Семидесятые: меня отдали холодному отцу и затискали до небес
Xia Cheng Huan

Когда Цзян Чэньчжоу было три года, мать вывезла её из города в деревню и оставила на крыльце Хэнь Чжэна — отца, которого девочка не видела ни разу в жизни.

Кем приходился он ей? Всей округе был известен единственный старшеклассник, самый молодой заместитель директора здешнего снабженческо-сбытового кооператива, последний отпрыск трёх поколений фамилии Хэнь. Вдобавок у него было лицо, от которого деревенские девушки и молодые женщины заливались румянцем и немели. Правда, сам он держался холодно, замкнуто и был до крайности своенравен.

Соседи говорили в один голос: Хэнь Чжэн ни за что не станет нянчиться с девчонкой, взявшейся неизвестно откуда.

Но стоило ему взглянуть на ребёнка — он мигом прижал дочь к груди и в тот же день умчался в коммуну оформлять прописку.

Дом будто перевернулся кверху дном.

Раньше Хэнь Чжэн отмахивался: «Не забивайте мне голову».

Теперь он не находил себе места: «Дочка съела всего три ложки риса. Вдруг ей нездоровится? Вдруг ей одиноко? Вдруг её кто-то обидел?»

Дед и бабка только ахали: «Чжэн-эр, подари нам наконец внука!»

Хэнь Чжэн лишь закатывал глаза: «Моя дочь стоит десятерых ваших внуков».

Только воспитывать её оказалось сущей мукой: ела через раз, плакала из-за пустяков, нрав — хуже не придумаешь, чуть что не по ней — сразу на пол. Хэнь Чжэн выбивался из сил, но был счастлив.

А верил он в неё по-настоящему лишь потому, что видел то, что было сокрыто от прочих, — золотистое сияние, ореолом окружавшее девочку.

====================

«Это моя»

─ Я вам скажу, с Хань Чжэном что-то не так. Двадцать четыре года, а он и к женщине-то ни разу не притронулся.

Тётушка Чжан, лузгая семечки, сидела на корточках у старой софоры на краю деревни, и языком молотила в десять раз быстрее, чем работала руками.

Сидевшие рядом женщины пододвинулись ближе, глаза у них округлились.

Тётушка Ли понизила голос: ─ Что, совсем никак? Такой видный мужик, а с этим делом у него и правда…

─ А то! ─ Тётушка Чжан хлопнула себя по ляжке. ─ Мой-то намедни видел его в сбытокооперативе. Говорит, если та девчонка-продавщица на него лишний раз глянет, он делает такое лицо, будто она ему восемьсот юаней должна. Сидишь, говорит, с рожей, как будто её уксусом накормили.

─ Ну надо же, ─ покачали головами женщины. ─ И такую красоту перевести!

─ Весь в батюшку, такой же молчун. Тот хоть раз в жизни делом занялся, дитё оставил, а этот…

Хань Чжэн проходил в трёх шагах у них за спиной.

Глинистая дорога под ногами размокла от осенних дождей, и армейские ботинки на резиновой подошве хлюпали при каждом шаге. Он шёл ровно, не быстро и не медленно, держа спину прямой, а лицо его оставалось холодным и бесстрастным.

Он слышал каждое слово, которое говорили бабы.

«Может, он на это не способен».

Хань Чжэн прошёл мимо, не удостоив их взглядом.

─ Ой, а вон и он сам, ─ приглушённо сказала тётушка Чжан, слегка покраснев.

─ Да чего ты боишься? ─ проворчала тётушка Ли, продолжая щёлкать семечки. ─ Спорю на что хочешь, он из него и одного слова не выжмет.

Хань Чжэн действительно не сказал ни слова.

Он даже не кивнул.

Производственная бригада Ханьцзягоу, что входит в коммуну Циншань, была такой маленькой, что все знали, у кого что на обед. Хань Чжэн работал заместителем заведующего сбытокооператива, был самым молодым кадром во всей коммуне, имел образование за старшие классы школы, был единственным продолжателем рода в третьем поколении. Партия видная, свахи порог обили, да только всё без толку.

А причина была проста.

Нелюдимый он был, как лёд.

Заговоришь с ним – хорошо, если односложно ответит. Чтобы он улыбнулся? Да никто такого не видел. Как-то раз начальник Лю из коммуны хлопнул его по плечу, велел «быть поживее», а он, не моргнув глазом, ответил: «Не выходит». Рука начальника Лю так и застыла в воздухе. Он до сих пор припоминает.

Хань Чжэну на это было плевать.

Его заботило другое.

Он шёл по меже, ветер шелестел в стерне, и Хань Чжэн слегка прищурил правый глаз.

Его глаза видели не так, как у всех.

Другие люди смотрят – небо как небо, земля как земля. А он видел, что каждого человека окутывает сияние, невидимое для прочих.

Белое – обычность, серое – беда, чёрное – большая беда.

Это началось, когда ему исполнилось двенадцать. Он называл это «аурой удачи». Если смотреть на неё слишком долго, начинала болеть голова, поэтому он привык не всматриваться без надобности.

Пробегая взглядом по тем трём тёткам, он заметил: белое сияние. Обычное, самое заурядное.

Как у большинства людей на земле.

Хань Чжэн отвёл взгляд, завернул за ту самую старую софору на краю деревни и увидел свой двор.

И тут он остановился.

У ворот стояла телега, запряжённая мулом.

К его дому телеги никогда не подъезжали.

Старуха Хань стояла в дверях, загораживая проход. Сама напряжённая, голос звонкий, испуганный: ─ Ты кто такая? Кто тебя послал?

Какой-то незнакомый возница в старом ватнике, втянув голову в плечи, маялся возле телеги. В руках он держал грязный узел, а в узле что-то было.

Что-то шевелилось.

Хань Чжэн, не говоря ни слова, быстро подошёл к ним.

Завидев его, возница поспешно протянул узел: ─ Товарищ Хань, вы ведь и есть Хань Чжэн? Это вам велели передать из городской семьи Цзян. Они сказали… ─ Он сглотнул и замялся, отводя глаза.

─ Сказали, что это ваша дочь.

При этих словах всё стихло.

Старуха Хань побагровела: ─ Да чтоб тебя! Мой Чжэн-цзы и женат-то никогда не был! Откуда у него дочь?!

─ Тётушка, я человек маленький, меня только послали привезти. Тут и письмо есть…

─ Письмо? Какое ещё письмо? От кого? ─ Старуха Хань шагнула к нему, намереваясь выхватить узел.

Возница в испуге попятился, узел качнулся, и из него выглянуло кое-что.

Маленькое личико.

Худое, всё в грязи.

Волосы спутались в колтуны и пожелтели, личико было перепачкано, и только глаза – чёрные, огромные, блестящие, словно глянец, поражали своей чернотой.

Она смотрела на этих незнакомых людей, которые вдруг начали ссориться прямо перед ней, губы у неё побелели, тело дрожало, но она не плакала.

Она даже не издала ни звука.

Просто тихо-тихо тряслась.

Хань Чжэн увидел её.

Для его глаз мир имел другие цвета. Сейчас и старуха Хань, и этот втянувший голову возница были окутаны белым светом.

Но эту тощую, завёрнутую в рваное тряпьё девчонку окутывало не белое сияние.

Золотое.

Бледное, мягкое, чистое, почти прозрачное золото.

От него веяло нежным теплом.

У Хань Чжэна что-то ёкнуло в груди.

Он прожил на свете двадцать четыре года. Он видел ауру удачи у тысяч людей.

Белую – сколько угодно. Серую – тоже приходилось видеть. И чёрную видел – таких он обходил стороной.

Золотую.

Никогда.

Ни разу.

Калитка соседнего двора приоткрылась, оттуда высунулось несколько любопытных голов.

─ Господи, чей это ребёнок?

─ Дочь Хань Чжэна? У Хань Чжэна есть дочь?

─ Ничего себе, значит, он у нас ещё тот жук! Давно уже, выходит!

─ От кого? Из города, что ли?

Шепотки и пересуды быстро разнеслись по деревне.

Старуху Хань просто перекосило от злости: ─ А ну закрыли рты! Чего мелете, бестолочи!

Хань Чжэн не обращал на эти крики никакого внимания.

Он шагнул вперёд и взял ребёнка из рук возницы.

Девчонка была худая, весу в ней – ни грамма. Когда его руки коснулись её, она сильно вздрогнула и вся съёжилась, забилась глубже в узел от испуга.

Но всё равно не заплакала.

Только эти чёрные, как виноградины, глазищи неотрывно смотрели на лицо Хань Чжэна, и в зрачках у неё отражались его жёсткие черты.

Хань Чжэн прижал её к груди.

Движение было очень осторожным, необычайно бережным.

Старуха Хань заволновалась: ─ Чжэн-цзы! Ты что творишь?! Ты совсем с ума сошёл? Какого лешего ты эту безродную девчонку домой тащишь?

Соседей уже собралось человек пять-шесть, все глазели во все глаза. Прибежали и Толстая тётушка с Худой тётушкой. Та, что только что говорила, будто парень «на это не способен», теперь переменила пластинку: ─ Ого, Хань Чжэн, а ты, оказывается, тёмная лошадка.

Хань Чжэн обернулся.

Он посмотрел на старуху Хань, потом на зевак у ворот.

И сказал только одну фразу.

Спокойно так, обыденно.

─ Это моя.

С этими словами он, держа ребёнка на руках, вошёл во двор.

Старуха Хань так и застыла столбом, открыв рот и не в силах его закрыть.

Худая тётушка ахнула: ─ Матерь божья, признал.

Ворота за Хань Чжэном закрылись.

В доме горела только одна керосиновая лампа, свет был тусклый. Хань Чжэн положил девочку на чистую тряпицу, разостланную на столе, и наклонился, разглядывая её.

Огонёк лампы качнулся, осветив шею девочки.

Воротник у неё был порван и сполз, обнажив ключицу.

На ключице был шрам.

Небольшой, но отчётливый. Следы рваной раны, которая зажила, а вокруг осталось красноватое кольцо.

----------

«Она носит фамилию Хань»

Старуха Хань влетела следом в дом.

Дверь с грохотом ударилась о стену, и девочка на руках у Хань Чжэна вздрогнула, всем телом прижавшись к его груди.

Хань Чжэн заслонил её собой, пересадил за спину и поднял глаза на бабку.

Старуха Хань тыкала в него пальцем, но голос её был нарочито тихим, отчего в горле у неё клокотало ещё страшнее, чем если бы она кричала: ─ Хань Чжэн, а ну объясни мне толком. Когда это ты успел с кем-то сойтись? С кем? Из города, что ли? В прошлый раз, как ты ездил в уезд за товаром, не с ней ли ты и развлекался?

Хань Чжэн молчал.

Он нашёл под узлом, который сунул ему возница, письмо и взял его в руки.

Старуха Хань, заметив это, тут же потянулась: ─ Дай сюда!

Хань Чжэн приподнял письмо повыше, уворачиваясь от её руки, и распечатал.

Бумага была с ладонь, на ней было написано всего несколько строк. Прочитал он быстро, дочитав, бесстрастно сложил листок и убрал в нагрудный карман.

─ Что там написано? ─ старуха Хань нетерпеливо притопнула ногой.

Хань Чжэн похлопал по карману с письмом и сказал только: ─ Тут я сам разберусь. Ребёнок останется.

─ Сам разберёшься? Да ты хоть соображаешь, что несёшь?! ─ Старуха Хань уже не могла сдерживаться, голос её становился всё выше и выше. ─ Девчонка непонятно откуда, а ты говоришь – останется! Ты хоть понимаешь, сколько она зерна сожрёт? Хватит ли на неё наших трудодней? Ты что, совсем рехнулся?

Старик Хань, лежавший на кане, всё это время молчал, но тут он постучал своей трубкой: ─ Мать, потише. Не позорься перед всей деревней.

Старуха Хань обернулась к нему: ─ А ты чего молчишь?! Твой внук притащил в дом какого-то выродка, а ты всё терпишь?

─ Бабушка. ─ Хань Чжэн заговорил.

Старуха Хань обернулась.

Хань Чжэн смотрел на неё. Голос его не был повышен, даже можно сказать, был спокоен, но в этом спокойствии таилось что-то, отчего по спине пробегали мурашки.

─ Она не выродок. Она носит фамилию Хань.

В комнате на минуту стало тихо.

Пламя керосиновой лампы колыхнулось пару раз, отбрасывая длинную, холодную тень Хань Чжэна.

Старуха Хань открыла рот, но не нашла что сказать. Она увидела в глазах внука то, что видела крайне редко.

Какую-то жёсткую, упрямую решимость.

Старик Хань снова постучал трубкой и глухо произнёс: ─ Ладно. Пусть ребёнок сначала поспит, а завтра разберёмся.

Старуха Хань хотела ещё что-то сказать, но старик дёрнул её за рукав и выразительно посмотрел. Она, кипя от злости, но так и не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, бормоча себе под нос: ─ Грех-то какой, великий грех.

В комнате наконец стало тихо.

Хань Чжэн опустил взгляд на ребёнка у себя на руках.

Трёхлетняя девчушка сжалась в крошечный комочек, почти утонув в его выцветшей старой военной форме. Глаза её, такие же огромные, были широко распахнуты, она испуганно, недоверчиво смотрела на него и не смела пошевелиться.

От неё пахло кислятиной.

Не мылась она, видно, много дней. Волосы слиплись в колтуны, под ногтями – чёрная грязь.

Хань Чжэн согрел полкотелка воды.

Он налил воду в эмалированный таз, проверил температуру, добавил ковшик холодной, попробовал локтем, убедился, что не горячо, и только тогда начал стаскивать с девочки её старую одежонку.

Одежда прилипла к коже, кое-где засохший пот и грязь намертво приклеились к телу, не отдирались.

Хань Чжэн потянул, и девочка приглушённо охнула.

Он замер.

Потом он сходил на кухню, нашёл тряпицу, намочил её в горячей воде и приложил к тем местам, где ткань присохла к коже, подождал, пока она сама размокнет.

Он впервые делал такое. Руки большие, ребёнок махонький; когда он накрыл её спину мокрой тряпкой, угол ткани закрыл половину личика.

Девочка не отстранилась.

Она привыкла, чтобы с ней так обращались, и совсем не сопротивлялась.

От этого осознания рука Хань Чжэна на миг замерла.

Он убрал тряпицу с её лица и неуклюже, по чуть-чуть, стал вытирать её тело. Шея, руки, плечи, спина.

Добравшись до спины, Хань Чжэн снова остановился.

Свет был тусклый, но он видел отчётливо.

На худенькой спине крест-накрест расположились несколько синяков. Одни уже почернели и посинели, другие отливали зеленовато-жёлтым – старые и свежие, вперемешку.

Это не от одного раза.

Это били много раз.

Пальцы Хань Чжэна медленно сжались, потом так же медленно разжались.

Он ничего не сказал и продолжил вытирать.

Но движения его стали ещё осторожнее, чем раньше. Он был предельно нежен, боясь сделать ей больно.

Девочка дрожала всё это время. Дрожь пробирала её с головы до ног, маленькое тельце била мелкая дрожь. Но она так и не заплакала и не стала вырываться.

Хань Чжэн не умел говорить красиво. Он не знал, как успокоить ребёнка, долго думал, а потом с трудом выдавил из себя два сухих слова: ─ Не бойся.

Голос прозвучал глухо, жёстко, деревянно.

Девочка, может быть, и не поняла, что он сказал.

Но она шмыгнула носом, и дрожь стала понемногу стихать.

Хань Чжэн достал свой старый ватник, оторвал от него кусок ваты, раскроил его ножницами и кое-как скроил нечто, во что можно было завернуть ребёнка. Получилось нескладно, зато чисто и тепло.

Он закутал девочку и положил на кровать.

На деревянных нарах лежала солома, прикрытая старым, застиранным до дыр одеялом. Девчушка свернулась на нём калачиком, всё в той же позе, и таращилась в потолок, не желая закрывать глаза.

Хань Чжэн сел на край кровати.

Он не заставлял её спать и больше ничего не говорил. Просто сидел.

Фитиль лампы прогорел, пламя потускнело, потом снова ярко вспыхнуло. За окном стрекотали насекомые – то близко, то далеко. Где-то вдалеке одиноко и надрывно пел сверчок.

Сколько прошло времени, неизвестно.

Чёрные глазищи начали слипаться. Сон сморил её, трёхлетнему ребёнку не под силу бороться с усталостью. Тело её всё ещё слегка вздрагивало, но веки становились всё тяжелее и тяжелее.

В последний миг, когда сознание уже мутилось, она пошарила ручонкой по одеялу и наткнулась на руку Хань Чжэна, лежавшую на краю кровати.

Пять худеньких, как соломинки, пальчиков один за другим сомкнулись вокруг его указательного пальца.

Сжали крепко.

Хань Чжэн опустил взгляд на эту грязную маленькую ладошку.

Он не шевельнулся.

Керосиновая лампа догорела до конца и погасла с лёгким хлопком. В комнате стало темно.

Хань Чжэн закрыл глаза и, не раздеваясь, прилёг, прислонившись спиной к изголовью кровати.

Посреди ночи его разбудило какое-то едва уловимое движение.

Девочка у него на руках дрожала.

Дрожь была сильнее прежней, она колотилась всем телом, зубы выбивали дробь.

Хань Чжэн приподнялся, сел, потрогал её лоб. Горячим не был.

Ей снился сон.

Одна её ладошка мёртвой хваткой вцепилась ему в палец, другой она размахивала в воздухе, будто отбиваясь от чего-то. Губы шевелились, она что-то неразборчиво бормотала.

Хань Чжэн наклонился, приблизив ухо к самым её губам.

─ Бо…

─ Не надо… больно…

Один за другим – приглушённые, едва слышные всхлипы, полные муки.

Рука Хань Чжэна легла ей на спину.

Под его ладонью, сквозь нежную кожу, прощупывались ещё не сошедшие синяки.

Ладонь у него была большая, почти вся спина девчушки уместилась под ней.

За окном не было луны, двор утопал в темноте. Хань Чжэн смотрел на чёрное, как смоль, окно, и взгляд его в темноте становился всё тяжелее.

Семья Цзян из города.

Он прокрутил это имя в голове.

Подкинули к его порогу избитого трёхлетнего ребёнка.

Что ж, он ещё посмотрит, у кого хватило наглости так измываться над дитём, да ещё и с независимым видом подкинуть его ему.

Девочка во сне перевернулась на другой бок и уткнулась лицом ему в грудь, глубоко вздохнув.

Хань Чжэн опустил глаза, глядя на эту головёнку, прижавшуюся к его груди.

Золотое сияние спокойно мерцало, заливая её личико тёплым светом.

Он чуть крепче прижал её к себе, коснулся подбородком её макушки и закрыл глаза.

----------

«Не накормить»

Едва начало светать, а в кухне уже возились.

Хань Чжэн, сидя на корточках у очага, подбросил в топку горсть сухих дров. Пламя лизнуло дно котла, оставив чёрный ободок копоти, и вода начала закипать.

Пшено он соскрёб со дна кадки для зерна. В нынешние времена зерно ценилось дороже человеческой жизни. Хань Чжэн бросил горсть пшена в котёл, затем, порывшись в углу шкафа, достал бумажный свёрток. Развернул – внутри осталось с полгорсти сахарного песка, ещё с прошлогоднего праздничного пайка, выданного при инвентаризации сбыткооператива.

Он поколебался, но всё же встряхнул свёрток дважды, высыпав в котёл маленькую щепотку сахара.

Каша получилась густой – ложка в ней стояла. Хань Чжэн налил полпиалы и понёс в горницу.

Цзян Чэньчжоу проснулась.

Неизвестно, когда она открыла глаза – она всё ещё лежала, свернувшись калачиком в углу кровати у стены, обеими руками судорожно сжимая хлопчатобумажное одеяло, и широко, не мигая, смотрела.

Хань Чжэн присел на край кровати, зачерпнул ложкой кашу, подул на неё и поднёс к её губам.

Девочка отвернулась.

Она резко мотнула головой в сторону, плотно сжав губы.

Хань Чжэн убрал ложку, подождал немного и снова поднёс её.

Она снова отвернулась.

На этот раз её глаза покраснели, губы дрожали, но она молчала, стиснув зубы.

Хань Чжэн нахмурился. Он поставил пиалу на табурет у кровати и поднял руку, чтобы коснуться её лица. Но на полпути остановился: плечи девочки испуганно дёрнулись, и она вжалась в угол.

Она боится.

Не то чтобы не голодна – боится.

Хань Чжэн отдёрнул руку и положил её на колено. Он чуть прищурил правый глаз, глядя на ребёнка.

Золотистое свечение всё ещё было, но стало тусклее, чем вчера вечером, словно на него легла тень.

Сердце его сжалось.

Полог двери отдёрнулся. На пороге стояла старуха Хань с половиной пиалы сушёного батата. Губы её были поджаты, и она бросила взгляд на кровать.

─ Не идёт в рот? ─ спросила она.

Хань Чжэн промолчал.

Старуха Хань фыркнула: ─ Я что говорила? Такой ребёнок, в городе избалованный, сердце дикое, не приживётся. Тогда тебе не надо было…

─ Бабушка.

Хань Чжэн поднял голову и посмотрел на неё.

Одного этого взгляда хватило, чтобы старуха Хань запнулась на полуслове. Губы её задрожали, она махнула рукой на полог, развернулась и ушла, бормоча себе под нос: ─ Делай как знаешь. С голоду помрёт – не моя вина.

Полог ещё покачивался, когда из-за плетёной изгороди соседнего двора показалась голова.

Тётушка Ли.

─ Чжэн-цзы! Я слышала от твоей бабушки, что ребёнок не ест? ─ Она подалась вперёд, опираясь на изгородь, и голос её звучал до приторности участливо. ─ Вот мой тебе совет: чтобы ребёнок ел, надо его пару раз по попе шлёпнуть, а как проголодается – так и…

Она не договорила, а Хань Чжэн уже подошёл к калитке.

─ Чжэн-цзы, ты чего…

Бах.

Калитка захлопнулась.

Не хватило каких-то двух пальцев – и пальцы тётушки Ли едва не оказались зажатыми в щели. Она ахнула, отдёрнула руку и затрясла ею, лицо её пошло красными и белыми пятнами.

─ Ох, что за отношение! За доброту – такой приём! ─ покричала она через закрытую калитку, но, не дождавшись ответа, с недовольным видом ушла.

Хань Чжэн вернулся в кухню.

Он сел на корточки у очага и долго смотрел на остатки каши, приставшие ко дну котла.

Каша не подходит.

Слишком жидкая и слишком незнакомая. Этот ребёнок не то чтобы не голоден – она боится самого процесса еды.

Хань Чжэн обшарил шкаф для посуды. Полмешка муки из сладкого картофеля, горсть сушёных овощей, три яйца.

Яйца старуха Хань копила, чтобы обменять на соль. Он взял одно, разбил о край миски, добавил немного тёплой воды, взбил и поставил вариться на пару.

Огонь в топке был ни сильный, ни слабый. Через некоторое время он приподнял крышку: перед ним колыхалась нежно-жёлтая, ровная масса – яичный заварной крем.

Когда Хань Чжэн с миской вошёл в комнату, Цзян Чэньчжоу всё так же сидела, сжавшись, в углу.

Он не стал сразу кормить её.

Он сел в двух шагах от неё, зачерпнул ложкой крем и отправил себе в рот.

Пожевал. Проглотил.

Потом зачерпнул вторую ложку и протянул ей.

Не к самому рту. На полпути остановился. Ждёт.

Глаза девочки следили за ложкой.

Девочка смотрела на крем на ложке, потом поднимала глаза на лицо Хань Чжэна. И так несколько раз.

Хань Чжэн не торопил. Рука его была крепкой и неподвижной.

Сколько прошло времени? Может, полминуты. Может, три.

Её губы приоткрылись в маленькую щель.

Она осторожно приоткрыла их совсем чуть-чуть.

Хань Чжэн мягко поднёс ложку. Когда крем коснулся её губ, она снова на мгновение заколебалась, а затем взяла его в рот.

Пожевала два раза.

Проглотила.

Плечи Хань Чжэна чуть опустились, словно с них сняли груз.

Он зачерпнул ещё ложку – она снова поела. На третьей ложке она открыла рот чуть шире, чем в предыдущие разы.

Из всей миски крема она съела меньше трети. Когда ложка снова потянулась к ней, она покачала головой и уткнулась лицом в колени.

Треть.

Слишком мало.

Но Хань Чжэн больше не стал кормить. Он убрал миску, взял влажную тряпицу и вытер крошки крема с уголков её рта.

Прежде чем уйти на работу, Хань Чжэн отнёс девочку в горницу и сказал старухе Хань: ─ Я вернусь в полдень.

Старуха Хань закатила глаза: ─ Я тебе не нянька.

Но, сказав это, она всё же не вытолкала ребёнка за дверь.

Хань Чжэн подошёл к калитке и отодвинул засов.

Позади послышалось лёгкое шуршание.

Он обернулся и увидел, что Цзян Чэньчжоу, незаметно соскользнув с табурета, стоит у деревянной рамы двери горницы, высунув полголовы.

Маленькое тельце, закутанное в хлопчатобумажную ткань, прислонилось к дверному косяку, а глаза её неотрывно смотрели на него.

Глаза блестели от влаги.

Не от слёз. Это был тот блеск, когда человек изо всех сил сдерживается и не смеет заплакать.

Шаги Хань Чжэна на миг замедлились.

Он пошевелил губами. Хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле, и ни одно не сорвалось.

Он развернулся и ушёл.

От Ханьцзягоу до коммунального сбыткооператива – двадцать минут ходьбы. Хань Чжэн пересёк ток для обмолота зерна, свернул на проселочную дорогу у выхода из деревни и ещё издали увидел под большим софоровым деревом несколько человек.

Тётушка Чжан и Худая тётушка сидели на своих обычных местах, а рядом с ними был ещё один человек.

Чжао Даюн.

Известный на всю деревню бездельник, работы не любил, вечно промышлял мелким воровством – то курицу утащит, то собаку. В прошлом году украл у производственной бригады полмешка семян пшеницы, и его чуть не потащили в коммуну, но мать его на коленях умолила бригадира, и дело замяли.

Чжао Даюн, пожевывая травинку и сидя, закинув нога на ногу, болтал с тётушкой Чжан о всякой ерунде.

Проходя мимо него, Хань Чжэн скользнул по нему краем глаза.

Шага не сбавил, но брови его медленно нахмурились.

Аура Чжао Даюна была серой.

По сравнению с позапрошлым днём, когда Хань Чжэн видел его у входа в сбыткооператив, серая пелена заметно сгустилась и тяжело оседала вниз.

Но больше всего Хань Чжэна насторожил тот едва заметный цвет, что проступал сквозь серость.

Чёрный.

Это была всего лишь точка, только начинающая расползаться, но она уже была.

─ О, заместитель начальника Хань! Слышал, ты отцом стал? ─ крикнул Чжао Даюн ему в спину, скалясь. ─ Когда же народ угощать будешь?

Хань Чжэн даже не обернулся.

Чжао Даюн сплюнул ему вслед: ─ Что, корчишь из себя важную шишку?

Тётушка Чжан толкнула его локтем: ─ Не связывайся ты с ним, он же кадр из сбыткооператива.

Чжао Даюн фыркнул, покачал закинутой ногой и, беззаботно откинувшись назад, не придал её словам значения.

Хань Чжэн уже отошёл на десяток с лишним шагов.

Он шёл всё так же – не быстро и не медленно, спина прямая. Но правый глаз его чуть прищурился и снова расслабился.

Серый переходит в чёрный.

Он уже видел такую тенденцию. В прошлом году у старика Суня в бригаде появился похожий цвет, а через полмесяца старик Сунь упал с трактора и сломал ногу.

Серая пелена на Чжао Даюне была гуще, чем была тогда у старика Суня.

Когда Хань Чжэн вошёл в ворота сбыткооператива, Сяо Лю за прилавком протирала полки. Увидев его, она поздоровалась: ─ Брат Хань, начальник Лю тебя искал, говорит, сегодня должна прийти партия товара из уезда, нужно сверить.

Хань Чжэн хмыкнул, переоделся в синий рабочий халат и направился в кабинет в глубине.

Проходя мимо прилавка, он на миг задержался, глядя на ряд эмалированных кружек на полке.

Рядом стояли несколько алюминиевых коробок для еды.

Маленькие. Размером с ладонь.

Хань Чжэн пару секунд смотрел на коробки и вдруг спросил:

─ Сяо Лю, а в сбыткооперативе нет маленьких эмалированных мисок?

----------

«Вопросы прописки»

Сяо Лю порылась под полкой и выудила на свет эмалевую чашку с ладонь величиной, по венчику которой шла выцветшая кайма из красных цветков сливы.

─ Осталась всего одна, да и на ободке небольшой скол, – хочешь забрать, Хань-гэ? Всё равно списать её нельзя.

Хань Чжэн взял чашку, повертел в руках, подушечкой большого пальца потёр крошечный, с рисовое зерно, скол, ничего не сказал и сул её в дорожную сумку.

Утренние счета сошлись ровно наполовину. Накладные, присланные из уезда, не совпадали с остатками на складе: не хватало трех рулонов серой ткани и двух ящиков спиртных… то есть спичек. Хань Чжэн перелистывал бухгалтерскую книгу, кончик пера несколько раз постучал по цифрам, и вскоре он обнаружил ошибку в записях, сделанных при поступлении товара в прошлом месяце.

Он положил исправленный бланк на стол начальника Лю и бросил взгляд на настенные часы.

Без десяти двенадцать.

─ Сяо Лю, я отлучусь на полдня.

Не дожидаясь ответа, он снял синий матерчатый фартук, повесил его на крючок за дверью и вышел из сбытокооператива.

От Ханьцзягоу до коммуны пешком идти минут двадцать. Хань Чжэн шагал быстро и добрался до дому за пятнадцать минут.

Калитка не была заперта на засов.

Толкнув ее, он вошел и увидел старуху Хань: та сидела на корточках у входа в кухню и перебирала фасоль. Ребенка во дворе не было.

─ В комнате, ─ не поднимая головы, бросила старуха Хань. ─ Ни плача, ни криков – сидит на твоей кровати чууркой, и на зов не отзывается.

Хань Чжэн шагнул в горницу.

Цзян Чэньчжоу и впрямь сидела на постели. В той же утренней позе: скорчившись в углу, закутанная в хлопчатобумажную ткань, и в упор глядя двумя глазами на дверь.

В тот миг, когда она увидела Хань Чжэна, ее глаза вспыхнули.

Совсем ненадолго – будто чиркнули спичку, и она тут же погасла.

Хань Чжэн вытащил из сумки эмалевую чашку, поставил ее на прикроватную тумбочку и, наклонившись, поднял девочку на руки.

Малышка до ужаса исхудала, в руках она казалась невесомой, почти ничего не весила. Две тощие ручки на мгновение замерли, а затем медленно обвились вокруг его шеи.

Одной рукой Хань Чжэн поддержал ее под задик, другой подхватил сумку и вышел со двора.

Старуха Хань окликнула его в спину: ─ Куда собрался? –

─ По делу. –

Старуха хотела расспросить дальше, но его след уже остыл в переулке.

От Ханьцзягоу до усадьбы коммуны приходилось пересекать полдеревни, а затем преодолевать отрезок грунтовой дороги для тракторов. Хань Чжэн шел с ребенком на руках и по дороге то и дело встречал знакомых.

─ Хань Чжэн? Это чьего ребенка ты на руки взял? –

─ Ого, неужто и вправду его дочка? А вчера говорили, будто пустые слухи… –

─ Заместитель заведующего сбытокооперативом отцом стал, ха-ха-ха… –

Хань Чжэн не удостоил никого ответа.

Цзян Чэньчжоу уткнулась лицом ему в ямку на шее, а ее крошечные ручонки мертвой хваткой вцепились в его воротник.

Усадьба коммуны представляла собой ряд одноэтажных кирпичных домов под черепичной крышей. Паспортный стол занимал крайнюю комнату с восточного торца, над входом висела деревянная доска с красными буквами на белом фоне, краска на которой облупилась наполовину.

Хань Чжэн толкнул дверь.

Внутри сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти с очками в роговой оправе на переносице, усердно перелистывая толстую, с ладонь, книгу актов гражданского состояния. На столе красовались эмалевая кружка с чаем и стопка бланков, вода в кружке давно остыла.

Начальник хусо Ху.

─ Ох, Хань Чжэн? ─ начальник Ху поднял голову, его взгляд упал на ребенка на руках у посетителя, а глаза за линзами моргнули пару раз. ─ Ты это… –

─ Прописать ребенка, ─ Хань Чжэн перехватил девочку на левую руку и вытащил из сумки сложенный лист бумаги. ─ Моя дочка, три года, записать на мое имя. –

Начальник Ху взял бумагу, вгляделся – это оказалось письмо. Дочитав, он поправил очки, а на его лице проступило выражение глубокого затруднения.

─ Хань Чжэн, братец, не то чтобы я не хотел тебе помочь, ─ он положил письмо на стол и постучал по нему пальцем. ─ У ребенка нет свидетельства о рождении, нет документов о передаче прав с подписью матери, одна лишь частная записка – я никак не могу оформить прописку. –

Хань Чжэн промолчал.

Начальник Ху тяжело вздохнул, раскрыл лежащую на столе амбарную книгу и ткнул пальцем в густо исписанные строчки: ─ Если ты действительно хочешь оставить ребенка у себя, по правилам придется оформлять усыновление. Справка от коммуны, печать бригады, да еще утверждение в уездном отделе гражданских дел. Быстро – месяца за три-четыре, а то и полгода провозишься. –

Три-четыре месяца.

Хань Чжэн опустил глаза на ребенка. Цзян Чэньчжоу во все глаза уставилась на эмалевую кружку на столе начальника Ху, погруженная в какие-то свои мысли.

─ Никакого усыновления, ─ отрезал Хань Чжэн.

Начальник Ху опешил.

─ Она моя родная кровь, ─ голос Хань Чжэна звучал ровно, без лишних интонаций. ─ Записать на мое имя, на мою фамилию. –

Начальник Ху приоткрыл рот, не зная, что и отвечать. На лице этого молодого человека невозможно было заметить ни тени смущения или вымысла, а говорил он с такой естественной невозмутимостью, будто заявлял: «Сегодня солнце светит».

─ Говоришь, родная… но ведь должно быть свидетельство о рождении? – скрепя сердце осведомился начальник Ху.

Хань Чжэн ничего не ответил. Запустив руку в потайное отделение сумки, он извлек на свет еще один сложенный лист.

То было не письмо.

Свидетельство о рождении.

Бумага помята, сгибы пожелтели, но почерк четок, а печать отчетлива. Круглая красная печать в правом нижнем углу принадлежала уездной больнице.

В графе «отец»: Хань Чжэн.

Начальник Ху поднес документ к лампе, повертел так и этак, потрогал пальцами бумага на ощупь, сверил номер печати.

Выражение его лица переменилось.

─ Печать… настоящая. –

Начальник Ху снял очки, протер их, надел заново и перечитал все сызнова, словно опасаясь, что зрение его подвело. Убедившись в подлинности, он круто переменил тон.

─ Сяо Ма! ─ гаркнул он в глубину комнаты. –

Из внутренних покоев высунулся парень лет двадцати с небольшим.

─ Принеси бланк прописки да достань домовую книгу третьего участка. –

Делопроизводитель Сяо Ма сработал споро: бланки и домовая книга вкупе с чернильницей и перьевой ручкой тотчас очутились на столе. Начальник Ху собственноручно заполнил бумагу, а на половине строки поднял глаза: ─ Как звать-то девочку? –

Хань Чжэн даже не задумывался.

─ Хань Чэньчжоу. –

Перо оставило на бумаге уверенный росчерк.

Имя: Хань Чэньчжоу. Пол: женский. Возраст: три года.

Отец: Хань Чжэн. Адрес: коммуна Циншань, производственная бригада Ханьцзягоу.

Начальник Ху поставил печать, Сяо Ма сбегал туда-сюда пару раз, и не прошло и получаса, как новая книжка прописки оказалась в руках у Хань Чжэна.

Совсем тоненькая книжица.

Хань Чжэн заглянул внутрь, захлопнул ее и спрятал в нагрудный карман дорожной сумки.

Выйдя с ребенком из усадьбы коммуны на улицу.

Полуденное осеннее солнце падало по косой, заставляя щебенку на тракторной дороге отливать белесой белизной. Цзян Чэньчжоу – теперь уже Хань Чэньчжоу – вцепилась в его воротник, спрятав половину личика у него на груди, и наружу глядел лишь один глаз.

Кроха тихонько сжалась в комочек, не издавая ни звука.

Хань Чжэн опустил взгляд на нее.

Уголки его рта чуть дрогнули, но тут же вернулись к привычной суровой жесткости.

При проходе мимо дверей сбытокооператива оттуда пулей выскочил человек.

Старик Чжоу. Ему было около сорока, он слыл ветераном кооператива, человеком прямым и в делах основательным.

─ Начальник Хань! А мы как раз тебя ищем, ─ подбежал к нему старик Чжоу, зажав под мышкой пачку бумаг. ─ Тут из уезда партия бракованной ткани прибыла, начальник Лю велел узнать твое решение. –

Хань Чжэн протянул руку и забрал бумаги.

Старик Чжоу подался ближе и понизил голос:

─ Кстати… у начальника Лю сегодня вид хуже некуда, видать, кто-то из начальства приезжал и беседовал с ним. –

Хань Чжэн слегка приподнял веки.

Правый глаз непроизвольно сузился, а взгляд скользнул поверх плеча старика Чжоу на серое кирпичное здание сбытокооператива.

Сияние над крышей всей постройки из белоснежного стало слегка отдавать серым.

Словно чистую тряпку макнули в грязную воду.

─ Кто приезжал? ─ поинтересовался Хань Чжэн.

Старик Чжоу потер ладони, на его лице отразилось неопределенное напряжение: ─ Толком не разглядел, приехали на джипе, уединились в кабинете начальника Лю почти на целый час. Когда вышли – лицо у начальника Лю было… тьфу, страшнее твоего. –

Хань Чжэн молчал. Ребенок на руках зашевелился, и маленькие пальчики дернули его за воротник.

Старик Чжоу бросил косой взгляд на девчушку, собирался что-то сказать, но передумал и проглотил слова.

Хань Чжэн засунул пачку бумаг в сумку и зашагал вглубь кооператива.

Сделав два шага, он вдруг остановился и обернулся на старика Чжоу.

─ Начальник Лю сейчас в кабинете? –

Старик Чжоу покачал головой: ─ Ушел. Говорит, отправился в коммуну к секретарю, а перед уходом велел передать: чтобы ты сегодня же подготовил план реализации той бракованной партии материи, завтра спозаранку он намерен с ним ознакомиться. –

Хань Чжэн помолчал пару секунд.

─ Что-нибудь еще он говорил? –

Старик Чжоу почесал затылок, задумался на миг и снова перешел на шепот: ─ Только одну фразу: «Это местечко, судя по всему, придется освободить». –

----------

«Отношение бабушки»

«Это местечко, судя по всему, придется освободить».

Хань Чжэн прокрутил эти слова в голове, не выказав на лице ни единой эмоции.

Сунув накладные на бракованную ткань в сумку, он принес ребенка домой. Дорогу проделали в молчании, малютка на руках тоже вела себя тихо: одна рука сжимала его воротник, а вторая спряталась в складках материи, сжавшись в крошечный кулачок.

К возвращению домой день уже наполовину померк.

Хань Чжэн усадил девочку на постель в горнице, достал ту самую эмалевую чашку с ладонь и поставил возле ее руки. На венчике красовались выцветшие красные сливы, она наклонила голову, глянула пару раз, но трогать не стала.

─ Завтра будешь есть из нее, ─ сказал Хань Чжэн.

Она промолчала, но глазенки снова повернулись к чашке.

На следующее утро Хань Чжэн по обыкновению приготовил на пару половину пиалы омлета и, переложив в новую чашку, подал к постели. На сей раз дело пошло быстрее, чем вчера: помедлив секунду-другую, она приоткрыла рот и проглотила четыре ложки.

На одну ложку больше, чем вчера.

Уголки рта Хань Чжэна едва заметно дрогнули, когда он забирал посуду, но так, чтобы никто не заметил.

Перед уходом он отнес ребенка в горницу и бросил старухе Хань: ─ Я вернусь после полудня. –

Старуха Хань стирала во дворе белье, даже не подняв головы: ─ Знаю. –

Хань Чжэн глянул на нее, добавлять ничего не стал, распахнул калитку и вышел.

Звук захлопнувшейся калитки глухо пронесся по переулку.

Сяо Чэньчжоу соскользнула со скамейки и побежала босыми ножками к порогу горницы, высунув наружу половинку головы в направлении калитки.

Дверь заперта.

Никого.

Она присела на пороге, обхватив колени обеими руками, и крошечное тело, укутанное в ткань, сжалось в комочек.

Она не плакала, не капризничала, не издавала ни звука.

Просто сидела так.

Не мигая, она уставилась в сторону калитки, а в глазах стояла влажная пелена.

Старуха Хань оторвалась от стиральной доски и заметила маленькую согбенную фигурку на пороге.

Губы ее шевельнулись, но вслух не было произнесено ни слова, после чего она снова склонилась над тазом.

Закончив со стиркой, она принялась кормить кур, а управившись с птицей – мести двор. Подметая от восточного угла к западному, метла наотмашь обогнула порог, избегая задевать сжавшегося там человечка.

Когда солнце поднялось выше забора, плетеную калитку кто-то отворил снаружи.

─ Сноха дома? –

Во двор ступила женщина лет тридцати с небольшим, держа в руках пиалу, прикрытую серым отрезом материи. Круглолица, с густо нарисованными бровищями, тонкими губами и выдающимся вперед подбородком при улыбке.

Ван Гуйхуа. Вторая тетушка по линии второй ветви клана Хань.

Старуха Хань выпрямила спину, и выражение ее лица сделалось прохладнее: ─ Гуйхуа, зачем пожаловала? –

─ Да так, зашла проведать, ─ Ван Гуйхуа протянула пиалу, приподняла тряпицу – под ней лежали два куриных яйца. ─ Мои несушки в эти дни исправно неслись, принесла парочку снохе для подкрепления сил. –

Старуха Хань не взяла угощение.

Она слишком хорошо знала эту женщину. Из уст второй ветви сроду не вылетало доброго слова, а если та приносит яйца – жди подвоха.

Впрочем, Ван Гуйхуа и не смутилась: сама поставила пиалу на каменную тумбу у кухонной двери, хлопнула в ладоши и с улыбкой зыркнула в сторону горницы.

─ Уж не та ли девчонка, что Чжэн-цзы приволок? –

Лицо старухи Хань помрачнело.

Ван Гуйхуа уже подошла к дверям горницы. Заглянув вниз на присевшего у порога ребенка, она презрительно цокнула языком: ─ Ишь ты, малютка какая, тощая, словно котенок. –

Сяо Чэньчжоу подняла голову и, заметив незнакомое лицо, склонившееся над ней, судорожно напрягла плечи и вжалась в дверной косяк.

Ван Гуйхуа не обратила внимания на ее испуг, присела на корточки и ущипнула девчушку за щеку.

И при этом с улыбочкой произнесла: ─ Мордашка-то видная. –

Но пальцев жалеть не стала.

Длинный ноготь впился в плоть, провернувшись на пол-оборота.

У Чэньчжоу на глаза тут же навернулись слезы.

─ Ох… –

Она прикусила губу – изо всех сил, чтобы не выпустить наружу ни звука. Обеими руками вцепилась в колени, тело отчаянно подалось назад, пока не уперлось в косяк, где отступать было уже некуда.

Ван Гуйхуа отняла руку, поднялась на ноги и небрежно отряхнула пальцы.

Повернувшись к старухе Хань, она продолжала улыбаться, но голос понизился на полтона: ─ Сноха, скажу слово, пусть и не к месту – Чжэн-цзы все-таки кадр ответственный, неужто не мог найти пару, чтобы не подбирать всякого прибёдыша со стороны? Люди языками зачешут, стыдоба какая. –

Шея старухи Хань натянулась струной.

Ван Гуйхуа подступила еще на полшага, понизив голос еще сильнее: ─ Наш род по мужской линии три поколения держится на одном сыне, деду скоро семьдесят стукнет, а он всё ждет, когда Чжэн-цзы продолжит род. Возиться с девчонкой – это что за срам? Вырастет – чужая семья заберет, вода утечет, даром корм переводить. –

Эти слова ранили старуху Хань прямо в сердце.

Ее губы задрожали, а лицо пошло пятнами: то бледными, то синюшными.

Ей хотелось возразить, но язык не поворачивался. Ибо каждое слово Ван Гуйхуа повторяло то самое, что она сама крутила в мыслях круглые сутки последние двое суток.

Малышка на пороге сжалась в комочек, а на щеке в месте щипка багровело пятнышко, похожее на отпечаток пальца.

Старуха Хань увидела его.

Ее взгляд задержался на этом следе на долю секунды.

Затем последовало мгновение колебания.

Она отвела глаза и, ухватив Ван Гуйхуа за локоть, потянула к выходу: ─ Ладно тебе, ладно, с делами ребенка наша семья разберется сама, нечего суеться. –

─ Да я ведь из переживаний за сноху… –

─ Не хлопочи понапрасну. –

Старуха Хань выпроводила гостью за плетеную калитку с неопределенным выражением на лице – то ли раздражения, то ли чего еще.

Оглянувшись, она кинула взгляд на горницу.

Порог пустовал.

Девчушка неведомо когда шмыгнула вглубь комнаты.

Старуха Хань постояла пару секунд, повернулась и пошла в кухню варить вечернюю похлебку, больше к горнице не подходя.

Под вечер воротился Хань Чжэн.

Когда он отворил калитку, от дневного света осталась лишь жалкая кроха. В горнице не горело ни единой лампы, царил кромешный мрак.

Подойдя к постели, он обнаружил, что ребенок забился в угол.

В точности в такой же позе, как и утром перед уходом.

Он опустился на корточки.

Лицо девочки было спрятано в коленях, услышав шорох, она подняла голову, и ее глаза в полумраке блестели до жути.

Хань Чжэн разглядел багровое пятно на ее щеке.

С правой стороны, в виде дугообразного следа от ногтя, по краям с легким синеватым отливом.

Он поднял палец и легонько коснулся этого следа.

Ребенок вздрогнул, но отстраняться не стала.

Хань Чжэн не стал расспрашивать, что стряслось.

Правый глаз его едва заметно сузился.

Золотистое сияние по-прежнему мягко окутывало ее. Но самый внешний край ауры словно обо что-то зацепился, впитав в себя едва-едва заметный сероватый оттенок.

Тоньше чернил. Легче дыма.

Однако он это видел.

Медленно поднявшись, Хань Чжэн перевел взгляд на сторону кухни.

Старуха Хань как раз выходила оттуда с пиалой жидкой каши и нос к носу столкнулась с его взглядом.

Он не проронил ни слова.

Губы старухи Хань шевельнулись, но она молча проследовала мимо с пиалой.

Наступила ночь.

Хань Чжэн принес разогретый на плите омлет и стал кормить ее с ложечки. Она съела пять ложек. На одну больше, чем утром.

Влажной тряпицей Хань Чжэн умыл ей лицо. Когда он коснулся правой щеки, она болезненно втянула голову в плечи, и тогда его пальцы обошли багровый след, протирая лишь кожу вокруг.

Прикрутив фитиль лампы потише, он уложил ее на матрас, а сам присел у изголовья.

В той же позе, что и прошлой ночью.

За окном завывал ветер, трепля крышу курятника во дворе так, что та хлопала на все лады. Сяо Чэньчжоу свернулась калачиком у него под боком, упорно не желая смежать веки.

Ее маленькие пальчики пошарили по матрасу и наткнулись на руку Хань Чжэна, лежащую у него на коленях.

Худенькие пальчики крепко ухватились за его указательный палец.

Точь-в-точь как вчера.

Но на сей раз она сжала его намного сильнее.

Мертвецкой хваткой.

А затем она заговорила.

Голосок ее звучал хрипло, сухо и беззвучно, почти неразличимо.

─ Уйди… –

Хань Чжэн опустил голову.

Ее губы дрожали, слезы наконец хлынули наружу, безмолвно заливая все лицо.

─ Уйди… –

Повторила она снова.

Не призывая кого-то.

Умоляя.

Она хотела, чтобы он ушел.

Она решила, что здесь ее тоже прогоняют.

----------

«Не уходи»

─ Уйди… –

Это слово сорвалось с ее губ с легкостью сухой осенней листвы, упавшей на землю.

Рука Хань Чжэна замерла.

Маленькая ладошка, сжимавшая его палец, дрожала, и каждый тощий палец напрягался изо всех сил, тратя последние остатки оставшихся в теле сил.

И при этом она просила: «Уйди».

Присев на корточки у края постели, Хань Чжэн всматривался в этого трехлетнего ребенка.

Ни слез, ни криков, ни катания по полу, никаких капризов, свойственных другим детям. Она просто тихонько сжалась под одеялом, глаза ее переполнились слезами, а губы были искусаны до крови, лишь бы не выпустить наружу плач.

Такое выражение лица.

Хань Чжэн уже видел раньше.

В углу за прилавком сбытокооператива порой прятался бездомный котенок. Тощий, в колтунах, его гоняли метлой, а он не бежал и не мяукал, просто садился под стеной и глядел на тебя таким вот смирившимся взглядом.

Бояться больше не нужно. Ибо страх все равно ничем не поможет.

Кадык Хань Чжэна тяжело дернулся.

Он приоткрыл рот и понял, что совершенно не умеет говорить мягких слов.

Меньше всего на свете он был способен расточать нежности. На собраниях коммуны он сидел в углу, на расспросы коллег отвечал в пределах трех фраз, на десять нравоучений старухи Хань отвечал одним словом. Он умел сводить балансы кооператива до последней копейки, умел с первого взгляда определить, у кого меняется цвет ауры.

Но утешать людей он не умел.

Никогда не умел.

В комнате стоял полумрак, пламя масляной лампы металось под порывами ветра, проникавшего сквозь щель в окне. Тени на стене то вырастали, то уменьшались.

Слезы Цзян Чэньчжоу наконец брызнули из глаз.

Беззвучно. Капля за каплей, они скатывались по исхудавшим щекам прямо на подушку. Она даже не поднимала руки, чтобы вытереть их, позволяя влаге течь дальше, губы ее продолжали дрожать, но всхлипы по-прежнему не вырывались наружу.

Из страха, что крик навлечет какую-нибудь беду.

Правая рука Хань Чжэна сжалась в кулак, потом разжалась.

Он глубоко вздохнул.

И заговорил.

Голос прозвучал тихо, с неуклюжестью, к которой он сам вовсе не привык.

─ Никуда я не уйду. –

Всего два слова.

Ресницы Цзян Чэньчжоу дрогнули.

Капли слез повисли на них, покачиваясь, но не падая.

Хань Чжэн чувствовал, как в горле пересохло, каждое слово давалось с трудом. Но он продолжал говорить дальше.

─ Никто не уйдет. Ты будешь жить здесь. –

Пауза.

Долгая пауза.

─ Это твой дом. –

Стоило этим четырем словам слететь с губ, как он сам на мгновение остолбенел.

Он никогда прежде не произносил подобного. Никому. Ханьцзягоу был местом, где он вырос, но сам он никогда не считал его «домом». За свои двадцать четыре года он повидал слишком много грязи и переплетений чужих судеб, наслушался слишком много злословий за спиной; этот двор, эта комната, этот переулок казались ему всего лишь местом, где можно переночевать.

И тем не менее он сказал трехлетнему ребенку: «Это твой дом».

Сказав это, он не ощутил никакой фальши.

Цзян Чэньчжоу в упор смотрела на него.

В этих огромных глазах плескались слезы, влажный блеск, страх – и нечто до боли трогательное, продиктованное предельной осторожностью.

Пытка недоверием.

Она проверяла.

Правда это или ложь.

Хань Чжэн не торопил ее, не допытывался и не добавлял ничего лишнего. Он просто сидел на корточках у постели, не меняя позы. Колени упирались в твердый деревянный пол, отзываясь тупой болью, но он не шевелился.

Время тянулось медленно.

Ветер задувал в оконную щель, то заставляя пламя лампы клониться вбок, то выпрямляя его вновь.

Прошло немало времени.

Быть может, минута, а может, и все пять.

Ладошка Цзян Чэньчжоу, сжимавшая его указательный палец, разжалась.

Сердце Хань Чжэна на миг ухнуло вниз.

Но в следующий же миг маленькая ручка не спряталась обратно.

Ее пальчики медленно, нерешительно, дюйм за дюймом поползли вверх.

Проскользнули по тыльной стороне его ладони, по запястью и добрались до рукава.

А затем уцепились за пуговицу на его обшлагах.

За тусклую, выстиранную матерчатую пуговицу.

Она вцепилась мертвой хваткой.

Все пять пальцев напряглись изо всех сил.

Хань Чжэн опустил глаза на эту ручонку, сжимающую пуговицу, и горло ему снова перехватило.

Он не стал отнимать руку.

Другую руку он положил поверх края одеяла, загораживая проход для ветра из щели.

Тело Цзян Чэньчжоу все еще подрагивало, но уже не так сильно. Ее губы наконец разжались, прекратив терзать себя. Глаза оставались открытыми, неотрывно глядя на лицо Хань Чжэна.

Смотрела долго.

Постепенно ее веки стали тяжелеть. Раз, другой, она отчаянно противилась сну, не желая смыкать глаз.

Хань Чжэн протянул руку и аккуратно подоткнул край одеяла, прикрыв ее обнаженные плечи.

Наконец ее глаза закрылись.

Но пальцы не разжались.

Пуговица по-прежнему была зажата в ее ладошке – так крепко, словно в страхе, что стоить ей ослабить хватку, как человек исчезнет.

Хань Чжэн не вернулся на свою постель.

Он прислонился боком к краю кана, одна рука лежала плашмя на краю одеяла, а другая небрежно поддерживала спину ребенка. Поза вышла крайне неудобной: шея скривилась, плечо упиралось в жесткий угол деревянной рамки кана, кости ныли.

Однако он не двигался.

Ночь углублялась.

Куры во дворе давно умолкли, вдали изредка доносился одинокий собачий лай, разорванный ветром на обрывки.

Лунный свет просачивался сквозь дыру в бумажной оклейке окна, образуя на полу белесое пятно.

Дверь горницы тихонько приотворилась.

Ни звука. Движение было предельно осторожным, чтобы не разбудить спящих в комнате.

На пороге стояла согбенная фигура.

Старик Хань.

На нем был ватник в заплатах, на босу ногу надеты матерчатые туфли, а седые волосы реденькими прядями прилегали к черепу. Морщины на лице при лунном свете казались высеченными ножом бороздами, достаточно глубокими, чтобы удерживать зернышко проса.

Он стоял в дверях, не входя внутрь.

Просто стоял и смотрел.

Долго смотрел.

Устроившийся на краешке кана молодой мужчина выглядел во сне нескладно: шея набок, брови хмурятся, явно не отдыхая по-настоящему. Скорчившееся под одеялом дитя казалось настолько тощим, что бугорок от ее тела почти не выделялся, а обе руки накрепко вцепились в рукав мужчины, на щеках же всё еще белели следы высохших слез.

Кадык старика Ханя шевельнулся.

Губы подрагивали, но слов не последовало.

Простояв с курительную палочку времени, он беззвучно отступил назад.

Во дворе лунный свет струился холодом, заставляя синеватым блеском отсвечивать кирпичи мостовой. Старик Хань присел на каменный чурбан у угла двора, где сиживал уже не один десяток лет, и вытащил из-за пояса трубку с длинным чубуком. Набив табак в медную чашечку, он чиркнул три спички, прежде чем огонь занялся.

Он выкурил трубку.

Дым медленно рассеивался в лунном сиянии.

Закончив курить, он выбил пепел о ножку чурбана, поднялся и, шастая матерчатыми туфлями по земле, неторопливо побрел в свою комнату.

Наступил новый день.

Едва забрезжил рассвет, на кухне зашевелились.

Старуха Хань встала спозаранку, присела на корточки у очага, разводя огонь для каши, в чугунке раздавалось веселое бульканье. Подбрасывая хворост в топку, она услышала позади шаги.

То были не шаги Хань Чжэна.

Хань Чжэн ходил легко и быстро, едва касаясь пятками пола. Эти же шаги были медленными, тяжелыми, каждый шаг опускался основательно.

Старик Хань стоял в дверях кухни.

Старуха Хань обернулась: ─ Старик, чего это ты так раным-рано поднялся? –

Старик Хань не удостоил ее ответом.

Постояв пару секунд, он произнес фразу:

Голос его звучал негромко, хрипло, так, будто слова сдерживались всю ночь напролет.

─ Сноха, протопи кан посильнее. –

Рука старухи Хань замерла.

Взгляд старика Ханя устремился в сторону горницы, а в помутневших старческих глазах промелькнуло нечто не поддающееся описанию.

─ Ребенок тощий как лучина, холода не выдержит. –

В топке с треском вспыхнуло пламя.

Рука старухи Хань с зажатой в ней лучиной застыла на весу, а на лице отразилась сложнейшая гамма чувств.

----------

У кухонной плиты

Старуха Хань ничего не ответила старику Ханю.

Присев на корточки перед печью, она засунула в топку зажатую в руке сухую ветку. Язык пламени лизнул дерево, издав треск.

Старик Хань не стал повторять дважды. Повернувшись, он вышел из кухни, шлепая матерчатыми туфлями по земле, направился в угол двора и уселся на свой каменный чурбан.

В кухне осталась только старуха Хань.

Каша в чугунке покрылась пузырями и глухо булькала. Посмотрев какое-то время на огонь в топке, она вдруг встала, зачерпнула горсть сорговой муки из глиняного горшка в углу, плеснула воды и скатала два паровых узелка – вовотоу.

Собираясь выкладывать их на бамбуковую пароварку, она помедлила.

И скатала еще один, поменьше.

Чуть меньше кулака, с ладонь, как раз такого размера, чтобы его могла обхватить крошечная детская ручка.

Укладывая его в пароварку, она спрятала этот маленький глубоко внутрь, прикрыв большими, словно опасаясь, что кто-то заметит.

Хань Чжэн встал позже нее.

Он проспал всю ночь сидя на краю канга, и шея у него затекла так, что не поворачивалась. Когда он зашел на кухню за кашей, старуха Хань уже кормила во дворе кур.

Лишний маленький вовотоу в пароварке он заметил.

Ничего не сказав, он унес кашу и вовотоу в комнату.

Хань Чэньчжоу уже проснулась. Неизвестно, когда именно, но она сидела в постели, обеими руками обхватив тусклую эмалированную миску, повернув к лицу узор из красных слив на бортике.

Увидев вошедшего Хань Чжэна, она шевельнула глазами.

Улыбки не было, но ее зрачки неотступно следовали за ним от порога до самого края кровати.

Хань Чжэн перелил кашу в эмалированную миску, зачерпнул ложку и протянул ей. Она открыла рот и проглотила.

Быстрее, чем в предыдущие дни.

Хань Чжэн раскрошил маленький вовотоу, опустил крошки в кашу, размял ложкой до состояния похлебки и скормил еще пару ложек. Пожевав пару раз, она проглотила.

На пятой ложке Хань Чжэн не стал кормить ее напрямую.

Он положил ложку в миску и подвинул посуду к ней.

Хань Чэньчжоу посмотрела на миску, потом подняла взгляд на него.

Хань Чжэн молча взял ее правую руку и вложил ручку ложки в ладошку.

Пальчики у нее были слишком тонкими, удержать ложку не получалось. Ложка в ее руке сильно задрожала, она зачерпнула, и бо́льшая часть каши пролилась на матрас.

Ее лицо вмиг побелело.

Все тело задеревенело, глаза испуганно расширились, губы задрожали – на лице снова появилось то знакомое выражение ожидания неизбежной брани.

Хань Чжэн стер рукой капли каши с матраса.

Он не нахмурился, не вздохнул, не произнес ни единого слова.

Он снова вложил ложку ей в руку, своей ладонью накрыл ее тыльную сторону и, помогая зачерпнуть, поднес ко рту.

На этот раз ничего не пролилось.

Она обхватила губами ложку, пожевала два раза и проглотила. Глаза все еще были красными, но губы дрожать перестали.

Он снова помог ей зачерпнуть вторую ложку.

На третьей ложке она попыталась сделать движение сама.

Рука все еще дрожала, но ложка не выпала, а на ободок миски пролилась лишь капля каши.

Хань Чжэн разжал руку.

Она замерла на мгновение, опустив взгляд на кашевую похлебку в миске, затем перевела его на ложку.

И сама зачерпнула четвертую ложку.

Половина расплескалась.

Но в рот попало.

Из дверного проема кухни донесся звук.

Неизвестно когда оказавшаяся у входа в горницу старуха Хань сжимала в кулаке остатки дробленки, оставшиеся от кормления птицы. Бросив беглый взгляд в комнату и заметив пятна каши на матрасе, она опустила уголки ртов.

─ Транжира.

Голос негромкий, словно говорила сама с собой.

Развернувшись, она вернулась на кухню и больше не заглядывала.

Но вскоре из кухни снова донесся звук месимого теста.

Проходя мимо кухни перед выходом из дома, Хань Чжэн заметил, что в пароварке прибавился еще один маленький вовотоу.

Такой же размер, как утренний, спрятанный в самом дальнем углу и прикрытый крупными.

Выйдя за ворота усадьбы, он направился по грунтовой дороге к деревенскому краю.

Под большим вязом у площадки для сушки зерна сегодня народу собралось больше обычного.

Не успел Хань Чжэн подойти ближе, как его правый глаз едва заметно сузился.

Устроившись у корней вяза, Чжао Даюн положил рядом с ногой тесак для хвороста и точильным бруском неторопливо водил по лезвию. Рядом присели на корточки двое оборванцев – местные тунеядцы из соседней деревни, которых Хань Чжэн знал в лицо, но по именам не помнил.

Трое сгрудились вместе, о чем-то шептались.

─ …Тот Сунь из Личжуана на востоке брал зерно в долг перед новым годом, до сих пор ни зернышка не вернул… ─

─ …Говорит, нету, а по-моему, просто прибедняется… ─

─ …Не отдают – пойдем возьмем сами, руки у всех свои, чего бояться черт знает чего… ─

Шаги Хань Чжэна не замедлились. Проходя мимо троицы, он смотрел прямо перед собой, словно ничего не слышал.

Но в тот самый миг, когда он поравнялся с Чжао Даюном, его правый глаз разглядел всё до мелочей.

Сети больше не было.

Аура вокруг этого человека превратилась в густой черно-серый сгусток. Такой тяжелый, что казалось – он не рассеется, а лишь тягостно оседает вниз.

Главным образом сосредоточена в правой руке и на поясе.

Черно-серая. Локализованная. Особенно в руке с тесаком.

Сердце Хань Чжэна тяжело ухнуло.

Это сулило кровавую беду.

Перед прошлогодней трагедией со стариком Сунем его аура из серой переходила в черную, но та чернота была распыленной, окутывающей всё тело. У Чжао Даюна дело обстояло иначе: черная мгла мертвой хваткой вцепилась в руку и пояс.

Это была не пассивная беда.

Это была активная расправа.

Он собирался кого-то покалечить.

Войдя в сбытокооператив, Хань Чжэн переоделся в синий холщовый халат и сначала разобрался с проектом бракованных тканей, оставленным вчера начальником Лю. Написав половину, он отложил перо и вышел к прилавку.

Старик Чжоу как раз раскладывал товар на полках.

─ Старик Чжоу. ─

─ А, брат Хань. ─

─ Ты ведь хорошо знаком с командиром взвода Чжаном из ополчения? ─

Старик Чжоу утер пот: ─ Нормально. Его жена каждый месяц ходит в сбытокооператив за тканями, мы с ней не раз сталкивались. А что такое? ─

Хань Чжэн взял лист оберточной желтой бумаги, оторвал половину, карандашом с прилавка написал несколько слов, аккуратно слохжил листок и протянул старику Чжоу.

─ Передай ему словечко. Скажи, что Чжао Даюн в последнее время ведет себя неспокойно, пусть за ним присмотрят. ─

Взяв записку, старик Чжоу приоткрыл рот, собираясь расспросить, но, взглянув на лицо Хань Чжэна, проглотил вопрос.

─ Ладно, во второй половине дня жена командира взвода придет за керосином, я ей передам. ─

Хань Чжэн коротко хмыкнул, вернулся за свой стол и продолжил писать план.

Под вечер, перед закрытием, у крыльца сбытокооператива остановился велосипед «28».

Хань Дацин. Староста производственной бригады Ханьцзягоу, чуть за пятьдесят, с обветренным темным лицом, широкими ладонями в мозолях, раскатистым голосом и крепким плотным телосложением.

Он пришел к Хань Чжэну по делу.

─ Коммуна требует сосчитать объем сдачи осеннего зерна, велели сбытокооперативу сверить учетные ведомости по заготовкам, ─ Хань Дацин протянул помятую бумажку с уведомлением. ─ Оформи-ка мне к послезавтра детализацию закупок зерна за этот год. ─

Взяв уведомление, Хань Чжэн бросил на него взгляд: ─ Послезавтра принесу. ─

Хань Дацин кивнул, вытащил из кармана папиросу, чиркнул спичкой и пару секунд помедлил.

─ Есть еще разговор. ─

Понизив голос, он подался к Хань Чжэну на полшага.

─ Чжэн-цзы, в коммуне уже вовсю судачат насчет твоего ребенка. Чего только не болтают: одни говорят, у тебя на стороне любовница, другие – что ты подобрал беспризорника. Тебе нужно дать людям какое-то объяснение, иначе пострадает твоя репутация. ─

Лицо Хань Чжэна осталось бесстрастным.

Хань Дацин вздохнул: ─ По крайней мере, кто мать ребенка – тут ведь нужен ясный ответ, верно? ─

─ Никаких ответов не будет. ─

Папироса в пальцах Хань Дацина замерла на полпути.

Аккуратно сложив уведомление и убирая его в сумку, Хань Чжэн ответил ровным голосом:

─ Мой ребенок – ращу сам. Перед кем мне отчитываться? ─

Хань Дацин опешил, приоткрыл рот, в конце концов покачал головой, вскочил на велосипед и уехал.

Когда Хань Чжэн вернулся домой, уже стемнело.

Ворота были приоткрыты, и, стоило ему ступить во двор, как он замер на месте.

Хань Чэньчжоу сидела на корточках под старым вязом в углу двора.

На ней была кофточка, перешитая Хань Чжэном из старого ватника, с непомерно длинными рукавами, полностью скрывавшими кисти рук. Скорчившись на земле, она низко опустила голову и разглядывала что-то внизу.

Муравьев.

Целая цепочка муравьев тянулась вдоль корней к щели в стене, что-то перетаскивая. Она следила за ними с невероятным усердием, склонив голову, чуть приоткрыв рот и не шевелясь.

Хань Чжэн пару секунд постоял у входа во двор.

По привычке прищурился правым глазом.

Золотистая аура всё еще была на месте. Она мягко окутывала присевшую на корточки крошечную фигуркой, став чуть гуще, чем пару дней назад, а окружавшая ее по краям серая дымка почти сошла на нет.

Но на этот раз Хань Чжэн заметил деталь, ускользавшую от него раньше.

Центр свечения.

В районе ее груди горела точка.

Ярче окружавшего золота в несколько раз; это был не рассеянный свет, а плотный, сгущенный, напоминавший крошечное бьющееся золотое сердце.

Зрачки Хань Чжэна на миг сузились.

Прожив двадцать четыре года со способностью видеть сияние, он никогда прежде не встречал подобного ни у одного человека.

Словно что-то почувствовав, Хань Чэньчжоу подняла голову.

Заметив Хань Чжэна у ворот, ее глаза вмиг просветлели.

Теперь это сияние было неподдельным. Маленькое личико переполнилось неукротимой радостью, и весь ее облик вмиг ожил.

Вскочив на ноги, она спотыкаясь побежала к нему, а длинные рукава забавно болтались из стороны в сторону.

На бегу зацепившись за собственный рукав, она едва не упала, но Хань Чжэн в два шага подхватил ее.

Ее тоненькие пальчики вцепились в его воротник с неожиданной силой.

Прижимая ее к себе, Хань Чжэн не сводил взгляда с точки на ее груди.

Эта золотая искра мерцала тихо и ровно, в унисон с биением ее сердечка.

Бви Хань Чжэна медленно сошлись на переносице.

То, что таил этот ребенок, оказалось куда сложнее, чем он предполагал.

----------

Буря в сбытокооперативе

Хань Чжэн отогнал эту мысль.

Золотая искра на груди ребенка билась ровно и спокойно, словно маленькое солнце. Он не мог постичь ее природу и не имел времени вдаваться в подробности.

Ранним утром следующего дня он, как обычно, приготовил яичный гоголь-моголь для ребенка, передал девочку старухе Хань и отправился на службу.

Подойдя к дверям сбытокооператива, он замедлил шаг.

У главного входа стоял армейский джип цвета хаки.

На кузове красовались брызги грязи, ветровое стекло было чисто вытерто, а из-под капота еще шел пар – машина прибыла недавно.

Правый глаз Хань Чжэна чуть сузился.

Он увидел.

Аура над серокирпичным зданием сбытокооператива превратилась из позавчерашней серости в мутное черно-серое облако. Тяжелое, давящее, словно перед ливнем, от которого нечем дышать.

Толкнув дверь, он вошел внутрь.

За прилавком было пусто, Сяо Лю отсутствовала, а товары на полках стояли в беспорядке, будто кто-то впопыхах здесь рылся.

Дверь подсобного кабинета была закрыта, оттуда доносились голоса.

Говорил не один человек.

Переодевшись в синий холщовый халат, Хань Чжэн сел за прилавок. Он не стал подходить к кабинету и принялся дописывать вчерашний план.

Кончик пера сухо шуршал по бумаге.

Дверь кабинета отворилась.

Первым вышел начальник Лю.

Тучный мужчина за пятьдесят, обычно громогласный и всегда двигавшийся стремительно, сейчас стоял с абсолютно белым, лишенным крови лицом. На висках выступил пот, воротничок рубашки был расстегнут, а кадык судорожно дергался.

Правый глаз Хань Чжэна невольно прищурился.

Аура начальника Лю почернела полностью.

Это была не та локальная черно-серая скверна, как у Чжао Даюна, а пропитавшаяся изнутри дотла чернота от макушки до пят. Главным образом она концентрировалась на макушке и обеих руках.

Макушка – карьера.

Руки – источники дохода.

Карьера и доходы перечеркнуты наглухо.

Отводя взгляд, Хань Чжэн снова склонил голову над планом.

Следом за начальником Лю из кабинета вышли трое. Старший из них, лет сорока, был одет в безупречно выглаженный френч, с авторучкой в кармане; лицо его не выражало эмоций, но взгляд был тяжелым, цепким и изучал каждого с предельной дотошностью.

Инспекционная группа.

─ Где бухгалтерские книги? ─ спросил старший.

Голос начальника Лю звучал сипло: ─ В… в том шкафу внутри. ─

─ Выносите всё. ─

Неизвестно откуда вынырнувший Сяо Ма суетливо выволок из шкафа кипу гроссбухов и нагромоздил их на письменном столе.

Трое инспекторов поделили книги и сразу принялись листать страницы.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаги.

Сидя за прилавком, Хань Чжэн не выпускал пера из рук. До него доносились обрывки тихих разговоров из кабинета, шуршание страниц и тяжелое прерывистое дыхание начальника Лю.

Через полчаса из кабинета донесся глухой удар ладони о стол.

─ В приходе и расходе талонов на ткань не хватает двадцати семи штук. Талонов на сахар – пятнадцати. Три ящика спичковах коробок, два ящика мыла. Начальник Лю, как вы это объясните? ─

Голос начальника Лю сорвался на дрожащий фальцет: ─ Учет… учетная ошибка, я потом проверю… ─

─ Учетная ошибка? ─ голос инспектора похолодал на градус. ─ Учетные ошибки на протяжении трех месяцев? ─

Молчание.

Хань Чжэн услышал, как ножка стула начальника Лю царапнула по полу, будто тот вжался в сиденье.

─ Кто вел эти записи? ─

Снова тишина.

Хань Чжэн отложил перо.

Поднявшись, он подошел к дверям кабинета.

Все трое инспекторов одновременно перевели на него взгляды. Начальник Лю тоже испуганно обернулся, в его глазах читались мольба и настороженность.

Хань Чжэн не посмотрел на него.

─ Я заместитель заведующего Хань Чжэн, ─ произнес он с порога, выпрямив спину. ─ Готов содействовать товарищам, если нужно в чем-то разобраться. ─

Старший из проверяющих изучал его пару секунд, затем кивнул: ─ Садитесь. ─

Хань Чжэн сел.

Допрос продолжался около часа.

Инспекторы задавали детальные вопросы, а Хань Чжэн отвечал еще подробнее. Каждая операция, прошедшая через его руки – даты, объемы, ответственные лица – всё называлось им с абсолютной точностью.

─ Записи по распределению талонов на ткань с марта по май вел я, после июня эта часть дел была передана начальником Лю напрямую в уезд. ─

─ Инвентаризацию спичек и мыла я проводил ежемесячно, последняя сверка была двадцатого числа прошлого месяца, остатки совпадают с моими черновыми записями. ─

─ Недостача талонов на ткань и сахар приходится на июль и август, закупку в эти два месяца лично оформлял начальник Лю, я к ней отношения не имел. ─

Он не нападал на начальника Лю. Не бил лежачего. Каждое его слово было голой правдой, бесхитростной и точной, как ведомости, которые он составлял.

Но каждое слово проводило черту.

Что принадлежит ему. А что – нет.

Выслушав его, старший инспектор завинтил колпачок авторучки и сделал несколько записей в блокноте. Взглянув на Хань Чжэна, он добавил во взгляд еще один оттенок.

Это было не подозрение.

─ Товарищ Хань Чжэн, ту часть, что проходила через ваши руки, мы проверили – вопросов нет. ─

Хань Чжэн кивнул и воздержался от лишних слов.

В тот же день во второй половине дня начальника Лю вызвали в коммуну.

Уходя, он оглянулся на Хань Чжэна, его губы шевельнулись, но слов не последовало. Хань Чжэн стоял за прилавком и с холодным спокойствием смотрел, как его фигура исчезает за дверью.

Черная аура мертвой хваткой оплетала его спину.

К вечеру в сбытокооперативе остались только Хань Чжэн и старик Чжоу.

Сяо Лю и Сяо Ма ушли пораньше, шагая нетвердой походкой и переполненные тревогой.

Присев за прилавком, старик Чжоу протирал полки, потом прервал работу и повернулся к Хань Чжэну.

─ Браток, ты ведь все знал заранее? ─

Листая бухгалтерскую книгу, Хань Чжэн даже не поднял головы: ─ Я знаю лишь то, что учет должен быть точным. ─

Старик Чжоу приоткрыл рот и снова проглотил готовое сорваться с языка слово.

С наступлением сумерек Хань Чжэн отправился на складскую инспекцию.

Начальник Лю ушел, и дела сбытокооператива временно легли на его плечи – требовалось досконально вникнуть во все активы.

Склады располагались во внутреннем дворе: ряд кирпичных одноэтажных построек с амбарными замками на дверях. Хань Чжэн проверял их по очереди, сверяя каждую позицию с книгой. Ткани, керосин, спички, мыло, эмалированная посуда – в целом всё сходилось.

Добравшись до самой дальней кладовой, он остановился.

В углу, у стены, стоял старый деревянный ящик.

В половину человеческого роста, покрытый толстым слоем пыли, поверх которого лежали два рулона прошлогодней серой ткани. На крышке висел заржавевший медный замок.

Хань Чжэн перелистал все бывшие у него ведомости.

Ничего.

Этого ящика не было ни в одной описи.

Присев на корточки, он смахнул пыль и попробовал открыть замок ключом. Ключ от кладовой не подошел.

Отыскав на подоконнике кусок проволоки и дважды согнув его, он сунул конец в замочную скважину и повозился несколько секунд.

Щелк.

Замок открылся.

Он поднял крышку.

Внутри оказалось немного вещей, но брови Хань Чжэна медленно сошлись на переносице.

Посмотрев на содержимое пару секунд, он опустил крышку, защелкнул медный замок обратно, но ключ возвращать на связку не стал – сунул его в нагрудный карман.

Сзади послышались шаги.

Высунув голову, старик Чжоу вошел внутрь: ─ Брат Хань, ты всё еще… Что это за ящик? ─

Поднявшись на ноги, Хань Чжэн отряхнул пыль с ладоней.

─ Старик Чжоу, ─ его голос прозвучал тихо, но каждое слово чеканилось четко. ─ То, что ты сегодня увидел, должно умереть у тебя в животе. ─

Лицо старика Чжоу изменилось. Переведя взгляд с присыпанного пылью старого ящика на лицо Хань Чжэна, он сглотнул подступивший ком.

─ Брат Хань, что там на самом деле? ─

----------

«Кровавая ночь»

─ Что тебе знать не положено, о том не спрашивай.

Сказав это, Хань Чжэн взял гроссбух и вышел из кладовой. Старик Чжоу пару секунд постоял столбом, покосился на старый пыльный ящик, сглотнул и направился следом.

По дороге домой его настиг мелкий дождь, и к порогу он подошёл с промокшим насквозь плечом. Войдя в дом, Хань Чжэн уложил ребёнка спать, прилёг на край кана и закрыл глаза.

Слишком много он сегодня пользовался особым зрением.

Ауру всего здания сбытокооператива осмотрел один раз, чёрную дымку на начальнике Лю – два раза, да ещё и при обходе кладовых машинально прошёлся по ним взглядом. В висках глухо и ритмично запульсировала боль.

Он заставил себя уснуть.

Сколько прошло времени – неизвестно, но Хань Чжэн внезапно распахнул глаза.

В комнате было черным-черно. Масляная лампа погасла незаметно, за окном не было луны, и даже сверчки замолчали.

Разбудил его не кошмар.

Это было необъяснимое, смутное чувство. Будто что-то застряло в затылке, тяжёлое, тянущее вниз.

Хань Чжэн сел на кане.

Его правый глаз слегка прищурился, взгляд сквозь дыру в оконной бумаге устремился в ночную тьму.

В сторону деревни.

На восток двигалось густое чёрное облако.

Оно не было неподвижным – оно жило: непрерывно бурлило, катилось вперёд, тяжёлое, липкое, сочащееся злобой.

Чжао Даюн.

Сердце Хань Чжэна ухнуло вниз.

Днём он передал через старика Чжоу записку командиру взвода Чжану из ополчения, и за ним должны были присмотреть. Но сейчас – глубокая ночь, патрульные уже сменились, а если Чжао Даюн вышел затемно, кто его остановит?

То чёрное облако двигалось на восток.

А на востоке – Личжуан.

Слова, которые Чжао Даюн бормотал днём под акацией, одно за другим всплывали в памяти: «Не дадут – сам возьму», «руки-то у меня свои». И ещё тот тесак, что он всё точил и точил о брусок.

Уже не успеть.

Хань Чжэн откинул одеяло и спрыгнул с кана. Движение было слишком резким, он потревожил лежащего рядом малыша. Хань Чэньчжоу в темноте издала невнятное хныканье, ручонкой пошарила по циновке, не найдя его, и снова всхлипнула.

Хань Чжэн наклонился, погладил её по голове и тихо сказал: ─ Спи, маленькая.

Он схватил куртку, висевшую за дверью, натянул обувь и выбежал во двор.

Ночной ветер хлестнул в лицо, пробирая до костей.

Хань Чжэн бросился бегом.

Из Ханьцзягоу в Личжуан нужно было пересечь сухое поле, а затем перевалить через невысокий холм. Днём это занимало около получаса, а ночью идти было ещё труднее: поле в ямах и колдобинах, – и он, зацепив камень, чуть не растянулся.

У самого тока за деревней Хань Чжэн едва не врезался в человека.

Старик Сунь.

Командир взвода ополчения, за пятьдесят, плечистый, с неизменной старой винтовкой за спиной в ночных дозорах, сидел на корточках под большой акацией и курил. Увидев Хань Чжэна, вылетевшего из переулка, он вздрогнул.

─ Товарищ заместитель начальника? Среди ночи ты чего…

─ Чжао Даюн! ─ выдохнул Хань Чжэн, голос его был тихим и напряжённым. ─ Он пошёл в Личжуан, при нём нож.

У старика Суня от удивления чуть не выпала цигарка.

─ Откуда ты…

─ Не спрашивай, времени нет! ─ Хань Чжэн уже обогнал его и побежал дальше.

Старик Сунь колебался лишь секунду.

Он знал Хань Чжэна несколько лет и понимал: этот человек зря говорить не станет и уж точно не выбежит среди ночи ради шутки.

─ Эрвацзы! Шитоу! За мной! ─ крикнул он двум ополченцам на дежурстве и, вскинув винтовку, ринулся следом.

Вчетвером они пересекли сухое поле и перевалили холм.

Висок у Хань Чжэна раскалывался. Днём он слишком часто пользовался зрением, а сейчас давил себя, снова вглядываясь вдаль, отчего глазницы налились свинцом и ныли. Но он не смел закрыть глаза.

Вдали, со стороны Личжуана, чёрное облако остановилось.

Оно замерло над одним двором.

Домом семьи Сунь.

Когда они перевалили через холм и увидели двор семьи Сунь, на гребне стены уже темнел силуэт.

Чжао Даюн.

Он уже вскарабкался на стену, сидел на ней верхом, сжимая в правой руке наточенный тесак, а лезвие холодно поблёскивало в скудном свете.

Он спрыгнул вниз.

«Бам-бам-бам!» – по двору разнеслись удары в дверь, смешанные с хриплым рёвом Чжао Даюна: ─ Сунь Юнгуй, открывай, паскуда! Тридцать юаней, полгода, думаешь, я забыл?! А ну выходи, не то руку тебе отрублю!

Дверная доска ходила ходуном от ударов.

Из дома семьи Сунь донеслись женский визг и детский плач.

─ Быстро! ─ крикнул Хань Чжэн, подбежал к стене, вцепился руками в край и перемахнул внутрь.

За ним, не отставая, перелез старик Сунь, а следом – двое ополченцев. Когда они приземлились во дворе, Чжао Даюн уже прорубил в двери щель. Тесак застрял в дереве, и он, бросив попытки вытащить его, принялся бить по двери ногами.

Засов ходил ходуном.

Ещё пара ударов – и всё.

Старик Сунь бросился на него сзади, обхватил за пояс, навалившись всем весом. Чжао Даюн, с безумными глазами, с нечеловеческой силой дёрнулся и, развернувшись, со всей мочи ударил локтём. Старик Сунь глухо охнул, но хватку не ослабил. Тут подоспели ополченцы, навалились по одному на каждую руку и прижали Чжао Даюна к земле.

Тесак отлетел в сторону.

В лезвии застряла щепка глубиной в полдюйма. Ещё один удар – и дверь бы треснула, а там бы и людям конец пришёл.

Чжао Даюн, прижатый к земле, продолжал выть:

─ Он мне должен! Тридцать юаней! Полгода не отдаёт! Чтоб он сдох, гад!

Хань Чжэн стоял в двух шагах, тяжело дыша.

Правый глаз болел так, что почти не открывался. Вены на висках вздулись и бешено пульсировали, голова гудела. На мгновение зрение помутилось, он моргнул пару раз, а когда снова открыл глаза, аура Чжао Даюна уже изменилась с чисто-чёрной на густо-серую.

Убийственный пыл угас.

На этот раз пронесло.

Чжао Даюну связали руки и ноги, прицепили верёвкой и повели в правление производственной бригады.

Перед уходом старик Сунь бросил на Хань Чжэна взгляд, словно хотел что-то сказать, но промолчал.

─ Иди домой, Чжэн-цзы. Я тут сам разберусь.

Хань Чжэн кивнул и развернулся.

Голова болела так, что ноги заплетались.

На полпути ему пришлось остановиться. Согнувшись, уперев руки в колени, он с полминуты тяжело дышал. Ночной ветер забрался под воротник, пробирая до дрожи, но тупая боль в висках наконец начала отступать.

Когда он толкнул калитку своего двора, в комнатах горел свет.

Хань Чжэн нахмурился. Уходя, он лампу не зажигал.

Он распахнул дверь в горницу.

Хань Чэньчжоу сидела на полу.

Не на кане – она слезла с него. Одеяльце обернулось вокруг неё и волочилось по земле. Она забилась у порога, обхватив колени руками, а её глаза в полумраке горели, как у испуганного зверька.

Она слышала.

Грохот, крики – эти далёкие звуки разбудили её.

Хань Чжэн наклонился и поднял её.

Она мелко дрожала, вся сжавшись в комок, безостановочно трясясь. Она уткнулась лицом ему в шею, пальчики вцепились мертвой хваткой в воротник.

Одной рукой он придерживал её, другой гладил по спине.

Раз. И ещё раз.

Она всё ещё дрожала, но уже не так сильно.

Голос Хань Чжэна сел, слова давались с трудом:

─ Всё хорошо, папа здесь.

Она молчала. Но разжала пальцы на воротнике и обвила его шею, прижимаясь изо всех сил, словно боялась, что он исчезнет.

Хань Чжэн сел с ней на край кана и долго укачивал.

Наконец её дыхание выровнялось, пальцы ослабли, и она, тяжёлая, доверчиво прильнув к нему, уснула.

Хань Чжэн уложил её в кроватку.

Её рука всё ещё держалась за его воротник. Он не стал её убирать. Так и остался сидеть на краю кана, как в прошлые ночи.

Рассвет наступал мучительно медленно.

Утром следующего дня, как только Хань Чжэн поставил на стол чашку с яичным омлетом, в калитку громко постучали три раза.

На пороге стоял Хань Дацин.

Его смуглое лицо не предвещало дружеского визита.

Хань Чжэн поставил миску на стол и вышел во двор.

─ Чжэн-цзы, ─ понизив голос, начал Хань Дацин, не сводя с него глаз. ─ Старик Сунь мне про Чжао Даюна всё рассказал.

Хань Чжэн взял со стола остывшую эмалированную кружку, отхлебнул воды и промолчал.

Хань Дацин шагнул ближе и заговорил ещё тише:

─ Но он мне одну вещь сказал, и я её понять не могу.

Он пристально смотрел на Хань Чжэна.

─ Чжэн-цзы, а как ты прошлой ночью узнал, что Чжао Даюн в Личжуан попрётся? Старик Сунь говорит – это ты первым сказал.

Рука Хань Чжэна с кружкой слегка замерла.

Выражение лица не изменилось. Он поднял глаза на Хань Дацина и сказал нарочито ровно:

─ Днём слышал, как он бормотал под акацией, вот и догадался.

Хань Дацин нахмурился, шевельнул губами, будто хотел что-то добавить, но промолчал.

Хань Чжэн поставил кружку на каменную плиту и, развернувшись, пошёл в дом.

─ Догадался? ─ крикнул ему вслед Хань Дацин. ─ Чжэн-цзы, уж больно точная у тебя догадка.

Хань Чжэн не обернулся.

Но, толкая дверь, он на мгновение задержал пальцы на косяке.

Такого больше не должно повториться.

----------

«Позови папу»

Слух о Чжао Даюне мгновенно разлетелся по всей коммуне.

Ополченцы продержали его в правлении бригады до утра, а на следующий день отправили в районное отделение милиции. Попытка вооружённого нападения – срок ему обеспечен.

Хань Чжэна больше не расспрашивали о той ночи. В душе Хань Дацин и затаил сомнение, но Чжао Даюна взяли с поличным, и придраться было не к чему.

Жизнь постепенно вернулась в привычное русло.

Минуло около десяти дней.

Осень становилась всё глубже. Ток был завален свежесобранной бататовой ботвой, а по утрам на синем кирпиче двора собирался тонкий слой белого инея.

Хань Чэньчжоу изменилась.

Не сильно, но Хань Чжэн видел разницу.

Она больше не пряталась целыми днями в углу. Проснувшись, садилась на край кана, свешивая ножки, и болтала ими. Услышав шаги Хань Чжэна, она тут же поворачивала голову и провожала его взглядом.

За едой она съедала не три ложки, а уже полчашки. Эмалированной миски со сваренным на пару яйцом стало не хватать, и Хань Чжэн начал подмешивать в неё бататовую кашу, которую она тоже ела.

На щеках появилась лёгкая округлость – немного, но уже не та пугающая жёлтая худоба, что была в первый день.

Она по-прежнему дичилась чужих.

Если во двор кто-то заходил, она жался за спину Хань Чжэна, а стоит старухе Хань повысить голос – у неё тут же на глазах слёзы.

Но теперь она искала близости к Хань Чжэну.

И это было не то отчаянное цепляние за полу, когда он отходил. Она просто сидела рядом, тихо, и иногда поднимала на него глаза.

Каждое утро Хань Чжэн заплетал ей волосы.

Выходило криво и косо.

Его руки, безошибочно сходившиеся в цифрах и отчётах, беспомощно терялись перед спутанными рыжеватыми прядками. Он трижды заплетал косичку, и каждый раз она выходила то выше, то ниже, а в итоге – кривая и несуразная. Хань Чэньчжоу молча терпела, сидя на табурете, лишь голова её моталась из стороны в сторону.

На четвёртый раз Хань Чжэн кое-как соорудил хвост, но тот был слишком слабым и рассыпался через пару шагов.

Он посмотрел на кривой хвост пару секунд, бесстрастно снял резинку и распустил волосы.

Ладно. Пусть ходит так.

Вечером мытьё ног было ещё той морокой.

Налив в деревянный таз тёплой воды, он сперва попробовал локтем, показалось – прохладно, добавил горячей. Снова попробовал – горячо, долил холодной. Так он возился раз шесть, с таким серьёзным лицом, будто не воду разводил, а квартальный отчёт сводил.

Хань Чэньчжоу сидела на краю кана, свесив ноги над тазом, боясь опустить их в воду.

Хань Чжэн взял её за щиколотку и медленно опустил ногу в таз.

Ступня дёрнулась при соприкосновении, но он уверенно придержал её.

Маленькие пальчики в воде сжимались и разжимались.

В тот день в сбытокооперативе было много работы.

Начальника Лю отстранили, нового ещё не прислали, и все заботы легли на плечи Хань Чжэна. Нужно было сводить счета, принимать товар, из уезда приходило по три накладных в день – даже воды попить некогда.

Старуха Хань с утра ушла к родне, а старик Хань из-за больных ног за ребёнком присмотреть не мог.

Делать нечего – пришлось Хань Чжэну взять Хань Чэньчжоу с собой в сбытокооператив.

В дальнем углу за прилавком он поставил маленькую табуретку, усадил на неё ребёнка, а рядом поставил эмалированную кружку с тёплой водой.

─ Сиди и не двигайся.

Хань Чэньчжоу, обхватив кружку обеими руками, послушно устроилась за прилавком, тихая и неподвижная.

Утро прошло спокойно. Покупатели не замечали притаившегося за прилавком ребёнка. Завершив очередную накладную, Хань Чжэн обернулся – она всё так же сидела на месте, обеими руками сжимая кружку, не моргая, разглядывая яркие эмалированные кружки на полке.

Ближе к обеду дверная занавеска колыхнулась, и в лавку вошла громкоголосая тётка.

За пятьдесят, в несвежем фартуке, голос – хоть вёдра с полок сбивай.

─ Два чи синей ткани! У моего старика штаны продрались, вся дыра – не залатать!

Она привстала на цыпочки, заглядывая за прилавок, и её голос неожиданно взлетел на октаву выше:

─ Ой! А это чей же ребёнок?

Хань Чэньчжоу от неожиданности вздрогнула, кружка чуть не выпала из рук.

Тётка уже облокотилась на прилавок, вытягивая шею: ─ Такой тощий! Ай-яй-яй, товарищ начальник Хань, мужику с дитём справляться – несолидно! Женился бы ты, что ли, пока не поздно!

У Хань Чэньчжоу на глазах выступили слёзы.

Она поставила кружку и, опершись руками о табурет, попыталась забиться под прилавок.

Хань Чжэн ловко подхватил её одной рукой, другой закрыл гроссбух.

Он взглянул на тётку, и голос его стал холоднее железной гири на прилавке:

─ Не надо. Тебе товар посмотреть или просто так зашла?

Улыбка на лице тётка застыла.

─ Я… два чи синей ткани.

Хань Чжэн отмерил ткань, отметил длину, отрезал, положил на прилавок. Всё это – одной рукой, другой придерживая ребёнка. Сделано было чётко.

Тётка заплатила и, смущённо пробормотав что-то, вышла.

Хань Чэньчжоу зарылась лицом ему в шею и лишь через некоторое время отпустила пуговицу на его воротнике.

К вечеру стемнело рано.

Хань Чжэн колол дрова.

Зима близко: нужно топить кан, надо запастись топливом для очага. Он поставил чурбак на пень посреди двора, взмахнул топором – «крак!» – и полено раскололось.

Щепки разлетелись в стороны.

Хань Чэньчжоу сидела на корточках в двух шагах, низко наклонив голову, сосредоточенно собирая щепки.

Она поднимала одну за другой и аккуратно складывала перед собой на земле. Криво, но очень старательно.

Старик Хань сидел под навесом и плёл корзину из бамбука. Сухие, жилистые пальцы сгибали и переплетали бамбуковые полосы – медленно, но уверенно.

Он посмотрел на девочку.

─ Девочка.

Хань Чэньчжоу остановилась, подняла голову.

Голос старика Хани был хриплым и низким.

─ Как тебя звать-то?

Хань Чэньчжоу посмотрела на деда, но промолчала.

Она перевела взгляд на Хань Чжэна.

Тот замер с топором в руках.

Топор застрял в полене. Хань Чжэн не вытащил его, опустил руку, подошёл и присел перед девочкой на корточки.

Он показал на себя:

─ Папа.

Затем обернулся и указал на старика Хани под навесом:

─ Дедушка.

Во дворе повисла тишина. Топор торчал в чурбаке, кривой, отбрасывая тень на землю.

Хань Чэньчжоу смотрела на его лицо.

Её губы пошевелились.

Почти незаметно. Верхняя губа коснулась нижней и замерла. Она, казалось, хотела что-то сказать, но не решалась.

Хань Чжэн не торопил.

Он просто сидел на корточках, положив руки на колени, и смотрел на неё.

Хань Чэньчжоу теребила рукав, закрутив его в несколько оборотов. Вдруг она глубоко вздохнула.

─ Папа.

Слишком тихо.

Так тихо, что, казалось, слова и не было.

Но Хань Чжэн услышал.

Его рука дрогнула.

Один раз. Та самая рука, что весь день махала топором, – пальцы её невольно вздрогнули.

Руки, плетущие корзину под навесом, тоже замерли. Кисти старика Хани зависли в воздухе, зажав бамбуковую полосу, а мутные старческие глаза смотрели в их сторону.

Во дворе стало совсем тихо.

Ветер стих. Даже куры замолчали. На краю крыши догорал последний багряный отсвет заката.

Хань Чэньчжоу, видимо, решила, что он не расслышал.

Собрав всю свою смелость, она позвала снова.

Немного громче. Совсем чуть-чуть.

─ Папа.

Кадык у Хань Чжэна резко дёрнулся.

Он схватил её, рывком притянул к себе и крепко обнял. Движение было быстрым и жадным, будто он боялся опоздать на мгновение.

─ Мм, ─ голос его на миг сорвался. ─ Здесь я.

Малышка в его объятиях поёрзала, устраиваясь поудобнее, и маленькие ручки сами собой обвили его шею. И это было уже не то отчаянное цепляние – а мягкое, доверчивое, будто она наконец нашла место, где можно отпустить руки.

Правый глаз Хань Чжэна слегка прищурился.

Золотое сияние в тот миг вспыхнуло.

И не чуть-чуть. Всё его тусклое, сдержанное за последние десять дней золото вдруг разгорелось ярче, засветилось мягко, тепло. Золотая искра в груди забилась чаще, ровно и сильно.

Хань Чжэн закрыл глаза и уткнулся подбородком в макушку дочери.

Под навесом старик Хань медленно пропустил бамбуковую полосу. Пальцы его дрогнули, но этого никто не видел.

Со стороны кухни донёсся какой-то звук.

Старуха Хань, оказывается, давно вернулась. Она стояла у очага с тазом вымытого батата, полуобернувшись, будто случайно проходила мимо и случайно остановилась.

Она приоткрыла рот.

Но ничего не сказала.

Вечером на столе появилась миска со сладким бататовым отваром.

Не для Хань Чжэна и не для старика Хани.

Миску поставили перед Хань Чэньчжоу.

От неё поднимался пар. Батат был нарезан кубиками, разварен до мягкости, а отвар – светло-жёлтый, сладкий.

Хань Чжэн посмотрел на старуху Хань.

Та отвернулась и бросила будто бы нехотя:

─ Что смотришь? Холодает, кому бы ни пить – всё одно.

----------

Сплетни по всей деревне

Сладкую воду с бататом, приготовленную старухой Хань, Хань Чэньчжоу выпила почти до дна.

Кусочки разварились до мягкости; зачерпнув ложкой один из них и отправив в рот, она проглотила его после пары движений челюстями и зачерпнула следующий. Эмалированная миска покоилась в ее руках, поднимавшийся от нее горячий пар окутывал половину лица, а на кончике носа выступили мелкие капельки пота.

Хань Чжэн сидел рядом и молча наблюдал.

Убирая посуду, старуха Хань мимоходом прихватила пустую миску – движение было естественным, и никто на него не обратился лишним взглядом.

Никто и не заикался о том, для кого именно варилась эта сладкая похлебка.

Стоило девочке назвать его отцом, как то напряжение, что сковывало Хань Чэньчжоу, отпустило.

Перемен было немного. Она по-прежнему мало говорила, дичилась людей и пугалась малейшего отдаления от Хань Чжэна. Но кое-что изменилось.

Раньше, стоило Хань Чжэну уйти из дома, она недвижимо замирала на пороге, уставившись мертвым взглядом на ворота и не сдвигаясь с места ни на дюйм.

Теперь она сдвигалась.

До ворот было далеко, поэтому она перебиралась под старый вяз посреди двора. Раз уж корни образовывали подобие сиденья, она усаживалась там, прижав к груди эмалированную миску, и временами опускала голову, разглядывая муравьев.

Когда под вечер Хань Чжэн толкал дверь во двор, она выглядывала из-за корней дерева маленькой головкой.

В этот день Хань Чжэн вернулся рано.

Присев на корточки под вязом, он отломил тонкую ветку и провел ею неглубокую бороздку по земле.

Цепочка муравьев, тащивших груз вдоль корней, остановилась у канавки, сменила путь и поползла в обход.

Хань Чэньчжоу, присев рядом, завороженно наблюдала за ними.

Голова наклонена, рот приоткрыт, а зрачки неотрывно следовали за движением шеренги муравьев. На маленьком лице отражалось то, чего Хань Чжэн еще никогда в ней не видел – сосредоточенность, заставившая позабыть про страх.

Она даже подалась вперед, присев еще ближе к муравьям, и не заметила, как волочившийся по земле рукав испачкался в пыли.

Хань Чжэн провел на земле вторую бороздку.

Муравьи снова остановились и обошли препятствие.

Уголки губ Хань Чэньчжоу дрогнули.

Улыбкой это назвать было нельзя. Но уголки рта действительно слегка приподнялись, а затем вернулись на место, словно она еще не умела толком справляться с этим выражением.

Хань Чжэн заметил это.

Ничего не сказав, он провел третью бороздку.

Заходящее солнце вытянуло их тени – большую и маленькую, – коряво и неровно легшие на землю головами друг к другу.

Как было бы хорошо, если бы так можно было прожить всю жизнь.

Но деревня была слишком мала.

Настолько мала, что если курица снесет лишнее яйцо, об этом судачат на трех переулках, что уж говорить о заместителе заведующего сбытокооперативом, у которого внезапно объявилась дочь непонятного происхождения.

Первая версия слухов звучала еще сносно: ─ У Хань Чжэна на стороне родился ребенок, мать от него отказалась и прислала обратно. ─

Эта версия продержалась три дня.

На четвертый день пошел другой толк.

─ Слыхали? Девчонка вовсе не родная Хань Чжэну, ее ему подсунула какая-то баба из города, а дурак Хань Чжэн и поверил. ─

─ Тьфу ты, пропасть, важный заместитель заведующего, а баба обвела вокруг пальца, как дурака. ─

─ Да уж куда там девчонке – вы видели когда-нибудь таких худых детей? Тощий котенок, точно с малолетства хворая. ─

Сплетники улыбались во весь рот, но слова разили иголками; слухи обрастали новыми подробностями, становясь всё злее и гаже.

К исходу второй недели, когда старуха Хань набирала воду у деревенского колодца, тетушка Чжан ухватила ее за локоть и с улыбочкой изрекла: ─ Сватушка ты моя, угомони ты своего Чжэнь-цзы, люди вовсю болтают, будто его городская баба обманула, подбросила девчонку-нахлебницу. До чего же срамные слухи. ─

Ведро старухи Хань грохнуло о каменный сруб, вода окатила ей полштанины.

Дома она разбила чашку.

Осколки керамики отлетели к ногам Хань Чэньчжоу, и малышка испуганно забилась в угол, а вокруг ее глазок заалели круги.

Вернувшись с работы и застав обломки на полу вместе с забившимся в угол ребенком, Хань Чжэн не стал ни о чем расспрашивать.

Он тщательно подмел осколки, взял девочку на руки, покормил гоголь-моголем и помыл ей ноги.

На следующий день всё шло по прежнему порядку.

Он как всегда ушел из дома, отработал смену и вернулся. Выражение его лица ничем не отличалось от обычного – холодное, молчаливое, сугубо деловое.

Будто никаких грязных толков никогда и не было.

Пока к ним не пожаловала тётушка Ли.

Тётушка Ли приходилась Хань Чжэну соседкой; плетеный забор разделял их дворы, но никак не мог помешать ее шее вытягиваться дальше любой изгороди.

Стоило Хань Чжэну ступить за ворота, как ее голова вынырнула из-за забора.

─ Чжэн-цзы, словечко тебе скажу, ─ затараторила она с высокой ноткой в голосе, источая неестественную, назойливую улыбку. ─ Ты не взыщи с тетки за болтовню, но если сам словом не пресечешь то, что на улице мелят, слухи только хуже станут. Кое-кто даже поговаривает, будто ты завел любовницу в уездном городе… ─

Хань Чжэн остановился.

Повернув голову, он посмотрел на тётушку Ли.

Всего один взгляд.

Его правый глаз едва заметно прищурился.

Аура тётушки Ли была самой заурядной, белой. Никакой злой черноты, никакой мути зависти. Чистейшая белизна, простоватая белизна.

Она не была злым человеком. Она просто любила почесать языком.

Любителям посудачить не нужно злобы – они питают свою пресную жизнь чужими пересудами.

Отводя взгляд, Хань Чжэн произнес ровным голосом:

─ Тётушка Ли, ваши куры опять забежали ко мне во двор, ступайте заберите. ─

Тётушка Ли опешила.

Она машинально оглянулась на собственный двор – птицы мирно копошились в курятнике, не потерялась ни одна.

Пока она поворачивала голову обратно, Хань Чжэн уже перешагнул порог усадьбы.

Двери закрылись.

Тётушка Ли так и осталась стоять у забора с приоткрытым ртом, ее лицо поочередно заливалось то красным, то белым. Губы ее задрожали, она хотела что-то выкрикнуть, но сообразила, что любое слово будет не к месту.

Куры никуда не убегали.

Просто он не желал ее слушать.

С досадой осадив себя, тётушка Ли скрылась за забором.

Во дворе Хань Чжэн положил брезентовую сумку на каменную тумбу у кухонного входа.

Хань Чэньчжоу приковыляла от старого вяза, забавно размахивая длинными рукавами. Добравшись до него, она подняла голову:

─ Отец. ─

Голосок все еще звучал тоненько, напоминая мяуканье котенка.

Хань Чжэн коротко хмыкнул, наклонился и подхватил ее на руки.

Уложив ребенка спать тем же вечером, Хань Чжэн не стал сразу валится на кан.

Из потайного кармана сумки он вытащил тетрадь.

Размером с ладонь, в серой обложке – это было списанное старое рабочее руководство из сбытокооператива, на первых страницах которого еще красовался штамп «Учет запасов».

Перевернув страницу на чистый лист, он взял карандаш и начал писать.

Почерк аккуратный, каждая черта выведена уверенно, словно при ежемесячной сверке остатков.

«Тётушка Чжан. Колодец. Версия: Городская баба надула его».

«Худая тётушка. Зерновой ток. Версия: Ребенок нездоров».

«Невестка Лю, что берет ткани в сбытокооперативе. Версия: Любовница на стороне. Главный распространитель».

«Тётушка Ли. Визитер с пересказом».

Строка за строкой вниз.

Буквы некрупные, выстроены ровно, точно бухгалтерский реестр.

Он записал семь имен.

На восьмом имени рука с карандашом замерла.

Пламя масляной лампы качнулось, тени на стене заплясали.

Хань Чжэн неторопливо вывел последнее имя.

Не кто-то из болтливых деревенских баб.

Хань Дэфэн.

Дядя по второй ветви рода. Муж Ван Гуйхуа.

Возле этого имени он обвел кружок.

Кончик карандаша начертил полный круг, надавив с силой – с графита сорвался густой черный ободок.

Закрыв тетрадь, Хань Чжэн сунул ее обратно в карман сумки.

Пристроившись на краю кана, он закрыл глаза.

Рядом ровно и мягко дышала Хань Чэньчжоу, а ее маленькая ручка по-прежнему цеплялась за его рукав.

Не открывая глаз, Хань Чжэн едва слышно шевельнул губами, так тихо, что расслышать мог лишь он сам.

─ Хань Дэфэн, какую кашу ты завариваешь? ─

----------

«Корзина деда»

С делами Хань Дэфа Хань Чжэн спешить не стал.

Он засунул серую тетрадь в самый глубокий карман-подкладку вещевого мешка, а на следующий день поутру встал, как обычно, растопил печь, сварил яичный гоголь-моголь.

Сегодня намечалась одна хлопота.

Старуха Хань ушла со двора спозаранку: в производственной бригаде назначалось собрание по распределению осеннего зерна, являться должны были все женщины села, за неявку – минус полдня трудодней. Когда Хань Чжэн занёс миску с яичной болтушкой в парадную комнату, во дворе оставался только старик Хань – сидел на крыльце, катал в пальцах бамбуковую щепку, ещё даже не приступая к плетению.

Хань Чжэн на пару секунд замер на пороге сеней.

Он опустил взгляд на прижатого к груди ребёнка. Хань Чжэньчжоу только что закончила трапезничать, уголки рта испачканы крошками, ручонки мертвецкой хваткой вцепились в воротник его рубахи, а черномазые глаза немигающе смотрят снизу вверх.

─ Посидишь сегодня с дедом, ─ сказал Хань Чжэн.

Хань Чжэньчжоу моргнула.

Она поняла.

Пальчики напряглись ещё сильнее, хватка на вороте сделалась туже. Ни слёз, ни капризов, лишь губы сжались в ниточку.

Хань Чжэн отнёс её на крыльцо.

Старик Хань отложил бамбук, протянул вперёд ладони. Руки старые, узловатые, суставы покривились и вздулись буграми. Принял внучку неуклюже, не зная, куда деть огрубевшие локти, и наконец усадил малышку себе на колени так бережно, словно боялся рассыпать.

Хань Чжэньчжоу сидела на дедовских коленях, всем крошечным телом натянувшись в струнку, не смея шевехнуться. Головка её медленно повернулась, провожая глазами отца.

Хань Чжэн присел на корточки, заглядывая ей в лицо.

─ Батя к вечеру вернётся.

В глазах у неё блеснула влага. Совсем чуть-чуть, тонкой пленкой, застывшей на самом краю.

Хань Чжэн протянул руку, смахнул с её губ яичную крошку, поднялся и зашагал прочь.

Шагнув за ворота, он не оглянулся.

Не потому, что не хотелось. Знал: стоить обернуться – и уйти уже не сможет.

Ворота скрипнули и закрылись.

Шаги стихли в отдалении.

Хань Чжэньчжоу соскользнула с колен старика, босыми ступнями шлёпнула по синему кирпичу и бросилась к калитке.

Бежать вдогонку она не стала.

Вместо этого девочка замерла у притолоки, задрав голову, и долго-долго вглядывалась в плотно закрытые створы.

Потом медленно опустилась на корточки, обхватила колени руками и забилась в угол под самую стену.

Старик Хань смотрел на неё с крыльца.

Звать её обратно он не стал, подниматься и брать на руки – тоже. Просто не представлял, как к такому подступаться. За всю жизнь вырастил сына да внука, но тем вечно занималась старуха Хань, а его делом было лишь трудодни зарабатывать. Что делать, если ребёнок ревёт, если хочет есть, если тоскует, он понятия не имел.

Он молча вернулся к бамбуковым планкам и принялся плести корзину.

Старик и дитя – один на крыльце, другая у стены. Через весь двор друг от друга, и ни один не глядит на другого.

Солнце карабкалось по восточному коньку крыши.

Бамбуковая щепа в руках старика сгибалась, проскакивала сквозь ряды, издавая едва слышный скрип. Звук этот был тонким, мерным, повторялся снова и снова.

Хань Чжэньчжоу шевельнулась.

Сначала чуть склонила голову, подставляя ухо звукам с крыльца. Потом качнула ею ещё раз, переводя взгляд.

Она увидела бамбуковые прутья в дедовских руках.

Длинные желто-зеленые полосы послушно ломались под старыми пальцами, ныряли в зазоры плетения и вылезали с другого конца, переплетаясь ряд за рядом.

Ротик Хань Чжэньчжоу приоткрылся.

Она завороженно следила за тем, как двигаются прутья. Тело само собой сменило позу: из положения на корточки она перешла сидя, усевшись прямо на холодные кирпичи, вытянув ноги. Голова набок, а в огромных глазах отражаются плавные траектории бамбуковых лент.

Старик Хань сплёл уже половину корзины, когда палец оцарапался о заусенец.

Он тихонько зашипел, сунув палец в рот. Подняв голову, он заметил, что худенькая фигурка куда-то пропала со своего места у стены.

Она не шла – она ползла. Прижимаясь задом к земле, двигаясь по чуть-чуть, от стены добралась до середины двора и теперь замерла шагах в семи от крыльца.

Глаза горят любопытством.

Интересно до жути, но подойти страшно.

Старик Хань поглядел на неё пару секунд.

Затем вытащил из лежавшей рядом кучи ненужный обломок мягкого бамбука – короткий, с ладонь длиной.

Помнял в кулаке, огладил занозы на концах, дважды потер о штанину.

─ Иди сюда. ─

Хань Чжэньчжоу не шелохнулась.

─ Ну иди, ─ голос его сделался ниже, сухим баском: ─ Не бойся. ─

Она сомневалась очень долго.

Переводила взгляд то на щепку в дедовской руке, то на его лицо. Лицо исполосовано глубокими морщинами, глазницы запали, губы потрескались – от него веяло суровой, седой старостью.

Но мутные глаза не таили злобы.

Хань Чжэньчжоу качнулась назад-вперед и сделала еще один крошечный шажок.

Старик Хань протянул руку, выставляя щепку вперед.

─ На, поиграй. Только аккуратно, не уколи пальцы. ─

Она приняла подарок, зажала обеими ручонками и боялась даже дышать на неё.

Долго разглядывала, опустив голову.

Коснулась пальцем поверхности – гладкая, прохладная. Перевернула, огладила с другой стороны, а после подняла вертикально, подставив солнечному лучу.

Сквозь волокна бамбука пробивалась тонкая нить зеленоватого света.

Уголки её губ чуть дрогнули вверх.

Тут же спрятались обратно, словно выскользнули по ошибке.

Но старик Хань это заметил.

Старик и ребенок снова затихли каждый со своим делом. Хань Хань плел короб, Хань Чжэньчжоу сидела на земле, сжимая лучинку. Подражая деду, она попробовала согнуть бамбук в кольцо – не вышло; тогда принялась сгибать обеими руками и в конце концов скрутила во что-то кривобокое, корявое.

Повертела эту поделку, опустила руки.

Солнце припекало середину двора, стало тепло.

Старик Хань закончил плести целую корзину. Перевернул её, хлопнул ладонью по дну, загладил торчавшие волокна и поставил к ногам.

Взглянул на внучку.

Та как раз обернула лучину вокруг запястья, размотала, снова обернула – вся уйдя в этот процесс, будто занималась делом государственной важности.

Руки старика порылись в куче обрезков, отыскали пару гибких прутьев.

Он согнул их дугой, перекрестил, зафиксировал концы и затянул узел тонкой бамбуковой нитью.

Получилась маленькая корзиночка величиной с ладонь.

Работа грубая, дно кривое, края косые, на столе такая обязательно бы качалась.

Но что это корзина, угадывалось сразу.

Он опустил лукошко перед Хань Чжэньчжоу.

─ Будешь муравьев складывать. ─

Руки девочки замерли.

Она уставилась на кривобокое создание.

А после подняла глаза на деда.

Уголки её глаз искривились.

Не на секунду, как в прошлый раз. Глаза превратились в лучистые полумесяцы, ярко сиявшие в лучах полуденного солнца.

Она протянула руки и прижала корзиночку к груди.

Крепко-крепко.

Адаптация в горле старика дернулась. Он отвернулся, нашарил за поясом трубку, набил табаку, а чиркая спичкой, дважды уронил её из дрожащих пальцев.

Спичка вспыхнула лишь с третьей попытки.

Закурил, жадно затянулся, и сизый дым, ударив в нос, заставил его закашляться.

Полдень.

Когда Хань Чжэн толкнул калитку, шаги его сами собой умолкли.

Под крыльцом старик Хань попыхивал трубкой, зажав чубук в пальцах, и тонкая струйка белого дыма таяла в осеннем свете.

В трех шагах от него, под старым вязом, сидела на корточках Хань Чжэньчжоу, прижимая к себе крошечное лукошко, и собирала в него мелкие камни.

Раз, два, три. Поднимет, положит, высыплет обратно – и сызнова.

Ни слез, ни капризов, ни пугливой возни у стены.

Хань Чжэн ступал мягче.

Он застыл у входа, не издавая ни звука. Правый глаз чуть сузился.

Золотистое сияние окутывало Хань Чжэньчжоу – мягкое, титное, оно висело вокруг неё облаком, став еще ярче, чем в прошлые дни.

Взгляд Хань Чжэня переметнулся на старика Ханя.

Он опешил на мгновение.

Аура вокруг деда была белой. Сколько он себя помнил – белой, неизменной на протяжении десятилетий, заурядной седой белизной.

Но нынче всё переменилось.

Там, где старик сидел ближе к внучке, край его белой ауры подернулся едва заметной, призрачно-золотой каймой.

Тончайший ореол, источавший мелкие искры.

И исходили они вовсе не от старика.

Они перетекли от Хань Чжэньчжоу.

В груди Хань Чжэня что-то тяжело ухнуло.

Тело, приносящее благодать.

Прежде он читал об этаком лишь в старых книгах, обрывками сохранившихся в матушкиных тетрадках. Бывают на свете редчайшие судьбы: человек сам о том не ведая, одним своим присутствием орошает благолепием удачи всех близких людей.

Он думал, это сказки.

Хань Чжэньчжоу заметила его.

Бросив камни, она бросилась к нему вперевалку, прижимая к груди лукошко, и задрала лицо.

─ Тяй. ─

Голосок звучал уже громче прежнего. Больше не еле живая ниточка, а плотный, настоящий звук, идущий из самого горла.

Хань Чжэн наклонился, подхватил её на руки. Одной рукой она обвила его за шею, а второй вскинула миниатюрную корзинку.

─ Дед дал. ─

Всего три слова.

Хань Чжэн опустил глаза на кривую поделку, после вновь поднял взгляд на старика под крыльцом.

Тот выбил пепел, не говоря ни слова.

Обедом служила вчерашняя каша с бататом, разогретая Хань Чжэнем. Хань Чжэньчжоу устроилась у него на коленях, не выпуская из пальцев лукошко, и умяла больше половины миски.

После еды Хань Чжэн усадил дочку в парадной комнате и стал собираться обратно в сбытокооператив.

Выходя во двор, он услышал за спиной голос старика Ханя:

─ Чжэн-цзы. ─

Хань Чжэн притормозил.

Старик не сдвинулся с места на крыльце, держа чубук на коленях. Голос его прозвучал тихо, глухо и пугающе торжественно:

─ То письмо… Я ведь знаю, что ты матери правды не сказал. ─

Рука Хань Чжэня легла на засов, но он не стал отпирать.

Осенний ветер ворвался в переулок, заставив шуршать листву на старом вязе.

Старик Хань сверлил взглядом его спину, и в мутных глазах залегло что-то неопределимое.

─ Та женщина… Ты повстречал её тогда в городе? ─

Спина Хань Чжэня на секунду окаменела.

Он не обернулся.

─ Дед, больше не спрашивай. ─

----------

«Второй дом заявляется»

Старик Хань больше не стал допытываться.

Он прислонился к опорному столбу, зажал чубук меж пальцев и затянулся. Сизый дым растаял в осеннем ветре так быстро, что его и не заметили.

Хань Чжэн откинул засов и вышел со двора. Сзади не донеслось ни звука. Ветер в переулке гулял вовсю, подвернув уголок его воротника.

Историю с тем письмом он рассказывать не собирался никому.

Дело было не в недоверии к деду. Просто от слов толку мало. Кое-что лучше держать при себе – лишняя тревога никому не нужна, а он один сдюжит.

Проведя в сбытокооперативе всю вторую половину дня, он управился с тремя расходными накладными и одной инвентаризационной ведомости. Возвращаясь под вечер, он заметил, что во дворе шумно необычно.

Что-то здесь не так.

Толкнув калитку, Хань Чжэн услышал смех.

Мужской смех, зычный, раскатистый, донельзя угодливый.

В горнице сидели двое.

Хань Дэфэн.

Лет сорока, квадратное лицо, густые брови, а когда скалится – все лицо покрывается складками, обнажая желтые от табака зубы. Одет в старый синий хлопковый ватник, потертый на локтях, зато на кармане красуется новенькая авторучка, приколотая строго вертикально.

Хозяин второй ветви семьи Хань, двоюродный дядя Хань Чжэня, звеньевой производственной бригады.

Рядом примостилась Ван Гуйхуа.

Явилась парочка разом.

На столе стоял распечатанный бумажный пакет с леденцами. Разноцветные обертки – по нынешним временам две цзинь фруктовых конфет стоили как полмешка пшена.

Старуха Хань выносила из кухни две пиалы с водой, расставляя их на столе с заметно натянутой любезностью.

─ А вот и Чжэн-цзы пришел! ─ Хань Дэфэн, завидев племянника, хлопнул себя по коленям и поднялся, голося во всю мочь: ─ Ай да заходи, садись скорее! Дядя вот заглянул проведать тебя да новорожденную племянницу! ─

Хань Чжэн стоял на пороге, не торопясь проходить.

Он бросил беглый взгляд на пакет с конфетами, а после перевел его на физиономии Хань Дэфэна и Ван Гуйхуа.

Две цзинь конфет.

Хань Дэфэн, человек, который удавится за каждую куриную яйцеклетку, сегодня вдруг раскошелился на такое угощение.

Хань Чжэн повесил вещмешок на гвоздь у двери и присел к столу.

─ Дядя, зачем пожаловал? ─

─ Ишь ты, племянник, неужто дяде и зайти нельзя без дела просто так? ─ Хань Дэфэн залился громким смехом, прихлебнул из пиалы воды: ─ Слыхал, отцом стал! Вот дядя и обрадовался, решил проведать. ─

Хань Чжэн молчал.

Взгляд Хань Дэфэна шарил по углам: ─ А девчонка где? Дай дяде глянуть. ─

Хань Чжэньчжоу сидела во внутренней комнате. Уходя, Хань Чжэн оставил её со стариком, и сейчас она, должно быть, сидела там. Выводить её он не стал.

─ Малышка пугливая. ─

Хань Дэфэн кивнул, не теряя улыбки, и отхлебнул еще воды.

После дежурных любезностей о сдаче осеннего зерна коммуне Хань Дэфэн вдруг отставил пиалу, подался вперед всем корпусом, и лицо его приобрело выражение крайнего сосредоточения.

─ Чжэн-цзы, давай-ка дядя тебе по душам скажет. ─

Пальцы Хань Чжэня лежали на краю стола, не шевелясь.

─ В селе нынче разговоров много, ─ понизив голос, Хань Дэфэн сморщил лоб в сочувственной гримасе: ─ Только и бабачат, что приютил ты девчонку невесть от кого. Молва ползет, с каждым днем все гаже. Ты ведь, Чжэн-цзы, человек у нас видный, при должности в сбытокооперативе, перспективы ого-го! Если такие сплетни до ушей уездного руководства дойдут… ─

Он покачал головой, изображая горькое сожаление.

Сидевшая рядом Ван Гуйхуа тут же подхватила: ─ Вот-вот, Чжэн-цзы, тетка тоже за тебя переживает. Мужик холостой, без жены, с ребенком на руках – на кого это похоже? ─

Старуха Хань замерла у кухонного порога, сжимая в руке тряпку, с плотно сжатыми губами.

Хань Чжэн отпил воды из пиалы и поставил её обратно.

─ Выкладывай начистоту, дядя. ─

Хань Дэфэн только этого и ждал.

Он подался еще ближе, растер улыбку, сменив её на выражение искренней заботы.

─ Сам знаешь, наш род по мужской линии вечно на волоске. Дед твой отца растил одного, отец помер рано, остался ты один-единственный наследник. Старику почитай семьдесят, кто ж не хочет, чтобы род не угас? ─

Он сделал паузу, оценивая выражение лица племянника, и продолжил:

─ Глядишь на моих обормотов – Хуцзы пятнадцать, Шуаньцзы двенадцать. Оба из одного корня, кровная родня, племянники тебе. Коли не брезгуешь, возьми одного в приёмные сыновья – вода утекает, а добро в доме остается, да и опора на старость какая-никакая. ─

В горнице на пару секунд воцарилась полная тишина.

Рука старухи Хань впилась в тряпку.

Выражение лица Хань Чжэня не изменилось.

Он сидел неподвижно – ни тело, ни рука не дрогнули, даже веком не моргнул.

Сплошной монолит.

Решив, что племянник колеблется, Хань Дэфэн поддал жару:

─ Подумай сам, Чжэн-цзы, наследник тебе позарез нужен. А эта девчонка… По правде говоря, вырастишь – чужому дому достанется, одна морока. А возьмешь паренька, родного, близкого, он тебе и могилу потом откопает, и поминки справит… ─

─ Дядя. ─

Хань Чжэн наконец заговорил.

Голос негромкий, но Хань Дэфэна словно за горло ухватили – слова так и застряли на половине вздоха.

Хань Чжэн медленно поднял веки.

Взглянув на дядю, он произнес ровно:

─ Ты за учёбу Хуцзы в этом году уже заплатил? ─

Улыбка на лице Хань Дэфэна застыла.

Хань Чжэн продолжал – неторопливо, чеканно выговаривая каждый слог.

─ Пятнадцать лет человеку, в школу не ходит, в поле не работает, целыми днями в деревне на корточках в шарики играет. А Шуаньцзы в прошлом месяце курицу в колхозе стырил, так его за руку поймали да в правление бригады поволокли – бригадир только из уважения к тебе замял дело. ─

В его голосе не было ни дрожи, ни издевки, ни малейшей тени эмоций.

Каждое слово било точно в цель.

─ Дядя, ты сперва со своими собственными детьми разберись, а уж потом за мои берись. ─

Лицо Ван Гуйхуа сделалось цветом с печеночным оттенком.

─ Ты что удумал, Хань Чжэн?! ─ она подорвалась со скамьи, тыча в него пальцем: ─ Чего это наши дети тебе не угодили? Мы с добрыми намерениями пришли помочь, а ты… ─

Хань Дэфэн рывком перехватил её за локоть.

Дернул так сильно, что жена пошатнулась, а слова застряли у неё в зубах.

Вид у Хань Дэфэна сделался страшным. Улыбка исчезла, углы рта натянулись, скулы заходили ходуном под кожей.

Но он еще пытался держать лицо, выдавливая подобие улыбки.

─ Чжэн-цзы, дядя же от чистого сердца… ─

Хань Чжэн поднялся.

Взяв пиалу, которую принесли для Хань Дэфэна, он переставил её на другой конец стола.

Знак «чай подан – убирайтесь».

По здешним меркам такое оскорбление хуже мата.

Лицо Хань Дэфэна почернело окончательно.

Он тоже встал, прикрепленная к карману ручка накренилась от резкого движения, но поправлять её он не стал.

─ Чжэн-цзы, покумекай хорошенько, не горячись… ─

─ Мои дела не касаются чужих людей, ─ оборвал его Хань Чжэн.

Он взял со стола пакет с леденцами, подошел к Хань Дэфэну и сунул бумажный куль прямо ему в руки.

─ А до моей дочки и вовсе никому дела нет. ─

Стоило кульку упасть в ладонь, как пальцы Хань Дэфэна дрогнули.

─ Дядя, конфеты твои обратно забирай. ─

В комнате воцарилось мертвяцкое молчание.

Старик Хань сидел на каменном кругляке под крыльцом – за все время он так и не переступил порог, трубку держал на коленях, не сделав ни единой затяжки.

Старуха Хань стояла на кухне, беззвучно шевеля губами, но останавливать никого не стала.

Хань Дэфэн сжимал куль с конфетами, бледнея и зеленея попеременно. Он разжал было рот, но тут же захлопнул его.

Наконец он дернул жену за рукав и зашагал к выходу.

У калитки он помедлил. Оглядываться не стал.

Но одна лишь его сгорбленная спина говорила громче любых проклятий – этот человек так просто не отступится.

Калитка захлопнулась.

Тяжелый глухой звук раскатился по переулку.

Хань Чжэн стоял на месте с каменным лицом.

Он развернулся и вошел во внутреннюю комнату.

Хань Чжэньчжоу жалась в дальнем углу постели.

Она не сидела со стариком во дворе – вернувшись в дом сама, забилась в самый дальний угол подле стены, обеими руками вцепившись в маленькое бамбуковое лукошко.

Она все слышала.

Хань Чжэн присел на краешек кровати.

Хань Чжэньчжоу медленно подняла на него глаза.

В них не было слез. Не было привычного пугливого блеска обиды.

Там таилось нечто иное.

То, чему вовсе не положено отражаться в глазах трехлетнего ребенка.

Настороженность.

Она долго смотрела на него черными, сияющими углями. Губы шевельнулись, будто она взвешивала: стоит ли произносить вслух то, что крутится на языке.

Наконец она вымолвила.

Голосок с хрипотцей выдавливал слово за словом с недетской, пугающей серьезностью:

─ Папа, они хотят выгнать Чжэньчжоу? ─

----------

«Осеннее зерно на складе»

─ Не отдадут.

Голос Хань Чжэна был негромким, но каждое слово падало весомо.

Он сел на край кровати, забрал из рук Хань Чэньчжоу маленькую бамбуковую корзинку и положил её у подушки, а её руку, выбившуюся из-под одеяла, убрал назад.

─ Кто бы ни пришёл – не отдадут.

Хань Чэньчжоу несколько секунд вглядывалась в его лицо, и настороженность в её глазах медленно таяла.

Она больше не спрашивала.

Маленькая ручка медленно потянулась и ухватилась за его рукав. Крепко.

Хань Чжэн не отдёрнул её.

Другой рукой он похлопал её по спине – раз, другой, – пока пальцы, сжимавшие рукав, не разжались. Всё её тело обмякло, она зарылась в одеяло и уснула.

…

Уборка урожая подходила к концу, и каждой производственной бригаде предстояло взвешивать и сдавать зерно на склад.

Сбыткооператив отвечал за распределение материальных средств и проверку накладных. Начальник Лю был отстранён от должности, и вся эта работа легла на плечи Хань Чжэна.

Три дня.

Хань Чжэн вместе со стариком Чжоу объехал семь производственных бригад – от Ханьцзягоу до Люси, от Люси до Чжанчжуана. Данные по каждой бригаде он лично перепроверил.

Взвешивали на весах, записывали в книги, выписывали накладные в трёх экземплярах, ответственные лица ставили подписи и отпечатки пальцев.

Старик Чжоу, семенивший позади, уже еле волочил ноги и, со свистом втягивая воздух, жаловался: ─ Брат Хань, ты что, не устал?

Хань Чжэн, сложив последнюю пачку накладных и скрепив её зажимом, сказал:

─ Идём. Дальше.

Старик Чжоу готов был расплакаться.

На третий день после обеда в сбыткооператив пожаловал сам начальник Гао из коммуны.

Сухощавый мужчина за пятьдесят, с сединой на висках и глубоко посаженными глазами. Говорил он неторопливо, но когда смотрел на человека, его зрачки оставались неподвижными, будто он взвешивал тебя на невидимых весах.

Он пролистал составленный Хань Чжэном сводный отчёт по приёмке зерна – с первой до последней страницы, потом снова перелистал обратно.

─ Аккуратно сделано, ─ сказал начальник Гао, положив отчёт, и посмотрел на Хань Чжэна. ─ Маленький Хань, эти полмесяца, пока начальник Лю был отстранён, ты один всё тянул. Трудно пришлось.

Хань Чжэн стоял рядом, не сгибаясь, и ответил кратко: ─ Моя работа.

Начальник Гао кивнул, больше не проронив ни слова, взял портфель и ушёл.

На четвёртый день Хань Чжэн отправился в производственную бригаду Люси.

Люси был последним пунктом для повторной проверки. Принято было две тысячи восемьсот цзиней пшеницы, документы в порядке, накладные на месте. Кладовщиком был некий Сюй, по имени Сюй Дабяо, лет сорока с лишним, плечистый и толстый, а хохот у него был громче гонга.

─ Начальник Хань приехал! Проходи, присаживайся, попей воды!

Хань Чжэн садиться не стал.

Он встал у входа в зернохранилище и обвёл всё взглядом.

Мешки с зерном стояли ровными рядами, туго завязанные, громоздясь от входа до задней стены.

Он чуть прищурил правый глаз.

Аура развернулась.

На большинстве мешков лежало ровное белое свечение – чистое, спокойное, устойчивое.

Но вот с теми, что в углу, было что-то не так.

На семи-восьми мешках у задней стены аура была серой и тусклой, явно отличаясь от цвета соседних.

Взгляд Хань Чжэна задержался на этих мешках на две секунды и вернулся.

─ Кладовщик Сюй, а те мешки в глубине – какого числа приняли?

Улыбка Сюй Дабяо на миг дрогнула, но тут же вернулась.

─ Принимали вместе со всеми, третьего октября, одной машиной привезли.

Хань Чжэн хмыкнул, подошёл к углу и, нагнувшись, похлопал ладонью по одному из мешков. Прикоснувшись, он сразу почувствовал.

Вес не тот.

Мешок такого же размера на ощупь был явно тяжелее передних.

Зерно не может быть тяжелее зерна. А вот песок – может.

Он не подал виду.

Выпрямился, стряхнул пыль с рук и сказал всё тем же ровным тоном, каким пришёл:

─ Ладно, количество сходится, я поеду составлять сводный отчёт.

Сюй Дабяо проводил его до дверей, всё лицо его расплылось в улыбке, собравшись в морщины.

Когда Хань Чжэн вышел за ворота бригады Люси, у него закололо в висках. Он сегодня не так часто пользовался особым зрением, но слишком долго смотрел на серое свечение тех мешков, и теперь в глазах стояла глухая, ноющая боль.

Он на пару секунд закрыл глаза, глубоко вздохнул и зашагал в сторону коммуны.

Кабинет начальника Гао находился в самой глубине коммунального двора. Хань Чжэн постучал, вошёл и прикрыл за собой дверь.

Он не сказал ни «донос», ни «сигнал».

Он сказал: ─ Начальник Гао, по данным приёмки в бригаде Люси я рекомендую вам провести личную выборочную проверку.

Начальник Гао поставил чашку и посмотрел на него.

─ А в чём проблема?

Хань Чжэн, разумеется, не упомянул свечение мешков – он никогда бы этого не сделал.

─ Те мешки у задней стены на ощупь подозрительные, тяжелее передних. В одной партии не должно быть такой разницы.

Начальник Гао помолчал несколько секунд.

На следующий день он отправился в Люси с двумя помощниками.

Результат проверки: в тех семи мешках в углу на дне была подмешана треть песка. Вес был подогнан точно, горловины зашиты наглухо – не вскрыв, и не заметишь.

В документах значилось две тысячи восемьсот цзиней, а фактически на склад поступило меньше двух тысяч двухсот.

Кладовщик Люси Сюй Дабяо и бухгалтер, действуя сообща, завысили отчётность на шестьсот цзиней.

В тот же день обоих сняли с должностей и внесли выговор в личные дела.

От начала до конца проверку проводил лично начальник Гао. Имя Хань Чжэна не упоминалось ни в одном отчёте.

После этого начальник Гао вызвал Хань Чжэна в кабинет, закрыл дверь, налил воды и пододвинул ему стакан.

─ Маленький Хань, садись.

Хань Чжэн сел.

Начальник Гао, держа в руках чашку, долго смотрел на него и вдруг рассмеялся.

─ Интересный ты человек.

Хань Чжэн ничего не ответил.

Начальник Гао поставил чашку и дважды постучал пальцами по столу.

─ Приставку «заместитель» в твоей должности пора убирать.

Выражение лица Хань Чжэна не изменилось, а голос его был на удивление спокоен:

─ Как начальник Гао решит.

Начальник Гао коротко хохотнул два раза и махнул рукой, отпуская его.

Вечером Хань Чжэн возвращался из коммуны.

Осенью темнеет рано. Мелкая щебёнка на тракторной дороге была окрашена косыми лучами заката в красноватый цвет.

Проходя мимо околицы деревни Люси, Хань Чжэн не сбавил шага.

Но затылок его вдруг напрягся.

Словно кто-то сзади уставился ему в спину.

Хань Чжэн не обернулся. Он чуть повернул корпус, и правый глаз его как бы невзначай прищурился, скользнув краем взгляда назад.

У ворот одного из домов на обочине.

Сюй Дабяо.

Только что снятый с должности кладовщик Люси стоял, прислонившись к дверному косяку своего дома, обе руки засунуты в рукава, и глаза его неотрывно смотрели на спину уходящего Хань Чжэна.

На этом лице не было и следа улыбки.

Скулы напряжены, уголки губ опущены – как у собаки, которой наступили на хвост: она ещё не залаяла, но зубы уже оскалила.

Правый глаз Хань Чжэна уловил его ауру.

Серая. Густо-серая.

Внутри серости клубились нити чёрной энергии, поднимаясь одна за другой.

Сгущаясь в области глаз и кулаков.

Хань Чжэн отвёл взгляд и зашагал дальше, не ускоряя и не замедляя шаг.

Ветер дул в спину, холодный, пробирающий за воротник.

На лице его не отразилось ничего.

Но пальцы, лежавшие на ремне сумки, невольно сжались на долю секунды.

----------

«В письме вся правда»

Хань Чжэн вернулся домой, когда уже совсем стемнело.

Калитка была приоткрыта, в кухне темно. Старуха Хань легла давным-давно, в комнате старика Ханя тоже не было ни звука.

Он толкнул дверь в горницу, и в лицо пахнуло густым теплом. Кан был натоплен, в комнате стояла уютная духота. Хань Чжэнъ забилась вглубь постели, выставив наружу лишь полголовы, и ее глаза в полумраке неподвижно уставились на дверь.

Не спала.

Ждала его.

Хань Чжэн снял пальто, повесил его на гвоздь за дверью и присел на краешек кровати. Рука Хань Чжэнъ тут же высунулась из-под одеяла и вцепилась в его обшлаг.

Он коснулся тыльной стороной ладони ее лба – не горячий.

─ Спи, ─ сказал он.

Она не закрыла глаз. Долго-долго вглядывалась в него, убеждаясь, что он действительно вернулся, и лишь потом медленно уткнулась лицом в подушку.

Но пальцев не разжала.

Хань Чжэн сидел неподвижно, пока ее дыхание не стало ровным и тяжелым, а вцепившиеся в рукав пальцы не ослабли.

Он осторожно высвободил руку.

Поднялся и подошел к столу у стены. На нем стояли керосиновая лампа и надтреснутая подставка для кистей. Он выдвинул нижний ящик стола.

Внутри лежало совсем немного вещей. Обломок карандаша, старая рабочая тетрадь и аккуратно сложенный носовой платок.

Под платком белел листок бумаги.

Размером с ладонь, сложенный вдвое. Сгибы пожелтели и размягчились – судя по всему, его бесчисленное количество раз разворачивали и складывали обратно.

Хань Чжэн вытащил бумагу и разгладил ее при свете лампы.

Письмо было коротким.

Почерк кривой и неровный, явно не человека с поставленной рукой. Некоторые черты обрывались на полуслове – видимо, рука вздрагивала, но он упрямо выводил их дальше.

На бумаге виднелось несколько расплывшихся пятен. Не чернила. Чернила расползались бы черным, а эти были прозрачными; они размочили бумагу, оставив после высыхания блеклые сморщенные круги.

Слезы.

«Хань Чжэн, она твоя. Веришь ты или нет, но удержать ее я не могу».

«Семья Цзян не примет меня, тем более ее. Отправить ее к тебе – мой последний выход».

«Ей не место здесь».

«Не ищи меня. И пусть она никогда не узнает моего имени».

«– Жун».

Вот и все письмо. Никаких объяснений, ни малейшего предисловия, ни единого лишнего слова. Только приказы.

Не ищи меня. Пусть она не знает.

Взгляд Хань Чжэна замер на последнем знаке.

Жун.

Цзян Жун.

Фитиль керосиновой лампы качнулся, и его тень заплясала на стене.

Три года назад.

Он ездил в уездный сбытокооператив за партией распределительных товаров к концу года и остановился в уездной гостинице. Мороз в двенадцатом месяце стоял собачий. Закончив дела, он вышел из кооператива и у самого поворота переулка заметил человека.

Женщину. Она сидела на корточках у основания стены, прижимая к груди хромого кота.

Одета она была неплохо: ватник новый, кожаные ботинки – такие носили только в городе. Но поза ее выдавала глубокое отчаяние: волосы растрепаны, на щеке красный след, то ли от царапины, то ли от побоев.

Хань Чжэн собирался пройти мимо. Он не любил совать нос в чужие дела, особенно в дела незнакомцев.

Но его правый глаз непроизвольно прищурился.

Аура этой женщины выглядела странно. Белый свет был окутан тончайшей дымкой серого, сквозь которую пробивалась едва заметная золотая нить. Три цвета сплелись воедино – такого сочетания он еще не встречал.

Он задержал на ней взгляд.

Всего один взгляд.

То, что было потом… Хань Чжэн не хотел вспоминать. Он запер те воспоминания на самом дне памяти и никогда о них не распространялся.

Он знал лишь результат.

Спустя три года в Ханьцзягоу доставили худую, чумазую трехлетнюю девчонку.

И это письмо.

Большой палец Хань Чжэна скользнул по чертам иероглифа «Жун». Последний штрих был продавлен с невероятной силой – казалось, человек вцепился в кисть изо всех сил, оставив на бумаге глубокий желобок.

Она не хотела писать это письмо.

Но была вынуждена.

«Семья Цзян не примет меня, тем более ее».

Эту фразу Хань Чжэн перечитывал снова и отново. После каждого раза в груди словно застревало что-то тяжелое. Он понятия не имел, что из себя представляет семья Цзян – в письме об этом не было ни слова. Но он видел следы на спине Хань Чжэнъ – старые шрамы вперемешку со свежими.

Трехлетний ребенок.

Побои тянулись от лопаток до поясницы, некоторые раны уже покрылись коркой, другие еще отливали синевой.

То были не ушибы. Ее били.

Хань Чжэн аккуратно сложил письмо, положил обратно на дно ящика и прикрыл платком.

Он поднялся и подошел к кровати.

Хань Чжэнъ спала крепко. Маленькое личико уткнулось в подушку, губы чуть приоткрыты, дыхание легкое и ровное. Щеки округлились чуть больше, чем в день ее появления, болезненная восковая желтизна сошла, сменившись легким розоватым оттенком.

Хань Чжэн присел на край кровати.

Его правый глаз едва заметно сузился.

Золотистое сияние укутывало ее – мягкое, теплое, словно бережно поддерживаемый в ночи огонек свечи. Золотая точка на ее груди мерцала ровно и спокойно, в такт каждому удару ее сердца.

Девочка казалась излучающей свет.

Хань Чжэн долго смотрел на нее.

За свои двадцать четыре года он повидал немало самых разных аур. Белые, серые, черные; изредка попадался человек с едва заметной золотой каемкой – это уже считалось великим благословением судьбы.

Но чтобы целиком окутанного золотом человека?

И тем более со светящейся точкой на груди – такого он не видел никогда.

Он вспомнил старые тетради, оставленные матерью. В них упоминалось поверье, на которое он раньше смотрел как на сказку: «Тело, отмеченное благодатью, смягчает мир безмолвно; близкие обретают благо, а далекие и не ведают».

Хань Чжэн отвел взгляд от ребенка и посмотрел на собственные руки.

Свою собственную ауру он видеть не мог – слепое пятно. Но он чувствовал: с появлением девчонки его удача определенно повернулась к лучшему. Проверка в сбытокооперативе, песчаная диверсия в Люси и даже та ночь с Чжао Даюном. Каждое событие происходило вовремя, будто чья-то незримая рука направляла его путь.

Когда совпадений слишком много, они перестают быть совпадениями.

Хань Чжэн опустил голову и тихонько проговорил.

Так тихо, что мог услышать только он сам.

─ Чья бы ты ни была, раз со мной – значит, моя.

Сказав это, он сам на мгновение замер.

Человек, отроду не говоривший нежностей, произнес самые мягкие слова в своей жизни перед спящим трехлетним ребенком.

И он не чувствовал себя неловко.

Ночь углублялась.

Хань Чжэн прикорнул на краешке кана, прикрыв глаза, но не спал. В голове неотступно крутились две вещи.

Первая – Сюй Дабяо. Снятый с должности человек, чья чернота ауры целиком устремлена к глазам и кулакам. Такие поражения не прощают, нужно быть начеку.

Вторая – то письмо.

Семья Цзян. Город.

Придется навести справки.

На рассвете Хань Чжэна разбудил плач.

Хань Чжэнъ сидела на постели, слезы градом катились по щекам, обе ручки цеплялись за его рукав, а губы бессвязно шептали:

─ Не уходи… папа, не уходи…

Чувствуя, как от ее хватки онемела рука, Хань Чжэн приподнялся на локте.

─ Не ухожу, папа здесь.

Она не верила. Слезы хлынули с новой силой, личико сморщилось, губы задрожали, и даже показались сопли.

Хань Чжэн вытер ей нос рукавом и поднял на руки. Она мгновенно обвила его шею, зажав его поясницу ножками, повисла на нем мертвой хваткой.

Одной рукой поддерживая девочку, второй он подогрел вчерашнюю кашу. Уткнувшись носом ему в плечо, она съела пару ложек, но пальцев с шеи так и не разжала.

─ Папе на работу нужно.

Она замотала головой так, что волосы растрепались во все стороны.

Хань Чжэн уговаривал ее целых пятнадцать минут. В конце концов, когда он передал малышку старику Ханю, она вцепилась ему в ногу и зашлась безутешным плачем. Хань Чжэн стал по одному разгибать ее пальчики, но стоило разжать последний, как ее ручонка снова вцепилась мертвой хваткой.

Хань Чжэн на мгновение зажмурился.

Он присел на корточки, прижался лбом к ее лбу и тихо проговорил:

─ Папа вернется в обед. В обед.

Плач чуть утих. Губы еще подрагивали, но пальцы разжались.

Хань Чжэн поднялся и большими шагами направился к калитке.

Позади старик Хань посадил ребенка на колени и похлопал по спине. Когда Хань Чжэн сдвинул засов, старик вдруг подал голос.

Очень тихо, пряча слова в горле, будто боясь потревожить ребенка:

─ Чжэн-цзы.

Хань Чжэн замер с рукой на засове.

─ Тот иероглиф «Жун» в письме… ─ хрипло и грубо произнес старик. ─ Чжэн-цзы, что за птицы эта городская семья Цзян?

Осенний ветер ворвался из переулка, заставив створки калитки со скрипом качнуться.

Хань Чжэн на секунду задержал шаг.

─ Дед, я во всем разберусь.

----------

«Первый снег»

Выяснить дела семьи Цзян оказалось непросто. Хань Чжэн понимал: за один-два дня до истины не добраться. Он отложил эту мысль на задворки сознания, не торопя события, но и не забывая о них.

Дни шли за днями.

Позднеосенний ветер с каждым днем становился все холоднее, плети батата на гумне высохли, свернулись тугими комьями и покатились по земле от порывов ветра. Листва на старом вязе облетела, оставив лишь черные корявые ветви, торчавшие в свинцовое небо.

А потом пошел снег.

Самый первый зимний снег выпал предрассветным часом. Когда Хань Чжэн поднялся, чтобы затопить печь, и распахнул кухонную дверь, на него пахнуло ледяной свежестью: весь двор утопал в белизне, щели между синим кирпичом забило снегом, а ветки старого вяза покрылись мохнатым инеем.

На то, чтобы одеть Хань Чжэнъ, ушло вдвое больше времени, чем обычно.

Сначала старый ватник, сверху – толстая фуфайка, которую откопала старуха Хань. Рукава свисали на добрых два вершка, Хань Чжэн подвернул их и затянул тряпичными завязками. Штанины тоже оказались слишком длинными и волочились по земле, так что пришлось обмотать их веревками.

В итоге девочка превратилась в круглый мячик.

Хань Чжэн поставил ее у порога горницы; раскинутые из-за одежды руки не опускались, и она торчала там точь-в-точь столбик из сахарной ваты.

Когда Хань Чжэн отворил калитку, она сделала за ним пару шагов.

И замерла.

Она увидела снег.

Белый. Весь мир стал белым. Земля белая, стены белые, крыша куриного сарая в углу двора, каменные тумбы у крыльца и докурник старика Ханя у стены – все занесло пушистой белизной.

И небо тоже.

В серо-белых небесах бесшумно кружилось и падало бесчисленное множество крошечных хлопьев.

Хань Чжэнъ приоткрыла рот.

Закинув голову назад, она уставилась в небеса.

Снежинка опустилась ей на ресницы, она моргнула, и та растаяла. Вторая упала на кончик носа – холодная, вызвав у нее крошечный чих.

И тогда она протянула руки.

Две ладошки высунулись из чересчур длинных рукавов, пальчики растопырились, ладони обратились к небу, ловя падающие белые осколки.

Одна снежинка упала на ладонь. Она опустила глаза – исчезла. Вторая, третья – и снова пусто. Ладошки стали прохладными и влажными, она то сжимала пальцы, то разжимала их, но так ничего и не поймала.

Она подняла голову на Хань Чжэна.

И улыбнулась.

Не так, чтобы уголки губ чуть дрогнули и тут же вернулись на место. Это была улыбка, от которой сморщилось все личико, глазки превратились в полумесяцы, а наружу показались два рисовых зернышка молочных зубов.

Самая лучезарная улыбка с тех пор, как она попала в семью Хань.

Хань Чжэн стоял рядом, заложив руки в рукава, и молча смотрел на нее.

Уголки его губ шевельнулись.

Едва заметный изгиб, почти неразличимый.

Но он был.

Старик Хань сидел на крыльце, держа в пальцах сухую трубку, но так и не зажег ее. Он смотрел на закутанную колобком кроху посередине двора, ловящую снежинки закинутой головой, и в его потускневших старых глазах отражались белые небеса и земля.

Красота эта не продержалась и суток.

К вечеру, когда Хань Чжэн вернулся, Хань Чжэнъ забилась под одеяло и отказывалась вылезать. Он коснулся ее лба – теплый, и не придал этому значения.

Среди ночи его разбудило учащенное дыхание.

Малышка рядом свернулась калачиком, дыхание стало частым и поверхностным, будто что-то перекрыло ей горло. Хань Чжэн рывком сел и приложил руку к ее лбу.

Пышет жаром.

Не просто тепло, а самый настоящий огонь. Раскаленный лоб заставил его пальцы инстинктивно отдернуться.

Сердце Хань Чжэна рухнуло вниз.

Правый глаз непроизвольно сузился.

В тот момент, когда аура предстала его взору, зрачки сузились.

Золото все еще было там. Но потускнело. Прежний мягкий золотистый блеск поблек, отдавл серым и глухим, утратив всякое свечение.

Куда сильнее его испугали края.

Самый внешний контур ауры пропитывался клубами серого дыма, который слой за слоем пожирал сияние изнутри.

Золотая точка на груди по-прежнему билась. Но слабо, хаотично, то ускоряясь, то замедляясь.

Рука Хань Чжэна дрогнула.

Он не стал раздумывать. Сдернув одеяло, он закутал в него Хань Чжэнъ с головой, подхватил ее вместе с подушкой и матрасиком и бросился к выходу.

Снег во дворе уже лег двухдюймовым слоем.

Он шагнул во двор, и носки сапог тут же увязли, а за голенища хлынула ледяная смута талого снега. Он не обратил внимания.

Дверь в соседнюю комнату отворилась. Старик Хань стоял на пороге, накинув ватник и зажав в руке фонарик.

─ Что стряслось? – спросил он.

─ Ребенок горит. В амбулаторию.

Старик Хань не говоря больше ни слова, на ходу втискивая ноги в туфли, бросился за ним.

От Ханьцзягоу до бригадного фельдшерского пункта три ли. Днем это полчаса ходьбы, а в снежную ночи ноги то проваливаются, то скользят, и каждый шаг дается с трудом.

Хань Чжэн шел быстро. Завернутый в одеяло ребенок прижимался головкой к его ключице, и выдыхаемый ею жар обжигал его шею пугающим теплом.

Ее била дрожь. Маленькое тельце сотрясалось крупной дрожью, отчего вздрагивало и само одеяло.

Хань Чжэн прижал ее к груди еще крепче, прижался подбородком к ее макушке и не сбавлял шага.

Луч фонарика метался по снегу, выхватывая из темноты узкий желтый круг дороги. Старик Хань плелся позади, ноги его уже не слушались, но он упрямо цеплялся за внука, не отставая.

Дверь амбулатории была сколочена из досок; Хань Чжэн ударил по ней кулаком – тук-тук-тук, так, что гудел весь переулок.

Свет внутри зажглся лишь спустя мгновение.

Врач Чжао, худой мужчина лет пятидесяти с седыми волосами, выйдя из спальни, не скрывал раздражения от того, что его разбудили.

Но стоило ему взглянуть на пылающего ребенка, закутанного в одеяло на руках у Хань Чжэна, как выражение его лица мгновенно переменилось.

─ Сюда клади, живо. ─ скомандовал он.

Хань Чжэн уложил девочку на кушетку. Врач Чжао приложил руку ко лбу, оттянул веки, послушал грудную клетку.

─ Что с ней? – спросил Хань Чжэн.

─ Простуда, вызвавшая сильный жар.

─ Как лечить?

─ Сперва сбить температуру. Физическое охлаждение, обтирание теплой водой, особое внимание на лоб, подмышки, ладони и стопы. ─ Врач Чжао порылся в аптечке и достал пакетик с жаропонижающим порошком. ─ Развести водой и влить, давать каждые четыре часа.

─ Какие еще лекарства нужны?

Рука врача Чжао замерла. Он бросил взгляд на Хань Чжэна и несколько секунд подбирал слова.

─ Жаропонижающее у меня есть. Но девочка слишком мала, организм совсем слабый, одной температуропонижающей здесь мало, нужен противовоспалительный препарат, иначе жар вернется.

Он покачал головой: ─ Таких лекарств у меня нет. Придется ехать в уездную больницу.

Хань Чжэн взял порошок и спрятал его за пазуху.

Обратная дорога выдалась еще тяжелее прежней. Снег повалил с новой силой, хлестя по лицу болью. Хань Чжэн приподнял одеяло повыше, закрыв личико ребенка и оставив лишь крошечную щелочку для дыхания.

Фонарик старика Ханя освещал дорогу, его луч метался и разбивался вдребезги о снежную бурю.

Когда они вернулись, обувь Хань Чжэна насквозь промокла, а штанины покрылись наледью и грязью. Он не стал переодеваться, уложил ребенка в постель и бросился на кухню кипятить воду.

Разведя теплую воду, он смочил полотенце, присел на краешек кровати и принялся обтирать малышку.

Лоб. Раз, другой. Нежно, не смея давить, боясь сделать ей больно.

Подмышки. Она сжалась, в полубреду издав невнятный стон.

Ладони. Маленькая ручка исхудала настолько, что проступали очертания костей, пальчики сжаты в кулачки – она и во сне держала их напряженно.

Хань Чжэн стал осторожно разгибать ее пальчики один за другим и прикладывать влажное полотенце.

Снова и снова. Опять и опять.

Остыло полотенце – сменил, вода остыла – развел заново.

Из сеней донеслись шаги.

Старуха Хань принесла чайник со свежим кипятком и поставила его на табурет у изголовья.

Она ничего не сказала. Бросила взгляд на внучку, потом на Хань Чжэна.

И молча ушла обратно.

В горнице слышалось лишь тихое потрескивание фитиля и тяжелое дыхание больного ребенка.

Хань Чжэн потерял счет времени. Полотенце выжималось и смачивалось, смачивалось и выжималось. Воду в тазу меняли трижды. Глаза покраснели от недосыпа, кончики пальцев побелели и сморщились от воды.

Через бумагу окна пробился слабый синеватый отсвет – настал предрассветный час.

Лоб Хань Чжэнъ перестал быть обжигающим. Дыхание выровнялось, перестало быть судорожным и поверхностным, как прежде. Краснота щек немного спала, обнажая бледную основу кожи.

Она ворохнулась.

В полубессознательном состоянии, не открывая глаз, она шевельнула губами.

─ Папа… – выдохнула она.

Голос тихий, слабый, срывающийся.

Рука Хань Чжэна зависла в воздухе. Капли с полотенца закапали на постель, оставляя темные пятна.

С покрасневшими глазами, с пересохшим и осипшим горлом, он выдавил:

─ Я здесь.

Уголки губ Хань Чжэнъ дрогнули, и она снова погрузилась в тяжелый сон.

Хань Чжэн повесил полотенце на край таза и привалился к краю кана. В висках стучало, отголоски вчерашнего применения особого зрения накатили волной, отчего кожа на голове онемела от боли.

Спать он не ложился.

Наступило утро.

Снег прекратился. Во двор больно было смотреть от слепящей белизны, с крыс свисали сосульки, искрясь в лучах восходящего солнца.

Хань Чжэн снова дал ей жаропонижающее. Жар спал большей частью, но сама девочка выглядела поникшей, лицо осунулось, она изредка покашливала, сжимаясь от каждого кашля в комочек.

Врач Чжао был прав: одной температуры мало.

Нужны противовоспалительные.

Уездный город.

Хань Чжэн вышел во двор. Старик Хань сидел на крыльце с трубкой в коленях, и морщины на его не спавшую ночь лице казались еще глубже.

Хань Чжэн остановился перед ним и произнес всего одну фразу:

─ Дед, я сегодня отпрошусь, съезжу в уезд за лекарством.

Старик Хань поднял голову.

Хань Чжэн говорил спокойно, в голосе ни дрожи. Но старик знал: с тех пор как внук устроился в сбытокооператив, за три года он не просил ни единого отгула.

─ Я пойду займу велосипед у начальника Гао.

Веки старика Ханя чуть дрогнули.

Он помнил и другое: за все свои двадцать четыре года этот внук никогда ни у кого ничего не просил.

----------

«Поездка в город»

Начальник Гао не стал расспрашивать, зачем ему понадобился велосипед.

Хань Чжэн стоял у ворот усадьбы коммуны. Рассвет еще не до конца разогнал темноту, горизонт на востоке давил синевато-серой полосой. Он вымолвил всего три слова: ─ Дай велосипед.

Начальник Гао взглянул на него, снял ключи с гвоздя за дверью и швырнул их.

─ Во дворе стоит тот самый со значком «28», цепь слабовата, но доедешь. К вечеру верни.

Хань Чжэн поймал ключи и молча повернулся.

От коммуны до уездного города – шестьдесят ли. На велосипеде больше двух часов пути, посредине перевал и две речные протоки. Зимой дорога промерзла до каменного звона, шины скользят по мелкой щебенке, а пальцы Хань Чжэна так окоченели на руле, что суставы не сгибались.

Он крутил педали быстро.

В голове вертелась одна мысль – противовоспалительное, о котором говорил врач Чжао, есть только в уездной больнице.

Хань Чжэнъ сегодня с утра снова запылала. Перед уходом он потрогал ее лоб – сбитая температура вернулась вновь, девчонка выглядела совсем увядшей. Старуха Хань сидела у изголовья с тряпицей в руках; молча, но с силой выкручивая ее.

Записку врача Чжао Хань Чжэн спрятал во внутренний карман на груди и налег на педали изо всех сил.

К городу он подъехал, когда солнце стояло уже в зените.

Уездная больница располагалась в восточной части города: ряд одноэтажных кирпичных зданий с вывеской белым по красному. Пристегнув велосипед, Хань Чжэн бросился к окну аптеки.

У окошка регистрации вилась длинная очередь. Он вставать в нее не стал.

За стеклом аптечного окна сидел худой старик в роговых очках, склонившись над счетами. Хань Чжэн просунул в окошко записку врача Чжао.

─ Мастер Янь, врач Чжао велел передать рецепт на лекарство. ─ сказал он.

Старик Янь взял записку, поправил очки и перечитал дважды.

─ Детский противовоспалительный порошок? ─ он поднял глаза на Хань Чжэна. ─ Препарат редкий, выдается по лимиту, на месяц всего пара упаковок положена.

Хань Чжэн промолчал, положив руку на подоконник и ожидая ответа.

Мастер Янь снова вгляделся в бумажку и пробормотал себе под нос: ─ Ну, раз записка от врача Чжао… Ладно, держи.

Он повернулся к шкафу за спиной, извлек оттуда маленький бумажный пакетик, а следом поставил на окошко пузырек из темного стекла.

─ В пакете жаропонижающее, дважды в день. В бутылке – противовоспалительное, разводить в теплой воде, по трети ложки за раз.

Хань Чжэн вытащил деньги и талоны.

Расплатившись, он спрятал лекарства за пазуху, ближе к сердцу. Стоило пальцам коснуться флакона, как его правый глаз сам собой прищурился.

Аура на пузырьке была чистой, светло-молочной с теплым оттенком, источая мягкое сияние.

Настоящее лекарство. Без подделки.

Он развернулся и вышел из больницы.

Уездный сбытокооператив втрое превосходил тот, что был в коммуне. Двухэтажный кирпичный дом, бросающаяся в глаза красная вывеска у входа, а ассортимент на прилавках куда богаче деревенского.

Хань Чжэн не стал разглядывать товары. Подойдя к отделу тканей, он назвал три позиции.

─ Две цзинь ваты, два чи ситца в синий цветочек с набивным рисунком, и пару стелек двадцать седьмого размера.

Продавщицей оказалась дородная женщина лет сорока, работавшая споро: отмерить ситец и отрезать ткань ей удалось в одно движение. На середине работы она подняла голову и окинула Хань Чжэна взглядом.

─ Ого, дочке покупаешь? – спросила она.

Хань Чжэн бесстрастно кивнул.

─ Сколько ей лет?

─ Три года.

Руки женщины замерли. Она опустила глаза на уже отмеренный отрез, затем на стельки и нахмурилась: ─ Что-то размер не тот, на три года двадцать седьмой – это слишком велико.

─ Бери с запасом, ─ ответил он.

Хань Чжэн принял рулон ткани, аккуратно сложил его и засунул в сумку.

─ Расти будет быстро, ─ добавил он.

Женщина замялась, открыла рот, но больше возражать не стала.

Оплатив покупку, он вышел наружу, закрепил вату и ситец на багажнике велосипеда и туго притянул их веревкой.

Взнуздав велосипед, он покатил по главной улице уездного города на запад.

Людей на улице почти не было. Зимний уездный город казался серым – серые дома, серая дорога, прохожие в тяжелых фуфайках семенят со вжатыми в плечи головами.

Проезжая южную улицу, Хань Чжэн не остановился.

Он знал это место.

Три года назад он уже бывал здесь.

Колеса глухо хрустели по мерзлой земле. Хань Чжэн смотрел прямо перед собой, цепко держа руль, ничем не отличаясь от любого другого прохожего.

Но на самом повороте его правый глаз вдруг сузился.

Не по своей воле. Инстинктивно.

Здания по обе стороны улицы скользили мимо, покрываясь слоями аур. Серые дома, серые стены, серые рамы окон – всё привычных оттенков, ничего особенного.

Кроме того здания.

Двухэтажный серый домик на углу. Фасад небольшой, но двери массивные деревянные, начисто вытертые, на ступенях ни следа снега – выметено дочиста.

Возле крыльца стоял человек.

Женщина. Молодая, в темно-синем пальто, с поднятым воротником, закрывающим пол-лица. Она опустила голову, будто кого-то ждала.

Хань Чжэн бросил лишь один взгляд.

Одного взгляда хватило.

Аура этой женщины не была ни белой, ни серой, ни какого-либо другого привычного ему цвета.

Она была темно-фиолетовой.

Густой и тяжелый темно-фиолетовый цвет намертво прилип к ее телу, не растворяясь и не рассеиваясь.

Взгляд Хань Чжэна едва заметно изменился.

Темно-фиолетовый. За двадцать четыре года он видел так мало людей с подобным свечением, что их можно было пересчитать по пальцам одной руки.

Он отвел глаза.

Велосипед не замедлил ход, ноги крутили педали ровно, руки не дрожали. Он проехал мимо и свернул в переулок без малейшего колебания.

Но брови его сошлись на переносице.

Тот серый дом. Три года назад, выйдя из уездного сбытокооператива и сворачивая в переулок, он заметил женщину с хромым котом у стены.

Тот самый поворот переулка находился как раз позади этого дома.

Владения семьи Цзян в уезде.

Лица женщины с темно-фиолетовой аурой он не рассмотрел. Расстояние через улицу, высокий воротник пальто, видны лишь подбородок да пряди волос у лба.

Он не был уверен, она ли это.

Хань Чжэн проехал шестьдесят ли обратно в Ханьцзягоу.

Туда он мчался наспех, а обратно – еще быстрее. Вата и ситец на багажнике глухо стучали при каждом толчке, а пузырек с лекарством, прижатый к груди, согревался от тепла его тела.

Совсем стемнело.

Переступив порог калитки, он увидел свет в горнице.

Войдя внутрь, Хань Чжэн застал Хань Чжэнъ на коленях у старика Ханя. Старик держал в одной руке миску, в другой ложку и аккуратно подносил кашу ко рту девочки. Ее личико выглядело лучше, чем утром, жар спал, она обессиленно прижималась к груди старика, вяло пережевывая пищу.

Увидев Хань Чжэна, она тут же оттолкнула миску.

Каша плеснула на руку старика Ханя.

Она соскользнула с колен деда, шатаясь бросилась вперед, раскинув ручки в стороны, а широкие рукава ватника забавно болтались.

Хань Чжэн шагнул навстречу и подхватил ее.

Она обхватила его за шею, зарывшись лицом в воротник, и хрипло, осипшим от болезни голоском выдохнула: ─ Папа.

Одной рукой поддерживая девочку, во второй Хань Чжэн все еще сжимал сверток с ватой и тканью – он даже не успел их выпустить из рук.

Старик Хань вытер брызги каши и поднялся на ноги.

Он внимательно посмотрел на лицо внука.

Пыльный с дороги, потрескавшиеся губы, синева под глазами – сплошная усталость человека, не сомкнувшего глаз. Но дело было не только в усталости. Выражение его лица стало куда тяжелее, чем утром перед отъездом.

Голос старика Ханя прозвучал глухо:

─ В городе что-то случилось?

Хань Чжэн ничего не ответил.

Он опустил голову и еще плотнее запахнул на ребенке одеяло.

----------

«После жара»

Хань Чжэн ничего не ответил старику Хань.

Прижав к груди ребёнка, он боком протиснулся в горницу. Достал из нагрудного кармана пузырёк с лекарством, отвинтил крышку, наскреб маленькой ложечкой треть порошка и размешал в тёплой воде.

Хань Чжэньчжоу прислонилась к подушкам; её личико всё еще оставалось бледным, но глаза были открыты, и она следила за каждым его движением.

─ Открой рот.

Она послушно приоткрыла губы.

Лекарство горчило: девочка еще не успела проглотить капли, как её личико сморщилось, брови сошлись на переносице, а в глазах заблестели слёзы. Но она не выплюнула. Стиснув зубы до боли, сделала судорожный глоток, а затем уткнулась лицом в одеяло, свернувшись тугим комком.

Хань Чжэн отставил пиалу и коснулся тыльной стороной ладони её лба.

Кожа оставалась горячей, но жгучего, иссушающего жара минувшей ночи уже не было.

Он просидел на краю матраса-кан всю ночь.

На следующее утро жар спал.

На третьи сутки Хань Чжэньчжоу вновь принялась капризничать.

Сперва она наотрез отказалась есть зелень.

Хань Чжэн подмешал в пшённую кашу мелко нарезанные листья пекинской капусты и поставил миску перед ней. Девочка потупилась, разглядывая зелёные крапинки, поджала губы и оттолкнула пиалу на пару сантиметров.

Хань Чжэн подвинул её обратно.

Она снова оттолкнула.

Хань Чжэн вернул её на место.

Пару секунд она молча сверлила его взглядом, после чего положила ладошки на край керамической чашки и изо всех сил толкнула.

Эмалированная миска соскользнула с табурета и со стуком грохнулась на пол. Каша расплескалась, капустные листья лизнули серый кирпичный пол, а на дне валялась вывороченная кверху дном тусклая каёмка из выцветших красных слив.

Хань Чжэн опустил взгляд на упавшую посудину, а затем поднял глаза на дочку.

Она втянула голову в плечи, дрогнули губы, и в глазах мелькнуло знакомое напряжение – предчувствие неминуемой ругани.

Хань Чжэн наклонился и поднял миску.

Тронув край, стёр остатки каши и водворил её на табурет.

─ Толкнёшь ещё раз – я снова подберу.

Его тон звучал так буднично, будто он рассуждал о погоде.

Хань Чжэньчжоу дважды моргнула.

Склонив голову набок, она пыталась сообразить, шутит он или говорит всерьёз. Парочка угольно-чёрных зрачков внимательно изучила лицо Хань Чжэна, удостоверившись, что на нём нет и следа гнева.

Тогда она протянула руку и ещё раз толкнула чашку.

На этот раз та не упала на пол, но замерла на самом краю табурета, балансируя на волоске от падения.

Хань Чжэн в упор посмотрел на посудину.

─ …Ладно.

Он вернул её на середину и зачерпнул новую порцию каши.

На сей раз без капусты.

Хань Чжэньчжоу бросила взгляд на чистую поверхность каши в миске и с довольным видом разинула рот.

Из дверного проёма кухни донеслось презрительное фырканье.

Старуха Хань стояла на пороге, уперев руки в бока, с перекошенным от злости лицом.

─ Потакаешь ей! Посмотрим, как ты с ней справишься потом!

Хань Чжэн даже не поднял головы, продолжая кормить внучку.

Старуха Хань от гнева аж затряслась всем ртом и вихрем метнулась обратно на кухню.

─ Бабушка.

Позвал Хань Чжэн.

Шаги замерли. Не оборачиваясь, она бросила через плечо деревянным голосом: ─ Чего тебе?.

Хань Чжэн извлёк из дорожной сумки свёрток. Обернутый в обёрточную бумагу, небольшой, но увесистый. Он подошел к старухе Хань и протянул его.

─ Купил по пути, когда возвращался из города.

Старуха Хань не шелохнулась.

Хань Чжэн развернул бумагу – внутри обнаружилась маленькая баночка порошка от головной боли и пачка лечебного пластыря. На жестяной коробке алели красные иероглифы – такие продавались исключительно в аптеках уездного центра.

─ От твоих старых проблем с суставами на холоде. Будешь наклеивать.

Рука старухи повисла в воздухе.

Она опустила глаза на баночку и коробочку.

Алые иероглифы на жести казались почти ослепительными в лучах утреннего солнца.

Её веки внезапно покраснели.

Не постепенно, а разом, будто влага подступила к самым глазам.

Она с силой отвернулась, до боли сжав подбородок.

─ С чего бы мне принимать твои подачки.

Однако свёток она выхватила из его рук мёртвой хваткой. Зажав его изо всех сил, она шагнула на кухню, даже не потрудившись приподнять занавеску – просто оттолкнула её локтем.

Тканевая полоса ещё долго раскачивалась из стороны в сторону.

Хань Чжэн замер на месте, глядя на колышущийся проём.

Сзади послышался тихий шёпот: ─ Папа.

Он обернулся. Хань Чжэньчжоу лежала на матрасе, ухватившись за криво стоящую миску, вся испачкавшись в рисовой каше, и моргала ресницами.

Хань Чжэн подошёл и рукавом утёр её испачканный ротик.

Наступил полдень.

Хань Чжэн вытащил из сумки купленный в уезде синий ситец в мелких цвяточках и вату, разложив всё это на длинном столе в горнице. Отыскав ножницы и прикинув рост ребёнка на глаз, он принялся за кройку.

Материя мягкая, а пальцы у него грубые.

Сделав три движения ножницами, ткань пошла кривой зигзагом – вышел не вырез рукава, а невесть что, лишенное всяких геометрических очертаний.

Хань Чжэн приподнял лоскут, придирчиво разглядывая его на свету.

Бросил на стол.

Потом поднял снова.

Брови сошлись на переносице тугим узлом.

Разгладив ткань ладонью, он совершил четвёртый надрез. Вышло ещё кривее, образовался залом, а край осыпался бахромой.

Хань Чжэн безэмоционально уставился на этот брак.

Но пальцы, сжимающие ручки ножниц, побелели от напряжения.

Со стороны кухни послышались торопливые, тяжёлые шаги.

Старуха Хань приблизилась к столу, кинула взгляд на кучу искроенных лоскутов, и выражение её лица в точности повторило то, что секунду назад было у Хань Чжэна, – недовольная складка между бровей.

Затем она решительным движением вырвала ножницы из его рук.

─ Отойди, не путался бы под ногами.

Голос оставался жестким, но руки уже ловко перевернули полотно изнанкой вверх, заново примериваясь с краю.

─ Руки у тебя не под то заточены.

Хань Чжэн постоял рядом с секунду.

Протянул ей приготовленный пакет с ватой.

Старуха Хань взяла его молча. На внука она даже не взглянула и больше не проронила ни слова. Ножницы заскользили по ткани быстро и ровно – хрусь-хрусь, три движения, и безупречно ровная передняя полочка была готова.

Хань Чжэньчжоу неизвестно когда соскользнула с кровати и теперь сидела на корточках возле стола, цепляясь ручонками за край, так что из-за него виднелась лишь макушка.

Её гладкие глазки следовали за каждым движением ножниц в руках бабушки, не смея моргнуть.

Покончив с передом, старуха Хань взялась за отрезок поменьше для рукавов. Хань Чжэньчжоу подобрала с пола обломок ткани и принялась подражать движениям ножниц своими крошечными пальчиками – то смыкая, то размыкая их.

Поскольку настоящих ножниц у неё не было, она изображала их пальцами. Большой и указательный пальцы расходятся, смыкаются, расходятся, смыкаются.

При этом она издавала тоненькие звуки: ─ Чик-чик, – копируя на удивление достоверно.

Ножницы в руках старухи Хань на миг замерли.

Она опустила взгляд на ребёнка.

Уголки её губ дрогнули.

Совсем чуть-чуть.

Но тут же поспешно выровнялись, будто она совершила оплошность и пыталась её исправить.

Стоявший в двух шагах Хань Чжэн молча фиксировал эту сцену. Ничего не сказав, он вышел из горницы и направился на кухню кипятить воду.

Наступил вечер.

Темнеть с каждым днём начинало всё раньше. Хань Чжэн вынес шайку с помоями к калитке и плеснул воду на проезжую часть.

Жижа брызнула на промёрзшую землю, обдав брызгами его штанину.

Выпрямившись, он машинально окинул взглядом конец переулка.

У каменного катка на окраине деревнии кто-то сидел на корточках.

Чжао Даюн.

Он сильно исхудал. Щеки ввалились, скулы торчали острыми буграми, на подбородке проросла неопрятная щетина. На нём была всё та же серая старая ватная куртка; пристроившись возле катка, он дымил папиросой, и огонёк её то вспыхивал, то затухал в сумерках.

Выпустили.

Хань Чжэн с пустым тазом в руках не спешил возвращаться во двор.

Правый глаз едва заметно прищурился.

Аура вокруг Чжао Даюна проступила в поле зрения – чёрная дымка стала бледнее, чем в прошлый раз, густая чернильная пелена в основном схлынула, больше не скручивая его руки и поясницу мёртвой хваткой.

Но рассеялась не до конца.

Остатки серо-чёрного смога поднялись выше, сосредоточившись в двух точках.

Глаза.

Рот.

Хань Чжэн уже сталкивался с подобным раскладом. В глазах таится злоба, на языке – пакости. Помыслы грязные, а от языка одни сплетни.

Смертоубийства в нём больше не было, зато злобы прибавилось.

Такие люди не станут марать руки о ножи, но отравить жизнь сплетнями – запросто.

Чжао Даюн, словно почуяв неладное, поднял голову и посмотрел в сторону Хань Чжэна. Их взгляды столкнулись через пол-улицы.

Чжао Даюн отвёл глаза, глубоко затянулся, и огонёк папиросы ярко вспыхнул и вновь погас.

Хань Чжэн отвернулся и вошёл во двор со своим тазом.

Калитка захлопнулась.

Он не придал этой встрече особого значения.

Однако он не знал главного: в тот самый вечер Чжао Даюн кое-куда заглянул.

Во вторую ветвь семьи.

Калитка дома Хань Дэфа отворилась и тут же затворилась за ним. Свет в окнах горел долго. Когда Чжао Даюн выходил оттуда, ночь уже стояла всамделишная; втянув голову в плечи, он растворился в глубине переулка, поглощенный непроглядной тьмой.

Ранним утром следующего дня.

Выходя за порог, Хань Чжэн нос к носу столкнулся с человеком.

Ван Гуйхуа.

На ней красовалась полуновая ватная куртка, волосы гладко причёсаны, губы смазаны слоем гигиенического крема, а на лице играла улыбка, какой Хань Чжэн у неё отроду не видел – торжествующая, весенняя улыбка. В ней сквозила с трудом сдерживаемая самодовольная радость.

Завидев Хань Чжэна, она на мгновение придержала улыбку, а затем растянула рот еще шире.

─ Чжэн-цзы, на службу топаешь?

Хань Чжэн проигнорировал её приветствие, затворил калитку и зашагал к деревенскому выходу.

Позади Ван Гуйхуа мелкими шажками свернула в противоположный переулок.

----------

«Удар в спину»

На третий день после поездки Ван Гуйхуа в коммуну грянуло.

Когда Хань Чжэн переступил порог сбытокооператива, у крыльца не стояло ни велосипедов, ни армейских джипов – всё выглядело самым заурядным образом.

Он переоделся в синий рабочий халат, достал недописанную вчера сводку по распределению товаров, и только уселся, как дверь подсобки распахнулась.

─ Маленький Хань, зайди на минутку.

Голос начальника Гао.

Тихий, но Хань Чжэн уловил неладное. Начальник Гао изъяснялся всегда степенно и неторопливо, а сейчас эти четыре слова выпалил чуть быстрее обычного, и концы фраз опасно понизились, отдавая тяжёлым металлом.

Хань Чжэн отложил перо и вошёл в кабинет.

Начальник Гао восседал за столом, кружка стояла под рукой, но пара над ней не поднималась – остыла. На столешнице лежал лист бумаги, сложенный пополам, с отчетливым новым сгибом.

─ Закрой дверь.

Хань Чжэн затворил за собой створку.

Садиться начальник Гао не предложил. Выдержав паузу в несколько секунд, он пододвинул исписанный листок.

─ Поступил донос. Письмо ушло в дисциплинарную комиссию коммуны.

Пальцы Хань Чжэна легли на край стола, оставаясь неподвижными.

Начальник Гао поднял глаза, в упор вглядываясь в его лицо.

─ Тебя обвиняют в злоупотреблении служебным положением, использовании статуса заместителя заведующего сбытокооперативом в личных целях и махинациях с дефицитными товарами.

Пауза.

─ И второй пункт – утверждается, что ты сожительствуешь в городе с замужней женщиной и прижил от неё бастарда, ведя развратный образ жизни, позорящий звание кадрового работника.

В кабинете повисла звенящая тишина.

Снаружи во дворе кто-то подметал дорожку – звук бамбуковой метлы, скребущей по кирпичам, мерно проникал сквозь стекло.

Лицо Хань Чжэна не выражало ничего.

Ни единой морщинки на лбу, ни дрожания губ, ни прищура.

Он стоял изваянием.

Но правая рука, опущенная вдоль бедра, медленно сжала пальцы в кулак.

До упора.

И снова расслабила ладонь.

─ Мне можно ознакомиться с письмом?

Начальник Гао каыинул бумагу ближе. Хань Чжэн взял её и развернул.

Обычный белый писчий лист, неровно обрезанный по краям, с бахромой. Текст нацарапан карандашом, начертание букв нарочито искажено, углы вывернуты – с первого взгляда понятно, что почерк старательно маскировали.

Но детали конкретные.

«Хань Чжэн неоднократно использовал служебное положение для хищения складских запасов сбытокооператива в личных целях».

«Данный товарищ долгое время состоял в неподобахтной связи с замужней гражданкой по фамилии Цзян в городской черте, прижил с ней ребёнка, а недавно притащил этого бастарда в Ханьцзягоу, выставляя напоказ, чем подрывает общественные устои и авторитет кадра».

Хань Чжэн пробежал текст глазами за секунду.

Его взгляд зацепился за фразу «складские запасы сбытокооператива».

Простые крестьяне из деревни сроду не употребляют термин «складские запасы».

Он перечитал абзац. «Хищение», «распределение», «личное потребление» – слишком канцелярский лексикон, не бабам с деревенских завалинок такое сочинять.

Автор доноса имел доступ к внутренней кухне кооператива.

Хань Чжэн положил бумагу обратно на стол.

В голове уже прокрутились три шестерёнки.

Кому это выгодно?

Хань Дэфэн. Получил от ворот поворот с попыткой усыновления, швырнул ему назад две цыганские ириски и обделался перед старухой Хань. Этот помнит обиду до мельчайших деталей.

У кого был доступ к информации?

Чжао Даюн. Перед тем как загреметь в кутузку, подрабатывал в сбытокооперативе грузчиком, таскал мешки, шастал по складам. Такие слова, как «запасы» и «распределение», он и слышал, и пустить в дело мог.

Кто побегал ножками?

Ван Гуйхуа. Три дня назад её самодовольная улыбочка на крыльце и то, как она мелкими шажками семенила в сторону коммуны.

Троица. Цепочка замкнулась. Мотив, сведения, исполнитель – звенья пригнаны идеально.

Выражение лица Хань Чжэна не дрогнуло ни на мускул.

Начальник Гао неотрывно наблюдал за ним. Понаблюдав с минуту, он подтянул кружку и прихлебнул остывшего чаю.

─ Маленький Хань, товарищ Чэнь из дисциплинарного отдела коммуны прибудет сюда во второй половине дня для беседы.

Хань Чжэн слегка кивнул.

─ Я готов к проверке.

Начальник Гао снова взглянул на него, губы едва заметно зашевелились, будто он собирался что-то добавить, но передумал.

Выйдя из кабинета, Хань Чжэн вернулся к прилавку.

Сел, взял в руку авторучку, придвинул сводку и продолжил работу.

Перо скользило по бумаге аккуратно, чётко, без малейшей помарки.

Старик Чжоу высунул седую голову из дверей подсобки, зыркнул на него и тут же скрылся обратно.

Обед прошёл без еды. Хань Чжэн доделал утреннюю сводку, а затем заново перебрал все приходно-расходные ведомости за текущий месяц. Каждая бумага – дата, номенклатура, количество, подпись ответственного лица – всё было пронумеровано им в углу карандашом и сложено хронологически, скреплено зажимом в единую пачку.

Ровно в два часа.

У крыльца кооператива затормозил велосипед.

Чэнь Голян. Кадр из дисциплинарной инспекции коммуны, чуть за сорок, короткий ёжик волос, кожа на лице натянута так туго, будто улыбка не оставит на ней ни единой складки. При ходьбе почти не размахивал руками – те висели по швам, шаг тяжёлый, чеканный.

Хань Чжэн поднялся ему навстречу.

─ Товарищ Чэнь.

Чэнь Голян обошлся без любезностей. Войдя в кабинет, он сразу опустился на стул, извлёк на свет чёрную дерматиновую тетрадь и раскрыл её.

─ Товарищ Хань Чжэн, плановая беседа, отвечай фактам.

Хань Чжэн сел напротив, выпрямив спину.

Допрос начался.

─ В доносе говорится, что ты присваивал складские запасы кооператива. Было такое?

─ Нет. На все приходы и расходы у меня имеются дубликаты, вот ведомости. – Хань Чжэн протянул аккуратно подшитую стопку бумаг.

Чэнь Голян взял их и стал перекладывать лист за листом. Медленно, вглядываясь в каждый корешок с обеих сторон.

─ Брало ли твоё семейство в последнее время какие-либо товары со склада?

─ Нет.

─ Есть свидетели, утверждающие, что ткань на детскую фуфайку ты взял из запасов кооператива?

─ Материал куплен мной на прошлой неделе в увермаге уездного центра, имеется чек. – Хань Чжэн достал из кармана сложенный клочок бумаги, разгладил его и положил перед инспектором.

Чек украшала красная печать уездного сбытокооператива, дата, наименование товара, сумма – всё читалось кристально ясно.

Чэнь Голян изучил бумажку дважды и зафиксировал что-то в блокноте.

Ведомости просмотрены, чек проверен. Счета и чеки сошлись до последней копейки, дефицита не обнаружилось.

Пункт обвинения насчет «злоупотребления служебным положением» рассыпался.

Чэнь Голян хлопнул тетрадью, тут же открыв её на другой странице.

─ Вопрос второй. – Тон его оставался ровным, но темп заметно снизился. – В доносе указано, что ты состоишь в неподобающей связи с замужней женщиной по фамилии Цзян и прижил с ней внебрачную дочь.

Спина Хань Чжэна не дрогнула.

─ Ребёнок мой.

─ Кто мать ребенка?

─ Это моё личное дело.

Перо Чэнь Голяна замерло. Он вскинул голову и в упор уставился на Хань Чжэна.

Они молча сверлили друг друга взглядом несколько секунд.

Чэнь Голян надел колпачок на ручку, захлопнул блокнот и поднялся.

У порога он приостановился и бросил через плечо:

─ Товарищ Хань Чжэн… в некоторых делах лучше всего иметь чёткую формулировку.

Интонация балансировала на грани предупреждения и дружеского совета.

Дверь закрылась.

Снаружи стихли шаги.

В магазине стояла пустая тишина. Старик Чжоу с утра уехал на доставку товара, Сяо Ма ушёл во внутренний двор, в огромном зале остался лишь один Хань Чжэн.

Сидя за прилавком, он смотрел на разложенную пачку официальных бланков.

Солнечный луч пробивался сквозь стекло, ложась ему на тыльную сторону ладони – теплый.

Его рука скользнула в потаенное отделение дорожной сумки и нащупала тот самый серый блокнот.

Раскрыл.

Лист за листом перелистывал страницы.

Тётушка Чжан, Худая тётушка, невестка Лю, тётушка Ли – против этих имён карандашом уже были проведены аккуратные черты, перечёркивающие их. Пустобрехи не стоили того, чтобы тратить на них время.

Долистал до последней страницы.

Хань Дэфэн.

Нарисованный карандашом кружок возле фамилии всё ещё красовался на месте.

Хань Чжэн взял из стакана простой карандаш.

Грифель уткнулся в самый центр окружности.

Он не колебался.

Одна черта.

Слева направо, неторопливо, с нажимом, проводя линию.

Круг превратился в крест.

Серый графит въелся в волокна бумаги, оставив глубокий желобок.

Хань Чжэн захлопнул блокнот.

Сунул его обратно в сумку.

День совсем пошёл на убыль.

Когда Хань Чжэн толкнул калитку своего двора, в горнице горел свет.

Тонкая полоска жёлтого сияния сочилась из щели меж дверными створками, падая на серые кирпичи двора.

Он распахнул дверь горницы.

Хань Чжэньчжоу сидела на кане.

На ней красовалась новая ситцевая фуфайка в голубой цветочек, воротник отделан белой тесьмой, рукава как раз по размеру – не длинные и не короткие, точно по запястью. Ручная работа старухи Хань, стежки аккуратные и плотные, в миллион раз лучше тех ошмётков ткани, что он кромсал сам.

Она ждала его.

Щёчки порозовели, болезненная бледность отступила, сменившись нежным румянцем.

Завидев вошедшего Хань Чжэна, её глазки радостно заблестели.

Она раскинула ручонки и потянулась к нему.

Хань Чжэн шагнул вперёд, подхватил её на руки.

Она обвила ручками его шею, уткнулась щекой в ямку на плече и мягко пот

----------

«День расплаты»

Хань Чжэн не сомкнул глаз за всю ночь.

На рассвете он поднялся, выудил со дна ящика стола серую тетрадь и в последний раз перелистал её. Семь имён: те, что требовалось, перечеркнуты тонкими линиями, другие обведены кружками, а графитовый след крестика на последней странице глубоко въелся в бумажные волокна.

Он захлопнул тетрадь и засунул её во внутренний карман брезентовой сумки.

Из-под шкафа он извлёк свой самый чистый френч в стиле Чжуншаня и застегнул пуговицы под самое горло. Воротник оказался чуть узок, неприятно сдавливая кадык, но он не обратил на это внимания.

Хань Чэньчжоу ещё спала. Свернувшись калачиком под одеялом, уткнувшись маленьким личиком в подушку, она дышала легко и беззвучно. Сшитый на заказ новый синий стеганый ватничок в мелкий цветочек лежал стопкой у изголовья – даже во сне она держала руки рядом, чтобы нащупать его.

Хань Чжэн немного посидел на краешке кровати.

Он протянул руку и подоткнул одеяло, защищая её от сквозняка, пробивавшегося сквозь оконную щель. Коснувшись её лба, он на мгновение замер – жар спал, лоб был лишь чуть тёплым, нормальная температура.

Поднявшись на ноги, он вышел на крыльцевой навес.

Старик Хань уже сидел на каменном чурбане, положив курительную трубку на колени – она была не раскурена. Старики просыпаются от малейшего шороха, а он поднялся ещё до рассвета.

─ Дед, пригляди сегодня за Чэньчжоу.

Старик Хань поднял голову, и его поблекшие от старости глаза пару секунд изучали парадный френч внука.

Обычно на работу Хань Чжэн ходил в синей матерчатой рубахе, а френч надевал только на собрания.

Ничего не спросив, старик молча кивнул.

Хань Чжэн вышел за калитку.

Утренний туман ещё не рассеялся, серый кирпич переулка подёрнулся тонким ледком и звонко похрустывал под ногами. Шагал он ровно и не спеша, подошвы мерно и уверенно ступали по изморози.

Дом Хань Дацина стоял на западной окраине деревни. Три мазанки с обнесенным высоким каменным забором двором – тот возвышался над соседскими по меньшей мере на пол-ладони.

Хань Чжэн трижды постучал в ворота.

Хань Дацин как раз чистил зубы, полоща рот подсоленной водой, и, услышав стук, невнятно крикнул: «Иду!» Распахнув створку и увидев Хань Чжэна, он на секунду замер.

─ Чжэн-цзы? Ни свет ни заря?

Хань Чжэн стоял на пороге, заходить внутрь не стал.

─ Староста, мне нужно переговорить с вами наедине.

Окинув взглядом его парадный френч, Хань Дацин поставил стаканчик с водой на подоконник и вышел вслед за ним.

Они остановились у низкой стены в самом конце переулка. Хань Чжэн говорил, Хань Дацин слушал.

Речь Хань Чжэна была короткой, но весомой. Словно при сверке бухгалтерских книг, факты выстраивались в ряд, цифры следовали одна за другой, причинно-следственные связи образовывали цельную нить – без единого лишнего или недостающего слова.

Прошло полчаса.

Когда Хань Дацин вышел из тупика, лицо его было темнее тучи.

Застыв на углу переулка, он дважды яростно потёр лицо ладонями и бросил на Хань Чжэна тяжёлый взгляд. Губы его беззвучно шевельнулись, но возразить он так ничего и не смог.

Резко развернувшись, он широким шагом направился к деревенской околице, на ходу вовсю распуская голос…

─ Передайте всем! Сегодня до полудня на гумне состоится общее собрание членов производственной бригады! Явка для всех дворов обязательна!

Его зычный голос пронёсся от начала до конца переулка, заставив испуганно вспорхнуть чьих-то дворовых кур.

Десять часов утра.

На гумне чёрным-черно толпилось больше сотни людей. Кто стоял под раскидистым вязом, кто присел на корточки, кто принёс из дома скамеечку – вокруг стоял такой галдёж, будто на ярмарке.

Хань Чжэн стоял прямо посреди площадки.

Позади него возвышался длинный стол, притащенный из правления бригады, а на нём громоздилась внушительная стопка бумаг.

Хань Дацин откашлялся, привлекая внимание:

─ Сегодня у нас серьёзный разговор, попрошу соблюдать тишину.

Шум на площадке начал стихать.

Никаких расшаркиваний или предисловий Хань Чжэн делать не стал, и его первая же фраза повергла всех в шок.

─ Недавно в коммуну поступил донос на меня – якобы я занимаюсь злоупотреблением служебным положением и морально разложился.

На площади воцарилась такая тишина, что стало бы слышно падение иголки.

─ Сегодня я прошу всех присутствующих товарищей стать свидетелями: каждый бухгалтерский документ, прошедший через мои руки в сбытокооперативе, лежит на этом столе.

Он взял со стола кипу бумаг и стал переворачивать лист за листом.

─ С марта по октябрь все приходно-расходные ордера, накладные на перемещение и товарные чеки составлены в двух экземплярах – оригинал и копия. Любой из вас может подняться сюда и проверить их в любую минуту.

В толпе пробежал взволмленный шёрок.

Тётушка Чжан первой протиснулась вперёд, полистала страницы, ничего не поняла и с смущенным видом отступила назад.

Хань Дацин указал на трёх грамотных мужиков из числа крестьян, велев им подняться для проверки.

Сверка заняла полчаса.

Переглянувшись, те трое растерянно переглянулись, и один из них покачал головой:

─ Всё сходится копейка в копейку, расхождений нет.

По рядам вновь пополлся глухой гул голосов.

Стоя за столом с распрямленной спиной и непроницаемым лицом, Хань Чжэн ждал, пока стихнет говор.

Затем он заговорил снова.

─ Раз уж всех так интересуют дела сбытокооператива…

Голос его звучал негромко, но долетал до каждого уголка площадки.

─ То я заодно проверил и отчётность нашей производственной бригады.

Из-под пачки бумаг на столе он вытащил несколько отдельных листов.

Площадь мгновенно замерла, умолкли даже птицы.

Хань Дэфэн сидел ближе к задним рядам, и застывшая на его квадратном лице улыбка уже успела окаменеть. В этот миг черты его лица резко изменились.

Хань Чжэн даже не взглянул в его сторону.

Разложив бумаги перед собой, он принялся зачитывать их одну за другой.

─ В апреле текущего года при подсчете трудодней за весеннюю пахоту в отчете третьей бригадной группы на семью Хань Дэфэна было незаконно приписано полтора трудодня.

─ В июне во время уборки пшеницы в начислениях той же третьей группы семье Хань Дэфэна приписали ещё два трудодня.

─ При распределении осеннего урожая зерна в сентябре заявленный третьей группой объем оказался на тридцать цзиней больше реального, и эти излишки ушли на имя Хань Дэфэна.

Три эпизода.

Каждый по отдельности – сущие пустяки. Полтора трудодня, два трудодня, тридцать цзиней зерна – на фоне гигантских масштабов всей бригадной отчётности эти крохи казались незаметными.

Но сложенные вместе, все три ниточки вели к одному и тому же человеку.

─ Совпадение? ─ голос Хань Чжэна был бесстрастен, как крышка стола. ─ Три ошибки подряд, и все до единой прибавились к одному двору.

Сотни голов синхронно повернулись к Хань Дэфэну.

Лицо того из алого сделалось мертвенно-бледным, а затем приобрело синеватый оттенок. С резким грохотом он подорвался с места, так что ножки скамьи скрежестнули по земле.

─ Ты… ты всё это выдумываешь! ─ завизжал он, тыча пальцем в сторону Хань Чжэна. ─ Откуда у тебя эти цифры? Учёт трудодней ведётся в правлении централизованно!..

Хань Чжэн оборвал его на полуслове.

Его голос звучал тихо, но резал острее любого ножа.

─ Эти данные я уже передал начальнику Гао из коммуны. Он сказал, что сегодня во второй половине дня пришлёт людей для проверки.

Палец Хань Дэфэна так и застыл в воздухе.

Хань Чжэн смотрел на него с ледяной, предельной жесткостью.

─ Товарищ Хань Дэфэн, вам есть что добавить заранее?

На гумне стояла гробовая тишина.

Губы Хань Дэфэна мелко дрожали, он дважды размыкал их, но из горла не вырвалось ни звука.

Отводя взгляд от его лица, Хань Чжэн обвел взглядом толпу.

И выхватил глазами Чжао Даюна.

Тот вжался в угол, пригнув голову, и казался готовым провалиться сквозь землю.

Голос Хань Чжэна оставался ровным, без малейшей тени эмоций.

─ Товарищ Чжао Даюн, когда вы подрабатывали временным грузчиком в сбытокооперативе, вы отвечали за три погрузки, причем в двух из них описи отправлений расходились с реальным остатком на складе. Этот вопрос также входит в предмет проверки.

Лицо Чжао Даюна побелело как полотно.

Он попытался встать, но ноги не держали, и он снова рухнул на корточки.

─ Брехня! Ты всё врёшь!

Визгливый крик разорвал тишину толпы.

Ван Гуйхуа пробилась вперёд, ткнув пальцем почти в лицо Хань Чжэну – её раскрасневшееся лицо исказилось гневом, а на шее вздулись толстые вены.

─ Хань Чжэн, ты сводишь личные счёты! Только потому, что наша семья не разрешает тебе растить этого ди… –

Хань Чжэн повернулся к ней.

Просто смотрел, не говоря ни слова.

Ван Гуйхуа захлебнулась на полуслове, её запал мгновенно увял наполовину.

Хань Чжэн заговорил.

Размеренно, чеканя каждый слог.

─ Товарищ Ван Гуйхуа, в прошлый вторник, проходя мимо сбытокооператива по делам в коммуне, вы прихватили с собой два пакета белого сахара.

Палец женщины замер на полпути.

─ В каждом по фунту с четвертью, всего два фунта и две унции.

В голосе Хань Чжэна не было ни капли чувств.

─ Тогда вы сказали Сяо Ма из лавки, будто берёте в долг для своей матери, а деньги и талоны занесёте позже.

Пауза.

─ По сей день долг не погашен.

Смертельная тишина.

Сотни глаз уставились на Ван Гуйхуа.

Опустив глаза, Хань Чжэн сохранял прежнее спокойствие.

─ Я заведующий сбытокооперативом. Я помню каждое движение товара.

Рот Ван Гуйхуа так и остался приоткрытым – закрыть его она не могла.

Её лицо из красного стало багровым, в глазах заблестели слёзы обиды; плакать она боялась, а ругаться уже не смела, застыв на месте соляным столбом.

Хань Дэфэн на заднем плане посерел лицом окончательно.

Общее собрание завершилось.

Хань Чжэн аккуратно собрал со стола листы бумаги, выровнял стопку, зажал зажимом и убрал в сумку. Его движения были неторопливыми и размеренными – точно такими же, какими он изо дня в день подбивал балансы в лавке.

Хань Дацин постоял рядом, молча шевеля губами, потом хлопнул Хань Чжэна по плечу и, не сказав ни слова, молча зашагал прочь.

С сумкой за плечом Хань Чжэн направился домой.

Издалека он заметил у калитки двоих.

Согбенный старик Хань опирался одной рукой о косяк, а второй держал за руку маленькую Хань Чэньчжоу. Малышка в том самом синем ситцевом ватничке вытянула голову в щель ворот, во все глаза глядя на конец переулка.

Заметив Хань Чжэна, она выпустила дедушкину руку.

Перебирая короткими ножками, она заковыляла навстречу, нелепо размахивая рукавами.

На бегу её носок зацепился за торчащий из земли кирпич.

И она плашмя шлёпнулась на землю.

Сердце Хань Чжэна ёкнуло, шаг невольно ускорился.

Но она не заплакала.

Пролежав секунду неподвижно, она уперлась ладошками в землю и сама поднялась. На коленке содралась кожица, она бросила на неё быстрый взгляд, тряхнула головой и побежала дальше.

И уткнулась лицом прямо в полы одежды Хань Чжэна.

Присев на корточки, он подхватил её, одной рукой поддерживая за затылок, а второй стряхивая пыль со спины.

─ Ушиблась?

Она помотала головой. Обхватив его за шею ручонками и уткнувшись лицом прямо в воротник, она тихонько потíралась о него щекой.

Сзади донёсся голос старика Ханья.

Низкий и хриплый.

─ В отца пошла. ─

Руки Хань Чжэна, обнимавшие дочку, на миг замерли.

Он не обернулся.

----------

«Новый заведующий»

─ В отца пошла. ─

Сказав это, старик Хань больше не произнёс ни слова. Опершись спиной о дверной косяк, с трубкой, засунутой за пояс, он стоял неподвижно, а его ссутулившаяся фигура казалась длинной в сгущающихся сумерках.

Хань Чжэн промолчал. Занеся Хань Чэньчжоу во двор, он промыл чистой водой содранное коленко и смазал йодом. Девочка тихонько вздрогнула от жжения, но не заплакала – лишь прикусила губу и сердито зыркнула на него, а затем снова опустила взгляд и принялась ковырять пальчиком тыльную сторону его ладони.

Слухи о деревенском сходе утихли уже через три дня.

Хань Дэфэн носа из дома не казал. Калитка была заперта, Ван Гуйхуа тоже не показывалась у колодца. Что до Чжао Даюна, тот вообще забился в нору – возле деревенского каменного катка не осталось даже окурков.

На четвёртый день Хань Чжэн вышел на работу как обычно.

Едва толкнув дверь, он учувствовал запах табачного дыма. Не махорочного, а сигаретного – с фильтром. Во всей коммуне людей, способных позволить себе сигареты с фильтром, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

В конторе сидел начальник Гао.

На столе лежала развернутая красноголовая бумага с новенькой, ещё не потемневшей печатью.

─ Садись, Сяо Хань.

Хань Чжэн присел.

Начальник Гао пододвинул к нему документ, постучав пальцем по строчке с заголовком.

Хань Чжэн бросил взгляд на текст.

Приказ о назначении. Заведующий сбытокооперативом. Хань Чжэн.

─ По делу бывшего заведующего Лю решение принято, его снимают с должности, ─ отхлебнув из кружки, пояснил начальник Гао. ─ Наверху решили поставить тебя.

Он сделал небольшую паузу.

─ Твои способности все видят. Работай на совесть.

Хань Чжэн кивнул.

─ Хорошо.

Всего одно слово.

Начальник Гао с минуту изучал его лицо, улыбнулся, подхватил портфель и удалился.

Новость разнеслась по сбытокооперативу быстрее, чем курится махорка. Старик Чжоу примчался первым, потирая ладони перед прилавком, расплывшись в улыбке от уха до уха:

─ Брат Хань… тьфу ты, товарищ заведующий!

─ Зови как звали. Переложи керосин во дворе – в прошлый раз партии составили криво.

Улыбка на лице старика Чжоу на миг застыла, но тут же вернулась на место: ─ Сделаем в лучшем виде!

Сяо Ма тоже подбежал с поздравлениями, на что Хань Чжэн ответил сдержанным «угу» и больше ничего не добавил.

Когда коллеги разошлись, в лавке воцарилась тишина.

Хань Чжэн вернулся на своё прежнее рабочее место.

Хотя нет, теперь это был его собственный кабинет.

В ящике стола, за которым бывший заведующий Лю просидел шесть лет, всё ещё валялись початая пачка рассыпного табака и покрытый потеками эмалированный кружечный стакан. Хань Чжэн выгреб всё это в картонную коробку и водрузил её на шкаф.

Дважды протёр крышку стола – сначала влажной тряпкой, потом сухой.

Затем перетащил свои пожитки со старого места: бухгалтерские гроссбухи, стакан для кистей, счёты, карандаши. Разложил всё аккуратно, ровно по линейке.

В самом конце он выдвинул ящик своего прежнего стола.

В дальнем углу лежал небольшой серый мешочек, стянутый бечёвкой.

Вытащив его, Хань Чжэн положил на ладонь и развязал.

Три голыша.

Ни круглые, ни плоские, с шероховатой поверхностью, покрытой высохшей грязью. Маленькая Хань Чэньчжоу собрала их во дворе в свой берестяной туесок, тщательно отбирая каждый, чтобы преподнести отцу.

Протягивая ему камешки, она запрокинула голову и серьёзно произнесла: «Это папе».

Хань Чжэн молча смотрел на них секунд с пару.

Завязав мешочек обратно, он уложил его в ящик нового стола – в самый дальний отсек, рядом со стаканом для карандашей.

В первый же день в новой должности он никого не стал распекать, не созывал собраний и не произносил лишних слов.

Он занялся одним делом.

Заново перепроверил всю бухгалтерию.

Отчётность за десять месяцев текущего года – приходные и расходные ордера, накладные, товарные чеки, ведомости остатков. Лист за листом, цифра за цифрой.

Добрался до третьего месяца и остановился.

Тканевые талоны. В марте проходила отгрузка двадцати чинов синей ткани, в графе получателя значилось: «Швейная бригада производственной бригады Люси», но в накладной расписалось частное лицо – Чжан Сюлань.

Это имя Хань Чжэну было знакомо.

Младшая сестра жены бывшего заведующего.

Не говоря ни слова, он продолжил листать дальше.

Май: отпуск десяти фунтов белого сахара по статье «Столовая коммуны», но в закупочных ведомостях столовой эта позиция отсутствовала.

Июль: два ящика спичек, в графе получения значилось «получено доверенным лицом» без указания фамилии.

Август: партия эмалированной посуды, количество сошлось, но подвела номенклатура – по бумагам шли обычные белые эмалированные миски, а недоставало по факту расписных эмалированных кружек. Расписные стоили вдвое дороже белых.

Каждое несоответствие Хань Чжэн аккуратно отмечал карандашом. Не крестиком, а маленькой точкой.

Месяц за месяцем, и точек на полях становилось всё больше.

Речь шла не о колоссальных суммах. Мелкие крохи – то пара чинов ситца, то несколько фунтов сахара, коробка спичек. Но капля камень точит, и все ручейки стекались в один омут – к окружению заведующего Лю.

Система личных одолжений.

Закрыв исчерканную тетрадь, Хань Чжэн выровнял её по краю и положил в угол стола.

Давать ход бумажкам он пока не стал.

Не потому что жалел, а потому что спешить было некуда.

Когда стемнело, все служащие разошлись. Последним покидал лавку старик Чжоу, заглянув в дверь с вопросом: ─ Товарищ заведующий, вы ещё не уходите?

─ Иди. Я пока проверю склад.

Кивнув в ответ, старик Чжоу зашагал прочь, и его шаги стихли вдали.

Взяв ключи, Хань Чжэн направился в задний склад.

Отпирая двери одну за другой, он проверял остатки. Рулоны ткани, керосин, спички, мыло – всё в целом совпадало с прежней описью.

Дошла очередь до самого дальнего помещения.

В углу по-прежнему стоял старый деревянный ящик. По пояс высотой, покрытый толстым слоем пыли, поверх которого валялись два рулона прошлогодней серой материи. На нём висел тот самый медный замок, который он лично защёлкнул в прошлый раз.

Присев на корточки, Хань Чжэн достал из кармана френча ключик.

Щелкнул замок.

Он откинул крышку.

В прошлый раз он лишь бегло взглянул внутрь. Теперь же принялся перебирать содержимое дотошно, вещь за вещью.

Сверху лежала увесистая пачка корешков квитанций. Скрепленные резинкой пожелтевшие листочки, самые ранние датировались тремя годами ранее. Все те же мимоучётные записки без номеров и штампов – только рукописное наименование товара, количество и неразборчивая подпись.

Почерк заведующего Лю.

Под корешками обнаружилось несколько писем. Частные послания без почтовых марок, переданные с оказией. Вытащив их, Хань Чжэн пробежал глазами текст: в основном любезные просьбы об услугах – кому-то нужно отрезать ткани на свадебное платье, кому-то достать полфунта леденцов для хворого старика. Тон угодливый, подписи принадлежали мелким кадровым работникам окрестных бригад.

Впрочем, всё это было второстепенным.

Вернув письма на место, его пальцы нащупали на самом дне ящика последнюю вещь.

Небольшую тетрадку в твёрдом переплёте, обёрнутую обёрточной бумагой. На первой странице виднелись четыре выведенных от руки иероглифа: «Список поставщиков».

Хань Чжэн стал переворачивать страницы.

В списке значилось больше десятка фамилий – из коммуны, уездного центра и даже из более отдаленных мест. Возле каждого имени указывались контакты, сфера деятельности и пара строк примечаний.

На седьмой странице.

Его рука замерла.

Одна из фамилий.

По фамилии Цзян.

Заведующий неким ведомством по распределению внутренних материальных ресурсов в городе.

Хань Чжэн слегка замешкался.

Цзян.

Его правый глаз едва заметно прищурился. Остаточное сияние на деревянном ящике почти выцвело – прошло слишком много времени, большая часть ауры рассеялась. Тем не менее, он всё ещё мог различить причудливое переплетение нескольких оттенков: белого, серого и мрачно-пепельного.

Этот пепельный оттенок он уже видел раньше.

Точь-в-точь такой же источал сам заведующий Лю.

Отводя взгляд, Хань Чжэн сосредоточился на приписке рядом с иероглифом «Цзян».

Справа от имени мелькал короткий столбик карандашных букв. Почерк был мельче остального текста в блокноте – очевидно, добавлено позднее.

Почерк заведующего Лю.

Хань Чжэн придвинулся ближе.

Шесть иероглифов.

«Человек со связями, лучше не злить».

----------

«Тёплая курточка»

Хань Чжэн убрал каталог поставщиков на самое дно деревянного ящика.

Медный замок щёлкнул, сверху легла серая ткань – всё вернулось на свои места. Он поднялся, отряхнул ладони и запер дверь склада.

Иероглиф «Цзян» он запомнил.

Но не сегодня.

По дороге домой ночной ветер пробирал до костей, и Хань Чжэн, втянув голову в плечи, свернул в переулок. Когда он толкнул калитку, в доме горел свет. Хань Чэньчжоу лежала на краю кана, положив голову на руки. Веки её то и дело слипались, но она изо всех сил боролась со сном.

Услышав скрип двери, она вскинула голову.

─ Тятя!

Голосок звонкий, чистый – ничего общего с тем едва слышным шёпотом, каким она говорила в первый день.

Без малого два месяца прошло.

Перемены в Хань Чэньчжоу были видны невооружённым глазом.

Личико, прежде жёлтое и осунувшееся, понемногу округлилось. Щёчки налились, стали круглыми, мягкими, как рисовые колобки, – нажмёшь, и ямочка остаётся. Из-под них даже проступил лёгкий второй подбородок.

Волосы тоже изменились. Под старой, сухой и жидкой копной пробился новый, чёрный и пушистый пушок. Короткий, торчащий в разные стороны, перехваченный кривоватым хвостиком, который соорудил Хань Чжэн.

Одета она была в стёганую курточку из ситца в мелкий цветочек, что сшила старуха Хань, с белой оторочкой по рукавам. Кругленькая, пухленькая, примостившаяся на краю кана – вылитый толстячок с новогодних лубочных картинок.

В то утро, перед тем как идти в сбытокооператив, Хань Чжэн колол дрова во дворе.

Мимо калитки дома Хань проходила Чжан Цуйлань. В руке она несла полкорзины яиц, путь её лежал к восточному краю деревни.

Была она из тех редких в деревне людей, что живут по совести. Муж её работал на зерновой станции коммуны, жили они не бедно, и в речах её никогда не было злобы или насмешки. Когда Хань Чэньчжоу только появилась, вся деревня судачила, но Чжан Цуйлань не проронила ни слова.

Калитка была притворена не плотно, и она заглянула внутрь.

Хань Чэньчжоу сидела под старым вязом и собирала камешки, держа в руках маленькую бамбуковую корзинку с ладонь величиной и что-то бубня себе под нос, пересчитывая их.

Чжан Цуйлань остановилась как вкопанная.

─ Ах ты, батюшки! ─ Она перехватила корзину в другую руку и подошла к калитке, глаза её округлились. ─ Это та самая тощая обезьянка?

Хань Чэньчжоу, услышав чужой голос, втянула голову в плечи и инстинктивно покосилась на Хань Чжэна.

Убедившись, что отец всё ещё во дворе, она снова опустила голову и продолжила собирать камешки.

Чжан Цуйлань прищёлкнула языком. ─ Ишь, как выходили! Беленькая, пухленькая. Чжэн-цзы, да ты просто молодец.

Хань Чжэн, не прекращая колоть дрова, хмыкнул в знак того, что слышит.

Чжан Цуйлань не обиделась на его холодность. Ещё раз глянула на Хань Чэньчжоу и, улыбнувшись, пошла своей дорогой.

Поправить-то её поправили.

Но как только Хань Чэньчжоу снова набралась сил, проявилась и другая её сторона.

Обед.

Хань Чжэн подмешал в кашу несколько кусочков нарезанной капусты и поставил миску перед девочкой.

В прошлый раз, когда она оттолкнула миску, он не клал овощей. Теперь решил попробовать снова.

Хань Чэньчжоу посмотрела на зелёные кусочки в миске, потом подняла глаза на Хань Чжэна.

─ Не буду.

Два слова, коротко и ясно.

Хань Чжэн пододвинул миску поближе.

─ Ешь.

Она отодвинула миску.

Хань Чжэн придвинул обратно.

Она поджала губы, обеими ручонками упёрлась в край миски и с силой толкнула её.

Миска скользнула к краю стола, качнулась раз-другой, но Хань Чжэн успел её подхватить.

Хань Чэньчжоу уставилась на него.

Хань Чжэн поставил миску на место, лицо его осталось бесстрастным.

─ Не ешь капусту – не получишь конфету.

Губы её дрогнули. Она смотрела на него три секунды. Потом ложкой отгребла капустные листья в сторону и выпила только рисовый отвар.

После обеда стало ещё веселее.

Хань Чжэну нужно было выходить, и, как обычно, он велел ей идти к калитке самой.

─ Иди сама.

Хань Чэньчжоу стояла на пороге комнаты и не двигалась.

─ Иди.

Не двигалась.

Хань Чжэн развернулся и сделал два шага к калитке.

Сзади послышался глухой стук.

Он обернулся.

Хань Чэньчжоу лежала на земле.

Раскинув руки и ноги, задрав вверх обутые в валенки ножки, положив голову на порог, она начала кататься.

─ Не хочу, не хочу, не хочу!

Из кухни высунулась голова старухи Хань. Увидев это, она поморщилась.

─ Ребёнок… совсем ты её избаловал!

Хань Чжэн не обратил на мать внимания.

Он вернулся, присел на корточки и бесстрастно посмотрел на катающуюся по земле Хань Чэньчжоу.

Они смотрели друг на друга.

Хань Чэньчжоу прокатилась пару раз и поняла, что на неё никто не смотрит.

Она остановилась.

Лёжа на спине, она обвела взглядом двор и остановилась на лице Хань Чжэна.

Три секунды.

Смена тактики.

Слёзы «кап-кап» покатились по щекам, губы задрожали, личико сморщилось, и она разразилась громким, жалостливым рёвом.

─ Тятя-а-а… Тятя бросил Чэньчжоу-у-у-у… У-у-у-у!

Хань Чжэн закрыл глаза.

Когда он снова открыл их, то наклонился и поднял девочку на руки.

Старуха Хань стояла в дверях кухни, разинув рот от изумления.

Хань Чжэн, держа ребёнка на руках, направился к калитке. Не оборачиваясь, он бросил матери, голосом жёстким и отрывистым:

─ У неё ножки короткие. Много ходить вредно.

У старухи Хань дёрнулся уголок рта.

Потом ещё раз.

Она шлёпнула поварёшку на плиту, развернулась и ушла в кухню, с силой отдёрнув занавеску.

Хань Чэньчжоу, которую подняли на руки, тут же перестала плакать.

Слёзы прекратились мгновенно.

Обеими ручонками она обвила шею Хань Чжэна, уткнулась лицом в его плечо и потёрлась.

Потом ещё раз.

Сопли размазались по его выцветшему воротнику, оставив блестящий след.

Хань Чжэн опустил глаза на сопливый след. Лицо его осталось бесстрастным.

Но уши покраснели.

Малышка, вытерев сопли, удовлетворённо вздохнула, положила голову ему на плечо и принялась болтать коротенькими ножками.

Изо рта у неё лилась какая-то мелодия, неизвестно где подхваченная, фальшивившая на каждой ноте, но напеваемая с удивительной серьёзностью.

Хань Чжэн нёс её по переулку, ступая очень медленно.

Она напевала всю дорогу.

Ближе к вечеру Чжан Цуйлань снова проходила мимо дома Хань.

На этот раз она не стала заглядывать во двор, а свернула к кухне и протянула старухе Хань полкорзины яиц.

─ Невестка, куры много несут, некуда девать. Возьми, ребёнку яичный пудинг сваришь.

Старуха Хань попыталась отказаться, но Чжан Цуйлань взяла её за руку.

─ Да не стесняйся ты. Просто девчушка у вас больно славная.

Старуха Хань приняла яйца, пробормотав «неудобно как-то», но руки её проворно убрали корзину в бамбуковую корзину у плиты.

Чжан Цуйлань постояла немного у входа в кухню.

Во дворе Хань Чжэн сидел на каменном основании колонны под навесом, рисуя углём клетки на земле. Хань Чэньчжоу сидела рядом на корточках, держа свою маленькую корзинку, и раскладывала камешки по нарисованным клеткам. Положит один – взглянет на Хань Чжэна. Тот кивнёт – она довольно улыбнётся и положит следующий.

Чжан Цуйлань смотрела на это довольно долго. Потом отвернулась.

Она понизила голос до шёпота и наклонилась к уху старухи Хань.

─ Невестка, а внучка-то ваша – счастливая.

Старуха Хань замерла, не донеся руку с чесноком до рта.

Чжан Цуйлань, всё так же шёпотом, сказала с уверенностью:

─ Ты замечала? С тех пор как эта девочка появилась, у твоего старика поясница вроде как лучше стала? И Чжэн-цзы в начальники вышел. Всё это добрые знаки.

Старуха Хань сжала в руке зубчик чеснока и не шевелилась.

Она медленно повернула голову и посмотрела через порог кухни во двор.

Хань Чэньчжоу как раз протягивала Хань Чжэну камешек, зажатый в кулачке, запрокинув лицо и улыбаясь до самых ушей.

Губы старухи Хань дрогнули.

Помолчав, она опустила чеснок в миску и глухо произнесла:

─ Ты это… никому не говори.

----------

«Эволюция особого зрения»

После ухода Чжан Цуйлань старуха Хань ещё долго молчала, сидя в кухне.

К ужину она, никому не сказав ни слова, пожарила лишнюю порцию жареной соломкой из батата, но поставила миску именно туда, откуда Хань Чэньчжоу могла до неё дотянуться.

Так прошло ещё несколько дней.

В сбытокооператив пришла новая партия товара. Зимние припасы, выделенные уездом: два воза ткани и один воз всякой мелочи – всё было загружено доверху. Сяо Ма и старик Чжоу разгружали с рассвета до полудня, так что спину разогнуть не могли.

Хань Чжэн ждал у дверей склада, чтобы принять товар.

Когда груз уложили, он, сверяясь со списком, принялся осматривать каждую позицию. Ткани было всего восемнадцать отрезов: хлопок, саржа и вельвет – по шесть каждого вида. Связаны аккуратно, бирки наклеены сверху.

Он присел на корточки и перебрал край верхнего отреза хлопка.

По привычке правый глаз его чуть прищурился.

Свечение развернулось.

И тут он остолбенел.

Что-то не так.

Раньше, глядя на ауру предметов, он видел только цвет. Белый – норма, серый – проблема, чёрный – большая беда. Расплывчатые, сплошные, неразличимые по оттенкам цветовые пятна.

Но сегодня…

Он увидел текстуру.

Свечение на восемнадцати отрезах ткани больше не было однородно-белым. Внутри белого цвета проступали тончайшие нити.

У большинства отрезов аура была чистой, белоснежной, без единой примеси. Но три отреза вельвета, что лежали в углу, отличались.

В их белом свечении плавали едва уловимые, бледно-жёлто-зелёные нити.

Нити были тоньше волоска, то появлялись, то исчезали – не присмотревшись, их невозможно было заметить.

Зрачки Хань Чжэна сузились.

Он протянул руку, отогнул верхний слой того самого вельвета и потер поверхность пальцами.

На ощупь ткань была жёсткой.

Нормальный вельвет должен быть мягким, с упругим ворсом. Но у этих трёх отрезов ворс на ощупь был сухим и шершавым – словно ткань слишком долго лежала и волокна потеряли влагу.

Слишком долгое хранение, потеря качества.

Жёлто-зелёным нитям соответствует именно это.

Пальцы Хань Чжэна замерли на ткани на пару секунд.

Он встал, подошёл к стеллажу и заново окинул взглядом остальные отрезы. На этот раз он намеренно замедлился, осматривая каждый по отдельности.

Хлопок, шесть отрезов – все белые, проблем нет. Саржа, шесть отрезов – пять чистых, но у одного по краю расплылась бледная серая линия. Он раскрыл тот отрез и действительно нашёл дефект: две нити основы были оборваны, не присмотревшись, и не заметишь.

Сердце Хань Чжэна забилось чаще.

Он заставил себя закрыть глаза.

В висках уже начало пульсировать. Тупая, распирающая боль поползла от переносицы к вискам, давя всё сильнее. Пришла быстрее, чем раньше.

Бывало, он мог осмотреть весь склад и продержаться ещё на время горения палочки благовония. А сегодня, после каких-то десяти с лишним отрезов ткани, голова уже разболелась.

Плата изменилась.

Он глубоко вздохнул, опёрся рукой о стеллаж и постоял так с полминуты.

Сзади подошёл старик Чжоу. ─ Хань-заведующий, как партия товара?

─ Те три отреза вельвета в углу верните обратно. Хранение слишком долгое, качество плохое. И ещё саржа, четвёртый отрез – там дефект, переведите в пониженный сорт.

Старик Чжоу опешил.

Он сам разгружал этот товар, каждый отрез в руках держал – и ничего не заметил.

─ Да как ты…

Хань Чжэн уже шёл с описью в руках к своему кабинету.

Вернувшись вечером домой, Хань Чжэн никак не мог выкинуть это из головы.

Он стоял во дворе и смотрел на ряд капустных кочанов, посаженных старухой Хань у стены.

Пять штук. Посажены до зимы, листья уже с кулак величиной, тёмно-зелёные, прижались к земле.

Хань Чжэн присел на корточки, правый глаз его чуть прищурился.

Первый кочан – белый, норма. Второй – белый. Четвёртый – белый. Пятый – белый.

Третий.

Под белым свечением, у самого корня, обвивая его, вился мутный, серо-зелёный узор.

Хань Чжэн протянул руку, ухватился за кочерыжку и дёрнул.

Капуста поддалась. С корней посыпалась земля, обнажив несколько дырочек величиной с соевый боб.

Вредители.

Он перевернул кочан и действительно нашёл с внутренней стороны корня двух скрутившихся червячков, которые с аппетитом грызли капусту.

Хань Чжэн положил капусту на землю и повернул голову к навесу.

Там стояли друг на друге три бамбуковые корзины, сплетённые стариком Хань. Верхняя была сплетена сегодня – бамбук ещё отливал зеленоватым блеском. Хань Чжэн подошёл, присел на корточки и посмотрел.

Общая аура корзины была бледно-белой. Но в левом нижнем углу одна бамбуковая полоска светилась неправильно – мутным, тёмно-жёлтым цветом.

Он протянул руку, взялся за ту полоску и легонько согнул.

Хрусть.

Сломалась.

На изломе волокна были сухие, внутри пустота – скрытая трещина.

Сжимая обломок в руке, Хань Чжэн так и замер на корточках.

Сердце гулко забилось в ушах.

Уровень вырос.

Раньше он видел только «хорошо или плохо» – белый, значит, хорошо; серый – плохо; чёрный – опасно.

Теперь он видел, «почему плохо».

Тот же серый цвет, но разная текстура – и, соответственно, разные проблемы. Жёлто-зелёные нити – старение. Серо-зелёный узор – вредители. Мутный тёмно-жёлтый – скрытая трещина.

Для работы в сбытокооперативе это было равносильно тому, что ему открылось третье око.

Приёмка, проверка, распределение товара – качество видно с одного взгляда.

Но на лице Хань Чжэна не было и тени радости.

Потому что в висках снова запульсировало.

С момента, как он начал осмотр в сбытокооперативе, и до сих пор он использовал своё зрение в общей сложности не больше, чем на четверть часа. Раньше за это время он бы ещё держался, но сегодня было уже так больно, что кожа головы немела, а в глазницах давила глухая, ноющая тяжесть.

Чем детальнее видишь, тем больше платишь.

Вечером, уложив Хань Чэньчжоу спать, Хань Чжэн сел у окна.

Сквозь дыру в бумаге на окне просочился лунный свет, упал на тыльную сторону ладони – холодный.

Он опустил голову и потёр виски. Пульсирующая боль немного утихла, но затылок всё ещё тупо ныл.

Он повернул голову и посмотрел на кровать.

Хань Чэньчжоу забилась под одеяло, торчала только макушка. Дыхание – тихое, ровное.

Правый глаз Хань Чжэна непроизвольно прищурился.

Золотистое свечение тихо окутывало девочку. Чистое, мягкое. Светящаяся точка в груди её ритмично пульсировала в такт сердцебиению.

По сравнению с тем, что было два месяца назад, аура не изменилась. Такая же чистая, такая же яркая.

Но изменился он сам.

Два месяца назад, глядя на ауру, он видел лишь размытые цветовые пятна. Теперь он видел текстуру, нити, скрытые узоры.

Когда же это началось?

Хань Чжэн попытался вспомнить.

Это произошло не вдруг. Изменения накапливались незаметно, с тех пор как Хань Чэньчжоу появилась рядом. В будни их было не разглядеть, но оглянешься назад – а они уже глубоки.

Он вспомнил слова из старых потрёпанных книг.

«Тело, несущее благодать, увлажняет всё вокруг беззвучно; тот, кто рядом, пожинает плоды».

Та едва заметная золотая кайма вокруг старика Хань. Его собственная, необъяснимо удачливая полоса. И вот теперь – эволюция особого зрения.

Всё это началось после того, как она появилась.

Взгляд Хань Чжэна скользнул с дочери и устремился в окно.

Ночь была плотной. Переулок за стеной двора утонул в черноте, ничего не разглядеть.

Он прищурил правый глаз.

И тут тело его слегка напряглось.

Далеко. Со стороны деревенских ворот.

В самой глубине чернильной тьмы он увидел несколько смутных, едва заметных очертаний свечения.

Человеческих.

Раньше его особое зрение могло различать ауру лишь на расстоянии нескольких десятков шагов. Дальше – только мутная пелена.

Сейчас – это были деревенские ворота.

Через полпереулка.

Пальцы Хань Чжэна непроизвольно сжались, ногти впились в ладони.

Зона восприятия расширяется.

Он пару секунд смотрел на те смутные пятна света, потом закрыл глаза. В висках снова начало давить, дёргая острой болью.

Сзади послышался шорох. Хань Чэньчжоу перевернулась во сне, маленькая ручка шарила по циновке, не находила, и она невнятно захныкала.

Хань Чжэн подошёл к кровати и протянул руку.

Её пальчики тут же крепко вцепились в его палец, сжали изо всех сил – и она снова провалилась в глубокий сон.

Хань Чжэн смотрел на маленькую ручку, сжимающую его палец.

Голос его был тихим, почти шёпотом, словно он говорил сам с собой.

─ Чэньчжоу, кто же ты такая.

----------

«Снабженческая игра»

На вопросы, у которых не было ответов, Хань Чжэн времени тратить не собирался.

Ему было достаточно знать, что рядом с ним девочка в безопасности.

А остальное – постепенно уладится.

Известие о первой зимней ярмарке товаров привёз старик Чжоу. Красноголовая бумага из уездного сбытокооператива с мокрой печатью предписывала всем сельским лавкам направить представителей в уезд для участия в квартальном межведомственном распределении.

Если говорить простым языком, кооперативы съезжались, чтобы обменяться излишками. В одном месте затоварились хлопком, но горит по керосину; в другом – заливного керосина хоть отбавляй, зато нет ситца. Всё решалось на месте, экономя месяц на формальные согласования.

Ознакомившись с бумагой, Хань Чжэн вложил её в папку.

─ Чжоу Си, поедешь со мной в уезд.

Услышав про уездный центр, старик Чжоу просиял. В городе работал государственный ресторан, где подавали превосходные лепёшки с мясом по три фэня за штуку – он мечтал о них уже несколько месяцев.

─ Сделаем! Не извольте сомневаться, товарищ заведующий! ─

Спозаранку Хань Чжэн оставил Чэньчжоу на попечение старика Ханья, оседлал одолженный у начальника Гао велосипед «28», усадил позади Чжоу Си, и они покатили по шестидесятивёрстной разбитой дороге.

Во дворе уездного сбытокооператива возвели временные навесы, куда съехались представители с добрых полутора десятков коммун. Товары громоздились под тентами: ткани, керосин, спички, мыло, эмалированная утварь – всё разложено по категориям в три длинных ряда столов.

Представители коммун сновали меж рядов, переговаривались, перебирали товар, перекрикиваясь громкими голосами.

Хань Чжэн суетиться не стал. Начав с крайнего ряда, он медленно пошёл вглубь.

Засунув руки в рукава, его шаги оставались неторопливыми.

Правый глаз слегка прищурился.

Аура начала разворачиваться.

Большинство товаров излучало нормальный белый свет. Чистый, устойчивый, без дефектов. Пока старик Чжоу о чём-то шумно судачил с коллегами в павильоне тканей, Хань Чжэн не обращал на него внимания.

Дойдя до угла самого дальнего ряда, он остановился.

На земле громоздились четыре ящика с эмалированными кружками. На крышках мелом было выведено: «Брак». Ящики стояли с сорванными крышками прямо у стенки, никому не нужные.

Хань Чжэн присел на корточки.

Его взгляд упёрся в эти чашки.

В белом свечении ауры проступали посторонние оттенки. Но не серые и не чёрные.

То была едва заметная блекло-жёлтая ниточка, тонкой плёнкой облегающая внешнюю стенку. Внутри же кружки сияли девственной, ослепительной белизной.

Протянув руку, Хань Чжэн вытащил одну кружку.

Перевернув её, он провёл пальцем по внешнему боку. Нащупал – глазурь имела микроскопические наплывы, ощутимые пальцем как еле заметная шершавость. Без пристального внимания и не заметишь.

Затем он заглянул внутрь: гладкая, белая, без единого пузырька или песчинки.

Дно обожжено ровно, толщина стенок одинакова.

Взял другую – то же самое.

Третью. Все четыре ящика были одинаковы.

Внешняя глазурь легла с изъяном. И всё. На функциональность это не влияло – хоть кипяток лей, хоть похлёбку накладывай, ничто не страдало.

Просто выглядели они неказисто.

Уложив кружки обратно, Хань Чжэн поднялся.

Он отыскал представителя коммуны Дунфэн, отвечавшего за этот груз – пухлого мужичка, который как раз устроился за палаткой с запечённым бататом.

─ Почём отдадите эти бракованные кружки?

Толстяк махнул рукой, продолжая жевать батат: ─ Всё равно на складе место занимают, забирай раз нужны, хоть по оптовой бросовой цене.

Хань Чжэн назвал свою цифру.

Толстяк вытаращил глаза: ─ И это всё?

─ Брак же, ─ невозмутимо парировал Хань Чжэн.

Поколебавшись пару секунд и бросив взгляд на никому не нужные ящики, тот махнул рукой: ─ Ладно, ладно, грузи, забирай!

Хань Чжэн погрузил все четыре ящика на одолженную телегу. Семенивший сзади старик Чжоу недоумённо хлопал глазами.

─ Товарищ заведующий, это же браковка! Разве такое купят?

─ Помоги довезти. ─

Вернувшись в коммуну, Хань Чжэн заставил старика Чжоу и Сяо Ма перемыть всю посуду. Тёплая вода с содой – и кружки заблестели как новенькие.

Выставив их на прилавок, Хань Чжэн примостил рядом грифельную доску с объявлением: «Эмалированные кружки, цена на две копейки ниже обычной. Не больше двух в одни руки».

Ность разлетелась мгновенно, и через час у крыльца сбытокооператива выстроилась очередь.

Две копейки в те времена были деньгами. Купить кружку дешевле – кто же откажется?

Толкаясь у прилавка, сельчане крутили их в руках. Внутри гладко, донышко толстое, рисунок яркий. А снаружи? Парочка пупырышек? Да кого это волнует, воду-то пить изнутри.

К полудню все четыре ящика разошлись подчистую.

Стоя за прилавком и глядя на пустые полки, старик Чжоу не мог закрыть рот.

─ Ну у вас и глаз, товарищ заведующий, просто слов нет.

Пересчитав выручку на счётах, Хань Чжэн сохранял каменное лицо.

─ В следующем месяце поищи что-нибудь подобное.

Когда месячный отчёт о продажах лёг на стол в уездном сбытокооперативе, показатели лавки коммуны Циншань бросались в глаза. Начальник отдела Сунь, заведовавший коммерческой частью уезда – пятидесятилетний мужчина в черной оправе очков – задерживал взгляд на этой странице дольше обычного.

Взяв перо, он вывел на полях служебной записки короткую резолюцию:

─ Товарищ Сяо Хань из сбытокооператива коммуны Циншань обладает хорошей рабочей сметкой, рекомендую присмотреться. ─

Хань Чжэн об этом ничего не знал.

На обратном пути темнело рано, мелкий щебень на дороге покрылся корочкой заморозка.

Приближаясь к повороту в переулок, его правый глаз непроизвольно прищурился.

Впереди, со стороны их усадьбы.

Он заметил знакомое золотистое свечение. Мягкое, теплое, оно было заметно за полпереулка.

Но сегодня наблюдалось одно отличие.

Вокруг золотого ореола пробивался ещё один тонкий контур.

Теплый белый свет.

Не золото и не обычная белизна, а нежное, лучистое сияние.

Источником этого белого тепла была не Хань Чэньчжоу.

Рядом находился другой человеческий силуэт.

Шаги Хань Чжэна замедлились.

Он узнал этот контур.

Старуха Хань.

Во дворе сейчас находились только двое. Хань Чэньчжоу и старуха Хань. Они были рядом, и прежняя, чистая белизна ауры пожилой женщины по краям размягчалась золотистыми переливами, окрашиваясь в мягкие теплые тона.

Стоя в начале переулка, Хань Чжэн несколько секунд пристально разглядывал обе ауры.

В прошлый раз был старик Хань – с едва заметной золотистой каёмкой.

Теперь – старуха Хань, и эффект стал куда сильнее.

Его кадык судорожно дёргнулся.

Толкнув калитку, он увидел старуху Хань: она сидела на крыльце с лукошком для рукоделия на коленях, сшивая крошечный детский пинеток. Хань Чэньчжоу присела рядом на корточки, прижав к груди тот самый бамбуковый туесок и заталкивая внутрь клубки ниток.

Хань Чжэн перевёл взгляд со старухи на дочку.

─ Бабушка, колени сегодня не болят?

Не поднимая головы, та споро водила иглой.

─ Сегодня и впрямь не ломит. Странное дело, твои покупные пластыри так не помогали.

Положив руку на дверной косяк, Хань Чжэн сжал пальцы чуть сильнее.

Опустив голову, он посмотрел на возившуюся с клубками девочку.

Малышка ни о чём не подозревала, наматывая на руки красную нить, запутавшуюся в узел, и виновато улыбнулась ему.

Она была совершенно беззаботна.

Голос Хань Чжэна упал до шёпота – настолько тихого, что расслышать его мог лишь он сам.

─ Тихо и незаметно питает всё вокруг… ─

----------

«Кошмар»

Эти два слова провертелись на языке, и ночной ветер унёс их прочь.

Хань Чжэн больше не думал об этом. Он прилёг на край кана, закрыл глаза. Рядом ровно и спокойно дышала Хань Чэньчжоу, её маленькая ручка всё ещё цеплялась за его рукав.

В последние дни она спала всё крепче. Больше не вздрагивала среди ночи, не вцеплялась мёртвой хваткой в его одежду, а лишь переворачивалась, всхлипывала пару раз и снова проваливалась в сон.

Хань Чжэн думал, что самые трудные времена уже позади.

Он ошибался.

Глубокая ночь.

В доме не было ни лучика света. Окна были плотно заклеены бумагой, луну скрыли облака – темнота стояла такая, что хоть глаз выколи.

Звук раздался внезапно, без всякого предупреждения.

Это был не плач.

Это был крик.

Пронзительный вопль, какой может вырваться только от сильной, резкой боли, взорвал тишину комнаты, разорвав её на куски.

Глаза Хань Чжэна распахнулись мгновенно.

Маленький человечек рядом отчаянно бился под одеялом, тело выгибалось и скручивалось. Крошечные ручонки судорожно сжимали край одеяла, на них вздулись вены.

─ Не надо!.. ─ её голос сорвался на визг, будто в горле застряли осколки.

─ Не бейте… Больно!..

Кровь Хань Чжэна вскипела и ударила в голову.

Он рывком сел, протянул руки, чтобы обнять её. Но стоило его ладони коснуться её плеча, как она с силой отшатнулась назад.

─ Чэньчжоу не будет есть… Чэньчжоу послушная… Не бейте!.. ─ слова были обрывистыми, невнятными, словно она выталкивала их из себя откуда-то из глубины, издалека. Каждое слово дрожало, было полно слёз.

Рука Хань Чжэна застыла в воздухе.

Он заставил себя успокоиться, вытащил ребёнка из-под одеяла и прижал к груди.

Хань Чэньчжоу начала вырываться.

Это была не обычная капризная, вялая возня. Это было отчаянное, настоящее сопротивление. Маленькие ручки беспорядочно царапали, хватали, толкали; ногти оставляли красные полосы на предплечьях Хань Чжэна. Силы в ней было немного, но эта отчаянная решимость сжала его сердце, будто тисками.

─ Чэньчжоу, ─ позвал он, стараясь говорить тихо.

Бесполезно.

─ Чэньчжоу, проснись.

Она не слышала. Та, что застряла в кошмаре, была крепко прижата к земле чем-то невидимым и не могла выбраться.

Стиснув зубы, Хань Чжэн крепко прижал её к себе, одной рукой прикрывая её затылок, чтобы она не ударилась, пока бьётся. Её лицо было мертвенно-бледным, холодный пот слипшимися прядями прилип ко лбу и щекам.

Внезапно её глаза открылись.

Хань Чжэн подумал, что она проснулась.

Но её глаза были странными.

Зрачки расширились до предела, чёрные, бездонные, как два колодца. Она смотрела на Хань Чжэна – на его лицо, на единственное лицо, которое было так близко.

Она не узнала его.

Смотрела она на него так, будто перед ней был чужой, огромный, опасный взрослый, который может причинить ей боль.

Страх переполнял её глаза, затапливая всё остальное.

С визгом она вырвалась из его объятий, кубарем скатилась в угол и забилась там. Вся сжалась в комок, обхватила голову руками, пытаясь стать как можно меньше.

Плач изменился. Это уже был не крик. Это было дрожащее, прерывистое, хриплое рыдание, выматывающее до предела, когда сил уже не остаётся даже на всхлип.

Хань Чжэн стоял на коленях на кане, рука его замерла в воздухе.

Он не двинулся к ней.

Он знал: сейчас нельзя её трогать. Нельзя приближаться, нельзя хватать, нельзя издавать ни звука, который мог бы напугать её ещё сильнее.

Он отступил на полшага и сел на край кана, оставив между ними расстояние вытянутой руки.

─ Чэньчжоу, это папа.

Она сжалась, дрожала и не слышала.

─ Папа здесь. Не бойся.

Три слова.

Он повторил снова.

─ Чэньчжоу, это папа. Папа здесь. Не бойся.

Раз. Два. Три.

Голос был тихим, медленным, каждое слово произносилось чётко. Словно он по капле вливал чистую воду в мутный пруд, терпеливо, не спеша, не больше и не меньше, чем нужно.

Пять. Восемь. Двенадцать.

Крик Хань Чэньчжоу стих до всхлипываний.

Пятнадцать. Восемнадцать.

Всхлипывания стали тише, перешли в сдавленные рыдания.

Двадцать.

Руки, обхватывавшие голову, слегка ослабли. В щёлку между ними выглянул один глаз – красный, распухший, полный слёз.

Двадцать три.

Этот глаз наконец встретился с лицом Хань Чжэна.

Она смотрела очень долго.

Так долго, что Хань Чжэну показалось, будто его голос вот-вот сорвётся.

А потом она узнала его.

С громким «уа» она бросилась к нему.

Всем телом, не раздумывая, рухнула в его объятия. Ручонки судорожно обвили его шею, ноги обхватили талию, и всё её тело колотила дрожь. Не дрожь от холода, а дрожь, идущая из самых костей, которую невозможно остановить.

Хань Чжэн крепко прижал её к себе.

Одной рукой он поддерживал её затылок, другой прижимал к спине. Ладонь чувствовала сквозь тонкую хлопковую ткань, как колотится её сердце.

Быстро, пугающе быстро.

Словно испуганная птичка, отчаянно бьющаяся о клетку грудной клетки.

В дверях что-то скрипнуло.

Старуха Хань стояла на пороге, накинув на плечи ватник, волосы растрёпаны, на лице – недоумение только что проснувшегося человека. Она заглянула в комнату.

В полумраке сгорбленная спина Хань Чжэна, а в его руках – дрожащий, съёжившийся комочек.

Лицо старухи Хань медленно помрачнело.

Она не вошла. Постояла немного, развернулась и ушла к себе.

Хань Чэньчжоу плакала очень долго. Так долго, что слёзы закончились, и остался лишь сухой, надрывный вой, будто по горлу скребла верёвка, стёртая до мяса. Хриплый звук, непохожий на голос трёхлетнего ребёнка.

Хань Чжэн так и держал её. Не меняя позы, не разжимая рук. Спиной прислонившись к холодной стене, он не обращал на это внимания.

Сколько прошло времени, неизвестно.

Дрожь в его руках постепенно утихала. Сердцебиение замедлялось. Паузы между всхлипами становились всё длиннее и длиннее.

Она уснула.

Провалилась в сон от изнеможения.

Хань Чжэн не шевелился. Он смотрел на её лицо. Оно всё было в слезах, высохшие дорожки оставили белые разводы на щеках, нос распух, а на нижней губе – маленькая ранка от того, что она её прикусила.

Его рука медленно скользнула ей на спину.

Пальцы замерли у края одежды.

Потом он осторожно приподнял край.

Шрамы были на месте.

Они стали бледнее. Некоторые почти исчезли, остались лишь едва заметные полоски, чуть темнее окружающей кожи, как старая, много раз стёртая тушь.

Но несколько не исчезли совсем. Те, что тянулись от лопаток до поясницы, всё ещё хранили свою форму – тонкие, изогнутые, ровные, на одинаковом расстоянии друг от друга.

Их оставил удар чем-то гибким.

Пальцы Хань Чжэна замерли над одним из шрамов, не касаясь кожи.

Повисли в воздухе.

Его правый глаз слегка прищурился.

На шраме не было свечения. Старая рана, уже зажившая, не несла в себе никакой ауры удачи.

Но там, где сердце.

Золотая точка света пульсировала.

Это был не привычный ровный, спокойный ритм. Свет то вспыхивал, то гас, дрожал и метался, как пламя свечи на ветру, которое кто-то трогает: то ярче, то темнее, то снова ярче.

Он не совпадал с её дыханием. Не совпадал даже с ударами её сердца.

Будто у этой точки был собственный ритм, и что-то пыталось его нарушить.

Хань Чжэн смотрел на этот мерцающий огонёк три секунды.

Его пальцы задрожали.

Не от холода. Не от усталости.

Что-то поднялось из самой глубины его груди, ударило о рёбра, подступило к горлу и обожгло всё тело жаром.

«Чэньчжоу не будет есть».

«Чэньчжоу послушная».

«Не бейте».

Три года.

Может ли трёхлетний ребёнок говорить такое?

Хань Чжэн опустил край одежды, аккуратно, бережно поправил его.

Он закрыл глаза. Крепко-крепко. Мышцы на лбу напряглись, зубы сжались с такой силой, что, казалось, скрипели.

Он не издал ни звука.

Наступил рассвет.

Хань Чэньчжоу всё ещё спала. Вчерашние слёзы забрали все силы, она свернулась калачиком под одеялом, не двигаясь.

Хань Чжэн оделся и пошёл на кухню.

Старуха Хань уже встала. Сидела на корточках перед очагом, разжигая огонь, кочергой ворошила хворост, который потрескивал в пламени.

Она не подняла головы, но голос донёсся из-за очага, глухой и тихий:

─ Прошлой ночью… я слышала, что она кричала.

Хань Чжэн стоял на пороге кухни, не отвечая.

Кочерга в руках старухи Хань замерла. Она выпрямилась и повернулась к нему, глядя на его лицо.

На нём не было никаких эмоций. Всё такое же холодное и спокойное, как всегда.

Но под глазами залегли тёмные круги – он не спал всю ночь.

Губы старухи Хань шевельнулись, она открыла рот и снова закрыла его.

─ Этот ребёнок… в городе… что с ней там такое сделали?

Хань Чжэн не ответил.

Он вышел из кухни, прошёл через двор, перебросился парой слов со стариком Ханем и, толкнув калитку, вышел за ворота.

Почта бригады находилась на восточной окраине деревни, через дорогу от медпункта. Хань Чжэн толкнул облупившуюся деревянную дверь и взял со стойки конверт.

Из кармана он достал сложенный вчетверо лист бумаги и вложил его в конверт.

Заклеил.

На конверте не было имени получателя.

Только адрес.

Номер дома на южной улице города. Серый особнячок.

Старик Чжао, почтальон, взял конверт, повертел его в руках и нахмурился.

─ Без имени? Как они доставят?

─ Доставят по адресу.

Старик Чжао пробурчал что-то вроде «вечно эти молодые…» и бросил письмо в сумку.

Хань Чжэн вышел из почты.

Зимнее солнце светило тускло и бело, на его лице не было ни тени тепла.

Он постоял немного.

Когда он возвращался домой, у ворот его ждала старуха Хань.

Она нервно теребила завязки фартука, губы её были сжаты в тонкую линию.

─ Чжэн-цзы.

Шаги Хань Чжэна на миг замедлились.

Старуха Хань смотрела ему прямо в глаза, голос её был еле слышен:

─ Ты письмо… этой женщине послал?

----------