Пепел и бронза
hstiv

В Берлине, в 1945-м, Адольфу приходит конец. Но вместо смерти — новое начало: младенец в бронзовом веке. Воспоминания о прошлой жизни остались при нём, однако он понятия не имеет, зачем оказался здесь и что это значит для тех, кого он погубил.

====================

Последнее слово

Берлин. Ночь с 28 на 29 апреля 1945 года.

Гитлер остановил свою секретаршу, Траудль Юнге, когда она потянулась к чехлу пишущей машинки.

— Стенографируйте.

Она достала блокнот и села за стол. Карт на нём не было. На свободной столешнице отчётливо проступали царапины, прежде скрытые бумагами. Гитлер положил ладони по обе стороны от одной из них.

За дверью кто-то прошёл, остановился, заговорил вполголоса. Потом шум вентиляции снова стал слышнее голосов. Наверху стреляли. Здесь отдельные разрывы сливались в тяжёлый, неровный гул.

Юнге ждала. Карандаш не касался бумаги.

Он смотрел на неё, пока она не опустила глаза к блокноту.

— Моё политическое завещание.

Карандаш задвигался.

Начав, он заговорил ровнее. Первые фразы не требовали поисков: служба народу, верность, борьба, тридцать лет, отданные Германии. Они были знакомы ему не меньше собственного имени. За ними следовало объяснение войны.

В его изложении она оказывалась навязанной. Он диктовал о чужих намерениях и чужой ответственности, вновь обвинял евреев, переходил от обвинений к требованиям продолжать борьбу. Ни одного из этих людей в комнате не было; возражать было некому. Юнге успевала записывать.

На мгновение он замолчал, и она задержала карандаш над строкой. Он заметил эту готовность и продолжил. От тех, кто останется после него, он требовал сохранять расовые законы и продолжать сопротивление.

Он не собирался оправдываться перед победителями. Пусть хотя бы документ останется составлен им самим.

Сильный удар заставил Юнге поднять голову. Гитлер дождался, пока она снова посмотрит в блокнот, и закончил предложение. Он сильнее опёрся на стол и продолжил диктовать.

Когда речь дошла до Геринга и Гиммлера, он произнёс их имена отчётливее остальных. Оба получали от него полномочия, оба говорили о верности. Теперь один пытался вступить в его права, другой искал соглашения с противником. Он лишал их должностей и исключал из партии. Здесь это ещё можно было сделать без обсуждения: назвать фамилию, произнести решение, перейти дальше.

Юнге перевернула страницу. На кончике её пальца осталась тёмная полоска от карандаша.

Личное завещание оказалось короче. Он распорядился имуществом, назначил Бормана исполнителем. Для Евы нашлись слова о верности и о том, что она приехала разделить его судьбу. Он продиктовал их тем же голосом, которым только что определял, кто займёт его место.

За стеной вновь послышались шаги. Его уже ждали для другой церемонии.

Гитлер отнял руки от стола.

— Отпечатайте в трёх экземплярах. Сразу принесите.

Юнге взглянула на исписанные листы, затем на машинку.

Он не попросил прочесть записанное.

* * *

Когда он снова подошёл к комнате, где работала Юнге, Ева уже была его женой.

За это время успели привести человека, который имел право зарегистрировать брак, расставить стулья, открыть дверь для поздравлений. На несколько минут все знали, что именно следует делать. Нужно было ответить на вопросы, поставить подпись, уступить место свидетелям.

Теперь в соседнем помещении оставались чашки, бокалы и тарелки с бутербродами. Ева принимала поздравления, показывала кольцо. Геббельс говорил; Гитлер слышал голос, но уже не следил за словами. Через стену доносился стук машинки, и он начал различать паузы.

Одна затянулась.

Он вышел из-за стола.

В маленькой комнате Юнге сидела, наклонившись к машинке. Рядом лежал раскрытый блокнот. Она сверяла строку, придерживая лист пальцем.

— Готово?

— Ещё нет, мой фюрер.

Он остался у двери.

Юнге вставила следующую страницу, выровняла её и только потом снова посмотрела на него.

— Мне ещё передают фамилии для второй части.

Борман и Геббельс уточняли назначения. Некоторые должности уже были вписаны, другие ещё обсуждались в соседней комнате. Гитлер вспомнил, что сам согласился на последнее изменение списка. Он хотел получить законченный документ и одновременно продолжал его дополнять.

— Продолжайте.

Он вернулся к остальным.

Ева освободила место рядом с собой. На блюдце перед ним оставалась ложка; её ручка заходила под соседнюю тарелку. Он сдвинул тарелку, взял чашку и поставил обратно. Чай уже остыл.

— Тебе принести другого? — спросила Ева.

— Не надо.

Она не стала звать Линге.

Гитлер обратился к Борману. Они снова заговорили о назначениях. Ева откинулась на спинку стула; кольцо исчезло под ладонью другой руки.

К утру документы лежали перед ним. У одного листа был загнут угол. Опечатки зачеркнули чернилами — перепечатывать всё заново не стали.

Он проверил, где стоят имена Дёница и Геббельса. Президент и канцлер. Две должности вместо одной. Ни одному из них он не оставлял всего, чем распоряжался сам.

Внизу было напечатано: двадцать девятое апреля, четыре часа утра.

— Всё правильно? — спросил он.

Борман подтвердил. Геббельс тоже.

Он подписал документы. Затем их передавали свидетелям, снова собирали, раскладывали по экземплярам. Гитлер наблюдал за руками. Теперь важно было не перепутать листы.

* * *

Позднее Борман принёс ещё одну бумагу.

Это было дополнение Геббельса. Подписанное, со своим временем: пять часов тридцать минут.

Гитлер прочёл начало дважды.

В завещании он потребовал от Геббельса и Бормана покинуть Берлин, чтобы после его смерти они могли исполнять назначенные обязанности. Геббельс письменно объявлял, что не подчинится. Останется здесь вместе с семьёй.

Гитлер опустил лист.

— Он знает, что я приказал?

— Знает.

Борман держал остальные бумаги у пояса. Он не стал ничего добавлять. Гитлер ждал ещё несколько секунд, но тот только поправил стопку в руках.

Гитлер вернулся к тексту. Геббельс объяснял неповиновение преданностью. Он воспользовался тем же языком, на котором от него требовали послушания, и обосновал противоположное решение.

Можно было вызвать его. Повторить приказ. Потребовать, чтобы он немедленно ушёл вместе с посыльными. Гитлер представил, как Геббельс будет отвечать: не отводя глаз, с той торжественной готовностью, которая ещё недавно помогала ему самому выносить доклады.

После Гиммлера оставшийся рядом Геббельс был нужен ему. Но назначал он его не для этого.

— Пусть занимается своим делом, — сказал Гитлер и положил лист поверх остальных.

Борман забрал бумаги.

У майора Иоганнмайера дело было определённее. Он должен был вынести один экземпляр завещаний из Берлина и доставить Шёрнеру. Когда его впустили, Гитлер прежде всего посмотрел на застёгнутый мундир, словно документы можно было увидеть сквозь ткань.

— Они у вас?

— Да, мой фюрер.

— Шёрнер должен их получить.

Майор кивнул.

Гитлеру хотелось услышать больше. Не ещё одно подтверждение приказа, а обещание, что поручение будет исполнено. Иоганнмайер стоял молча. Выходить предстояло ему.

Гитлер протянул руку. Майор пожал её и ушёл.

До полудня он несколько раз спрашивал о посыльных. Потом ему сообщили, что они отправились.

Он велел сразу докладывать о любых известиях от них.

* * *

Вечером Ева попросила его сесть.

Он вошёл с бумагой в руке и остановился у двери. Ему показалось, что она собирается о чём-то спросить: о посыльных, о донесении, о том, сколько ещё продержатся наверху.

— Я ненадолго, — сказал он.

— Я вижу. Сядь всё-таки.

Он сел, оставив бумагу на коленях.

Прежде она нередко ждала, пока он закончит работу. Теперь в дверь всё время стучали, а между стуками он прислушивался к шагам. Ева посмотрела на лист, но не стала спрашивать, что там написано.

— Они ушли? — спросила она.

— Днём.

— Теперь ты ждёшь ответа?

— Нужно знать, что документы доставлены.

Она помолчала.

— А если ответа не будет?

— Люди знают, что им поручено.

Ева поправила рукав и опустила руки. Она смотрела на него, не на бумагу, и он наконец положил её на столик.

Он уже объяснял ей своё решение. Говорил, что не попадёт в плен, что происходящее нельзя изменить. Повторить было бы проще, чем сидеть молча. Он начал с того, что Дёниц должен получить возможность действовать, но Ева перебила:

— Я слышала.

Он замолчал.

В коридоре позвали кого-то по фамилии. Ответили не сразу. Он повернул голову, вслушиваясь, потом снова посмотрел на Еву.

— Можно сейчас никого не впускать?

— Если придёт донесение…

— До донесения.

Он кивнул.

Ева села рядом. Их рукава соприкоснулись. Несколько минут она ничего не говорила и не смотрела на него. Он перестал вслушиваться в шаги за дверью.

Затем он вспомнил одну из прежних поездок и начал рассказывать о дороге, о задержке, из-за которой тогда пришлось менять весь распорядок. Ева подняла глаза.

— Я была там.

— Помню.

Но он уже рассказывал так, словно её не было. Ему хотелось дойти до собственного решения, исправившего чужую ошибку. Ева больше не вмешивалась.

Он оборвал себя.

Снаружи постучали. Гитлер ответил раньше, чем успел подумать о её просьбе.

Ева отодвинулась, освобождая ему место. Он поднялся, взял бумагу со столика. Вошедший адъютант начал говорить ещё с порога.

Когда Гитлер выходил, Ева уже не смотрела на дверь.

* * *

Тридцатого апреля на столе снова лежала карта.

Гитлер придвинулся к ней, когда Вейдлинг начал доклад. Теперь речь шла о нескольких улицах. Знакомые названия звучали слишком близко одно к другому: там, где прежде можно было обозначить целый участок фронта, карандаш указывал на перекрёсток.

Вейдлинг докладывал без вступления. Советские войска атаковали рейхстаг. Боеприпасы подходили к концу. По его оценке, бои в городе могли закончиться уже к вечеру.

Гитлер слушал, глядя на карту.

— А двенадцатая армия?

Кребс ответил. Прежних надежд на помощь Венка не оставалось.

Вейдлинг предложил прорыв. Венк оставался за пределами города; генерал заговорил о возможности вывести гарнизон и попытаться пройти к нему. Не ждать больше подхода войск. Уходить. Для самого Гитлера ещё можно было искать выход.

Гитлер провёл пальцем по краю листа.

— Нет.

Генерал не отвёл глаз.

— Тогда мне нужны указания для войск.

— Берлин не капитулирует.

Вейдлинг выждал. Из коридора доносились голоса, но сюда никто не входил.

— Что делать, когда боеприпасы будут израсходованы?

Гитлер поднял голову. Вейдлинг положил ладонь на край карты и остался стоять. Вопрос о патронах требовал ответа.

Гитлер взглянул на Кребса. Тот стоял у стола и ждал решения вместе с генералом.

После короткого обмена словами было оговорено: когда запасы окажутся исчерпаны, можно рассматривать прорыв небольшими группами. До этого сопротивление продолжается. Сдачи города он не разрешает.

Вейдлинг ещё раз уточнил условие. Гитлер повторил его, уже резче.

Генерал принял ответ. Не поблагодарил и не стал уверять, что всё будет исполнено. Ему разрешили уйти.

Гитлер остался у карты. В коридоре ещё слышались шаги Вейдлинга.

Он подозвал Кребса и потребовал, чтобы условие было передано письменно.

Позже ему подали обед. За столом сидели секретари; Ева осталась в своей комнате. Некоторое время он ел, не поднимая глаз. Посуда, движение рук, необходимость передать блюдо позволяли не продолжать разговор, оконченный над картой.

Юнге отодвинула свою тарелку. Он заметил это и хотел спросить, почему она не ест, но в дверь вошёл Линге. Нужно было снова встать.

Прощания начались раньше, ещё ночью. Теперь оставалось последнее. Людей собрали тесно, оставив ему проход. Гитлер видел лица, к которым привык за годы, и лица, которые помнил хуже. Многие служили рядом достаточно долго, чтобы узнавать шаги друг друга за дверью. Сейчас никто не двигался, пока не подходила его очередь.

Он протянул руку Борману. Потом Геббельсу.

Геббельс что-то сказал. Первые слова Гитлер различил, остальное потерялось: кто-то позади переступил с ноги на ногу, скрипнула подошва. Он не попросил повторить.

Нужно было закончить.

Следующая ладонь оказалась влажной. Он отпустил её, повернулся к следующему человеку. Кому-то кивнул, кому-то сказал несколько слов. Фразы становились всё короче. Он уже не объяснял, что будет дальше.

Рядом Ева обняла Юнге. Она говорила о шубе, которую та должна взять на память. Гитлер посмотрел на секретаря. Шубу ещё предстояло носить — выйти в ней на улицу, куда-то дойти. Он не хотел представлять, куда.

Он ждал, пока они расстанутся. Юнге ответила Еве и только потом повернулась к нему.

Гитлер пожал ей руку. Он помнил, как она сидела перед пустым столом, ожидая первого слова. Теперь у неё в руках ничего не было.

Возле двери стоял Гюнше.

Гитлер задержался перед ним. Гюнше уже получил распоряжение о том, что сделать с телами: после смерти они не должны достаться противнику. Теперь Гитлер хотел ещё раз услышать подтверждение.

— Вы поняли?

— Да, мой фюрер.

— Исполните.

Гюнше ответил. Его голос прозвучал достаточно отчётливо.

Гитлер повернулся к Еве. Она подошла сама, не дожидаясь протянутой руки. Они прошли в кабинет. За ними закрылась дверь.

* * *

Он ещё слышал людей снаружи.

Ева села на диван. Гитлер остался стоять, оглядел стол, дверь, край ковра. Ничего не требовало его внимания, и он не сразу понял, куда смотреть.

Он сел рядом.

Теперь говорить было не с кем, кроме неё. Можно было произнести её имя, но вслед за ним пришлось бы сказать что-нибудь ещё. Он не находил ничего, чего не говорил прежде.

Ева повернулась к нему. На близком расстоянии было видно, как плотно она сжала губы. Он отвёл глаза.

Они простились тихо, почти неслышно.

Немного спустя она перестала отвечать. Её рука лежала на платье. Он посмотрел на неё, потом назвал Еву по имени. Ничего не изменилось.

Гитлер не позвал врача.

Он повернулся к двери. За нею находились люди, которым оставались его распоряжения. Документы были у посыльных. Свидетели поставили подписи. В завещании он объяснил, кого считал виновным, и велел другим продолжать борьбу.

Ему показалось, что он что-то забыл. Не в документе — здесь, в комнате. Нужно было ещё…

Выстрел оборвал мысль.

----------

Чужой голос

Его подняли, и он закричал.

Крик оказался высоким, прерывистым. Гитлер хотел оборвать его, набрать воздуха и потребовать, чтобы его положили, но следующий вдох снова кончился криком. Воздух холодил мокрую кожу. Чужая ладонь поддерживала затылок, другая двигалась вдоль спины.

Он не понимал, как его держат.

Линге должен был остаться за дверью. Гюнше знал, что делать. Никому не поручали переносить его в другое помещение.

Над ним заговорила женщина.

Он открыл глаза. Свет расплылся, закрылся тенью, снова ударил в лицо. Разглядеть женщину не удавалось. Что-то мягкое провели по щеке, потом под подбородком. Он попытался отвернуться и ощутил, как ладонь осторожно поворачивает его голову обратно.

Гюнше.

Он хотел произнести фамилию. Вместо первого слога вырвался слабый писк, за которым последовало всхлипывание. Женщина ответила быстро, не дожидаясь, пока он закончит.

Язык был незнакомым.

Его обернули тканью. Стало теплее, но руки оказались прижаты к груди. Он дёрнулся, стараясь освободить правую. Даже это не получилось как следует: вместе с рукой пришли в движение плечо и голова.

Тело не слушалось. Значит, ранение. Он всё-таки остался жив.

Мысль была отвратительной, но понятной. С ней можно было что-то делать: выяснить, где он, кто рядом, сколько прошло времени. Он попытался прислушаться. Один голос звучал у самого лица; другой, женский и более слабый, доносился сбоку. Оттуда же слышалось тяжёлое дыхание.

Его понесли. Несколько шагов — и снова опустили, на этот раз к живому теплу. Щека коснулась кожи. Под ней быстро билось сердце.

Слабый голос заговорил совсем близко.

В голосе послышалось облегчение — или так ему показалось. Женщина выдохнула последние звуки, коротко засмеялась и тут же застонала.

Над ним поправили ткань. Рука легла ему на спину и осталась там.

Крик стих. Он собирался ещё раз попытаться заговорить, но глаза закрылись прежде, чем удалось набрать воздуха.

* * *

Проснувшись, он почувствовал тёплую кожу у губ.

Его держали у женской груди. Гитлер попробовал отодвинуться. Шея напряглась, голова качнулась, но подставленная ладонь удержала её. Он снова ткнулся щекой в кожу.

По щеке провели пальцем. Он повернулся к прикосновению, рот открылся сам. Женщина придвинула его к груди. Он начал сосать, и во рту появился вкус молока.

Гитлер замер.

Женщина что-то сказала той, что стояла рядом. Голос над головой ответил. Его переложили удобнее, поправили край ткани. Он снова начал сосать, не успев решить, будет ли сопротивляться.

Голод не походил на прежний. Думать о чём-нибудь другом не удавалось: нужно было глотнуть, вдохнуть, глотнуть ещё. Отстранившись на мгновение, Гитлер не смог снова найти грудь и захныкал. Женщина помогла ему. Он продолжал есть, пока не начал засыпать.

Она склонилась ниже.

Теперь перед ним было лицо. Тёмные волосы прилипли ко лбу, глаза были полуприкрыты. Женщина смотрела на него, время от времени переводя взгляд куда-то в сторону. Он пытался сосредоточить взгляд, но глаза быстро уставали. Черты лица то прояснялись, то расплывались; всё за ним оставалось неразличимым.

Молодая. Гораздо моложе него.

Она вытерла губы тыльной стороной ладони и снова осторожно подвинула его к себе.

Пальцы Гитлера задели собственную щёку.

Перед глазами мелькнула маленькая кисть со сжатыми пальцами. Рука сразу исчезла, прижатая складкой ткани.

Он попытался поднять её снова.

Рука дёрнулась, и кулак ударил его по подбородку.

Женщина поймала кисть и убрала от лица. Его рука почти целиком поместилась между её пальцами.

Гитлер смотрел на неё, пока женщина не отпустила его.

Он вспомнил свои ладони на столе. Царапины между ними. Бумагу, которую Борман пододвигал для подписи. Это были его руки. Он помнил, как они лежали на краю карты, как держали чашку.

Эта маленькая кисть тоже была его. Прикосновение к ней он чувствовал.

Женщина коснулась губами его лба. Затем отстранилась и посмотрела на него, чуть сведя брови.

Его кормили грудью. Держали на руках. Поддерживали голову, которую он не мог поднять сам.

Младенец.

Он попытался оттолкнуться. Женщина только крепче придержала его и позвала другую.

Нужно было проснуться. Открыть глаза по-настоящему, увидеть кабинет, пусть даже чужих солдат. Потребовать объяснений, отказаться отвечать — сделать хоть что-нибудь, кроме этих бессмысленных движений.

Его подняли к плечу. Ткань скользнула по щеке. Он слышал голос через грудь женщины и не мог разобрать ни одного слова.

Кабинет не возвращался.

Последнее, что он помнил, происходило у дивана. Ева уже не отвечала. Он сидел рядом, сам принял решение и довёл его до конца.

А теперь ему под шею подкладывали сухую ткань. Он дёрнулся и снова заплакал. Женщина поправила складку у затылка и погладила его по спине.

* * *

В следующий раз свет был слабее.

Гитлер лежал отдельно. Под щекой была ткань, под ней — что-то более жёсткое. Он попытался вспомнить, как его сюда положили, и не смог. Засыпал он без всякого решения, просыпался уже в другом положении. Между этими мгновениями люди могли делать с ним что угодно.

Он напрягся, желая повернуться. Ноги подтянулись; одна рука выскользнула из ткани, но тело осталось на месте.

У лица возникли пальцы. Он не успел их рассмотреть: ладонь уже оказалась под его головой.

Его поднял мужчина.

От одежды пахло дымом. Лицо приблизилось, и Гитлер различил тёмную бороду вокруг рта. Мужчина говорил негромко, хотя голос был низкий и непривычно сильный после женских. Он держал ребёнка осторожно и смотрел прямо на него.

Отец?

Гитлер не знал. Мужчина мог быть кем угодно. Сейчас он искал хоть что-нибудь знакомое: воротник рубашки, пуговицу, знак на одежде. Но у щеки был только край грубой ткани. Дальше всё расплывалось.

Он попытался разглядеть помещение. Мужчина переменил положение рук и прижал его ближе. Гитлер потерял даже тот узкий просвет, через который видел свет.

Сбоку что-то спросили. Мужчина ответил и улыбнулся.

Один палец коснулся раскрытой ладони Гитлера. Маленькие пальцы сомкнулись вокруг него.

Мужчина тихо засмеялся. Он позвал женщину и показал ей детский кулак.

Гитлер попробовал разжать его. Не получилось. Он снова сосредоточился на руке; пальцы держали чужой палец независимо от его усилий. Мужчина продолжал улыбаться, будто они о чём-то договорились.

Он мог бы назвать себя.

Он уже приготовился к тому, что мужчина изменится в лице. Перестанет улыбаться, выслушает. Эта уверенность возникла раньше простого соображения: здесь могли не понимать его языка.

Гитлер открыл рот.

Получился короткий звук. Мужчина ответил таким же, ещё более нелепым, и опять улыбнулся.

С другого конца помещения раздался женский голос — тот, который Гитлер слышал первым. Женщина произнесла несколько резких слов. Мужчина перестал улыбаться. Он обернулся, ответил; ему возразили, и теперь Гитлер слышал в обоих голосах раздражение.

Он вслушивался. Ни одного слова. Нельзя было даже понять, спорят ли о нём.

Молодая женщина вмешалась. Говорила она тихо, но мужчина замолчал. Затем опустился рядом с ней и передал ребёнка.

Гитлер узнал прикосновение прежде, чем увидел лицо. Та же рука под головой, тот же запах кожи и молока.

Женщина прижала его к себе. Мужчина заговорил снова, но она покачала головой. Он замолчал, поднялся и отошёл.

Откуда-то снаружи донеслось протяжное мычание. Ему ответил человеческий голос.

Гитлер ждал звука двигателя, выстрела, телефона. Слышал шаги, речь, шорох ткани. Недалеко от него глухо стукнули один о другой два предмета. Он не знал, что это было.

Ни одного знакомого голоса.

Женщина подтянула ткань к его плечу и закрыла глаза. Он чувствовал, что она ещё держит его, и следил за её дыханием.

* * *

Позднее его снова разбудил голод.

Молодая женщина лежала рядом. Он видел тёмный край волос и часть лица. Достаточно близко, чтобы попытаться привлечь её внимание.

Сначала он только шевелился и хныкал. Женщина не просыпалась. Он хотел, чтобы она повернулась, взяла его, покормила. Голод усиливался, и он закричал.

Она открыла глаза. Гитлер увидел, как её лицо приблизилось, и ощутил короткое удовлетворение: наконец она сделала то, что ему было нужно.

Женщина опёрлась на локоть, попыталась подняться. Движение оборвалось. Она зажмурилась и позвала другую.

Подошедшая женщина сказала что-то сердито. Она взяла его, отступила от лежанки, и лицо кормившей исчезло.

Он не этого добивался.

Гитлер закричал сильнее. Женщина просунула палец под край ткани, расправила складку и начала ходить с ним. От мерного движения плач стихал, потом возобновлялся. Он хотел, чтобы его вернули, но она продолжала носить его, поглаживая спину.

Издалека донёсся слабый ответ молодой женщины. Та, что носила его, коротко возразила и остановилась.

Он не видел, что происходило у лежанки. Слышал шорох, стук, дыхание. Несколько раз ему показалось, что молодая женщина зовёт его обратно. Он ждал, но ничего не происходило. Потом обе заговорили одновременно, и он перестал даже строить догадки.

Та, что его кормила, находилась совсем недалеко. Самостоятельно добраться до неё он не мог. Плач прерывался, и в короткие паузы он прислушивался к её голосу.

Наконец его понесли обратно.

Навстречу протянулись знакомые руки. Его не передали сразу: молодая женщина ещё устраивалась удобнее. Потом она кивнула, и его положили ей на руки. Она уже не пыталась сесть.

Гитлер снова почувствовал её кожу щекой.

Мать.

Слово возникло, когда она прижала его к груди. Он сразу отверг его. Его мать давно умерла. Он помнил её имя, лицо на фотографии, комнаты, в которых они жили. Эта женщина была чужой.

Она поморщилась, когда он начал сосать. Переложила его, выдохнула и обратилась к помощнице. Та ответила уже тише.

Он ел. Женщина на него почти не смотрела. У её лица появился тёмный край чаши. Она сделала несколько глотков, сказала что-то; чашу ненадолго убрали, потом поднесли снова. Женщина выпила ещё и закрыла глаза.

Гитлер хотел, чтобы его не отдавали снова.

Стоило ей отодвинуть руку, как он начинал беспокоиться: опять отдадут. Ему хотелось, чтобы она не шевелилась, не закрывала глаз, оставалась рядом. Но она повернулась к помощнице и продолжила разговор, не обращая внимания на его движения.

Потом она опустила взгляд. Провела пальцем по его лбу и повторила тихие слова.

Он слушал, продолжая есть.

* * *

Темнота наступила не сразу. Он просыпался несколько раз; каждый раз света становилось меньше, а голоса казались ближе. Снаружи снова мычало животное. Потом этот звук прекратился.

Рядом дышали. Иногда кто-то поднимался, передвигал что-то, возвращался. В воздухе держался запах дыма.

Гитлер пробовал восстановить последние сутки в Берлине. Диктовка, подписи, Вейдлинг над картой. Он добирался до прощания, отвлекался на неудобную складку под плечом и начинал сначала. Нужно было удостовериться, что он помнит.

Адольф Гитлер.

Имя оставалось. Как и кабинет, документы, люди за дверью. Всё это было его жизнью, а не рассказом, услышанным от кого-то другого.

Он всё ещё ждал пробуждения. Но сны уже приходили и кончались, а после них оставались те же руки, голоса и голод. Он родился заново — мысль, от которой раньше хотелось немедленно отделаться, теперь возвращалась при каждой попытке понять, что делать дальше.

Сколько продлится? Когда он сможет говорить?

Он не знал.

Гитлер попробовал повторить про себя начало завещания. Вспомнил несколько фраз, отвлёкся на дыхание рядом и потерял место, на котором остановился. Начал снова. Перед глазами возникло лицо Юнге, затем её карандаш над блокнотом.

Сон оборвал попытку.

Когда он проснулся, его переносили. Он дёрнулся, руки сами разошлись в стороны, и дыхание сорвалось. Ладони, державшие его, не дали голове откинуться. Тихий женский голос прозвучал у самого уха.

Он узнал его.

Плач оборвался на вдохе. Женщина устроила его у себя на руках, заговорила снова. Гитлер не видел её лица, но успокоился прежде, чем успел убедиться, кто его держит.

Он попытался отделить в её речи одно слово от другого. Сначала слышал только протяжные гласные и короткие повторения. Потом она произнесла что-то дважды, с одинаковой паузой.

К нему или к кому-то ещё? Имя, просьба, обычное успокоение?

Она замолчала. Он ждал.

Край одежды задел его щёку. Женщина отодвинула ткань и снова произнесла ту же короткую фразу. Гитлер старался удержать её звучание. Значения у него пока не было.

Он больше не пытался назвать себя.

Сначала нужно было понять, что говорят ему.

----------

Первое слово

Ему казалось, что он уже знает слово «вода».

Женщина произносила его, протягивая руку к чаше. Та, что помогала ей, отвечала, подносила питьё, и женщина делала несколько глотков. В следующий раз всё повторилось. Гитлер удержал короткое слово в памяти и ждал случая проверить себя.

С фразой, которую говорили над ним, было труднее. Она сопровождала кормление, смену ткани, прикосновение к щеке. Иногда её произносили, когда не делали ничего. Если там было его новое имя, он пока не умел отделить его от остальных звуков.

Он пробовал считать пробуждения. После долгого сна ему казалось, что наступило новое утро. Но женщина кормила его при том же свете, что и прежде, и он уже не знал, прошёл день или только его часть. Надёжнее было замечать другое: она уже вставала сама, носила его дольше, иногда выходила, оставляя с помощницей. Мужчина появлялся и исчезал; его отсутствие не вызывало той суеты, которую Гитлер поначалу ожидал.

Проходили недели.

Он больше не проверял при каждом пробуждении, на месте ли его маленькие руки. Вместо этого старался не засыпать, пока рядом разговаривали. Обычно не выдерживал. Просыпаясь, слышал уже смех или сердитый ответ и не понимал, что произошло без него.

Однажды к женским голосам присоединился детский.

Гитлер уже слышал его издали, но теперь ребёнок говорил совсем рядом. Над ним склонилось лицо мальчика. В открытом рту не хватало переднего зуба. Мальчик сказал что-то, замолчал и ткнул пальцем в ткань у его живота.

Гитлер посмотрел на него.

Мальчик ткнул ещё раз. От этого не было больно, но Гитлеру не нравилось, что к нему прикасаются без надобности. Он нахмурился. Мальчик немедленно нахмурился в ответ и высунул язык.

Сзади окликнула женщина.

Мальчик ответил, не отводя от него глаз. Затем присел ниже, словно надеялся, что его перестанут видеть.

Женщина повторила оклик. На этот раз он ушёл.

Гитлер попробовал запомнить, как она его назвала. Имя, вероятно. Но она произнесла слишком много звуков, а мальчик слишком быстро ответил. Уверенным он оставался только насчёт воды.

* * *

Утром его вынесли наружу.

Сначала он зажмурился. Свет был везде, даже за закрытыми веками. Женщина переменила положение, прикрыла его лицо краем одежды. Когда он снова открыл глаза, рядом была её шея, а дальше — яркое пространство, в котором двигались тёмные пятна.

Он попытался посмотреть поверх её плеча. Голова качнулась, и ладонь немедленно придержала затылок.

Ветер касался щеки. Слышались мычание, голоса, сухой перестук. Между ними возник новый звук: короткое, повторяющееся шуршание, будто по шероховатой поверхности что-то двигали взад и вперёд.

Женщина села в тени, прислонившись к чему-то спиной. Гитлер лежал у неё на руках. Она поправила его так, чтобы лицо оставалось открытым.

Теперь он увидел, откуда доносилось шуршание.

Помощница работала рядом, у самой земли. Она наклонялась и выпрямлялась, и звук повторялся. Под её руками двигалось что-то серое; разглядеть лучше не получалось. Потом она остановилась и протянула кормившей женщине ладонь. Та приблизила её к себе, и Гитлер увидел светлую крупку на пальцах.

Зерно. Его растирали между камнями.

Женщины обменялись несколькими словами. Работа продолжилась: несколько движений, пауза, снова шуршание. Гитлеру захотелось увидеть сами камни, но его уже подняли для кормления. Всё исчезло за плечом женщины.

Он ел, слушая их трение.

Когда шум затих, заговорил мальчик. Женщина ответила ему. Он повторил своё, уже громче. Среди звуков Гитлер уловил знакомое слово — то, что слышал, когда просили пить. Помощница вмешалась, и мальчик замолчал.

Затем рядом с лицом Гитлера появилась чаша. Он различил толстый край и скол на нём. Женщина держала чашу свободной рукой. Мальчик потянулся к ней; она отвела её, что-то сказала помощнице и только после ответа отдала.

В чаше не было воды. Мальчик начал есть пальцами.

Гитлер смотрел, пока тот не отошёл. Это могла быть другая чаша. Или тем же словом называли не воду, а посуду. Он попытался вспомнить прежние случаи, но видел только руку и движение ко рту.

После кормления его положили на сложенную ткань рядом с женщиной. Лежал он на спине. Над головой темнел край укрытия; сбоку оставался просвет, закрывавшийся, когда кто-нибудь проходил мимо.

Мальчик вернулся с пустой чашей. Помощница забрала её, показала ему на работу и сказала несколько слов. Он долго отвечал, поглядывая в сторону чужих детских голосов. Молодая женщина положила ладонь на плечо мальчика и повторила сказанное.

Он остался.

* * *

Мальчик опустился рядом с ним на живот.

Перед собой он положил плоский светлый камень. В другой руке была обугленная щепка. Он провёл ею по поверхности. Осталась широкая неровная черта.

Гитлер перевёл взгляд с его лица на камень. Тот лежал близко, почти у края подстилки. Мальчик заметил движение глаз и придвинул камень ещё немного.

Теперь было видно лучше.

Ещё одна черта. Короткая поперёк. Две длинные внизу.

Мальчик рисовал животное. Какое — Гитлер не сразу понял. Потом над маленькой головой появились рога. Он узнал их прежде, чем успел рассмотреть остальные линии.

Шея вышла слишком тонкой, ноги начинались почти у спины. Мальчик попытался исправить одну, стёр ладонью и получил тёмное пятно.

Гитлер мысленно перенёс линию ниже. Провести спину одним движением, здесь оставить место для плеча. Не обводить заново — только соединить. Он так ясно представил след щепки, что попытался поднять руку.

Кулак задел край ткани.

Мальчик посмотрел на него и поднёс рисунок ближе.

Нет, не так. Нужно положить камень и дать ему щепку.

Гитлер снова шевельнул рукой. Пальцы раскрылись и тут же согнулись. Он попытался сделать это ещё раз, но мальчик уже убрал камень и начал добавлять рога побольше.

Гитлер издал сердитый звук.

Мальчик поднял голову. Затем громко замычал.

Гитлер вздрогнул.

Смеясь, мальчик снова показал рисунок и повторил звук, уже тише. Женщина, сидевшая рядом, тоже засмеялась. Гитлер услышал её голос над собой и раздражённо дёрнулся. Он хотел получить щепку, а ему снова показывали рисунок и мычали. Даже женщина улыбалась, вместо того чтобы забрать у мальчика то, что было нужно ему.

Он закричал.

Женщина повернулась. Мальчик торопливо что-то сказал, протягивая ей камень, но она отстранила его руку и подняла младенца. Гитлер продолжал кричать: теперь рисунок исчез совсем.

Помощница окликнула мальчика. В её голосе не осталось веселья.

Его понесли внутрь. Через плечо женщины Гитлер увидел, как мальчик поднялся. Затем просвет у входа пропал.

Он замолчал.

Женщина погладила его по спине и тихо заговорила. Рисунок, щепка и мальчик остались снаружи. Гитлер попробовал выглянуть из-за её плеча, но увидел только стену.

* * *

Когда его снова вынесли, мальчик работал у камней.

Он двигался не так, как помощница: сначала быстро, потом останавливался надолго. Женщина окликала его, и шуршание возобновлялось.

Над ним больше не появлялся рисунок.

Гитлер лежал на руках у молодой женщины. Она разговаривала с мужчиной. Тот стоял близко; край одежды иногда касался её колена. Голос у него был спокойный, но женщина отвечала коротко. Потом протянула руку, и возле Гитлера появилась небольшая корзина.

Мужчина держал её за край. Женщина потянула к себе.

Они перестали говорить. Несколько мгновений корзина оставалась между ними. Гитлер видел руки, и этого было достаточно, чтобы понять: никто не хочет отпускать.

Он ждал, что мужчина заговорит громче.

Вместо этого тот позвал помощницу. Она подошла, взглянула в корзину и долго отвечала, указывая куда-то в сторону. Пока она говорила, мужчина разжал пальцы. Женщина поставила корзину рядом с собой.

Потом взяла чашу, зачерпнула из корзины и протянула ему. Над Гитлером послышался сухой шелест. Мужчина сказал что-то ещё. Женщина добавила горсть; несколько зёрен упали ей на колени. Мужчина замолчал, забрал чашу и ушёл.

Гитлер не знал, для кого было зерно и куда его понесли. В голосе мужчины ему слышалось требование. Но унести всё ему не позволили.

Он посмотрел на женщину. Она не следила за уходящим. Подтянула корзину ближе к ноге, поправила ткань под его шеей и вернулась к разговору с помощницей.

Мальчик тем временем перестал молоть.

Его позвали. Он ответил, но не двинулся. Помощница повторила громче.

Что-то глухо стукнуло. Затем послышался короткий сухой шорох — не такой, как у камней. Мальчик вскрикнул.

Женщина с ребёнком наклонилась вперёд. Гитлер увидел её подбородок, затем руки. Она передала его помощнице и опустилась на колени.

Помощница села рядом с ними, держа Гитлера левой рукой. Теперь он видел, что мальчик подбирает что-то с земли и передаёт молодой женщине. Та протягивала собранное помощнице.

На этот раз зерно собирали с земли. Похоже, мальчик что-то опрокинул.

Он заговорил быстро, но обе женщины продолжали работу. Помощница свободной рукой перебирала то, что ей протягивали. Когда мальчик зачерпнул с земли целую горсть, она коротко остановила его и показала на сор. После этого он стал подбирать медленнее. Помощница подносила каждую порцию ближе к свету. Возле лица Гитлера появлялась ладонь с зерном, из которого она выбирала тёмные крошки.

Мальчик всхлипывал, но продолжал собирать.

Гитлер смотрел на зёрна. Их было немного; он ждал, что сейчас закончат. Но помощница ссыпала отобранное в чашу и приняла следующую порцию. Работа, которую он прежде слышал сквозь сон, теперь шла прямо у него перед глазами.

Вскоре мальчик замолчал. У входа кто-то его позвал. Он ответил, не вставая. Голос снаружи повторил ещё что-то и удалился.

Работа продолжалась.

Гитлер захотел, чтобы его переложили: локоть помощницы давил под спиной. Он уже набрал воздуха, но увидел руку, которая двигалась прямо перед ним. Женщина выбирала сор из зерна. Если он закричит, его опять унесут.

Он выдохнул с коротким недовольным звуком.

Помощница сдвинула локоть, не прекращая работы.

* * *

К вечеру мальчик принёс камень.

Он не подошёл сразу. Остановился у входа и посмотрел на женщину. Та сидела с Гитлером на руках. Мальчик показал ей рисунок и что-то спросил.

Женщина ответила. Он сказал ещё несколько слов, но она покачала головой и протянула руку.

Прозвучало знакомое слово.

Мальчик отдал ей не чашу. Камень.

Она положила его рядом с собой и снова протянула руку. То же слово. На этот раз мальчик помедлил, но отдал щепку.

Гитлер следил за её рукой.

Когда-то ему казалось, что он уже знает название воды. Потом — чаши. Но сейчас здесь не было ни того ни другого.

Женщина взяла рисунок, приблизила к его лицу и сказала что-то тихо. За день часть линий стёрлась. Рога ещё оставались.

Гитлер не шевелился. Он хотел, чтобы камень подержали дольше. Мальчик, сидевший рядом, негромко замычал и тут же посмотрел на женщину. Она не рассердилась.

Рисунок убрали. Гитлер издал короткий звук, и камень снова оказался перед ним.

Мальчик засмеялся, но не так громко, как прежде. Протянул руку к камню и произнёс то же самое слово.

Женщина отдала ему рисунок.

Дай.

Гитлер повторил это про себя. Не звук — значение. При чаше, при камне, при щепке движение было одним и тем же: открытая ладонь ждала чужую вещь.

Может быть, «подай». Или «верни». Но не вода.

Мальчик снова поднёс камень к его лицу. Он водил пальцем по стёртой линии, но только размазывал уголь. Щепка оставалась у женщины.

Гитлер опять захотел показать, как провести линию. Рука шевельнулась под тканью. Женщина придержала его руку и тихо заговорила, как говорила всякий раз, успокаивая его.

На этот раз он не закричал.

Мальчик заговорил с ним. Сначала произнёс целую фразу, потом повторил часть, постучав пальцем по рисунку. Гитлер слушал. Ответить нечем — рот выдавал только дыхание и слабые звуки, не похожие на слова. Но он уже мог ждать повторения, не теряя из виду рисунка.

Снаружи снова позвали мальчика.

Тот вскочил. Теперь женщина не остановила его. Держа камень в одной руке, он выжидающе протянул женщине другую.

Дай.

Она вернула щепку.

Мальчик ушёл, унося рисунок. Гитлер проводил его взглядом, насколько смог, и почувствовал раздражение. Разговор только начал становиться понятным, а мальчику уже понадобилось куда-то ещё.

Женщина подняла его выше и повернулась к входу. Издали послышался смех.

Гитлер прислушался. Среди нескольких голосов один он теперь узнавал.

Щепку мальчик унёс с собой. В следующий раз нужно было удержать его рядом, не поднимая крика.

----------

Узел

Мальчик пришёл без рисунка.

Гитлер ждал его с утра. Теперь, увидев пустые руки, он попытался посмотреть дальше, туда, где остался вход. Мальчик передвинулся, снова оказавшись перед его глазами.

Он что-то спросил.

Гитлер ответил коротким звуком. Не криком — крик в прошлый раз всё испортил. Мальчик наклонился, повторил звук и подождал.

Гитлер попробовал ещё раз. Вышло хуже: воздух кончился раньше, чем он ожидал. Мальчик засмеялся, и губы Гитлера неожиданно растянулись в ответ.

Улыбка удивила самого Гитлера. Мальчик на мгновение перестал говорить, затем позвал женщину. Та подошла и склонилась над ними. Они заговорили наперебой, теперь уже оба улыбались ему. Гитлер смотрел с одного лица на другое. Никого звать не пришлось. Никто не взялся поправлять ткань или искать, отчего он плачет.

Мальчик остался даже тогда, когда женщина вернулась к работе.

Вот как.

Гитлер попытался улыбнуться снова. Сначала только открыл рот. Мальчик ждал, склонив голову, и Гитлер сосредоточился на его лице. Ему казалось, что он совершает нелепое усилие: прежде для улыбки не требовалось думать о губах. Но мальчик вдруг обрадовался, и он понял, что получилось.

Теперь нужно было добиться рисунка.

Он посмотрел на руки мальчика. Тот раскрыл ладони, показал, что в них ничего нет, потом коснулся пальцем его кулака. Гитлер посмотрел в сторону. Мальчик заговорил быстрее.

Слово, которое он принимал за «дай», Гитлер не услышал. Да и чего он ждал? Что мальчик угадает предмет по движению глаз?

Из-за спины женщины донёсся оклик. Мальчик ответил, не поднимаясь.

Оклик повторился.

Гитлер снова попробовал улыбнуться. Мальчик заметил, улыбнулся в ответ — и всё равно встал.

Вместо мальчика над ним склонилась женщина. Она подняла Гитлера и устроила у себя на руках. Над плечом был виден вход; в светлом проёме кто-то двигался. Знакомый мужской голос говорил коротко, с паузами. Мальчик что-то отвечал.

Уходя, мальчик ещё раз обернулся к нему. На этот раз Гитлер не улыбнулся.

* * *

Ткань у входа резко хлопнула.

Женщина обернулась к входу. Гитлер услышал, как снаружи заскребли по земле. Его подняли выше, придерживая затылок, и понесли к выходу.

Свет померк. Ветер донёс запах пыли, затем холоднул щёку. Женщина остановилась под укрытием, где прежде мололи зерно. Над её головой шуршало и потрескивало. Она посмотрела вверх; Гитлер видел только её подбородок и тёмный край навеса.

Мужчина стоял совсем рядом. Он взялся за деревянную стойку и встряхнул её. Укрытие дрогнуло. Гитлер вздрогнул вместе с ним, руки сами дёрнулись в стороны.

Женщина прижала его к себе и сердито заговорила.

Мужчина ответил, не отпуская стойки. Затем позвал мальчика.

Тот принёс верёвку. Пока мужчина придерживал дерево, мальчик полез к узлу. Гитлер видел только мелькнувшую возле плеча женщины руку; сам узел был выше. Раздался короткий спор. Мужчина повторил несколько коротких слов; мальчик вздохнул и снова принялся за работу.

Первая капля ударила Гитлеру в щёку.

Женщина отступила под навес. Капли уже падали чаще: по покрытию, по земле, по чему-то полому. Мальчик бросил тихое слово; мужчина резко ответил. Затем дождь заглушил их.

Женщина понесла Гитлера внутрь. Помощница проскочила рядом с корзиной, поставила её у стены и сразу вернулась за следующей. Снаружи звали друг друга. Издалека донеслось мычание, но никто из стоявших у входа не двинулся на этот звук.

Гитлера положили на подстилку. Женщина оставалась рядом, расправляла ткань, убирала край от его лица. Он повернул голову к свету.

Мальчик ещё не закончил с верёвкой.

Раздался треск. У входа потемнело, сверху тяжело захлопало. Мужчина выругался — смысл был непонятен, но короткий злой звук трудно было принять за что-либо другое.

Женщина положила ладонь Гитлеру на грудь, словно могла этим удержать его от крика. Потом убрала руку и встала.

Из-под навеса втащили свёрнутую подстилку. Она задела край входа, с неё посыпался сор. Женщина помогла повернуть свёрток; помощница освободила место у стены.

Гитлер лежал и слушал, как над ним шуршат мокрые вещи.

Вода капнула возле ноги. Потом ещё раз.

Он согнул ноги, но этим не мог отодвинуть подстилку. Потянулся всем телом в сторону — только повернул голову. В нескольких шагах женщина спорила с мужчиной, и ни один не смотрел на него.

Он закричал.

Женщина сразу обернулась. Наклонилась, провела ладонью под его плечами и подняла. Ткань снизу была влажной. Помощница выдернула её с пола и положила в сторону.

На этот раз крик привёл ровно к тому, чего он добивался.

* * *

У входа снова хлопнуло. Мужчина что-то крикнул и приподнял провисший край навеса. Женщина шагнула к нему, но остановилась: обе руки были заняты ребёнком.

Мальчик стоял рядом. Он протянул руки.

Женщина не отдала Гитлера сразу. Показала на сухое место у стены, дождалась, пока мальчик сядет, и опустилась перед ним. Положила ребёнка ему на колени, подправила локоть, подвела ладонь под затылок. Мальчик перестал смотреть на вход.

Гитлер почувствовал, как пальцы неловко прижимают ткань у него под спиной.

Нет.

Он дёрнулся. Мальчик стиснул руки, лицо приблизилось.

Нет, не ему. Пусть держит женщина.

Гитлер закричал громче. Женщина ещё раз коснулась его головы, что-то сказала мальчику и ушла к входу. В просвете он различил, как она наклонилась и потянула что-то вместе с мужчиной.

Мальчик заговорил над ним.

Голос был знакомый, но теперь это мало помогало. Держали иначе. Под головой было тесно, ткань тянула плечо. Гитлер хотел повернуться к женщине, но на каждое движение мальчик отвечал, прижимая его ещё крепче.

Мальчик прикусил губу и позвал кого-то.

Помощница присела рядом. Поправила его руки, затем подтянула сложенную ткань под локоть. Не забрала ребёнка. Только провела пальцами по щеке Гитлера и указала мальчику, как держать голову.

Давление под плечом ослабло.

Мальчик выдохнул. Гитлер услышал этот выдох сквозь собственный плач и на мгновение замолчал.

Мальчик смотрел на него, сдвинув брови. Гитлер отвернулся, насколько позволяла рука под головой.

Из-под одежды мальчика пахло сыростью. У виска блестела капля; она соскользнула по щеке и упала на ткань. Он не вытер лицо: обе руки оставались под младенцем.

Гитлер уже собирался заплакать снова, когда мальчик произнёс знакомую короткую фразу.

Так говорила женщина, успокаивая его. Мальчик повторил её тише, почти шёпотом. Потом ещё раз, медленнее, хотя Гитлер всё равно не понимал слов.

Снаружи что-то стукнуло. Мальчик вскинул глаза и тут же посмотрел обратно.

Теперь его руки почти не двигались. Женщина была видна у входа, помощница стояла возле неё. Гитлер ещё всхлипнул, набрал воздуха и задержал взгляд на лице мальчика.

Тот осторожно улыбнулся.

Гитлер не ответил. Но и крик не возобновился.

Мальчик посидел так ещё немного, затем прислонился спиной к стене. Гитлеру стало удобнее. Он хотел проследить, вернётся ли женщина, но свет у входа расплылся. Он ещё слышал дождь, когда уснул.

* * *

Проснулся он на тех же коленях.

Мальчик сидел неподвижно, открыв рот. Один локоть был подпёрт тканью, другой он прижал к боку. Увидев открытые глаза Гитлера, он наклонился и что-то спросил.

У входа стало светлее. Дождь ещё шёл, но голоса уже не приходилось перекрикивать. Женщина вошла, присела и наконец взяла ребёнка.

Мальчик сразу распрямил руки. Несколько раз согнул пальцы, встряхнул кистями, начал быстро что-то рассказывать. Он показывал то на Гитлера, то на собственные колени.

Женщина ответила ему. По лицу нельзя было понять, благодарит она или просто спрашивает о чём-то. Она проверила, сухая ли на Гитлере ткань, затем провела ладонью по волосам мальчика. Тот отстранился, продолжая говорить.

Потом его снова позвали.

Он вскочил. Пришлось опереться на стену, прежде чем ноги стали слушаться, и помощница негромко засмеялась. Мальчик ответил ей через плечо и ушёл.

Уходя, мальчик снова встряхнул кистями. Гитлер проводил его взглядом. Долго ли он спал? Мальчик, должно быть, всё это время сидел у стены.

Женщина покормила Гитлера, затем понесла к входу. Здесь уже не хлестало сверху. По краю укрытия вода стекала на землю, рядом собралась мутная лужа.

Мужчина присел возле стойки. Женщина опустилась рядом с ним, держа Гитлера перед собой. Теперь он видел дерево вблизи. Оно было кривым, с остатками коры на боку.

Мужчина вынул нижний конец из грязи. Дерево оказалось целым. Под него подбирали опору: мальчик протянул что-то плоское, мужчина не сразу позволил подложить. Дождь капал мальчику за ворот, но он не поднимал головы.

Плоский светлый камень.

Гитлер узнал его, когда женщина наклонилась. На открытом краю оставались две чёрные черты. Рога. Остальной рисунок ушёл под стойку.

Мальчик потянул камень, собираясь поправить. Мужчина остановил его, снова приподнял дерево, позволил передвинуть опору и лишь затем отпустил. Они сделали это вместе, без прежнего спора.

Гитлер смотрел на уцелевшие линии. Он ждал этот рисунок всё утро. Хотел, чтобы мальчик принёс его, подержал близко, наконец дал щепку. Теперь сам мальчик прижал камень ногой и отступил, проверяя, останется ли тот на месте.

Женщина коротко заговорила. Мужчина покачал стойку, осторожнее, чем раньше. Под ней больше не хлюпало. Навес шевельнулся, с его края упала вода.

Гитлер мысленно выпрямил дерево. Ровная стойка, ровный край, ничего не перекошено. Он уже собирался решить, что всё сделано плохо, но не знал даже, чем здесь можно отпилить ветку. Мужчина между тем перестал придерживать опору.

Укрытие держалось.

* * *

К вечеру сухое место осталось у другой стены.

Женщина расстелила там подстилку, положила Гитлера и села рядом. Помощница перебирала мокрые вещи. Одни отжимала, другие развешивала ближе ко входу. В углу стояла чаша; время от времени в неё громко падала капля.

Женщины больше не спорили, но обе говорили мало. Молодая вытянула ноги, потёрла плечо и закрыла глаза. Гитлеру хотелось, чтобы она повернулась к нему. Он издал тихий звук. Она ответила, не открывая глаз, и положила руку возле его головы.

Мальчик появился позже.

Сел у изголовья подстилки и положил руки на колени. Он что-то сказал женщине. Та ответила, показав на выход. Мальчик посмотрел туда же.

Камень остался под стойкой.

Он мог принести другой. Гитлер ждал, что мальчик поймёт это сам. Но тот сидел, растирал колено, затем подобрал короткий обрывок верёвки. Один конец у него был растрёпан.

Мальчик обвёл верёвку вокруг пальцев, попытался завязать узел. Не вышло. Он вытащил руку, потянул за концы и начал сначала.

Гитлер смотрел. Движения были близко, но пальцы закрывали то место, за которым хотелось следить. Он шевельнулся, и мальчик отодвинул верёвку от его рук. Потом снова принялся за узел.

Вошёл мужчина. Он остановился за мальчиком, посмотрел на его работу и протянул ладонь.

Прозвучало знакомое слово.

Похоже, всё-таки «дай».

Мальчик отдал верёвку. Мужчина сел рядом с ним. Его пальцы двигались медленнее. Несколько раз он остановился, дожидаясь, пока мальчик посмотрит, затем вложил верёвку ему в руки.

Теперь оба склонились над одним узлом.

Гитлер попробовал привлечь их внимание тихим звуком. Мужчина взглянул на него и улыбнулся, но сразу вернулся к рукам мальчика. Тот вовсе не обернулся.

Закончив, мальчик поднял голову и выжидающе посмотрел на мужчину, не выпуская верёвки. Тот потянул за неё, узел распался. Мальчик сжал губы и начал заново.

Гитлеру хотелось заставить его посмотреть. Он ждал паузы, но мальчик не отвлекался. Во второй раз узел тоже не выдержал. В третий мужчина не стал тянуть сразу: поправил один виток и вернул концы.

Мальчик проверил сам. Затем протянул верёвку мужчине.

Тот потянул сильнее, кивнул и поднялся.

Мальчик долго рассматривал узел. Потом всё-таки показал его Гитлеру, держа достаточно далеко, чтобы младенец не схватил свисающий конец. Снова заговорил. На этот раз не подражал его звукам и не мычал — рассказывал что-то своё, указывая на переплетение верёвки.

Гитлер слушал, следя за пальцами.

Мальчик ещё раз потянул за концы. Узел держал.

Тогда он принялся его распутывать.

Гитлер недовольно шевельнулся: переплетение исчезло, прежде чем он успел его разглядеть. Но мальчик снова обвёл верёвку вокруг пальцев. Остановился там же, где прежде останавливался мужчина. Вытянул один конец, поправил другой.

Гитлер следил за его руками. На этот раз он тоже пытался запомнить.

----------

Чужая вещь

Незнакомый мужчина не отдал нож сразу.

Он держал его поперёк ладони, обёрнув лезвие куском кожи. Знакомый мужчина протянул руку, но гость продолжал говорить. Молодая женщина сидела рядом, держа Гитлера на руках. На каждую короткую фразу гостя она отвечала так же коротко.

Гитлер повернул голову. Свёрток был близко, у самого колена женщины. Когда гость раздвинул края кожи, на тёмной полосе блеснул свет.

Металл.

До сих пор он видел чаши, камни, верёвки. Искал пуговицы и застёжки на чужой одежде, пытался понять, чем здесь работают, — и всякий раз его либо уносили, либо укладывали спать. Теперь перед ним наконец было лезвие.

Гость поднял нож. Светлая полоска исчезла. Гитлер попытался следить за ней, но женщина переменила положение рук, и перед глазами оказалась складка её одежды.

Он недовольно выдохнул.

Женщина поправила ему голову, не прерывая разговора. Гость наклонился посмотреть на ребёнка. Борода у него была седая, непривычно светлая. Он улыбнулся, произнёс несколько слов и снова повернулся к мужчине.

Только после очередного ответа нож перешёл из рук в руки. Кожаную обёртку гость оставил себе.

Гитлеру это не понравилось. Он ни разу не видел седого здесь, однако тот явно не собирался уходить, пока не получит ответа. Мужчина уже держал нож, но терпеливо выслушал его до конца.

Наконец гость встал. У выхода он задержался и повторил сказанное. Мужчина ответил уже нетерпеливо. Седой кивнул и ушёл.

Мальчик проводил его до входа, затем немедленно вернулся к ножу. Протянул руку, но мужчина отвёл лезвие и показал наружу. Мальчик побежал выполнять поручение.

Подстилка Гитлера всё ещё лежала у другой стены. После дождя прошло несколько дней; вещи просохли, однако к прежнему месту его не возвращали. У входа снова складывали дерево. Ремонт, который казался законченным, продолжался.

* * *

Утром его носили туда и обратно.

Женщина разговаривала с помощницей, задерживалась у входа, возвращалась за чашей. Гитлер видел отдельные предметы вблизи, но никак не мог соединить их в целую картину. Нож мелькнул в руке мужчины, затем пропал. Под ноги женщине упала светлая стружка. Мальчик собрал несколько таких полосок и начал скручивать между пальцами.

Мужчина окликнул его.

Мальчик бросил стружки. Некоторое время они работали молча: взрослый придерживал кусок дерева, мальчик тянул ремень. Потом оба пропали из виду за краем навеса.

Гитлеру хотелось, чтобы женщина села там, откуда всё видно. Он уже знал, как привлечь её внимание, но не умел объяснить, куда его понести. Она принимала его звуки за просьбу о чём-нибудь другом: кормила, меняла ткань, поднимала к плечу.

Сейчас она села у входа, и он успокоился.

Мужчина подошёл за верёвкой. На этот раз нож был совсем близко. На лезвии виднелись тёмные пятна, край блестел иначе, чем остальная поверхность. Рукоять была простой, без гарды.

Нож он узнал. Но такие вещи продолжали делать и в его время. По одному клинку нельзя было установить даже страну.

Мужчина срезал конец ремня и передал нож мальчику. Сразу же показал, как держать. Мальчик перестал вертеться, взял рукоять обеими руками и понёс внутрь.

Гитлер проследил за ним.

Мальчик положил нож у стены, на свободное место возле корзины. Затем снова выбежал. Мужчина ещё раз позвал его, уже снаружи.

Через некоторое время женщина поднялась с Гитлером на руках. Возвращаясь к подстилке, она заметила нож и остановилась. Позвала мальчика. Тот не ответил.

Она положила ребёнка на спину, села рядом и взяла нож за рукоять. Гитлер видел, как она завернула его в сухой лоскут. Сложила края, прижала, подняла свёрток. Остриё исчезло под тканью.

Потом она потянула к себе корзину, положила свёрток внутрь и накрыла другим лоскутом.

Гитлеру хотелось посмотреть на нож ещё раз. Он задвигал руками, но женщина уже отставила корзину. Его покормили. После этого он уснул.

* * *

Проснулся он от голоса седого.

Тот стоял у входа с кожаной обёрткой в руке. Мужчина искал нож. Сначала там, где работал, потом возле стены. Наклонялся, отодвигал вещи, снова выпрямлялся.

Молодой женщины рядом не было. У подстилки сидела помощница и перебирала верёвки. В ответ на вопрос она произнесла короткое слово и показала на вход.

Мужчина позвал мальчика.

Мальчик ответил снаружи, вбежал и сразу направился к стене. Присел у корзины, рядом с подстилкой. Посмотрел на пустое место, потрогал землю ладонью. Потом заглянул за корзину.

Не за ней. Внутри.

Гитлер попробовал повернуть голову дальше. С его места была видна только выпуклая плетёная стенка. Верх скрывался из виду. Он помнил, как женщина накрыла свёрток. После этого он спал; нож могли снова переложить. Но начать следовало с корзины.

Мужчина спросил ещё раз.

Мальчик показал на землю. Сказал несколько слов и повторил жест. Мужчина ответил резче.

Помощница отложила верёвки, позвала молодую женщину и тоже стала искать. Она приподняла подстилку с краю, заглянула под неё. Гитлера качнуло. Он издал короткий звук, и ткань сразу опустили.

Теперь возле него одновременно говорили трое. Седой молчал. Он лишь расправил свою обёртку, затем сложил снова.

Мальчик принёс кусок дерева, с которым они работали утром. Показывал на обрезанный конец, на вход, на пустое место у стены. Его речь становилась быстрее. Мужчина остановил его на полуслове.

Гитлер сам уже ждал, что мальчик перестанет объяснять и поищет ещё раз. Но свёрток убрала женщина. Он видел это. Мальчик мог обыскать всё, на что ему указывали, и всё равно пройти мимо свёртка.

Гитлер открыл рот.

Корзина.

Губы шевельнулись. Вместо слова получилось что-то хриплое. Помощница обернулась, присела, проверила ткань у него под спиной.

Не это.

Он посмотрел мимо неё. Она заслоняла корзину. Нужно было заставить её повернуться.

Гитлер попытался поднять руку. Кулак качнулся перед глазами и опустился на грудь. Помощница взяла его на руки.

Теперь было видно меньше.

Мальчик всё ещё говорил. Мужчина потянул его за запястье к входу. Он не бил его, но мальчик попытался высвободить руку. Седой поднял ладонь и заговорил. Мужчина остановился, однако пальцев не разжал.

Гитлер издал ещё один звук, громче.

Все посмотрели на него.

На мгновение он испытал знакомое удовлетворение. Теперь слушают. Нужно было только воспользоваться паузой, как тогда, когда Юнге ждала с карандашом над блокнотом.

Он попробовал заговорить по-немецки. Даже первый слог не вышел. Помощница покачала его. Седой отвёл глаза. Мужчина снова обратился к мальчику.

Тишина кончилась.

Гитлер закричал. Помощница поспешно вынесла его из комнаты, и корзина осталась за её спиной.

* * *

Снаружи ему ответил голос молодой женщины.

Гитлер увидел её лицо и перестал кричать. Она приняла его, прижала к себе. Помощница говорила ей через плечо. Женщина выслушала, затем сама задала вопрос.

Мальчик ответил из-за двери.

Она сразу вошла внутрь.

Гитлер повернул голову к стене. Женщина направилась туда же. Опустилась перед корзиной, придерживая ребёнка одной рукой, и откинула верхний лоскут.

Свёрток был на месте.

Она вынула его, передала седому и заговорила. Мальчик стоял рядом. Мужчина уже отпустил его, но не отошёл.

Седой развернул ткань. Посмотрел на нож, повернул его, осторожно стёр с лезвия прилипшую стружку. Затем вложил в свою кожаную обёртку, а лоскут оставил у корзины.

Нож нашёлся. Можно было прекратить разговор.

Но мальчик не замолчал.

Он повторял одно и то же, показывая на место у стены. Мужчина ответил коротко. Мальчик шагнул к нему и снова заговорил. Женщина вмешалась. Теперь её голос был громче остальных.

Седой отступил к выходу. Обменялся с мужчиной несколькими фразами, зажал свёрток под мышкой и ушёл. Никто не задержал его.

Гитлер следил за мальчиком. Тот стоял прямо, с опущенными руками. Мужчина положил ладонь ему на плечо. Мальчик сразу отодвинулся.

Рука повисла в воздухе и опустилась.

Гитлеру хотелось услышать слова, которыми они объясняют случившееся. Он помнил место свёртка, видел, кто его убрал, но из разговора выхватывал лишь отдельные повторения. Мужчина мог признавать ошибку или продолжать упрекать мальчика за то, что оставил нож. Гитлер не знал.

Женщина коснулась мальчика свободной рукой. Он не отстранился, однако продолжал смотреть на мужчину.

Потом вышел.

Мужчина постоял возле корзины, затем поднял оставленный гостем лоскут, в который заворачивали нож. Сложил его и положил поверх остальных вещей.

* * *

Мальчик не вернулся к вечерней работе.

Гитлер лежал на подстилке и ждал его. Женщина сидела рядом; время от времени звала кого-то снаружи. Ей отвечали, но знакомый голос он не слышал.

Нож унёс седой. Мужчина связывал приготовленные утром куски дерева. За верёвкой он ходил сам; мальчика больше не звали подавать вещи.

Гитлер пытался вспомнить, как выглядел нож: простая рукоять, тёмная поверхность, блеск у края. Здесь за ним приходили, ждали его возвращения, заставляли искать. Он не знал, трудно ли достать другой. Но эту вещь не заменили первой попавшейся.

Когда женщина заговорила с мужчиной, Гитлер прислушался. Он ждал повторений, которые смог бы связать с ножом. Женщина принесла чашу, мужчина подвинулся, и разговор стал тише. Нужные звуки он так и не выделил.

Позже у входа появился мальчик.

В руках у него ничего не было. Он посмотрел на мужчину, задержался, затем обошёл его и сел возле Гитлера.

Не стал улыбаться. Не потянулся поправлять ткань. Только положил руки на колени.

Гитлер издал негромкий звук. Мальчик посмотрел на него и ответил. Коротко, своим обычным голосом, не подражая младенческому.

Нужно было заставить его говорить дальше.

Гитлер повторил звук. Мальчик помолчал, затем произнёс несколько фраз. Посмотрел на корзину. Показал на место, где утром лежал нож. Его голос опять стал резким, но теперь никто не перебивал.

Гитлер слушал.

Можно было бы подтвердить. Сказать, что нож действительно оставили здесь, а потом убрала женщина. Двух предложений хватило бы ещё днём. Но даже на своём языке он не смог произнести их. И теперь мальчик говорил, почти не оставляя пауз для ответа.

Мужчина окликнул его.

Мальчик замолчал. Не повернулся.

В оклике прозвучало короткое сочетание звуков. Гитлер слышал его и раньше, но не удержал: тогда смотрел на чашу, пытался разобрать слово «дай», ждал, когда принесут рисунок.

Мужчина повторил.

На этот раз Гитлер запомнил начало. Затем окончание.

Мальчик ответил, всё ещё сидя спиной к мужчине. Заговорила женщина. Он повернул голову к ней, и она назвала его теми же звуками, только тише.

Гитлер повторил их про себя.

Мальчик поднялся и шагнул к выходу. Гитлер хотел остановить его, удержать рядом ещё ненадолго. Уже знал, кого нужно позвать. Открыл рот, попытался собрать услышанные звуки.

Получилось лишь негромкое гудение.

Мальчик задержался и посмотрел на него. Гитлер попробовал ещё раз.

Имя опять не получилось. Но мальчик вернулся, присел у подстилки и заговорил с ним.

----------

Оставшиеся

Мальчик говорил всё тише.

Он больше не показывал на корзину. Сидел у подстилки, ковырял ногтем засохшую грязь на пятке и время от времени поглядывал на Гитлера. Тот следил за его губами. Несколько звуков повторялись, но связать их с чем-нибудь знакомым не удавалось.

Наконец мальчик замолчал.

Гитлер ждал продолжения. Потом понял, что теперь, возможно, ждут от него. Днём он знал, где лежит нож, и ничего не смог сказать. Сейчас мог бы хотя бы подтвердить, что слушает. Он издал негромкий звук. Мальчик ответил, лёг набок и положил голову на согнутую руку.

Его лицо оказалось рядом.

Гитлеру пришло в голову спросить: ты тоже помнишь?

Мысль была такой неожиданной, что он перестал следить за губами мальчика.

Сначала в ней не было ничего, кроме надежды. Ещё один человек, которому не пришлось бы объяснять, что случилось. Кто-нибудь, кто сказал бы: да, со мной было так же. Вот что это означает. Вот сколько продлится.

Но мальчик не мог услышать вопроса. Он потёр глаз и отвернулся на голос женщины.

Гитлер смотрел на его затылок. Чего он ожидал? Что тот вдруг заговорит по-немецки? Даже если мальчик тоже когда-то умер, это не означало, что они знали один язык. Он мог помнить другую страну, другую войну. Или не помнить ничего.

Или здесь никто, кроме самого Гитлера, прежде не умирал.

Женщина позвала ещё раз. Мальчик сел, нехотя поднялся и вышел. Она проводила его взглядом, затем присела возле подстилки и поправила край ткани.

Гитлер закрыл глаза.

Кабинет возник сразу: диван, стол, закрытая дверь. Если постараться, можно было расставить людей в коридоре, вспомнить, кому он пожал руку. Но открыть глаза и вернуться туда не получалось. Он пробовал много раз.

Сейчас перед ним снова была женщина. Она разговаривала с помощницей, не глядя на него. На щеке у неё остался след от складки одежды.

Это мог быть сон. Очень долгий, не похожий на другие. Но внутри него он уже засыпал и видел другие сны, а потом возвращался сюда. За это время навес успел промокнуть, камень с рисунком оказался под стойкой, нож принесли и унесли. Вещи менялись, пока он их не видел.

Он не знал, как доказать себе, что всё это настоящее. Однако ждать, когда оно кончится, становилось труднее, чем принять, что оно продолжается.

Женщина подняла его. Гитлер уже не принял её руки за руки человека, которому приказали его перенести. Он знал их на ощупь. От этой привычности стало страшнее.

* * *

Когда его снова уложили, Гитлер начал с собственного имени.

Адольф Гитлер. Браунау. Двадцатое апреля тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.

Затем имена родителей. Клара. Алоис.

Он проговорил их про себя без запинки и попытался представить мать. Лицо вспомнилось легко — неподвижное, как на фотографии. Он заставил его двигаться: мать оборачивается, поднимает голову, зовёт его.

Голос не получался.

Он знал, что узнал бы его, если бы услышал. Но теперь, когда пытался вызвать звук сам, выходило то слишком тихо, то слишком отчётливо. Приходилось придумывать интонацию, а он хотел вспомнить.

Рядом заговорила женщина. Гитлер узнал её голос по первым звукам. Ему даже не понадобилось поворачивать голову.

С матерью всё было наоборот: имя, лицо, годы — и усилие, чтобы услышать хоть что-нибудь. С этой женщиной — голос, запах одежды, прикосновение к затылку, но ни имени, ни одной понятной фразы.

Он повторил имя матери ещё раз.

Неужели так всё и исчезнет? Он научится их речи, перестанет каждый день вспоминать немецкие слова. Потом пройдёт год, ещё один. Он будет бегать вместе с такими же детьми и не сумеет объяснить даже самому себе, почему когда-то боялся забыть.

Гитлер попробовал вспомнить собственное раннее детство. Несколько комнат, лица, обрывки разговоров. Не жизнь по дням — разрозненные места, между которыми не было ничего. Тогда он не думал, что происходящее нужно удерживать. Теперь знал и всё равно не мог поручиться, что удержит.

Следовало повторять. При каждом пробуждении. Начинать с имени и доводить до последнего дня, не перескакивая с одного воспоминания на другое.

Он выбрал Берлин. Последние сутки ещё были близко, в них легко находился порядок. Диктовка. Бумаги. Подписи. Доклад Вейдлинга. Прощание.

Во рту стало сухо; он зашевелился. Женщина подняла его, и голод ненадолго вытеснил всё остальное.

Но после кормления он вернулся к тому же месту.

Прощание.

Ева сидит рядом. Потом перестаёт отвечать.

Он вспомнил её вопрос о том, можно ли никого не впускать. Вспомнил, как сам отозвался на стук. Сейчас ему хотелось передвинуть этот момент: не ответить сразу, дослушать её, задержаться. Он заметил желание прежде, чем успел сделать это в памяти.

Нет. Дверь открылась. Он встал.

Если начать исправлять сейчас, скоро будет невозможно отличить то, что он помнит, от того, что сам себе рассказал.

Женщина держала его у плеча. Он слышал её дыхание и восстанавливал комнату, в которой осталась Ева.

* * *

Он умер. В этом воспоминании не было места спасению: он сам довёл решение до конца.

Но существовать не перестал.

В первые дни Гитлер возвращался к этому противоречию, пока его не отвлекали свет, голод или чужие руки. Теперь отвлечение кончилось. Можно было накормить тело, согреть его, уложить — вопрос оставался.

За дверью кабинета были Гюнше, Линге, Борман. Юнге, которой Ева отдала шубу. Гитлер мог представить, как они вошли после выстрела. Дальше воображение выдавало то разбитую лестницу, то улицу, то солдат у выхода. Он не знал, что произошло на самом деле.

Добрались ли курьеры? Покинул ли Вейдлинг город? Исполнял ли кто-нибудь завещание?

Он хотел получить донесение. Привычное желание оказалось таким сильным, что несколько мгновений он мысленно подбирал, кому поручить узнать.

Потом почувствовал ладонь под своей головой.

Здесь его кормили. В бункере другим оставалось выходить наверх.

Он сразу стал возражать. Он не бежал из Берлина. Не искал соглашения за чужой спиной. Он остался и умер. Не знал, что потом откроет глаза в чужом доме. Никто не предлагал ему этого выбора.

Всё так.

И всё же слово «остался» теперь требовало усилия. Последнее, что он сделал с теми людьми, — распорядился, как им жить после него. Одним уходить, другим сопротивляться, третьим исполнять его волю. Собственную часть решения он считал завершённой.

А теперь ждал, когда женщина переложит его удобнее.

Гитлер попытался восстановить фразы завещания. О верности, о службе, о тех, кто должен продолжать борьбу. Они не изменились. Он мог повторить их так же твёрдо, как в ту ночь. Но всякий раз вспоминал закрытую дверь. За нею оставались люди, а последующих событий в его памяти не было.

Женщина поправила ткань у него под подбородком. Он почувствовал, что сыт, что глаза закрываются. Ему было хорошо на её руках.

Облегчение вызвало злость. Он только что пытался представить, что стало с Берлином, а тело уже устраивалось спать.

Он приписал всё телу: оно ничего не знает, ему нужны молоко и тепло. Но когда женщина начала опускать его на подстилку, он захотел остаться у неё на руках. Не просто избежать холода. Ещё немного лежать вот так, пока она дышит рядом и от него ничего не требуют.

Он был рад, что жив.

И не хотел знать, как произнёс бы это перед теми, с кем прощался.

* * *

Когда он снова проснулся, в темноте напевала помощница.

Гитлер не видел её лица. Слышал несколько повторяющихся звуков и долгий выдох между ними. Это могло быть песней. Могло быть молитвой. За эти недели он привык искать в каждом обращении название предмета или требование; теперь прислушивался иначе.

Знают ли они, что происходит с умершими?

Если здесь тоже говорят о суде, придётся спросить, когда он начинается. Если о возвращении — кто возвращается и что помнит. Ему хотелось, чтобы где-нибудь существовал человек, который уже разбирался в этом и мог назвать происходящее.

Но как он проверит ответ?

Кто-то однажды скажет, что так распорядился бог. Другой назовёт иного бога. Само его существование не подсказывало, кто прав. Оно не объясняло даже, произошло ли всё случайно.

Возможность случайности раздражала сильнее остальных. Столько людей, столько смертей — и просто новый младенец, без причины, без свидетеля, без единого слова.

Может быть, он здесь для чего-то.

От этой мысли стало легче. Можно было пока терпеть беспомощность, дожидаться речи, наблюдать. Когда-нибудь смысл обнаружится. Он уже начал прикидывать, что сможет сделать, когда вырастет, и остановился: ни одного нового сведения у него не было. Только объяснение, при котором его собственная жизнь снова оказывалась важнее всего остального.

Тогда — наказание?

Он прислушался к напеву. Помощница сбилась, кашлянула, что-то спросила у молодой женщины. Та ответила. Пение не возобновилось.

Гитлер ждал, не начнёт ли она снова. Ему хотелось услышать хоть одно знакомое слово, ухватиться за него. Помощница больше не запела.

А Ева?

Он до сих пор представлял её там, где видел в последний раз. Если с ней произошло то же самое, она могла сейчас лежать в другом доме, слушать незнакомые голоса, пытаться назвать его по имени. В этой мысли было облегчение, к которому он потянулся почти сразу.

Он хотел бы встретить её. Услышать немецкую речь. Узнать, что хотя бы кто-то помнит их обоих.

Но Ева могла ничего не помнить. Или помнить и не искать его.

Эта возможность ему не понравилась. Он попробовал представить её отдельно от комнаты, где она осталась с ним, и обнаружил, что всякий раз возвращает её туда. В его воображении она снова ждала.

Если умершие рождаются заново, с матерью это могло случиться задолго до него. Она могла вырасти, состариться. Он не знал даже, в каком времени находится сам. Быть её сыном в воспоминании — ещё не значит иметь возможность найти её теперь.

И кто тогда находился рядом?

Мальчик. Мужчина. Женщина, которая его кормит.

Гитлер вспомнил взгляд мальчика возле подстилки. Попытался найти в нём что-нибудь знакомое. Удержал перед собой лицо и стал перебирать другие — пока не понял, что уже меняет его: убирает детские щёки, добавляет выражение, которого не видел.

Так можно было подставить кого угодно.

Он ещё раз вспомнил мальчика без изменений: грязь на пятке, неровный ряд зубов, рука возле корзины. Тот говорил о чём-то своём. Гитлер не понимал о чём.

* * *

Если это случается со всеми, придётся вспомнить и других.

Мысль возникла вслед за надеждой на Еву, и отогнать её тем же способом уже не получалось. Среди погибших были не только его близкие и те, кто сражался за него.

Он вспомнил евреев, которых при его власти выселяли и убивали. Ни докладов, ни решений ему не требовалось объяснять заново. Он знал, чего добивался. Привычные возражения возникли сразу — война, необходимость, враги, — хотя обвинения ещё никто не произнёс.

Где эти люди?

Могут ли помнить его имя так же отчётливо, как он помнит собственное?

Первым появилось опасение: узнать могут раньше, чем он узнает их. Вглядеться в него, услышать однажды немецкое слово. Он снова представил мальчика, затем сердито отверг сравнение. Ничего в поведении ребёнка на это не указывало.

Следом пришла удобная мысль. Если они тоже получили новые тела, может быть, для них всё уже иначе. Другие родители. Другие дома. Значит, смерть не была концом и для них.

Он попробовал поверить этому — хотя бы на мгновение.

Затем вспомнил Еву и сразу захотел не другой жизни вообще, а именно её голоса и присутствия. Новая жизнь не возвращала ему Еву. С чего он взял, что для других она могла всё исправить?

Гитлер отвернулся к стене.

Вспомнился другой лист, не завещание. Короткое разрешение врачам лишать жизни тех, кого признают неизлечимо больными. Под ним была его подпись. Несколько строк — он помнил их общий смысл лучше, чем подробности дня, когда подписал бумагу.

Он начал мысленно объяснять, кому поручил исполнение. Назвал фамилии. Затем оборвал себя: подпись была его, не чужая.

От этого воспоминания хотелось избавиться. Недавно он боялся потерять прошлое и собирался повторять его при каждом пробуждении. Теперь выбирал, с какого места удобнее начать снова.

Он вернулся к Браунау, к имени матери. Добрался до Вены и остановился.

Лист никуда не делся.

Тогда он стал готовить объяснение. Кому поручил, почему считал допустимым, что говорил тогда. Мысленно расставлял доводы, сердился на возражения, сам же их и произносил. Он по-прежнему хотел доказать, что имел право.

Но начать с того, будто ничего не знал, не получалось. Самому себе он уже показал подпись.

У подстилки зашевелилась женщина. Он услышал, как она села, затем нащупала край ткани. Гитлер хотел отстраниться от прикосновения. Несколько мгновений ему казалось невыносимым, что его снова возьмут на руки, ничего не спросив.

Она остановилась и заговорила. Потёрла ему спину, расправила ткань под плечами. Потом подняла, поддерживая голову.

Он лежал у неё на руках и не знал, что было бы, если бы она могла услышать его мысли.

* * *

Утром Гитлер снова вспомнил своё имя.

Оно осталось. Вместе с комнатой, где он умер, и лицами за дверью. Вместе с тем, что ночью хотелось пропустить.

Женщина сидела у входа. Он лежал на её руках, достаточно близко, чтобы видеть лицо. Мальчик принёс чашу. Она отпила, вернула ему и коротко заговорила. Он ответил, оглянулся наружу. За пределами видимого Гитлеру проходили люди, звали друг друга, что-то переносили.

Гитлер смотрел на женщину. Ему хотелось проверить её лицо на сходство с матерью, но он уже знал, как легко его придумать. Вместо этого стал слушать голос. Она говорила с мальчиком иначе, чем с ним: быстрее, не повторяя каждую фразу. Мальчик перебивал. Она терпела это, затем закончила разговор коротким словом.

Он ушёл с чашей.

Гитлер больше не ждал, что кто-нибудь войдёт и объяснит, почему он здесь. Если объяснение существовало, за ним предстояло идти самому — когда сумеет хотя бы встать.

И прежде придётся спрашивать. Не только о воде, о ноже или о том, куда его несут.

Он мысленно составил фразу на немецком. «Я — Адольф Гитлер».

Знакомое начало. После него обычно уже не приходилось объяснять, почему его должны слушать. Здесь оно ничего не давало, а однажды могло дать слишком много.

Он убрал имя и начал иначе.

Что здесь происходит с умершими?

Ему уже хотелось услышать: они возвращаются. Это означало бы, что он не один. Но пока он не умел отличить нужный ответ от того, который придумает сам. Даже слово «дай» сначала принял за название воды.

Придётся спрашивать ещё.

Женщина посмотрела на него и улыбнулась. Гитлер открыл рот. Она наклонилась ближе и заговорила снова.

Вопрос остался у него в голове. Но на этот раз он знал, что хочет однажды произнести.

Прежнее имя он пока никому не назовёт.

----------