Музыка, что не умерла

"Музыка – искусство, что позволяет быть честным"

С юных лет Кларисса посвящала себя музыке, полностью отдаваясь ей: играла на скрипке, фортепиано, пела. Она верила, что через музыку сможет донести до окружающих людей свои чувства. Ей хотелось, чтобы люди заметили ее, знали ее, верили.

Музыка была для нее нитью, что связывала ее с остальными и позволяла быть наравне с ними. Благодаря ей девушка могла быть честной с собой и остальными.

Отношения – будь то романтические или дружеские – то, чего не хватало Клариссе. Сверстники часто избегали ее и сама она сторонилась их по причине частых больничных. С детства девушка страдала от болезни, большую часть юности провела в больницах. Но это не мешало ей заниматься музыкой и выступать на небольших концертах.

И так прожила в обнимку со скрипками, что заменили ей друзей. Кларисса любила разговаривать с ними, когда меняла струны или протирала корпуса.

Однако чем старше она становилась, тем сильнее детский недуг давал о себе знать. Врачи лишь разводили руками, говоря, что осталось ей недолго. Из-за этого лишь больше впадала в отчаяние и с ещё большим усердием отдавала себя музыке, полностью растворяясь в ней.

Однажды мама принесла домой кассету, которую взяла на прокат. Это был фильм "Призрак Оперы", снятый Джоэлем Шумахером. После просмотра Кларисса была под сильным впечатлением от Эрика, что не дождалась конца фильма и убежала в комнату. Там она сразу схватила свою скрипку и стала перебирать струны, пока вдохновение переполняло ее. Девушка импровизировала, подбирала ноты и создала свою лирическую и трогательную мелодию, которую посвятила Эрику. Она вложила в нее все свои чувства и душу, исполняя ее. В какой-то момент ей даже стало ощущаться, что находится не одна. Ей казалось, будто тёплый летний ветерок проник в комнату и окутал её своим дуновением. Ей было щекотно и приятно от этих ощущений и потому Кларисса продолжала играть. Настолько комфортно ей стало, что даже позабыла о всех своих невзгодах.

Мама – единственный родной и близкий человек Клариссы – спустя время подарила дочери кулон с маской Призрака Оперы и книгу Гастона Леру. Ей очень понравилась композиция дочери и она часто просила ее сыграть, когда у них обеих было свободное общее время. Женщине хотелось чаще проводить время с дочерью, но это было невозможно, так как нужно было много работать, чтобы оплачивать лечение и лекарства Клариссе. Но даже так она старалась радовать и баловать ее. Улыбка Клариссы дарила матери веру в себя и женщина, несмотря на усталость, продолжала трудиться. Кларисса все же убеждала ее в том, что с ней все хорошо и болезнь ей не мешает.

... Не мешала. Пока на одном из концертов девушке не стало плохо. Это случилось во время выступления. У Клариссы перехватило дыхание, казалось, будто ей перекрыли кислород. Руки стали слабыми и деревянными и скрипка со смычком с грохотом упали на пол. Она пыталась вернуть контроль над ними, но все было тщетно – и девушка рухнула вслед за инструментом. Люди, что сидели в зрительном зале, в оркестре и за кулисами – переполошились и вызвали скорую. Концерт пришлось отменить.

Прошло пара дней с момента, как ее положили в больницу. Она была в отчаянии: ненавидела свою жизнь, болезнь, из-за которой ей приходилось страдать. У нее было столько планов и желаний, которые она не успела воплотить в жизнь.

И Эрик. Она дала ему имя Эрик в честь Призрака Оперы, ему – ощущению тепла и комфорта, которое сопровождало ее везде, когда она исполняла произведения. Кларисса чувствовала себя маленькой Кристин, которая верила в своего отца и Ангела Музыки. Девушка чувствовала, что с каждым днём она слабеет, жизнь её будто тлеющая свеча – гасла медленно и постепенно. Не сразу. А присутствие Эрика ощущалось все больше и больше. Ещё немного и она сможет его увидеть наяву.

Взяв на работе небольшой отпуск, мама Клариссы проводила дни как на иголках. Она понимала, что без работы будет загонять себя в ещё большую пропасть, но и свое маленькое счастье не могла оставить одну. Каждый день она навещала дочку: читала ей "Призрака Оперы", которого так любила она; приносила в палату фонограф, чтобы музыка продолжала оставаться с ней рядом. Им обеим было тяжело, но женщина не переставала верить в то, что Кларисса поправится.

Дома она чаще проводила в комнате дочери и просматривала фотографии, снятые дочуркой в свободное время от музыки. Она прижимала к себе альбомы и, беззвучно проливая слезы, ложилась на кровать, смотря в одну точку. Она молилась Богу, Эрику, Ангелу Музыки – всем силам, что хоть как-то были связаны с Клариссой.

Свои последние дни Кларисса проводила в больничной койке, прикреплённая к разным приборам. Из окна светило яркое и теплое солнце, оно будто дразнило и манило девушку к себе, а птицы, щебечущие на улице, были готовы унести ее за собой. Ей было больно и тяжело, хотелось выть и кричать. Но даже слезы приносили ей нестерпимую боль, потому, сжав губы, ей приходилось глотать слезы и терпеть. Девушка перебирала в своих руках кулон, подаренный мамой. Маска Эрика. Маска, которую герой носил почти весь фильм. Она была влюблена в него. В его боль, образ и одержимость к Кристин и искусству, что он создавал на протяжении всей жизни. Кларисса не могла не сравнивать себя с Эриком: оба печальные, желали любви и признания, но встретят конец в одиночестве. Настолько пленил ее Призрак Оперы...

Раздался стук в дверь. Девушка перевела взгляд на источник звука и в палату кто-то зашёл. Из-за болезни она стала плохо видеть и различала лишь слабые очертания силуэта: он был высоким в темной одежде. Силуэт пододвинул стул к койке и, сев на него, взял девушку за руку, нежно поглаживая ее. Она хотела было спросить его, но тот жестом показал, чтобы Кларисса не напрягалась. Закрыв глаза, девушка слабо сжала в ответ его руку. Её вновь окутало теплым чувством уюта и покоя. Впервые она перестала ощущать себя одинокой и бояться неизвестности. Слабо улыбнувшись, она смогла спокойно выдохнуть.

Ей стало все ясно и без слов...

Врачи диагностировали смерть Клариссы. Мама, сидящая в коридоре, не могла сдержать своих слёз. Она все ещё не могла поверить в случившееся и до конца отказывалась признавать правду. Женщина вцепилась в свои волосы и рыдала тяжко и протяжно. Медсестра, ровесница Клариссы, сидела рядом и мягко обнимала женщину, попутно прося другую медсестру принести успокоительные с водой. Сама девушка готова была разреветься, разделяя чувства с ней, но не могла позволить себе отбросить профессионализм.

Женщина сидела в комнате дочери и тихонько перебирала ее старые вещи: альбомы с фотографиями; ее скрипки; нотные тетради, исписанные вдоль и поперек композициями, которые Кларисса собиралась дописать; одежду, ее воздушные блузочки и строгие юбки-колокольчики. Мама любила ее сравнивать с голубками, когда та надевала их. Она с трепетной нежностью трогала ее вещи, казалось, ещё чуть-чуть и они исчезнут вслед за хозяйкой. Единственное, что женщина никак не могла найти – кулон, подаренный ею. Она хотела положить его в гроб к дочери, но поиски были тщетны. Вот уж кто действительно исчез вслед за ней...

Похороны дочери проходили в смурной летний день. Собралось не так много людей, но даже это удивило женщину. У них не было родственников и близких друзей. То были постоянные слушатели Клариссы, ее педагог и несколько коллег-музыкантов. Женщина была рада, что кто-то смог прийти и оплакать ее дочь. И рада тому, что она проведет этот день не одна. К ней подходили люди и приносили свои соболезнования, клали цветы на могилу, рассказывали друг другу свои мысли о Клариссе. В этот день траур затронул сердца и все же девушка смогла добиться одного из своих желаний – быть замеченной.

Среди знакомых лиц женщина заметила незнакомца. Он был высок. Высокий воротник черного пальто и такого же цвета шляпа закрывали частично лицо мужчины. Мама Клариссы уже собиралась к нему направиться, но отвлеклась на что-то. А когда перевела взгляд на то место, где он находился, то никого не обнаружила, будто там изначально было пусто. Вспоминая его, ей показалось, что лицо было также сокрыто под маской. Ее это выбило из колеи, но решила списать все на стресс и усталость. Последние дни разбили ее в пух и прах.

Она будет продолжать жить

"Искусство позволяет людям видеть и слышать сердцем."

До недавнего времени никто не слышал о музыканте по имени "Эрик".

Этот человек ворвался в концертный зал, словно гром средь ясного неба, и сорвал выступление оркестра, играя композиции ранее никому неизвестные из присутствующих.

Поначалу дирижёр возмутился столь безрассудному поступку, но вникнув в исполнение неизвестного мужчины, он потерял дар речи. Посетители, что находились там, зачарованно слушали исполнение, казалось, будто время остановилось для всех, но не для мелодии, что сочилась из струн скрипки. Они разглядывали мужчину, но, к их сожалению и большей интриги, лицо было скрыто под белой маской, что сильно выделялась на фоне черной одежды и темных волос.

Прибежавшая охрана не знала, что делать. Умом понимали, что нужно вывести дебошира из зала и вызвать полицию, но, будто загипнотизированные, они стояли и слушали прекрасную композицию.

Когда неизвестный закончил, он лишь поклонился и покинул зал, а люди, будто очнулись ото сна, сопроводили его бурными аплодисментами. Сам дирижёр, что некоторое время назад возмущался, теперь бежал вслед за неизвестным и успел нагнать его. Он пытался узнать, кто написал эти произведения и были ли это его произведения. Но человек в маске молчал. Тогда дирижёр понял, что не сможет его отпустить. Он предложил ему выступать в оркестре, на что получил жёсткий отказ. И не желая упускать столь драгоценный бриллиант среди музыкантов, мужчина пошел на уступки, предлагая тому выступать сольно или с оркестром. Неизвестный после недолгих размышлений одобрительно кивнул.

Так и появился "Эрик".

Никто не знал его настоящего имени. Многие пытались узнать его имя, но натыкались лишь на стену молчания. Мужчина вел себя отстранённо со всеми, был холоден и мрачен. Он мог внезапно остановить репетиции, уйти. Часами смотреть на свой инструмент и молчать, не проронив ни слова. Но дирижёр терпел все его выходки, ведь, когда "Эрик" выступал на сцене, в зале была абсолютная тишина, нарушаемая лишь струящейся, словно серебряная река, мелодией. "Эрик" знал множество композиций великих музыкантов, но всегда играл лишь произведения Клариссы, ранее почившей скрипачки. И в тот день, когда он сорвал выступление, играл именно ее музыку.

Люди судачили о том, как они связаны. Они романтично считали, что "Эрик" – возлюбленный скрипачки, что решил рассказать о ней всему миру, чтобы ее наследие не исчезло зря.

Общество людей "Эрику" давалось с трудом. Не понимал, как реагировать, что делать и как правильно говорить. Все, чего он хотел сам – исполнять музыку Клариссы и вернуть ее.

На выступлениях мужчина играл не только на скрипке. Фортепиано, арфа, флейта... "Эрик" мог обуздать любой инструмент. Но скрипка была его музой, его центром, его "матерью". Большая часть композиций Клариссы были написаны именно для скрипки. Он очень любил ее музыку, которую она оставила. "Эрик" знал, что если он, если все будут исполнять ее произведения – Кларисса вернётся.

Однажды после концерта к нему подошла женщина со слезами на глазах. Она вручила ему букет цветов и тихо благодарила его. Это была мама Клариссы. Он не мог не знать ее. "Эрик" помнил ее опущенные плечи, ее потерявшее все краски лицо на похоронах.

Мужчина лишь обнял женщину и мягко погладил по спине.

Вечером того же дня "Эрик" прогуливался по темному парку, в котором уже не осталось людей. Лишь луна и фонари освещали округу. Сев на скамью, он засунул руку под рубашку и достал кулон с маской Призрака Оперы. Мягко прикоснувшись губами к кулону и долго рассматривая каждые потёртости на маске, "Эрик" лишь думал о своём.

Мечта длиною в жизнь

"Люди, готовые сгореть до тла ради искусства, никогда не будут забыты"

Ясное солнце озаряло своим светом все вокруг: светлые фасады зданий, почти одинаково возвышающиеся над улицей; ресторанчики и кафе, что находились внутри этих зданий; людей, занимающихся своими делами, и девушку, сидящую за столом одного уличного кафе.

Ее золотистые волосы блестели под лучами солнца: лак не до конца вымылся и теперь они игриво переливались на свету.

Ее кофе остыл, но она не обращала внимания, полностью погрузившись в чтение газеты. Журналисты в очередной раз написали статьи, лишенные логики и объективного мнения о недавно ставшем известным музыканте по имени "Эрик". Хвалебные статьи с примесью загадочности и попыткой узнать, кто он такой. По словам интервьюеров, "Эрик" никогда не отвечал на их вопросы, лишь неоднозначно хмыкал, что больше разогревало их интерес. Единственное, что им удалось выяснить – "Эрик" исполнял композиции Клариссы, дабы ее вернуть в мир.

Многих умиляло такое по-детски наивное желание. Они предполагали, что "Эрик" все ещё не может отпустить память о ней; что он печально влюбленный музыкант.

Сделав глоток холодного кофе, Присцилла погрузилась в свои воспоминания.

Это произошло месяц назад, когда она только поступила в Большой театр оперы и балета. Возвращаясь в гримёрку, дабы поправить свой вид, она наткнулась на концертмейстера и мужчину в маске. Он сразу привлек ее внимание, а точнее его образ – высокий мужчина в маске и фраке. Он стоял ровно по струнке, будто курсант, держащий пост, в то же время концертмейстер рьяно жестикулировал руками и о чем-то просил, чуть ли не умоляя, "Эрика".

Девушке хотелось бы продолжить наблюдение, но ее позвали и ей пришлось вернуться в свою реальность.

Допив горькую жидкость, Присцилла поднялась из-за стола и направилась в театр.

Стоя у станков, девушки делали разминку перед приходом педагога по балету: кто-то выполнял комбинации стоек, другие выполняли прыжки, третьи разогревали мышцы.

Вскоре в кабинет вошли двое мужчин: педагог с руководителем. Второй похлопал в ладони, призывая всех к вниманию, и сообщил о предстоящей постановке "Жизель", которая состоится через три месяца. Он предупредил "лебедят", так ласково называл их педагог, о том, что этот спектакль – прекрасный шанс дать новеньким показать свои возможности в кордебалете, но не всех смогут взять, поэтому им нужно будет усердно заниматься.

Присцилла с жадностью внимала каждому слову. Ее желание... Она верила, что ее возьмут. Годы тренировок не должны были пойти прахом.

Пока руководитель продолжал говорить, в кабинет вошли ещё двое мужчин – дирижёр оркестра, который протирал свой лоб платком и был краснющий, словно рак, а вторым был... "Эрик". Его даже узнавать не приходилось, сама маска и высокий рост были его визитной карточкой. По кабинету сразу же пронёсся шепоток. Девочки с восхищением и даже каким-то обожанием глядели на "Эрика": одна шептала, что была на его концерте, где его исполнение пробрало ее до глубины души, что она не сдержала слез; другая шептала, что он часто захаживает в магазин матери и покупает у нее леденцы. Каждая говорила о чем-то своем, а Присцилла с любопытством вслушивалась в истории и мельком переводила взгляд то на них, то на "Эрика", то на руководителя и продолжала думать о роли в кордебалете.

Руководитель сообщил балеринам, что "Эрик" впервые будет участвовать в оркестре, причем в первых скрипках, поэтому он будет посещать их репетиции, дабы понять, как устроено все изнутри. После чего он вернулся к постановке и назвал имена балерин, которые точно войдут в состав. Конечно же, Присциллу не назвали, но она не расстраивалась. Она знала, что у нее есть возможность проявить себя и показать, что она чего-то да стоит.

Однажды она станет солисткой. А после примой.

Быть примой-балериной – мечта, ради которой многие посвящают всю свою жизнь балету.

Memories

"Однажды ты увидишь искру в потухших глазах..."

"Эрик" стоял среди мужчин, пока один из них рассказывал о предстоящей постановке "Жизель", и напряжённо рассматривал помещение. Зеркала. Они были везде: от пола до потолка. Даже на потолке. Ему было некомфортно. Если бы кто-то из присутствующих задержал взгляд чуть дольше обычного на отражениях, то он бы наверняка все понял...

Педагог и руководитель объявили о начале просмотра и назвали нескольких «лебедят», уже вошедших в состав кордебалета.

"Эрик" перевел взгляд на дирижёра. Тот вовсю протирал пот со лба, ему и концертмейстеру действительно потребовалось немало усилий, чтобы привлечь мужчину к "общественным работам".

Стоило ему перевести взгляд на балерин, как несколько девушек тут же отвели глаза, прервав шёпот.

Одинаковые. В купальниках кофейного цвета. Будто одну девушку отразили несколько раз в зеркалах.

Кларисса никогда не любила кофе.

Вскоре руководитель покинул класс. Педагог попросил балерин повторить уже изученные движения, а сам подошёл к дирижёру и "Эрику", чтобы обсудить расписание репетиций и взаимодействие оркестра с балетом.

Он слушал их отстранённо, лишь изредка кивая в знак согласия или молча покачивая головой. "Эрик" знал партии фортепиано и скрипки "Жизель", Кларисса когда-то тоже играла в оркестре. Но не он. Ему ещё предстояло понять, что значит играть с кем-то в такт: не обгонять, не медлить. Он привык чувствовать музыку по-своему. Одних музыкантов это раздражало, другие же, наоборот, воспринимали это как вызов и с ещё большим азартом пытались уловить его темп по едва заметным движениям рук или корпуса.

"Эрик" в раздумьях вновь перевел взгляд на балерин. Те продолжали повторять движения, даже несмотря на то что педагог не наблюдал за ними. Он помнил, что в консерватории некоторые музыканты могли позволить себе немного отдыха, пока никто не видел, даже если в помещении кто-то был. Кажется, у балерин это не так.

Неожиданно его похлопали по спине. Дирижёр улыбался и поздравлял "Эрика" с новой ступенью в его жизни. Мужчина уже закончил разговор с педагогом, поэтому они могут остаться или уйти. "Эрик", улыбнувшись, мягко убрал руку дирижёра и направился на выход, оставив того в одиночестве.

Мужчина вошёл в репетиционный класс консерватории, взял ноты "Жизель" и, закрыв глаза, будто вновь оказался в полупустой комнате Клариссы. Заправленная кровать. Шкаф с одеждой, в котором идеально выглаженные вещи лежали аккуратными стопочками. Чёрное фортепиано, на котором девушка обучалась играть. Единственное, что нарушало гармонию и чистоту комнаты – три старые скрипки, исцарапанные временем и бесконечными репетициями, висевшие на стене.

Махнув головой, будто отгоняя видение прочь, "Эрик" взял скрипку и, представляя образ Клариссы: как та по привычке перед выступлением убирает волосы за ухо и пьет воду из старого термоса, который заботливо положила ей в сумку мама, начал исполнять партию первого акта "Жизель".

Играя мелодию, он постепенно забывался и растворялся в ней. Музыка была для него одновременно лекарством и ядом. Она раньше времени возвращала Клариссу к нему, но он понимал, что ещё предстоит совершить много дел.

Лопнувшая струна больно резанула по пальцам, и "Эрик" от неожиданности выронил скрипку. Слишком яро играл на ней. Прости, старая подружка. Со вздохом он вновь поднял скрипку и осмотрел свои пальцы. Порезы, которые должны были кровоточить, постепенно затягивались, словно ничего не произошло.

Мужчина сменил перчатки и старые аккуратно сложил в футляр скрипки. Даже если раны не оставляют шрамов, перчатки смогут сохранить воспоминания. Он достал запасную струну. Первая... Было два концерта, на которых у Клариссы лопнули все струны и она в панике искала недостающую струну. Сама не ожидала, что это когда-то случится, и потому не держала лишние про запас. Лишь после второго случая она стала держать два набора. "Эрик" хмыкнул себе под нос. Девушка нередко ходила с пластырями на пальцах из-за лопнувших струн и так же умело меняла их, добиваясь идеального звучания инструмента.

Закончив, он положил старенькую скрипку в футляр и нежно накрыл перчатками гриф, после чего закрыл крышку и ушел прочь из класса.

Балет ее жизни

"L’art consiste à trouver l’extraordinaire dans l’ordinaire et l’ordinaire dans l’extraordinaire»

Автор неизвестен

Поздним вечером, когда все покинули класс, в зеркалах отражалась одна девушка. Прошла пара дней с объявления о постановке "Жизель", уже выбрали опытных балерин для кордебалета и потихоньку стали выбирать из новеньких, куда входила и Присцилла. Занятия давно закончились, но она продолжала повторять фрагменты из сцен.

«Шассе, шассе, повтор. Не забывай улыбаться, Присцилла. Это праздник и ты должна радоваться. Па-де-бурре, лёгкий шаг. Больше жизни»

Девушка в напряжении ожидала, когда ее назовут, но педагог будто издевался над ней, вызывая на просмотр других балерин. Потому по вечерам она оставалась в классе и продолжала репетировать, чтобы стать ещё лучше.

Когда Присцилле было четыре, она увидела по телевизору фильм о балерине. Девочка была потрясена движениями и полетом той женщины с экрана, что даже начала пытаться повторять за ней: вставала в плие, пыталась прыгнуть как она, ходила на цыпочках. Родителей Присциллы это умиляло, но они понимали насколько тяжёл балет. Они решили отдать девочку туда, чтобы она поняла, что полеты балерин сопровождаются тяжёлым и изнурительным трудом.

Приведя ее в балетную школу, директор внимательно посмотрела на девочку и покачала головой. В четыре года о серьёзных занятиях классическим балетом было говорить ещё рано. Она предложила сначала отдать Присциллу в подготовительную хореографическую группу, где она сможет привыкнуть к музыке, движению и дисциплине.

Закончив с танцем, девушка села на пол и стала снимать пуанты. Ноги гудели от напряжения и Присцилла разрешила себе побыть немного слабой: уткнувшись лицом в колени, она тихо заплакала, боясь, что так и не оправдает своих ожиданий.

Утро следующего дня встретило Присциллу яркими лучами летнего солнца и звонкой трелью птиц под окнами. Она с блаженным удовольствием потянулась в кровати, после чего встала и пошла потихоньку умываться и одеваться.

Ее утро никогда не проходило без свежесваренного кофе. Напевая мелодию, что недавно слышала по радио, готовила себе напиток, попутно накрывая на стол салатик с чили и круассаны, купленные в пекарне под домом.

С довольным видом она трапезничала и читала газету, которую почтальон оставил в ящичке у двери. Ничего интересного, что могло бы зацепиться за ее взгляд. Политика, мероприятия и очередная статья об "Эрике".

Последние два дня он приходил с дирижёром на занятия, сидел в уголке и тихонько что-то записывал в блокноте. Присцилла краем глаза посматривала на него, хотела увидеть загадочность, о которой писали и говорили большинство людей. На первый взгляд она действительно была, но если оценивать его здравым взглядом – он выглядел вполне себе обычно, хоть и немного странно. По большей части людей цепляла именно маска, да и, признаться, саму девушку зацепила тоже она, а не сам "Эрик". Он почти не говорил, а говорил ли вообще? Она помнила только, что он что-то хмыкал себе под нос, в основном же предпочитал жестикулировать. Быть может, он не умеет говорить?

Репетиция

"И сила их раскроется в мелочах..."

«На черном фортепиано стояла забытая кружка с теплым облепиховым чаем, а за самим инструментом сидела девушка, перебирая ноты. Репетировала пятый час подряд, будто одержимая, она изредка отвлекалась от музыки и, пересаживаясь в кресло, листала старые фотоальбомы.

Вскоре щёлкнул замок и в квартире раздался небольшой шум. Мама пришла с работы.

Кларисса поднялась из-за фортепиано и вышла ей навстречу. Поприветствовала ее мягким объятием и забрала пакеты с продуктами и лекарствами. Женщина просила не поднимать тяжести, но девушка, посмеиваясь, говорила, что не все так плохо и она вполне может позволить себе немного заботы о матери.»

Эрик вынырнул из своего "сна". Каждую ночь он растворяется в них и видит Клариссу. У него не было своих снов. Только те, что сохранились в его памяти.

Надев маску, "Эрик" раскрыл леденец и сунул в рот. Они были сладкие.

Придя в театр на занятия балерин, он занял полюбившийся уголок и стал ожидать остальных. Ждать пришлось недолго, первым в класс зашёл педагог и стал разминаться, потихоньку пришли остальные.

Последней была девушка с золотыми волосами. Мужчина запомнил ее из-за частых упрёков педагога. Ему казалось, что она никудышная балерина, раз на нее часто повышают голос и она постоянно ошибается. Но другие объяснили ему, что это для профилактики, чтобы балерина не зазнавалась. На самом деле из новеньких она проявляла себя усерднее и активнее. Зачем ругать ее, если она больше всех старается?

Начались занятия.

«Первая позиция, вторая, третья... деми-плие... батман тандю...»

Педагог ходил по классу и смотрел на движения девушек, кого-то поправлял, кого-то хвалил. "Эрик" наблюдал за ними. Гибкие тела, плавные движения – ощущение, будто они выполнены из пластилина. Прыжки казались невесомыми, будто порхающие бабочки. Мужчина не понимал балета и ничего не чувствовал, хотя и был впечатлен их навыками. Он видел, как "лебедята" падают, поднимаются и вновь продолжают работать.

Открыв блокнот, он стал вырисовывать их силуэты. На днях "Эрик" принес дирижёру рисунки и тот тихо ужаснулся этим кривым линиям, но, опомнившись, похвалил и сказал, что ему это пригодится.

До обеда "Эрик" сидел у них и запоминал движения балерин, после обеда уходил в консерваторию и там репетировал в оркестре.

Мужчина часто допускал ошибки, ему было неприятно. Он чувствовал музыку так, как сам хотел того, и никто не собирался подстраиваться под него, как это было ранее. Дирижёр протирал платком лоб, объясняя в очередной раз тому, где нужно играть чуть тише и медленнее, а где ускорять темп. Нужно чувствовать не только музыку, но и единение с оркестром. Если он будет продолжать в том же духе, то от его музыки ничего не останется.

«Музыка – это не только чувства и эмоции, – повторял дирижёр. – Это история: история, которую нужно передать остальным. Ты передаешь историю Клариссы и это похвальное дело, но сейчас мы должны передать людям историю Жизель и ее возлюбленного Альберта. Будь чуточку проще, мой дорогой друг.»

В то же утро Присцилла пришла позже остальных: автобус, на котором она добиралась, решил сегодня по пути заглохнуть. Очень вовремя, особенно в последний день просмотра.

Девушка быстро переоделась в раздевалке и присоединилась к остальным в классе. Пока они разогревались, педагог ходил и подсказывал кому-то, как правильно выполнить одно движение, другое, следил за осанкой и выворотностью ног. Она с усердием выполняла все.

После разогрева мужчина назвал имена пяти девушек в состав кордебалета, среди которых была Присцилла. Незаметно с облегчением выдохнув, она уже не надеялась попасть в состав. Однако времени праздновать не осталось. Педагог тут же вернул всех к работе и объявил о начале репетиций «Жизели». Он быстро расставил девушек по местам, объяснил построения и принялся следить за синхронностью движений, поправляя новеньких.

Присцилла краем глаза наблюдала за "Эриком", сидевшим на своем привычном месте. Когда педагог объявил окончательный состав кордебалета, "Эрик" на мгновение отвлёкся от блокнота и посмотрел на балерин. И, кажется, он был удивлен тому, что девушки продолжили работать. Или, быть может, ей показалось? Она не знала, как проходит обучение у музыкантов, хотя ради балета ей приходилось учиться играть на фортепиано, чтобы слышать темп и ритм музыки.

Ближе к полудню балерин отпустили на перерыв, кроме новеньких. Их попросили остаться для отдельного разговора и разбора движений. Девушка слушала педагога, отпивая понемногу воды из бутылки. Тот объяснял им все ошибки и нюансы, которые они должны были запомнить и не повторять. После чего он похвалил и отпустил "лебедушек" на отдых.

Присцилла возвращалась после перерыва и столкнулась с "Эриком" в коридоре, когда тот уже покидал класс. Они лишь кивнули друг другу в качестве извинений. После его ухода девушка заметила на полу леденец. Она подняла его и, немного поколебавшись, забрала с собой.