В тридцать седьмой год правления Шихуанди на террасе Шацюй стоял осенний седьмой месяц.

Ин Чжэн лежал на драконьем ложе, испустив изнеможение такой силы, что ему не хватало мощи даже приподнять веки.

─ Неужели… неужели для меня и впрямь нет пути к бессмертию? – прошептал он.

С каждым вдохом грудь сдавливало так, словно свинцовая тяжесть с каждой секундой лишь нарастала.

Его бренное тело исчерпало все пределы прочности; еще три дня назад весь покой окружили лекари, бессильные изменить неизбежное.

А только что Ин Чжэн приказал выгнать из покоев абсолютно всех.

Теперь в залах стояла абсолютная, звенящая пустота.

Ин Чжэн отчетливо понимал: отмеренное ему время истекло.

Внутри покоев царила тишина, но снаружи шаги не утихали ни на мгновение.

Правда, топали не в главных покоях, где лежал он сам, – куда больше людей сбивалось в боковых флигелях.

Ин Чжэн приподнял руку и сквозь узкие щели между пальцами уставился на потолочные балки.

Он, Ин Чжэн, за всю жизнь собственными руками предал смерти бесчисленное множество врагов, сокрушил Шесть царств.

Объединил Поднебесную, учредил институт императорской власти, возвел Великую стену, проложил Прямой тракт, ввел единообразие письменности и единую колею повозок.

И что же в итоге? Он оказался не в силах преступить извечные законы смерти, приняв столь одинокую и бесславную участь.

В просторном зале не раздавалось ни звука, кроме его собственного тяжелого дыхания да тихого потрескивания свечей.

Ин Чжэн чувствовал, как удары его сердца неумолимо замедляются.

Он медленно сомкнул глаза.

В этот миг перед внутренним взором пронеслись минувшие годы.

Он вспомнил, как томился в заложниках в Ханьдане.

Вспомнил, как в юности брал бразды правления в свои руки, как расправлялся с мятежным Лao Анем и отстранял Люй Бувэя, после чего сокрушил все царства и утвердил свою власть над Поднебесной…

Постепенно его дыхание становилось всё более протяжным и размеренным.

Казалось, он проваливается в глубокий сон.

Внезапно по телу пробежала буря мурашек, а температура в помещении рухнула до ледяного холода.

Следом за этим где-то впереди драконьего ложа – примерно в десяти шагах – послышался странный звук.

Наваждение сна испарилось без следа.

Ин Чжэн резко распахнул глаза.

И предстал перед ним зрелище столь невероятное, что разум отказывался его постигать.

Прямо перед ложем возникла зияющая трещина высотой в неполный чжан.

Разлом был узок, но ровно в человеческий рост.

Сперва он казался тончайшей чертой, однако мгновенно расползся в стороны.

Раскрывшись ровно настолько, чтобы протиснуться человеку, трещина замерла.

Свет, пробивающийся изнутри, не слепил яркостью, но в кромешной тьме императорских покоев казался неестественно резким.

И когда Ин Чжэн уже хотел протянуть руку, чтобы коснуться диковинного разлома, из него со свистом вырвался бешеный вихрь.

Император вскинул руку, заслоняясь.

Напор ветра был таков, что утварь с ближайших столиков полетела на пол.

От ледяных порывов резало глаза.

Но сквозь пелену он смутно разглядел, как из глубины щели показалась человеческая рука.

Пальцы судорожно вцепились в край разлома, вздувшись бугристыми венами, а затем из провала в покои шагнул человек.

Стоило пришельцу оказаться внутри, как трещина мгновенно испарилась.

При виде незнакомца рука Ин Чжэна автоматически скользнула под подушку и сомкнулась на рукояти меча.

Однако дальнейших действий он предпринимать не стал.

Перед ним стоял молодой мужчина в одеждах невиданного доселе кроя.

Оказавшись в зале, пришелец тотчас зашелся в жутком кашле, и капли алой крови закапали на холодный камень пола.

Ин Чжэн нахмурился, пальцы по-прежнему крепко сжимали рукоять короткого меча, но с губ не сорвалось ни слова.

Он просто молча вглядывался в непрошеного гостя.

Мужчина кашлял долго, пока наконец, немного переведя дух, не поднял голову.

В тот же миг его взгляд столкнулся с глазами императора.

Окинув взором роскошное убранство, царские одежды Ин Чжэна и его величественное лицо,

пришелец испытал бурю эмоций – в его глазах отразились и всепоглощающий шок, и дикая радость.

Ин Чжэн тоже внимательно изучал гостя.

Парень был совсем молод, на вид лет двадцати пяти или шести.

Лицо – мертвенно-бледное, в уголках рта алеет дорожка крови.

Но сильнее всего поразил взгляд, устремленный на него: такого выражения лица Ин Чжэн не видел еще ни у кого.

Не успел император опомниться,

как мужчина совершил то, чего он никак не мог ожидать.

Тот рухнул на колени.

Опустившись долу, он отвесил земной поклон, и звук удара лба о каменные плиты звонко разнесся по пустынному залу.

Прижавшись лбом к полу, гость всем телом заходился в крупной дрожь.

─ Ваше Величество Шихуанди!

─ Недостойный потомок Чэнь Яо…

─ Родом из چهارтысячи… из сорок семь тридцать шестого года по календарю Хуася… (эти четыре тысячи семьсот тридцать шесть лет исчисляются по традиционному циклическому счету, по старому календарю, а вовсе не от рождества Христова… изначально я не хотел вдаваться в пояснения, но слишком уж многие твердят, будто преодоление двухтысячелетнего рубежа – это чистой воды выдумка…) – выпалил он.

─ Из отделения неотложной хирургии Третьего военно-медицинского университета…

─ По воле Плана «Прародитель Драконов»…

─ Преодолев две тысячи двести сорок семь лет сквозь пространство и время…

─ Я прибыл сюда, чтобы… продлить жизнь Вашему Величеству!

Слушая эту тираду, Ин Чжэн бессознательно, сам того не замечая, начал разжимать пальцы на рукояти меча.

Календарь Хуася?

Сорок семь тысяч… нет, сорок семь тридцать шестой год?

Третий военно-медицинский университет?

Две тысячи двести сорок семь лет?

Он расслышал каждое слово отдельно, но когда они складывались воедино…

Смысл ускользал.

Он пробыл царем Цинь двадцать шесть лет, императором – одиннадцать.

Ин Чжэн считал себя человеком искушенным, повидавшим виды, но бредни этого незнакомца казались полной бессмыдицей.

Что это должно значить?

В тишине зала повисло тяжелое молчание.

Чэнь Яо продолжал стоять на коленях.

Наконец Ин Чжэн заговорил, глядя на человека перед собой.

─ Ты утверждаешь, что прибыл из двух тысячелетий спустя?

─ Да.

Голос Чэнь Яо дрожал.

─ И говоришь, что явился продлить мне жизнь?

─ Так точно!

Ин Чжэн пристально вглядывался в него.

Смотрел очень долго.

Долго настолько, что кровь, капавшая со лба Чэнь Яо, успела расплыться багровой лужицей на каменной плитке.

─ С какой стати Мне верить тебе?

Чэнь Яо резко вскинул голову, и Ин Чжэн увидел измазанное кровью и слезами лицо, увидал отчаянную, граничащую с безумием мольбу на дне его глаз.

─ Ваше Величество!

Стоило Чэнь Яо приоткрыть рот, как тело его вдруг судорожно дернулось.

Опустив взгляд, он заметил, что пальцы его левой руки стремительно теряют плотность, становясь прозрачными.

Лицо юноши исказилось от ужаса.

─ Нет… Слишком быстро… – срывающимся, паническим голосом забормотал Чэнь Яо. – Пространственно-временная отдача оказалась сильнее, чем расчеты…

Затем он диким, умоляющим взглядом уставился на императора.

─ Ваше Величество, умоляю, позвольте мне сначала ввести лекарство!

─ Моего времени… похоже, осталось куда меньше, чем предполагалось!

Ин Чжэн перевел взгляд на его прозрачные пальцы.

Взглянул лишь на мгновение.

За свою жизнь он принимал бесчисленное множество решений.

На уничтожение царства Хань ушел месяц.

На покорение Чу – целый год.

На унификацию мер и весов – три года.

Но сейчас у него не было времени на долгие раздумья.

Снаружи.

Вновь послышался голос Чжао Гао, донесшийся обрывком фразы:

─ …Драконье тело боюсь что не переживет эту ночь.

Следом раздался голос Ли Сы:

─ Тот указ для Фусу… пока не отправляйте.

В глазах Ин Чжэна мелькнула холодная вспышка杀意 – жажды убийства.

Император отвел взгляд от дверей и вновь посмотрел на окровавленного юношу, стоявшего на коленях.

Он ослабил хватку на рукояти меча.

─ Сперва ответь Мне на один вопрос.

Чэнь Яо всем телом пошел крупной рябью.

Император не стал спрашивать, откуда этот пришелец родом.

Не стал интересоваться, каков он, мир две тысячи лет спустя.

Он спросил о другом…

─ Великая Цинь…

─ Что стало с ней в грядущем?

Губы Чэнь Яо судорожно задрожали.

На глаза снова набежали слезы.

На сей раз сдержаться он не смог…

─ Великая Цинь, что стало с ней в грядущем?

─ Ваше Величество…

─ Я же говорил, вы непременно должны позволить мне сперва сделать вам укол.

─ Говори.

Ин Чжэн не стал раздавать пустых обещаний, бросив лишь одно слово.

Чэнь Яо до боли закусил губу.

Он прекрасно понимал, перед кем стоит: в исторических хрониках грядущих веков Первый император был описан со всей исчерпывающей точностью.

Нрав этого человека тверд как железо, а подозрительность не уступает высочайшим горам; он ни за что не поверит вынырнувшему из ниоткуда чужаку.

Если не дать ему желанный ответ прямо сейчас, продолжения не последует.

Чэнь Яо глубоко вздохнул.

─ Согласно записям истории, после кончины Вашего Величества…

Голос его дрожал.

─ Чжао Гао перехватил предсмертное завещание, подделал императорский указ и приказал принцу Фусу покончить с собой.

Зрачки Ин Чжэна резко сузились.

─ Фусу получил фальшивую грамоту, заколол себя мечом в Шанцзюне, а Мэн Тянь был брошен в темницу и впоследствии казнен.

Дыхание Ин Чжэна сделалось тяжелым и частым.

─ Чжао Гао возвел на престол второго императора Хухая; Хухай погряз в распутстве и безумии, а Чжао Гао прибрал всю власть к рукам.

─ Они устраивали безумные судилища, истребляли верных подданных, и Поднебесная погрузилась в хаос…

─ Чэнь Шэн и У Гуан подняли восстание, аристократия Шести царств возродилась, полководец царства Чу Сян Юй повел войска на штурм заставы…

Голос Чэнь Яо падал всё ниже.

─ Сяньян пал, Сяньянский дворец был сожжен, и пожар бушевал три месяца кряду.

─ Последний правитель Цинь, Санши-хуанди Цзыин, сдался на милость Лю Бана у Чжидао.

Чэнь Яо умолк на секунду; он не смел поднять глаза на лицо императора, но высказать правду было необходимо до конца.

─ Великая Цинь…

Последние четыре слова Чэнь Яо выдохнул из себя, потратив на них остатки всех сил.

─ …пала во втором поколении.

Внутри залов воцарилась гробовая тишина.

Ин Чжэн неподвижно замер, но мелко дрожащие пальцы красноречиво выдавали бурю, бушевавшую в его душе.

Он хранил молчание, и даже дыхание его стало совсем едва слышным.

Пала во втором поколении, Фусу покончил с собой, Мэн Тянь убит…

Губы Ин Чжэна шевельнулись, но из них не вырвалось ни единого звука.

Внезапно грудь пронзила острая, разрывающая сердце боль.

Во рту ощутился сладковатый привкус, к горлу подкатила черная кровь, и, повернув голову, он выплернул ее прямо на постель.

─ Ваше Величество!

Увидев это, Чэнь Яо испуганно вскрикнул.

─ Вам нельзя волноваться! Яд в вашем теле уже проник в меридианы сердца, если так пойдет дальше, вы не протянете и двух часов!

Ин Чжэн приподнял голову, лицо его было бледно как полотно, а в угорках рта запеклась темная кровь.

─ Ты говоришь, что можешь продлить Мне жизнь?

─ Могу!

Чэнь Яо вытащил из нагрудного кармана прозрачную трубку.

Внутри нее плескалась жидкость цвета червонного золота.

─ Это инъекция «Хуэйюань».

Чэнь Яо поднес ампулу ближе к лицу императора.

─ Ее создали в эпоху двух тысячелетий спустя, бросив на это мощь всей Хуася, специально для Вашего Величества.

─ Она способна продлить жизнь… по меньшей мере на пять лет.

Ин Чжэн в упор смотрел на золотистую жидкость; помолчав несколько мгновений, он заговорил снова.

─ Мой второй вопрос…

─ Зачем тебе спасать Меня?

─ Мы незнакомы, с какой стати тебе преодолевать две тысячи лет и рисковать жизнью ради этого?

Чэнь Яо опешил, а затем горько улыбнулся.

─ Ваше Величество, в мою эпоху каждый потомок Хуася с младых ногтей знает одно имя.

─ Первый император Ин Чжэн.

─ Сокрушитель Шести царств, объединитель Поднебесной, создатель единой письменности и единой колеи повозок, отменивший уделы и учредивший округа.

С этими словами глаза Чэнь Яо покраснели.

─ За две тысячи лет больше не нашлось никого, кто совершил бы то, что сделали вы, Ваше Величество. Ни единого человека.

─ Вы – Прародитель Драконов нашей цивилизации, вы для всех нас…

─ Цинь Шихуанди.

Цинь Шихуанди…

Он никогда не слышал такого прозвания.

Для себя он избрал титул «Император», или же «Первый император».

Но люди грядущих эпох приставили к нему спереди слово «Цинь».

Цинь…

Цинь как название династии, Цинь как Великая Цинь.

Ин Чжэн ничего не ответил.

─ Я пришел не один, – глубоко вздохнув, продолжил Чэнь Яо.

─ Я – первый посланец в рамках Плана «Прародитель Драконов», вслед за мной придут и другие.

─ Но у каждого из нас лишь одна цель… чтобы Ваше Величество жил.

Ин Чжэн смотрел на него – на этого окровавленного юношу, стоявшего перед ним на коленях.

Две тысячи лет спустя о нем помнят.

И не просто помнят – за ним прислали людей.

Спустя мгновение.

Ин Чжэн вскинул подбородок: ─ Вводи лекарство.

Услышав наконец согласие, Чэнь Яо без малейших колебаний подскочил к ложу и сорвал защитную упаковку со шприца.

─ Ваше Величество, может немного заболеть.

Ин Чжэн не издал ни звука.

В ту секунду, когда игла вонзилась ему в шею, тело императора резко напряглось.

Следом по жилам разлилась теплая волна, стремительно устремившаяся вниз от шеи.

Постепенно терзавшая его трое суток адская боль стала отступать, а к мышцам возвращалась былые силы.

Ин Чжэн опустил взгляд на собственные руки и крепко сжал их в кулаки.

Это ощущение…

Он уже позабыл, каково это.

─ Лекарство полностью усвоиться в течение трех дней.

Закончив укол, Чэнь Яо почувствовал, как с души свалился гигантский камень.

Прислонившись к краю ложа, он говорил уже заметно ослабшим голосом.

─ Спустя три дня тело Вашего Величества должно полностью вернуться к состоянию пятилетней давности.

Ин Чжэн шевелил пальцами, а затем скосил глаза на Чэнь Яо.

Его левая рука, еще недавно казавшаяся вполне плотной, теперь полностью прозрачна.

─ Что с тобой? – спросил император.

Чэнь Яо опустил взгляд на собственную руку.

─ Пространственно-временная отдача.

Голос его звучал куда спокойнее.

─ Живому человеку запрещено возвращаться на две тысячи лет назад, законы времени этого не дозволяют.

─ С той самой секунды, как я ступил в эту эпоху, меня начали отторгать.

─ Изначально расчеты показывали, что я смогу пробыть здесь семь дней… – он замолк. – Но, судя по всему, срок окажется короче.

Ин Чжэн смотрел на его прозрачную левую руку.

─ Знал об этом исходе и всё равно явился?

Чэнь Яо поднял голову.

─ Ваше Величество, я военный врач. Военный врач на поле боя не имеет пути назад.

Ин Чжэн больше не стал расспрашивать.

Ему доводилось видеть людей, не боящихся смерти.

Но этот был другим.

Те шли на смерть по неведению, толком не понимая, что она собой представляет.

А этот знал. Он знал всё до последнего, но всё равно пришел.

Чэнь Яо протянул уцелевшую правую руку, достал из поясного кармана две книги и положил их на постель: одна потолще, другая тоньше.

─ Эта книга называется «Пять тысяч лет истории», в ней описаны две тысячи лет истории Цинь после нашего времени.

─ А эта – «План „Прародитель Драконов“», здесь записано, зачем потомки послали меня сюда, и кто прибудет следом.

Ладонь Ин Чжэна легла на обложку; фактура бумаги совершенно не походила ни на бамбуковые планки, ни на шелковые свитки, что он знал прежде.

─ Прочтите обе книги до рассвета, Ваше Величество, и вам откроется всё.

Договорив, Чэнь Яо качнулся всем телом и рухнул набок.

Заметив это, Ин Чжэн проворно протянул руку и подхватил его за плечо.

─ Ваше Величество… я… должен… немного передохнуть…

Голос Чэнь Яо слабел с каждым словом, сознание затягивало туманом.

На школьных учебниках из грядущего портрет Первого императора был размыт, никто не знал его истинного лица.

Но сейчас он был прямо перед ним – живой, настоящий, их собственный Прародитель Драконов.

─ Ваше Величество… Чжао Гао… его необходимо предать смерти… но не спешите…

─ Он – клинок… используйте его, чтобы сперва выявить всех скрытых крыс…

─ Всё подробно расписано в книге… прочтите, и вы всё поймете… и еще… Ли Сы…

Губы Чэнь Яо продолжали шевелиться, но звуков уже не издавали; веки сомкнулись, и он провалился в беспамятство.

Ин Чжэн уложил его на полу у ложа, окинул взглядом, после чего набросил на него верхнее одеяние.

Закончив с этим, он развернулся и взял в руки «Пять тысяч лет истории».

Книга была переведена на малоуставное письмо – малый чжуань, – так что письмена он разобрал без труда.

Он открыл главу о династии Цинь и принялся вчитываться строчку за строчкой.

Чжао Гао подделал указ, Фусу покончил с собой, Хухай взошел на трон…

Указание лосей за лошадей, мятеж Чэнь Шэна и У Гуана в Дацзэсяне…

Битва Сян Юя при Цзюйлу, уничтожение котлов и потопление судов…

Вступление Лю Бана в Сяньян, сожжение Сяньянского дворца Сян Юем, пламя бушевало три месяца…

Пальцы Ин Чжэна, перевертывавшие страницу, замерли; он вернулся назад и перечитал абзац заново.

Три месяца. Горело три месяца.

Сяньянский дворец, в котором он жил тридцать семь лет, стерли с лица земли всего за три месяца.

После гибели Цинь конфуцианцы последующих эпох клеймили Первого императора именем тирана.

Обвиняли в сожжении книг и закапывании ученых, в жестокости и бесчеловечности.

Вековая черная слава не затухала ни на миг.

Пальцы Ин Чжэна долго лежали на этой странице, не шевелясь.

Вековая хула…

Жестокая Цинь…

Снаружи.

Вновь донесся голос Чжао Гао:

─ …Драконье тело боюсь что не переживет эту ночь… Принц Хухай кроток и добродетелен, от века чтит первого министра, быть может…

Услышав эти слова, Ин Чжэн опомнился, сунул книгу под подушку.

Затем бросил взгляд на бесчувственного Чэнь Яо, глянул на рукописный План «Прародитель Драконов» и поднялся на ноги.

Ин Чжэн стоял перед драконьим ложем.

Он ощущал стопами подзабытое прохладное ощущение тверди.

Эта надежная, незыблемая уверенность покинула его уже очень и очень давно – еще после пятой инспекционной поездки на Восток.

Впрочем, он уже и сам не помнил, сколько времени минуло.

Теперь же он стоял крепко, на собственных ногах.

Мало того: он поднял руки, разглядывая ладони, к которым возвращалась прежняя мощь.

Рука скользнула под подушку.

Короткий меч, который мгновение назад казался неподъемным, теперь тяжело и надежно лег в правую руку.

Левая рука сжалась в кулак.

Он чувствовал, как по жилам струится теплая энергия, словно исцеляя изнутри всё его естество.

Ощущал, как эта сила врачует его сердце, как сердцебиение обретает ровный ритм, а дыхание становится глубоким и размеренным.

Осознав происходящие с телом перемены, он обернулся и бросил взгляд на распростертого на полу Чэнь Яо.

Тот свернулся калачиком под верхней одеждой, дыхание его было ровным – он спал.

Ин Чжэн отвел глаза.

Он не стал снова брать «Пять тысяч лет истории», вместо этого подняв брошюру с названием «План „Прародитель Драконов“».

И подошел к столику.

Строго говоря, помимо судеб грядущих поколений, ему куда сильнее хотелось узнать, по какой причине эти люди из будущего явились за две тысячи лет до своего рождения единственно ради того, чтобы спасти ему жизнь.

Ин Чжэн положил план на столик и раскрыл первую страницу.

Шрифт по-прежнему был выполнен малым чжуанем, так что он легко всё понимал.

Первый абзац повествовал о причинах: «В сорок семь тридцать шестой год по календарю Хуася, или две тысячи сто восемьдесят пятом по н.э.…»

Ин Чжэн не знал, что за летосчисление такое – «по н.э.», поэтому продолжил читать дальше.

«Земля подверглась вторжению цивилизации высоких измерений, все обычные виды оружия оказались бесполезны; Академия наук Хуася и Исследовательский институт метафизики провели совместное моделирование и пришли к выводу…»

«Исток цивилизационной удачи Хуася кроется в Великой Цинь, кроется в Первом императоре Ин Чжэне».

«Если Первый император преодолеет испытание в Шацюй, продлит жизнь на десятки лет и вознесет державную удачу Цинь к вершинам могущества».

«То фундамент двухтысячелетней судьбы Хуася кардинально изменится, цивилизационная удача взлетит до небес, и этого хватит для отражения иномирного вторжения».

«Потому, задействовав силы всей страны, мы запускаем План „Прародитель Драконов“!»

Взгляд Ин Чжэна замер на этой странице.

Высокоразмерная цивилизация, Академия наук Хуася и Исследовательский институт метафизики, цивилизационная удача…

Большая часть терминов была ему совершенно незнакома.

Тем не менее суть послания он уловил безошибочно.

В грядущие времена – то есть две тысячи лет спустя – цивилизация Хуася столкнулась с бедой, которую была не в силах одолеть.

И их единственной надеждой оказался он – Ин Чжэн.

Ин Чжэн перевернул страницу.

Список попаданцев: первая волна.

№002: Чэнь Яо, мужчина, двадцать шесть лет.

Второй военный врач и хирург отделения неотложной хирургии Третьего военно-медицинского университета. Снаряжение: одна ампула инъекции «Хуэйюань», один том «Пяти тысяч лет истории», один том руководства «План „Прародитель Драконов“».

Ожидаемое время жизни: от пяти до семи дней.

Увидев этот прогнозируемый срок, рука Ин Чжэна на мгновение замерла.

─ От пяти до семи дней… – тихо повторил он.

Следом шли номера №002 и далее…

Напротив каждого имени значились его специальность, переносимый груз и ожидаемый срок жизни.

Взгляд императора замер на строчках.

Он обратил внимание, что не только у №001, но и у сотен следующих за ним людей предполагаемый срок жизни не превышал двадцати дней…

Ин Чжэн простоял над этой страницей невесть сколько времени, прежде чем перелистнуть дальше.

Добрашиваясь до самой последней страницы, Ин Чжэн наткнулся на следующее послание.

«Если Ваше Величество читаете эти строки, пожалуйста, обратите внимание на следующие пункты».

«Чжао Гао должен умереть, но спешить с этим не стоит».

Брови Ин Чжэна сошлись на переносице.

«Пока Ваше Величество жив, у Чжао Гао не хватит духу и на сотую долю измены».

«В этом Ваше Величество понимаете лучше кого бы то ни было».

«Однако если в истории Чжао Гао преуспел с подделкой указа, то дело не в его силе одиночки».

«Сколько людей пользовались его милостями, сколько тайных связей он завязал, сколько стервятников ждали дня кончины Вашего Величества, чтобы урвать свой кусок».

«Убить Чжао Гао прямо сейчас – значит лишь срубить торчащий наружу ядовитый шип, а все его скрытые в тени приспешники».

«Мгновенно забьются в щели, и отыскать их станет невозможно».

«Поэтому… пусть Чжао Гао живет, пусть думает, будто Ваше Величество при смерти…»

«Пусть продолжает заниматься тем, чем занимался: завязывать связи, плести интриги, переманивать людей».

«Вернувшись в Сяньян, Ваше Величество без лишнего шума распутайте эту паутину, а затем в один день выкорчевайте всех до единого».

«Вырвите с корнем, не оставив в живых ни единой души».

«Только так… удастся спокойно взращивать мощь государства Цинь, не терзаясь мыслями о внутренних паразитах!»

Взгляд Ин Чжэна замер на этих строках.

В уголках его губ мелькнула понимающая усмешка.

Этот юноша смыслил не только в медицине, но и в искусстве управления империей.

Он продолжил читать дальше.

«Ли Сы можно доверять».

«Хотя в изначальной истории Ли Сы и участвовал в заговоре с подделкой указа, его сбил с толку Чжао Гао, двигало им лишь стремление защитить собственное положение и власть, мятежных помыслов у него не было».

«Талантов Ли Сы хватит на управление Поднебесной; казнить его – расточительство, использовать же можно бесконечно».

«Третье: клану Мэн можно доверять всецело».

«Четвертое: Ваше Величество ни в коем случае не должны открывать тайну Плана „Прародитель Драконов“ никому, в ком нет абсолютной уверенности».

«И наконец: сейчас главное преимущество Вашего Величества заключается вовсе не в исцелении тела».

«А в том, что все вокруг убеждены, будто дни ваши сочтены».

«Это заблуждение – самое страшное оружие».

В этот самый момент Ин Чжэн услышал шаги за дверью – кто-то приближался к его покоям.

Не колеблясь ни секунды, Ин Чжэн вскочил, спрятал руководство «Прародитель Драконов» под подушку.

Затем волоком оттащил бесчувственного Чэнь Яо за полог, укрыл его попоной и вернулся на ложе.

И вновь принял изнуренный вид.

Всё в руководстве было сказано верно.

Когда все уверены, что ты при смерти, – это и есть твой главный козырь.

Стоило Ин Чжэну прилечь, как створки дверей отворились.

Впереди шел Чжао Гао, следом за ним семенил Ли Сы.

Толкнув дверь, Чжао Гао просунул внутрь лишь верхнюю половину туловища.

Внутри царил полумрак, тускло мерцали свечи.

Ин Чжэн неподвижно лежал на ложе.

Окинув покои беглым взглядом и не заметив ничего подозрительного, евнух поманил спутника рукой.

В дверях показалась фигура Ли Сы; переглянувшись, оба вошли.

Чжао Гао шел впереди, ступая бесшумно, приблизился к ложу и заглянул императору в лицо.

Ин Чжэн полуприкрыл глаза, сохраняя размеренное дыхание; брови Чжао Гао едва заметно дрогнули.

По сравнению с тем, что было три часа назад.

Синева на губах Ин Чжэна вроде бы немного посветлела, но в сумерках покоев он не мог сказать наверняка.

─ Ваше Величество… – испытующе позвал Чжао Гао, но Ин Чжэн не шелохнулся.

Евнух покосился на Ли Сы, чей взгляд тоже был прикован к лицу императора.

В глубине глаз первого министра мелькнула тень сомнения, но он тут же спрятал ее.

─ Всё еще без сознания, – понизив голос, произнес Ли Сы.

Чжао Гао подступил еще ближе и протянул руку к запястью Ин Чжэна, намереваясь нащупать пульс.

В ту самую секунду, когда его пальцы коснулись кожи императора…

В тот самый миг, когда рука Чжао Гао лишь коснулась запястья Ин Чжэна,

Ин Чжэн открыл глаза.

Движение Чжао Гао тут же замерло.

Ин Чжэн не произнес ни слова – он просто лежал на драконьем ложе и смотрел на Чжао Гао.

По спине Чжао Гао пополтился первый холодный пот.

Взгляд Ин Чжэна упал на его лицо, пригвоздив евнуха к месту.

Ли Сы стоял чуть в стороне.

─ Сядь, ─

обронил Ин Чжэн.

Стоило звуку его голоса оборваться, как колени Чжао Гао подогнулись быстрее, чем сработал разум, и он с глухим стуком рухнул на синий кирпичный пол.

Ли Сы последовал его примеру.

Они не сели – у обоих разом ослабли ноги, и они опустились на колени.

В покоях на мгновение воцарилась тишина.

Ин Чжэн с видимым усилием приподнялся на локте и устремил взгляд на преклонивших колена придворных.

─ Посреди ночи чэнсян и начальник императорских выездов вместе жалуют в мои покои, ─

он сделал небольшую паузу,

─ зачем? ─

В голове Чжао Гао лихорадочно закрутились мысли.

─ Ваш подданный… тревожится о драконьем здоровье Вашего Величества и прибыл засвидетельствовать почтение. ─

Ин Чжэн оставил эти слова без ответа.

Он перевел взгляд на Ли Сы.

─ Мое лекарство… ─

─ …ныне готово? ─

Ли Сы на секунду замер, после чего поднял голову.

─ Отвечаю Вашему Величеству, Ся Уце сегодня… ─

он запнулся,

─ …сегодня приготовил отвар, но Ва Величество изволили пребывать в беспамятстве, и главный императорский лекарь не посмел потревожить ваш сон по собственной воле. ─

Ин Чжэн кивнул.

─ Принеси. ─

Ли Сы отдал должное почтение, поднялся с колен и попятился к выходу.

В покоях остались лишь Ин Чжэн и Чжао Гао.

Чжао Гао стоял на коленях, опуская голову все ниже и ниже.

Он услышал, как Ин Чжэн вновь откинулся на подушки.

Спустя четверть часа

у Чжао Гао начали затекать колени, и он украдкой приподнял голову.

Неподалеку Ин Чжэн лежал с закрытыми глазами – со стороны казалось, что он снова провалился в забыбытье.

─ Ваше Величество… ─ осторожно начал Чжао Гао. ─ Если у Вашего Величества нет иных повелений, то ваш слуга посмеет удалиться… ─

─ Мм. ─

Отозвался Ин Чжэн.

Словно дарованный свыше знак милости, Чжао Гао с опущенной головой выскользнул из спальни и аккуратно притворил за собой створки.

Едва дверь закрылась, маска почтительности мгновенно испарилась с лица Чжао Гао.

Ли Сы поджидал его в галерее, их взгляды встретились.

Слова были излишни.

На дне глаз Ли Сы Чжао Гао разглядел точно такое же отражение собственных страхов.

Чжао Гао первым отвел взгляд.

─ То, что было этой ночью… ─

Ли Сы холодно перебил его:

─ Ничего не было. ─

Чжао Гао помедлил секунду, кивнул и повернулся в сторону боковых покоев.

В боковых покоях на низком столике все еще лежал прижатый грузом кусок шелка.

Чжао Гао поднял его и поднес к язычку свечи.

Языки пламени жадно поползли снизу вверх, пожирая строчку за строчкой.

Хухай мягок и добросердечен, издавна…

Взойти на престол, дабы следовать воле небес…

Каждое слово обращалось в пепел.

Бросив в чашу с углями последний уголок шелка и дождавшись, пока он полностью прогорит, Чжао Гао повернулся.

Оставленный снаружи верный доверенный человек почтительно шагнул внутрь.

─ Огонь в покоях Вашего Величества все еще горит. ─

Чжао Гао нахмурился.

Когда он входил туда ранее, Ин Чжэн находился в полубессознательном состоянии; стоило же евнуху окликнуть императора, как тот вновь смежил веки…

Неужели свет в спальне так и не гас? – пронеслось в голове.

─ Какая стража на смене? ─

─ Третья стража. ─

Чжао Гао застыл перед чашей с углями, отбрасывая на стену длинную зловещую тень. Он молчал, а в глубине его глаз тлел лихорадочный огонек.

Человек на пороге смерти, у которого посреди ночи горит свет.

─ Продолжай следить, ─

тихо приказал Чжао Гао.

─ Заметите малейшее движение – немедленно докладывай. ─

Доверенный человек поспешно удалился.

В боковых покоях вновь воцарилась тишина. Чжао Гао сел за столик, скрестив руки на коленях, и замер без движения.

В личных покоях Ин Чжэн прождал еще долго, и лишь убедившись, что за стенами стихли всякие звуки, приподнялся на ложе.

Оказавшись в вертикальном положении, он прежде всего заглянул за занавеси, проверяя Чэнь Яо.

Грудь иноземца мерно вздымалась – судя по всему, тот был еще жив.

Ин Чжэн опустил полог.

Внимательно изучив переданный ему план «Прародитель Драконов», он снова протянул руку под изголовье и извлек оттуда книгу «Пять тысяч лет истории».

В тусклом свете свечи правитель раскрыл страницы, посвященные эпохе после империи Цинь.

До сих пор он не вчитывался в подробности, предпочитая пролистать историю династий с самого начала.

Ханьский Гао-цзу Лю Бан.

Тот самый деревенский староста из Дацзэсяна, осмелившийся поднять мятеж.

Взгляд Ин Чжэна задержался на этом имени лишь на мгновение, после чего он перелистнул страницу.

Ханьский У-ди Лю Чэ.

Походы против сюнну на севере, путешествие Чжан Цяня в Западный край.

Ин Чжэн замер на этой странице, прижав палец к заветным строчкам: «Северные походы против сюнну».

Его Великая стена еще не была достроена.

Он перелистывал эпоху за эпохой: промелькнули Троецарствие, две династии Цзинь, эпохи Суй и Тан.

В разделе, посвященном династии Тан, его внимание привлекло одно словосочетание.

«Шелковый путь».

Ему были знакомы и шелк, и дороги.

Но объединенные вместе, они образовывали грандиозную торговую артерию, пронзившую земли Западного края и связавшую воедино грядущий Китай и отдаленные земли далекого Запада…

Ин Чжэн загнул уголок этой страницы.

И продолжил чтение.

Листы мелькали все быстрее, пока палец императора не замер на одной из страниц.

В верхнем колонтитуле значились четыре иероглифа…

«Новейшее унижение».

Ин Чжэн замедлил движение и вчитался строка за строкой.

Опиумные войны…

Уступка земель…

Контрибуции…

Он наткнулся на ту самую цифру – 230 миллионов лянов серебра, мысленно перевел ее в привычный масштаб и надолго умолк.

Чтение продолжалось.

Альянс восьми держав.

Сожжение Старого летнего дворца.

Он не знал, что такое Юаньминъюань, но прекрасно понимал смысл слов «сожжение дотла», точно так же, как знал, что означало сожжение Сяньянского дворца мятежником Сян Юем.

Его пальцы судорожно впились в переплет.

Он перевернул страницу.

Антияпонская война.

И перед его глазами возникла новая цифра.

Тридцать миллионов…

Погибшие соотечественники, свыше тридцати миллионов!

Ин Чжэн захлопнул книгу.

Прислонившись к подушкам, он закрыл глаза; в опочивальне царила абсолютная тишина.

Свеча горела долго, не гаснув.

Мгновенья текли за мгновеньями, пока он наконец не распахнул веки вновь.

─ Ваши потомки зафиксировали все это, ─

произнес он в пустоту, глядя на трепещущее пламя.

─ Значит, то, что предстоит сделать мне, куда масштабнее, чем я предполагал…

он сделал паузу,

─ …куда масштабнее… ─

Огарок свечи в бронзовом светильнике уменьшился еще на вершок.

Ин Чжэн по-прежнему опирался спиной на мягкие валики; он читал уже много часов подряд и добрался до последних десятков страниц.

То, о чем повествовалось дальше, прежде не попадалось ему на глаза и даже не могло прийти в воображение.

Огромная железная скорлупа под названием «авианосец», весившая десятки тысяч тонн, не тонула в пучине вод.

Он не ведал, что такое «тонна», но по приложенным иллюстрациям сразу догадался: вес этот поистине запределен.

Император перевернул страницу.

На следующей красовался круглый шар по имени «спутник», зависший в бездонной темноте.

Этот спутник вращался вокруг земного шара, позволяя разглядеть с небесной выси любые тропы и дороги на суше.

─ Земной шар?.. ─

На этой странице книга оставалась открытой дольше обычного.

Перед мысленным взором правителя встали имперские дороги и прямые тракты, проложенные им самим, и он живо представил, сколько изнуренных скакунов должны пасть замертво, доставляя экстренное донесение из Сяньянского дворца к северным заставам.

А Китай две тысячи лет спустя оказался способен обозревать с высоты весь мир.

Ин Чжэн продолжил листать.

Скоростные поезда, всемирная паутина, ядерное оружие – череда незнакомых терминов обрушилась на него.

Он сбавлял темп: объем сведений превосходил человеческие возможности восприятия.

Эти реалии лежали за гранью привычного мира, столь далеко, что воображение отказывалось рисовать их облик.

Однако цифры он понимал безошибочно.

Его взору предстала общая численность населения грядущего Китая.

Четырнадцать сотен миллионов.

То есть один миллиард и четыреста миллионов душ.

Взгляд Ин Чжэна надолго застыл на этой отметке.

Великая Цинь под его началом, со всеми подданными покоренных царств, с трудом насчитывала два десятка миллионов человек.

А тут – четырнадцать сотен миллионов.

Он попытался осмыслить масштаб в уме, но рассудок спасовал.

Слишком грандиозно, чтобы вместить эту цифру в привычное понятие государства.

И тем не менее, таковым являлся Китай спустя два тысячелетия.

Наконец он добрался до заключительной главы.

Заголовок был выведен жирным черным шрифтом из восьми иероглифов:

«Возрождение Китая, величие державы».

Финальные строки оказались краткими: здесь не было ни точных дат, ни сухой статистики, текст походил на глубокое раздумье летописца.

«Китайская цивилизация, пять тысяч лет истории».

Пережив бесчисленные бедствия, оказавшись сожженным, разбитым и втоптанным в грязь,

он так и не прервал своего пути.

Каждый раз, когда его повергали ниц, находились те, кто поднимался вновь.

И каждый новый подъем возносил его выше прежнего.

Ин Чжэн закрыл книгу.

Он сидел на ложе неподвижно, сложив руки на коленях.

Долгое время вокруг царил полумрак.

Чернота за окном постепенно сменилась густой синевой рассвета.

Взгляд императора устремился в оконный проем.

Помолчав еще немного, он заговорил:

голос его звучал едва слышно, доступный лишь его собственному слуху.

─ Если потомки спустя две тысячи лет сумели подняться с колен, с какой стати мне оставаться лежать?! ─

Убрав фолиант в потаенный тайник ложа и задвинув задвижку, он поднялся на ноги.

Подойдя к низкому столику, правитель извлек из вороха бамбуковых планок чистый свиток и взял кисть.

Кончик кисти завис над гладкой поверхностью древесины на три мгновения.

Затем легким движением он начертал первую строку.

Список имен.

Чжао Гао.

Ли Сы.

Мэн Тянь.

Фусу.

Напротив каждого имени он оставил просторное пустое поле.

Эти чистые места предназначались для того, что он собирался вписать туда позже.

Кого помиловать, кого казнить, когда нанести удар, как выстроить расстановку сил.

Чернила еще не высохли, как из-за дверей донесся шагов приглушенный шорох.

Ин Чжэн отложил кисть, перевернул дощечку лицом вниз и снова лег на ложе, затворяя глаза.

За воротами дворца

доверенный человек Чжао Гао тихо переговаривался со сменяющейся стражей.

─ Светильник? ─

─ Не гас всю ночь. ─

─ Кто-нибудь заходил внутрь? ─

─ Ни единой души. ─

Слуга быстрыми шагами направился к флигелю; когда он распахнул дверь, Чжао Гао уже восседал за столом, судя по виду, не сомкнувший глаз до самого утра.

─ Свет в покоях горел до рассвета, но никто туда не входил и оттуда не выходил. ─

Рука Чжао Гао, державшая нефритовый кубок, слегка дрогнула.

Свечение, не утихавшее всю ночь…

─ А что лекари? ─

─ Ся Уце с ночи не являлся справляться о здоровье, передав лишь, что государь запретил кому бы то ни было входить в опочивальню. ─

Чжао Гао опустил кубок на стол, и лицо его помрачнело.

─ Исполни одно поручение. ─

─ До третьей стражи минувшей ночи – приближался ли кто-либо к главному дворцу ближе, чем на пятьдесят шагов? ─

Получив приказ, подручный поспешно удалился.

В тишине флигеля Чжао Гао сидел за столом, ссутулившись, а меж его бровей залегла глубокая складка.

Он не мог понять, в чем кроется изъян.

Тот внутренний холод, что не поддавался описанию, заставлял его спину покрываться ледяным потом.

Поднявшись на ноги, он подошел к окну и приоткрыл створку на палец, всматриваясь в направлении главных покоев.

Что же, во имя всего святого, замышляет тот, кто укрылся за этими стенами?

Дверь боковых покоев тихонько заскрипела.

─ Кто там? ─

─ Чэнсян ожидает аудиенции. ─

Чжао Гао отвел взгляд, одернул одежды.

─ Пусть войдет. ─

Створки отворились, и на пороге предстал бесстрастный Ли Сы.

Они переглянулись через разделявший их стол.

Первым заговорил Ли Сы.

─ Сколько времени государь бодрствовал этой ночью? ─

Чжао Гао не стал отвечать напрямую, лишь парировал вопросом:

─ С каких пор чэнсяна стали занимать подобные мелочи? ─

Ли Сы прошел к столу, опустился на циновку и заговорил вполголоса:

─ Император приказал мне доставить лекарство. ─

─ Я отправился к Ся Уце, но тот поведал, что уже три дня не составлял для Вашего Величества никаких снадобий. ─

Пальцы Чжао Гао замерли на коленях.

─ Повелитель требует лекарство, но лекарь три дня к нему не прикасался. ─

Ли Сы в упор глянул на Чжао Гао.

─ И эту брешь в наших расчетах не заполнил ни ты, ни я. ─

Чжао Гао ненадолго умолк.

─ К чему клонит чэнсян? ─

Ли Сы не удостоил его ответом; он поднялся и направился к выходу.

У дверей он остановился, не оборачиваясь.

─ Начальник императорских выездов, есть вещи, о которых я предпочел бы не ведать. ─

─ Но коль скоро сам император пожелает открыть мне глаза – я узнаю всё. ─

Двери сомкнулись, и шаги затихли вдали…

Чэнь Яо разомкнул веки, и в поле его зрения тотчас попали свисающие пологи императорского ложа.

Едва осознав, где находится, он не раздумывая откинул занавеси.

И в тот же миг увидел неподалеку Ин Чжэна.

Чэнь Яо остолбенел.

Ин Чжэн сидел за низким столиком и выводил кистью иероглифы.

Ничего общего с тем умирающим старцем, что повергся на ложе минувшей ночью.

Внезапно Чэнь Яо улыбнулся.

Единственное чувство, жившее в его груди в эту секунду,

заключалось в том, что доверие четырнадцати сотен миллионов людей из будущего оправдалось: он победил!

Услышав шорох, Ин Чжэн поднял голову.

Их взгляды встретились.

Император отложил кисть.

Он заметил, что правая рука Чэнь Яо уже начала прозрачнеть.

─ Сколько тебе отведено? ─

Чэнь Яо убрал улыбку и помедлил с ответом:

─ Три дня, может, четыре… ─

Голос его звучал куда тверже, чем накануне, в нем больше не было прежней лихорадочной спешки.

Ин Чжэн ничего не ответил.

Он поднялся, подошел к ложу и осел на край, сокращая расстояние между ними.

Это была первая их беседа лицом к лицу.

Внимательно изучив лицо гостя, Ин Чжэн заговорил вновь.

В его тоне прорезались нотки сомнения:

─ В вашу эпоху… помнит ли меня хоть кто-нибудь? ─

Чэнь Яо поднял голову.

Он вгляделся в черты Ин Чжэна.

Глубоко вздохнув, он подавил подступивший к горлу ком.

─ Ваше Величество, в мою пору нет ни единого китайца, кому было бы незнакомо ваше имя. ─

Ин Чжэн сохранял молчание.

─ В шесть лет, впервые переступив порог школы и раскрыв букварь, на первой же странице истории мы видели Вас. ─

─ В учебниках значилось: циньский ван Ин Чжэн, в 221 году до нашей эры объединивший Поднебесную и создавший первую в китайской истории централизованную империю. ─

─ Единообразие письменности, единая колея повозок, единая система мер и весов, отмена уделов и учреждение округов и уездов. ─

─ Учитель говорил нам с кафедры: не будь этого человека, не было бы и последующего Китая. ─

Ин Чжэн слушал не перебивая.

─ Не знаю, ведомо ли Вашему Величеству, что такое учебники… ─

Чэнь Яо сделал короткую паузу.

─ Это книги, которые каждый ребенок в грядущие времена обязан читать с малолетства; их издают по единому государственному образцу для всей Поднебесной. ─

─ Четырнадцать сотен миллионов людей, каждый из них со школьной скамьи знает ваше имя. ─

Дыхание Ин Чжэна на миг пресеклось.

Четырнадцать сотен миллионов.

Прошлой ночью он встретил это число в книге, но услышать его из уст живого человека – значило ощутить совсем иной вес.

─ И не только книги, ─

продолжал Чэнь Яо.

─ Ваша гробница в наши дни зовется гробницей Цинь Шихуанди; она стоит в Линьтуне, у самого подножия горы Лишань. ─

─ За две тысячи лет ее никто так и не отворил. ─

Бровь Ин Чжэна едва заметно дрогнула.

Его мавзолей строился свыше тридцати лет руками семисот тысяч рабов, и он знал его устройство лучше кого бы то ни было.

─ Почему же не открыли? ─

─ Потому что нынешние технологии еще не позволяют уберечь то, что скрыто внутри. ─

Тут Чэнь Яо слабо улыбнулся.

─ Поэтому люди предпочитают оставлять ее запечатанной до тех пор, пока наука не дозреет, нежели рисковать хоть единым кирпичом, оставленным Вашим Величеством. ─

Ин Чжэн помолчал.

─ Что за цветы приносят каждую годовщину Цинмин, о чем ты говорил? ─

─ Цинмин – это праздник поминовения усопших в наши дни. ─

Голос Чэнь Яо упал до шёпота.

─ Каждый год в день Цинмин к гробнице Цинь Шихуанди приходят люди с цветами. ─

─ Их никто не принуждает, это идет от народной души. ─

─ Старики и дети, солдаты в форме, простые пахари и торговцы. ─

─ Они стоят перед мавзолеем, кланяются, оставляют цветы, а некоторые жгут поминальную бумагу. ─

─ И так продолжается уже два тысячелетия. ─

Взгляд Ин Чжэна оставался неизменным, устремленным на собеседника.

─ Тому, что ты поведал, я верю. ─

В его тоне больше не звучало вчерашнего недоверия.

─ У меня остался еще один вопрос. ─

─ Спрашивайте, Ваше Величество. ─

─ Прошлой ночью я листал ту книгу и в конце наткнулся на главу о новейших унижениях. ─

Выражение лица Чэнь Яо мгновенно переменилось.

─ Тридцать миллионов погибших соотечественников. ─

Ин Чжэн говорил очень тихо.

─ Я провел в чтении всю ночь и раз десять перечитывал эти слова. ─

Чэнь Яо не находил ответа – он просто не знал, что сказать.

Будучи военным врачом, он учил эту историю в аудиториях.

Он рассматривал страшные фотографии в мемориалах, но ему и в голову не могло прийти, что настанет день, когда придется лично пересказать все это Первому императору Китая, жившему две тысячи лет назад.

─ Чем завершилась та война? ─

спросил Ин Чжэн.

─ В книге указан исход, но изложено слишком скупо, я хочу услышать это от тебя. ─

Чэнь Яо прикусил губу.

─ Мы победили. ─

─ Сколько времени это заняло? ─

─ Четырнадцать лет. ─

Ин Чжэн нахмурился.

─ Четырнадцать лет? ─

─ Да, от открытого вторжения до полной победы прошло ровно четырнадцать лет. ─

Голос Чэнь Яо слегка осип.

─ Враг превосходил нас во всем: у них были самолеты, пушки, боевые корабли, а у нас не было ничего. Поначалу многим солдатам не доставалось даже винтовки на троих, и в бой шли, разделяя одно ружье на троих товарищей. ─

Ин Чжэн не понимал значений слов «самолет», «пушка» или «корабль», но прерывать рассказчика не стал.

Его взгляд сделался тяжелым.

─ И как же удалось победить? ─

─ Завалили трупами. ─

Эти слова вырвались у Чэнь Яо словно из глубины сдавленного горла.

─ Не удержали рубеж – бросаем в бой новые силы, не устояла позиция – снова волна людей. Пали города – уходим в горы вести партизанскую войну, не удержали равнины – отступаем на плоскогорья. ─

─ Отступив на глубину половины страны, достигнув самого края, мы начали контрнаступление. ─

─ Отвоевывали город за городом, возвращали каждый дюйм родной земли. ─

─ Четырнадцать лет войны и больше тридцати миллионов жизней за эту победу. ─

В покоях повисло тягостное молчание.

Ин Чжэн больше не задавал вопросов.

Он поднялся, вернулся к своему столу и сел.

Чэнь Яо сидел на циновке, глядя на его спину.

Спустя какое-то время тишину нарушил голос государя, доносившийся из-за стола:

─ Сегодня не покидай этих покоев. ─

─ Сиди за пологом, и если кто зайдет – не издавай ни звука. ─

─ Слушаюсь. ─

Снаружи послышались размеренные шаги сменяющейся императорской стражи…

В то же самое время в шатре первого министра…

Ли Сы сидел за низким столиком; перед ним стояла остывшая каша из проса, к которой он даже не притронулся.

Он не смыкал глаз всю ночь.

В его памяти снова и снова прокручивались события прошлой ночи в главном зале.

Стоило Чжао Гао лишь протянуть руку к императору, как тот мгновенно распахнул глаза.

Слишком стремительным было это пробуждение.

Так не просыпается больной на пороге смерти.

Это походило на реакцию человека, который бодрствовал и поджидал приближение хищника.

Чего же он ждал?

Зачем притворялся спящим?

Ли Сы поднялся и подошел к выходу из шатра.

В стороне дворца Шацюй двери главного зала оставались плотно закрытыми.

Постояв немного, канцлер вернулся на место, взял кисть и быстро написал записку.

Послание вышло коротким – всего одна строка.

Адресованная Мэн И.

«Здоровье Вашего Величества вызывает опасения, возможны перемены».

Он аккуратно свернул послание и спрятал под подушку.

Отправлять он его не стал.

Но написал…

Ин Чжэн никого не звал к себе вплоть до полудня.

За всё это время лишь один ланьвэй постучался у входа, осведомляясь насчет обеда.

Ин Чжэн велел оставить снедь на циновке и никого во дворец не пускал.

Чэнь Яо прятался за ширмой и не издавал ни звука.

На обед подали густую просяную кашу, вяленое мясо и блюдечко солений.

Ин Чжэн выпил половину пиалы, съел соленья, а оставшуюся кашу и вяленое мясо оставил для Чэнь Яо.

Он рассеянно разорвал мясо на мелкие кусочки, подошел к ширме и протянул их внутрь.

Чэнь Яо взял угощение, слегка ошарашенный.

Сам Первый император поднес ему еду.

Увидь это потомки – те самые профессора, что копаются в истории Цинь, – они бы, наверное, в ту же ночь разродились тремя научными трактатами.

─ Не стой столбом, ешь.

Раздался голос Ин Чжэна из-за ширмы.

Чэнь Яо не стал церемониться, запихнул мясо в рот и заел просяной кашей.

Ин Чжэн вернулся к низкому столу и сел.

Лишь спустя какое-то время он заговорил:

─ Всё, что ты поведал минувшей ночью, Я запомнил.

Из-за ширмы донеслось невнятное мычание Чэнь Яо.

─ У Меня есть к тебе еще один вопрос.

Чэнь Яо проглотил последний кусок мяса и высунулся из-за ширмы.

─ Слушаю вашего величества.

Ин Чжэн смотрел на раскинутые перед ним бамбуковые планки.

─ Ты говорил, что в грядущие времена кто-то приносит Мне цветы, а кто-то помнит Мое имя. А что насчет тех, кто поносил Меня?

Чэнь Яо замер.

Он так и знал, что Ин Чжэн рано или поздно задаст этот вопрос.

Две тысячи лет проклятий в адрес жестокой Цинь не умолкали.

Человек, изучивший оценки потомков за две эпохи, не мог не затронуть эту тему.

Чэнь Яо выпрямился, выбрался из-за ширмы и опустился на колени у края драконьего ложа.

─ Были.

Он смотрел прямо перед собой.

─ Хулители не переводятся со времен гибели Цинь.

Лицо Ин Чжэна оставалось невозмутимым.

─ Конфуцианцы династии Хань бранили вас пуще всех, утверждая, что вы сожгли книги и предали живьем земле ученых мужей за вашу беспредельную жестокость, оскорбив всех книжников Поднебесной.

─ Последующие династии подхватили это брань и кляли вас свыше тысячи лет.

Ин Чжэн провел пальцем по краю бамбуковой планки.

Сожжение книг и закапывание ученых.

Он помнил об этом.

Предавали огню лишь летописи Шести царств да частные трактады различных школ, а в ямы отправляли шарлатанов, дуривших народ в Сяньяне, и смутьянов-конфуцианцев.

Но потомки, судя по всему, зафиксировали это иначе.

─ Больше тысячи лет… – повторил Ин Чжэн это число.

─ Да.

Чэнь Яо взглянул на императора.

─ Но я хочу сказать вашему величеству одну вещь.

Ин Чжэн слушал, повернувшись к нему вполоборота.

─ Те, кто бранил ваше величество, никогда о вас не забывали.

Эти слова прозвучали под сводами залы, и рука Ин Чжэна, державшая кисть, зависла в воздухе.

─ Как бы они ни злословили, называя вас тираном и жестокосердным, в каждой написанной ими статье, в каждой составленной ими летописи и в каждом научном споре в центре внимания всегда стояло одно имя.

Голос Чэнь Яо окреп.

─ Ваше имя, Ин Чжэн.

─ За две тысячи лет ни один монарх не удостаивался подобного.

─ Кто-то любит ваше величество, кто-то ненавидит, но обойти вас стороной не в силах никто.

Ин Чжэн отложил кисть на стол.

─ А те императоры из будущих эпох? – спросил он.

─ Нашелся ли среди них тот, кто превзошел Меня?

В этом тоне слышался упрямый вызов.

Чэнь Яо призадумался.

─ Было несколько выдающихся правителей.

─ Ханьский У-ди разбил сюнну на севере, довершив начатые вашими армиями походы, и дошел до самых глубин Мобэя.

Ин Чжэн хранил молчание.

─ Танский Тай-цзун Ли Шиминь – признанный потомками великий государь древности, при коем послы стекались со всех уголков мира, а варварские племена признавали власть императора.

─ Минский Тай-цзу Чжу Юаньчжан поднялся из низов, усмирил смуту, изгнал юаньских варваров и заново воссоздал Цивилизацию Хуася, оставив вечные заслуги перед потомками.

Выслушав это, Ин Чжэн ничего не ответил.

Он поднялся, подошел к окну, приоткрыл створку и некоторое время стоял к Чэнь Яо спиной.

─ Я воцарился в юные годы, стер с лица земли Шесть царств, возвел Великую стену, ввел единую письменность и единую колею повозок, заставив сюнну трепетать и не сметь посягать на рубежи Великой Цинь.

─ Сравним ли Я с ними?

Чэнь Яо за спиной императора усердно закивал.

─ Ваше величество, я считаю, что ставить их с вами на одну доску нельзя.

─ Ибо весь фундамент для их деяний заложили вы.

Ин Чжэн пропустил это мимо ушей.

Его взгляд скользнул сквозь щелку в окне вдаль.

Земли Хуася спустя две тысячи лет простирались вдвое шире владений Великой Цинь, и тем не менее на протяжении целого столетия их угнетали чужеземцы, а тридцать миллионов душ погибли.

Обширность земель еще не означает мощи государства.

Ин Чжэн развернулся, вернулся к столу и, сев, посмотрел на Чэнь Яо.

─ Ты – военный врач?

─ Так точно.

─ Значит, смыслишь лишь в лечении ран, а в ратном деле не ведаешь ничего.

Чэнь Яо кивнул, не пытаясь спорить понапрасну.

Тогда Ин Чжэн продолжил:

─ Судя по записям в этом руководстве, №002 появится через двадцать дней после твоего прибытия.

─ Откуда он явится? Тоже свалится предо Мной из ниоткуда, как и ты?

Чэнь Яо поразмыслил.

─ Насколько мне известно, из-за нестабильности пространственно-временного коридора он материализуется в пределах пяти ли от вашего величества.

─ То, что я смог переместиться прямо к вам, стоило мне определенной цены.

─ Иначе… я бы не был приговорен угаснуть через четыре-пять дней…

В покоях на мгновение воцарилась тишина.

Ин Чжэн не стал развивать эту тему и переключился на другое:

─ Верны ли те сроки жизни, что указаны для остальных в руководстве?

Чэнь Яо кивнул.

─ Прогнозы могут слегка расходиться с реальностью, но погрешность не превышает одних суток.

Лицо Ин Чжэна помрачнело.

Очередной смертник идет на заклание.

Он промолчал и отвернулся к окну.

Яркий солнечный свет заливал большую часть залы, и лишь уголок за ширмой тонул в полумраке.

─ Ваше величество, – позвал со своего места Чэнь Яо.

Ин Чжэн стоял неподвижно.

─ Я знаю, о чем вы думаете.

─ Вы полагаете, что продлевать себе жизнь ценой жизней потомков – непосильно тяжкий груз.

Спина Ин Чжэна не дрогнула.

Чэнь Яо повысил голос:

─ Мы здесь затем, чтобы продлить жизнь Хуася.

─ Пока жив ваш император, жива и Великая Цинь.

─ А пока жива Цинь, Хуася через две тысячи лет сможет выстоять в том страшном испытании.

─ Моя жизнь вместе с жизнями всех прочих из этого списка ничего не стоят перед лицом всей Поднебесной.

─ Но жизнь вашего величества – стоит.

В покоях воцарилось долгое молчание.

Ин Чжэн, стоя у окна спиной к Чэнь Яо, ловил плечом луч света, пробивающийся сквозь щель.

Спустя долгое время он повернулся.

Черты лица Императора были спокойны, как и всегда.

Он вернулся к столу, опустился на циновку и вновь раскрыл свиток с именами.

Чернила еще не высохли, как за стенами дворца послышались шаги.

Ланьвэй доложил снаружи:

─ Ваше величество, главный императорский лекарь Ся Уце ожидает аудиенции. Говорит, что прибыл по велению первого министра справить здоровье вашего величества.

Ин Чжэн отложил кисть и бросил взгляд в сторону ширмы.

Чэнь Яо бесшумно отступил вглубь за ширму, поправил полог и затаил дыхание, боясь издать хоть звук.

Ин Чжэн лег на драконье ложе, устраиваясь поудобнее.

─ Пусть войдет.

Двери залы отворились, и Ся Уце согбенно семенил внутрь, держа в руках лаковый поднос с тремя чашами отвара.

Он опустился на колени у ложа, понурив голову.

─ Ваше величество, ваш слуга приготовил три целебных отвара, испросите взглянуть.

Ин Чжэн лежал с закрытыми глазами, дыхание его было едва заметным.

─ Кто тебя прислал?

Лоб Ся Уце покрылся испариной.

─ Помилуйте, ваше величество, то был первый министр. Он проведал, что вы изволили очнуться минувшей ночью, и приказал мне справиться о вашем пульсе.

Ин Чжэн приоткрыл глаза.

Ли Сы послал Ся Уце проверить его пульс.

Ин Чжэн больше не стал распространяться.

─ Проверяй.

Ся Уце дрожащими руками протянул руку и опустил пальцы на запястье Ин Чжэна.

Стоило ему нащупать пульс, как он замер.

Лекарь надавил снова, удостоверяясь, что не ошибся местом.

Удары были ровными и сильными – совсем не похожими на прерывистый, угасавший пульс трехдневной давности.

Тело Ин Чжэна шло на поправку.

Ся Уце сглотнул вязкую слюну, отдернул руку и застыл на коленях, не смея шевельнуться.

─ Что такое? – неторопливо осведомился Ин Чжэн.

На спине у лекаря насквозь промокла одежда.

Тот разомкнул губы, выдавив из себя слабый голос:

─ Пульс вашего величества стал много ровнее, нежели три дня назад.

─ Мм, – только и произнес Ин Чжэн.

─ Оставь лекарство и ступай. Если первый министр спросит тебя, доложишь, что пульс всё так же слаб и ничем не отличается от прежнего.

Ся Уце втянул голову в плечи, пригнувшись еще ниже.

─ Слушаю вашу волю.

─ Понял ли ты меня?

─ Ничем не отличается от прежнего.

Ин Чжэн повторил без тени эмоций в голосе.

Стоя на коленях, Ся Уце ощутил могильный холодок в затылке.

─ Ваш слуга всё понял.

─ Убирайся.

Ся Уце подхватил пустой лаковый поднос и попятился из залы. Тяжелые двери вновь сошлись за его спиной.

Оказавшись в галерее, он поежился от дуновения ветра, и пот на спине заструился по телу ледяными ручейками.

Ся Уце помедлил немного и зашагал в сторону шатра первого министра.

Пройдя с десяток шагов, он остановился.

Оглянувшись на плотно закрытые двери залы...

Створки смыкались наглухо.

Ся Уце не покидало жуткое чувство, будто император неотрывно смотрит ему в спину.

Отвернувшись, он ускорил шаг, и теперь ступал куда быстрее, чем когда шел сюда…

После ухода Ся Уце в покоях вновь воцарилась тишина.

Ин Чжэн не спешил подниматься с ложа.

Прислушавшись к звукам и убедившись, что шаги в галерее окончательно затихли, он откинул одеяло и сел.

Извлекши наружу руководство План «Прародитель Драконов»,

он принялся изучать содержимое приложения, озаглавленного как Теневая сеть Чжао Гао.

Теневая сеть Чжао Гао.

Сведений оказалось в избытке.

Ин Чжэн вчитывался в каждую строчку от начала до конца.

В приложении выстраивалась паутина связей, которую евнух вил на протяжении десятка с лишним лет, разбитая на семь ключевых узлов.

Возле каждого значилось должностное лицо, его корыстный интерес в сговоре с Чжао Гао и та роль, которую ему предстояло сыграть в подлинной истории.

Первое имя – Янь Лэ.

Ин Чжэн знал этого человека.

Начальник уезда Сяньян, зять Чжао Гао, ведавший повседневным порядком и тюрьмами в столице.

В руководстве значилось, что по наущению Чжао Гао он ворвется во дворец Ванъи во главе отряда в тысячу человек, дабы принудить к смерти второго императора Хухая.

Взгляд Ин Чжэна задержался на этой строчке.

Он знал о зяте Чжао Гао, но никогда не придавал ему значения – подумаешь, уездный начальник, сошка мелкая.

Однако именно эта мелкая сошка в уготованной истории ворвется в покои сына императора с оружием в руках.

Он взял кисть и вывел на бамбуковой планке имя Янь Лэ, а рядом приписал два иероглифа: «Казнить».

Второе имя – Хань Тань.

Придворный евнух, ответственный за распределение припасов при строительстве императорской усыпальницы и тыловое обеспечение дворца Шацюй.

Ин Чжэн припомнил это имя.

В нынешнем путешествии съестные припасы и колесницы шли через его руки, всё было устроено донельзя исправно, и тогда он даже мысленно похвалил этого человека за исполнительность.

В тексте же указывалось, что он являлся ключевой пешкой Чжао Гао в тыловом ведомстве, в чьих руках сосредоточились все реестры движения припасов дворца Шацюй: где чей шатер разбит, кем и когда доставлена трапеза, в какие часы сменяется охрана ланьвэй.

Внезапно Ин Чжэна осенила догадка.

Три дня назад лекарей не пустили на порог, а Ся Уце, войдя последним, больше не возвращался.

Почему Ся Уце не вернулся?

Потому что Чжао Гао объявил, будто император запретил кому бы то ни было входить в залу.

А тем, кто передал этот приказ, был как раз Хань Тань.

Ин Чжэн начертал напротив этого имени фразу: «Уничтожить по прибытии в Сяньян».

Такого человека можно было попридержать на время – от него пока больше толку, чем вреда, а расправиться с ним успеется и в столице.

Имена с третьего по пятое принадлежали соответственно чиновнику ведомства императорских экипажей, офицеру из подчинения командующего дворцовой охраной и дувэю, ведавшему поставками зерна в армии Мэн Тяня в округе Шанцзюнь.

Добравшись до пятого имени, Ин Чжэн занес руку.

В войске Мэн Тяня тоже окопались люди Чжао Гао.

Он прикрыл глаза, силясь восстановить в памяти подробности.

Лично с этим дувэем он не встречался, но его фамилия мелькала в донесениях с северных рубежей – он отвечал за транспортировку зерна из Сяньяна в округ Шанцзюнь.

Пусть должность невысокая, но место критически важное.

Стоит перекрыть поставки провианта, и трехсоттысячная армия превратится в груду голодных трупов.

Ин Чжэн тяжело вывел рядом с этим именем всё те же два иероглифа.

«Казнить».

Шестое и седьмое имена принадлежали доверенным лицам двух местных губернаторов – один в округе Саньчуань, другой в округе Лунси.

В руководстве упоминалось вскользь: оба служили почтовыми голубями для тайной переписки между Чжао Гао и местными кланами.

Одолев все семь узлов, Ин Чжэн захлопнул фолиант, откинулся на подушки и долго сидел с закрытыми глазами.

Одиннадцать лет.

Одиннадцать зим и вахт на троне, в течение которых он искренне верил, что держава под его началом полностью подконтрольна.

Но Чжао Гао сплел эту паутину у него под самым носом.

Быть может, он и впрямь слишком доверял евнуху, не допуская и тени сомнения в его преданности.

Целая сеть, протянувшаяся сквозь дворец, армию и регионы, охватывающая тылы, бумагооборот, зерновые запасы и карательные ведомства.

Подделка указа не сводится к простому выведению иероглифов на куске шелка.

Истинная суть фальшивого указа – не допустить до адресатов подлинную волю государя, отрезать осведомленных людей и первыми выдать нужную версию событий.

Именно этим и занимался Чжао Гао.

Из-за ширмы донесся шорох.

Это проснулся Чэнь Яо.

─ Отдохнул? – бросил Ин Чжэн, не отдергивая полога.

─ Да.

─ Чэнь Яо.

─ Слушаю.

─ В твоем руководстве упоминалось, что система уездов и округов впоследствии превратилась в нечто более разветвленное. Как она называлась?

─ Провинция, город, уезд – трёхуровневая административная система.

─ Провинция управляет городом, а город – уездом?

─ Верно. На каждой ступени есть свой начальник, докладывающий наверх по цепочке, вплоть до столицы.

Ин Чжэн задумался.

─ Моя система держится на двух уровнях: губернатор округа ведает уездом и подчиняется напрямую Мне.

─ Так и есть.

─ Изъян двухуровневой системы в том, что пока Я на троне, смуты не будет. Но стоить Мне уйти, как власть наместников станет безмерной, и любой из них сможет объявить себя удельным князем.

Чэнь Яо опешил.

Он уже приготовился растолковывать, почему трёхуровневая модель надежнее, но император сам вывел суть в двух фразах.

─ Ваше величество право.

─ Суть перехода к трём ступеням заключалась в разделении властей. Ни один уровень не имел достаточных рычагов, чтобы бросить вызов центру; взаимный контроль не позволял узурпировать престол.

Ин Чжэн оставил реплику без ответа.

Он споро застрочил на бамбуке новые строки.

Чэнь Яо, наблюдая сквозь щель в занавеси за тем, как быстро двигается императорская рука, поймал себя на странной мысли.

Ин Чжэн усваивал чужие знания с легкостью, немыслимой для человека из глубины тысячелетий.

Прошло немало времени, прежде чем Ин Чжэн отложил кисть, взял чашу с остывшей водой и сделал глоток.

Тем временем в шатре первого министра…

Ся Уце стоял перед Ли Сы, сложив руки на груди, и слово в слово повторял наказ государя:

─ Пульс вашего величества по-прежнему слаб и ничем не отличается от прежнего.

Ли Сы сидел за низким столом, не сводя пристального взгляда с лица лекаря.

─ Ничем?

─ Ничем. Ли Сы поднес к губам глиняную чарку и сделал медленный глоток.

─ Лекарь Ся.

─ Первый министр?

─ Когда вы входили в залу, не чувствовалось ли там какого дурного духа?

Дыхание Ся Уце оборвалось на мгновение.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что он, не успев подобрать отговорку, чисто инстинктивно мотнул головой.

─ Нет.

Ли Сы опустил чарку на стол.

Больше он не проронил ни слова, лишь чуть приподнял ладонь, отпуская собеседника.

Ся Уце с поклоном покинул шатер.

Внутри остался лишь Ли Сы.

Он поднялся, подошел к входу и, приподняв край полога, бросил взгляд в сторону главного дворца.

Третий день.

Умирающий человек, а в покоях нет ни запаха лекарств, ни смрада разложения – словом, ничего из того, чем неизбежно тянет от смертного одра.

Ся Уце качал головой без колебаний, значит, говорил правду.

Оставалось лишь два объяснения.

Первое: Ин Чжэн угас настолько, что даже принимать лекарства уже не в силах, оттого и нет в покоях снадобий.

Второе: Ин Чжэн в лекарствах больше не нуждается вовсе.

Наступила ночь.

Чэнь Яо заснул, а Ин Чжэн продолжал сидеть за столом.

Всё необходимое было сделано, но оставался еще один вопрос, требующий разрешения.

Великая Цинь пала во втором поколении, растворившись в смуте, порожденной простолюдинами.

Лю Бан.

Смотритель подстанции Сышуй из уезда Пэй.

В «Пяти тысячах лет истории» о юности Лю Бана писалось скупо и с пиететом.

Ин Чжэн легко раскусил скрытый смысл: в молодости этот человек вел праздный образ жизни, любил вино и женщин, шатался по деревням, и репутация у него была ниже некуда.

Десять дней назад Ин Чжэн и взгляда бы не брол на подобного сброд.

Праздный смотритель – самая ничтожная шваль на уездной службе.

И именно этот человек сокрушил империю Цинь.

Эпизод с Пиром в Хунмэне Ин Чжэн перечитал дважды.

Лю Бан явился со ста с лишним спутниками в ставку Сян Юя, насчитывающую сотни тысяч воинов, с порога принес повинную голову, держался смиренно и поставил Сян Юя в положение, когда тот не мог занести меч.

Сян Чжуан плясал с мечом вокруг Лю Бана, а Фань Куай ворвался со щитом, пожирая сырое мясо и буравя взглядом чуского гегемона.

Сославшись на нужду, Лю Бан ускользнул окольными тропами, оставив Чжан Ляна разгребать завалы.

Ин Чжэн набросал кистью на бамбуке:

«Лю Бан из тех, кто умеет прогибаться и распрямляться, чувствует момент и понимает людей – не середняк».

И приписал ниже:

«Сян Юй обладает мужеством на десятерых, но лишен императорской стати; на пиру в Хунмэне проявил бабью мягкотелость».

Ин Чжэн отложил кисть и откинулся на подушки.

Его не волновало, кто способнее – Лю Бан или Сян Юй, и он не гневался на гибель династии во втором поколении.

Пока он жив, никому не перевернуть Поднебесную – в этом заключался оплот Ин Чжэна.

А потому его занимал вопрос куда более фундаментальный…

После падения Цинь в Поднебесной грянула смута, и на драконий трон взошел тот самый смотритель станции.

На каком основании?

Ин Чжэн перелистал несколько страниц назад.

Сам воевать не умел – за него воевал Хань Синь.

В государственных делах ничтожен – за него правил Сяо Хэ.

Все замыслы и стратегии принадлежали Чжан Ляну.

И при этом все трое слепо следовали за Лю Баном.

Ин Чжэн вперил взгляд в эти имена.

─ Ваше величество всё еще читает? – донесся из-за ширмы голос Чэнь Яо.

Ин Чжэн оставил вопрос без внимания и задал свой:

─ Обладал ли этот Лю Бан столь выдающимися талантами?

Чэнь Яо откинул полог и высказал то, что знал:

─ В мою эпоху есть такое слово – лидерство.

─ Сам по себе Лю Бан не превосходил никого ни в чем: ратном деле не учился лучше Хань Синя, страной правил хуже Сяо Хэ, в хитроумии уступал Чжан Ляну.

─ Но у него было то, чего не было ни у одного из них.

─ Что же?

─ Он ведал, в чем каждый из них силен, и умел заставить их служить себе по собственной воле.

Чэнь Яо умолк на секунду.

─ Потомки называют это искусством подбора кадров, но, по-моему, точнее будет сказать, что он умел убедить людей в том, что следовать за ним выгодно.

Ин Чжэн долго молчал.

─ Когда Я сокрушал Шесть царств, Я делал то же самое.

─ Ван Цзянь просил шестьсот тысяч воинов – Я дал их ему.

─ Ли Синь утверждал, что хватит и двадцати тысяч – Я позволил ему испытать удачу, а когда тот потерпел поражение, отправил Ван Цзяня.

─ Ли Сы потребовал упразднить уделы и учредить округа, встретив сопротивление всего двора – Я сломил все споры и поручил это ему.

Ин Чжэн замолк на полуслове, переведя дыхание.

─ Но одного Я сделать не сумел.

Чэнь Яо молчал, внимательно слушая.

─ Я не заставил их поверить, что Великая Цинь – это нечто большее, чем Моя личная вотчина.

В зале долго стояла тишина. Ин Чжэн вновь взял книгу, перелистнув на главу об основании династии Хань.

Там описывалось, как Сяо Хэ устанавливал законы, и упоминалось, как Чжан Лян отошел от дел на пике славы.

Пробежав глазами пару строк, он захлопнул фолиант и приписал на полях рядом с именем Лю Бана:

«Обитает в уезде Пэй, смуты еще не затеял. Обнаружить – и не спешить казнить».

И впрямь, спешить с его устранением нужды не было.

Уничтожить одного смотрителя нетрудно, но пока не излечены язвы самой империи, на свет полезут новые Лю Баны.

Цинь гнила изнутри – вот что было по-настоящему смертельно.

Ин Чжэн сдвинул бамбуковые свитки к краю стола и задул догорающий огарок свечи.

В покоях остался лишь один чадный огонек, и мрак вокруг сгустился.

В боковой пристройке Чжао Гао сидел за своим столом, а перед ним застыл верный слуга.

─ Выяснил?ρ

─ Так точно. До третьей стражи минувшей ночи никто подозрительный не приближался к главному дворцу ближе чем на пятьдесят шагов, караулы сменялись вовремя, брешей нет.

Чжао Гао постучал пальцами по столешнице.

Посторонних не было.

Тогда к чему Ин Чжэну всю ночь гореть огнем?

Человек на пороге смерти, у которого едва хватает сил перевернуться, как он мог не сомкнуть глаз до рассвета?

Его посетила догадка: вспышка перед закатом.

Перед кончиной люди порой обретают внезапный прилив сил, могут есть, пить и даже подниматься с ложа, но это лишь последнее горение перед тем, как пламя погаснет навсегда.

Коль скоро это вспышка перед смертью, Ин Чжэну осталось от силы два-три дня.

Но Чжао Гао не желал уповать на слепой случай.

Он не любил полагаться на милости вероятности.

─ Позови принца Хухая.

Слуга молча попятился.

Вскоре Хухай, завернутый в просторный халат, сонный и зевающий, перешагнул порог пристройки.

─ Наставник, чего ради ты зовешь меня в такой час?ρ

Чжао Гао поднялся ему навстречу, изобразив на лице подобающую случаю заботу:

─ Царевич, здоровье государя хворает уже не первый день, а вы, будучи его сыном, обязаны явиться в залу и справляться о его здравии.

Хухай протер глаза, напустив на себя крайнее недовольство.

─ Разве отец не приказывал никого не пускать во дворец?

─ То было прежде, когда хворь одолевала его и он не желал помех. Но вы – другое дело, вы плоть от плоти его величества. Долг сыновней преданности велит вам предстать пред ним, и никто не посмеет сказать против ни слова.

─ Завтра чуть свет отправляйтесь в главный дворец с поклоном. Лишних слов не говорите, посидите в зале с полчаса, поглядите на цвет лица государя, а после вернетесь и доложите мне.

Хухай склонил голову набок, раздумывая.

─ И только-то?

─ Только и всего.

Чжао Гао чуть согнулся в поясне, заглядывая царевичу в глаза.

Хухай моргнул, не до конца уразумев смысл, но все же кивнул:

─ Хорошо.

Сладко зевнув, он повернулся и зашагал к выходу, но у самой двери оглянулся на Чжао Гао.

Тот стоял у стола, и пламя свечи падало лишь на половину его лица, вторая же тонула во тьме.

Хухай зябко повел плечами и ускорил шаг.

Когда дверь пристройки затворилась, Чжао Гао вернулся к столу, извлек из рукава чистый кусок шелка, разгладил его на столе, взял кисть и принялся выводить список.

Все до единого имена в перечне принадлежали офицерам ланьвэй, несшим службу во дворце Шацюй.

Напротив каждого имени он аккуратно вывел по два знака.

Либо «Под контролем».

Либо «Заменить».

Третий день еще не занимался, когда Чэнь Яо проснулся.

Распахнув глаза, он перевернул правую руку и всмотрелся в нее.

Прозрачность заметно усилилась.

Чэнь Яо закрыл глаза.

Следуя инстинктам военного врача, он бегло оценил состояние своего организма.

Подвижность еще сохранялась, но долго так не протянуть…

Чэнь Яо приподнял полог полосатой занавеси и выглянул наружу.

Ин Чжэн все еще сидел за низким столиком.

─ Ваше Величество.

Ин Чжэн занес кисть над бамбуковой планки.

─ Очнулся?

Чэнь Яо выполз из-за полога, опустился на колени у ложа сына Неба и долго восстанавливал ровное дыхание.

─ Ваше Величество, мне, пожалуй, осталось всего два дня.

─ Короче, чем предполагалось.

Ин Чжэн не обернулся и не стал утешать.

─ Раз так, не теряй времени зря. Выкладывай всё, о чем следует сказать.

Чэнь Яо через силу улыбнулся.

─ Слушаюсь.

─ Поговорим о Фусу.

Услышав это, Чэнь Яо поудобнее переменил позу.

Голос его звучал тихо, но куда быстрее, чем в предыдущие два дня.

─ Фусу, ваш старший сын, надзирает за армией в округе Шанцзюнь и вместе с Мэн Тянем держит в кулаке тридцать тысяч… то есть триста тысяч воинов северных рубежей.

Ин Чжэн продолжал выводить записи кистью.

─ Нрав его мягок и добродетелен, в чем кроется как достоинство, так и смертельный изъян.

─ В той истории, что должна была случиться, Чжао Гао подделал императорский указ и принудил Фусу к самоубийству. Получив свиток, Фусу не усомнился ни на миг, не стал ничего перепроверять – просто вытащил меч и перерезал себе горло.

─ Мэн Тянь находился подле него и умолял отправить гонца в Сяньян для проверки, но Фусу не послушал.

Рука Ин Чжэна замерла.

─ Мэн Тянь отговаривал его, а он не послушал?

─ Не послушал.

Голос Чэнь Яо упал до шёпота.

─ Фусу изрек тогда: «Отец повелевает сыну умереть – сын не смеет ослушаться».

В покоях воцарилась тишина.

Ин Чжэн молчал, с силой сжав рукоять кисти.

─ Осмелюсь добавить еще слово.

Чэнь Яо перевел дыхание и продолжил:

─ Доброта Фусу – не от рождения. Ее вбили в него те самые конфуцианские ученые, что крутились рядом. Все эти речи о государе и подданном, об отца долге и сыновьей почтимости, о ритуале и долге – годами промывая ему мозги, они размягчили ему кости.

─ Он не глуп, но по рукам и ногам опутан путами морали. Встречая преграду, он думает не о том, верно ли это, а о том, отвечает ли оно ритуалу.

─ Такой человек годится в наследники, сгодится он и для мирного правления на готовом фундаменте, но не для созидания новой эпохи.

Ин Чжэн вглядывался в имя Фусу на бамбуковой планке.

Он вспомнил, как Фусу недавно вызвал его гнев, когда на утреннем докладе открыто заступился за группу алхимиков, заявляя, что Сыну Неба не пристало применять столь суровые законы, иначе простой люд отшатнется.

Тогда он в ярости отослал Фусу в округ Шанцзюнь.

Теперь же, оглядываясь назад, он понимал: заступничество сына было внушено кем-то извне.

Имена и лица этих людей ему придется запомнить – каждого поодиночке.

─ Мэн Тянь.

Чэнь Яо сменил тему.

─ Командующий тремястами тысячами воинов севера, один из самых преданных вам полководцев.

─ Нрав его прям и стоек, в преданности Вашему Величеству сомнений нет, но есть у него слабость.

─ Какая слабость?

─ Не умеет плести интриги.

─ Мэн Тянь – воеяка до мозга костей. Дай ему тридцать легионов, он отбросит сюнну к самым северным пустыням, но столкни его в придворной схватке с такими лисами, как Чжао Гао или Ли Сы, он не выдержит и удара.

─ В прежней истории Чжао Гао с помощью заговора заточил Мэн Тяня в темницу, и тот до самой смерти не смог переломить исход.

Пока Чэнь Яо говорил, Ин Чжэн вывел рядом с именем Мэн Тяня еще несколько строк.

К этому моменту голос лекаря заметно ослаб.

…

Тем временем в шатре первого министра.

Ли Сы не сомкнул глаз за всю ночь.

Сидя за столиком, он отбивал ритм пальцами по краю дерева.

Ли Сы играл в долгую игру.

Он ставил на то, что Ин Чжэн еще удержит бразды правления, и ему не придется ступать на ту дорогу, которую уже проторил Чжао Гао.

Прервав движение пальцев, он скосил глаза на главный чертог.

Занавес висел неподвижно, двери чертога были заперты наглухо.

Тот, кто скрывался за этой дверью…

Ожидает ли он собственной смерти или плетет новую сеть – Ли Сы не мог взять в толк.

За минувшие двадцать лет насчитывалось едва ли три вещи, ускользнувшие от его проницательности.

хуй

Это была четвертая.

─ Чэнь Яо, в Справочнике Зулуна сказано, что этот №002 привез с собой тридцать цзиней злака под названием картофель.

─ Что это за картофель такой? Я сроду не слыхивал о подобном.

Услышав слова Ин Чжэна, Чэнь Яо принялся объяснять:

─ Ваше Величество, растение сие, именуемое картофелем, дает урожай вдесятеро больший, нежели просо.

─ По всем расчетам, оно должно было появиться здесь лишь спустя тысячелетие…

Пальцы Ин Чжэна замерли на крышке столика; он даже перестал слушать дальнейшие речи Чэнь Яо.

Вдесятеро.

Земли Великой Цинь держались на зерне – это была главная жизненная жила державы.

Строительство Великой стены требовало зерна, содержание армии требовало зерна, переселение людей для заселения окраин требовало зерна, прокладка императорского тракта и каналов – всё требовало зерна.

Единству Поднебесной не минуло и одиннадцати лет, а простолюдины из Шести царств еще не прониклись законами Цинь.

Главнейшей причиной тому служили непосильные подати, а корень тяжелых податей крылся в нехватке продовольствия.

Если бы урожайность возросла вдесятеро…

Дыхание Ин Чжэна стало чуть чаще.

─ Перед началом операции «Прародитель Драконов» все иномиряне прошли полугодичную подготовку; помимо собственной специальности, каждый заучил наизусть ключевые секреты технологий, привезенных другими.

Он взмахнул правой рукой, рассекая воздух.

─ Вы, Ваше Величество, прежде не видывали картофеля, и я не сумею наколдовать его из воздуха, но могу в общих чертах пояснить самый принцип взращивания.

Ин Чжэн отложил кисть и повернулся к нему лицом.

─ Говори.

─ Картофель – клубнеплод, что зреет под землей, собирают подземные клубни.

Чэнь Яо очертил пальцем круг на собственном колене.

─ При посадке не требуется целый клубень целиком: картофелину разрезают на части, лишь бы на каждом куске оставался хотя бы один глазок, и зарывают в землю – оттуда пробьется росток, давая жизнь новому кусту.

─ На сколько частей режут один клубень?

─ Смотря по размеру: мелкий на две-три части, крупный на пять-шесть, и каждая способна расти сама по себе.

Брови Ин Чжэна сошлись на переносице.

─ Из одного выходит пять-шесть?

─ Да. К тому же под каждым созревшим кустом рождается еще с десяток, а то и два десятка новых клубней – разных по величине, но вполне пригодных в пищу.

Выдержав паузу в несколько ударов сердца, Ин Чжэн спросил:

─ Каковы требования к почве?

─ В том-то и главное превосходство картофеля.

Пусть голос Чэнь Яо звучал слабо, в нем явно прорезался живой огорек.

─ Просо требует ухоженной земли, полива и тяжкого крестьянского труда. С картофелем иначе.

─ Песчаные почвы сгодятся, склоны гор сгодятся, тощая целина тоже сойдет.

─ Лишь бы не солончак да не лютая стужа – брось в землю, и он примется.

Пальцы Ин Чжэна замерли.

Для подвластной ему Великой Цинь главной бедой был вовсе не враг, а нехватка хлеба.

Плодородные поля Гуаньчжуна распаханы до конца, но зерна все равно не хватает.

Север требует припасов для стражи на стене, юг требует прокорма для полумиллиона воинов в Пяти岭ских горах, а посередине – бесчисленные орды каторжников на стройках трактов, каналов и дворца Эпан, и каждый разинув рот требует еды.

Урожайность проса в лучший год едва достигала двух-трех ши с му, а при засухе или потопе падала вдвое.

─ Срок созревания?

─ Три-четыре месяца, на добрый месяц короче проса.

─ Выходит, за год можно снять два урожая?

Чэнь Яо опешил, но Ин Чжэн уже сам вывел расчеты в уме.

─ Смотря где. В Гуаньчжуне климат суров для двух урожаев, а вот на юге – в самый раз.

─ Каков же точный сбор с му, назови цифру без утайки.

Голос Ин Чжэна посуровел.

Прежде прозвучала лишь туманная доля, и циньского владыку это не устраивало.

─ На тучных землях потомков, при уходе и удобрениях, с одного му снимают от трех до пяти тысяч цзиней.

Ин Чжэн не ведал слова «удобрения», но цифры «от трех до пяти тысяч цзиней» уловил отчетливо.

─ Ныне в Цинь нет удобрений и тех оросительных систем, но если урезать счетом вдвое?

─ Даже при урезке вдвое выйдет от полутора до двух с половиной тысяч.

Чэнь Яо прикусил губу.

─ Срежь еще раз, пусть даже останется тысяча цзиней – и то в пять-восемь раз превзойдет просо.

Ин Чжэн умолк.

В чертоге воцарилось долгое молчание – столь долгое, что Чэнь Яо уж подумал, будто император думает о чем-то постороннем.

Затем тихо прозвучали слова Ин Чжэна:

─ Коли всё это правда, Великой Цинь больше не понадобятся столь тяжкие подати.

Услышав сие, Чэнь Яо почувствовал, как защипало в глазах.

Он до конца постиг смысл, вложенный в речение циньского владыки.

Отчего подати были столь тяжелы?

Оттого, что зерна не хватало.

А раз зерна недоставало, двору приходилось выскребать до последнего зернышка изо рта простолюдинов ради содержанья армий и великих строек.

Наплатившись податей, народ сам голодал, а приди лихолетье – иного пути, кроме как околеть, не оставалось.

Но что если хлеба вдоволь?

Подати можно снизить до предела, посильного для крестьянина.

Сроки повинностей можно сократить, а довольствие для пограничных войск добывать на месте, не гоня обозы за тысячи ли.

Сытый люд не станет искать гибельных путей.

А не найдя гибельных путей, не появятся ни У Гуан, ни Чэнь Шэн.

Не явись У Гуан и Чэнь Шэн – аристократам Шести царств вовек не поднять смуты.

Один-единственный клубень картофеля: от урожая к податям, от податей к народному сердцу, от народного сердца к судьбе династии.

Двухтысячелетней давности монарх в неполную половину палочки благовоний проложил в уме всю эту цепь причин и следствий.

Чэнь Яо впервые по-настоящему уразумел, почему план «Прародитель Драконов» пал выбор именно на Ин Чжэна.

Ин Чжэн вновь поднял кисть.

─ Каков его первый шаг по прибытии?

─ Как задумывалось: подобрать земли для опытных посевов, сперва испытать урожайность на малом клочке, а после внедрять повсеместно.

Ин Чжэн наносил знаки на бамбук.

─ Подбором земель займусь Я.

Закончив, он продолжил выводить что-то на планке.

Чэнь Яо привалился к краю ложа, веки его уже слипались.

─ Ступай поспи.

Голос Ин Чжэна донесся из-за столика без единой нотки волнения в тоне.

Чэнь Яо через силу попытался возразить, что не все еще поведал, но тело уже не повиновалось; он завалился набок у полога, и сознание стремительно погрузилось во мрак.

Ин Чжэн бросил на него короткий взгляд, поднялся, подошел и накинул на онемевшего лекаря выпавшее из рук верхнее платье, после чего вернулся к столу и продолжил писать.

…

В боковом чертоге.

Чжао Гао восходил на циновку, вглядываясь в преклонившего колени верного слугу.

─ Всё готово к тому, чтобы спустя стражу восемнадцатый принц вошел в покои для ухода за больным?

─ Исполнено в точности, ровно во второй страже принц пожалует в главный чертог с утренним приветствием.

─ Смени сопровождающих. Не бери привычных дворцовых евнухов, выбери двоих посмышляемей, с глазами поострее.

Слуга поклонился и вышел.

Оставшись один за столиком, Чжао Гао созерцал, как пляшущее пламя светильника тянет по стене его длинную, уродливую тень…

Сколько прошло времени, ведомо не было.

Ин Чжэна потревожил шум, доносившийся из-за полога.

Поднявшись, он подошел к занавеси, отдернул ее и узрел бьющегося в дрожи Чэнь Яо.

Едва открыв глаза, тот спросил:

─ Ваше Величество… который час?

─ Только миновал час мао.

Ин Чжэн не стал допытываться, что стряслось с лекарем.

Вместо этого он поднял Справочник Зулуна и раскрыл на нужной странице.

─ Что означает этот отрывок?

Чэнь Яо повернул голову к развороту, на который указал император.

Здесь описывались законы пространственно-временной отдачи при перемещении во времени.

Сухо кашлянув, Чэнь Яо заговорил:

─ Сие есть техническое пояснение, составленное учеными плана «Прародитель Драконов».

─ Я объясню Вашему Величеству самыми простыми словами.

─ Суть в том, что плоть иномирца при пересечении границы целевой эпохи немедленно подвергается отторжению со стороны законов мироздания.

─ Ибо мы изначально не принадлежали сей эпохе.

Переведя дыхание, Чэнь Яо продолжил:

─ Проявление сего отторжения таково: плоть постепенно распадается, начиная с кончиков пальцев становясь прозрачной, а затем исчезает вовсе.

─ Процесс сей необратим, и замедлить его никакими средствами невозможно.

Взгляд Ин Чжэна упал на тело Чэнь Яо, терявшее плоть.

─ Скорость распада у каждого своя и зависит от груза, принесенного из иного мира, но итог неизменно один.

Чэнь Яо замялся на миг.

─ Человек попросту растворяется без следа.

─ Точь-в-точь как я сейчас…

С этими словами он поднял кисти, сделавшиеся полупрозрачными, дабы император рассмотрел все воочию.

Ин Чжэн хранил молчание, и по лицу его нельзя было прочесть ни единой мысли.

Не дождавшись ответа, Чэнь Яо заговорил снова:

─ Жизненная энергия, высвобождаемая в ходе распада, не рассеивается в пустоте.

─ Она поглощается якорем пространственно-временного разлома.

─ А якорем сим служит тот, к кому направлен ино.мирец.

Он поднял взор на Ин Чжэна.

─ То есть вы, Ваше Величество.

Их взгляды встретились.

─ Жизненная сила и ци, принесенные иномирцем из двух тысячелетий спустя, в момент его гибели автоматически вливаются в тело якоря.

─ Продлевая жизнь сего якоря и укрепляя его телесную мощь.

─ Зелье восстановления эссенции, что я ввел вам прежде, служило лишь грубым средством удержать дыхание жизни, способным прибавить от силы пять лет, но то не долговременная мера.

─ Таков… глубинный закон продления жизни за счет чужой гибели.

С последними словами в чертоге воцарилась абсолютная тишина.

Спустя какое-то время Ин Чжэн поднялся и направился к окну.

Встав спиной к Чэнь Яо, он замер.

Чэнь Яо смотрел на его спину, шевеля губами.

─ Ваше Величество, я ведаю, звучит это сурово.

─ Но молю, запомните: мы выбрали это сами.

Ин Чжэн не обернулся.

─ Никто нас не неволил, каждый подписавший договор о переходе знал, что возврата нет.

─ В день, когда огласили призыв для плана «Прародитель Драконов», желающие обрушили серверы троекратным наплывом.

─ Избранных набралось менее трех сотен, отсев составил девяносто девять и девять десятых процента.

─ И даже ведая, что билета назад не существует, никто из прошедших отбор не отступился.

Ладонь Ин Чжэна легла на оконную раму.

─ В ночь перед отправкой в нашем общежитии никто не сомкнул глаз, мы сидели кружком и толковали обо всем.

Голос Чэнь Яо задрожал.

─ Кто-то тосковал по миске родной лапши, кто-то мечтал принести с собой стеклянную вещицу для снимков, чтобы запечатлеть лик Вашего Величества и отправить сородичам.

Ин Чжэн не разумел ни про снимки, ни про сородичей, но уловил главное – ту самую добровольную решимость, о которой толковал лекарь.

─ Я не страшусь смерти, Ваше Величество.

─ Страшно сгинуть попусту.

─ Пока Ваше Величество живы и крепка Великая Цинь, наша гибель обретает… смысл.

Ин Чжэн затворил створку и повернулся.

Они вновь посмотрели друг другу в глаза.

И Ин Чжэн промолвил:

─ Людей твоих Я принимаю.

─ И жизнь твою беру.

─ Чья жизнь сколько отмерила Мне годов, Я запишу поименно на сем свитке из бамбука.

─ Когда Великая Цинь утвердится на века, Я непременно поведаю грядущим поколениям, что сыскались люди, вернувшиеся из тумана двух тысячелетий, дабы своими жизнями подпереть сие небо.

Услышав сие, Чэнь Яо не сумел сдержаться – слезы хлынули из глаз.

Он открыл рот, силясь вымолвить слово, но горло словно защемило комком, и звука не родилось.

Тогда Чэнь Яо медленно склонил голову.

Лоб его коснулся синих кирпичей пола, и он совершил земной поклон.

На сей раз все было иначе: он опустил чело не резко, а тихо прижался к камню.

Однако весу в том поклоне оказалось куда больше, нежели в прежнем.

Ин Чжэн не велел ему вставать и не торопил продолжать беседу.

Он позволил ему выплакаться на коленях.

Лишь изрядно погодя Чэнь Яо выпрямился.

Ин Чжэн к тому времени уже вернулся за столик и заговорил лишь тогда, когда лекарь приподнялся.

─ Кто еще остался у тебя в доме?

Чэнь Яо опешил, во взоре его промелькнуло замешательство.

Не дождавшись ответа, Ин Чжэн повторил вопрос:

─ Я вопрошаю: кто из родных ждет тебя в той эпохе?

Опомнившись, Чэнь Яо вымолвил:

─ Родители, в родных краях Аньхой.

Ин Чжэн не ведал, где лежит Аньхой, но перебивать не стал.

─ Отец мой всю жизнь пахал землю, спина у него хворает, согнувшись долгие годы, разогнуться уже не может.

─ Матушка служит кассиром в лавке на уездном торжке, по восемь часов на ногах, лодыжки опухают пуще прежнего.

Голос Чэнь Яо понемногу выровнялся, при упоминании семьи в нем зазвучали мягкие нотки, совсем не похожие на прежние.

Ин Чжэн приподнял голову, вглядываясь в лекаря.

─ Есть еще сестренка, она младше меня на восемь лет, нынче поступила в академию на целительницу.

На этих словах Чэнь Яо невольно улыбнулся краешком рта.

─ В меня пошла, в доктора захотелось. Я отговаривал – мол, армейская медицина не для девчонок, а она ни в какую: братец, говорит, раз тыдюжишь, так и я смогу.

Ин Чжэн отложил кисть.

─ Академия?

─ Ты уже поминали это слово, что оно значит?

Чэнь Яо сперва замер, но тут же сообразил, что император справляется об устройстве учения.

─ То подобие здешних училищ, только многократно больше и сложнее того, что ведомо вашему веку.

─ Дети там начинают учиться с шести лет: сперва шесть зим постигают грамоту и счет в начальной школе.

─ Затем три года в средней.

─ После еще три года в высшей, где начинается разделение: кто-то познает небесные светила и земли, кто-то – счета да естество вещей.

─ И наконец – университет, четыре года, где каждый избирает науку по сердцу.

Пальцы Ин Чжэна едва заметно дрогнули.

─ И кому дозволено учиться в сих школах?

─ Каждому.

Ответ прозвучал без малейшего колебания.

─ Первые девять лет званые всеобщим обучением, казна ведет их принудительно: будь ты отпрыск пахаря или торгового человека, хоть девица, хоть юноша – все обязаны сесть за парты.

Он добавил с узелком:

─ И всё то без платишко.

Услышав сие, Ин Чжэн с сомнением переспросил:

─ Грамотен каждый подданный?

─ Четырнадцать сотен миллионов людей, и каждый разумеет грамоту и книги?

─ Именно так.

В чертоге воцарилась тишина.

В Цинь Ин Чжэна при населении в два десятка миллионов грамотных едва набиралось шесть сотен тысяч, да и те сплошь чиновники да сыны знати.

Государевы указы шли из Сяньяна по округам, уездам,鄉 и里, и на каждой ступени их пересказывали писцы, передавали деревенские старосты, толковали сельские блюстители.

Пока свиток доходил до слуха простолюдина, смысл его успевал искривиться на три-четыре лада.

Губернатор норовил переиначить волю верхов по своему разумению, уездный начальник – содрать лишнюю подать, а народ, не умея ни читать, ни слушать толком, оставался игрушкой в чужих руках.

То было главнейшим препятствием в его управлении Поднебесной.

─ Если каждый станет грамотным, посредники в передаче воли станут не нужны.

Голос Ин Чжэна был едва слышен.

─ Простой люд сам прочтет указ, сам сосчитает налоги, и никто уже не сможет их надуть.

Слушая эти речи, Чэнь Яо почувствовал, как зашлось сердце.

В учебниках двухтысячелетней давности он читал, будто Цинь пала от жестоких законов, задавивших народ непосильной ношей.

Но лишь услышав из уст самого Ин Чжэна сии слова, он понял: этот человек отнюдь не был чужд народному горю.

─ Перед уходом ты поведал о том родным?

Тон Ин Чжэна оставался ровным.

─ Нет.

Голос Чэнь Яо зазвучал глухо.

─ Скажи я им – стали бы удерживать.

Ин Чжэн не прерывал.

─ Матушка моя, коль заплачет, способна переполошить всю улицу.

─ Отец на словах скуповат, но запер бы ворота да встал на пороге с мотыгой, не пуская меня.

─ Про сестренку и говорить нечего, она с детства ко мне привязана, когда я в военное училище уходил, она час висела у меня на коленях, пока не разжали руки.

Взгляд Ин Чжэна вновь упал на Справочник Зулуна.

Перед глазами встали те сотни людей из книги.

У каждого из них оставались отцы и матери, братья и сестры, своя устроенная жизнь.

─ Куда, по их разумению, ты отбыл?

─ Устроители плана оповестили их: отдан на секретное задание, связь прервана, срок возвращения не назначен.

Голос Чэнь Яо слабел с каждым слогом.

─ Правды им не откроют.

Долгое молчание окутало чертог.

Ин Чжэн больше не расспрашивал о родных лекаря.

Всё, что следовало ведать, он уже узнал.

Снова взяв кисть, он на пергаментном списке «Реестра Искр», прямо под именем Чэнь Яо, вывел мельчайшими черточками короткую строку:

Уходец из Аньхоя: отец сеет рис, матушка торгует, сестра врачует.

Едва он закончил, со стороны боковых покоев послышались шаги – Чжао Гао хлопотал там сызнова с самого ранья.

Ин Чжэн прислушался на миг: шаги направлялись к главному входу.

Он качнул подбородком, указывая на полосатый полог.

Чэнь Яо беззвучно отступил в самую глубь занавеси, двигаясь много медленней, нежели накануне.

Ин Чжэн поправил полог и прилёг на ложе.

Шаги замерли у резной двери.

─ Ваше Величество, восемнадцатый принц ожидает соизволения войти, сказывая, что прибыл справляться о вашем здоровье.

Голос стражника донесся сквозь толщу дерева.

Хухай.

Младший из сыновей, клинок в руке Чжао Гао.

─ Пусть войдет.

Створки с тихим скрипом подались, и чья-то тень скользнула внутрь.

Закрыв глаза, Ин Чжэн прислушивался к тому, как шаги ступают по синим плитам пола.

Присутствие остановилось в двух шагах от драгоценного ложа.

Шаги Хухая затихли, и он отвесил глубокий поклон лежавшему на драконьем ложе Ин Чжэну.

─ Сын твой, Хухай, пришел поприветствовать Августейшего отца, ─ прозвучало в тишине.

Голос его едва заметно дрожал от сдерживаемых рыданий.

Ин Чжэн лишь наполовину прикрыл глаза, не делая ни малейшего движения.

─ Слышал я, что драконье тело отца хворает, и с той поры лишен был покоя и днем и ночью, снедаемый тревогой. Ныне же дерзнул войти в покои, дабы послужить тебе, и уповаю лишь на милость отцовскую, что простит она самовольное мое вторжение.

─ Поднимись, ─ молвил Ин Чжэн.

Он нарочно придал голосу вялость, искусно изображая крайнюю немощь.

Хухай поднял голову и подался ближе к драконьему ложу.

В покоях царил полумрак, и лишь тонкие лучи света, пробивавшиеся сквозь щели ставней, чуть освещали окружающие предметы.

Ин Чжэн сразу же заметил ногти Хухая.

Все десять пальцев были острижены с поразительной аккуратностью, и даже подногтевые промежутки сияли безупречной чистотой.

Ни у одного из остальных сыновей Ин Чжэна отроду не было подобной привычки.

Зато она была у Чжао Гао.

Главный евнух приводил ногти в порядок трижды на дню, и об этой его особенности Ин Чжэн знал уже лет двадцать.

─ Не испытывает ли отец какой-либо боли? Вельможа сын готов кликнуть лекарей.

Даже то, с какими интонациями Хухай произносил эти слова, казалось Ин Чжэну до боли похожим на манеру Чжао Гао.

Ин Чжэн тяжело вздохнул про себя.

Прежде он без памяти любил этого младшего сына – быть может, просто потому, что тот родился последним.

Но теперь, когда он узнал, что великая империя, на созидание которой предки положили шесть поколений усилий, рассыплется в прах именно по вине Хухая…

Ни гнева, ни ярости он не почувствовал – лишь безмерное разочарование.

─ Я здоров, ─ Ин Чжэн чуть склонил голову набок. ─ Побудь со мной немного, сего будет достаточно.

Хухай послушно кивнул, покорно опустился на колени у самого ложа и сложил руки на коленях.

А затем его взгляд изменился.

Сперва он украдкой бросил беглый взгляд в глубину шелковых пологов.

На второй раз его глаза скользнули по резному столику.

Взгляд принца на мгновение замер на тушечнице.

Тушь в ней еще не успела высохнуть.

Ин Чжэн следил за тем, как глаза сына обшаривают стол.

Для юнца его лет подобная наблюдательность была совершенно неестественной.

Император внезапно нарушил молчание:

─ Хухай.

Тот отвел взгляд и почтительно склонил голову:

─ Сын внимает.

─ Какую книгу ты читаешь в последнее время?

Уголки губ Хухая чуть заметно дрогнули.

─ Отвечая Августейшему отцу: сын ныне постигает законы под руководством чэнсяна по экипажам Чжао, и уже дважды прочел от корки до корки свод установлений Великой Цинь, изданный тинвэем.

─ Прочел дважды? И что же ты вынес из этого?

Хухай на мгновение задумался, и лицо его приняло выражение глубокого усердия.

─ Сын полагает, что законы Цинь строги и беспристрастны, приказы исполняются беспрекословно, и всякий в Поднебесной знает свое место – отсюда и нынешнее благоденствие.

Ин Чжэн не стал ничего отвечать.

Ибо думал о том, что ответил бы на этот же вопрос Фусу, окажись он на его месте.

Фусу наверняка сказал бы другое.

Законы циньские суровы, но простому люду живется тяжело, тяжесть налогов и повинностей достигла предела, не пора ли проявить милосердие и облегчить их участь.

Его ответ наверняка разгневал бы Ин Чжэна, и тот непременно отчитал бы наследника.

Но то были мысли самого Фусу – то, что он узрел собственными глазами.

В словах же Хухая не было ничего его собственного.

Каждое слово было лишь жалкой попыткой угодить.

─ Ступай, ─ голос Ин Чжэна звучал едва слышно.

Услышав повеление, Хухай больше не произнес ни слова.

Он почтительно поднялся, пятясь назад, и лишь у самых дверей повернулся спиной к ложу; створки вновь сомкнулись за ним.

Ин Чжэн продолжал лежать неподвижно, не вставая и не говоря ни слова.

Шло время; наконец он закрыл глаза.

Скрытный гость из будущего, Чэнь Яо, укрывшийся за пологами, слыхал каждое слово.

Однако вымолвить хоть звук он не смел.

А снаружи Хухай, покинув главные покои, прямиком направился в боковую залу.

Чжао Гао уже ждал его за низким столиком, держа в руках чашу с горячей водой, над которой поднимался легкий пар.

Войдя, Хухай не присел, а застыл перед столом, слово в слово пересказав всё, что только что произошло.

Более того, он поделился и теми мелочами, которые успел заметить сам:

─ Учитель, лик отца нынче выглядел много лучше, чем в прошлые дни, и губы не такие синюшные.

Рука Чжао Гао, державшая чашу, замерла в воздухе.

─ Ты уверен?

─ Хоть свет и падал слабо, я разглядел отчетливо.

Хухай склонил голову набок и добавил:

─ И голос отца хоть и слаб, но слова произносит четко, совсем не так безвольно, как в те дни.

Чжао Гао медленно опустил чашу на столик.

Впервые на его лице отразилось подлинное, глубокое беспокойство.

Никаких лекарств.

Никакой пищи.

Лекари уже три дня не переступали порог покоев для составления отваров.

А тело меж тем идет на поправку.

Хухай стоял напротив, не зная, уходить ему или оставаться.

─ Ступай к себе, отдохни, молодой господин, ─ голос Чжао Гао вновь обрел привычную мягкость. ─ Завтра можешь не ходить туда, дай Императору спокойно набраться сил.

Хухай коротко откликнулся и вышел.

Когда двери боковой залы закрылись, Чжао Гао остался сидеть в одиночестве.

Вода в чаше давно остыла, растеряв последние струйки пара.

Он поднял руку и оттолкнул фарфоровую пиалу к самому краю стола.

Затем извлек из рукава наполовину заполненный список ланьвэев и развернул его перед собой.

Графы с именами тех, кого можно контролировать и кого надлежало заменить, оставались незаконченными; он взял кисть и провел ровную черту под последней строчкой.

Кончик кисти занес над пустотой и замер на долгое время.

Обреченный на смерть человек, лишенный лекарств и еды, вдруг исцеляется.

Он отложил кисть, поднялся и подошел к окну.

В стороне главных покоев двери были наглухо закрыты, шелковые полога неподвижно висели в тишине.

Чжао Гао стоял у окна, машинально нащупав пальцами висевшую на поясе бронзовую печать, и принялся рассеянно теребить ее…

Проводив Хухая, Ин Чжэн еще долго лежал в молчании.

Внезапно шорох за шелковыми занавесями заставил его встрепенуться.

Император поднялся с ложа и, подойдя, отдернул полог.

В глаза бросилось совершенно лишенное красок, мертвенно-бледное лицо Чэнь Яо.

─ Очень больно? – глядя на гримасу пришельца, спросил Ин Чжэн.

Тот едва заметно покачал головой:

─ Терпимо, Ваше Величество. Стерпеть можно.

Ин Чжэн кивнул, извлек из тайника Справочник Зулуна и раскрыл раздел с техническими приложениями.

─ Вещи, описанные здесь, я никогда прежде не видел. Объясни мне их суть.

Чэнь Яо скосил глаза на страницы, и его кадык судорожно дергнулся.

─ Порох.

Палец Ин Чжэна замер на бумаге.

─ Верно, порох, ─ Чэнь Яо прижался спиной к холодной стене и заговорил:

─ Для его создания требуются всего три компонента.

Говорил он гораздо медленнее, чем накануне.

─ Первый зовется селитрой. Придворные алхимики используют ее для варки пилюль бессмертия – это те самые белые кристаллы.

Ин Чжэн утвердительно качнул головой.

Селитру он знал прекрасно: алхимики почитали ее за важнейший ингредиент эликсиров, и в дворцовых хранилищах ее залежи исчислялись тоннами.

─ Второй – сера. Тоже привычная для лекарей вещь, желтоватый порошок, при горении издающий дурной запах.

─ А третий проще всего – древесный уголь.

Чэнь Яо перевел дыхание и продолжил:

─ Смеситель из этих трех веществ в определенных пропорциях и есть порох.

─ Если поднести к нему огонь, он вспыхнет с невероятной силой. А если загнать смесь в замкнутый сосуд и поджечь, газам некуда будет выйти, и сосуд разорвет в клочья.

Кисть в руке императора уже была готова к письму.

─ Каковы пропорции?

─ Точных цифр не упомню, но примерно так: селитры от семи до семи с половиной частей, серы от одной до полутора, а угля – от полутора до двух частей.

Тут Чэнь Яо поморщился:

─ Ваше Величество, по специальности я военный врач, а не оружейник.

─ Точные рецепты доставят следующие пришельцы, среди них будут специалисты по огнестрельному делу.

─ Но в общем направлении я уверен: много селитры, мало серы и уголь посередине – эта пропорция верна.

Ин Чжэн перенес цифры на бамбуковую дощечку, после чего поднял ее перед глазами пришельца.

─ Так ли я понял?

Чэнь Яо подтвердил кивком.

─ Второе.

─ Выплавка стали.

─ Ныне Великая Цинь умеет плавить железо, но в нем слишком много примесей, оно хрупко и ломается от ударов.

─ Разница между сталью и железом кроется в количестве углерода. Углерод – это та самая черная сажа, что остается от древесного угля. Если углерода слишком много, железо становится хрупким, если мало – мягким, и лишь при идеальном балансе рождается сталь.

─ Чтобы выплавить хорошую сталь, главное – температура.

Голос пришельца стал еще тише.

─ Чтобы железная руда превратилась в жидкий металл, требуется жар свыше полутора тысяч градусов.

Ин Чжэн приостановил кисть.

─ Градусов? Что это за мера?

Чэнь Яо приоткрыл рот, соображая, как объяснить это понятнее для императора.

─ Шкала для измерения тепла и холода. Кипящая вода – это сто градусов, а расплавленное железо – полторы тысячи.

Ин Чжэн вывел на бамбуке цифру.

─ А какую температуру дают нынешние циньские печи?

─ От силы тысячу, до нужного жара далеко.

─ Как поднять температуру?

─ Нагнетанием воздуха.

Чэнь Яо вскинул правую руку и сделал в воздухе резкое движение.

─ Вдувать в горн воздух: чем свирепее ветер, тем яростнее огонь и выше жар.

─ В моем времени используют вещь, именуемую мехом – плотный деревянный ящик с поршнем внутри. Туда-сюда ходит поршень, нагнетая воздух в топку, и температура взлетает еще на три-четыре сотни градусов.

─ А если заменить древесный уголь кокосом… то есть коксом, жар станет еще сильнее.

─ Что за кокс?

─ Продукт безвоздушного выжжения каменного угля. Плотнее обычного угля, горит жарче и дольше.

Ин Чжэн аккуратно вывел иероглифы «кокс» и рядом приписал мелким почерком пояснение: добывается путем томления каменного угля без доступа воздуха, плотнее древесного.

Чэнь Яо умолк на полуслове, чувствуя, как в груди разливается тупая боль.

Прозрачная граница его тела продвинулась еще чуть вперед.

─ Ваше Величество, об этих двух вещах больше поведать не могу.

Он поднял взгляд на неподвижный профиль императора.

─ Более точные пропорции и чертежи принесут те, кто придет после меня.

─ Я же лишь стремился дать вам знание о самом их существовании и указать верный путь.

─ Когда они появятся, вы сможете спросить с них прямо, не начиная с азов.

Ин Чжэн убрал исписанную дощечку в потайное отделение и взял новую.

─ Ты говорил, что у тебя осталось лишь двое суток?

─ Я сказал – максимум двое суток.

Едва слова затихли, как из-за дверей донесся голос стражника-ланьвэя:

─ Ваше Величество, чэнсян Ли Сы ожидает аудиенции.

Ин Чжэн отложил кисть и бросил быстрый взгляд на полог.

Чэнь Яо уже сжался в комок, двигаясь гораздо медленнее прежнего.

Император аккуратно поправил занавесь, вернулся на ложе и принял прежнюю полусонную поза полудремы.

─ Войти.

Створки отворились, и на пороге возник силуэт Ли Сы.

Приблизившись к ложу, он почтительно поклонился:

─ Ваше Величество, прибыл обсудить подробности обратного пути.

Ин Чжэн не открывал глаз, протягивая слова вяло и монотонно:

─ Говори.

─ От Шацю до Сяньяна свыше двух тысяч ли. Если двигаться Прямым трактом через Ханьдань и ущелье Цзинсин прямо в Гуаньчжун, самый быстрый путь займет двадцать пять дней.

Ли Сы вел речь неторопливо.

─ На постоялых дворах еда и сменная стража подготовлены, но северный маршрут пролегает через горы Тайханшань, дороги там узки и трудны. Сын твой дерзнет предложить иной путь – южным трактом через Далян и заставу Ханьгугуань.

Ин Чжэн едва заметно повернул голову на ложе.

─ На сколько дней дольше займет южный путь?

─ На семь дней больше, но дороги там ровнее, и драконье тело испытает меньше тряски.

─ Идем южным.

Ответ последовал незамедлительно.

Ли Сы не выказал на лице ни единой эмоции и продолжил докладывать:

─ Безопасность в уездах по пути следования уже проверяется. В округах Саньчуань и Инчуань замечены скопления бродяг, и я намерен усилить конвои за счет местных гарнизонов.

─ Одобряю.

─ Провиант и повозки для возвращения заготовлены, Хань Тан лично сверяет опись.

Веки Ин Чжэна чуть дрогнули.

Хань Тан – второе имя из теневой сети Чжао Гао.

─ Пусть Хань Тан доставит опись мне, я взгляну на нее лично.

Требовать личной проверки тыловых списков император прежде никогда не позволял.

─ Сын немедленно потороплю его.

Ли Сы поднялся, собираясь уходить, но у порога на мгновение замер.

Голос Ин Чжэна нагнал его из глубины покоев:

─ Ли Сы.

Шаги канцлера оборвались, но он не повернулся.

─ Помнишь ли ты свой «Доклад о вреде изгнания чужеземцев», что подал годы назад?

Спина Ли Сы мгновенно напряглась, превратившись в туго натянутую струну.

Миновало три десятка лет.

Тогда он был лишь скромным заезжим гостем.

При дворе Цинь поднялась буря, грозившая выслать всех чужеземных советников.

Сам он, уроженец царства Чу, оказался первым в расстрельных списках.

Ночь напролет он писал ту петицию, отправив ее в Сяньянский дворец.

Ин Чжэн читал ее до рассвета, а на другой день отменил указ.

И оставил всех чужеземцев. И его самого.

─ Тогда я оставил тебя.

─ И это был один из самых верных шагов за всю мою жизнь.

Стоя у выхода, Ли Сы почувствовал, как спину обжигает невидимым пламенем.

─ Сын… благодарит Августейшего.

С этими словами он выпрямился и широким шагом вышел из залы, двигаясь вдвое быстрее, чем входя.

Двери затворились.

Ин Чжэн открыл глаза и уставился взглядом на массивные доски.

Из-за шелковой занавеси донесся едва слышный шепот пришельца:

─ Этот маневр Вашего Величества действеннее любого совета из книги.

Ин Чжэн промолчал.

Ли Сы – клинок острый. Но держать в повиновении подобное оружие угрозами нельзя.

Надобно, чтобы клинок помнил: тот, кто держит рукоять, никогда не забывал о его былом блеске.

Снаружи…

Ли Сы мерял шагами галерею.

В мыслях звучали лишь последние слова императора.

Сделав шагов тридцать, он внезапно остановился и бросил взгляд на затворенную дверь главных покоев…

Наступила ночь.

Ветер вокруг дворца Шацю сделался резче и злее.

Ин Чжэн сидел на краю ложа.

Там, за шелковыми занавесями, у стены примостился Чэнь Яо.

Половина его тела уже обратилась в прозрачную пустоту.

─ Ваше Величество… ─ голос донесся из-за пологов.

─ Позвольте поведать вам о своей жизни.

Император не повернул головы.

─ Говори.

За занавесью на миг воцарилась тишина, после чего послышался тихий смешок пришельца:

─ Когда я учился в военно-медицинской академии, мы вставали по утрам ровно в пять на пробежку.

Ин Чжэн не знал, что такое пробежка, но прерывать не стал.

─ Зимний плац скован льдом, изо рта клубится пар, а к третьему кругу гимнастерка насквозь промокает от пота и так леденит спину, что хочется ругаться последними словами.

Чэнь Яо говорил неторопливо.

─ Но стоило после пробежки вернуться в кубрик, принять горячий душ – и во всем теле разливалось такое блаженство. А на завтрак давали два паровых пампушки и миску жидкой каши, и вкуснее этого для нас не было ничего на свете.

─ Свой первый урок анатомии я провел над телом настоящего человека.

Он на мгновение умолк.

─ То был труп, забальзамированный в растворе, специально для обучения будущих лекарей.

Брови Ин Чжэна чуть заметно сошлись.

─ Когда я впервые занес скальпель, рука дрожала так, что чуть не полоснул себя по пальцам.

В голосе Чэнь Яо проскользнула светлая грусть.

─ Позже рука окрепла, движения стали точными, и экзамен я сдал третьим по всему курсу.

─ Но в ту ночь, когда я впервые дежурил в отделении скорой помощи, привезли сбитого автомобилем человека.

Ин Чжэн уловил в его тоне отзвук былой тревоги.

─ У него были размозжены кости половины тела, но в больницу он прибыл еще живым. Мы с тремя коллегами четыре часа бились над ним в операционной.

Голос сорвался.

─ Спасти не удалось.

─ Я стоял рядом и смотрел, как его сердце останавливается, понимая, что бессилен что-либо изменить.

По ту сторону полога Ин Чжэн замер.

─ Я вернулся в комнату, сел на край койки и проплакал полчаса.

Теперь Чэнь Яо говорил на удивление ровно.

─ Тогда я думал: зачем вообще идти в военные врачи, если даже изо всех сил цепляясь за жизнь, ты все равно теряешь больных?

─ А после понял.

Голос стал еще мягче.

─ Спасаешь того, кого можешь. А кого не спас – запоминаешь, чтобы впредь подобное не повторилось.

В комнате гудел лишь ветер, свистящий в оконных щелях.

─ Ваше Величество.

─ Но… три дня назад… я провел самую лучшую реанимацию за последние две тысячи двести сорок семь лет.

Ин Чжэн хранил молчание.

Он отвел взгляд от шелковой завесы.

Дыхание за ней становилось всё более поверхностным.

Ин Чжэн просидел так очень долго – до тех пор, пока казенная свеча не оплыла наполовину.

Силуэт за занавесью перестал шевелиться – Чэнь Яо уснул.

Император поднялся, налил из кувшина пиалу воды и поставил у самого края полога – на случай, если тот проснется среди ночи от жажды.

…

В тот же миг в боковой зале…

В покоях Чжао Гао ярко горели светильники, но ставни были наглухо закрыты, а тяжелые портьеры задернуты.

Трое доверенных людей стояли перед столом, за которым восседал сам главный евнух, разложив перед собой сложенный отрез шелка.

─ Выступайте сей же ночью, ─ приказал Чжао Гао шепотом.

─ Добравшись до Сяньяна, ступайте прямо во дворцевое ведомство экипажей к Чжоу Чжану и вручите это письмо лично в руки, без посредников.

Первый из подручных спрятал шелк за пазуху и молча поклонился.

─ Прочтя послание, он поймет, что должно делать. Лишних вопросов не задавай.

─ Сделав дело, не возвращайся в Шацю, жди в Сяньяне моего нового приказа.

Когда посланнец направился к двери, Чжао Гао окликнул его вновь:

─ Если кто в дороге станет допытываться – отвечай, что везешь депешу для чэнсяна.

Тот кивнул и выскользнул наружу.

Чжао Гао перевел взгляд на двоих оставшихся.

─ Ты. С этой ночи следи за каждым шагом в лагере Ли Сы. Каждое письмо, всякий курьер, каждый перевозимый сверток – я должен знать обо всем.

Второй подручный молча вышел.

─ А ты останься, ─ евнух кивком указал на последнего.

─ Докладывай, что было сегодня.

─ Чэнсян около часа пополудни провел в главных покоях ровно двенадцать минут, ─ выпалил тот без запинки.

─ Вышел со странным выражением лица, шагал много быстрее обычного, к себе в шатер вернулся и никого больше не принимал.

Пальцы Чжао Гао легонько застучали по краю стола, гладкую древесину.

─ Что было с его лицом до входа и после?

Приспешник задумался.

─ До входа лицо было застывшим, а вышел… губы крепко сжаты в ниточку.

Пальцы Чжао Гао замерли.

Что же Ли Сы услышал внутри?

Он поднял чашу, повертел ее и опустил обратно, не пригубив ни капли.

─ Свободен. Продолжай слежку.

Когда и этот исчез за дверью, Чжао Гао остался в зале один.

Вода в чаше давно остыла.

Он поднялся, подошел к окну и сквозь щель в занавесях вгляделся в темноту, где возвышались главные покои.

До наступления рассвета Чэнь Яо очнулся.

Он не ведал, сколько проспал.

Его тело уже наполовину сделалось прозрачным.

Кисти, предплечья и даже ноги – всё являло собой лишь едва заметные белесые контуры.

Чэнь Яо зажмурился, потом вновь открыл глаза, повторяя это движение дважды, чтобы вернуть ясность рассудку.

─ Ваше Величество. ─

Ин Чжэн оторвался от письма и обернулся.

─ У меня есть лишь одна просьба. ─

Взгляд императора оставался прикован к бумаге.

─ Прошу Вас, не думайте, будто вы перед нами в долгу. ─

─ Мы пришли не ради возврата долгов, мы пришли отдать дань благодарности. ─

─ Две тысячи лет назад Вы заложили фундамент единого Китая. ─

Голос Чэнь Яо звучал всё тише и медленнее.

─ Не будь этого фундамента, не было бы ни блестящих эпох Хань и Тан, ни Шелкового пути, ни тех четырнадцати сотен миллионов людей в будущем. ─

─ Вернуть этот долг сегодня – наш священный долг. ─

В покоях воцарилась тишина.

Ин Чжэн промолчал; он подошел к столу и извлек из тайника свиток под названием «Реестр Искр».

Две тени проецировались на занавесь: одна четкая и плотная, другая – полупризрачная и хрупкая.

Устроившись за столиком, император сделал очередную запись в «Реестре Искр».

За стенами дворца забрезжил рассвет.

По прямому тракту в тридцати ли к северу от дворца Шацюй под покровом ночи мчался гонец на взмыленном скакуне.

В седле сидел доверенный человек Чжао Гао, прижавший к груди тайное послание ведомству императорских экипажей в Сяньяне; хлыст свистел рассекая воздух, а копыта гулко и часто выбивали дробь на укатанной дороге.

Его путь лежал строго на запад, к заставе Ханьгугуань.

Практически в тот же миг калитка в задней стене шатра Ли Сы тихонько приоткрылась.

Из нее выскользнула фигура с бамбуковым тубусом в руках и коротким клинком у пояса, вскочившая на серую лошадь, привязанную в тылу.

Конь не издал ни звука – его копыта были обернуты плотной тканью, отчего поступь стала почти бесшумной.

Седок направил животное через северные ворота лагеря и по проселочной дороге выехал на императорский тракт.

Его дорога вела на север.

Конечным пунктом был Гуаньчжун.

Там находился Мэн И.

В тубусе лежало лишь одно послание на шелке, гласившее:

«Здоровье Вашего Величества вызывает опасения, возможны перемены».

Ли Сы прятал это письмо под подушкой трое суток, и вот теперь оно наконец отправилось в путь.

Правда, адресат был изменен.

Изначально послание предназначалось верховному судье Фэн Цзе, но он исправил имя на Мэн И.

Серая лошадь мчалась по тракту всё быстрее; ночной ветер трепал одежды гонца, а стук копыт о глинистую почву сливался в единый несмолкаемый барабанный бой.

В тридцати ли отсюда, с другой стороны, вовсю гнал коня и гонец Чжао Гао – две лошади, устремленные на восток и на запад, чертили в ночи две разнонаправленные кривые.

Примерно в тридцати ли к северу от Шацюй обе дороги пересекались на развилке.

Двое гонцов пронеслись мимо друг друга в точке скрещения путей.

Ночь стояла слишком темная, ветер свистел слишком громко.

Ни один не разглядел лица встречного.

Ни один не ведал, что прячет соперник за пазухой.

Серый конь умчал на север, гонец Чжао Гао – на запад, и вскоре оба затерялись во мраке предрассветного часа.

А в Шацюйском дворце Ин Чжэн вывел кистью последнюю строчку.

Отложив перо, он прислушался.

Из-за полога доносилось слабое, прерывистое дыхание Чэнь Яо.

Переведя взгляд на оконную щель, император увидел на востоке серую полосу неба, застывшую на грани тьмы и света.

Он подул на чернила, скатал свиток в плотный рулон и прижал его пресс-папье на краю стола.

Затем поднялся, подошел к пологу и, наклонившись, чуть выше натянул на плечи Чэнь Яо дорожную мантию, укрывая его стремительно исчезающие плечи.

Пальцы Ин Чжэна на мгновение замерли на шершавой ткани.

Опустив руку, он развернулся и вернулся за свой стол…

Рассвело.

Из-за полога донесся шорох – медленнее и куда более с трудом, чем вчера.

Ин Чжэн подошел и отдернул занавесь.

Ся Уце уже не мог подняться самостоятельно.

Ин Чжэн протянул руку, поддержал его за спину и помог сесть, прислонив к стене.

Устроившись поудобнее, Ся Уце долго отдувался, а затем поднял глаза на Ин Чжэна.

─ Ваше Величество, у меня больше нет ног.

Вчера они хотя бы казались прозрачными, угадывались их очертания.

Теперь же они исчезли окончательно и бесповоротно.

Ин Чжэн опустился на колени и провел рукой пониже штанин Ся Уце.

Пустота.

Он отдернул руку и поднялся на ноги.

─ Сегодня будешь сидеть здесь.

Ся Уце растерянно моргнул.

─ Выйти из-за полога?

Ин Чжэн не стал ничего объяснять, наклонился, подхватил Ся Уце на руки и легко поднял от самой стены.

Он уложил его на драконье ложе, усадив поближе к изголовью, а под спину подложил мягкую подушку.

Теперь Ся Уце сидел на царском ложе, выбравшись из тени полога.

Лучи утреннего солнца падали на него, и весь его силуэт в ярком свете стал еще более размытым.

Ся Уце опустил взгляд на собственное тело, а затем снова посмотрел на Ин Чжэна.

Ин Чжэн сидел на другом конце ложа, лицом к нему.

Помолчав немного, он заговорил:

─ Тот ваш план называется «План «Прародитель Драконов»».

─ Почему именно «Прародитель Драконов»?

Ся Уце слабо улыбнулся и пояснил:

─ Потому что в грядущие времена ходит одно предание.

─ В тридцать шестой год правления Шихуанди с неба упал метеорит, и на камне была высечена строка.

Бровь Ин Чжэна едва заметно дрогнула – тридцать шестой год был прошлым годом.

О падении метеорита в округе Дунцзюнь он знал, и слова, выбитые на камне, тоже знал, но никому и никогда не открывал их сокровенного смысла.

─ И что было начертано на камне?

Голос Ин Чжэна упал до глухого рокота.

Ся Уце заглянул ему прямо в глаза.

─ Прародитель Драконов погибнет, и земля распадется.

В покоях воцарилась тишина.

Прародитель Драконов погибнет, и земля распадется.

Он видел эти шесть иероглифов в ту самую ночь, когда проклятый камень доставили в Сяньянский дворец.

Тогда им овладела страшная ярость, и он приказал арестовать и допросить всех жителей в радиусе ста ли вокруг округа Дунцзюнь, а валун – расколоть и стереть в порошок.

Но те шесть знаков въелись в его разум, и вытравить их было невозможно.

─ Потомки, читая эти строки в исторических хрониках, истолковали их иначе, – голос Ся Уце звучал все тише.

─ …Слова «Прародитель Драконов погибнет, и земля распадется» означают, что стоит вам уйти – и Поднебесная разлетится на куски.

─ Вот почему мы должны сделать так, чтобы Прародитель Драконов жил.

─ Пока жив Прародитель Драконов, Поднебесная не рассыплется.

Ин Чжэн опустил голову и посмотрел на собственные ладони.

Эти руки сокрушили Хань, поглотили Чжао, стерли Вэй, сожгли Чу, сломили Янь, подчинили Ци…

Эти руки начертали на теле Поднебесной границы первой единой империи.

Но до сих пор никто не осмеливался сказать ему прямо, что он и есть тот самый дракон.

Прародитель Драконов.

Не посмертный титул, которым наградят потомки, не холодные три знака из казенных свитков – Шихуанди.

И не кличка жестокого тирана, кричащая сквозь тысячелетия.

Он – Истоки.

Он – Дракон.

Он – та самая точка, от которой все грядущие поколения отсчитывают свой путь, оглядываясь назад.

Ин Чжэн сжал пальцы в кулак и промолчал.

За пологом солнечный свет дюйм за дюймом полз по полу, пока не коснулся края драконьего ложа.

Ся Уце прислонился к подушкам, дыхание его становилось все поверхностнее.

А снаружи…

Время полуденной трапезы давно минуло, но сегодня ланьвэй не принесли еды.

Ибо еще до рассвета Ин Чжэн отдал строжайший приказ: никому не приближаться к главным покоям ближе чем на тридцать шагов.

Даже Ся Уце завернули у самых дверей дворца.

В боковых покоях Чжао Гао пил просяную кашу, когда до него дошла эта весть. Он медленно опустил пиалу.

Тридцать шагов. Еще пару дней назад Ин Чжэн позволял слугам ставить поднос с едой прямо у внутренних дверей, а нынче запретил подходить ближе чем на тридцать шагов.

Зачем человеку при смерти запираться от всех?

Чжао Гао поднялся на ноги и поправил одежды.

─ Готовьте зонт от солнца.

Преданный слуга растерянно моргнул – на дворе стояло ясное утро.

─ Готовьте зонт, – повторил Чжао Гао.

Прислужник поспешно подал шелковый зонт. Чжао Гао раскрыл его, вышел из боковых покоев и медленно двинулся по галерее в сторону главных зал.

Шел он неспешно, ступая легко и бесшумно, едва ли не скользя подошвами по гладкому кирпичу.

Шелковый купол надежно укрывал большую часть его тела, и издалека он казался обычным евнухом, который спасается от палящего солнца, прогуливаясь под навесом, – никто бы и не подумал заподозрить неладное.

Он остановился в пятидесяти шагах от главного входа.

Это было ровно на двадцать шагов дальше границы запретной зоны, очерченной словом императора, – формально он не нарушал приказа.

Чжао Гао замер на месте, чуть наклонив зонт так, чтобы обнажить половину лица, и впился глазами в двери тронного зала.

Створки были плотно закрыты.

Какое-то время он просто вглядывался в темноту, а потом заметил то, от чего сердце пропустило удар: в отблесках свечей замелькала чья-то тень.

Эта человеческая фигура двигалась от одного края зала к другому.

Пальцы Чжао Гао судорожно впились в бамбуковую ручку зонта. Кто-то ходил внутри.

Но ведь всего три дня назад у Ин Чжэна не было сил даже повернуться на бок.

Еще вчера Хухай прислуживал отцу, а тот пластом лежал на постели, полумертвый.

А нынче кто-то разгуливает по покоям взад и вперед.

Уж не сам ли это император?

Или в зале завелся кто-то чужой?

Чжао Гао простоял на пятидесятишаговой отметке добрую четверть часа. Тень на окне качнулась еще пару раз и пропала.

Должно быть, человек отошел в тот угол, куда не падал свет.

Чжао Гао сложил зонт и повернул назад к боковым покоям.

Шаги его стали куда быстрее прежнего, а в груди часто и неровно вздымалась упрятанная под одеждой одышка.

Пройдя с десяток шагов, он неожиданно замер и снова оглянулся на затаившийся главный зал.

Двери наглухо заперты, полог неподвижен.

Но Чжао Гао был готов голову дать на отсечение: ему не показалось.

Там, внутри, кто-то ходил!

Ночь.

Окна в зале распахнуты настежь, и ночной ветер из-за стен дворца Шацю яростно раскачивает языки свечей.

На драконьем ложе…

Тело Чэнь Яо тает с пугающей, видимой глазу быстротой.

К этому часу от него осталась лишь голова и горло.

Ин Чжэн сидит на другом конце ложа, глядя прямо на него.

За долгую жизнь он повидал бесчисленные смерти, но никогда еще не видел, чтобы живой человек в полном рассудке наблюдал, как кусок за куском исчезает его собственная плоть.

─ Ваше… Величество… ─ прерывисто шепчет Чэнь Яо.

─ Номер второй… Шэнь Чанцин…

─ Прибудет… через двенадцать дней…

─ Ваше… Величество… должно заблаговременно подготовиться…

─ Он везет семена батата…

Пришелец умолкает, ловя ртом воздух.

─ Тридцать цзиней… клубней, хватит на… пять-шесть му земли…

Ин Чжэн едва заметно кивает.

─ Там же… подробное руководство по земледелию… от выбора почвы… до всходов и… сбора урожая, описан каждый шаг…

─ Номер третий… явится на пятнадцатый день после исчезновения Шэнь Чанцина…

В этот миг император видит, как у молодой черты лица Чэнь Яо стираются границы, а линия подбородка и вовсе растворяется в воздухе.

─ Ваше… Величество…

В зрачках пришельца отражается пламя свечи, вздрагивая на самом дне глаз.

─ Я поведал вам всё, что должен был…

Ин Чжэн не произносит ни слова.

─ У меня… осталась лишь одна… печаль…

─ Не суждено… мне узреть… как Великая Цинь станет… такою, какой… ее видят в грядущем…

Император порывисто протягивает руку вперед.

Он хочет удержать хоть что-то, но пальцы его рассекают лишь пустой воздух на месте груди пришельца.

Ничего.

Рука императора зависает в пустоте там, где еще мгновение назад угадывались очертания тела.

Снаружи налезает новый порыв ветра, пламя свечи мечутся, бросая по стенам суетливые тени.

Исчезает подбородок Чэнь Яо, контуры губ становятся призрачными, и лишь пара глаз всё еще смотрит на Ин Чжэна с тающего лица.

В этом взгляде нет ни капли страха перед смертью.

Губы пришельца шевелятся в последний раз.

Три слова.

─ Живи… до конца.

Рука Ин Чжэна так и застыла в воздухе, неподвижная.

…

В шатре чэнсяна…

Ли Сы провел за столом весь день, разложив перед собой пожелтевший кусок шелка.

Шелк древний, края его покрылись пушком.

Это черновик той самой петиции против изгнания чужеземцев, написанной тридцать лет назад.

Покинув академию Ланьлин философа Сюнь-цзы, он шел на запад в Цинь и три долгих года прожил в Сяньяне, прежде чем выпал шанс подать прошение.

В те три года не было у него ни должности, ни жалованья.

Он ютился на чердаке плотницкой мастерской в восточной части Сяньяна, днем простаивая в очередях у дома вельмож, а по ночам выводя иероглифы при свете глиняной плошки.

Ту статью он переписывал семь раз; первые шесть сжег не потому, что были плохи, а потому, что не хватало жесткости.

На седьмой раз он отрезал себе все пути к отступлению, высказав всё до конца.

Гора Тай не отвергает прах, оттого и высока; воды рек не брезгуют ручейками, оттого и глубоки.

Пальцы Ли Сы касаются этих строк, поглаживая чернильные следы тридцатилетней давности.

Ин Чжэн вспомнил об этом сегодня днем.

Сказал, что оставить его было одним из самых верных решений за всю жизнь.

Пятьдесят с лишним лет прожил Ли Сы, его хвалили бесчисленно: послы шести держав превозносили его слог, коллеги по управлению – административный талант.

Даже Чжао Гао, улыбаясь во весь рот, величал его чэнсяном.

Но ни одна похвала не заставляла его сидеть всю ночь напролет, без конца прокручивая в голове услышанное.

Один из самых верных шагов.

Один из.

Шагов.

Сколько же верных дел совершил Ин Чжэн за свою жизнь.

Покорение шести царств, объединение Поднебесной – каждое деяние не ведало равных в веках.

И то, что он оставил Ли Сы, в его сердце стоит в том же ряду.

Ли Сы аккуратно складывает шелк и прячет его под изголовье, после чего поднимается, подходит к входу и приподнимает край полога.

Ночь черна.

Огни в главных покоях все еще горят.

Он опускает полог, возвращается к столу и садится.

И закрывает глаза.

В голове назойливо крутится один и тот же вопрос: чего же на самом деле ждет Августейший?

Фитиль светильника качнулся в последний раз.

Лицо Чэнь Яо стало стремительно таять.

Мгновение – и весь он обратился в сгусток золотого сияния.

Свет поднялся от того места, где только что сидел Чэнь Яо, и вместо того чтобы рассеяться по комнате, единым потоком хлынул прямо в ладонь Ин Чжэна.

Тело императора легко вздрогнуло: волна чужой энергии вошла через запястье, разливаясь по венам и проникая в самые глубокие тайники плоти.

Ощущения были совсем не такими, как три дня назад, когда ему ввели зелье восстановления эссенции.

Ин Чжэн закрыл глаза.

Воцарилась темнота, в которой он отчетливо услышал, как меняется стук его собственного сердца.

Дыхание сделалось ровным и глубоким.

Вот оно… продление жизни ценой чужой гибели.

Двадцатишестилетний юноша.

Две тысячи двести сорок семь лет разделенных эпох.

И целая человеческая жизнь.

Превратившаяся в обжигающее тепло, что наполняло каждую клеточку его угасающего тела.

Ин Чжэн открыл глаза.

На ложе перед ним было пусто.

Там остался лишь аккуратно сложенный комплект темно-зеленой одежды.

Ин Чжэн долго, не отрывая глаз, смотрел на эту одинокую ткань.

Ветер за стенами дворца утих, даже сквозняки перестали свистеть в оконных щелях, и осенняя ночь неожиданно стала мертвенно-тихой.

Ин Чжэн наклонился и бережно расправил складки одежды.

Потом приподнял измятый и испачканный кровью матрац.

Он не стал звать прислугу, вернул подстилку на место и сам разгладил ладонью каждую складку.

Затем он подошел к массивной опорной колонне у западной стены зала.

Это была самая толстая несущая балка во всем дворце Шацюй – в обхват трем мужам, покрытая темно-коричневым лаком. Ин Чжэн взял со столика маленький нож для починки бамбуковых свитков.

Лезвие было коротким, но невероятно острым.

Прижав левую руку к шершавой древесине, он крепко сжал рукоять ножа правой, вонзил острие в лакированную кору и замер на секунду, после чего твердой рукой вывел имя.

Чэнь Яо.

Буквы вышли небольшими, затерявшись в самом низу колонны, так что человеку пришлось бы сильно наклонить голову, чтобы заметить их.

Ин Чжэн убрал нож и сделал шаг назад, оценивая работу.

Почти не заметно. Положив инструмент на место, он вернулся к ложу, сел на краешек и снова уставился на аккуратно сложенную военную форму.

Спустя долгое время…

Он спрятал одежду в потайное отделение внизу ложа, рядом с теми двумя странными книгами.

Ин Чжэн долго сидел на краю постели, опустив руки на колени, не шевелясь.

Снаружи донеслось шарканье сменяющейся стражи.

Через щель в дверях пробился и тут же канул в темноту луч света.

Один из ланьвэй приблизился, заглянул в щель, но ничего не разглядел.

Свет внутри горел ровно, как и прежде.

Стражник помедлил, решив не поднимать шуму.

Он вернулся на свой пост, но при смене караула все же обронил фразу:

─ Мне показалось, внутри что-то сверкнуло. Сдается мне, не к добру это.

Заступивший на дежурство солдат кивнул, не придав словам особого значения.

Два часа спустя об этом шепотке уже докладывали Чжао Гао.

Выслушав доносчика, Чжао Гао не произнес ни единого слова, лишь велел повторить рассказ о странном свечении трижды.

Какого цвета был свет? Сколько длился? Не раздалось ли какого шума изнутри?

Стражник отвечал: свет был золотым, вспыхнул на мгновение и погас без единого звука.

Отослав дозорного, Чжао Гао остался в пустых боковых покоях один на один со своими мыслями.

Золотой свет. В главных покоях вспыхнул золотой свет.

Он поднялся, подошел к дверям и приоткрыл створку, глядя во двор.

Ночь стояла непроглядная, а в окнах главного зала угадывалась лишь слабая полоска свечного огня – все было точно так же, как и всегда.

Чжао Гао захлопнул дверь, вернулся к столу и опустился на циновку.

…

В ста восьмидесяти ли к северу от дворца Шацюй.

Серая лошадь замерла в утреннем тумане у почтовой станции. Всадник сбросил поводья и соскочил на землю – его одежды насквозь вымокли от ночной росы.

Вытащив из пазухи бамбуковый тубус, он второпях пересек порог и передал послание человеку, ожидавшему внутри. Тот проверил сургучную печать, вскочил на застоявшегося свежего скакуна и во весь опор помчался на север.

На шелковом свитке внутри тубуса значилось всего одно предложение:

«Здоровье Его Величества, боюсь, претерпело дурные перемены».

Адресатом был Мэн И.

Три дня спустя. Лагерь войск Мэн И в Гуаньчжуне.

Вскрыв тубус и вчитавшись в эти восемь иероглифов, Мэн И надолго замер в тяжелом раздумье, хмуро глядя перед собой.

Восемь знаков. Всего восемь знаков.

Что государю нездоровится, он и сам прекрасно знал.

Потому главная суть крылась вовсе не в первой половине послания, а во второй.

«…Боюсь, претерпело дурные перемены».

Чьи перемены?

Будь то Ли Сы, стал бы он поднимать такую бучу из-за мелочи и посылать гонца лично к нему?

А раз рядом с Ин Чжэном не было никого, кроме Ли Сы, единственным человеком, способным замутить смуту, оставался…

Чжао Гао!

При этой мысли сомнения рассеялись. Мэн И без колебаний подозвал своего самого верного тысяцкого.

─ Бери легкую конницу, двигайся на юг тайными тропами, не выходя на императорский тракт, без знамени и регалий. Добравшись до окрестностей дворца Шацюй, высмотри всё как следует.

Офицер отдал честь и хотел было уходить, но Мэн И окликнул его:

─ Если вокруг Шацюй замечены странные патрули, чужие дозоры или подозрительные переброски людей – не поднимай шума раньше времени, – приказал он пониженным голосом.

─ Разбейте лагерь в трех ли оттуда. Разошли людей переодетыми торговцами по местным рынкам и деревням, собирайте любые слухи.

Офицер принял приказ и вышел из шатра.

Мэн И стоял у входа, провожая взглядом его растворяющуюся в темноте фигуру, и лицо его становилось все мрачнее.

Вернувшись в полог, он еще раз перечитал записку Ли Сы, аккуратно сложил ее и спрятал под изголовье.

Его грызло смутное беспокойство: почему сам повелитель не прислал весточку, и тревогу забил именно Ли Сы?

Уж не случилось ли так, что… государь уже попал в руки Чжао Гао?

Потому-то он и велел действовать скрытно, не привлекая внимания…

На следующий день.

Ин Чжэн сидел на драконьем ложе, задумчиво глядя в тот самый угол за занавесью.

Полог по-прежнему висел, и шелковые кисеи легко колыхались от сквозняка.

Он поднялся, подошел к занавеси, ухватил край ткани пальцами и развел в стороны.

Когда полог распахнулся, на стене, к которой прислонялся Чэнь Яо, обнаружилось запекшееся бурое пятно крови.

Ин Чжэн протянул руку, прижал к нему край собственного рукава и тихонько потер.

Кровь въелась в кирпич намертво, стиралась плохо, и ему пришлось приналечь – на ткани остался лишь блеклый рыжеватый след.

Он бросил взгляд на испачканную манжету и тут же забыл о ней.

Три дня назад здесь лежал человек.

Теперь здесь не осталось ничего.

Ин Чжэн наклонился, поднял с пола одинокую чашку для воды, валявшуюся у самой стены, и отнес на столик.

На дне еще плескалось немного воды; выливать он ее не стал, оставив чашку стоять в уголке.

Он обвел угрюмым взглядом пустой угол, убедившись, что никаких следов больше не осталось.

Всё чисто. Во всем дворце не осталось ни единого знака, напоминавшего о появлении постороннего.

Ин Чжэн вернулся к столу и опустился на циновку.

В памяти всплыл №002 по имени Шэнь Чанцин.

Он мысленно прикинул сроки.

Чэнь Яо прибыл четыре дня назад.

Осталось десять дней.

Через десять дней в каком-то неведомом месте вновь треснет ткань пространства и времени.

И оттуда вывалится некий агроном по имени Шэнь Чанцин с котомкой невиданных снадобий за плечами, чтобы научить его, императора, кормить два десятка миллионов голодных ртов.

А затем, в срок от пятнадцати до двадцати дней, исчезнет точно таким же образом.

Он снова лег на ложе и закрыл глаза.

Перемены внутри его тела продолжали набирать силу: жизненная энергия, подаренная Чэнь Яо, медленно просачивалась во внутренние органы, и разлитое по жилам тепло сегодня стало еще отчетливее, чем прошлой ночью.

Он чувствовал, что дыхание стало глубже, а сердце бьется тяжелее и увереннее.

Но показывать это было нельзя.

Для всех окружающих он по-прежнему оставался при смерти лежащим на одре монархом, и сбрасывать эту личинку было рано.

Пальцы Ин Чжэна под одеялом медленно сжались в кулаки.

Снаружи вовсю светило солнце, день перевалил за полдень.

Из боковых покоев донесся скрип отворяемой двери, а следом – приглушенные голоса придворных; слов разобрать было нельзя, но по интонации Ин Чжэн безошибочно узнал Чжао Гао.

Ин Чжэн не шевелился, лишь обратился весь в слух.

Разговор в соседней комнате длился с четверть часа, после чего зашаркали шаги – кто-то направился к главному залу, но замер у самого порога.

Потоптавшись немного, невидимка повернул назад.

Ин Чжэн мысленно усмехнулся: не иначе как Чжао Гао.

Шаги легкие, робкие, полные скрытой угрозы – дойдут до границы и станут как вкопанные.

Веки Ин Чжэна не дрогнули, уголки рта остались неподвижны, но мысль уже работала на пределе.

Чжао Гао нервничает все сильнее.

Состояние Ин Чжэна никак не вписывалось в их расчеты.

Во тьме ночи уголки губ императора тронула едва заметная усмешка.

Пусть нервничает.

Чем сильнее тревога, тем выше спешка; чем больше спешки, тем скорее злоумышленники выдадут себя с головой.

Из боковых комнат снова долетел голос Чжао Гао – на сей раз говоривший понизил голос почти до шепота.

Ин Чжэн собрал обрывки фраз воедино.

Смысл сводился к одному: завтра войти во дворец.

С закрытыми глазами император снова сжал правую руку под одеялом.

Что ж, добро пожаловать.

…

В боковых покоях.

Свечи еще не догорели. Доверенный слуга Чжао Гао стоял перед низким столиком, выкладывая утренние донесения одно за другим.

─ Огонь в главных покоях погас еще до рассвета, и с тех пор его не зажигали.

Чжао Гао не сводил глаз с пиалы с водой, пальцы его замерли на резном крае.

─ На рассвете стража слышала тихий шорох изнутри: кто-то ходил, слышалось передвижение утвари. Длилось около четверти часа, потом стихло.

Чжао Гао постучал ногтем по фарфору.

─ Точно шаги?

─ По словам стражника, отчетливо был слышен стук подошв о кирпичный пол. И не один раз – человек прошелся туда и обратно.

Чжао Гао опустил пиалу на столешницу.

Он сидел неподвижно, уставившись на остывшую воду.

─ А что насчет вспышки света?

─ Проверили. Никто к главному зданию не приближался, двери и окна были заперты наглухо, снаружи свет проникнуть не мог.

Указательный круг правой руки Чжао Гао вычертил на столе круг.

─ Свет шел изнутри.

─ Так точно.

Палец Чжао Гао замер.

Шаги в покоях, золотое сияние, тридцатишаговый карантин, неожиданное исцеление.

Он выстроил эти кусочки мозаики в голове, и лицо его осталось совершенно бесстрастным.

Но когда он поднимался из-за стола, его колено задело угол столешницы, и бронзовая чаша опасно качнулась, едва не расплескав содержимое.

Это движение было слишком резким для всегда невозмутимого евнуха.

Чжао Гао выпрямил чашу, одернул одежды и подошел к окну, бросив взгляд на главный дворец.

Двери затворены, занавеси неподвижны.

─ Приготовьте лекарство Ся Уце. Завтра в час дракона я отнесу его лично.

Послушный приказчику слуга молча покинул покои.

Едва миновал час чэнь, как из-за пределов затвора донеслись шаги.

Ин Чжэн лежал на драконьем ложе с закрытыми глазами, дыхание его было размеренным, едва уловимым и долгим, а грудь вздымалась так слабо, что казалось, будто он вовсе не дышит.

─ Сын твой Чжао Гао, несу лекарство для Вашего Величества, ─ раздался из-за тридцати шагов голос, исполненный глубочайшего почтения.

Ин Чжэн не ответил сразу.

Он нарочно выждал какое-то время, прежде чем выдавить из самого горла один-единственный слог.

─ Войди.

Створки ворот отворились.

Чжао Гао шагнул внутрь, неся лакированный поднос, на котором стояла пиала с отваром, исходившая легким паром.

Шел он неспешно, однако глаза его постоянно блуждали.

От входа до драконьего ложа было всего каких-нибудь полтора десятка шагов.

И эти неполные двадцать шагов Чжао Гао употребил на то, чтобы окинуть взглядом всю опочивальню.

Полог был раздвинут.

В прошлый его приход шелковые занавеси висели опущенными, скрывая укромный угол в изголовье ложа.

Теперь же завесы развели по сторонам, и угол зиял пустотой – виднелись лишь расправленное покрывало да пустой клочок стены.

Взгляд Чжао Гао задержался там не дольше, чем на мгновение, после чего скользнул дальше.

Столешница была безупречно чиста.

На ней лежали лишь тушечница да два свитка чистой бамбуковой дощечки, но тушь в чернильницесовершенно высохла.

Ин Чжэн полулежал, опираясь на подушку, веки его были наполовину прикрыты, лицо отливало восковой желтизной, а потрескавшиеся губы покрывала сухая корка.

Чжао Гао опустился на колени, воздев лакированный поднос на вытянутых руках.

─ Главный лекарь Ся приготовил этот отвар только что этим утром, ваш покорный слуга доставил его лично. Прошу Ваше Величество испить.

Из-под полуприкрытых век Ин Чжэна блеснул мутный лучик, он с видимым трудом поднял правую руку и принял пиалу.

Чаша была горячей, и стоило его пальцам коснуться краев, как он едва заметно отдернул их.

Движение это вышло донельзя естественным – настолько, что Чжао Гао не уловил ни единого изъяна.

Ин Чжэн поднес пиалу к губам и пригубил.

И тут же поморщился.

Заметив перемену в выражении лица императора, Чжао Гао подался вперед на полдюйма.

─ Повелитель, позвольте мне велеть главному лекарю Ся добавить немного меда, чтобы смягчить…

─ Не нужно.

Ин Чжэн опустил пиалу на край ложа, и ее донышко глухо стукнуло о деревянный каркас.

Больше он не притронулся к отвару.

Стоя на коленях, Чжао Гао отвел взгляд от чаши и вновь обвел покои цепким взором.

Полог раздвинут, угол пуст.

Стол чист, тушь высохла.

На полу – ни лишней утвари, ни брошенного постельного белья, ни единого предмета, которого здесь быть не должно.

Его доверенные люди клялись, будто слышали в покоях шаги и видели золотистое сияние.

Но сейчас в зале находились лишь полуживой Ин Чжэн да недопитый отвар.

Взгляд Чжао Гао невольно углубился в ту часть ложа, что оставалась в тени.

Постель была разостлана гладко, мягкая подушка лежала строго посередине, на покрывале не было ни единой лишней складки.

Вмятина виднелась лишь там, где покоился Ин Чжэн, а другая половина лежала ровно и нетронуто.

Адамово яблоко евнуха судорожно дернулось.

Он уже хотел было заговорить, но Ин Чжэн опередил его.

─ Сколько дней я пробыл в забытьи?

Голос звучал слабо, прерывисто, словно человек только-только очнулся от долгого сна и окончательно потерял счет времени.

В голове Чжао Гао мгновенно пронеслись мысли.

─ Отвечаю Вашему Величеству: со дня ухудшения вашего здоровья миновало четыре дня.

Ин Чжэн чуть заметно кивнул, и веки его опали еще ниже.

Наступила тишина.

Затем государь вымолвил слова – еще тише, чем прежде, так, будто говорил сам с собой или обращался к кому-то невидимому.

─ Мне приснился Фусу.

Кончики пальцев Чжао Гао едва заметно дрогнули.

Это движение было столь ничтожно малым, что, если бы Ин Чжэн не следил неотрывно за его кистью сквозь щелочки полусомкнутых век, никто на свете не заметил бы ничего.

Но Ин Чжэн заметил.

Он видел все предельно ясно.

Указательный палец правой руки Чжао Гао дернулся помимо его воли.

Ин Чжэн не стал продолжать.

Он смежил очи, его дыхание вновь сделалось поверхностным и медленным – казалось, он снова проваливается в сон.

Чжао Гао стоял на коленях, прижимаясь ими к серым плитам пола, и не смел шелохнуться.

Приснился Фусу.

Эти слова крутились в его голове, вертясь волчком.

Зачем Повелитель произнес их?

Действительно ли это был всего лишь сон?

Или же в этом скрывается какой-то намек?

По спине евнуха побежал холодный пот.

В покоях воцарилось долгое молчание.

Оно длилось до тех пор, пока колени Чжао Гао не онемели, а икры не начало ломить.

Он украдкой приподнял веки.

Ин Чжэн лежал с закрытыми глазами, грудь его вздымалась едва заметно – судя по всему, он действительно заснул.

Чжао Гао тихонько подал голос, испытывая почву:

─ Ваше Величество?

Ответа не последовало.

Выждав еще с четверть часа и не дождавшись от императора ни малейшего движения,

Чжао Гао плавно выпрямился, на коленях отступил на два шага назад, после чего поднялся и, согнувшись в три погибели, стал пятиться к выходу.

Покуда он отступал, взгляд его совершил последний обход залы.

Никаких следов.

Однако в самый момент, когда его нога перешагнула порог, периферическое зрение выхватило угол стола.

На нем стояла пиала с водой.

У Ин Чжэна не было прислуги в покоях, вот уже три дня ни единого евнуха не пускали внутрь.

Кто же налил эту воду?

Переступив порог, Чжао Гао замер на пол-доли мгновения, но оборачиваться не стал и пошел прямо.

Створки закрылись.

Шаги удалились по галерее в сторону боковой залы – всё тише и тише.

Ин Чжэн открыл глаза на драконьем ложе.

Он бросил взгляд на двери, а затем перевел его на ту самую пиалу с водой в углу стола.

Забыл убрать.

Между бровей императоралегла складка.

Эту воду он оставил для Чэнь Яо еще минувшей ночью, а проводив гостя, просто переставил чашу на стол, намереваясь велеть слугам забрать ее поутру.

Но Чжао Гао явился слишком рано.

Увидел ли он ту пиалу?

Увидел.

Ин Чжэн не сомневался в этом, ибо евнух замер на пороге именно на те самые пол-мгновения.

Но что может доказать простая чаша с водой?

Ничего ровным счетом.

Больной человек возжелал пить и сам налил себе воды – что может быть естественнее?

Ин Чжэн запечатлел этот урок в памяти, дав себе слово впредь не допускать подобных оплошностей.

Он повернулся набок и окинул взглядом пустой угол в изголовье ложа.

Полог откинут, свет падает вовсю, и этот угол теперь куда светлее прежнего.

Постель безупречно чиста, у основания стены – ни малейшего следа.

Всего три дня назад там лежал человек.

Ин Чжэн отвел взор и снова лег навзничь.

Со стороны боковой залы донесся скрип открываемой и закрываемой двери, а следом – голос Чжао Гао, приглушенный настолько, что долетали лишь обрывки фраз.

Ин Чжэн навострил слух.

─ …приснился Фусу…

─ …что это значит…

─ …предсмертный указ…

Уголки губ Ин Чжэна изогнулись в темноте.

Крючок заглочен.

А тем временем в боковой зале…

Чжао Гао стоял перед столом, на котором был раскатан кусок шелка для записей.

В руке он сжимал кисть, но опустить ее на ткань не решался.

Приснился Фусу.

Если Повелитель заговорил о Фусу именно сейчас, на то есть лишь две причины.

Первая – он и впрямь раздумывает над тем, чтобы передать престол старшему сыну.

Вторая – он проверяет реакцию самого Чжао Гао.

Если верен первый вариант, то время еще не упущено.

Фусу далеко в Шанцзюне, императорский указ еще не разослан, и если государь преставится достаточно быстро…

Кончик кисти Чжао Гао коснулся шелка.

Сразу за именем Фусу он приписал крошечную строчку.

Дождавшись, пока тушь полностью высохнет, он свернул шелк, спрятал его в рукав, подошел к окну и бросил взгляд в сторону главного зала.

Двери наглухо закрыты.

Пологи неподвижны.

Но Чжао Гао не покидало жгучее чувство, будто оттуда, из-за этой преграды, кто-то прямо сейчас смотрит на него в упор.

Он повернулся, вернулся к столу и извлек из другого рукава короткую бамбуковую бирку.

На ней был вырезан всего один иероглиф.

Спешно.

Он протянул бирку верному человеку, ожидавшему у порога.

─ Догони того, кто направляется в Сяньян, и передай ему… ─ голос евнуха упал до шепота. ─ …Пусть подготовят всё, что у Чжоу Чжана наготове, заблаговременно.

Убедившись, что шаги Чжао Гао стихли вдалеке, Ин Чжэн откинул одеяло и поднялся.

Бросив быстрый взгляд на дверь и удостоверившись, что она заперта надежно, он подошел к оставленной чаше.

Вылив остатки воды в бронзовую лохань, он перевернул чашу дном вверх.

Разобравшись с посудой, он взял подношение от Чжао Гао – плошку с отваром – и поднес к самому носу, принюхиваясь.

Запах лекарства был привычным, ничем не отличаясь от прежних дней.

Тем не менее пить он не стал: вся похлебка до капли отправилась в ту же лохань.

Закончив с этим, Ин Чжэн вернулся к столу и сел.

В голове крутилась одна назойливая мысль.

Каждый раз врата времени открывались в радиусе пяти ли от него самого, но иномирцы, за исключением Чэнь Яо, падали вовсе не прямо перед его троном.

До прибытия №002 оставалось всего десять дней.

Но тут возникал вопрос.

Где он сам окажется через десять дней?

В ближайшие двое суток кортеж должен тронуться в обратный путь на Сяньян.

С этой мыслью Ин Чжэн взял кисть и вывел на бамбуковой планке два знака:

Южный путь

.

Ли Сы утверждал, что обратная дорога через южный тракт займет тридцать два дня: от Шацюй через Далян к заставе Ханьгугуань и далее в Гуаньчжун.

Где он будет через десять суток пути?

Закрыв глаза, Ин Чжэн мысленно проложил маршрут.

Из Шацюй на юг, мимо Ханьданя, через земли Вэй, мимо Даляна, а затем на запад, в округ Саньчуань.

Десять дней ходу: при скорости императорского кортежа в тридцать-сорок ли в день это составит от трехсот до четырех-сотен ли.

От Шацюй до Даляна – примерно шестьсот ли.

Значит, через десять дней он окажется не доходя до Даляна, где-то в ста пятидесяти ли к югу от Ханьданя, в равнинных краях близ реки Чжаншуй.

Ин Чжэн пометил примерное место на дощечке.

Южный берег Чжаншуй, просторная равнина, редкие деревни.

Подходящее место.

Ровная местность означала, что издалека видно любого зеваку, а редкие селения сводили к минимуму риск случайных свидетелей.

Но тут же всплывала новая проблема.

Во время движения кортежа охрана растягивалась на несколько ли, и в радиусе пяти ли вокруг него кишели люди – где бы ни рухнул с неба Шэнь Чанцин, его немедленно кто-нибудь заметит.

Кончик кисти Ин Чжэна замер на бамбуке.

Секунду подумав, он набросал выход.

Стоянка.

Примерно на десятый день отдать приказ о привале для отдыха императора под предлогом ухудшения здоровья.

После остановки – объявить карантин и очистить от посторонних пространство в радиусе ста шагов.

Больше ста шагов расчистить не удастся.

Слишком широкий круг вызовет ненужные подозрения.

К чему беспричинно выгонять людей за пять ли? Это лишь привлечет лишнее внимание.

Ин Чжэн нахмурился, продолжая черкать на дощечке.

А если разбить лагерь на берегу реки?

С этими мыслями сведенные брови императора разгладились, а рука задвигалась быстрее.

Река отрежет одну сторону лагеря, а на другой раскинется дикий пустынный берег.

Если Шэнь Чанцин свалится на ту сторону речной отмели, никто его сразу не обнаружит.

А если он грохнется прямо внутри лагеря?

Ин Чжэн отложил кисть, откинулся на изголовье и погрузился в раздумья.

Ему понадобится человек, который отыщет и заберет иномирца.

Безусловно надежный человек.

Это не мог быть Ли Сы – тот слишком умен, и вовлекать его в дела пришельцев пока рано.

И уж точно не Чжао Гао – тут причины ясны без слов.

И не Мэн И, который сидел далеко в Гуаньчжуне.

И снова тупик.

Кто же?

Он решил пока отбросить этот вопрос и вернуться к нему по дороге в столицу; сейчас важнее было выбрать самое безопасное место для привала у воды.

Только он поднял кисть, собираясь взять дощечку с деталями южного маршрута, как в голову пришла еще одна мысль.

Вечно тянуть всё самому не получится – необходимо создать постоянную систему встречи гостей из иных миров.

Впрочем, сейчас не время для масштабных планов; об этом можно подумать и по возвращении в Сяньян.

Главная задача на сейчас – обеспечить безопасное появление Шэнь Чанцина рядом с собой.

С этими мыслями Ин Чжэн вернулся к дорожному свитку.

Он стал аккуратно, отрезок за отрезком, отмечать точки, пригодные для лагеря.

К каждой он добавил по две пометки: особенности рельефа и наличие поблизости гарнизонов окружной стражи.

Память его не подводила – он отчетливо помнил изгибы гор и русла рек по всем пяти предыдущим инспекционным поездкам двадцатилетней давности.

Более получаса он наносил знаки, пока не отобрал одиннадцать точек от Шацюй до заставы Ханьгугуань, три из которых лежали на берегах рек – на открытой и безлюдной местности.

Первая – на южном берегу Чжаншуй возле дикой отмели.

Вторая – в тридцати ли к западу от Даляна, на берегу небольшой речушки.

Третья – в верховьях реки Иншуй в пределах округа Инчуань.

Ин Чжэн жирной чертой обвел первую точку.

Если путешествие пойдет по плану, как раз на десятый день кортеж окажется неподалеку.

Спрятав свиток, он взял чистый кусок бамбука и принялся набрасывать текст тайного приказа.

Содержание было простым: под предлогом хвори государя потребовать, чтобы при каждой остановке на ночлег все посторонние удалялись на сотню шагов от лагеря, а у входа в шатер дежурили лишь четверо личных телохранителей.

Внешне указ выглядел как каприз больного властелина, не желающего никого видеть.

Чжао Гао не заподозрит подвоха, ведь Ин Чжэн с самого Шацюй только тем и занимался, что запирался в покоях.

Ли Сы тоже не станет копать глубоко – императоры нередко закрывались от всех во время хворей в поездках.

Закончив черновик, Ин Чжэн перечитал его, счел формулировки излишне резкими и исправил пару иероглифов.

Спрятав черновик на самое дно стопки бамбука, он решил выпустить указ в нужный момент.

Снаружи снова послышались шаги сменяющейся стражи.

Ин Чжэн быстро убрал все принадлежности, лег обратно на ложе и согнулся, изображая крайнюю немощь.

Глаза закрыты, дыхание поверхностное и слабое.

А в голове меж тем крутилось совсем другое.

Сегодня утром Чжао Гао бросил своему подручному фразу: «Приготовьте заранее».

Что приготовить?

И кто такой этот Чжоу Чжан?

В памятке о будущем не было такого имени, и Чэнь Яо о нем не упоминал.

Но Чжао Гао велел гонцу, что мчал в Сяньян, приказать людям Чжоу Чжана приготовить всё необходимое заранее.

Ин Чжэн вбил это имя в память.

Чжоу Чжан.

Этот человек обретался во внутренних покоях ведомства императорских экипажей в Сяньяне.

Что именно понадобилось Чжао Гао подготовить заблаговременно?

Ин Чжэн перебрал три возможных варианта.

Первое: яд.

Второе: материалы для подделки императорского указа.

Третье: какая-то вещь или знак доверия, чтобы в нужный момент убедить остальных в подлинности происходящего.

Как бы то ни было, все дороги вели к одной цели.

Чжао Гао готовил почву на случай его, императора, внезапной смерти.

Уголки губ Ин Чжэна в темноте изогнулись в холодной усмешке.

Он не спешил.

Рыба заглотила наживку, леска в его руках, и только ему решать, когда дернуть удилище.

Солнечный свет переполз через верхний косяк двери, и тонкий золотой луч прочертил ровную линию по темным кирпичам пола.

С закрытыми глазами Ин Чжэн услышал какое-то движение со стороны боковых комнат.

Голос Чжао Гао – совсем тихий, почти неразборчивый, долетел обрывками слов.

Ин Чжэн напряг слух.

Но на сей раз не удалось разобрать ничего.

Он расслабил напряженные ушные мышцы и выровнял дыхание.

Ждать.

Осталось десять дней.

Ждать, пока трещина в небе откроется вновь.

В двухстах ли к северу от Гуаньчжуна, в лагере Мэн И.

На третий день после отбытия тысячника прибыл гонец.

Мэн И как раз чистил в шатре старый меч, когда услышал снаружи окрик дозора. Он отложил оружие и поднялся.

Гонец оказался помощником тысячника: проведя в седле двое суток без сна и отдыха, он до крови искусал пересохшие губы и, соскочив с коня, едва не рухнул – ноги не держали. Двое стражников подхватили его под руки и внесли в шатер.

Мэн И не стал требовать с него поклона.

─ Говори.

Гонец вытащил из-за пазухи бамбуковый тубус и протянул военачальнику; восковая печать на нем была цела.

Мэн И сорвал крышку, извлек шелковый свиток и развернул его.

Письменных знаков на полотне оказалось куда больше, чем в послании Ли Сы: плотным, кривым почерком было исписано целое полотнище длиной в ярд.

Писал тысячник неказисто, буквы топорщились вразнобой, но мысли выражал предельно ясно.

Мэн И принялся читать строку за строкой.

Пункт первый: императорский поезд застрял во дворце Шацюй уже на шесть дней, что намного превосходит обычные сроки путешествия.

Пункт второй: в радиусе тридцати шагов от главного зала дворца Шацюй запрещено появляться кому бы то ни было, и приказ этот исходит лично от Государя.

Пункт третий: огни в главном зале горят ночи напролет.

Брови Мэн И сошлись на переносице, и он продолжил чтение.

Пункт четвертый: начальник императорских выездов Чжао Гао и чэнсян Ли Сы то и дело наведываются в боковую залу, порой засиживаясь там за полночь.

Пункт пятый: восемнадцатый принц Хухай единожды входил в главный зал для служения больному и пробыл там меньше полумлека времени.

Пункт шестой: главный императорский лекарь Ся Уце три дня назад был отлучен от аудиенций, и лишь недавно ему вновь дозволили проверять пульс, однако визиты его кратковременны.

Пункт седьмой: самый важный.

Палец Мэн И лег на эту строчку.

Местные жители в пристанционном селении видели, как три дня назад глубокой ночью из боковой калитки дворца Шацюй вылетела на бешеной скачке одинокая лошадь и взяла курс на императорский тракт, направляясь на запад.

Всадник был облачен в одежды чиновника ведомства императорских экипажей.

Мэн И положил шелк на стол, подошел к входу в шатер и откинул полог.

Снаружи небо затягивало свинцовыми тучами, над голой степью свистел северный ветер, гоняя клубы песка и пыли.

Сложив руки за спиной, он молча простоял у входа добрую половину часа.

В самом конце донесения тысячник приписал: люди Чжао Гао помчались в Сяньян среди ночи, причем выбрали не обходные тропы, агосударственную почтовую дорогу.

Езда по императорскому тракту означала возможность менять коней на станциях по пути, обеспечивая предельную скорость.

Путь от Шацюй до Сяньяна по тракту занимал примерно двенадцать дней.

Прикинув в уме, Мэн И сообразил: гонец тронулся в путь три дня назад, а значит, сейчас он уже должен приближаться к восточным предгорьям гор Тайханшань.

Что везет Чжао Гао в Сяньян?

Мэн И резко развернулся, вернулся вглубь шатра и опустился на циновку, положив рядом депешу Ли Сы и донесение тысячника.

Оба документа лежали бок о бок.

Письмо Ли Сы: здоровье Государя, боюсь, преподнесет сюрпризы.

Донесение тысячника: Чжао Гао средь ночи отправляет гонца в Сяньян.

Большой палец правой руки Мэн И дважды качнулся по рукояти меча.

Он поднял глаза на гонца.

─ Возвратишься к тысячнику – передай ему: пусть остается в трех милях от дворца, к Шацюй не приближается, себя не выдает.

Гонец кивнул.

Поразмыслив с мгновение, Мэн И добавил:

─ И пусть приставит людей следить за одним делом: всех гонцов, покидающих дворец Шацюй, чьи бы они ни были, какой бы дорогой ни шли и что бы ни везли – перехватывать, коль представится случай.

На лице гонца промелькнуло сомнение.

─ Господин, перехватывать людей чэнсяна еще куда ни шло, но если это посланцы начальника императорских выездов… как бы…

─ Велено перехватывать – значит, перехватывать.

Голос Мэн И не повысился ни на йоту, но эти слова упали на землю с тяжестью раскаленного железа.

Более не колеблясь, гонец отдал честь и вышел.

В шатре Мэн И остался один.

Он поднялся, подошел к висевшей в центре карте и ткнул пальцем в точку, обозначающую Шацюй.

К югу от него лежала Ханьдань, к западу – горы Тайханшань, к северу – старые земли царства Чжао.

Палец военачальника скользнул по линии императорского тракта прямо к Сяньяну.

Гонец Чжао Гао уже в пути, его людям не догнать его.

Но то, что станет делать этот гонец по прибытии в Сяньян, напрямую зависело от содержимого депеши.

Мэн И не ведал, что́ в ней написано.

Однако он отчетливо понимал одно: рассылка ночных гонцов в Сяньян во время тяжелой болезни правителя сама по себе выходит за рамки любых полномочий.

Обязанность начальника императорских выездов – ведать конюшнями, колесницами и императорскими печатями; ни один закон не наделял его правом отправлять тайные депеши в столицу прямо посреди инспекционной поездки.

Если только он не распоряжается посмертной волей.

Но Государь жив.

Мэн И вернулся к своему столу, взял с края свиток чистой бумаги и, взяв кисть, вывел послание.

Оно получилось коротким – для брата Мэн Тяня.

Мэн Тянь стоял в Шанцзюне, командуя тридцатитысячной армией северных рубежей.

Мэн И редко писал брату личные письма: для дел службы существовали официальные депеши, а частная переписка меж ними почти не велась.

Но сегодня он писал.

«Брат старший, взгляни.

Получил я недавно тайную весточку от Ли Сы, гласящую, будто здоровье Государя подвержено переменам.

Послал я людей разведать обстановку в Шацюй – выяснилось, что поезд стоит там уже шестые сутки.

Чжао Гао же спешно снарядил в Сяньян доверенного человека, и намерения его темны.

Мню я, что Государь, быть может, и не при смерти, но Чжао Гао уже плетет сети.

У тебя под началом триста тысяч северных воинов; коль в Сяньяне грянет смута, ни в коем случае не верь никаким указам за подписью ведомства императорских экипажей.

Мэн И шлет поклон».

Прочитав написанное, Мэн И счел формулировку излишне прямой.

Подумав, он приписал в самом конце:

«Во всем полагайся лишь на то, что узришь собственными глазами; покуда не увидишь подлинной императорской руки, сиди смирно и войск не двигай».

Он скатал свиток в трубку, засунул в бамбуковый чехол, залил воском и кликнул стражника.

─ Ступай тайными тропами, доставь в лагерь генерала Мэн Тяня в Шанцзюне. На большой тракт не выходи, заставы обходи стороной, обернуться должен за двадцать дней.

Стражник принял тубус, вскочил на коня и скрылся за северными воротами лагеря.

Мэн И стоял у входа, провожая взглядом фигуру всадника, растворявшуюся в пыли.

Ветер бушевал не на шутку, песчинки больно кололи лицо.

Мэн И даже не прищурился – его взгляд поверх частокола устремился к южному горизонту.

Там лежал Шацюй.

Там находился Государь.

И там же пребывал Чжао Гао.

Развернувшись, военачальник вернулся в шатер, взял старый меч, который не успел дочистить, и продолжил начатое.

Ржавчина сошла почти полностью, обнажив холодный и чистый синеватый отблеск леמתа.

Он водил тряпкой неторопливо, дюйм за дюймом – от обуха к лестью, от гарды до острия.

Закончив, он поднял меч к свету, падающему сверху через отверстие купола.

Затем водворил клинок в ножны и повесил на опорный шест.

После чего усел за стол и принялся выводить второе послание.

Адресатом значился вовсе не Мэн Тянь.

Ли Сы.

Внутри письма уместилось всего четыре знака.

«Ведаю. Не тревожься».

На следующее утро, в час чэнь…

Явился Ли Сы.

На сей раз он не стал дожидаться доклада стражи, а прямо подошел к границе тридцатишаговой зоны вокруг главного зала и, остановившись, отвесил легкий поклон в сторону дверей.

─ Чэнсян Ли Сы, имею срочное донесение для Вашего Величества.

Изнутри донесся слабый, безжизненный голос Ин Чжэна:

─ Войди.

Переступив порог, Ли Сы бегло окинул взглядом внутреннее убранство – быстро, но заметив всё.

Полог раздвинут.

Стол чист, тушь высохла.

Вчерашней пиалы с водой на краю как не бывало.

А в лакированном подносе стояла пустая чаша из-под лекарства.

Опустившись на колени перед ложем, канцлер отвесил земной поклон.

─ Повелитель, все приготовления к нашему южному маршу завершены, постоялые дворы и смена караулов на всем протяжении пути согласованы, выступать можно в любую минуту.

Ин Чжэн полулежал с полузакрытыми глазами, опершись на подушку, и голос его звучал еще слабее и тоньше прежнего:

─ Списки припасов, составленные Хань Танем, поданы?

Движение Ли Сы замерло на мгновение.

Накануне Ин Чжэн велел передать ему эту ведомость, и канцлер уже подгонял евнуха, но тот отвечал, будто опись еще не закончена.

─ Отвечаю Вашему Величеству: Хань Тань сказывает, что расчеты по фуражу и повозкам еще сводятся воедино, будут готовы к утру.

─ Отвечаю Вашему Величеству: Хань Тань сказывает, что расчеты по фуражу и повозкам еще сводятся воедино и будут поданы пред светлые очи завтра.

Ин Чжэн повел бродом.

─ Не нужно.

Ли Сы поднял голову, на его лице промелькнуло изумление.

─ Передай Хань Таню, что отныне он свободен от этих обязанностей, назначим другого.

Опустив глаза, канцлер застыл на месте, не выказавэмоций ни единым мускулом.

Но пальцы правой руки, лежавшие на коленях, сами собой сжались в кулаки.

Убрать Хань Таня?

Ли Сы уже давно заметил, что этот евнух подозрительно близок с Чжао Гао.

Ведь во всех текущих делах тот докладывал обо всем в первую очередь Чжао Гао, а вовсе не ему, первому министру.

Впрочем, до конца быть уверенным в том, что Хань Тань всецело продался Чжао Гао, он не мог.

И все же внезапное решение Ин Чжэна сместить человека, ведавшего обозом столько лет, наводило на мысль: неужто Государь чем-то недоволен им?

Зачем изможденный правитель, лежащий без сил на ложе, вдруг затевает смену интенданта?

Либо Хань Тань учинил что-то, что попалось на глаза императору.

Либо кто-то донес государю обо всем.

Тысячи догадок пронеслись в голове Ли Сы за одно мгновение.

Однако он не стал допытываться о причинах: ибо поступки Ин Чжэна никогда не нуждались в объяснениях перед смертными.

─ Воля Вашего Величества. Кого назначить на замену? ─ почтительно осведомился канцлер.

Ин Чжэн не назвал имени сходу.

Он размышлял.

Нельзя назвать первого встречного, не зная, не человек ли это Чжао Гао.

С другой стороны, нельзя поставить и того, кто вовсе не смыслит в тыловом обеспечении: посторонний человек попросту не разберется в хитросплетениях ведомственной отчетности.

─ Снабжение обратного пути временно примет на себя чэнсян.

Тело Ли Сы едва заметно качнулось.

Левый чэнсян берет на себя обоз.

В законах Великой Цинь подобного отроду не бывало.

Канцлер – глава всех чиновников, ведающий делами государственной важности, тогда как зерно и повозки издавна находились в ведении Малого казначейства или ведомства императорских выездов; прямое вмешательство первого министра в эти вопросы ввергло бы двор в подозрения о превышении полномочий.

Но приказ отдал сам Ин Чжэн.

─ Повелитель, дела по снабжению столь сложны и запутаны, боюсь, я не услежу…

─ Шесть царств пали, неужто трудно управиться с парой телег?

Голос государя был слаб, но в нем слышалась легкая, едва уловимая насмешка.

Адамово яблоко Ли Сы дрогнуло.

Он склонил голову.

─ Воля ваша.

Сквозь щелочки полусомкнутых век Ин Чжэн наблюдал за покорно согбенной фигурой первого министра.

Переложив тыл на Ли Сы, он преследовал две цели: явную – ибо не доверял Хань Таню, и скрытую – о которой никто не должен знать.

В ведомостях снабжения фиксировались все перемещения грузов и численный состав охраны кортежа.

Тот, у кого в руках эти списки, держит за горло всю процессию.

Чжао Гао приставил Хань Таня к обозу именно затем, чтобы в нужный час перекрыть каналы связи.

Теперь этот канал перекочевал из рук евнуха в руки Ли Сы.

Что почувствует Чжао Гао, узнав об этом?

Он решит, что государь подрубает его корни.

И засуетится еще сильнее.

А суета – это как раз то, что нужно.

Больше не говоря ни слова, Ин Чжэн закрыл глаза, являя собой образ человека, погружающегося в сон.

Ли Сы еще долго ждал на коленях, но, не дождавшись новых повелений, поднялся и с поклоном стал пятиться.

И лишь когда он почти достиг выхода, в спину ему долетел голос Ин Чжэна:

─ Чэнсян.

Шаги Ли Сы замерли.

─ Дорогу назад преодолейте быстрее, мне не по душе задерживаться в пути.

Канцлер полуобернулся к ложу.

Ин Чжэн лежал на подушке с закрытыми глазами, восковым лицом и потрескавшимися губами – со стороны он казался сущим увядающим древом, чьи корни истощились.

Но он только что потребовал двигаться быстрее.

Смертельно больной человек должен страдать от каждого толчка в дороге и потому стремиться к неспешному ходу; само следование по южному маршруту затевалось ради избежания тряски на горных перевалах Тайханшаня.

Ускорить марш могло означать лишь одно: у государя есть срочные дела в столице.

Или же его тело крепче, чем кажется на первый взгляд.

Взгляд Ли Сы задержался на лице правителя на долю мгновения.

─ Слушаюсь.

Створки затворились.

Ли Сы широким шагом пересек галерею главного затвора, и налетевший осенний ветер затрепал полы его одежд.

Пройдя с десяток шагов, он неожиданно сбавил темп.

Снять Хань Таня, передать обоз ему, ехать быстрее.

Три приказа – три тайных смысла.

Первый: Хань Таню веры нет.

Второй: контроль над тылом надлежит изъять из рук Чжао Гао.

Третий: Государь торопится в Сяньян.

Некоторое время Ли Сы простоял посреди перехода, чувствуя, как холодный ветер треплет седые пряди на висках.

Он бросил взгляд на двери главного зала.

Закрыты наглухо, пологи неподвижны.

Развернувшись, он зашагал к своей палатке, и первым делом отдал распоряжение насчет передачи дел обоза.

Позвав дежурного чиновника, он велел:

─ Передай тыловым приставам: отныне все вопросы повозок и продовольствия переходят под прямое управление Ведомства канцлера; как только Хань Тань сдаст дела, переведи его в арьергард ведать обозными телегами, в главные силы ему ходу нет.

Чиновник замер в растерянности.

─ Это… а что сказать самому Хань Таню?

─ Скажи – таково изволение Государя.

Получив приказ, подчиненный быстрым шагом удалился.

Стоя у входа в шатер, Ли Сы устремил взгляд поверх палаточных крыш в сторону боковой залы.

Покои Чжао Гао находились в северо-западном крыле, примерно в двухстах шагах от шатра чэнсяна.

Весть о смещении Хань Таня домчится до евнуха в мгновение ока.

И как он поведет себя, проведав об этом?

Уголки губ Ли Сы едва заметно дрогнули в усмешке.

Он вернулся под полог, сел за стол и вывел на бумаге восемь знаков, намереваясь отправить это тайное послание Фэн Цзе.

«Ждать развития смуты, не предпринимать опрометчивых шагов».

Спрятав записку, он подозвал доверенного человека.

─ Доставь пакет сегодня же ночью по южному тракту, чтобы через десять дней он был в Сяньяне.

Слуга принял приказ и скрылся.

Оставшись один, Ли Сы сложил руки на коленях.

Его не покидало смутное ощущение фальши, хотя уловить суть он не мог.

Казалось, будто в голове Ин Чжэна созрел некий замысел.

Только вот против кого он направлен, канцлер до конца так и не понял.

А потому требовалось заранее укрепить свои позиции в Сяньяне.

Снаружи донеслись торопливые шаги.

К шатру подбежал бледный чиновник.

─ Чэнсян, беда с этим Хань Танем.

Пальцы Ли Сы замерли на коленях.

─ Что еще?

─ Услыхав, что у него забирают обоз, он бросился прямиком к начальнику императорских выездов в боковую залу.

Ли Сы встал и вышел к самому выходу.

Со стороны боковой залы доносился сдавленный говор – слов было не разобрать, но в голосах явно слышалось раздражение.

Опустив полог, канцлер вернулся к циновке.

Линия рта на его лице сделалась чуть мягче.

Пусть бежит к Чжао Гао.

Ну и что с того, что тот узнает?

Это воля самого императора, посмеет ли евнух перечить?

Не смеет.

Но он запомнит.

Запомнит, кто прибрал к рукам обоз и кто выбил из-под него тщательно расставленные фигуры.

Распахнув свитки на столе, Ли Сы принялся сверять ведомость снабжения.

Ему было необходимо прояснить каждый узел и каждую фамилию прежде, чем Чжао Гао опомнится.

Стопки бамбука росли, тушь в чернильнице то густела, то разбавлялась вновь.

Вчитываясь в каждую строчку, Ли Сы водил взглядом по иероглифам.

День клонился к закату, тени на холщовых стенах шатра медленно совершали свой круг.

Внезапно взгляд его зацепился за цифру, и рука замерла.

Количество зерна не сходилось с числом повозок.

При нынешнем размере свиты на семь дней пути требовалось триста мер зерна, однако в описи значилось четыреста двадцать.

Куда делись лишние сто двадцать мер?

Ли Сы обвел цифру кистью и приписал на полях единственный знак.

Проверить.

В боковой дворцовой пристройке Чжао Гао держал в руке пиалу с просяной кашей, а палочки только-только подцепили кусочек соленых овощей.

Снаружи донесся голос стражника из ланьвэй:

─ Начальник императорских выездов, у Его Величества устное повеление.

Чжао Гао отправил соленье в рот, пару раз пережевал и слегка приподнял подбородок, разрешая войти.

Стражник перешагнул через порог и замер в почтительном поклоне.

─ Устное повеление Его Величества: тыл императорского похода временно передается в ведение чиновников из Ведомства канцлера, Хань Тан переводится в арьергард заведовать обозными быками и лошадьми, исполнить немедленно.

Палочки для еды замерли на весу.

Над пиалой все еще вился тонкой струйкой горячий пар, Чжао Гао сидел абсолютно неподвижно, а его взгляд был прикован к кончику палочек, где застряло одно неровное зернышко проса.

Зернышко сорвалось и упало обратно в кашу, выплеснув крошечную капельку похлебки.

─ Понятно, свободен.

Стражник попятчился назад, створки дверей сошлись.

Чжао Гао положил палочки на край пиалы и сложил руки крест-накрест на коленях.

Хань Тан.

Пешка, которую он взращивал в тыловой системе целых три года.

В его руках проходил каждый документ, касавшийся снабжения во время выезда государевой колесницы: от того, кем закупались ежедневные трапезы, до расписания смен императорской стражи, от распределения фуража для лошадей до ночлега на постоялых дворах. Каждая мелочь шла через Хань Тана.

И вот этого человека убрали.

Пальцы Чжао Гао трижды легко постучали по коленям.

Зачем человеку, которому суждено умереть, понадобилось в этот самый момент менять человека, заведующего тылом?

Он прокрутил этот вопрос в голове раз за разом.

Первая возможность: Ин Чжэн раскрыл связь между Хань Таном и им самим.

Бред.

Связь между ними была выстроена тончайшей паутиной, никаких письменных посланий, любые приказы отдавались только устно, а между ними стоял еще один человек – Ин Чжэн никак не мог докопаться до истины.

Вторая возможность.

Ин Чжэн просто от тяжелой болезни стал еще подозрительнее, перестал доверять всем, кто ведал важными делами, и решил просто сменить первого попавшегося.

Такой вариант казался наиболее вероятным.

Чжао Гао провел рядом с Ин Чжэном два десятка лет и слишком хорошо знал его нрав.

Чем слабее он становился, тем сильнее разрасталось его недоверие. В те полгода после покушения Цзин Кэ Ин Чжэн перетасовал всю личную стражу в Сяньянском дворце до единого человека, не пощадив даже тех, кто разжигал очаги на кухне.

Инстинктивное стремление сжать поводья ближе к концу жизненного пути – это полностью укладывалось в стиль правления Ин Чжэна.

Дыхание Чжао Гао выровнялось.

Он взял пиалу с кашей и сделал еще глоток; теплая похлебка скользнула из горла в желудок, разливаясь приятным жаром.

Снаружи посмертной дробью прозвучали торопливые шаги, и в проеме показался Хань Тан, на лице которого застыл неподдельный испуг.

─ Начальник императорских выездов, что это значит?

Голос Хань Тана был приглушен, но слова сыпались с бешеной скоростью.

─ С чего вдруг меня переводят следить за быками и лошадьми? Неужели люди из Ведомства канцлера приложили к этому руку?

Чжао Гао опустил пиалу и поднял глаза на Хань Тана.

Выражение его лица оставалось мягким, почти успокаивающим.

─ Угомонись, человек, присядь и говори толком.

Хань Тан не сел. Он вцепился в края рукавов перед столом так, что побелели костяшки пальцев.

─ Прошло три года! Все дела по снабжению я вел лично, и не было ни единой оплошности! Почему Его Веبيчество вдруг вздумал менять людей?

Чжао Гао поднялся, обошел низкий столик, подошел к Хань Тану и протянул руку, легко похлопав его по плечу.

─ Его Величество тяжко болен, мысли его неизбежно омрачены подозрениями. К тому, как ты справлялся, это не имеет никакого отношения.

Губы Хань Тана дрогнули.

─ Тогда я…

─ Ступай заведовать скотом.

Голос Чжао Гао звучал по-прежнему мягко, но в интонациях проступила непреклонная тяжесть.

─ Иди покорно, не выказывай никакого недовольства, ни перед кем не жалуйся. С людьми из ведомства канцлера держись учтиво, все, что положено сдать, сдай до последней нитки.

Лицо Хань Тана менялось от одного оттенка к другому, пока он наконец не заскжетал зубами и не кивнул.

─ Как прикажет начальник императорских выездов.

Чжао Гао убрал руку с плеча Хань Тана и отступил на шаг.

─ Ты сам видел состояние Его Величества – долго ему не протянуть.

Произнеся это, Чжао Гао понизил голос настолько, что услышать его могли только они двое.

─ Когда эта смута минует, все вернется на свои места. Тебе нужно лишь перетерпеть.

В глазах Хань Тана мелькнула искра. Он низко поклонился Чжао Гао, резко развернулся и быстрым шагом вышел из пристройки.

Когда двери закрылись, Чжао Гао остался в одиночестве.

Он вернулся за столик, достал из рукава шелковый свиток с записями и, развернув его, приписал мелким почерком строчку ниже имени Хань Тана.

Переведен, угрозы нет, тыловые пути оборваны.

Закончив писать, он взял пиалу с остывшей кашей и неторопливо допил остатки.

В его расчетах Ин Чжэн не сможет пережить дорогу до самого Сяньяна.

Ну и пусть Хань Тана убрали. Как только Ин Чжэн испустит дух, любые вопросы тыла или не тыла решаться одним словом Чжао Гао.

Однако Чжао Гао не ведал об одном: смена Хань Тана не имела ничего общего с болезненной мнительностью императора.

В приложении к тому руководству по Плану «Прародитель Драконов» черным по белому значилось следующее.

Хань Тан – второй узел Теневой сети Чжао Гао, держащий под контролем всю отчетность по движению припасов во время императорского выезда.

Отрезать Чжао Гао доступ к информации о тыловом обеспечении на обратном пути – таков был ключевой шаг в замысле Ин Чжэна по наведению порядка на пути в Сяньян.

После передачи тыловых описей Ли Сы судьба каждой повозки, каждой лошади и каждого мешка зерна от Шацюя до Сяньяна оказывалась под неусыпным взором главного канцлера.

Руки Чжао Гао больше не могли дотянуться сюда.

Внутри главного зала.

Ин Чжэн покоился на драконьем ложе, сложив руки крест-накрест на груди, с закрытыми глазами.

Снаружи послышались шаги – это возвращался с докладом стражник из ланьвэй.

─ Ваше Величество, приказ передан. Хань Тан отбыл в расположение арьергарда.

Ресницы Ин Чжэна дрогнули, но глаз он не открыл.

─ А что Ли Сы?

─ Канцлер уже приступил к принятию дел по снабжению, первая опись припасов проверяется.

─ Хорошо, ступай.

Шаги затихли вдали.

Ин Чжэн полежал на ложе еще немного, перевернулся на бок и устремил взгляд в окно.

Осталось десять дней.

Шэнь Чанцин прибудет через десять дней.

Ин Чжэн перевернулся на спину и уставился глазами на балки потолка.

Он мысленно прокладывал маршрут обратного пути.

Из Шацюя в Ханьдань – три дня.

Из Ханьданя в Далян – четыре дня.

Из Даляна до заставы Ханьгугуань – восемь дней.

От заставы Ханьгугуань до Сяньяна – два дня.

Прибавив остановки для пополнения запасов, выходило быстрее всего семнадцать дней, дольше всего – двадцать.

Шэнь Чанцин прибудет на пятнадцатый день, а значит, в момент его появления царский кортеж будет где-то между Даляном и заставой Ханьгугуань.

В пределах пяти ли.

В руководстве говорилось, что попаденец материализуется в радиусе пяти ли от него.

Если в пределах пяти ли простирается дикая местность, отыскать его не составит труда.

Но если это случится рядом с городом, где толчея и чужие глаза, появление человека из ниоткуда легко привлечет всеобщее внимание.

Ему необходимо до прибытия Шэнь Чанцина продумать безупречный план встречи.

За окном послышались шаги сменяющейся стражи, солнечный свет пробился сквозь щели в рамах, протянув по полу длинные золотистые полосы.

Ин Чжэн закрыл глаза, вновь возвращая дыханию видимость крайней немощи.

Кто-то прошел по галерее – шаги были неспешными, с нарочитой нерешительностью.

Походка Чжао Гао.

Он дошел до границы тридцатишаговой запретной зоны, постоял три удара сердца и повернул назад.

Уголки губ Ин Чжэна изогнулись в холодной усмешке.

Чего ты суетишься? Я ведь еще не вернулся в Сяньян.

Прошло еще два дня.

Ин Чжэн издал вторую волю, официально назначив дату отправления.

Выступать надлежало через три дня, двигаясь южным путем через Ханьдань и Далян к заставе Ханьгугуань, откуда лежал путь в Гуаньчжун.

Текст высочайшего указа составил Ли Сы; слог был кратким, представляя собой самое обычное предписание о возвращении.

Однако печать Ин Чжэн потребовал поставить лично Чжао Гао в покоях императора.

В третьем часу пополудни Чжао Гао с императорской печатью в руках переступил порог главного зала.

Занавеси внутри были раздвинуты, свечи не горели, освещение целиком зависело от дневного света, пробивавшегося сквозь щели в окнах, создавая серую, мрачную полутьму.

Ин Чжэн полулежал на драконьем ложе, высоко подложив изголовье, и целиком утопал в перинах и одеялах.

Чжао Гао опустился на колени, подняв печать обеими руками.

─ Ваше Величество, указ составлен, извольте взглянуть.

Ин Чжэн протянул руку, взял указ и бегло просмотрел пару строк.

А затем зашелся кашлем.

Первый кашель глухо отозвался в груди – звук вышел негромким, но тяжелым.

Тело Чжао Гао подалось вперед самую малость.

Второй приступ оказался сильнее первого, Ин Чжэн согнулся пополам, одной рукой уперевшись в край ложа, а другую прижав ко рту.

Чжао Гао застыл на коленях, не шевелясь, впившись взглядом в ту руку, которой император закрывал рот.

Третий кашель был самым яростным, Ин Чжэн согнулся в три погибели, лицо его побагровело, и лишь спустя долгое время он смог перевести дыхание.

Он убрал руку от лица.

На ладони чернела кровавая мокрота.

Темно-красная, соплетенная с яркими жилками крови, она отчетливо выделялась на узорах ладоней.

Ин Чжэн бросил взгляд на собственную ладонь – лицо его выражало такое безразличие, будто эта лужица крови не имела к нему никакого отношения.

Он взял лежавшую на столике тряпицу, вытер руки и протянул указ назад.

─ Все верно, ставь печать.

Чжао Гао принял указ, развернул его на коленях и извлек из парчовой шкатулки печать.

Обмакнув ее в алые чернила, он опечатал свиток в самом конце.

Печать он ставил твердой рукой, но глаза то и дело косились в сторону Ин Чжэна.

Тот вновь откинулся на подушки, глаза были закрыты, грудь вздымалась часто и беспокойно, а тяжелое дыхание отчетливо разносилось по комнате.

Кровавая мокрота.

Чжао Гао мысленно прокрутил эти слова.

Он харкал кровью.

Печать оставила на свитке четкий, ровный оттиск. Чжао Гао убрал ее в шкатулку и поднял руки над головой.

─ Печать поставлена, слуга удаляется.

Ин Чжэн промычал что-то носом, не открывая глаз.

Чжао Гао поднялся и отступил назад шагом, ступая бесшумно. У самых дверей он обернулся и бросил прощальный взгляд.

Ин Чжэн забился в постель, съежившись в комок, дыхание его было частым и немощным.

Чжао Гао вышел за порог, прикрыв за собой створки.

Стоя в галерее, он чувствовал, как осенний ветер задувает в воротник, обдавая шею холодом, но сам он ничего не ощущал.

Он думал об этой кровавой мокроте.

Темно-красная, с прожилками крови – такое не подделать.

Все прежние слухи о том, что лицу Ин Чжэна возвращается здоровый цвет, толки о ходящих людях в покоях и разговоры о золотом сиянии – перед лицом этой крови вмиг потеряли всякое значение.

Чжао Гао быстрым шагом вернулся в пристройку, толкнул дверь – доверенный слуга уже ждал внутри.

─ Император харкает кровью, ─ произнес Чжао Гао ровным голосом, хотя говорил быстрее обычного.

─ Боюсь, долго ему не протянуть.

Слуга опустил голову, не смея ответить.

Чжао Гао прошел за стол, достал из рукава шелковый свиток, расстелил его на столешнице и ниже последней пометки добавил новую строку.

Лично видел кровавую мокроту, киноварный яд проник в сердце, дней осталось сочтенных.

Когда тушь высохла, он аккуратно свернул свиток и спрятал его.

После чего закрыл глаза, а уголки его губ тронула еле заметная улыбка – мимолетная, едва уловимая.

В разуме Чжао Гао все по-прежнему находилось под его контролем.

Ин Чжэн умирал.

Деньги еще не пущены в ход, а дичь сама валится с ног.

Оставалось только ждать.

За окнами пристройки буйствовал дневной свет.

Внутри главных покоев.

Ин Чжэн кончиком языка провел по ранке с внутренней стороны губы – он прикусил ее сам, перед самым приходом Чжао Гао.

Место было выбрано на самой тонкой слизистой оболочке нижней губы, ранка величиной с рисовое зернышко, но крови выделилось предостаточно.

Смешавшись со скопившейся в горле слюной, она исторглась наружу темно-красными сгустками с жилками – вышло точь-в-точь как при отравлении киноварными эликсирами, поразившем сердце.

Он стер остатки крови с уголка рта тряпицей и приподнялся.

В груди разливалось приятное тепло, сердце билось мерно и сильно, а дыхание было долгим и свободным.

Жизненная сила, пожертвованная Чэнь Яо, продолжала залечивать его тело; сегодня он отчетливо чувствовал, как в ноги вернулась прежняя крепость, а колени больше не дрожали при ходьбе.

Ин Чжэн встал и сделал несколько шагов по комнате.

Подошвы ступали по синим кирпичам уверенно и твердо, каждый шаг отдавался надежной силой.

Он подошел к окну и через узкую щель бросил взгляд наружу.

В стороне пристройки фигура Чжао Гао как раз скрылась за поворотом галереи.

Ин Чжэн отвел взгляд.

Хань Тан по-прежнему был отстранен.

Первый узел удален, тыловые артерии Чжао Гао перерезаны начисто.

В этот момент из-за дверей раздался голос чиновника из окружения Ли Сы:

─ Ваше Величество, канцлер представляет первую опись тылового имущества, извольте взглянуть.

Ин Чжэн вновь лег на ложе, принимая вид изможденного правителя.

─ Внесите.

Бамбуковый свиток почтительно опустили у изголовья. Ин Чжэн протянул дрожащую руку, принял его и развернул, пробежав глазами несколько строк.

Колесниц – восемьдесят семь, вьючных лошадей – сто сорок две, продовольствия в пересчете на просо – девятьсот ши, повозок с питьевой водой – двенадцать.

Сопровождающих стражников из ланьвэй – шестьсот человек, разделенных на авангард, центр и арьергард, несущих службу по очереди.

Одиннадцать пунктов пополнения запасов в пути, в каждом заготовлен трехдневный запас зерна.

Взгляд Ин Чжэна замер на седьмом пункте снабжения.

Эта точка находилась примерно в двухстах ли к югу от Ханьданя.

Когда Шэнь Чанцин появится, царский кортеж как раз будет находиться где-то в тех местах.

Ин Чжэн запечатлел это место в памяти, свернул бамбук и протянул его обратно.

─ Скажи канцлеру, опись верна, действовать по ней.

Чиновник принял свиток и удалился.

Ин Чжэн лежал на ложе, сверля взглядом опорные столбы потолка.

Осталось восемь дней…

Ему требовалось заблаговременно расставить людей для встречи вблизи этого пункта снабжения.

Нельзя задействовать людей Чжао Гао, нельзя использовать никого из нынешних стражников, кто мог бы иметь с ним связь.

Кого же выбрать?

Ритм постукивания пальцев Ин Чжэна замедлился и затих.

Он вспомнил об одном человеке.

Ся Уце.

Главный императорский лекарь, которого он три дня назад до смерти испугал своим видом так, что тот не смел переступить порог.

Ся Уце не был человеком Чжао Гао, в этом Ин Чжэн был уверен.

В перечне узлов Теневой сети из руководства имя Ся Уце не упоминалось, к тому же во время покушения Цзин Кэ именно этот лекарь запустил в убийцу тяжелым мешочком с лекарствами.

Такая преданность была проверена еще двадцать лет назад.

Ин Чжэн закрыл глаза.

Ся Уце годился для дела, но знать лишнего ему было не положено.

Требовалось лишь, чтобы в назначенный час он оказался в нужном месте и выполнил простейшее поручение.

Например, в какой-нибудь предвечерний час под предлогом сбора травинок и кореньев в одиночку пройтись по пустоши в пяти ли от лагеря.

И если он наткнется на чужака в странных одеждах и всего в крови, то должен подобрать его и доставить к Ин Чжэну.

Без лишних вопросов, без попыток узнать, кто этот человек.

Гуаньчжун, лагерь Мэн И.

Осенний ветер за пологом палатки трепал знамена с такой силой, что они хлопали наотмашь, а медные кольца на древках издавали звенящую дробь.

Мэн И сидел за столиком внутри шатра, перед ним был раскатан свежий кусок шелка.

Это было второе тайное донесение, присланное приставленным им офицером.

Почерк был неровным, видно было, что писали в спешке.

Охрана Шацюйского дворца усилена вдвое по сравнению с обычным, наружная стража увеличена вдвое, частота смены караула сведена с каждых четырех стражников на каждые два.

Императорский кортеж простоял в Шацюе уже более шести дней, что намного превосходило любые прежние остановки во время путешествий.

Главный зал запечатан, ближе тридцати шагов не подпускают никого, даже главного лекаря Ся Уце завернули у ворот.

В стороне пристройки Чжао Гао и Ли Сы снуют без перерыва, днем и ночью.

Мэн И перевернул полотно и глянул на оборотно-лицевую сторону – пусто, ничего больше не было.

Он положил ткань на стол, прижал сверху крест-накрест ладонями и долго всматривался в промасленный брезент потолка шатра.

Снаружи доносился топот патрульных солдат – сапоги тяжело хрустели по иссушенной земле.

Мэн И мысленно прокручивал варианты.

Первая возможность: Его Величество уже скончался, а Чжао Гао скрывает смерть.

Если это так, то опечатывание главного зала обретало смысл, недопуск врачей тоже находился в рамках логики, а непрерывные визиты в пристройку означали лишь одно: Чжао Гао и Ли Сы обмозговывают, как поступить с посмертным указом и вопросом престолонаследия.

Пальцы Мэн И чуть крепче впились в ткань донесения.

Вторая возможность: Ваше Величество тяжело болен, но жив, а Чжао Гао пользуется случаем для плетения интриг.

О том, что здоровье Ин Чжэна неуклонно угасает, он знал еще до отправления в путь, иначе его бы не направили в Гуаньчжун «молиться горам и рекам».

Если Ин Чжэн еще жив, но утратил контроль над положением дел, Чжао Гао вполне мог использовать эту пору для расстановки сетей.

Челюсти Мэн И сжались.

Третья возможность: у Вашего Величества имелся собственный замысел, и дворец запечатали намеренно.

В такую вероятность верилось слабо, но отметать ее Мэн И не смел.

Ин Чжэна он знал слишком хорошо – проведя рядом почти два десятка лет, он видел, как тот вырывал победу из пасти поражения, когда все вокруг считали дело проигранным, и помнил, как тот продавливал свои решения вопреки воле всех сановников.

Тридцать шагов запрета, никого не подпускать, даже лекарей прогнали.

Если государю и вправду пришел конец, то кто отдал этот приказ?

Подделал ли его Чжао Гао?

Или это личное распоряжение самого Ин Чжэна?

Мэн И свернул шелковую ленту и прижал ее к краю стола.

Он поднялся, подошел к входу в шатер, откинул полог и бросил взгляд наружу.

Лагерь тонул в осенних красках, далекие горные хребты затягивало закатной багрянцей, а триста личных телохранителей у своих палаток чистили оружие.

Мэн И опустил полог, повернулся и вернулся к столу.

Ли Сы всегда изъяснялся так, что комар носа не подточит, однако в послании, адресованном ему лично, канцлер употребил иероглиф «страх».

Это значило, что он сам не уверен в происходящем.

Но раз Ли Сы рискнул переслать это письмо ему, Мэн И, значит, он понимал: положение перешло ту черту, когда молчать больше нельзя.

Кто такой Ли Сы?

Левый канцлер, вельможа, отдавший Ин Чжэну двадцать лет жизни, человек, чье благополучие было намертво привязано к судьбе императора.

Он не стал бы посылать предупреждения просто так.

Разве что почуял: Чжао Гао затевает нечто такое, с чем даже Ли Сы не сможет справиться.

Мэн И убрал письмо под изголовье.

Он сделал несколько шагов по шатру, гулкие подошвы сапог глухо стучали по разостланным войлочным коврам.

Пройдясь так туда и обратно несколько раз, он остановился.

─ Эй, кто там!

Телохранитель откинул полог снаружи.

─ Позовите сотника Чжоу.

Стражник отдал честь и удалился. Не прошло и четверти часа, как в шатер широким шагом вошел крепкий офицер средних лет, опустившись на одно колено и сложив кулак.

─ Подчиненный Чжоу Чэ приветствует господина.

Мэн И подошел к столу и сел, вглядываясь в лицо Чжоу Чэ.

─ Бери триста человек, выступаем этой же ночью, налегке.

Чжоу Чэ поднял голову, в его взгляде читался немой вопрос.

─ Пойдем проселочными дорогами, на императорский тракт не выходить, знамен не поднимать, доспехов не надевать.

Голос Мэн И был негромким, но каждое слово весило фунты.

─ Тайно следуем за мной встречать государев кортеж.

Брови Чжоу Чэ чуть дрогнули.

─ Встречать кортеж?

Мэн И взял со стола карту на грубом полотне и развернул ее между ними.

Палец указал на точку Шацюйского дворца, а затем потянулся на запад вдоль южной линии.

─ Кортеж выступит из Шацюя через три дня, пойдет южным путем через Ханьдань и Далян до самой заставы.

Его палец очертил круг к востоку от Даляна, примерно в двухстах ли.

─ Мы выступаем из Гуаньчжуна на восток по южной дороге и в этом месте встретимся с движущимся навстречу кортежем.

Чжоу Чэ уставился на кружок, мысленно прикидывая переходы.

─ Дней через десять столкнемся.

─ Примерно так.

Мэн И убрал палец, заглядывая в глаза Чжоу Чэ.

─ Когда прибудем, я под предлогом доклада испрошу аудиенции у Его Величества. Ты же встанешь лагерем на подступах, в охранение не лезь, но за каждым шорохом в радиусе трех ли следи так, чтобы муха не пролетела.

Плечи Чжоу Чэ распрямились еще сильнее.

─ Господин опасается, что кто-то замышляет против императора недоброе?

Мэн И оставил вопрос без ответа. Он поднялся, дошел до входа и откинул уголок полога – закатное зарево ворвалось внутрь, окрасив половину его лица в багрянец.

─ Седлайте коней, все триста – конница, каждому взять сухой пайки на пять дней, лишнего имущества не брать вообще.

Чжоу Чэ поднялся, сжал кулак и принял приказ.

Когда он уже развернулся к выходу, в спину ему донесся голос Мэн И:

─ Чжоу Чэ.

─ Подчиненный здесь.

─ Если по дороге встретите хоть одного гонца со стороны Шацюя – неважно чьих людей, неважно какую весть они везут – остановите, осмотрите.

Мэн И на мгновение умолк.

─ После осмотра отпустите с миром, людей не задерживайте, шума не поднимайте, но содержание перепишите и доложите мне.

Зрачки Чжоу Чэ сузились. Он молча опустил голову, коротко рявкнул в ответ и быстрыми шагами вышел из палатки.

Полог опустился, и Мэн И остался стоять в одиночестве.

Его правая рука легла на рукоять меча, большой палец рассеянно оглаживал рельефные бронзовые узоры на гарде.

Мертв император или жив, он, Мэн И, должен увидеть все своими глазами.

Если государь здравствует, он явится с докладом, почтительно справляясь о здоровье.

Если государя нет в живых и Чжао Гао затевает смуту, три сотни мечей в его руках станут кинжалом, вонзившимся прямо в горло евнуху.

Небо снаружи из багрового сделалось серо-лиловым, ночной ветер с гор у западной заставы задувал в долину, заставляя полотнища знамен издавать сухой треск.

Мэн И отпустил рукоять, вернулся за стол и сел.

Взяв со стола обломанную кисть, он обмакнул ее в густую тушь и вывел на клочке шелка несколько строк.

Старший брат держит тридцать тысяч штыков на Шанцзюне, младший ведет три сотни верных всадников на юг.

Ежели государь жив – поездка сия есть лишь служебный доклад.

Ежели свершилось горе – приму смерть ради искупления милости Его Величества.

Когда тушь полностью высохла, Мэн И скатал ткань в крошечный сверток и зашил его в потайной карман нательной рубахи.

Снаружи послышался конский топот – Чжоу Чэ уже собирал людей.

Мэн И задул масляную лампу и посидел в темноте еще немного.

Затем встал, снял с вешалки в углу боевой меч, пристегнул его к поясу, откинул полог и шагнул навстречу ночи.

Лагерь полыхал факелами, триста всадников уже держали коней под уздцы, выстроившись у ворот.

Все налегке, ни доспехов, ни знамен – издалека они походили на обычный торговый караван.

Мэн И вскочил в седло, натянул поводья во главе строя и бросил прощальный взгляд на застывших за спиной людей.

Никаких речей, никаких напутствий.

Он развернул коня, ударил пятками в бока, и жеребец с пронзительным ржанием сорвался с места.

Триста всадников последовали за ним, цокот копыт дробно запрыгал в ночной тишине, уводя отряд по незаметной тропе в сумеречную равнину Гуаньчжуна.

Дорога лежала на юго-восток.

К Шацюйскому дворцу.

Ветер за стенами дворца Шацюй утих, в ночи стояла глубокая тишина, и пробивавшаяся сквозь щели окон прохлада уже не казалась такой колючей.

Ин Чжэн сидел за низким столиком, перед ним была раскинута книга «Пять тысяч лет истории», открытая как раз на раздере о династии Тан.

Все дела, связанные с утренним выступлением в путь, были полностью улажены.

Черновик тайного указа лежал под бамбуковыми дощечками, опись тылового обеспечения передана в руки Ли Сы, Хань Тань отправился в арьергард, а на всех пунктах снабжения вдоль дороги сверились счетоводы.

Всё было сделано, вот только сон не шел.

Ин Чжэн перелистнул страницу на ту часть, где рассказывалось о правлении Чжэньгуань, и углубился в чтение.

То, что прежде просматривалось лишь беглым взглядом, теперь, среди глубокой ночи, воспринималось совсем иначе.

Танский Тай-цзун Ли Шиминь.

В книге говорилось, что этот человек убил братьев и принудил к отречению родного отца, действовал с предельной жестокостью, но после восшествия на престол вошел в историю как один из мудрейших государей.

Пальцы Ин Чжэна замерли на бумаге.

Там было написано, что расцвет эпохи Чжэньгуань зиждился на готовности принимать советы, умелом подборе кадров и снижении налогов с трудовых повинностей.

Эти три пункта пронеслись в голове Ин Чжэна.

Принятие советов.

За свою жизнь Ин Чжэн казнил немало людей, смевших перечить ему.

Некоторые действительно заслуживали смерти, но над другими, если поразмыслить теперь, вовсе не стоило заносить топор.

Взять хотя бы тот случай, когда Фусу заступился за придворных алхимиков: поддавшись гневу, он тогда сослал старшего сына в округ Шанцзюнь.

А что, если в тот раз Фусу отговаривал его от какого-то несправедливого или ошибочного указа?

В пылу раздражения он, пожалуй, отверг вместе с гневом и саму правду.

Думать об этом дальше Ин Чжэн не стал – перевернул страницу и продолжил чтение.

Подбор кадров.

Ли Шиминь приблизил к себе Вэй Чжэна – человека, некогда уговаривавшего наследного принца Ли Цзяньчэна покончить с ним самим.

Ин Чжэн дважды перечитал этот небольшой отрывок.

Оставить в живых заклятого врага и поставить его на службу.

Тот, кто осмеливался резать правду-матку в глаза прежнему господину, с тем же успехом станет говорить ее и новому хозяину.

Ин Чжэн вспомнил Ли Сы.

Судя по словам Чэнь Яо, в будущем Ли Сы поддержит поддельный указ лишь ради того, чтобы удержать собственное кресло.

Впрочем, сейчас до этого рокового шага дело еще не дошло.

Этого человека еще можно вернуть.

Ин Чжэн вывел на бамбуковой дощечке первый пункт: по возвращении в Сяньян провести проверку налогов, сопоставив реальные сборы с каждого му земли с нормами законов Великой Цинь.

Эта мысль родилась у него после разговора Чэнь Яо об урожаях картофеля.

Увеличение урожая зерна – основа всего, но прежде чем взойдет новый картофель, необходимо навести порядок в нынешней путанице с налогами.

Одно дело – предписанные сверху подачи, и совсем другое – то, что выколачивали на местах цзюньшоу и начальники уездов.

Куда уходили излишки, сколько по-настоящему сдирали с простого народа?

Пока не разберешься с повсеместным воровством, любые разговоры о снижении налогов останутся пустой болтовней.

Ин Чжэн продолжил писать, выводя второй пункт: заново обсудить с Ли Сы трудовые повинности, подумать о сокращении сроков обязательных работ или о замене их общественным трудом.

Бремя циньских повинностей было непосильным.

Великая стена, императорский тракт, канал Линьцюй, дворец Эпан – каждое из этих начинаний строилось на человеческих костях.

Восстание в уезде Пэй началось оттого, что людям некуда было деваться.

А что, если трехлетнюю каторгу на строительстве сократить хотя бы до года?

Перо в руке Ин Чжэна замерло над краем столика.

Если озвучить подобное в столице, сопротивление при дворе будет огромным.

Непременно найдутся те, кто завопит о расшатывании основ Великой Цинь.

Но что вообще собой представляют основы Великой Цинь?

Несколько суровых законов.

Сотни тысяч солдат.

Или он сам, отдающий приказы в Сяньянском дворце?

Чэнь Яо говорил, что Великая Цинь падет во втором поколении.

Цинь рухнет потому, что народ перестал признавать эту империю своей.

Ин Чжэн вновь взял перо и записал третий пункт: отправить людей в уезд Пэй для тайного сыска и сбора сведений о Лю Бане и его окружении.

Эта мысль уже несколько дней крутилась у него в голове.

Ныне этот Лю Бан – всего лишь рядовой смотритель подстанции Сышуй, промышляющий праздным бездельем и дурной славой.

Прихлопнуть его ударом меча невеликий труд, только вот следом появятся еще несколько таких же «лю банов».

Прежде всего следует уразуметь, чем занят этот человек.

Кто находится рядом с ним, как он сходятся с местными заправилами и что на самом деле думает простой люд об империи Цинь.

Какими нитями связаны между собой уцелевшие приверженцы Шести царств?

Постичь эти тайные пружины куда полезнее, чем просто срубить кому-то голову.

Ин Чжэн перечитал все три пункта, убедившись, что ничего не упустил, после чего небрежным движением убрал дощечки в потайное отделение.

Он поднялся на ноги и подошел к западной колонне.

Лунный свет падал сквозь оконную щель прямиком на древесину.

Присев на корточки, Ин Чжэн провел пальцем по небольшой отметке у самого основания колонны.

Завтра лагерь снимается с места, и эта колонна останется здесь.

Никто не ведает, что на ней вырезано.

Никто не знает, что в этой комнате некогда спотыкался и бегал юноша, прибывший сюда из эпохи две тысячи лет спустя, бился лбом о зеленые кирпичи до крови и называл его Вашего Величества Шихуанди.

Ин Чжэн выпрямился и вернулся к ложу.

Посидев на краешке, он окинул взглядом тот самый угол, где были широко раздвинуты полотнища пологов.

Там не осталось ни единой вещи, циновка свернута, от прежнего пребывания не сохранилось и следа.

Ин Чжэн достал из тайника «Пять тысяч лет истории», прижался к изголовью и прижал книгу к груди.

Больше он не заглядывал в страницы.

Луна за окном переползла через крышу, серебряным светом заливая полор.

Ин Чжэн смежил веки.

Завтра – уход из Шацюй.

Чэнь Яо, каждое твое слово я сберег в своем сердце.

Все порученные дела я исполню одно за другим.

Людей твоих я принял под свое крыло.

Жизнь твою я взял на себя.

Я не дам тебе умереть напрасно.

Прижимая книгу к груди, он забылся сном на драконьем ложе.

Это была его последняя ночь во дворец Шацюй.

На рассвете следующего дня шум за окном поднял всех на ноги.

Вдали сдвигались с мест повозки, непрерывно стучали копыта по утрамбованной земле, и ланьвэй один за другим передавали приказы.

Ин Чжэн спрятал книгу в тайник, проверил бамбуковые дощечки под одеждой – все было на месте.

Он снова лег на ложе, принимая вид изнуренного недугом правителя.

Стражник за дверью доложил через заслон:

─ Ваше Величество, колесница готова, чэнсян испрашивает позволения выступить в путь.

Голос Ин Чжэна прозвучал слабо и бесцветно:

─ Через четверть часа.

Шаги за дверью торопливо удалились.

Полежав немного на ложе, Ин Чжэн открыл глаза.

Он сел ровно, опустив босые стопы на прохладные циновки из зеленого кирпича.

Спрятав потайные вещи в складки исподнего и в рукавные карманы, он напоследке окинул взглядом горницу.

Пустой угол, чистый стол.

Повернувшись, он направился к дверям.

Когда створки дверей отворились изнутри, двое дежуривших снаружи евнухов одновременно согнулись в поклоне.

Ин Чжэн вышел из покоев: сгорбленный, опираясь одной рукой о косяк, а другой прижимая ладонь к груди, он шел шатающейся походкой, едва удерживая равновесие на каждом шагу.

Стоявший слева евнух поспешно протянул руку, чтобы поддержать его.

Правая рука Ин Чжэна легла ему на плечо, и стоило императору перенести на слугу весь свой вес, как колени евнуха подогнулись.

Тот, что стоял справа, тоже бросился на помощь, подхватив левый локоть владыки.

Втроем они медленно поплелись по галерее, давался им каждый шаг с превеликим трудом.

Голова Ин Чжэна была опущена, подбородок почти касался груди, дыхание стояло тяжелое и хриплое, из горла вырывался сиплый свист.

По обеим сторонам коридора замерли шестеро ланьвэй, прямые как колья, и все их взгляды были прикованы к Ин Чжэну.

Ин Чжэн явственно ощущал эти взгляды на себе.

В одних сквозило напряжение, в других – недоумение, а иные были вовсе пусты.

В уме он запечатлел лицо каждого.

Огромная закрытая колесница вэньлянчэ стояла на площадке в тридцати шагах от главного зала: массивный корпус под густым черным лаком, тяжелые полотнища со всех сторон свисали до самой земли, скрывая от посторонних глаз все, что было внутри.

Занавесь дверного проема приподнялась, открывая взору мягкую постель, устилавшую ложе.

Евнухи привели Ин Чжэна прямо к входу.

Он отнял руки от поддерживавших его слуг, оперся о деревянный косяк и ступил внутрь.

Шаг вышел на редкость твердым.

Однако ни один из евнухов этого не заметил – их внимание целиком поглотило то мгновение, когда Ин Чжэн едва не оступился.

Когда занавесь опустилась, Ин Чжэн сбросил с себя всю напускную тяжесть и прямо устроился на сиденье.

Внутреннее пространство колесницы вэньлянчэ оказалось много меньше спальни, но вполне позволяло человеку лечь во весь рост.

Лежанка тянулась вдоль стены, устланная тремя слоями перины, а у изголовья красовалась мягкая подушка.

На противоположной стороне стоял низкий столик с флягой для воды и несколькими коробами для еды.

Ин Чжэн достал из-за пазухи ту самую свертку дощечек со сведениями о южном тракте, развернул ее на столике и прижал уголок флягой.

Как только кортеж тронулся в путь, Ин Чжэн извлек спрятанные вещи и уложил их в потайной ящичек столика.

Спереди донесся стук копыт, мерный и глухой скрип колес по императорскому тракту – вся громада плавно качнулась.

Ин Чжэн глянул наружу сквозь щель занавески.

Очертания главного дворца Шацюй таяли в утренней дымке, черепица на коньках крыш отражала лучи осеннего солнца, рассыпая по земле золотистые блики.

Первый отрезок южного пути – от Шацюй до Ханьданя – насчитывал около ста двадцати ли, преодолеть его предстояло за три дня.

Ханьдань был старой столицей царства Чжао, здесь Ин Чжэн появился на свет и провел самые унизительные годы своего детства.

Напротив названия города он не стал делать личных пометок, ограничившись лишь сухой служебной справкой: кто назначен цзюньшоу Ханьданя, какова численность местных гарнизонных войск, сколько зерна хранится в закромах.

Эти цифры требовалось проверить по прибытии на место.

Стук колес по каменной дороге гулко отдавался в тишине повозки, мерный и монотонный.

Около получас писал Ин Чжэн, пока не отметил дозорные пункты на всем переходе от Шацюй до Ханьданя.

Снаружи донесся голос Чжао Гао, долетавший от третьей повозки в хвосте кортежа – из-за ветра слова разбирались с трудом.

Насторожив слух, Ин Чжэн уловил лишь обрывки фраз.

─ Есть ли какое движение в повозке государя?

Ему ответил кто-то из передних ланьвэй:

─ Никакого. Как опустили занавеси, так и тишина.

Чжао Гао больше не расспрашивал.

Убрав дощечки под столик, Ин Чжэн прилег на ложе, поудобнее устраивая тело.

Колесница вэньлянчэ служила ему надежнейшей крепостью на обратной дороге.

Плотные занавеси со всех сторон отрезали любые взгляды, дверной полог можно было наглухо завязать изнутри, и без его воли войти не смог бы никто.

Когда через семь дней явится Шэнь Чанцин, эта повозка окажется самым укромным местом для укрытия.

Ему понадобится лишь приказать Ся Уце встретить человека в пяти ли от лагеря, тайком привезти ночью и просунуть в заднее окно колесницы.

Однако у этого замысла имелось одно непременное условие: до того момента необходимо убедиться, что на пяти шагах вокруг повозки нет ни единого соглядатая Чжао Гао.

Прикрыв глаза, Ин Чжэн погрузился в раздумья.

Около двух часов спустя кортеж остановился на привал: стражники сменились на постах, кто-то принес чашку просяной каши и блюдо с вяленым мясом.

Просунув дрожащую руку в щель занавеси, Ин Чжэн принял поднос, после чего полог снова упал.

Он выпил больше половины каши и съел три куска мяса.

То была самая сытная еда за последние пять дней.

Колонна вновь тронулась, солнечный луч пробился сквозь зазор в занавесе, чертя длинную светлую полосу на полу.

Вместе с ветром снаружи в повозку ворвался запах пыли Гуаньдуна, откинув краешек ткани.

В третьей повозке сидел Чжао Гао, вертя в пальцах медную печать на поясе и поглаживая подушечками пальцев резные иероглифы.

Его взгляд сквозь щель был прикован к хвосту вэньлянчэ – и так продолжалось долго.

Тот, кто внутри этой повозки, жив он или уже мертв?

Чжао Гао не знал.

Но выяснить это ему требовалось до прибытия в Сяньян.

Кортеж двигался три дня и вступил в пределы округа Ханьдань.

С наступлением сумерек императорский поезд встал лагерем на пустыре возле почтовой станции: передовые стражники зачистили местность, очертив границы лагеря, а главную колесницу поместили в самом ее центре.

Ин Чжэн отдал устное повеление: ближе чем на десять шагов к колеснице никому не приближаться, а еду оставлять прямо у входа, после чего немедленно удаляться.

По обнародовании приказа стражники выстроились сплошным кольцом за десять шагов от повозки, не смея сделать и шагу вперед.

Доверенные люди Чжао Гао просидели в засаде неподалеку всю ночь.

С рассветом они вернулись с докладом.

─ Огня в повозке не зажигали, звуков не слышно.

Сидя в собственной колеснице, Чжао Гао положил руку на колено.

─ А трапеза?

─ Каши выпил половину, мясо не тронуто.

Чжао Гао легонько постучал пальцем по колену.

Половина каши, ни куска мяса.

Даже меньше, чем во дворе Шацюй.

Когда человек ест все меньше, тому может быть лишь два объяснения: либо тело идет на поправку и ему уже не требуется столько пищи, либо силы иссякают настолько, что не остается мощи даже на еду.

Чжао Гао склонялся ко второму.

Уголки его губ дрогнули, изогнувшись в едва заметной, мимолетной улыбке.

─ Продолжайте слежку. Сколько съел, сколько выпил, что осталось на тарелке – записывайте каждую мелочь.

Получив приказ, лазутчик откланялся.

Чжао Гао остался в одиночестве: за щелями повозки уже занимался яркий день, утренний ветерок принес с собой степной запах сырой земли Гуаньдуна.

Он извлек из рукава шелковый свиток с записями и развернул его.

Самая свежая пометка была сделана несколько дней назад: кашель с кровью, киноварный яд поразил сердце и жилы, жить осталось недолго.

Обмакнув кисть в тушь, Чжао Гао приписал снизу еще строчку.

День третий в пути, количество пищи резко сократилось.

Дождавшись, пока чернила высохнут, он свернул свиток и спрятал обратно в рукав.

В это же время вэньлянчэ Ин Чжэна сидел за низким столиком: в поданной плошке каша убыла ровно на половину, а кусочки мяса лежали аккуратным рядком, нетронутые.

Ин Чжэн делал это нарочно.

Прошлым вечером он съел три куска мяса, набравшись достаточных сил.

Теперь же он решил постепенно урезать порции, чтобы приспешники Чжао Гао усмотрели в остатках трапезы естественный путь увядания умирающего.

Вылив остатки каши в медный сосуд в углу, Ин Чжэн завернул мясо в тряпицу и засунул в потайной отсек под столиком.

Съест ночью, когда все утихнут.

Взяв дощечки, он продолжил делать пометки.

Спустя еще два часа ходу Ин Чжэн бросил взгляд сквозь занавесь: в осеннем мареве смутно вырисовывались городские стены Ханьданя.

Он набросал строку: в двадцати ли к востоку от Ханьданя местность ровная, течет река, русло неширокое, можно переправиться вброд.

Это был один из запасных пунктов для ночлега.

Снаружи послышался голос чиновника из свиты Ли Сы…

─ Ваше Величество, чэнсян просит выслушать доклад.

Ин Чжэн задвинул бамбуковые дощечки под столик и глухим, нарочито слабым голосом отозвался:

─ Пусть говорит у входа.

Вскоре голос Ли Сы пробился сквозь плотную ткань.

─ Ваше Величество, министр полностью сверил всю опись тылового обеспечения.

Ин Чжэн издал горловой звук:

─ Есть несоответствие?

Веки Ин Чжэна едва заметно дрогнули.

─ Общий объем провианта не сходится с числом повозок и скота.

Ли Сы говорил вполголоса, прильнув к самому занавесу.

─ Если исходить из расчета на шестьсот человек сопровождения и тридцать два дня пути по южной дороге, запасов должно быть триста ши. Однако по описи, которую передал Хань Тань, числится четыреста двадцать ши зерна.

Ин Чжэн выпрямился на сиденье, голосом продолжая изображать немощь:

─ Откуда взялись эти сто двадцать ши?

─ Вот именно.

Ли Сы замолк на мгновение у занавеса.

─ Я поднял всю отчетность по приходу и расходу, что вел Хань Тань, и обнаружил: эти сто двадцать ши зерна поступили на баланс на третий день стоянки в Шацюй. В графе источника указаны амбары округа Ханьдань, но канцелярия тамошнего цзюньшоу не получала никаких распоряжений о выдаче зерна.

Пальцы Ин Чжэна легонько постучали по колену.

Лишние сто двадцать ши зерна без единого официального документа.

─ Где сейчас этот запас?

─ На арьергардных повозках с обозом. После того как Хань Тэня перевели надзирать за тягловым скотом, к зерну никто не прикасался. Я обнаружил это только при сегодняшней ревизии.

Ин Чжэн помолчал три удара сердца.

Сто двадцать ши просяного зерна – это пропитание для трехсот человек на двенадцать дней.

Зачем Хань Таню понадобилось заготавливать пайки еще на три сотни ртов?

Масштабы теневой сети Чжао Гао были ему известны: семь ключевых точек да горстка людей на периферии, в сумме никак не больше полусотни голов.

Значит, эти запасы предназначались для кого-то другого.

Каким людям могло понадобиться дополнительное снабжение в пути следования кортежа?

Мысль Ин Чжэна сделала пару оборотов, приводя к единственному возможному выводу.

Если Чжао Гао где-то на маршруте подготовил отряд подкрепления, то эта провизия заготовлена именно для них.

─ Проверь, не отправлял ли Хань Тань кого-нибудь за пределы лагеря во время стоянки в Шацюй.

─ Я уже веду расследование.

Голос Ли Сы затих на секунду, а затем стал еще тише.

─ Есть еще кое-что.

Ин Чжэн молчал, ожидая продолжения.

─ После того как Хань Тэня отстранили и отправили к скоту, он сегодня в одиночку отлучался в город Ханьдань.

Пальцы Ин Чжэна замерли.

─ Куда именно?

─ В кузницу на Восточном рынке.

За занавесом воцарилась тишина, порыв ветра ворвался в щель, шевельнув полу одежды на коленях императора.

─ Кузницу.

Ин Чжэн беззвучно повторил это слово губами.

Оскопленный евнух, отряженный ходить за скотом, сбегает из хвоста обоза в кузницу на Восточном рынке Ханьданя.

Зачем?

Купить мечи?

Забрать заказ?

Явиться на тайную встречу?

В памяти Ин Чжэна всплыли слова, брошенные Чжао Гао своим подручным несколько дней назад: «Приготовьте то, что у Чжоу Чжана, заблаговременно».

Чжоу Чжан находился в задних покоях ведомства императорских экипажей в Сяньяне.

Но посланцы Чжао Гао еще не доехали до Сяньяна, и если по пути создавались запасные явочные пункты, то кузница вполне могла оказаться одним из них.

─ Следи за Хань Танем.

Голос Ин Чжэна вдруг обрел твердость, утратив всякую схожесть с дыханием умирающего.

Ли Сы, стоявший за пологом, чуть подался вперед.

Тотчас же Ин Чжэн вернул голосу прежнюю иссохшую хрупкость:

─ Приставь к нему людей, только не спугни. С кем видится, что забирает – фиксируй каждый шаг.

─ Слушаюсь.

Шаги Ли Сы за занавесом помедлили пару ударов сердца, но он не спешил уходить.

Ин Чжэн ждал.

─ Ваше Величество.

Голос Ли Сы упал еще на полтона.

─ У меня есть подозрение, не знаю, осмелюсь ли высказать.

─ Говори.

─ Тот евнух, получив опалу и потеряв прежнее место, не стал тихо отсиживаться в обозе, а рискнул тайком пробраться в город. Это значит, что он выполняет приказ куда более важный, чем надзор за скотом.

Ин Чжэн не ответил.

─ И приказ этот отдан не Вашим Величеством.

Интонация Ли Сы звучала предельно ровно, но каждое слово таило смертельную опасность.

─ Вокруг государя есть лишь один человек, способный отдавать такие распоряжения подчиненным.

Несколько секунд по ту сторону полога царило безмолвие, а затем из глубины повозки донесся едва слышный, немощный голос Ин Чжэна:

─ Чэнсян, помнишь ли ты, сколько времени занял твой путь на запад сквозь циньские заставы, после того как ты покинул наставника Сюнь-цзы?

Пальцы Ли Сы судорожно впились в край рукава.

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что он не сразу сообразил, к чему император клонит.

─ Три месяца.

─ Три месяца добирался до Сяньяна, а потом еще три года ждал возможности подать записку наверх.

Голос Ин Чжэна плыл по карете – слабый, но отчетливый в каждом слоге.

─ Все эти три года ты ютился на чердаке плотницкой лавки на Восточном рынке, днем выстаивая в очередях с прошениями, а ночами при лампе выводя статьи.

Дыхание Ли Сы на миг оборвалось.

Ин Чжэн помнил даже то, где он тогда жил.

─ Когда я прочел твой «Доклад о вреде изгнания чужеземцев», мне хватило одной ночи на принятие решения.

Ин Чжэн заговорил еще тише.

─ Оставить тебя.

Занавесь качнулась от порыва ветра, свет и тень заплясали по земле сквозь щель.

─ С той ночи, когда я принял это решение, прошло двадцать лет, и я ни разу не пожалел об этом.

Ли Сы опустился на колени перед занавесом, тяжело ударившись ими о влажную землю, и ничего не ответил.

Ин Чжэн закрыл глаза в темноте повозки.

─ Продолжай следить за Хань Танем. Обо всем добытом докладывай мне напрямую, минуя кого бы то ни было.

─ А ту кузницу... отправь сегодня же людей проверить, что в ней спрятано.

─ Слушаюсь.

Ли Сы поднялся и бросился прочь.

Шаги по раскисшей земле застучали учащенно, вдвое быстрее, чем когда он шел сюда.

Занавесь вэньлянчэ качнулась от ветра и встала на место.

Ин Чжэн вытащил из-под столика свиток дощечек и вписал два иероглифа в графу примечаний сети Чжао Гао.

Ханьдань.

А строкой ниже вывел еще одну.

Кузница, Хань Тань, происхождение проверяется.

Не дожидаясь, пока высохнут чернила, он обвел строку кружком.

Внутри кружок остался пустым – в ожидании донесения от Ли Сы.

Небо за окном повозки стремительно темнело, очертания Ханьданя вдали обратились в сплошную черную полосу сумерек.

Спрятав дощечки, Ин Чжэн откинулся на спинку ложа и закрыл глаза для отдыха.

Слух его был напряжен до предела, улавливая малейший шорох за тканью стен.

Со стороны обоза донесся стук копыт – кто-то распоряжался расстановкой повозок.

Затем послышался голос Хань Таня, долетавший из-за нескольких экипажей, глуховатый и обыденный:

─ Эти повозки сдвиньте левее, не застилайте проход сзади.

Самый обыкновенный голос, в интонациях ни тени фальши.

Пальцы Ин Чжэна скользнули по грубым циновкам постели.

А выдержки тебе не занимать.

Повернувшись набок, Ин Чжэн перевел взгляд на медную застежку тайника под столиком.

В тайнике лежали две книги, комплект воинских доспехов и свиток с «Реестром Искр».

Последние отсветы дня за окном погасли, лагерь осветился факелами, и оранжевые отблески просочились сквозь занавески, бросая пляшущие теплые пятна на стены повозки.

Вытащив из тайника сверток с вяленым мясом, Ин Чжэн отломил кусочек, положил в рот и стал неторопливо жевать в темноте.

Ночь стояла глубокая.

В походном шатре Ли Сы еще горел свет.

Перед низким столиком лежали три развернутых куска шелка – донесения, которые принесли посланные им этой ночью подчиненные.

На первом шелковом свитке значились сведения о тайниках кузницы.

Хозяин носил фамилию Ци, был уроженцем Ханьданя и уже шесть лет держал на Восточном рынке лавку железных изделий, промышляя сельскохозяйственным инвентарем да колесными осями. Вывеска невелика, всего три комнаты.

Однако позади заведения имелся глубокий двор, за которым обнаруживалась еще одна дверь, а за ней – превращенное в склад хранилище-яма.

Чиновник внутрь не проник, поскольку дверь запирал массивный замок.

Постояв за стеной, он прислушался, но изнутри не доносилось ни звука.

Зато его привлек свежий навес из соломы в углу двора, под которым были привязаны две лошади.

Колотушки вьючных коней у дверей кузницы – дело привычное, но эти к вьючным не относились.

То были быстрые скакуны.

Палец Ли Сы скользнул по строке шелкового свитка, и подушечка замерла на пару дыханий.

Второй свиток повествовал о происхождении самого кузнеца по фамилии Ци.

Три поколения его предков промышляли железом, а отец перебрался с восточной окраины Ханьданя в городскую черту, на Восточный рынок, где дело велось по сей день.

Однако земельная грамота и налоговые списки лавки три года назад подверглись изменению: прежде числившаяся лишь за самим Ци лавка обрела еще одного пайщика.

Того звали Чжэн Сюнь.

Ли Сы зацепился за это имя.

Чжэн Сюнь, писарь Ведомства императорских экипажей, ведающий внутренними расчетами ведомства.

Ли Сы этого человека видел.

Три года назад Ведомство императорских экипажей испрашивало у Малого казначейства партию древесины на постройку императорской колесницы, и бумага прошла через руки Чжэн Сюня.

Тогда, ставя свою утвердительную подпись, Ли Сы бросил взгляд на цифры – сумма оказалась завышена на две десятых.

В тот момент он не придал значения: при закупках Малого казначейства приписки в две десятые – дело обычное, так поступал весь двор.

Но если помыслить теперь, куда делась та лишняя древесина, списанная Чжэн Сюнем?

Третий свиток оказался самым коротким – всего одна строка.

Хань Тань сегодня после полудня вошел в задние покои кузницы, пробыл там около получаса, а выходя, прижимал к левому боку что-то твердое, угловатой формы, размером с ладонь в два дюйма.

Ли Сы сложил все три свитка вместе и прижал тяжелым пресс-папье на краю стола.

Он поднялся, подошел к входу в шатер, откинул полог и бросил взгляд вперед.

Колесница вэньлянчэ замерла в самом центре лагеря, большая часть факелов уже погасла, а в десятке шагов застыли четверо дозорных ланьвэя.

Занавесь колесницы не шелохнулась.

Ли Сы опустил полог и вернулся к столику.

Он сделал глоток остывшей донельзя воды из чаши, после чего смежил веки и погрузился в раздумья.

От Хань Таня к кузнице, от кузницы к Чжэн Сюню, от Чжэн Сюня обратно к Ведомству императорских экипажей.

Когда эта цепочка замкнулась, она указала на одну вещь.

У Чжао Гао в Ханьдане есть надежное прибежище.

А та кузница вовсе не место для плавки железа.

Что за твердый предмет в два дюйма унес Хань Тань?

Ли Сы перебрал три возможных ответа.

Медная печать.

Некий секретный знак.

Или небольшой кусочек воска с печатью.

Если речь шла о воске с оттиском, дело принимало серьезный оборот.

Императорский воск шел на опечатки указов и официальных бумаг, а составлением сургуча и глины ведал исключительно Чжао Гао, поскольку печать находилась в его руках.

Но если Чжао Гао заблаговременно заготовил партию чистых глиняных заготовок с уже проставленными оттисками государственной печати, он мог в любую минуту сфабриковать поддельную скрепу для любого указа.

Кто осмелится усомниться, едва получатель сорвет ленты с оттиском императорской печати?

Пальцы Ли Сы чуть сильнее сжали колени.

Он обязан выяснить до возвращения в Сяньян, что именно забрал Хань Тань.

Но идти и обыскивать самого Хань Таня он не мог.

Хотя Хань Таня и сослали в арьергард приглядывать за быками и лошадями, номинально он оставался служащим Ведомства императорских экипажей, и у Ли Сы не было полномочий лезть в его вещи.

Если только не поступит приказ от самого государя.

Поразмыслив, Ли Сы поднялся и вышел из походного шатра.

Ночной ветер задул за воротник, осенняя равнина Гуаньдуна пробирала до костей.

Он неторопливо обошел лагерь по периметру, шагая ровно и мерно, словно прогуливаясь перед сном.

Приблизившись к месту стоянки обозных повозок арьергарда, он замедлил шаг.

Шатер Хань Таня стоял рядом с обозом, полог был задернут, но сквозь щель пробивался слабый огонек светильника.

Ли Сы не стал останавливаться и прошел мимо ровным шагом.

Однако боковым зрением он успел заметить землю у входа в палатку Хань Таня.

На влажной грязи виднелась цепочка следов, тянувшаяся от входа в сторону конюшен на южной окраине лагеря.

Следы были свежие, края еще не засыпало песком.

Ли Сы мысленно отметил это направление и двинулся дальше.

Завершив обход и вернувшись в шатер, он уселся за стол и притянул кисть, чтобы написать короткую записку.

В ней было всего три строки, предназначавшиеся Ин Чжэну в колесницу вэньлянчэ.

Хань Тань вошел в задние покои кузницы и вынес твердый предмет размером около двух дюймов.

Инвестором кузницы значится писарь Ведомства императорских экипажей Чжэн Сюнь.

Склад за лавкой заперт на замок, там держат двух быстрых скакунов.

Запечатав записку, он передал ее верному человеку, ожидавшему снаружи.

─ Завтра в час чэнь, подавая утреннее кушанье, спрячь это в двойное дно короба и внеси в вэньлянчэ.

Приближенный взял послание, склонил голову и глухо отозвался.

Ли Сы вернулся к столу, поправил фитиль светильника, и пламя взметнулось выше.

Он взял с края стола список тылового обеспечения и перевернул на страницу с излишками в сто двадцать ши зерна.

Сто двадцать ши зерна.

Ханьданьская кузница.

Твердый предмет в рукаве Хань Таня.

Срочный гонец, отправленный Чжао Гао в Сяньян посреди ночи.

Когда все эти обрывки сошлись воедино, картина прояснилась окончательно.

Ли Сы захлопнул опись, положил ее посреди стола и скрестил руки.

Он закрыл глаза.

Снаружи ветер завыл с новой силой, трепля брезентовую кровлю шатра.

Глухо и коротко фыркнули кони в дальней конюшне.

Ли Сы долго сидел в темноте.

Он ждал рассвета.

Первым же делом с наступлением дня он лично отправится взглянуть, что спрятано в хранилище той кузницы.

Внутри колесницы вэньлянчэ.

Ин Чжэн давно проснулся.

Лежа на боку на ложе, он прижался ухом к стенке повозки, улавливая каждый шорох в лагере.

Он слышал вечернюю прогулку Ли Сы: шаги от шатра обогнули лагерь по кругу и замедлились у повозок арьергарда.

А затем повернули назад.

Уголки губ Ин Чжэна дрогнули в темноте.

Ли Сы ведет поиски.

Без принуждения и намеков, Ли Сы сам взялся за дело.

Этот клинок поистине хорош.

Ин Чжэн извлек из-под низкого столика бамбуковый свиток и на ощупь приписал строчку после имени Хань Таня.

Ханьданьская кузница, вещь изъята Хань Танем, ожидать доклада Ли Сы.

Он засунул свиток обратно и перевернулся лицом к внутренней стенке повозки.

Под досками пола у самого изголовья прятался тайник, медная застежка слабо мерцала во мраке холодным блеском.

Тому, что лежало внутри, пропасть было нельзя.

Две книги, комплект военной формы, свиток «Реестра Искр».

Все имущество, доставшееся ценой жизни Чэнь Яо.

Ин Чжэн смежил веки.

Завывания ветра за бортом поутихли, последний факел в лагере погас, и лишь узкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель занавеси.

В уме он пересчитал дни.

Осталось четыре.

Едва миновал час чэнь, обоз снова пришел в движение, направляясь на запад.

Ин Чжэн полулежал на ложе, сжимая в пальцах утреннюю записку, извлеченную из двойного дна короба.

Почерк Ли Сы был мелким, три строки теснились на клочке шелка величиной с ладонь.

Хань Тань вошел в задние покои кузницы и вынес твердый предмет размером около двух дюймов.

Инвестором кузницы значится писарь Ведомства императорских экипажей Чжэн Сюнь.

Склад за лавкой заперт на замок, там держат двух быстрых скакунов.

Никаких лишних вестей.

Он свернул шелк в крошечный квадратик и засунул в тайник под низким столиком.

Твердый предмет в два дюйма.

Пальцы Ин Чжэна скользнули по постели.

В мыслях он перебрал всё, что мог заблаговременно подготовить Чжао Гао.

Если то медная печать, значит, перед нами условный знак для подтверждения полномочий, чтобы в нужный момент склонить на свою сторону тайников на пути.

Если же пустая сургучная или глиняная скрепа с оттиском, дело принимает куда более скверный оборот.

Ин Чжэн мысленно поднял важность этого дела на уровень выше.

Ему требовалось перехватить вещь до того, как Хань Тань пустит ее в ход.

Но не сейчас.

Минуя окраину Ханьданя, обоз замедлил ход.

Ин Чжэн протянул руку и приподнял краешек занавески, обнажая узкую щель.

Очертания Ханьданя проступали в утреннем свете, городские стены поднимались на три чжана.

Взгляд Ин Чжэна не задержался на воротах.

Он всматривался в участки по обе стороны от них.

На южных зубцах стены стояли двое ланьвэев, интервал между ними оказался слишком широк, а три зубчатых проема пустовали.

На северном парапете виднелся лишь один человек, ссутулившийся у стены – судя по позе, он дремал.

У досмотрового пункта возле ворот стоял лишь низкий столик, за которым восседал гражданский чиновник, а перед ним громоздилась стопка бамбуковых планок.

Ин Чжэн опустил занавесь.

Оборона Ханьданя прогнила до мозга костей.

Шесть царств пали одиннадцать лет назад, но Ханьдань, бывшая столица Чжао, насчитывал менее трех тысяч гарнизонного войска, а городская стража распустилась донельзя – вздумай кто поднять здесь мятеж, ворота не придется даже штурмовать, можно войти просто так.

Он вытащил из-под столика бамбуковый свиток и сделал несколько пометок после названия Ханьданя.

Оборона расслаблена, зубцы стен пусты, заставы номинальны.

Цзюньшоу не умеет управлять войсками, по возвращении в Сяньян заменить.

Закончив писать, он бросил взгляд на небо за окном: солнце уже поднялось к самой верхушке городской стены, а обоз как раз огибал город.

Снаружи послышался голос подручного Чжао Гао.

─ Обязанность государя, цзюньшоу Ханьданя распорядился устроить походный шатер у тракта впереди, приготовить еду и горячее питье, и просит государя сделать остановку для отдыха.

Ин Чжэн ответил с закрытыми глазами, его голос звучал слабо и отрывисто.

─ Остановок не будет, в путь.

Чиновник с поклоном отступил.

Колонна прибавила ходу, проходя пределы округа Ханьдань без задержек.

Ин Чжэн сидел в повозке, устремив взор на луч света, пробивавшийся сквозь щель.

Ханьдань.

Он родился в этом городе.

Матушка госпожа Чжао привезла его, маленького, в глухие переулки Ханьданя; в годы смут эпохи воюющих царств заложнику Цинь и его матери жилось хуже, чем простым простолюдинам.

Зимы в Ханьдане стояли лютые, камни трескались.

Он помнил те ночи, когда матушка укрывала его единственным одеялом, сама же сжималась в углу, а губы ее синели от холода.

Он помнил ватаги чжаоских детей в переулках, швырявших в него камнями; убежать он не успевал, булыжники глухо стучали по спине, а он стискивал зубы и молчал.

Тогда он думал, что настанет день – и он вернется.

И он вернулся.

Двадцать три года назад во главе шестисоттысячной армии он вошел сюда.

В день капитуляции царства Чжао он стоял на стене Ханьданя, озирая весь город, а сильный ветер трепал знамена.

Он не улыбался.

Он лишь отыскал тот самый памятный глухой переулок и постоял у входа какое-то время.

Переулок остался прежним, но в домах сменились хозяева.

Сегодня он проезжал мимо вновь.

За повозкой очертания Ханьданя растворялись под полуденным солнцем, а дремавший на стене стражник наверняка так за всю жизнь и не узнал, что мимолетный взгляд из щели занавеси принадлежал проезжавшему мимо владыке.

Ин Чжэн опустил полог и убрал свиток в тайник.

После полудня обоз разбил лагерь для пополнения припасов возле почтовой станции в тридцати ли к западу от Ханьданя.

Ин Чжэн отдал устное распоряжение: в пределах десяти шагов от вэньлянчэ никому не дозволено оставаться.

Передав приказ, он принялся за еду, достав из тайника оставленные с ночи вяленые куски мяса и медленно пережевывая их по одному.

Снаружи послышались шаги Ли Сы, остановившегося у колесницы.

─ Государь, у меня есть донесение.

Ин Чжэн проглотил мясо, вытер руки полотняной тряпицей.

─ Говори.

─ Сегодня утром я посылал людей проверить склад той кузницы.

Рука Ин Чжэна замерла на колене, не шевелясь.

─ Замок взломали, внутри стоят два деревянных ящика.

Голос Ли Сы доносился сквозь полог – едва слышный и быстрый.

─ В первом ящике лежат медные изделия. Мои люди пересчитали: тридцать шесть медных слитков, каждый весом около полфунта.

Палец Ин Чжэна качнулся на колене.

Медные слитки.

─ Во втором ящике – шелковые отрезы, четыре штуки.

─ Это специальный шелк для императорских указов из Ведомства императорских экипажей.

Услышав о содержимом второго ящика, Ин Чжэн слегка сжал кулаки.

Официальные указы Великой Цинь имели две формы носителей: бамбуковые планки и шелк.

Бамбук шел на повседневные распоряжения, шелк же – для наивысших высочайших повелений, вроде назначения наследника или передачи трона в предсмертном завещании.

Чжао Гао припрятал в Ханьдане четыре рулона шелка для указов.

Прибавим к этому чистые оттиски воска и людей во внутренних покоях Ведомства императорских экипажей, способных составить текст и скрепить его печатью.

Ин Чжэн мысленно прогнал эту цепочку.

Чжао Гао распределил материалы для подделки посмертного указа вдоль всего пути.

Он не ждал смерти Ин Чжэна.

Он добивался того, чтобы в самый миг кончины Ин Чжэна получить все заготовки в кратчайшие сроки и сфальсифицировать завещание на месте.

─ В ящиках было что-нибудь еще? – голос Ин Чжэна пробился из-за занавеси, слабый и прерывистый.

─ Нашелся небольшой кусок желтой глины, квадратный, около двух дюймов в ширину, гладкий сверху, без каких-либо оттисков.

Кулак Ин Чжэна под одеялом разжался.

То была пустая заготовка для печати.

Тот самый двухдюймовый твердый предмет, что унес вчера Хань Тань, изначально брался отсюда.

У пустой глиняной заготовки имелось лишь одно назначение.

Снять слепок.

Приложить ее к императорской печати тайком, чтобы получить матрицу, а после без конца воспроизводить оттиски печати.

Пальцы Ин Чжэна трижды медленно постучали по колену.

─ Первый министр, полагаю, знает, как поступить.

За занавесью воцарилось двухсекундное молчание.

─ Я намерен опечатать ящики обратно, повесить замок на место, чтобы никто ничего не ведал.

В горле Ин Чжэна прозвучало глухое хмыканье.

─ Заготовку печати из рук Хань Таня верни при удобном случае.

Дыхание за пологом на миг оборвалось.

─ Каким образом?

─ Разве он не ведает скотом и лошадьми? – в голосе Ин Чжэна проскользнула едва уловимая насмешка. ─ Завтра арьергардному обозу положена инвентаризация?

Ли Сы помолчал секунду за занавесью, после чего его шаги удалились.

Ин Чжэн остался сидеть в повозке в одиночестве; дневной свет за щелью клонился к западу, осеннее солнце иссушало землю на тракте до трещин, и воздух полнился гарью...

С наступлением темноты обоз остановился на пустыре у северного берега реки Чжаншуй.

Лагерь разбили прямо здесь.

Ин Чжэн сидел на ложе вэньлянчэ, бросая взгляд наружу сквозь щель занавеси.

Луна висела над восточным краем небосвода.

Выбранная им точка стоянки значилась на бамбуковом свитке: северный берег Чжаншуй, реку можно перейти вброд, а южный берег представлял собой обширные отмели, лишенные селений и живой души.

Еще три-четыре перехода – и они окажутся в расчетной точке.

Шэнь Чанцин должен выпасть в радиусе пяти ли.

Ин Чжэн мысленно перебрал план встречи.

Завтра придется позвать Ся Уце.

Его нужно заранее предупредить о кое-чем, не вдаваясь в подробности.

Лишь сказать Ся Уце, чтобы в один из вечеров под предлогом сбора травы он в одиночку отдалился на пять ли.

Наткнется на странно одетого чужака – пусть не пугается и приведет назад.

Исполнит ли Ся Уце приказание?

Стоит ли вообще спрашивать?

Снаружи донеслись шаги.

Ин Чжэн навострил уши.

Шаги замерли в десятке шагов от вэньлянчэ, послышался приглушенный разговор с дежурным ланьвэем.

Ин Чжэн безошибочно узнал голос.

Один из приближенных Чжао Гао; он слышал его хрипловатый тембр с легким присвистом еще во дворце Шацюй.

Перебросившись парой слов со стражей, тот развернулся и зашагал прочь вдоль края лагеря быстрым шагом.

Ин Чжэн прикинул в уме расстояние.

Выйдя с западной стороны лагеря и пройдя три ли по тракту на запад, упрешься в ближайшую почтовую станцию.

Чжао Гао снова шлет весточку.

Второе письмо из тех, о коих ведал Ин Чжэн.

Первое ушло в полночь в день отправления из Шацю, адресатом значился Чжоу Чжан из сяньянского ведомства императорских экипажей, а содержание оставалось тайной.

О чем говорилось во втором письме, Ин Чжэн тоже не знал, но общее направление угадывал.

Чжао Гао ускорял расстановку сил.

Он, должно быть, осознал, что времени в обрез.

Чжао Гао обязан завершить приготовления до прибытия в Сяньян.

Ин Чжэн отпустил занавесь, нащупал в темноте сверток с вяленым мясом, спрятанный в тайнике, отломил кусок и отправил в рот.

Силы возвращались к нему с каждым днем, сердцебиение стало ровнее, чем вчера.

Он чувствовал, как тело мало-помалу крепло.

Но об этом не должен узнать никто.

Лунный свет сквозь щель чертил тонкую линию на полу повозки.

Снаружи снова раздались шаги, судя по всему, со стороны гостевых шатров.

Сам Чжао Гао.

Ин Чжэн услышал, как Чжао Гао остановился в пятнадцати шагах от вэньлянчэ и обмолвился с караульным.

─ Сколько кушанья вкусил сегодня государь?

Стражник отрапортовал:

─ Полчашки просяной каши, вяленое мясо не тронуто.

Чжао Гао больше ничего не спросил.

Постояв немного, он развернулся и зашагал обратно к шатрам.

Ин Чжэн усмехнулся в темноте.

Про полчашки каши – правда, он выпил лишь половину, а остальное выплеснул в медный таз.

Про мясо – тоже правда, куски на тарелке он не трогал.

Ибо питался тем, что хранилось в тайнике.

Данные, поступавшие к Чжао Гао, убывали.

Рацион угасающего правителя должен неизменно сокращаться, что полностью соответствовало ожиданиям Чжао Гао.

Ин Чжэн прожевал и проглотил последний кусок мяса, вытер губы тряпицей и сунул ее в тайник.

Затем он повернулся лицом к стене повозки и закрыл глаза.

Как бы то ни было, сначала он обязан встретить Шэнь Чанцина.

Зерно – основа всего.

Картофель.

Урожайность не менее тысячи цзиней с му.

Стоит лишь испытать его на северных рубежах, как проблема продовольствия для тридцатитысячной армии разрешится.

Хотя нет, не только для той армии – для всей Великой Цинь.

Мысли Ин Чжэна текли все яснее; хотя физически он лежал на ложе, разум его вышагивал взад и вперед по залам Сяньянского дворца.

Внезапно ему пришла в голову одна мысль.

Он перевернулся, извлек из тайника руководство по «Плану „Прародитель Драконов“» и при лунном свете, проникающем сквозь щель, отыскал двадцать третью страницу.

Эту страницу Чэнь Яо упоминал перед самым уходом, на ней описывалась дальнейшая программа продления жизни.

Прежде Ин Чжэн лишь бегло глянул на нее и захлопнул книгу из-за обилия более неотложных дел.

Теперь он вчитался со всем вниманием.

Строки на странице изобиловали помарками, разобрать их оказалось еще труднее, чем в приложении, иные фразы обрывались на полуслове и перескакивали на другую строку.

Но суть Ин Чжэн уловил.

Зелье восстановления эссенции от первого попаданца продлило Ин Чжэну жизнь на пять лет, однако сие служило лишь экстренной мерой.

Среди последующих иномирцев имелось средство под названием эликсир генетического восстановления, привезенное 008-м, – вот оно-то и составляло основу плана.

Действие эликсира генетического восстановления заключалось в том, чтобы на корневом уровне исправить поврежденную киноварью клеточную структуру Ин Чжэна и вернуть его тело в пору расцвета сил.

В сочетании с жизненной энергией, пожертвованной иномирцами, это теоретически позволяло Ин Чжэну прожить еще от тридцати до пятидесяти лет.

От тридцати до пятидесяти лет.

Взгляд Ин Чжэна надолго замер на этих цифрах.

Ему нынче пятьдесят.

Проживи он еще тридцать лет – дотянет до восьмидесяти.

Проживи пятьдесят – разменяет сотню.

Сто лет.

Довольно.

Хватит, чтобы достроить Великую стену.

Хватит, чтобы протянуть Прямой тракт до края света.

Хватит, чтобы засеять картофелем каждый клочок земли под небесами.

Хватит, чтобы вырви с корнем описанный в той книге позор нового времени.

Ин Чжэн захлопнул руководство и спрятал его обратно в тайник.

Он улегся ровно, устремив взор на потолочные доски повозки.

Черта лунного света, проникавшая сквозь щель, медленно смещалась слева направо, словно стрелка часов на внутренней стене.

Ин Чжэн проследил, как луч сдвинулся на дюйм, потом еще на дюйм.

Он смежил веки.

Снаружи, на берегу Чжаошуй к югу от лагеря, доверенное лицо Чжао Гао передавало бамбуковый тубус гонцу со станции.

Гонец принял тубус, проверил сургучную печать, вскочил на гнедого быстрого скакуна и погнал коня на запад.

Цокот копыт часто запрыгал в ночи и вскоре потонул в шуме вод Чжаншуй.

На шелковом свитке внутри тубуса чернели всего две строки.

Первая – адресат.

Во внутренних покоях ведомства императорских экипажей в Сяньяне, лично в руки Чжоу Чжану.

Вторая – текст.

Срочно заготовить две вещи, без задержек, дабы к моему прибытию в Сяньян всё было готово.

Никакой подписи.

Чжоу Чжан узнал бы почерк Чжао Гао и спустя двести лет.

Быстрый конь растворился во мгле у конца тракта, и ночная тьма вновь сомкнулась над этим местом.

Лунный свет над рекой Чжаншуй рассыпался серебряными осколками, которые разметал поднявшийся ветер, но они тут же собирались вновь.

Последний факел в лагере угас.

Занавесь вэньлянчэ чуть качнулась в ночном воздухе и замерла окончательно.

Светлело, и над равниной Гуаньчжуна еще не расселся утренний туман.

В лагере уже послышались сборы и тревожные голоса.

Ли Сы стоял у входа в походную палатку, и взгляд его, скользнув поверх бесчисленных рядов шатров, безошибочно зацепился за обозный лагерь в арьергарде.

Утренний холодный ветер задувал в широкие рукава его халата, но сам он стоял прямо и неподвижно в сырой грязи.

Доверенный чиновник подошел сзади и тихо заговорил:

─ Чэнсян, люди расставлены, в конюшнях тоже все подстроено.

Ли Сы даже не обернулся, и в его взгляде не было ни капли тепла.

─ Сделай все чисто. Вещь добудешь – уходи немедля, чтобы ни следа не осталось.

Ли Сы на мгновение умолк.

─ Если он заметит – не обращай внимания, посметь он не посмеет.

Чиновник сложил руки на груди, отдал приказ и растворился в белесой пелене тумана.

В обозном лагере царила сумятица.

Носильщики торопливо грузили провиант на повозки, а ржание коней и мычание волов сливалось в сплошной гул.

Хань Тань стоял возле конюшни, и лицо у него было темнее тучи.

Будучи приближенным евнухом из ведомства императорских экипажей, ведающим всей хозяйственной частью, он привык, что даже окружные цзюньшоу при встрече с ним кланялись и любезничали.

А нынче — гляди-ка! С императорским указом сослали сюда глотать пыль да пересчитывать вонючую скотину.

Но спорить он не смел.

Левый рукав оттягивала тяжесть: там, прижавшись к самому предплечью, прятался двухдюймовый брусок для печатей.

Эту вещь он вчера добыл в Ханьдане, в кузнечной мастерской, рискуя головой.

Чжао Гао наказал строго-настрого: эта вещица дороже собственной жизни.

─ Живей! Копаетесь тут! Опоздаем с выступлением – голов не досчитаетесь!

─ прозвенел визгливый голос Хань Таня.

Едва он замолк, как из глубины конюшни донесся пронзительный, дикий визг.

Следом за ним две упряжные кобылы, охваченные безумным страхом, с мясом вырвали толстые вожжи.

Они забили красными от бешенства глазами, зафыркали и бросились прямо на людей.

Копыта взбивали грязь, летели брызги, и звери неслись прямо на Хань Таня.

─ Держать! Остановите их! ─ завопил тот.

Обозники с криками ужаса бросились врассыпную.

Хань Таня от страха словно в землю вбили.

Видя, как взбешенные кобылы несутся прямо на него, он оцепенел, и в голове сделалось совершенно пусто.

В этот миг какая-то тень выметнулась из-за соломенной стопы и со всего маху толкнула Хань Таня в бок.

Оба покатились по грязи, кубарем перевернувшись раза три или четыре, и чудом разминулись со смертоносными копытами.

Обезумевшие кони пронеслись в волоске от их голов, опрокинули две телеги с сеном, и лишь тогда ланьвэй подоспели с копьями и утихомирили животных.

Чиновник выбрался из грязи, перепачканный с ног до головы, и на четвереньках подполз к поднявшемуся Хань Таню.

─ Сиюминутно испужались за вашего благородие! Смерть моя! ─ запричитал он.

Хань Таня трясло от пережитого шока, в глазах двоилось.

Опираясь на руку подручного, он поднялся, оттолкнул его и тяжело задышал, бледный как полотно.

─ Откуда бешеная кляча?! Искать! Рыть землю, а найти!

─ яростно взревел он.

Чиновник закивал, кланяясь, и задом скрылся в толпе суетящихся людей, мгновенно пропав из виду.

Окружающие ланьвэй принялись наводить порядок, погонщики вновь впрягали скот.

Хань Тань отряхнул грязь с одежды и машинально шарил рукой в левом рукаве.

И вмиг замер.

Рукав был пуст.

Та самая двухдюймовая твердая вещица пропала!

Хань Таня прошиб холодный пот, вмиг промочив исподнее.

Он резко опустился на колени, впившись глазами в ту самую полосу грязи, где только что валялся.

Пусто.

Он принялся шарить в траве вокруг, до крови сдирая ногти о камни.

Снова ничего.

Пальцы Хань Таня задрожали в мелкой судороге.

Вещь исчезла!

Выпала, когда они покатились в грязи?

Или тот спаситель стянул ее на ходу?

Если она потерялась и кто-то донесет властям, обнаружив пустой брусок для печатей, – это кара для девяти колен!

А ежели украли… кому вообще могло прийти в голову, что он прячет при себе такое?

Хань Тань разинул рот, собираясь заорать, чтобы оцепили лагерь и обыскали всех до единого.

Но звук застрял в горле, гортань перехватило, и он не смог вымолвить ни звука.

Он не смел.

Эту вещь нельзя было показывать никому.

Подыми он сейчас шум на весь лагерь – Ведомство канцлера тут же сунет нос в расследование.

Тогда потянется за ниточкой клубок, и даже Чжао Гао не спасет.

Нет, Чжао Гао и пальцем о палец не ударит ради него, а живехонько шкуру спустит!

Хань Тань сглотнул вязкую слюну, силой заталкивая обратно привкус крови во рту.

Пришлось проглотить эту обиду и делать вид, будто ничего не произошло.

В шатре канцлера.

Чиновник обеими руками бережно держал брусок для печатей и почтительно клал его на низкий столик.

Ли Сы взял его в руки, а подушечки пальцев медленно скользнули по гладкой поверхности.

Никаких знаков, правильная форма, ровно две дюймовые стороны.

Точь-в-точь по размеру и форме императорской печати, что государь носил при себе.

Взгляд Ли Сы стал леденящим до боли.

До чего же дерзок этот Чжао Гао.

Он и впрямь посмел заготовить такую пакость.

Стоит лишь приложить к подлинной печати – и получится безупречный оттиск.

После можно штамповать любые указы, какие пожелаешь.

Поддельные повеления, узурпация власти – всё крылось в этом крошечном бруске.

Ли Сы крепко сжал заготовку в кулаке.

Выйдя из шатра, он направился прямиком к колеснице вэньлянчэ в центре лагеря.

Кортеж уже готовился тронуться в путь.

Ли Сы остановился возле плотной завесы и приглушенно произнес:

─ Ваше Величество, вещь доставлена.

Изнутри донесся слабый, прерывистый голос Ин Чжэна:

─ Он поднял шум?

─ Нет, проглотил обиду.

─ Угу.

В голосе Ин Чжэна не звучало ни эмоции – словно все шло точно по его расчетам.

─ Спрячь надежнее. То петля для собственной шеи.

У Ли Сы мороз пробежал по коже, а на виске выступила капля пота.

Государь сидит взаперти в колеснице вэньлянчэ, даже лица не казал, а мысли Чжао Гао просчитал наперед.

Подобное непостижимое владычество над умами внушало Ли Сы суеверный ужас.

─ Ваш подданный понял.

Ли Сы низко поклонился и отступил.

Кортеж снова тронулся.

В третьей повозке Чжао Гао полулежал на мягком изголовье, прикрыв глаза.

Колеса катились плавно, и в кузове почти не укачивало.

Его доверенный человек тихо докладывал снаружи:

─ Начальник императорских выездов, в арьергарде намедни приключилась беда: кони взбесились, чуть не задавили Хань-чжунжэня.

Чжао Гао даже веки не приподнял, голос его звучал ровно:

─ Жив остался?

─ Жив, только свалился и перепугался.

─ Велети ему быть расторопнее.

Чжао Гао холодно усмехнулся.

─ Чэнсян прибрал к рукам обоз и только и ждет повода докопаться. Пусть держит язык за зубами и не творит глупостей.

─ Слушаюсь.

Чжао Гао снова смежил очи.

Пальцы его отбивали легкую дробь по коленям, настроение было превосходным.

Аппетит Ин Чжэна таял на глазах, при кашле уже шла кровь.

Пусть Хань Тань теперь при скоте, но заветная вещица уже у них, и пустить ее в ход можно в любой момент.

Письмо в Сяньян отправлено, Чжоу Чжан быстро подготовит все, что требуется.

Чего доброго сможет выведать Ли Сы в хозяйственной части?

Даже если обнаружится недостача в сто двадцать ши зерна без должного приказа из Ханьданьского уезда, спишут на усердие местных чиновников, которые старались услужить да припасли впрок.

Все шло по его плану.

Стоит Ин Чжэну испустить дух по дороге в Сяньян, как в Поднебесной Великой Цинь станет править он, Чжао Гао.

Уголки губ Чжао Гао тронула злая усмешка.

Эх, Ли Сы, Ли Сы, мнишь себя мудрецом, а не ведаешь, что исход давно предрешен.

В то же самое время.

На тайной дороге к востоку от Гуаньчжуна свистел свирепый ветер, поднимая столбы пыли.

Три сотни легких кавалеристов неслись под мрачным небом.

Мерный топот копыт о сухую землю вздымал тучи желтого песка.

Мэн И скакал впереди, обветренное лицо покрылось корочкой, а потрескавшиеся губы кровоточили.

Он не смыкал глаз уже двое суток, в белках глаз полопались сосуды, но взгляд оставался острее клинка.

Кони тяжело хрипели, из ноздрей вырывались клубы белого пара, их силы подходили к пределу.

Чжоу Чэ нагнал его на скаку, и голос его тонул в вое ветра:

─ Господин! Кони падают! Надобно дать им передышку хотя бы в полчаса!

Мэн И резко натянул поводья, конь встал на дыбы и издал пронзительное ржание.

Весь отряд всадников замер как по команде – слаженно, без единого лишнего звука.

Слышно было лишь тяжелое дыхание коней, гулявшее по голой степи.

Мэн И соскочил на землю, бросив взгляд на конский навоз и следы колес.

─ До ставки государя меньше сотни ли.

Голос Мэн И охрип до хриплого скрежета, но в нем звучала безумная, отчаянная решимость.

Он поднял голову к восточному небу.

Небо затягивало тучами, висевшими низко над землей, собирался осенний дождь.

─ Сменить коней! Сухой пайкой подкрепиться, воды испить. Через полчаса – в погоню!

Чжоу Чэ подступил с кулаком у груди, помрачнев лицом:

─ Господин, до них сотня ли. Если гнать коней на износ, к полночи нагоним, но как быть, если на пути встретится заслон ланьвэй?

Мэн И положил правую руку на рукоять меча и резко дернул большим пальцем.

Клинок выскользнул из ножен на полдюйма, блеснув под пасмурным небом ослепительно-холодным светом.

─ Кто станет преграждать путь к государю – головы сложат как изменники.