её... как? Болезнь?

— Никто не знает, — Петра покачала головой. — Роды были обычные. Лекари потом говорили, что всё шло хорошо. Но она просто угасла. Легла и не встала. Так и не узнала, кто у неё родился.

Ребёнок, который убил свою мать, сам того не желая.

Или ребёнок, чья мать умерла в тот самый день, когда он появился. Разница огромная, а для короля, наверное, никакой.

— Король был убит горем, — голос Петры стал совсем тихим. — Он долго не мог прийти в себя. Закрылся, никого не принимал, потом стал ездить. Долго не мог даже смотреть на ребёнка. Она ведь так похожа на мать те же глаза, тот же цвет волос. Он видит её и видит Элеонору. И то, что она умерла.

Она замолчала, и в этой паузе было слышно, как где-то далеко на кухне кто-то гремит котлом.

— Поэтому он уехал. Оставил её здесь, в третьей столице, под присмотром. И, видимо, до сих пор не может заставить себя взглянуть ей в лицо. Не потому что не любит. Потому что...

— Потому что слишком любил, — тихо закончил я.

— Да.

Так вот в чём дело.

Вот почему она сидит в библиотеке до ночи. Вот почему читает, будто завтра экзамен по всему миру. Вот почему у неё лицо человека, который давно всё решил и со всем согласился она правда давно всё решила. Она выросла в замке, где её отец не может на неё смотреть.

И она не грустит. Она просто живёт так.

Бедная. Какая же она на самом деле бедная.

Я молчал. Сказать было нечего, а молчать было тяжело.

— Даже не знаю, что сказать, — признался я наконец.

Петра посмотрела вверх, на небо, и сощурилась от солнца.

— А ничего и не надо говорить. Принцесса не унывает. Она пережила этот момент и научилась с этим жить. Много лет назад пережила. Так что не стоит за неё так уж беспокоиться.

— Да не беспокоюсь я, — буркнул я, слишком быстро.

Петра перевела взгляд на меня, и на губах у неё появилась лёгкая полуулыбка та самая, с которой обычно начинают говорить неприятную правду.

— Да что ты? Думаешь, никто не замечает, как ты смотришь на принцессу?

Я почувствовал, как щекам становится горячо.

Что?!

Как я смотрю? Как я, чёрт возьми, на неё смотрю? Я смотрю как... как обычно смотрю. Как на человека, который знает больше меня. Как на принцессу. Как...

Нет. Стоп. Не думай об этом. Это ловушка.

— Тебе кажется, Петра, — сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал скучающе.

Она тихо рассмеялась не зло, скорее ласково.

— Ну-ну. И все точно так же замечают, как она на тебя смотрит.

Земля подо мной будто на секунду наклонилась.

Она на меня?

Да ну. Бред. Полный бред. Это уже точно сказки.

Я для неё скорее младший брат. Даже не брат. Забавный мелкий маг, которого приютили из жалости. Она сама мне говорила: "друг". Я просто друг, и всё, точка.

Она сама это сказала. Значит, так и есть. Значит, Петра просто додумывает.

— Я просто друг, и всё, — сказал я с нажимом. — Точка. Она сама говорила.

Петра снова посмотрела в небо, и улыбка никуда не исчезла. Она стала даже шире так улыбаются люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты, и не собираются этим делиться прямо сейчас.

— Ха-ха... — выдохнула она. — Принцесса уже выросла, Эбису. Может, и её мнение о "просто друге" давно поменялось.

Не верю.

Не верю, и всё тут. Это невозможно. Я это я. Одиннадцать лет. Ни рода, ни имени, ни одной победы в спарринге за три года. Да я в зеркало смотрю и то не понимаю, что я тут делаю.

А она... она читает на четырёх языках. Она держит ману так, что у меня колени подгибаются. Она принцесса крови. Дочери короля смотрят не на таких, как я.

Значит, это неправда. Просто Петра любит дразнить.

...Правда ведь?

Петра поднялась с лавки и подхватила свой свёрток.

— Ладно, мне пора. Удачной тренировки, Эбису!

— Спасибо. Пока, Петра.

Она ушла лёгким шагом и вскоре скрылась за углом. Я остался один.

На поле стоял разрубленный пополам манекен. На коленях у меня лежала новая катана единственная вещь в двух моих жизнях, которую я задумал и получил. Пламя уже погасло, сталь остыла, и в наступающих сумерках клинок в ножнах выглядел просто чёрной полосой.

Но я смотрел на него и не видел.

Я думал совсем о другом.

О библиотеке. О тишине между стеллажами. О полосе света на полу, которая обрывалась у моего носка. О том, как она закрыла гримуар ладонью и сказала «удивительный» ровным, слишком ровным голосом. О том, что я тогда принял за холодность а теперь, после рассказа Петры, вдруг понял, что мог принять за холодность что-то совсем другое.

«Принцесса уже выросла».

Хорошо. Пусть.

Я встал, поправил Катану у пояса и пошёл к себе. И всю дорогу, до самого домика, где была моя комната, в голове крутилась одна и та же мысль, от которой было и тепло, и страшно одновременно.

Я просто друг.

...А если нет?

----------

Пропасть между нами

Я не спал всю ночь.

Лежал на спине, смотрел в потолочные балки, и в голове крутилось одно и то же слово, как заевшая пластинка. Катана. Она стояла у кровати, прислонённая к тумбочке, чёрная и безмолвная, и даже в темноте я знал точно, где лежит её рукоять.

Три года.

Три года я вставал до рассвета. Три года терпел «уже лучше», «неплохо», «попробуй ещё». Три года я просил Жана о спарринге и почти всегда получал вежливый отказ или учебный бой в четверть силы.

Сегодня всё будет иначе.

Соберись. Ты не мальчик из прошлой жизни, который проигрывал в полуфинале. Ты не тот, кем был. Ты Эбису, и у тебя есть клинок.

Я поднялся, когда небо за окном только начинало сереть. Собрался быстро, без лишних движений, как делал всё последние три года. Пристегнул катану к поясу, поправил её, проверил, легко ли выходит из ножен. Потом ещё раз. И ещё раз.

И вышел во двор.

Утро было холодное и сырое. Над крепостной стеной висел сизый туман, трава блестела от росы, а воздух пах землёй и дымом от кухонных труб. На площадке уже был Жан.

Он стоял у стойки с оружием, спиной ко мне, и неторопливо перебирал тренировочные клинки брал один, взвешивал в руке, ставил на место, брал следующий. Движения у него были такие же спокойные и экономные, как всё, что он делал. Я много раз смотрел на него вот так со спины и каждый раз чувствовал одно и то же: этот человек живёт в другом измерении, где я не более чем точка на горизонте.

Но сегодня всё будет иначе.

— Жан, — окликнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можем мы сразиться? Думаю, я готов для хорошего спарринга.

Он медленно повернулся.

Его взгляд скользнул по моему лицу и сразу же опустился ниже туда, где у меня на поясе висела чёрная, лакированная, строгая рукоять. И в этом коротком взгляде я прочитал гораздо больше, чем хотел бы. Он не смотрел на мальчишку, который пришёл похвастаться. Он смотрел на оружие и оценивал, что это оружие может.

Три года я ждал, чтобы кто-то посмотрел на меня так.

— Так значит, это и есть твоя катана, — ровным голосом произнёс Жан.

Я кивнул, положив ладонь на гарду. Под пальцами была гладкая, отполированная сталь.

— Да. Думаю, с ней я смогу показать тебе по-настоящему, чему я научился за эти три года.

Внутри у меня всё сжалось. Слишком громко сказано. Слишком высоко заявка. «По-настоящему». Я сам не знал, что это значит. Я знал только, что за эти три года я ни разу не заставил его приложить хоть немного усилий, и это жгло меня больше, чем любые синяки.

Жан смотрел на меня ещё секунду. Ни насмешки, ни снисхождения только оценка. Потом он отвернулся, отложил деревянный меч и вытащил из стойки настоящий тусклый, тяжёлый, армейский железный клинок с почерневшей от времени гардой. Он пару раз провернул его в кисти, проверяя баланс, и повернулся ко мне. Острие он опустил к земле так, будто этот меч весил для него не больше пера.

— Тогда посмотрим, чему ты научился, — сказал он. — Сегодня я буду чуточку серьёзнее, Эбису. Расслабишься умрёшь.

Я сглотнул. В горле разом пересохло, а ладони вспотели я это почувствовал прямо через оплётку рукояти.

Умру? Он серьёзно? Он хочет сказать, что это не будет лёгкий спарринг? Что если я пропущу удар, он не остановит лезвие в миллиметре?

Он хочет сказать, что будет бить наверняка.

И тут случилось странное.

Страх не отступил. Но поверх него, выше него, откуда-то из самой середины груди, поднялось другое чувство. Горячее. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, как распрямляются плечи, как в кончиках пальцев появляется зуд.

Он говорит серьёзно. Он правда будет бить в полную силу.

Хорошо.

Наконец-то.

Я выхватил катану. Металл тихо шелестнул, выходя из ножен, и в холодном утреннем воздухе лезвие блеснуло так, что на секунду стало больно глазам. Я перехватил рукоять двумя руками, чуть согнул колени, опустил центр тяжести стандартная стойка, вбитая в мышцы тысячами повторений.

— Я готов.

Я моргнул.

Всего один раз.

В следующую секунду Жан уже стоял передо мной.

Между нами не было никакого движения только вспышка, только исчезновение пространства. Он не бежал. Он просто был здесь. И его огромный железный меч с рёвом обрушился мне на голову сверху.

Тело сработало раньше головы. Слава всем трём годам, слава тысячам повторений, слава набитым до крови мозолям я развернул катану и подставил удар на обух, на не заточенную сторону лезвия.

ЛЯЗГ!

Звук был такой, будто кто-то ударил молотом по наковальне. Удар прошёл через клинок, через мои руки, через плечи, спинным столбом в землю. Ноги поехали назад, вырывая в утоптанном песке две глубокие борозды. Меня отбросило метра на два, и только чудом я не упал, выставив назад колено.

Руки онемели до самого плеча. Пальцы на рукояти трясло.

Чёрт... Он не шутил. Он вообще не шутил. Если бы я не среагировал если бы я на одно мгновение опоздал он бы разрубил меня пополам. Прямо здесь. Вот на этом песке.

И он бы даже не запыхался.

— Неплохо, Эбису, — произнёс Жан, не меняя позы. Он даже не шагнул ко мне. — Твои инстинкты хороши.

Инстинкты. Не техника. Не сила. Инстинкты. Как у зверя, который успел отпрыгнуть.

Ладно. Хватит стоять.

Я стиснул зубы так, что заскрипело в челюсти, и бросился вперёд.

Сократил дистанцию в два шага, нанёс рубящий сверху Жан отбил его небрежно, почти лениво. Я тут же ушёл в колющий он парировал. Уход в сторону, снова рубящий и снова лязг. Я пробовал менять темп, пробовал короткие быстрые серии, пробовал делать вид, что ухожу, и резко возвращаться.

Ничего.

Он держал свой тяжёлый армейский меч одной рукой. ОДНОЙ. И наносил молниеносные, текучие атаки из любого положения, с любой дистанции. Я блокировал, я отбивал, я отскакивал, но каждый раз оказывался на полшага позже, чем нужно.

«Чёрт, да он мне продохнуть не даёт!»

Каждый заблокированный удар отдавался вспышкой боли в запястьях. Каждый его выпад ломал мою стойку, заставляя переступать, терять равновесие, отжиматься назад. Он давил ровно и неумолимо, как вода, которая точит камень. Я чувствовал, что ещё немного и я просто не успею поднять клинок.

Надо что-то придумать. Отвлечь его. Плевать на правила. Сбить с толку и ударить один раз. Один хороший удар. Только один.

Прости, Жан. Но я воспользуюсь магией.

Я резко разорвал дистанцию на полшага и освободил левую руку от рукояти.

Вода. Я сформировал заклинание почти на рефлексе, за долю секунды и тугая струя под давлением вырвалась из моей ладони прямо ему в лицо. Не слишком мощная, чтобы ранить. Достаточно, чтобы ослепить. Чтобы он на секунду прикрыл глаза. Чтобы у меня появился шанс.

Жан крутнулся на месте так, будто заранее знал, откуда полетит поток.

«Он что... он что, ожидал?!»

Но я не дал себе времени на удивление. Я с силой хлопнул свободной ладонью по земле.

ТРЕСК!

Почва под его сапогами взорвалась. Камень вывернулся из песка, вставая острыми, кривыми шипами я искривил землю, ломая её структуру. На долю секунды он замешкался, потерял опору, заваливаясь боком.

И оттолкнулся.

Он отпрыгнул так, будто до этого просто стоял ровно на ровном полу высоко, мощно, уходя в сторону.

«Не уйдёшь!»

Я направил ману в ступни. Воздух рванул из-под подошв, отбрасывая меня вперёд с ускорением, от которого засвистело в ушах. Я сближался с ним в воздухе.

Пора. Пора опробовать то, что я так долго тренировал.

Месяц. Целый месяц я ломал себе голову над этим. Я заметил случайно, почти по глупости: если соединить огонь и лёд в правильных, идеальных пропорциях не перекосить ни в одну сторону ни на грамм получается пламя другого цвета. Синее. Оно не жжёт так, как обычный огонь, но оно делает пламя абсурдно, невозможное острым. Режет структуру, а не материю. Режет то, что вообще-то резать нельзя.

Я пустил ману по рукояти, вдоль лезвия, до самого острия.

Катана вспыхнула синим.

Огонь шёл по стали тонким, плотным слоем не как пламя, а как пленка. Как будто клинок раскалился изнутри и просвечивает.

Я вложил в удар всё: скорость падения, вес тела, скрутку корпуса, всю ману, какую успел вытянуть. Диагональный взмах. Сверху влево, через всё тело.

Жан спокойно подставил свой железный меч.

ВЖИИИК!

Моя катана прошла сквозь толстое железо, как раскалённый нож сквозь масло. Не отбила, не задержала разрезала. Верхняя половина клинка Жана, отсечённая у самой гарды, с лязгом отлетела в сторону и закувыркалась по песку.

ДА! Получилось! ПОЛУЧИЛОСЬ!

Вот оно. Вот то, чего я добивался три года. Я рассек его меч. Я.

Теперь я смогу!

Победа была так близко, что казалась уже случившейся. Мой клинок продолжал движение прямо ему в грудь.

Но Жан не зря носил своё имя.

Он изогнулся назад. В воздухе, где у него не было никакой опоры, где падать было некуда, он прогнулся дугой и моё синее лезвие прошло в миллиметре над ним, лишь обрезав рубашку и оставив на груди тонкую тёмную полосу. Он поймал воздух руками за спиной, встал на ладони и, используя инерцию моего же удара, впечатал носок сапога прямо мне в подбородок.

Мир вспыхнул белым.

Голова дёрнулась назад так, что хрустнуло в шее. В глазах потемнело, искры, звон. Меня подкинуло, перевернуло и впечатало спиной в песок метрах в двух. Дыхание выбило начисто.

— Чёрт... — прохрипел я, когда наконец смог вдохнуть. Катана чуть не выпала из ослабевшей руки. — Да что за чудовище... Как ты вообще так двигаешься?!

Жан между тем уже стоял на ногах. Он бросил обломок своего меча в сторону так равнодушно, будто это была палка, случайно переломившаяся в лесу.

Он безоружен. Безоружен!

Сейчас. Сейчас или никогда.

Я с рычанием поднялся. Колени дрожали, перед глазами плыло, но я пошёл вперёд. Он же без оружия у меня катана, магия, синее пламя. Я не мог не достать его.

Я не достал.

Жан не стал отступать, не стал разрывать дистанцию. Безоружный, он оказался ещё страшнее. Он отклонялся от моих ударов на сантиметры всем корпусом, одним движением бёдер, и лезвие проходило по воздуху. Он парировал удары вскользь, ладонями по плоскости клинка бил по обуху, уводя катану в сторону, и я стоял открытым на полсекунды дольше, чем можно себе позволить.

И эти полсекунды он использовал.

Кулак в рёбра. Подсечка. Колено в бедро. Ладонь снизу в локоть, когда я в очередной раз замахнулся. Каждый удар был сухой, короткий, точный без капли лишнего. Я не чувствовал, как он бьёт. Я чувствовал только боль, приходящую на секунду позже.

Я пробовал всё. Ускорялся воздухом, менял направления, ставил стенки земли, чтобы перекрыть ему обзор. Искривлял почву под его сапогами, пытаясь выбить центр тяжести. Покрывал катану синим пламенем и шёл в широкие, отчаянные выпады.

Ничего. Каждый раз он оказывался на шаг впереди. Каждый раз я бил в воздух, который только что был занят его телом. Дыхание сорвалось, из горла вырывался хрип, лёгкие горели, а на руках и рёбрах уже наливались синяки, расползаясь холодной болью.

Синее пламя погасло. Просто перестало держаться я больше не мог тянуть ману.

Я отступил, сгибаясь, хватая ртом воздух. Катана отяжелела так, будто её отлили из чугуна.

Жан стоял напротив. На его лбу блестела лёгкая испарина. И всё.

Испарина. Единственное, что я у него вызвал. Испарину.

— Да, — сказал он, и голос его прозвучал совершенно ровно. — Ты многому научился, Эбису.

Я поднял на него глаза, всё ещё не в силах выпрямиться.

Многому научился... он так это говорит, как будто это оценка. Как будто я сдал экзамен на тройку.

— Поэтому в этот раз я буду ещё серьёзнее.

Его рука легла на рукоять меча, висящего у пояса. Того самого меча, который он никогда, ни разу за три года не достал.

Лезвие со звоном покинуло ножны.

Я не знаю, как это описать. От оружия веяло силой не магией, не заклинанием, а чем-то более грубым и более древним. Как будто сам клинок знал, что он создан для побед, и не собирался проигрывать. Инстинкты завопили, требуя отступить, пригнуться, бежать. Мне захотелось бросить катану и растянуться на земле.

Не беги. Нельзя бежать.

Хотя бы один удар. Хотя бы один, Жан.

Я стиснул рукоять обеими руками, загнал страх куда-то в живот и с криком бросился в последнюю атаку. Вложил в неё всё, что осталось.

Жан шагнул навстречу один короткий, спокойный шаг.

Я начал рубящий сверху. Он принял его на клинок почти без усилия, чуть развернув запястье, отвёл мою катану в сторону и в ту же секунду пошёл на меня боковым, текучим, неумолимым движением. Диагональ. По всему корпусу.

Я увидел, как лезвие идёт.

Времени не было. Совсем. Совсем не было времени.

Я ударил магией земли под собственными ногами не в него, в себя. Почва вздыбилась, подсекая меня, выбивая из стойки. Я завалился назад, уходя с линии.

Вспышка боли.

Клинок Жана рассёк мою рубаху и прошёл по всей груди и животу.

Я рухнул на колени, выставив катану перед собой и опираясь на неё, как на костыль. Кровь горячей полосой побежала вниз по коже, пропитывая разорванную ткань, стекая к поясу.

Если бы я не откинулся. Если бы не магия земли, которую я потратил на то, чтобы упасть самому...

Он бы разрубил меня от ключицы до бедра. Возможно, насмерть.

Жан одним плавным движением стряхнул капли с лезвия. Тёмные брызги моей крови легли в песок. Он убрал меч в ножны без спешки, без гордости, без удовольствия так убирают инструмент, который сделал свою работу.

— Достаточно, Эбису, — голос его был спокоен. Слишком спокоен. — Ты хорошо себя показал. А теперь иди отдыхай. Рана не смертельная, но с тренировками придётся повременить.

Я повис на рукояти катаны, тяжело дыша. Тело тряслось от истощения, от адреналина, от холода, который почему-то шёл изнутри.

— Чёрт... — прошептал я.

Я так и не смог нанести удар.

Ни одного. За весь бой я не коснулся его ни разу. Я рассёк ему меч но не его самого. Я достал из себя всё, что у меня было: новую катану, месяцы тренировок, всю ману до последней капли, все свои идеи, которые я годами складывал в голове. И всё это он разобрал, как школьную задачку.

А когда он достал настоящий меч бой закончился за одно движение.

И при этом он даже не в половину силы бился. Я это чувствовал. Каждый раз, когда его удар взрывался болью в моих руках, я понимал: он мог вложить больше. Мог сломать мне запястье. Мог раздробить рёбра. Он сдерживался. Сдерживался даже с мечом в руках.

А я не смог. Ничего. Ничего не смог.

Обида подкатила к горлу горьким тяжёлым комом, сдавила так, что стало трудно дышать. Глаза защипало. Я до боли стиснул челюсть, до скрипа, до ломоты в скулах только чтобы не дать этому выйти наружу. Только не перед ним. Только не сейчас.

Три года. Три года я говорил себе: ещё немного, ещё чуть-чуть, и я догоню. Я не выбирал это, я не просил этот мир, у меня не было ничего при рождении но я работал. Каждый день. Все три года. Я возил себя по площадке, пока не осыпался песок в сапогах, я засыпал с гулом маны в голове, я отказывался от отдыха, когда тело просило пощады. Я так долго видел перед собой цель.

И сегодня эта цель встала напротив меня и просто, мимоходом, показала, где я на самом деле.

— Спасибо за спарринг, — выдавил я.

Голос вышел хриплым, чужим. Я не знал, слышал ли его Жан вообще.

Я развернулся резко, чтобы никто не успел посмотреть на моё лицо и пошёл. Пошатываясь, держась за бок, оставляя за собой редкие тёмные капли на песке.

До своей комнаты я шёл долго. Каждый шаг отдавался в рассечённой груди, но боль эта была почти приятной потому что она была настоящей, потому что она была чем-то, что можно понять. Гораздо хуже было то, что жгло в голове.

Я вошёл, закрыл дверь, бросил катану на стол. Ножны стукнули о дерево громко, зло и этот звук почему-то стал последней каплей.

Я сел на кровать. Рана пульсировала медленной, тягучей болью кровь уже подсыхала, стягивая ткань с кожей. Я расстегнул рубаху и посмотрел на себя. Длинная алая полоса через всю грудь. Неглубокая. Ровная. Аккуратная.

Профессиональная.

Он оставил мне ровно столько, чтобы я выжил и понял.

Я откинулся на стену и закрыл глаза.

Когда. Когда же я смогу противостоять ему достойно?

Когда я наконец удалю эту пропасть? Год? Пять? Десять?

Он бьётся со мной, даже не в половину своей силы. Я это знаю. Я это вижу по его глазам он смотрит на меня так, как смотрят на ребёнка с деревянным мечом, который машет им слишком старательно. Он мог бы убить меня в первую же секунду спарринга. Он всегда мог.

И всё равно сдерживается. Сдерживается из милости или из жалости и вот это хуже всего. Хуже любого удара.

А я... я так и не могу нанести удар. Самый простой, самый обычный удар по живому, который хоть раз доводил бы дело до конца.

Я не могу. Я не могу. Я не могу.

Я открыл глаза и уставился в противоположную стену. Кровь на груди наконец перестала идти.

На столе лежала катана. Та, о которой я мечтал, которой хвастался, которая жгла синим огнём и разрезала железо пополам.

Я смотрел на неё, и впервые за три года мне не хотелось её трогать.

----------

Рана, которую не видно

Я так и провалялся до вечера.

Даже не заметил, как пролетело время. Свет за окном сначала был белым, потом серым, потом стал оранжевым, потом погас совсем, и в комнате осталась только тонкая полоса от луны, лежащая на полу поперёк половиц.

Я лежал на спине. Потом на боку. Потом снова на спине. Поворачивался, смотрел в стену, считал трещины в штукатурке, потом сбивался и начинал считать заново.

Я не жил. Я просто лежал.

Тело болело. Но не от раны.

Рана была ерунда. Неглубокая царапина через всю грудь за день она уже подсохла и стянулась коркой, и о ней напоминал только глухой зуд да редкие резкие уколы при резком движении. Настоящая боль была не там.

Настоящая боль была в голове, и она не проходила.

Зачем?

Зачем я это делал? Три года.

Тысячи ударов. Восходы по ледяному песку, когда пальцы не гнутся и рукоять скользит. Кровь на костяшках. Мозоли, которые лопались и нарастали заново. Растяжения, которые я лечил сам, потому что не хотел никого просить. Бессонницы, когда в голове крутились формулы и пропорции, и я лежал до утра, ворочаясь.

Ради чего?

Чтобы он за один шаг обрушил всё, что я построил.

Я так долго, так упрямо убеждал себя, что прогресс есть. Что если я буду работать сильнее всех ну ладно, пусть не догоню, но хотя бы приближусь. Что моя предрасположенность ко всем стихиям что-то значит. Что это не случайная генетическая лотерея, а настоящий шанс, настоящий дар, который мне дали не просто так.

Ничего это не значит.

Он держал меч одной рукой. Он не запыхался. Он подошёл ко мне в конце так, как подходят к деревянному манекену. Он стряхнул мою кровь с лезвия и убрал меч в ножны без удовольствия, без гордости, как убирают инструмент.

Зачем я вообще старался?

Зачем я каждое утро встаю?

Зачем я вообще здесь?

В дверь постучали.

Я не пошевелился.

Кого принесло в такое время?

Петра, наверное. Пришла проверить, не помер ли я. Или принесла еду, которую я всё равно не стану есть.

Не хочу никого видеть.

Притворюсь, что меня нет. Я тут просто стена. Я тут просто тень на кровати.

Стук повторился. Раз. Другой. Третий.

На четвёртый дверь открылась.

Проклятье.

Я совсем забыл запереть. Погряз в мыслях и даже про дверь забыл. Молодец, Эбису. Идеальный день. Просто образцовый.

В проёме стоял силуэт тонкий, прямой, подсвеченный коридорной лампой со спины так, что лица было не разобрать, только контур: узкие плечи, длинные волосы, лёгкое платье. Я бросил на него один короткий взгляд и тут же узнал.

Это была Атанасия.

И я не знаю почему, но от этого внутри что-то дёрнулось неловко. Как будто меня застали за чем-то постыдным.

— Эбису, — прозвучал её голос. — Я стучу, стучу, а ты валяешься. Специально, да?

Нет. Не специально.

Просто не хочу, чтобы кто-то видел меня таким. Никто не должен меня таким видеть. Особенно ты.

Но не скажу же я ей это. Скажешь получится ещё хуже.

Я повернулся на бок, к стене, чтобы не смотреть на неё.

— Прости, — глухо сказал я. — Просто задумался.

Она вошла. Я услышал, как за ней закрылась дверь, скрипнули половицы под её шагами. Лёгкие, короткие шаги я знал этот шаг, я слышал его в библиотеке сотни раз между стеллажами.

— Я видела утром спарринг, — сказала Атанасия, и в голосе у неё была улыбка я её услышал, не видя лица. — Ты дрался достойно.

Достойно?

Я стиснул краешек одеяла в кулаке, так, что ткань натянулась и заскрипела.

О чём она вообще говорит?

Я не нанёс ни одного удара. Ни одного. Я рассёк ему меч но не его самого. Он закончил бой за одно движение. Я проиграл всухую не потому, что мне не хватило чуть-чуть, а потому что я вообще был не на том уровне. Я был мебелью. Пылью. Мальчишкой, который машет палкой и радуется, что не упал.

И она говорит «достойно».

Она просто добрая. Она говорит это всем. Она не понимает, что делает этим только хуже.

Шаги приблизились к кровати.

— Но я видела, что Жан тебя задел, — продолжала Атанасия. — Ты уже вылечил рану?

Какая разница? Она неглубокая. Сама заживёт за пару дней. Мне не нужна помощь ни от кого. И меньше всего от тебя.

Я не ответил.

Кровать просела под её весом она присела на край, и матрас наклонился, и я почувствовал это всем телом, как что-то вторглось в моё одиночество.

— Эй. Ну скажи хоть что-то, — сказала она тихо.

Что мне сказать?

Что я никчёмный? Что три года вылетели в мусор? Что я не хочу, чтобы ты была здесь, потому что сейчас я сам себе противен, а если ты смотришь то противен вдвойне?

Что мне помолчать, чтобы не вываливать всё это на тебя?

Молчать. Просто молчать. Молчать это единственное, что я умею.

Я молчал.

Она наклонилась. Я почувствовал движение воздуха, услышал, как зашуршала её одежда она повернула голову ко мне, заглядывая в лицо, вглядываясь в темноту. И замерла.

— Ты... — её голос изменился. Стал резче, выше. — Ты что, до сих пор не обработал её?!

Я почувствовал, как её пальцы нерешительно тронули моё плечо. Я знал, что она видит. Разошедшаяся, подсыхающая рубаха, а под ней через всю грудь алая полоса, уже тёмная, уже стянутая коркой.

— Ты с ума сошёл?! — она вскочила. — А ну встань! Немедленно! Я сейчас же вылечу тебя магией!

Она схватила меня за бок и начала трясти сильно, требовательно, без всякой нежности.

Да что она прицепилась?

Зачем вообще пришла?

Не надо. Не надо меня трогать. Не надо ничего лечить. Мне не нужна твоя жалость, мне не нужна твоя помощь, мне вообще ничего сейчас не нужно.

— Эбису, ну же! — она дёрнула меня сильнее. — Вставай! Ты слышишь меня?

И что-то во мне сорвалось.

Я резко сел и с силой отвёл её руку.

— Да что ты прицепилась ко мне?! — выпалил я, и голос вышел хриплым, злым, незнакомым мне самому. — Не умру я от такой раны! Ничего со мной не случится!

Атанасия застыла.

Её рука осталась висеть в воздухе там, где я её оттолкнул. Она смотрела на меня, и на её лице я видел не обиду даже а растерянность. Как будто она меня не узнавала. Как будто перед ней сидел кто-то другой и она не понимала, куда девался тот, кого она знала.

— Ты чего? — спросила она очень тихо.

И это короткое «ты чего» тихое, растерянное почему-то добило меня сильнее всего остального.

Ты чего... ты чего...

Да ничего! Ничего, понятно?!

Слова поднялись в горло сами, как вода в переполненном сосуде, и пошли раньше, чем я успел их остановить.

— Чего?! — я почти выкрикнул это, чувствуя, как дёргается рана на груди от резкого движения, и от этой боли злость только прибавилась. — Я проиграл! Всухую! Ты говоришь «достойно дрался», а он половину силы не использовал! Он сдерживался! Понимаешь?! С первого удара до последнего! А я не смог даже поцарапать его! Ни разу! Ни одного касания!

Атанасия медленно опустила руку и прижала её к себе как будто обожглась.

— Это не так, Эбису, — сказала она. И голос её уже не был мягким — в нём появилась ровная, твёрдая нота, которой я прежде не слышал. — Подумай. Тебе всего одиннадцать. А Жан пожалуй, сильнейший воин в Эриде. Если не во всей стране.

Я стиснул зубы так, что заскрипело в челюсти.

Сильнейший. Вот именно.

И что? Что это за утешение? Что это за оправдание? Мне оно не нужно. Мне не нужны причины, по которым я не смог. Мне нужно было смочь.

Ты понимаешь? Мне нужно было смочь. А не узнать, почему не смог.

— И что? — я смотрел в стену. — Это жалкие оправдания. Ты понимаешь, что это оправдания? Я тренировался три года. Три. Года. Вставал до рассвета каждый день. Стойку я придумал сам. Магию вывел сам. Месяцами искал пропорции для этого пламени! Я лез из кожи вон! Ради одного ради одного нормального удара!

Я выдохнул, и это получилось некрасиво, с надрывом.

— И что в итоге? Я должен теперь утешаться тем, что он сильнейший? Да, не удивительно, что я ничего не смог. Не удивительно вообще. Я слабак. Был слабаком три года назад остался им сейчас. У меня предрасположенность ко всем стихиям, ты понимаешь? Ко всем! Мне одному из всех досталось такое! И что с того?! Что я сделал с этим? Ничего! Ни-че-го! Я не смог. С таким преимуществом и не смог. Значит, я просто ничтожество. Родился ничтожеством, жил ничтожеством и сдохну...

Я не успел закончить.

Звук пощёчины прозвучал резко, как хлыст.

Голову дёрнуло в сторону. Щека вспыхнула больно, обжигающе, до слёз в глазах. Я не сразу понял, что произошло. Просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как горит лицо.

Атанасия стояла надо мной.

Я медленно повернул к ней голову.

И то, что поднялось во мне в эту секунду, было сильнее боли и сильнее усталости. Это была злость. Настоящая, глухая, слепая такая, от которой темнеет в глазах и в висках стучит.

— Ты что творишь? — я почти прорычал это, со свистом.

Она не отступила.

— Я видела твой бой, — сказала она, и голос её был совершенно ровным. — И я не могла оторвать взгляда. Ни на секунду.

Я открыл было рот но она не дала мне сказать.

— Ты думаешь, ты один там смотрел на себя? Ты думаешь, кроме тебя никого не было? Жан сильнейший в Эриде, и он достал при тебе свой клинок. Свой клинок, Эбису. Он его ни на чьих тренировках не обнажает потому что не с кем. А при тебе достал. Ты вообще понимаешь, что это значит?

Я сглотнул. Слова не шли.

— А слуги? — она шагнула ближе. — Все, кто проходил мимо окон, остановились. Двое на кухне бросили посуду и вышли во двор. Один конюх залез на бочку, чтобы лучше видеть. Ты что, правда думаешь, что они остановились твоих ударов ради? Они смотрели на то, как одиннадцатилетний мальчишка держится против Жана. Как он не отступает. Как он взрывает землю у него под ногами, как рубит его меч, как поднимается после каждого удара и снова идёт. Им было неважно, сколько ты ему нанёс. Им было важно, что ты вообще это сделал.

Она выдохнула, и в этом выдохе была какая-то усталость, будто она держала это в себе давно.

— И я не одна такая. Все в этом замке видели, как ты эти три года работаешь. Видели, как ты встаёшь раньше всех, как возвращаешься позже всех, как не жалуешься, как не просишь, как просто идёшь и делаешь. Ты знаешь, сколько раз я слышала на кухне: «Этот малец из железа»? Ты знаешь, что для прислуги ты давно уже не мальчишка из леса а просто самый упорный человек в этих стенах?

Я стиснул зубы ещё сильнее. Скулы свело.

Кто я?

Она о ком вообще говорит?

Это не я. Это кто-то другой. Какой-то парень, которого придумали кухарки на кухне, чтобы было о чём поговорить. Какой-то герой из их историй.

Я не такой.

Я тот, кто сегодня днём не смог встать с кровати. Тот, кто лежал и смотрел в стену, пока не стемнело. Тот, кто уже наполовину решил, что всё это не имеет смысла.

Я развалина. А не железо.

— Да что ты знаешь обо мне?! — я почти кричал. — А? Что?! Старательный? Упорный? Решительный? Ни одно из этих слов мне не подходит! Ты видишь то, что хочешь видеть! Я другой! Я не такой! Я...

— Нет.

Одно слово. Твёрдое, короткое. И я замолчал, будто на меня вылили ведро холодной воды.

Атанасия смотрела на меня прямо. Не отводя глаз. Вот так без улыбки, без той застенчивости, к которой я привык, когда она утыкалась в гримуар и щурилась на строчки. Просто смотрела, открыто, прямо, и я вдруг понял, что не помню, когда видел её такой.

— Нет, Эбису, — повторила она тихо и раздельно. — Это ты. Это ты потрясающий.

Я замер.

— И я горжусь тем, что нахожусь в твоей компании. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Я горжусь. Тобой.

У меня что-то оборвалось внутри. Не неприятно просто оборвалось, и стало пусто.

— Единственная вещь за все эти годы, — продолжала она, — которая заставляет меня открывать гримуар каждое утро и не бросать его к вечеру, это мысль о том, что ты встаёшь ещё раньше и не бросаешь.

Что за бред она несёт?

Это не может быть правдой.

Она меня не знает. Она не знает, откуда я пришёл. Кем я был. Что у меня в голове. Она не знает, что я почти всегда боюсь. Что я одиннадцатилетний пацан, который прячется за взрослые слова и делает вид, что всё понимает. Что половину того, что я делаю, я делаю не из силы, а потому что не знаю, как остановиться.

Она и её гримуар. Принцесса в пустом замке, у которой есть всё а думает, что у меня что-то есть.

Куда ей судить, кто я.

Хочет сказать, что знает меня лучше, чем я сам?

Ложь. Всё это ложь. Она говорит это из доброты. А доброта это жалость. А жалость мне не нужна.

— Уходи, — сказал я.

Голос не получился. Совсем. Ни угрозы, ни твёрдости просто сиплый шёпот.

Атанасия замерла.

— Но твоя рана...

— Уходи, — повторил я, и в этот раз получилось резче. Я не смотрел на неё, смотрел в стену. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. И не прикидывайся, будто знаешь. Мы чужие друг другу.

Тишина.

Долгая. Очень долгая.

Я слышал только её дыхание. Оно изменилось стало короче, будто она собиралась что-то сказать и не могла. Как будто воздух не выходил из груди.

Потом она встала.

Шаги. Медленные. К двери.

Я всё ещё не смотрел, но слышал их и с каждым её шагом что-то внутри сжималось всё сильнее, и я не понимал, что именно, и от этого становилось только хуже.

Возле двери она остановилась.

Я услышал, как она набрала воздух.

— Всё, что я сейчас говорила, было правдой, — сказала она.

Голос был ровный, но в самом конце чуть дрогнул на одно слово, на полслога, но я услышал. И от этого «чуть» у меня что-то оборвалось внутри.

— Я не хотела тебя обидеть. Прости, если помешала.

Дверь открылась. Дверь закрылась.

Тишина.

Я лежал и смотрел в стену. Долго. Минуту. Две. Пять. Я не знал, сколько.

Чёрт.

Чёрт!

Все такие умные! Все всё знают! Что эта девчонка вообще может обо мне знать?! Что ей до меня?! Принцесса, которая живёт в замке, где за ней присматривают стены, приходит учить меня жизни?

Что она знает про то, как это когда ты делаешь всё и всё равно не хватает?

Что она знает про то, как это когда тебе дар дали просто так, из ничего, и ты его не оправдываешь?

Что она знает...

Я перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку.

И в этом положении, в темноте, вдруг очень отчётливо вспомнил, как её глаза стали влажными.

Она не заплакала. Она держалась. Она сказала «прости, если помешала» спокойно, ровно, как принцесса. Но глаза у неё блестели, и я это видел. Я видел.

Я сделал это.

Я сказал ей «мы чужие друг другу», и смотрел, как она уходит.

Зачем?

Что мне стоило просто... промолчать? Что мне стоило просто...

Я стиснул подушку обеими руками, до боли в пальцах, и не нашёл ответа.

Внутри была только злость глупая, слепая, раскалённая. И отчего-то она теперь была направлена уже не на Жана, не на неё и не на весь мир.

На себя.

----------

То что делают не для чужих

Прошло уже два дня. Потом третий. Потом четвёртый.

Мы так и не виделись с принцессой. Ни разу. И я даже начал убеждать себя, что это к лучшему.

Пусть так. Пусть всё останется, как есть. Пусть будет как раньше до того дня в библиотеке, до разговоров про три столицы, до её ровного голоса, который ничего не выдавал. Так проще. Так честнее. Я не тот, кто ей нужен, и притворяться больше не буду.

Она принцесса. Я мальчишка, который живёт в её замке из милости и у которого нет даже фамилии.

Вот и всё. Вот и правильно.

Я врал себе. Понимал, что вру, и всё равно врал потому что врать себе было легче, чем вспоминать, как блестели её глаза у двери. Как она сказала «прости, если помешала» ровно и спокойно, и как у неё при этом дрогнул голос на последнем слоге.

Я гнал эти мысли. Плохо получалось.

А потом Жан сказал то, чего я вообще не ожидал.

Это было на следующее утро. Я пришёл на двор раньше обычного раньше всех, как всегда. Небо было серое, низкое, тучи ползли по стенам, и было душно, как бывает перед дождём. Я уже знал, что буду делать: подойду и попрошу ещё один спарринг. Хотя бы тренировочный. Хотя бы учебный. Мне нужно было снова почувствовать под ногами тот песок, тот отскок, тот лязг.

Я не успел открыть рот.

Жан стоял у стойки, спиной ко мне, перебирая оружие. Услышав шаги, он повернулся. И посмотрел на меня долго так, как смотрят на человека, с которым прощаются, но ещё не решили, сказать ему об этом или нет.

— Эбису.

— Да.

— Мне больше нечему тебя учить.

Сначала я не понял. Мне показалось, я ослышался. Может, он сказал другое. Может, шум в ушах. Может, я ещё не совсем проснулся.

— Что?..

Жан облокотился о стойку и сложил руки на груди.

— Всё, что я должен был тебе показать, я показал, — сказал он ровно. — Стойка у тебя есть. Дыхание есть. Ты умеешь читать противника, умеешь соединять заклинания с фехтованием. Остальное не учёба. Остальное только часы. Сотни, тысячи часов. Я тебе их не дам. Дальше ты сам.

Я не ответил.

Не потому, что не хотел. Просто в голове разом стало пусто. Вот совсем ни одной мысли, ни одной фразы, ни одного возражения. Как будто кто-то выключил звук во всей комнате, и осталась только ровная, глухая пустота.

Нечему учить.

Три года назад я пришёл к тебе с деревянной палкой и не мог даже правильно встать в стойку. Ноги заваливались, спина не держала, я падал от собственного веса. Ты был единственным, кто вообще согласился возиться с мальчишкой из другого мира, которого притащили в замок непонятно откуда. Ты был моим учителем. Ты был единственным человеком, рядом с которым я понимал, что делаю.

Ты сказал мне "неплохо" и это значило для меня больше, чем похвала от всех остальных вместе.

А теперь нечему учить и дальше сам?

Я не сказал этого вслух. Не смог. Я вообще ничего не сказал только кивнул, коротко, как кивают, когда согласны, хотя на самом деле не согласны ни с чем.

Жан посмотрел на меня ещё секунду. Будто ждал чего-то. Будто ему самому было не всё равно, что он услышит в ответ.

Я ничего не сказал.

Он оттолкнулся от стойки и ушёл.

И я остался один на пустом дворе. С серым небом над головой и с палкой, которая наконец перестала быть палкой, но от этого только перестала быть понятной.

Весь тот день я простоял у тренировочного манекена.

Я подходил к нему. Брался за рукоять катаны. Даже доставал её один раз и убирал обратно. И не понимал, что делать.

Бить?

Зачем. Бить манекен это не бой. Это просто движение. А движений у меня десятки тысяч. Я могу рубить его до ночи, до рассвета, до следующей зимы и не станет ни малейшей разницы. Манекен не отвечает. Манекен не поддаётся. Манекен не бьёт в ответ и не заставляет меня стараться.

Манекен это не Жан.

Жан меня больше не учит.

Может, заняться магией? Формулами? Медитацией? Я мог бы нарисовать новое заклинание. Я мог бы вывести ещё одну пропорцию для пламени. Я мог бы...

Не знаю.

Я вообще не знаю, что мне делать.

Так продолжалось несколько дней. Каждое утро я приходил на двор, вставал перед чурбаном и просто стоял. Разминал пальцы, смотрел на зарубки в дереве, переступал с ноги на ногу. И ничего. Ни одной попытки. Ни одного удара. Ни одного вдоха, после которого рука пошла бы сама.

Оказалось, всё, что я делал три года, держалось на одном. На том, что рядом кто-то есть. Кто скажет «ещё раз» или «не так». Кто посмотрит и молча покажет. Кто превратит бессмысленные повторения в дорогу.

А теперь никого не было. Стоял только манекен. И тишина. И я перед ним, как привязанный.

Вот ты стоишь и ничего не делаешь. Четыре дня. Просто стоял.

И это тот самый "самый упорный человек в этих стенах"? Это тот, за кем, говорят, смотрят из окон?

Бред. Люди смотрят и видят то, чего нет.

Сзади послышались тихие шаги.

— Эбису?

Я не повернулся. Только опустил голову.

— Что случилось? — голос Петры был тревожным. Я это услышал ещё до того, как увидел её лицо, в этом голосе не было её обычной лёгкости, была тревога.

Я молчал.

— У тебя что-то случилось с принцессой? — она подошла ближе. — Ты сам не свой уже несколько дней. И она... она почти перестала выходить из комнаты. Только на кухню и сразу обратно. Дверь за собой закрывает.

А?

Она... тоже?

Она тоже заперлась?

Она что, из-за того разговора?

Будто ей есть дело до того, что я сказал. Будто ей не всё равно, что я говорил у двери.

Это же ерунда. Ерунда и совпадение. У неё свои причины. У принцесс всегда свои причины.

Что-то в груди неприятно сжалось. Я отогнал это подальше.

— Можно и так сказать, — сказал я вполголоса.

Петра сделала шаг ко мне.

— Эбису. Ты всегда казался таким взрослым, — сказала она мягко. — Но сейчас я тебя совсем не понимаю. Почему вы оба так себя ведёте? Почему нельзя просто поговорить?

Я медленно повернулся к ней.

Наверное, по моему лицу было видно всё, что нужно. Под глазами лежали мешки, взгляд сидел где-то в земле передо мной, и на лице не было ни одного живого выражения. Вот таким меня видят люди, когда я сдаюсь.

— Просто поговорить? — переспросил я. — Зачем? О чём?

Петра вздохнула. Она смотрела на меня и, кажется, впервые за три года не знала, что сказать.

— Я не знаю, что у вас случилось. Но разве это такая большая проблема, просто обсудить?

— Да, — я не отвёл взгляда. — Проблема.

Она чуть повысила голос:

— Не понимаю. Вы ведь были так близки! Что могло случиться?

Близки?

Мы?

Разве?

Мы сидели в библиотеке, и она перелистывала страницы, а я слушал. Мы говорили о мане, о стихиях, о её мире. Она один раз сказала, что король не приезжает. Один раз, ровным голосом, и потом резко закрыла гримуар ладонью и ушла в себя.

Это близки?

Я не думаю, что мы хоть немного были ближе, чем просто знакомые. Знакомые, которые оказались в одной комнате и провели вместе одно лето. Так бывает в любой комнате, где двум людям некуда деться. Не более.

Хотя...

Она закрыла при мне гримуар. Она сказала мне то, чего слугам не говорят. Она пришла одна в мою комнату ночью.

Нет. Не думай об этом. Не надо.

— Я ей сказал, что мы чужие друг другу, — сказал я вполголоса. — Что она ничего обо мне не знает.

Петра замерла. А потом её лицо стало очень серьёзным. Она даже сглотнула

Я услышал.

— Чужая?.. — она выдохнула это слово так, будто не поверила. — Эбису. Скажу тебе как девушка. Девушки не проводят время в компании человека, который ей неприятен. Она не станет сидеть с ним в библиотеке час за часом. Она не будет подсматривать в окно, как он тренируется. Она не пойдёт на кухню и не станет говорить, что именно для него готовить, потому что это ему нравится больше остального.

Я стоял и слушал, и с каждым её словом что-то во мне становилось тяжелее. Как будто мне на плечи, один за другим, клали камни.

— Что за выдумки, — сказал я хрипло.

Петра стиснула зубы.

— Когда девушке парень безразличен будет ли она это делать? Запоминать его любимую еду? Следить за его тренировками? Даст ли она мазь мне, чтобы я отнесла её тебе, чтобы хоть как-то облегчить боль в руках? Будет ли она запираться в комнате после вот таких слов, если ты ей чужой?

Мазь.

Та мазь.

Я думал это Петра. Я думал, она сама, из жалости, потому что ей не всё равно на всех. Я намазал руки, намазал плечи и не спросил даже, откуда это. Мне было удобно так думать. Так было легче.

Значит... это была Атанасия?

Она следила за тем, как я тренируюсь?

Она знает, что у меня болят руки?

Она знает, что я люблю есть?

Она знает...

— Что?!

Петра смотрела на меня и не отводила глаз. Она молчала. Молчала так, будто уже всё сказала и больше говорить нечего.

И тут же по двору пробежал Жан.

Я никогда не видел, чтобы он бежал. Ни в спарринге, ни на тренировке а вот так, просто через двор. Он искал глазами по всем сторонам, оглядывался на окна, на галереи, на дверь людской.

— Вы не видели принцессу?!

Мы с Петрой ответили одновременно:

— Нет. А что случилось?

Жан искал глазами хоть какую-то зацепку. И не находил.

— Её нигде нет. Обыскали всё крыло. Её нет.

Я сказал:

— Может, она опять ушла в лес?

Жан замолчал на секунду. И я увидел, как в его глазах промелькнуло узнавание. Он вспомнил.

Он вспомнил, как три года назад Атанасия так же ушла в лес. И как именно там она нашла меня в грязи, избитого, почти мёртвого, с руками, которые не слушались.

— Чёрт. Наверняка.

На мою голову упала первая капля.

Большая, тяжёлая, прямо на макушку. А потом вторая. И где-то вдали, за крепостной стеной, глухо прокатился гром не резкий, а долгий, ворчливый, как будто там что-то шло и приближалось.

Петра вытянула руки ладонями вверх.

— Кажется, сегодня будет ураган.

Ураган?

Атанасия же в лесу.

Атанасия в лесу во время урагана. Одна. В темноте. На склоне. Где корни, где скользко, где ветер валит деревья.

Жан развернулся и побежал. Как молния через двор, к воротам. Хлопнула створка.

И моё тело дёрнулось.

Правда дёрнулось. Мышцы напряглись, нога сама шагнула вперёд, рука сама потянулась туда, за стену. Я хотел побежать. Я правда хотел.

Но что-то не дало.

Что-то внутри тяжёлое, вязкое, как болото схватило меня за грудь и не пустило. И я остался стоять.

Петра подошла ближе.

— Чего ты колеблешься?

Я ничего не ответил. Капли били по лицу, по плечам, по тыльным сторонам ладоней.

— Ты же хотел стать героем, — сказала она. — И готов оставить девочку одну в лесу во время урагана?

Я поднял голову к небу. Тучи шли быстро, сдвигаясь, закрывая последний свет, и ветер уже рвал подол её платья, трепал волосы.

— Жан найдёт её, — сказал я.

И это не было решением. Это было оправдание. Жалкое, тонкое, как бумага, которой я прикрывался от собственного страха.

Жан найдёт её. Жан быстрее. Жан сильнее. Жан уже бежит. Зачем туда я? Что я там сделаю? Я даже в спарринге не смог ему ни одного удара нанести. Я мальчик с палкой. Я буду только мешать. Я буду тем, кого придётся спасать.

Он найдёт её. Он обязательно найдёт.

...а если нет?

Что если он не найдёт. Что если она уже там. Что если она сидит у дерева, промокшая до нитки, и не знает, куда идти. Что если молния. Что если ветер, который валит деревья.

Что если она зовёт а никто не идёт, потому что Жан пошёл не в ту сторону, потому что лес большой, а людей всего двое.

Что мне делать?

Я не знаю. Я не знаю!

Я ничего не знаю. Я четыре дня не мог понять, как поднять руку. У меня больше нет учителя. У меня нет ничего, кроме клинка, который я сам придумал, и тела, которое я сам набил и вот теперь, когда понадобился всего один шаг, всего один, я стою и думаю.

Один шаг. Всё, что нужно один шаг.

Петра взяла мою руку. Просто взяла сильно, прямо, без всякой нежности.

— А если нет? — тихо спросила она.

И вот тут внутри меня что-то кольнуло. Остро, коротко, прямо в середину груди. Как будто кто-то взял тонкую иглу и, не предупреждая, воткнул её под грудину.

Меня вдруг прошибло холодом, будто я уже стоял под дождём. Как будто вся кровь разом ушла из лица.

А если нет.

А если он найдёт её слишком поздно. А если она найдёт там не кого-то, а что-то. А если она просто сядет под дерево и просидит до ночи, потому что она умеет держать лицо, но не умеет просить помощи. Я это видел своими глазами. Я видел, как она ушла из моей комнаты со спокойным лицом и мокрыми глазами.

— Чёрт, Петра! — вырвалось у меня. — Да не знаю я, что делать!

Петра сжала мою ладонь сильнее сильно, до боли в пальцах.

И я стоял.

И дождь шёл.

И где-то там, за стеной, на краю леса, стоял человек, который не умел отступать.

Что я делаю.

Что я вообще делаю.

Я стою здесь, под дождём, и думаю о ссадинах, о спаррингах, о том, что кто-то сильнее меня. О том, что я недостаточно хорош. О том, что я проиграл.

Плевать!

Плевать на спарринг! Плевать на Жана! Плевать на то, что я слабый!

Ей сейчас страшно и холодно, а я стою и торгуюсь с собой, имею ли я право вмешаться.

Чёрт.

Моё тело снова дёрнулось.

Вот так. Без решения. Без мыслей. Без плана. Без геройства. Просто тело развернулось, сорвалось с места и понеслось.

И я побежал.

Я побежал к воротам так быстро, как только мог. Не оглядываясь на Петру. Не оглядываясь на двор. Не оглядываясь на манекен, у которого простоял четыре дня, втыкая в него взгляд вместо клинка.

Дождь лил мне в лицо, стекал по щекам, забивался в ворот рубахи. Я задыхался с первых шагов ноги, отвыкшие от бега, сразу налились тяжестью. Где-то позади я услышал, как Петра что-то закричала, но слов уже было не разобрать за громом.

Я бежал в лес.

За ней.

Петра улыбнулась мне вслед.

----------

Самый главный секрет

Дождь усиливался так, что уже не падал сверху он летел навстречу, наискось, гонимый ветром. Я бежал, наклонив голову, и всё равно вода стекала мне за воротник, забивалась в нос, в рот, в глаза. Капли были тяжёлые, злые, как мелкая дробь. Ветер толкал меня в грудь, будто кто-то невидимый упирался ладонями и не хотел пускать, а где-то за моей спиной уже глухо, длинно, раскатисто ворчало небо.

Далеко, на самом краю горизонта, за стеной дождя, вспыхнуло белым.

Секунда.

А потом всё небо треснуло сверху вниз.

Так, ладно. Ладно. Дыши. Дыши глубже. До склона немного. Ты знаешь эту дорогу. Ты знаешь её наизусть.

За три года я обошёл здесь каждый корень. Я тут каждый куст знаю с закрытыми глазами. Просто держись левее, там будет канава, потом просвет, потом подъём. Считай шаги, как в спарринге. Считай. Один. Два. Три...

И я бежал и считал, а в голове крутилось одно и то же.

Не надо было так. Не надо было ей такое говорить.

Мы чужие друг другу. Я это сказал. Я. Сам.

Она стояла у двери, и глаза у неё были мокрые, и она сказала «прости, если помешала» так спокойно, так ровно, как будто это она была виновата. А виноват был я. Только я.

И конечно же она ушла в лес. Конечно же именно туда. Куда же ещё. Куда ещё уходит человек, который вырос в замке, где его не навещает отец, где он один и где ему не с кем поговорить. Только туда. К той поляне, где она впервые за три года поговорила с кем-то как с человеком.

Со мной.

Я задыхался уже на середине подъёма. Ноги вязли в грязи, сапоги хлюпали, лёгкие горели, а тут ещё дождь хлестал по лицу, как плёткой. Кажется, я сбил локоть о какой-то сук. Не почувствовал.

Наконец склон.

Я выскочил на нашу поляну, согнулся, упёрся ладонями в колени, глянул вперёд сквозь мокрые волосы, залившие глаза.

Пусто.

Никого.

Только трава, прибитая дождём к земле, да скала, серая, мокрая, блестящая, и залив далеко внизу весь белый, избитый, покрытый бегущими пенами. Ветер здесь, на открытом, рвал так, что меня качало, и я на секунду схватился за ствол, чтобы не поехать вниз.

Пусто. Она не здесь. Почему не здесь? Она должна была быть здесь. Это же её место. Оно её.

У меня внутри всё оборвалось и ухнуло в пустоту.

— Атанасия!!! — заорал я во всё горло.

Голос не вышел. Дождь и ветер съели его, размазали, разметали по склону, как будто его и не было.

— АТАНАСИЯ!

Тишина. Только вода, только гром, только ветер, который швыряет ветки.

Нет. Нет-нет-нет. Только не здесь. Только не сейчас.

Я завертелся на месте, оглядываясь. Куда, куда, куда... Если бы я был ей куда бы я пошёл? Она не вернулась в замок. Её там нет, Жан обыскал всё крыло. Значит, она не пошла обратно. Значит, она пошла дальше. Значит, она...

Я припал на одно колено. Ладонью по мокрой траве, под корень, где ещё не всё размыло.

И увидел.

След.

Один. Небольшой. Совсем маленький, узкий, глубокий пятка, носок, пятка, носок. Подошва мягкая, ни на каблуке, ни на подковке она шла боком, обходя склон, и след уходил туда, туда, за деревья, вниз, в чащу.

— Это она, — выдохнул я. — Конечно, она.

И след вёл в лес.

В лес. Ну конечно. Ну конечно в лес. Куда ты пошла, а? Ты хоть понимаешь, что сейчас будет? Ты хоть представляешь, что в лесу делается в такую погоду? Сколько деревьев падает? Куда ходить нельзя? Что делать, если молния?

Да откуда ей знать. Она принцесса. Она выросла в замке. Она в лес ходила три раза в жизни чтобы найти меня и чтобы посидеть у меня.

Она не понимает, что лес в грозу это лес, который пытается тебя убить.

— Чёрт! — Я рванул вперёд и тут же поехал.

Нога слетела с размытого склона, я рухнул на бок, встретил плечом корень, покатился, вцепился в куст, встал. Грязь была на лице, на руках, на рубахе. Волосы облепили лицо мокрыми прядями.

И я даже не почувствовал унижения. Обычно бы почувствовал. Сейчас нет. Сейчас было не до того. Сейчас в голове было только одно.

Она уходит. Каждый шаг это её шаг. Ты теряешь её, пока стоишь и думаешь о своём плече.

Я рванул в чащу.

И вот тут лес начал меня убивать.

Я бежал долго. Я не мог бежать по-нормальному вернее, бежать-то я умел, меня этому не надо было учить, но это был не нормальный лес. Это был лес, где всё стало другим. Тропы исчезли. Всё, что я знал три года, всё, что у меня было в голове все эти корни, все эти обходы, все эти удобные прогалы между стволами, всё это перестало действовать, потому что всё смещалось, всё шевелилось, всё гнулось живым.

Деревья ходили. По-настоящему ходили. Стволы гнулись и качались, как трава, кроны выли и скрежетали друг о друга, и с них сыпались сучья тяжёлые, острые, ломаные, падали в темноту, и я не видел куда, только слышал, как они с хрустом пробивают подлесок рядом со мной. Один такой ударил в двух шагах, я даже не заметил, когда; по щеке пошла тёплая полоса, и я понял, что это кровь, потому что дождь её не смывал сразу.

Я обходил валежник, прыгал через размытые ручьи, которых утром здесь не было, продирался через кусты, которые хлестали меня по лицу, по рукам, по бокам. Я спотыкался, вставал, спотыкался снова. Плечо ныло, где-то в боку кололо, значит, отбил.

И всё это время небо над головой то вспыхивало белым, то грохотало, то снова вспыхивало, и мне казалось, что оно целится.

Молния бьёт в высокие деревья. Не стой под одиноким деревом. Не стой под высоким. Уходи в низину. В мелколесье. В кустарник она в кустарник не бьёт.

Откуда я это знаю?

Откуда ты это знаешь, Эбису? В этом мире тебя этому не учили. А ты знаешь. Это из той жизни. Из той, где ты сидел в зале и слушал чужие просьбы, никому не нужный, и запоминал всякое, чтобы не думать о том, что вокруг.

Значит, та жизнь не совсем бесполезна. Она хоть на что-то сгодилась.

И я побежал быстрее.

Где-то впереди был просвет. Я чувствовал его, как чувствуешь открытое пространство в темноте, по ветру, по звуку, по тому, что стало меньше стволов и больше шума. Я увидел силуэт маячить.

И остановился.

Она сидела под большим деревом.

Под огромным деревом. Под одним. Одиноким. Высоким. Такого в лесу нельзя было выбрать, если бы ты хотел найти самое опасное место.

Она сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками, прижавшись спиной к морщинистой коре, и на её плечах не было ничего, и она не пряталась от дождя, и не старалась согреться, и, кажется, вообще не замечала, что он есть. Волосы прилипли к лицу и к шее, струйки воды текли по подбородку, платье обмякло и потемнело, а руки у неё были белые. Не бледные. Белые, как воск, потому что она замёрзла вся, до костей.

Мир у меня в голове на секунду перестал шуметь.

Нашёл.

Нашёл.

— Нашёл, — выдохнул я.

И тут же, сразу, следом за этим: убирай её оттуда. Немедленно. Под деревом нельзя. Отойди. Скажи ей. Сделай что-нибудь.

Я пошёл к ней. Медленно, потому что ноги стали ватные. Дождь бил мне в спину, а ей в лицо, и она смотрела куда-то мимо меня, в дождь, ровно и пусто.

— Ну и чего ты сидишь под дождём? — сказал я, и голос вышел сорванный, хриплый, злой. — Пошли в замок. Все волнуются. Жан места себе не находит.

Она не двинулась.

Я шагнул ближе и потянул к ней руку.

Она ударила.

Резко, коротко, ладонью по моей руке. Не сильно, но точно, так, что рука отлетела в сторону. Я не ждал. Я стоял, как стоял, с вытянутой... и теперь у меня была рука, висящая в воздухе, отброшенная, никому ненужная.

Я медленно опустил её.

И сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Ну конечно.

С чего это она должна слушать меня? С чего это она должна со мной куда-то идти? Я же сам ей сказал. Я же сам, вот этими руками, вот этим ртом, сказал ей: мы чужие друг другу. Ты ничего обо мне не знаешь. Ты мне никто и я тебе никто.

Я четыре дня не мог подойти к ней. Четыре дня. И теперь я стою и делаю вид, что ничего не было?

Она права. Она абсолютно права.

— Ну и зачем ты пришёл? — сказала она.

Голос был чуть хриплый от холода, но ровный. Спокойный. Тем самым спокойствием, от которого у меня внутри всё сжимается.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, что они сухие. Совсем сухие. Ничего. Хуже, чем если бы там были слёзы.

— Зачем стараешься ради чужого человека?

Сердце у меня дёрнулось. Остро. Прямо под рёбрами, как удар в незащищённое.

Вот. Вот оно. Она мне это вернула. Словами. Моими же словами. И теперь то же самое, что я чувствовал у той двери, чувствую я. Только она держит это ровно и не показывает. А я этого не умею.

Молчу. Идиот. Скажи что-нибудь.

— Ну и чего ты молчишь?

А что мне сказать?

Что мне вообще ей сказать?

Я вдохнул полной грудью. И почувствовал, как воздух в лёгких бьётся, как он не хочет идти внутрь. И как в голове моей уже не крутятся никакие правильные слова. Никакие красивые фразы. Ничто из того, что я годами придумывал, репетировал, откладывал всё это осталось где-то там, на дворе, на песке, у манекена.

Ладно.

Пусть не поверит. Пусть не отреагирует. Пусть оттолкнёт ещё раз. Но ей я хочу рассказать правду. Сейчас. Пока мы тут. Потому что дальше может не быть.

— Ати, — начал я, и голос пошёл сразу надломами, как идёт по трещине стакан. — Всё то, что я тогда сказал... это не потому, что я хотел тебя обидеть. Это потому что это была правда. Правда, которую ты про меня не знаешь.

Она смотрела на меня.

— Не знаю? — тихо сказала она, и в этом было столько презрения, что у меня перехватило дыхание. — Не знаю. Эбису, ты даже не представляешь, насколько много я о тебе знаю.

Я выпрямился. Странное дело вот сейчас, под дождём, мокрый, грязный, с трещиной в голосе, я выпрямился так, как не выпрямлялся за весь спарринг.

— Нет. Ты не знаешь ничего.

Она вскинулась.

— Опять ты за своё! — вырвалось у неё, и голос сорвался на рычание, на крик. — Опять! Опять ты мне говоришь, что я ничего не знаю! Опять ты это!

— Ты можешь помолчать и выслушать меня?

Я сказал это спокойно. Не громко. Просто.

И она замолчала.

Не от испуга. Не потому, что подчинилась. У неё на лице было то же самое, что было у меня когда-то в библиотеке, когда она впервые сказала «удивительный». Она замолчала, потому что не ожидала услышать от меня такого. Такого голоса. Такого тона.

Дождь барабанил по листьям, по земле, по крыше из ветвей над нами. Далеко, за спиной, бесшумно расплылся раскат.

И я заговорил.

— Это моя вторая жизнь.

Она посмотрела на меня ошарашенно.

— В смысле?

— В прямом. До этого я жил в другом теле. В другом мире.

Она не перебила. Смотрела мне в лицо, искала вру я или нет. Я не отвёл взгляда. Не мог.

— В той жизни, — сказал я, и голос пошёл глубже, ровнее, потому что дальше было легко, потому что дальше было только правда. — В той жизни я был никем. Слабым. Замкнутым. Я не мог выйти из дома. Я не мог пройти через магазин, чтобы на меня не смотрели. Я сидел в своей комнате и придумывал себе другие жизни, потому что в свою я не решался войти. У меня не было друзей. Не было никого. И умер я тоже никем. Просто сорвался в озеро. Ночью. Никто даже не искал меня толком.

Она не сказала ничего.

— А потом появился здесь. В этом мире. В этом теле. И я думал... я правда так думал, что теперь всё будет иначе. Что я стану кем-то. Что я стану лучше. Что это шанс. Второй шанс, который дают не всем.

Я сделал вдох. Он вышел рвано.

— Но тот Эбису не исчез. Он остался. Он до сих пор меня душит. Я стал чуть смелее да. Я стал сильнее да. Но внутри всё то же самое. Мне так же тяжело. Мне тяжело принимать помощь. Я не понимаю её. Я не понимаю ничего. Петра принесла мне мазь, и я не знал, куда девать руки. Ты подарила мне библиотеку, и я не понимал, зачем. Я не понимаю, почему вы вообще со мной. Я не понимаю, как это работает. Я жду, когда всё закончится. Каждый день. И каждая неудача каждая! напоминает мне то самое. Что я никто. Что я ни на что не годен. И я...

Я сглотнул. Горло пересохло.

— От этого я задыхаюсь. Понимаешь? Я не злился на тебя тогда. Я злился на себя. И я не смог это вынести, когда ты смотрела, как я проигрываю. Поэтому я тебя прогнал. Не потому, что ты чужая. А потому что мне было стыдно, что ты видишь меня таким.

Молчание.

Длинное. Очень длинное.

Она смотрела на меня, и лицо её менялось. Не сразу. Медленно. Сначала был недоверчивый прищур, потом недоверие к самой себе, потом что-то, что я не могу описать, потому что никогда не видел у неё такого.

Она вспоминала.

Я видел, как она вспоминает: как я говорил странные вещи. Как спрашивал, есть ли магия. Как спрашивал, где я нахожусь. Как не знал, как называются деньги.

Как я три года задавал те вопросы, которые не задаёт человек, родившийся здесь.

И как она всё это списывала на то, что я вырос в лесу.

Почему я не задала себе этот вопрос раньше?

Мысль прозвучала не в моей голове. Она просто повисла между нами, потому что я увидел, как её глаза расширились.

Почему тот, кто тренируется больше всех, кто встаёт раньше всех, кто не сгибается почему он говорит такие слова? Почему он был так разбит тогда? Он же всегда так спокоен. Он же всегда так уверен. Мы просто смотрели и думали какой он сильный, какой он упорный, какой он несгибаемый.

А никто из нас не спросил, почему.

Никто. Ни я. Ни Петра. Ни даже Жан.

Мы все видели его оболочку. Никто не заглядывал внутрь.

Она потрясла головой, будто прогоняя эту мысль, и посмотрела на меня.

— Эбису...

— Ати-тян, — перебил я, и голос опять сорвался, потому что мне нужно было успеть. Потому что если я не скажу это сейчас, я не скажу никогда. — Пошли обратно. Пожалуйста. Позволь мне... хотя бы сейчас... ощутить, что я хоть на что-то способен. Что я могу хоть кому-то помочь.

Я вытянул к ней руку.

Она дрожала. Моя рука дрожала от холода, от бега, от того, что я говорил, и от того, что я никогда за две жизни не делал вот этого не протягивал руку первым.

— Атанасия, — сказал я. — Теперь ты меня знаешь. Знаешь, наверное, самое главное, что я прятал. Больше мне нечего скрывать.

Я вдохнул воздух.

Она смотрела на мою руку долго. Мучительно долго. Я уже успел подумать, что она не возьмёт. Что она встанет сама, отряхнётся, пойдёт мимо меня, и всё кончится здесь, под дождём, и я останусь стоять с вытянутой рукой.

Она взяла.

Медленно, осторожно, кончиками пальцев сначала пальцы, потом ладонь, потом сжала. Ладонь у неё была холодная, как лёд, а пальцы дрожали. Но она не отпустила.

— Нам надо будет поговорить в замке, — сказала она.

Я кивнул.

— Конечно. Поговорим.

Я потянул её на себя и поднял. Она поднялась неуверенно, пошатнулась, но удержалась. Платье на ней было тяжёлым от воды, волосы липли к шее, и я впервые увидел, какая она маленькая. Меньше меня. Младше нет, она старше. Но меньше. Как же я этого раньше не замечал.

— Идти можешь?

— Могу.

Я не отпустил её руку. И она не убрала.

Мы пошли. Я впереди, оглядываясь, обходя ветки, объезжая колдобины, выбирая, где почва поплотнее. Она за спиной, шаг в шаг, и я слышал, как она дышит, и знал, что она замёрзла, но она не сказала ни слова жалобы. Мы прошли шагов двадцать. Я уже почти поверил, что всё. Что самое страшное позади.

И тогда они вышли.

Нас было двое, а их четверо. И они появились не из-за стволов, как ходят люди. Они появились из темноты между деревьями, из-под ветра, из-под дождя, разом, будто всегда там стояли и просто ждали, пока мы подойдём.

Волки.

Нет. Не волки.

Я вообще не сразу понял, что это они. В первую секунду я подумал люди. Потому что ростом каждая тварь была мне вровень, а то и выше с взрослого человека. На четырёх лапах. Когда одна из них подняла голову и посмотрела в нашу сторону, её глаза оказались выше моих.

Они были вытянутые, эти твари, не как волки, а как какие-то морские рыбы, поднятые на лапы. Пасть длинная, узкая, до самых ушей, и в ней, когда с неё стекала вода, виднелись клыки частые, тонкие, не медвежьи, а бритвенные, и они не смыкались до конца, и потому пасть у них всегда была чуть приоткрыта, и оттуда шёл пар. Шкура тёмная, серо-бурая, местами под дождём отливала зеленью как будто мхом покрытая, и мокрые пряди на загривке слиплись в колючие острые бугры. Спина бугристая, длинная, и на ней шли вразнобой костяные наросты, поросшие жёсткой щетиной, и когда они двигались, наросты терлись друг о друга, издавая сухой, тихий, неприятный стрекот.

Уши короткие, прижатые к черепу, почти неразличимые. Лапы тяжёлые, с широкими цепкими пальцами, длиннее, чем у любого волка, и когти не выпущенные, а вросшие в землю, так что каждый шаг оставлял в грязи четыре глубокие полосы. А от них шёл запах.

Тяжелее самой грозы. Тяжёлый, тёплый, гнилой, душный, как будто где-то под тварями лежит падаль.

И тишина. Полная тишина. Ни рыка, ни воя. Просто стоят и смотрят. Так смотрят не на добычу, которую надо догнать. Так смотрят на добычу, которую догонять не нужно. Потому что ей некуда идти.

Погода. Для них это лучшая погода для охоты. В такую погоду всё, что живое, прячется, слепнет, глохнет, теряет нюх. Всё, что живое, становится лёгким.

И мы легкие.

Одна из тварей шагнула вперёд. Я увидел, как вдавился в грязь её коготь, как плеснуло под лапой.

Атанасия отшатнулась назад. Я почувствовал, как её рука в моей сжалась и как она сделала полшага назад, за меня.

Она встала за меня. Она. Принцесса. За меня.

Три года я ничего не смог. Три года я не достал Жана ни разу. Я проиграл все спарринги всухую.

И вот первый раз за всю вторую жизнь, когда мне действительно нужно что-то защитить, у меня нет ни учителя, ни деревянных палок для отработки, ни права подумать.

Ну надо же было вам появиться именно сейчас.

Я отпустил её руку. Медленно. Чтобы не напугать. И потянулся к поясу.

Катана легла мне в ладонь холодной, мокрой, честной тяжестью. Не игрушка. Не манекен. Не спарринг, который закончится по команде. Я нащупал большим пальцем цубу, толкнул, и клинок вышел из ножен с коротким, сухим, злым шелестом.

Дождь падал на лезвие и скатывался, не задерживаясь.

Я сжал кулак на рукояти и закрыл глаза.

Быстро. Перебери в голове, что умеешь. Земля не здесь, тут корни, тут грязь, тут ты сам себе выроешь яму. Вода смывает, но её вокруг столько, что толк будет слабый, слишком много уже смыто. Огонь от дождя, но если вложить много маны, выйдет. Воздух можно. Воздух можно, он не замечает дождя.

И ещё одно. Скажи себе это честно, прямо сейчас, пока они не двинулись.

Я не выиграю.

Но я могу выиграть время. Могу вытащить её. Могу поставить её за спину и сделать так, чтобы ни одна из них к ней не прошла.

И если придётся умереть тут. Под дождём. В лесу, который меня вырастил.

Знаешь, Эбису. Это не такая плохая смерть. Куда лучше озера.

Я открыл глаза.

Тварь, что стояла впереди, присела, готовясь к прыжку. Костяные наросты на её спине поднялись дыбом. Из пасти потянулся пар.

— Ати-тян, — сказал я, не оборачиваясь. — Встань за мою спину. И не отходи. Что бы ни было.

И я шагнул навстречу.

----------