Рассвет на руинах
Unknown

Кассия — бастард северного герцога, и в чужой игре она расходная фигура, которую не жаль сбросить с доски. Из-за ошибки, совершённой её родом много лет назад, девушку отдают за Восточного герцога, сильнейшего мага на всём континенте. Она надеется, что брак станет для неё выходом из прежней жизни и подарит наконец свободу, но Азарион не доверяет наследнице враждебной семьи и не собирается быть ей опорой. Между ними — холод, недоверие и множество тайн. Кассия скрывает то, что ей довелось пережить на Севере, а Азариона всё чаще мучают сны о том, чего он знать не должен. Чем ближе они становятся, тем настойчивее напоминает о себе прошлое Кассии и тем сильнее рушится мир вокруг. Настанет момент, когда придётся выбирать: поверить друг другу или признать, что любовь — самая опасная ставка в партии, начатой задолго до их знакомства.

====================

Том 1 Глава 1

Императорский дворец Соларис встречал рассвет так, словно само солнце поднималось из его белоснежных стен. Высокие башни, покрытые светлым камнем, уходили в небо подобно копьям, а огромные витражи ловили первые золотые лучи и рассыпали их по мраморным фасадам разноцветными бликами, отчего казалось, будто весь дворец медленно пробуждается из сна вместе с городом. Для гостей с севера эта роскошь казалась почти оскорбительной. Кассия Вальгард сидела у окна кареты и смотрела на сияющие стены дворца так долго, что глаза начинали болеть от солнечных отблесков, однако внутри неё не возникало ни восхищения, ни любопытства, ни даже страха. Осталась только усталость — тяжёлая, вязкая, накопившаяся за многие дни пути. Ей казалось, что она больше не чувствует ничего. — Закрой штору, — холодно произнесла герцогиня Вальгард.Мачеха даже не повернула головы. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, словно находилась не в дорожной карете после долгого путешествия, а на очередном приёме, где следовало выглядеть безупречно.— Не подобает глазеть по сторонам, как деревенской девке.Кассия медленно опустила взгляд. Тонкая ткань шторы скользнула между ее пальцами, закрывая золотистый свет, а рыжие локоны, выбившиеся из дорожной прически, мягко коснулись щеки. — Прошу прощения, матушка.Герцогиня едва заметно скривилась. Ее раздражала эта покорность — возможно, потому, что они обе прекрасно знали: Кассия не смирилась, она просто перестала спорить. — Хоть чему-то тебя научили, — лениво усмехнулся Тристан, развалившийся напротив. — Удивительно. Сидевшая рядом сводная сестра Обели тихо рассмеялась, прикрыв тонкие алые губы кружевным платком. В утреннем свете её темные волосы казались алыми, а лицо — настолько совершенным, будто его вырезали из фарфора. — Постарайся хоть на свадьбе никого не укусить.Кассия повернула голову. — Зависит от того, кто полезет ко мне первым.Обели ахнула так искренне, словно услышала не колкость, а непристойность. Герцог тяжело вздохнул. Этот звук Кассия знала лучше собственного имени. Так её отец вздыхал, когда речь заходила о плохом урожае, неудачных вложениях или слишком дорогом ремонте поместья. Именно так он вздыхал и сейчас.— Довольно.Его голос был ровным и усталым, словно ему просто хотелось тишины. Кассия отвернулась к окну. Когда-то она ждала, что отец хотя бы однажды встанет между ней и остальными, хотя бы однажды скажет: «Хватит». Но годы научили её не ждать. Для лорда Эдрика Вальгарда существовали наследники, выгодные союзы, земли, титулы и обязанности. Где-то далеко в самом конце этого списка находилась его старшая дочь. Для отца она была просто разменной монетой - той, кем можно без колебаний пожертвовать ради блага семьи. Карета качнулась и остановилась.За окном послышались голоса слуг, ржание лошадей, скрип открывающихся ворот. Лорд Вальгард поправлял перчатки. Он даже не посмотрел на неё.— Помни, — сказал он холодно. — Завтра ты станешь женой Азариона Ашерисса. Ты знаешь,что должна делать. Не опозорь наш дом. Наш дом. Кассия почувствовала, как уголок её губ едва заметно дрогнул. Кассия почувствовала, как едва заметно дрогнули уголки ее губ. Странно было слышать эти слова именно сейчас — ведь никогда прежде этот дом не был её. Семья Вальгард прибыла во дворец за день до церемонии, и весь Соларис уже жил завтрашней свадьбой. По бесконечным коридорам сновали слуги, несущие ткани, свечи, корзины с цветами и серебряную посуду. Придворные собирались небольшими группами у окон и шёпотом обсуждали политические последствия этого союза. Послы обменивались улыбками, за которыми скрывались старые обиды и новые угрозы. Дворец гудел, словно огромный улей. А Кассия чувствовала себя зверем,которого привезли на бойню. Комнаты, выделенные северной семье, располагались в западном крыле. Просторные покои утопали в мягком свете, тяжёлых шторах и запахе жасмина, который доносился с садов даже через закрытые окна. Она не покинула своих покоев даже когда семья спустилась отужинать. Её никто не уговаривал, никто не спрашивал. Возможно, никто даже не заметил. Аппетита совсем не было, в желудке будто образовался комок.Она сидела возле окна, слушая, как за стенами постепенно стихает шум дворца, и чувствовала, что внутри неё образовалась какая-то тяжёлая пустота, которая не позволяла ни плакать, ни злиться.

Лишь поздно вечером, когда коридоры начали пустеть, а слуги стали тушить часть светильников, Кассия наконец поднялась.Если она ещё немного пробудет в комнате, ей начнёт казаться, что стены медленно смыкаются вокруг неё. Кассия привычно накинула тёмную накидку поверх домашнего платья и выскользнула в коридор, стараясь никому не попадаться на глаза. Ей хотелось хотя бы ненадолго исчезнуть — стать тенью среди чужих стен. Малый сад совершенно не соответствовал своему названию. Множество узких дорожек петляли между деревьями, журчали фонтаны, утопающие в цветах, а в воздухе ощутимо пахло жасмином и тёплым камнем. На севере ей всегда пахло морозами, сталью и кровью. Кассия остановилась у фонтана и впервые за весь день вдохнула полной грудью. И только тогда поняла, как долго не могла дышать.Она не заметила, сколько так просидела — может, час, а может, всего мгновение. Последние лучи солнца скользили по верхушкам деревьев, задерживаясь в густой листве, будто не желая покидать этот тёплый летний мир. Остывающий воздух становился прозрачным и тихим. Кассия уже собиралась вернуться во дворец, когда впереди, за переплетением живых изгородей, послышались мужские голоса. Она невольно замерла. Звук воды из фонтана заглушал отдельные слова, ветер едва заметно шевелил ветви, и всё же любопытство оказалось сильнее осторожности. Тихо раздвинув плотные листья, она посмотрела вперёд.Первым она увидела высокого мужчину в светлых одеждах. Он стоял к ней вполоборота, и заходящее солнце почти не касалось его лица, оставляя его в тени. Свет ложился лишь на светлые волосы, делая их похожими на золото. Его фигура казалась неподвижной, словно он был частью сада — такой же спокойной и такой же чужой среди этого тёплого летнего вечера. Второй мужчина выглядел полной противоположностью. Алые волосы горели в лучах заката так ярко, будто в них запутался огонь, а серые глаза блестели насмешливо и живо. Он стоял расслабленно, небрежно опираясь о каменную ограду фонтана, и во всём его облике чувствовалась та лёгкость, которая бывает лишь у людей, никогда не сталкивающихся с настоящим бессилием. Кассия узнала его сразу.Она никогда прежде не видела наследного принца, но слишком много слышала о нём.Принц Эйден Соларис.— Ты все еще можешь сбежать, — с усмешкой произнёс он.

Блондин едва заметно хмыкнул.

— Император будет счастлив.

— Зато ты будешь свободен.

Несколько секунд мужчина молчал, глядя куда-то в сторону тёмной воды.

— Поздно.

Принц тихо рассмеялся, хотя в его голосе неожиданно прозвучала усталость.

— И все же мне жаль, что я не могу помочь тебе избежать этого брака,— его голос был наполнен горечью.

— Мне не нужна жалость. Это всего лишь брак.

Вечерний ветер шевельнул ветви жасмина.

Эйден опустил взгляд.

— Да она же северянка. И, если верить слухам, далеко не красавица.

— Ты преувеличиваешь.

— Разве?

Принц поднял брови.

— О твоей невесте здесь ходят прелюбопытные слухи.

— Эйден…— предупреждающе произнес блондин.

Но тот лишь продолжил:

— Я слышал, будто она вела себя как дикое животное, кусалась и кидалась с кулакам на слуг. Абсолютно лишена манер. Настолько, что семья якобы годами прятала её на севере, прикрываясь слабым здоровьем. Несколько мгновений блондин молчал. Потом тихо рассмеялся. Этот смех показался Кассии холоднее зимнего ветра.

— Внешность меня не интересует. Вокруг достаточно красивых женщин. Он произнёс это спокойно, без высокомерия и без раздражения, словно говорил о погоде.

— А характер можно исправить.

— В крайнем случае её всегда можно отправить в Храм, — пожал плечами Эйден. — Под предлогом лечения. На губах блондина появилась едва заметная улыбка. — Если она умна, проблем не будет.

— А если нет?Он посмотрел на воду. Фонтан негромко шумел в сгущающихся сумерках.— Что ж, тогда мне придется показать ей ее место.После этих слов в саду снова воцарилась тишина. Где-то над деревьями пели вечерние птицы. Вода стекала по мрамору. Сладкий запах цветов внезапно показался Кассии тяжёлым и удушающим.Она смотрела на человека, который через день должен был стать её мужем. Восточный герцог. Сильнейший маг Империи. Азарион Ашерисс.По дороге сюда, впервые за много лет, она позволила себе крошечную, почти постыдную надежду. Возможно, там, где никто не знает ее имени, никто не будет смотреть на нее как на ошибку природы. Возможно, чужая земля окажется добрее родной. Теперь эта надежда медленно таяла внутри нее, словно снег, упавший в огонь. Похоже,Кая,клетка просто поменяла хозяина.Она осторожно отступила назад. Не стоило больше слушать. Нельзя было допустить, чтобы они ее заметили. Ей вовсе не хотелось начинать новую жизнь с обвинений в шпионаже.

Она уже почти скрылась за кустами, когда закатное солнце скользнуло по её волосам, вспыхнув золотом среди тёмной зелени. Азарион резко поднял голову, его взгляд метнулся к изгороди. Кассия уже успела скрыться в тени, но он успел заметить мелькнувшие локоны. — Что такое?— насторожился Эйден.  Азарион продолжал смотреть туда, где мгновение назад мелькнули рыжие локоны. Тень задумчивости скользнула по его лицу.— Ничего, — тихо ответил он.Но почему-то ещё долго смотрел туда, где исчезла незнакомка.

Кассия проснулась ещё до рассвета.

Комната была погружена в мягкий полумрак, и только за тонкими шторами медленно светлело небо, окрашивая белый шёлк балдахина в холодные жемчужные оттенки. Некоторое время она лежала неподвижно, слушая незнакомые звуки дворца: далёкий шелест шагов в коридорах, тихое журчание воды где-то за стенами, едва уловимый звон колокольчиков, которые ветер раскачивал под карнизами.В воздухе стоял аромат масел и цветов. Тёплый, сладкий, чужой.

Он совсем не походил на запах Севера, где утро пахло снегом, дымом и сырыми дровами. Здесь же даже рассвет казался мягким.Кассия медленно открыла глаза. Сегодня её отдадут Азариону Ашериссу. Мысль не вызвала ни страха, ни слёз. За последние недели она настолько устала бояться, что внутри осталось только странное оцепенение, похожее на зимний лёд, который уже треснул, но всё ещё держится на поверхности озера. Прошло совсем немного времени, и дверь тихо открылась. В комнату вошли служанки — сразу пять девушек в простых светлых платьях с золотой вышивкой. Они двигались почти бесшумно, словно боялись потревожить что-то хрупкое.

Старшая из них склонила голову.

— Леди Кассия. Пора готовиться.

Кая молча поднялась. Её провели в соседнюю комнату, наполненную влажным теплом и паром. Посреди помещения стояла огромная купель из белого камня, а поверхность воды была полностью покрыта лепестками молочно-белых роз. По стенам горели лампы из розового стекла, и их свет отражался в клубах пара так мягко, словно наступил не рассвет, а ранние сумерки. Она невольно остановилась. Никто никогда не готовил для неё ванну. Никто никогда не ждал её пробуждения. Никто никогда не считал, что она достойна подобной заботы. Служанки осторожно помогли ей снять ночную рубашку и распустить волосы.

Кассия машинально прикрыла руки.

Тонкие белёсые шрамы тянулись от пальцев к запястьям, переплетаясь со старыми рубцами, уже давно утратившими свой цвет. Кожа там оставалась слишком светлой и тонкой, словно время так и не смогло вернуть ей прежний вид. Кассия привыкла прятать руки в перчатках и сейчас чувствовала себя особенно уязвимой. В детстве она научилась замечать, как люди смотрят на её запястья. Одни испытывали жалость. Другие — брезгливость. Некоторые просто отворачивались. Но сейчас никто не произнёс ни слова. Ни одна из девушек не отвела взгляда. Никто не поморщился.

Напряжение медленно покидало замерзшие мышцы, и Кассия впервые за долгое время почувствовала, насколько сильно она устала. Девушки бережно промывали ее волосы душистыми маслами, расчесывали длинные медные пряди гребнями из слоновой кости, втирали в кожу ароматный крем с лавандой и миррой. Их руки двигались осторожно, словно они работали с чем-то очень хрупким.

— Поднимите голову, миледи.

Рыжие волосы долго сушили тёплыми полотенцами. Потом начали укладывать. Пряди переплетались между пальцами служанок, собирались в сложные узоры, исчезали и снова появлялись, пока наконец не превратились в мягкий пучок на затылке. Несколько тонких локонов специально оставили свободными, и теперь они мягко касались щёк и шеи.

Когда Кассию подвели к зеркалу, она не сразу узнала своё отражение.

Обели всегда казалась настоящей дочерью Севера: высокая, холодная, безупречная. Прямые чёрные волосы, острые черты лица, ледяные глаза. Рядом с ней Кассия всю жизнь чувствовала себя ошибкой. Сама она унаследовала внешность матери — большие глаза с пушистыми коричневыми ресницами, сияющие золотом, рыжие волосы цвета тёплой меди, пухлые бледно-розовые губы, невысокий рост. Всё в ней излучало мягкость, плавность, женственность. На Севере она часто чувствовала себя птицей попавшей в логово змей. Шум у дверей вывел ее из задумчивости. Несколько служанок осторожно внесли платье. Кассия замерла. Она никогда не видела ничего подобного.

Ткань струилась в их руках, словно вода в лунном свете. По ней рассыпались прозрачные камни, похожие на осколки льда, а тонкая серебряная вышивка поднималась по корсажу и рукавам, напоминая морозные узоры на стекле. Высокий воротник скрывал шею. Длинные рукава закрывали руки. Юбка ниспадала тяжёлыми складками, словно сотканная из зимнего тумана. Кая медленно подошла ближе, едва касаясь ткани пальцами. Она никогда не носила ничего подобного. На Севере ей доставались платья сестры — слишком длинные или слишком узкие, — либо простые наряды, которые больше подошли бы служанкам. Иногда ей казалось, что одежду подбирали так, чтобы она напоминала о ее месте в доме. А это платье было создано только для неё.Её пальцы дрогнули. — Оно… — тихо выдохнула Кая.

Служанка мягко улыбнулась.

— Его прислали из восточных земель специально для вас, миледи.

Почему-то от этих слов стало только тяжелее. Когда платье наконец оказалось на ней, Кассия почувствовала себя закованной в лёд.Ткань идеально облегала фигуру, тяжёлая юбка мягко скользила по полу, а высокая линия воротника делала её почти недосягаемой.Последней на неё опустили длинную прямую фату.Полупрозрачная белая ткань окутала её с головы до ног, словно кокон. Кассия долго смотрела на своё отражение. Девушка в зеркале была похожа на невесту из старинных сказок. Или на жертву. Она медленно подошла к прикроватному столику, открыла небольшую деревянную шкатулку и достала заранее приготовленные тонкие белые перчатки. Пальцы немного дрожали. Шрамы один за другим скрывались под тканью. Только тогда ей стало немного легче дышать.

Шелк юбки тихо скользил по мрамору, длинная фата тянулась следом белым призраком, а служанки двигались почти бесшумно, словно тени, которым не положено иметь собственного голоса. Где-то вдалеке уже звучала музыка — медленная, торжественная, похожая на течение широкой реки, которая неизбежно несет все живое к морю.

Чем ближе они подходили, тем сильнее становился запах цветов. Сладость была такой густой, что начинала душить.

У высоких золочёных дверей её ждал отец. Лорд Эдрик Вальгард стоял неподвижно, заложив руки за спину, и в ярком утреннем свете его лицо казалось высеченным из серого камня. Некоторое время он просто смотрел на дочь, и Кассии вдруг показалось, что он оценивает её точно так же, как оценивал породистых лошадей и оружие, привезённое торговцами с юга.Наконец он тихо цокнул языком. — Ты выглядишь слишком красиво.Кассия медленно подняла глаза.

— Простите?

— Это может стать проблемой.Его голос оставался спокойным, но в нём не было ни капли отцовской теплоты. — Ты не должна забывать своё место.

Где-то глубоко внутри что-то болезненно усмехнулось.

«Ну конечно, чего ещё я ожидала. Даже сейчас я должна быть удобной и послушной».

— Подойди, — приказал отец.

Кассия приблизилась.

Он резким движением поправил край её фаты, словно поправлял деталь одежды на манекене. — Сегодня ты выполнишь свой семейный долг. И впредь будешь делать то же самое.

Его голос стал тише и зазвенел угрозой.

— Будешь покорной женой. Молчаливой. Внимательной. Предугадывающей желания супруга раньше, чем он их озвучит.

Пальцы Каи медленно сжались в складках платья. Ткань под ладонью была холодной.

— Ты - заложница Севера, Кассия. Идеальная жертва на политическои алтаре. Никогда об этом не забывай. Внутри поднялось что-то горячее. Слишком знакомое. То самое чувство, которое появлялось всякий раз, когда ее пытались сломить. Но лицо ее оставалось спокойным. Лишь губы тронула мягкая, почти покорная улыбка.

— Конечно, отец.Ее глаза смотрели совсем иначе. И он это заметил. Он всегда это замечал. Именно это выводило его из себя больше всего. Не ее упрямство, не характер, а то, что она никогда не ломалась до конца.

Пальцы герцога резко сжали ее руку. Больно. Ровно настолько, чтобы напомнить.

— Помни уроки, Кая, — тихо произнёс он. На одно короткое мгновение перед глазами пронеслись холодные коридоры северного поместья, тонкие прутья решётки, детские слёзы, ледяные комнаты и долгие зимние вечера, когда за окном выл ветер.

Девушка улыбнулась ещё мягче.

— Я всё помню, отец.

Эдрик Вальгард удовлетворённо кивнул. И двери распахнулись. Свет ударил ей в глаза.

----------

Том 1 Глава 2

Огромный церемониальный зал Солариса утопал в белых цветах. Розы, лилии и орхидеи поднимались вдоль колонн, оплетали арки, ниспадали с балконов, а тысячи свечей отражались в белом мраморе пола так, словно под ногами разлилось золото. Купол уходил высоко вверх, почти к самому небу и под этим небом стояли сотни людей.Все одновременно повернули головы. Кассия почувствовала их взгляды почти физически. Словно холодные пальцы коснулись кожи.Она медленно подняла ресницы. Обели смотрела на нее почти разочарованно,будто ей не нравилось видеть Кассию красивой. Тристан стоял неподвижно, как статуя, и только напряженные плечи выдавали его раздражение. Мачеха смотрела холодно и внимательно, словно ждала, когда Кассия оступится. Чуть дальше сидела императорская семья. Император Соларис выглядел старше, чем она представляла. Светлые волосы уже тронула седина, а серые глаза оставались холодными и внимательными. Этот взгляд задержался на ней лишь на мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы по коже пробежал холодок. Император ненавидел Вальгардов, ненавидел кровь северных мятежников. Будь его воля, многие головы давно уже украсили бы дворцовые стены.

Подле него сидела императрица. Красные волосы мягко мерцали в свете свечей, а тёмно-синие глаза оставались удивительно спокойными. Дальше находился принц Эйден. Их взгляды встретились. Сначала в его глазах она увидела то самое презрение, которое услышала вчера среди вечерних роз. Но затем оно исчезло. Удивление было настолько искренним, что почти рассмешило её.

Кассия отвела взгляд, ей не хотелось смотреть дальше. Не хотелось видеть чужое любопытство, жалость, ожидания. Она опустила глаза.

Двенадцать лет назад Северное герцогство при поддержке западных дворян подняло мятеж против императора Солариса. Северяне считали, что маги Востока получили слишком большое влияние при дворе, а император всё чаще прислушивается к герцогу Востока, а не к военной знати. Недовольство медленно копилось годами, переходило из разговоров в письма, из писем — в тайные встречи, пока однажды не превратилось в открытую войну. Нападение на столицу обернулось катастрофой. Восточные маги во главе с родителями нынешнего герцога Востока встали на защиту Солариса и уничтожили армию мятежников, однако победа оказалась слишком дорогой. Защищая жителей столицы, оба они погибли, оставив после себя разрушенный город, сотни могил и сына, которому предстояло однажды унаследовать всё, за что они отдали свои жизни. Многих северных лордов показательно казнили.

Однако император понимал, что полное уничтожение мятежных домов на Севере приведёт лишь к новой войне. Поэтому он выбрал другой путь. Старший сын мятежного герцога сохранит титул и власть над Севером. Но взамен он должен предоставить гарантии верности. Старшая дочь дома Севера должна стать невестой будущего герцога Востока. Таким образом, наследница Севера фактически оказывается политическим заложником Востока. Если Север поднимет восстание, первой пострадает именно она.

Герцог Вальгард не собирался отдавать Востоку свою любимую дочь. Поэтому он нашёл другого ребёнка. Девочку, рождённую от случайной связи с простолюдинкой. Её привезли в Северное герцогство и официально объявили старшей дочерью дома Вальгард — той самой наследницей, которая якобы много лет воспитывалась вдали от двора из-за слабого здоровья. Так Кассия получила имя, титул и судьбу, которую выбрали за неё задолго до того, как она успела понять, что значит слово «свобода».

Теперь она шла навстречу человеку, за которого должна была выйти замуж. Шаг, еще шаг. И вот перед ее взором предстала крепкая мужская рука с изящными длинными пальцами. На мгновение все вокруг стихло. Музыка отдалилась, голоса исчезли. Даже собственное дыхание казалось слишком громким. Кассия посмотрела на эту руку и вдруг подумала, что именно так, наверное, выглядит погибель. Не всегда она приходит с мечом. Иногда — просто ждёт тебя у алтаря и протягивает ладонь.

Отец вложил её ладонь в руку Азариона.

— Теперь она ваша, лорд Ашерисс.

Пальцы герцога сомкнулись вокруг её руки. Его ладонь оказалась неожиданно тёплой. После холодных пальцев Эдрика это тепло ощущалось почти болезненно, словно к коже, давно привыкшей к снегу, внезапно прикоснулись солнечные лучи. Кассия едва заметно вздрогнула, но не подняла головы. Белая ткань фаты скрывала от неё зал, людей, свечи и сотни чужих глаз, оставляя лишь собственное дыхание, запах цветов и тяжесть кольца, которого ещё не было на её пальце, но которое уже будто сомкнулось вокруг запястья.

Она молча поднялась по ступеням. Шёлк платья тихо шуршал по белому мрамору. Музыка текла где-то далеко, под самым куполом, похожая на воду, бегущую между камнями. Позади остались отец и семья Вальгард. Позади остался Север.

И только когда шаги Эдрика растворились среди остальных звуков, Кассия наконец позволила себе вдохнуть. Воздух оказался тёплым. Он пах воском, лилиями и раскалённым солнцем, которое проникало сквозь цветные витражи и ложилось на пол разноцветными пятнами.

Только тогда она впервые подняла взгляд на Азариона Ашерисса по-настоящему. Перед ней стоял мужчина, чья красота казалась почти неправильной, словно природа потратила слишком много времени на создание его лица и потому забыла оставить в нём хотя бы один недостаток. Его волосы сияли под солнечными лучами так, будто в них запутался свет. Светлые глаза казались удивительно спокойными. Сиреневые, очень светлые, почти прозрачные, они напоминали зимнее небо за несколько минут до рассвета, когда ночь уже отступила, но солнце ещё не поднялось. Тёмные брови были слегка сведены. Не от гнева. Скорее от усталости. Или раздражения. Словно происходящее казалось ему не менее неизбежным, чем ей. Почему-то именно это заставило её задержать взгляд немного дольше. Не красота. Не сила. А это едва заметное выражение человека, который тоже не хотел здесь находиться.

Священник поднял руки, и зал постепенно затих. Кассия моргнула и вновь опустила взгляд. Только музыка продолжала едва слышно струиться где-то под сводами, похожая на далёкое эхо волн. Сотни свечей продолжали дрожать золотыми огнями, отражаясь в белом мраморе, в драгоценностях придворных и в прозрачных камнях на её платье. Свет медленно скользил по серебряной вышивке, будто лёд начинал таять под солнцем.

Священник раскрыл древнюю книгу. Старые страницы пахли пылью, ладаном и временем.

— Перед ликом Солнца вы вступаете в союз, что отныне свяжет ваши судьбы в одну.

Его голос разнёсся под сводами тяжело и торжественно.

— Да будете вы единым целым в горе и радости. Да пойдёте одной дорогой, даже если мир обратится против вас. Да прикроете друг другу спины перед врагами и тьмой. И да сохраните верность друг другу — в поступках, словах и помыслах.

В зале кто-то негромко усмехнулся, затем раздался ещё один смешок. Тихий шёпот скользнул между рядами:

— Верность… от предателей?

— Какая ирония…

Кассия почувствовала, как под платьем напряглись плечи. Будто холодный северный ветер вдруг проник в зал.

Вальгарды.

Дом изменников.

Дом проигравших.

Двенадцать лет прошло с восстания, а кровь всё ещё помнили лучше, чем имена.

Священник сделал вид, что ничего не услышал.

— Лорд Азарион Ашерисс. Клянётесь ли вы хранить этот союз до последнего вздоха?

Он ответил почти сразу, без колебаний и без той показной торжественности, которой обычно любят украшать подобные клятвы люди при дворе. Его голос прозвучал ровно и спокойно, словно речь шла о чём-то давно решённом и не требующем ни сомнений, ни размышлений.

— Клянусь.

Именно эта простота заставила Кассию едва заметно вздрогнуть. Одно короткое слово, произнесённое без пафоса и без притворства, неожиданно показалось ей более настоящим, чем всё происходящее вокруг. Священник повернулся к ней.Свет от витражей ложился на страницы древней книги разноцветными пятнами, и ей вдруг показалось, что весь зал смотрит только на неё, ожидая либо покорности, либо страха, либо ошибки, которую дочь Вальгардов непременно должна совершить.

— Леди Кассия Вальгард. Клянётесь ли вы хранить этот союз до последнего вздоха?

Она молчала всего несколько секунд, однако эти секунды растянулись внутри неё настолько, что она успела почувствовать тяжесть фаты на волосах, прохладу кольца, которое ещё не надели ей на палец, запах лилий, ставший почти удушливым, и тёплую ладонь мужчины, стоящего рядом, который по-прежнему не пытался ни поторопить её, ни заставить говорить.

И тогда Кассия вдруг поняла, что произносит эту клятву не ради Севера, не ради семьи и даже не ради человека, которого почти не знает, а ради той части себя, которая всё ещё отказывалась умирать, несмотря ни на что.

Она подняла голову.

— Клянусь.

Слово прозвучало неожиданно уверенно, словно оно было её последней надеждой. Азарион, стоявший рядом, слегка повернул голову в её сторону, будто тоже услышал в этой короткой клятве нечто большее, чем просто необходимый ответ. Священник улыбнулся, и в его старом лице, испещрённом тонкими морщинами, вдруг появилось что-то почти человеческое, словно даже он, видевший сотни подобных церемоний, на мгновение перестал быть служителем храма и стал просто пожилым человеком, которому хотелось верить, что два стоящих перед ним человека всё-таки смогут найти друг в друге нечто большее, чем долг и необходимость.

— Обменяйтесь кольцами.Юный диакон шагнул вперёд, неся на светлой бархатной подушке два золотых кольца, и солнечный свет, падавший сквозь высокие витражи, вспыхнул внутри сиреневого камня так, будто в его глубине на одно короткое мгновение родился рассвет.

Азарион взял тонкое золотое кольцо с нежно-сиреневым камнем. Его взгляд скользнул по белым перчаткам Кассии и неожиданно задержался чуть дольше, чем следовало бы. Весь двор наблюдал за каждым движением. И потому Азарион лишь осторожно взял её руку, настолько осторожно, словно боялся, что одно неверное прикосновение заставит её отступить. Пальцы Кассии дрожали. Настолько незаметно, что никто из присутствующих не смог бы этого увидеть. Но он почувствовал.

Кольцо медленно скользнуло по ткани перчатки и остановилось на её пальце, а Кассия почему-то ощутила его тяжесть гораздо сильнее, чем следовало бы ощущать тонкий золотой ободок, словно вместе с ним на её руку легло что-то гораздо более тяжёлое и неизбежное. Наступила её очередь. Она взяла второе кольцо. Подняла глаза.И впервые посмотрела на него так прямо. Солнечный свет, проникающий сквозь цветные витражи, ложился на её лицо золотыми бликами, заставляя глаза сиять так ярко, что они казались расплавленным янтарём, в котором всё ещё горел далёкий северный огонь. Он не ожидал, что девушка из слухов будет смотреть так прямо, без страха или вражды. В конце концов, слухи рисовали ему совсем другую девушку — дикое северное создание, лишённое воспитания, грубое и озлобленное.

Но женщина перед ним смотрела спокойно.

Она осторожно взяла его за руку. Кольцо легко скользнуло на его палец, и на одно короткое мгновение ей показалось, что вокруг стало слишком тихо, будто огромный зал вместе со всеми людьми, музыкой и свечами исчез, оставив только их двоих посреди золотого света. Священник вновь раскрыл книгу. Старые страницы тихо шелестнули.

— Скрепите клятву поцелуем.Кассия почувствовала, как всё её тело невольно напряглось. Под высоким воротником стало душно. Тяжёлая фата вдруг показалась слишком плотной, а воздух — слишком тёплым. Азарион медленно наклонился, его лицо оказалось совсем близко. Она смогла различить длинные золотистые ресницы, едва заметную тень усталости под глазами и лёгкий аромат чего-то холодного и свежего, напоминавшего ветер над морем. И когда его губы коснулись её губ, это прикосновение оказалось настолько мягким, что она сначала даже не поверила, что оно произошло. Поцелуй оказался совсем не таким, как она боялась. Лишь короткое, почти осторожное прикосновение, будто он не хотел причинить ей боль. Когда Азарион отстранился, между ними всё ещё оставалось слишком мало пространства. Настолько мало, что Кассия смогла заметить маленькую тёмно-коричневую родинку возле его губ. И почему-то именно она разрушила образ неприступного герцога сильнее всего. Потому что сильнейший маг Империи, человек, имя которого произносили с уважением и страхом, вдруг оказался удивительно живым.

По спине Кассии пробежала дрожь.

— Отныне вы — муж и жена. Сохраните дар,что обрели друг в друге, и пронесите верность через долгие годы жизни, — торжественно объявил священник.

Музыка зазвучала громче. Сотни людей поднялись со своих мест. Под сводами зала прокатились аплодисменты. Цветные блики вновь заскользили по мрамору.

Император поднялся и широко развел руки, его голос прозвучал громко и уверенно, окончательно разрушая ту странную тишину, которая успела возникнуть между супругами. — А теперь начнётся торжество!

Огромный зал наконец ожил, дворяне двинулись вперёд. Драгоценности вспыхивали в солнечных лучах, шёлк шелестел, раздавались поздравления. Чужие руки тянулись к ним одна за другой. Лица смешивались, имена исчезали. Кассия улыбалась. Снова. И снова. Пока не почувствовала, что мышцы лица начинают болезненно дрожать от напряжения. Каждое прикосновение к её перчаткам казалось слишком долгим. Каждый взгляд — слишком внимательным. Каждый поклон — попыткой рассмотреть её ближе, понять, действительно ли дочь Вальгардов такова, как о ней говорили.

Азарион стоял рядом, спокойный и невозмутимый, принимая поздравления так, словно весь этот шум, свет и бесконечное внимание были для него такой же естественной частью жизни, как дыхание. Иногда его ладонь ложилась ей на талию — уверенно, тяжело, напоминая окружающим, кому теперь принадлежит северная бастардка.

Когда одна из придворных дам, затянутая в жемчужный шёлк и пахнущая тяжёлыми восточными духами, склонилась к Кассии с такой сладкой улыбкой, что она больше напоминала тонкую трещину на фарфоре, её голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все стоящие рядом:

— Надеюсь, герцогиня быстро освоится на Востоке.

Женщина выдержала короткую паузу, позволив словам раствориться среди музыки и звона бокалов, а затем добавила уже тише, почти доверительно, будто делилась маленькой светской шуткой:

— Если, конечно, у Северян вообще существует понятие о манерах.

Несколько человек едва заметно улыбнулись. Кто-то опустил взгляд в бокал. Кто-то сделал вид, будто ничего не услышал. Подобные удары никогда не наносили открыто — их прятали под кружевом любезности, под шелестом дорогих тканей, под ароматом цветов, украшавших зал.

Кассия почувствовала, как под воротником платья медленно поднимается жар, похожий на тонкий язычок огня, запертый подо льдом. Ей казалось, будто тяжёлые рукава становятся теснее, а перчатки впиваются в кожу, скрывая пальцы, которые невольно сжимались в кулаки.

Азарион не произнёс ни слова.Он стоял рядом, высокий, спокойный, освещённый золотым светом сотен свечей, и его лицо оставалось таким же невозмутимым, словно чужие слова не заслуживали даже мимолётного внимания. И от этого внутри неожиданно стало холодно.

Конечно. Почему он должен был вступаться за неё? Для него она была всего лишь частью сделки, обязательством, привезённым с далёкого Севера вместе с именем Вальгардов и их старыми грехами. Когда последний из гостей наконец отступил, а шум разговоров начал понемногу оседать, словно пыль после бури, музыка изменилась. Торжественные мелодии растворились, уступая место медленному танцу, и весь огромный зал будто сделался тише. Даже свечи, казалось, начали гореть ровнее. Распорядитель громко объявил первый танец герцога и герцогини Ашерисс. У Кассии внутри всё мгновенно сжалось. Она ненавидела танцы. Не сами движения, не музыку и не прикосновения чужих рук, а то, что неизменно поднималось вместе с ними из глубины памяти. Холодные комнаты Северного поместья, скрип половиц, резкий голос учителя, деревянная трость, опускавшаяся на пальцы всякий раз, когда она ошибалась, слишком медленно делала шаг или забывала положение рук. Тогда ей говорили, что женщина обязана двигаться красиво. Что её тело принадлежит семье. Что ошибки недопустимы. И сейчас, когда музыка вновь зазвучала под высокими сводами дворца, прошлое неожиданно приблизилось настолько, что ей стало трудно дышать.

Азарион, словно ничего не заметив, протянул ей руку. Или сделал вид, что не заметил. Она не знала, что хуже. Он вывел её в центр зала, где свет падал особенно ярко, отражаясь в белом мраморе и золотых нитях её платья, и только тогда негромко спросил:

— Вы не хотите танцевать?Кассия подняла на него взгляд. Его глаза оставались спокойными, словно гладкая поверхность озера перед грозой.

— Разве у меня есть выбор?

В уголке его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Нет. Но я решил проявить вежливость.

— Как великодушно.Музыка подхватила их медленно и плавно, словно тёплое течение. Первые движения дались ей тяжело. Слишком много взглядов следило за каждым шагом, слишком много людей ожидало увидеть ошибку, неловкость, подтверждение всех слухов о дикой северянке. Но Азарион вёл уверенно и спокойно, будто этот танец не значил для него ровным счётом ничего.Будто вокруг не существовало императорского двора. Будто они были одни. Его ладонь лежала у неё на талии тяжело и надёжно, удерживая её так же легко, как ветер удерживает парус.— Расслабьтесь, — произнёс он совсем тихо. — Вы сейчас выглядите так, будто собираетесь кого-то убить. Она едва заметно подняла брови. — Разве не этого ждут от северянки?Он тихо усмехнулся. Этот звук оказался неожиданно низким и тёплым.— Тогда я польщён, что вы до сих пор не наступили мне на ногу.

— Ещё не вечер.

Они сделали поворот, и длинная фата мягко скользнула по мрамору, подобно тонкой полосе утреннего тумана. Азарион притянул её ближе, как того требовал танец, и расстояние между ними почти исчезло. Кассия почувствовала аромат, исходящий от супруга. От него веяло чем-то прохладным и острым, как воздух перед летней грозой, когда море ещё спокойно, но уже знает о приближении бури. Ближе к коже аромат становился теплее — древесным, сухим, напоминающим нагретые солнцем ветви и кору. От этой неожиданной близости ей вдруг стало жарко.

Она отвела взгляд. И тогда Азарион произнёс: — В саду. Вчера вечером. Вы подслушивали. Сердце на мгновение сбилось с ритма. Она всё-таки подняла глаза.

— Это вы говорили слишком громко. А я всего лишь возвращалась с прогулки.Музыка продолжала течь вокруг них, но Кассии вдруг показалось, что огромный зал исчез, растворился в свете и золоте, оставив только их двоих. Она попыталась чуть отстраниться. Его рука на талии удержала её. Со стороны это, вероятно, выглядело почти романтично.

Но его голос прозвучал холоднее прежнего.

— Не советую вам впредь совершать такие прогулки. Для вашего же блага. Сиреневые глаза потемнели. В них впервые появилось что-то, похожее на предупреждение. Кассия почувствовала, как внутри вновь поднимается знакомое упрямство, то самое, которое столько лет помогало ей выживать.

Она встретила его взгляд прямо.

— Не стоит беспокоиться, Ваша Светлость. Мне нет дела до ваших разговоров. Несколько долгих секунд между ними не было ничего, кроме музыки. Потом она почувствовала, как его пальцы едва заметно разжались. И в этот момент оркестр замедлил последние ноты. Танец закончился. Аплодисменты вновь наполнили зал. Но по спине Кассии уже медленно полз холод, потому что впереди оставалось последнее. То, о чём никто не говорил вслух. Если брак не был подтверждён близостью, его можно было расторгнуть. А значит…Сегодня она окончательно станет частью Востока. И чужой собственностью.За высокими окнами дворца медленно опускался вечер, окрашивая белые стены Солариса в бледно-золотой цвет, и Кассии вдруг показалось, что закат похож на снег, который она однажды видела весной на Севере. Красивый, тихий и уже обречённый растаять.

----------

Том 1 Глава 3

Их спальня находилась в восточном крыле дворца, далеко от шума пиршественных залов и музыки, которая всё ещё звучала где-то внизу, приглушённая толщей каменных стен, словно море, оставшееся далеко за берегом.

Когда двери за их спинами наконец закрылись, Кассия впервые за весь день почувствовала настоящую тишину.

Комната оказалась огромной. Высокие окна скрывали тяжёлые тёмно-золотые шторы, и лишь редкие полосы лунного света проникали сквозь плотную ткань, смешиваясь с тёплым мерцанием свечей. Их было так много, что воздух казался наполненным жидким янтарём. Пламя отражалось в полированном дереве, в золоте подсвечников, в высоких зеркалах и прозрачных камнях, украшавших стены.

Посреди комнаты возвышалась широкая кровать под лёгким пологом из светлого шёлка. Белые лепестки были рассыпаны по покрывалу слишком старательно, слишком правильно, будто кто-то заранее решил, каким должен выглядеть этот вечер.

В воздухе пахло кедром, благовониями и чем-то терпким, сладковатым, незнакомым Кассии. Этот запах напоминал тёплую землю после дождя и одновременно — закрытые комнаты, в которых слишком долго не открывали окна.

Она едва заметно поморщилась.

Как театрально.

Всё вокруг словно пыталось убедить их в существовании близости, которой между ними не было. Кассия медленно сняла фату. Тонкая ткань скользнула по её плечам и тихо опустилась на пол, напоминая растаявший снег.

Азарион стоял у двери. Он снял церемониальную накидку, расстегнул тяжёлую застёжку на воротнике и впервые за весь вечер посмотрел на неё по-настоящему — не как герцог на герцогиню, не как хозяин Востока на политическую невесту, а просто как мужчина смотрит на человека, которого внезапно обнаружил рядом с собой. Без придворной улыбки, без холодной вежливости. И этот взгляд почему-то оказался гораздо опаснее.

Кассия отвела глаза первой. Тишина между ними становилась всё плотнее, оседая в углах комнаты вместе с тенями.

Наконец она произнесла:

— И что теперь?Её голос прозвучал спокойно, но собственные слова показались ей чужими. Азарион устало провёл рукой по виску.

— Теперь? — в его голосе появилась едва заметная усталость, словно сегодняшний день длился гораздо дольше, чем должен был. — Думаю, мы оба прекрасно понимаем, чего от нас ожидают.

За окнами тихо шелестел ночной ветер. Где-то далеко звенела музыка. Кассия опустила взгляд на белые лепестки.

— Как романтично.Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Я не собираюсь причинять вам вред, Кассия.

Она тихо рассмеялась. Этот смех прозвучал негромко, но в нём было что-то хрупкое, словно тонкий лёд, который ещё не треснул, но уже знает, что не переживёт весну. Потому что люди, обещающие не причинять боли, редко понимали, сколько боли уже успели причинить другие. Несколько секунд она смотрела на него. Потом подошла ближе. Настолько близко, что почувствовала тепло его тела сквозь слои ткани и аромат, который уловила ещё во время танца: прохладный, древесный, напоминающий воздух перед грозой. Она медленно повернулась к нему спиной. Тяжёлое платье казалось теперь почти доспехом.

— Поможете?

Её голос звучал спокойно. Слишком спокойно. Азарион долго не отвечал.Кассия слышала только потрескивание свечей и собственное сердце, которое почему-то билось слишком громко. Потом он всё-таки подошёл. Его шаги были почти неслышными. Пальцы осторожно коснулись застёжек на её спине. Кассия почувствовала тепло его рук даже сквозь ткань. Его дыхание едва касалось её шеи, и от этого по позвоночнику медленно пробежала дрожь, похожая на холодную воду, неожиданно коснувшуюся кожи в жаркий день.

Он замер.

— Вы дрожите.

Она опустила глаза.

— Вы слишком наблюдательны.

Застёжки одна за другой поддавались его пальцам. Тяжёлая ткань постепенно ослабевала, словно вместе с платьем исчезала и та роль, которую ей пришлось играть весь этот день. Когда последняя лента была развязана, платье мягко скользнуло вниз. Кассия придержала его рукой. Потом слегка повернула голову через плечо. В золотистом свете свечей её глаза казались особенно тёмными.

— Не подсматривайте, герцог.

Несколько секунд Азарион молчал. И неожиданно понял, что совершенно не знает эту женщину. Она не была ни испуганной северной невестой, которую он ожидал увидеть. Ни высокомерной дочерью предателей. Ни той дикаркой, о которой рассказывал весь двор. Она постоянно ускользала от любого представления о себе. И это почему-то тревожило сильнее, чем должно было. Он медленно отвёл взгляд.

— В купальне есть горячая вода. Вам стоит согреться.

Кассия резко повернулась. Она сама не поняла, почему ожидала чего-то другого. Но Азарион уже сделал шаг назад.

— Я воспользуюсь соседней.

Его голос звучал спокойно.

Словно между ними не существовало ни брака, ни ожиданий целой империи, ни этой комнаты, полной цветов и свечей. Он не стал ждать ответа. Дверь тихо закрылась.Кассия осталась одна. Свечи продолжали гореть. За окнами не стихал ночной ветер. Белые лепестки неподвижно лежали на покрывале, постепенно теряя свою свежесть.

Она стояла посреди огромной комнаты, прижимая к груди складки платья, и впервые за весь день чувствовала не страх, а странное раздражение. Потому что человек, которого она успела нарисовать в своём воображении после разговора в саду, снова оказался совершенно другим. И это было опаснее всего. Ненавидеть врага легко. Гораздо труднее, когда он отказывается быть тем, кем ты его назначил.

Когда Кассия вернулась из купальни, в спальне стало заметно тише. Свечи успели прогореть ниже, их свет теперь не заливал комнату золотом, а собирался отдельными островками на тёмном дереве, складках штор и белых лепестках, рассыпанных по покрывалу, которые уже начали терять свежесть и едва заметно пахли увядающими цветами.

Азарион ждал её. Он полулежал поверх покрывала, опираясь на высокие подушки, и выглядел непривычно уставшим, будто сегодняшний день наконец добрался и до него. Светлый халат был распахнут ровно настолько, чтобы можно было заметить крепкую мужскую грудь. Влажные после купальни золотые волосы свободно лежали, делая его удивительно молодым и одновременно опасным. Слишком красивый, и это тоже раздражало.

Сиреневые глаза медленно скользнули по её фигуре и замерли. На одно короткое мгновение в комнате стало совсем тихо. Полупрозрачная сорочка мягко струилась по её телу, подчёркивая изгибы куда откровеннее любого платья. Свет свечей проходил сквозь неё так же легко, как лунный свет проходит сквозь туман над северными равнинами.

Она увидела его взгляд. Увидела, как он остановился. И прежде чем страх успел догнать её, прежде чем снова вернулись мысли о долге, о чужой воле и о том, что этой ночью ей всё равно придётся принадлежать кому-то другому, Кассия сделала несколько шагов вперёд. Азарион слегка приподнял брови. Она остановилась у кровати. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Одним плавным движением Кассия забралась сверху, её колени коснулись покрывала по обе стороны от его бёдер, и впервые за весь день она увидела на лице герцога настоящее удивление. Будто хоть что-то в этом мире всё-таки могло застать Азариона Ашерисса врасплох. Тонкие пальцы осторожно коснулись его влажных волос. Они оказались мягче, чем она ожидала. Кассия наклонилась первой. Поймала его взгляд. И поцеловала. Совсем не так, как должна была вести себя «правильная» северная невеста. В этом поцелуе было что-то почти отчаянное. Словно она пыталась первой шагнуть навстречу неизбежному, чтобы оно перестало быть страшным.

Азарион резко выдохнул. Что-то внутри него дрогнуло слишком быстро и слишком сильно. Он совершенно не ожидал этого. Не ожидал её смелости. Не ожидал, что женщина, которая весь день казалась напряжённой, настороженной и готовой в любой момент закрыться от мира, вдруг сама сократит между ними последнее расстояние.

Его руки медленно сомкнулись на её талии. Тёплые, тяжёлые, настоящие. Кассия почувствовала, как меняется его дыхание, как постепенно исчезает та спокойная отстранённость, которую он носил на себе весь день подобно ещё одной церемониальной одежде. Она провела губами вдоль его щеки. По линии челюсти. Ниже. И в следующую секунду всё изменилось. Его ладонь осторожно легла ей на затылок. Азарион поднял голову и поцеловал её сам. Совсем иначе. Так, словно между ними наконец исчезли все стены, все титулы и все слова, сказанные за сегодняшний день. Его горячий влажный язык глубоко проник ей в рот, очертил внутренние стенки, пососал её язык.

Кассия тихо ахнула ему в губы, когда горячий язык скользнул ещё глубже, лишая воздуха и способности думать. Она вздохнула, чувствуя, как мир вокруг начинает терять очертания. Свечи расплывались золотыми пятнами, воздух становился тяжелее, а сердце билось так быстро, будто пыталось догнать собственный страх. Она не понимала, что именно происходит. Не понимала, почему ей вдруг перестало быть холодно. Почему этот человек, которого она ещё вчера считала своим будущим тюремщиком, сейчас держал её так осторожно, словно она могла исчезнуть.

Кассия почувствовала, как в неё упирается что-то твёрдое и большое, и внутри неё что-то дрогнуло, заставив дыхание сбиться. Жар прилил к щекам, но отступать она не собиралась. Кассия дрожащими пальцами коснулась его, чувствуя, как Азарион резко напрягся под ней. Он мгновенно перехватил её запястье, и пальцы его крепче сомкнулись вокруг него. Их взгляды столкнулись, тяжёлые, тёмные, полные чего-то нового, чего ещё несколько часов назад между ними не существовало.

Несколько секунд никто из них не произнёс ни слова. Потом он опустил голову, коснувшись лбом её плеча, будто ему самому требовалось несколько мгновений, чтобы справиться с неожиданностью происходящего.

— Кассия…

Его голос прозвучал хрипло. Она медленно провела пальцами по его влажным волосам. За окнами шумел ветер. Свечи тихо потрескивали. Где-то далеко дворец продолжал праздновать их свадьбу. Кассия наклонилась ближе. Их губы разделяли лишь несколько вдохов.

— Позволь мне самой.

Шёпот оказался тише дыхания. Но почему-то именно эти слова заставили сердце Азариона пропустить удар. Потому что впервые за весь сегодняшний день кто-то не требовал от него решения. Несколько долгих секунд Азарион смотрел на неё так, будто пытался понять, где заканчивается её дерзость и начинается безумие. Будто пытался различить не её лицо, а ту невидимую трещину, которая проходила где-то внутри неё, отделяя смелость от отчаяния, а упрямство — от страха. В золотистом свете догорающих свечей его глаза казались темнее обычного, и Кассии вдруг почудилось, что впервые за весь день он действительно её увидел.

Потом его пальцы медленно разжались. Он отпустил её руку. И именно тогда внутри неё что-то болезненно сжалось. До этой минуты она была уверена, что способна контролировать происходящее, что сможет первой сделать шаг навстречу неизбежному и тем самым лишить его власти над собой, однако теперь, когда выбор неожиданно оказался в её руках, страх вернулся вновь — тихий, холодный, знакомый, как северный ветер, который всегда находил щели даже в самых толстых стенах. Кассия опустила взгляд. Её дыхание сбилось. Тонкая ткань сорочки едва заметно дрожала вместе с ней.

Она чувствовала собственное сердце так отчётливо, словно оно билось не в груди, а где-то между ними, в той узкой полосе воздуха, которую разделяли их тела. Она приподнялась чуть выше, осторожно направила его в себя и медленно опустилась.

Когда она вскрикнула от непривычного ощущения, звук оказался почти неслышным, растворившись между их дыханием и треском свечей. Азарион сразу привлёк её ближе, словно пытаясь не заглушить этот страх, а укрыть его от всего остального мира.

Кассия судорожно вцепилась пальцами в его плечи. Тело помнило слишком многое. Оно помнило боль раньше, чем разум успевал вспомнить причины. Она замерла, ожидая чего-то неизбежного. Но вместо этого почувствовала, как его ладонь медленно скользнула вдоль её спины, осторожно и спокойно, словно он пытался убедить не её, а её собственное тело в том, что сейчас можно не бояться.

Несколько мгновений они просто дышали одним воздухом.

А потом Азарион резко перевернул её на спину и вошёл в неё глубже. Полустон-полувсхлип сорвался с губ Кассии, она почувствовала распирающее давление внизу. Мир вокруг словно замедлился. Тяжёлый взгляд скользнул по её растрёпанным волосам, раскрасневшимся губам и тонкой полупрозрачной сорочке и остановился на белоснежных перчатках, которые всё ещё скрывали её руки. Слишком белые. Слишком чужие. Словно даже сейчас между ними оставалась ещё одна стена.

Он долго молчал.

Потом тихо спросил:

— Тебе настолько неприятно ко мне прикасаться?

Кассия замерла. Сердце болезненно ударилось о рёбра. Она опустила глаза.

— Это не…

Слова рассыпались. Потому что правда была гораздо хуже. Правда заключалась в том, что под белой тканью скрывалось всё её прошлое. Все зимы. Все наказания. Все комнаты, в которых было слишком холодно. Все дни, когда ей хотелось исчезнуть. Она медленно отвернулась.

— На это есть свои причины.

Азарион ничего не ответил. Несколько секунд он просто смотрел на неё, а потом медленно отстранился. На белой ткани сорочки расплывались алые пятна — такие же остались на белоснежных простынях, среди увядающих лепестков. Его взгляд на мгновение потемнел. Словно он увидел нечто гораздо большее, чем должен был.

Когда он наконец заговорил, голос его снова стал ровным и спокойным.

— Думаю, этого будет достаточно.

Он поднялся с постели. Тени от свечей легли на его лицо, сделав его старше и холоднее. Кассия резко села. Её волосы рассыпались по плечам.

— И это всё?

Азарион остановился. Но не обернулся. Несколько секунд в комнате не было слышно ничего, кроме ветра за окнами.

Потом он тихо произнёс:

— Сегодня — да.

Дверь закрылась почти бесшумно, и вместе с этим звуком огромная спальня вдруг стала слишком пустой. Свечи продолжали гореть. За окнами шумели ночные сады. Кассия медленно обняла себя руками. Белые перчатки всё ещё скрывали её пальцы. Она опустила голову и впервые за весь этот бесконечный день позволила себе почувствовать усталость. Где-то глубоко внутри, там, куда она не позволяла заглядывать никому, вновь шевельнулась старая мысль, пережившая вместе с ней все северные зимы. Что некоторые вещи невозможно спрятать. Что некоторые шрамы слишком уродливы. И что никто никогда не сможет полюбить человека, который всё ещё боится открыть себя.

----------

Том 1 Глава 4

День отъезда встретил Соларис дождём.

Тяжёлые серые тучи опустились так низко, что казалось, будто они цепляются за золотые шпили императорского дворца, медленно стирая его привычное сияние, а раскаты грома перекатывались над городом тяжёлыми глухими волнами, похожими на далёкий обвал где-то в горах, и вся столица, ещё вчера ослепительная и праздничная, сегодня казалась непривычно тихой, словно сама устала от свадебного торжества.

Молнии время от времени вспыхивали за пеленой дождя, и тогда бело-золотые башни на одно короткое мгновение становились холодными и бледными, будто были вырезаны не из мрамора и солнечного камня, а из льда.

Под сводами дворцовой арки пахло мокрым известняком, сырой древесиной и остывшими благовониями, которые ещё не успели выветриться после вчерашнего праздника. Капли дождя стекали по колоннам, собирались на краях каменных карнизов и падали вниз тяжёлыми прозрачными бусинами, разбиваясь о ступени.

Кассия стояла под навесом, кутаясь в тёмный дорожный плащ, и молча наблюдала за тем, как слуги укрывают сундуки плотной промасленной тканью и поднимают их в кареты. Она даже не спрашивала, что находится внутри.

Скорее всего, всё те же платья сестры, которые когда-то оказались слишком узкими, слишком простыми или просто вышли из моды; остатки тканей, отвергнутые герцогиней; украшения, которые никто не захотел носить. Вещи, привыкшие принадлежать другим людям. Когда-то подобные мысли причиняли ей боль. Теперь внутри оставалось только тихое ощущение пустоты, похожее на остывший камин, в котором ещё недавно горел огонь, а теперь лежал лишь серый пепел.

Тонкие пальцы в чёрных перчатках крепче сжали края плаща. После прошедшей ночи внутри осталось странное чувство, которому она никак не могла подобрать название. Не боль. Не обида. И не разочарование. Скорее ощущение комнаты, из которой кто-то только что ушёл, оставив после себя едва уловимое тепло на подушке и запах чужих духов в воздухе.

Дождь тихо шелестел за пределами арки. Лошади нервно переступали копытами. Где-то далеко снова прогремел гром. И именно тогда у лестницы появилось семейство Вальгард. Никто не спешил к ней. Никто не раскрыл объятий. Никто не произнёс её имя так, словно оно действительно что-то значило. Между ними оставалось всего несколько шагов, но это расстояние казалось длиннее всей дороги от Севера до Солариса.

Лорд Эдрик Вальгард остановился напротив дочери, поправляя кожаные перчатки так же спокойно, как делал это перед заседаниями совета или во время торговых переговоров. Он долго смотрел на неё. Или, возможно, смотрел сквозь неё.

— Не опозорь Север.

Его голос прозвучал ровно. Так говорят о погоде. О делах, которые необходимо выполнить.

Кассия медленно склонила голову.

— Да, отец.

Мачеха слегка подтянула меховой воротник плаща, словно даже тёплый южный дождь казался ей недостаточно холодным.

— Не забывай, кто ты, — холодно бросила женщина вместо прощания.

Кто она. Об этом ей напоминали слишком часто.

Обели улыбнулась. Красиво. Почти ласково. Только её улыбка всегда напоминала Кассии тонкий лёд на замёрзшей реке — прозрачный и ровный, пока не сделаешь шаг.

— Постарайся хотя бы не отравить мужа в первый месяц брака.

Тристан тихо усмехнулся.

— Посмотреть на это было бы забавно.

Кассия молча смотрела на них. Дождь стучал по крыше. Вода медленно стекала по ступеням. Капли разбивались о камень. И почему-то именно в этот момент ей вдруг стало удивительно спокойно. Словно все эти слова она слышала уже настолько давно, что они наконец потеряли способность причинять боль.

Чуть поодаль император подозвал Азариона. Он стоял под дождём в чёрном дорожном плаще, и мокрая ткань тяжело лежала на его плечах, подчёркивая широкую спину, а светлые волосы, потемневшие от влаги, прилипли к вискам и шее. Дождь свободно касался его лица. Он даже не пытался укрыться. И только теперь Кассия вновь заметила то, что удивляло её с самого первого дня. У него не было оружия. Ни меча. Ни кинжала. Ни даже церемониального клинка. На Севере мужчины редко расставались со сталью. Рыцари Вальгардов носили оружие так же естественно, как собственную тень, а тяжёлые мечи сопровождали их даже во время праздников и траурных церемоний. Азарион же стоял под дождём совершенно безоружным.

И почему-то именно это казалось ей самым странным. Маги всегда представлялись ей людьми беспечными, слишком уверенными в собственной силе, почти безрассудными. Хотя, если быть честной, настоящего мага в бою она никогда не видела. Она не знала, насколько опасен человек, которому не нужен клинок.

В этот момент ветер внезапно изменил направление. Дождь хлестнул сильнее. Азарион слегка повернул голову. Их взгляды встретились всего на одно короткое мгновение — сквозь серую завесу дождя, сквозь шум карет и голоса слуг. Ей показалось, что в его глазах тоже осталась бессонная ночь.

А потом он вновь отвернулся к императору, и между ними снова оказался весь огромный, мокрый и холодный дворцовый двор, по которому медленно стекала вода, смывая следы вчерашнего праздника так же легко, как утренний дождь смывает мел с каменных плит.

Разговор императора с Азарионом почти полностью скрывали тяжёлые потоки дождя, которые падали с серого неба густыми косыми нитями, разбиваясь о белый камень дворцовых ступеней и превращая внутренний двор Солариса в зеркало, полное дрожащих отражений, однако Кассия с детства научилась замечать то, чего другие предпочитали не видеть, и потому даже сквозь завесу воды без труда читала движения губ.

Император стоял неподвижно, заложив руки за спину, и дождь стекал по его тёмному плащу, не решаясь задержаться на ткани, словно сама непогода не смела касаться правителя Империи.

— Восток многим жертвует ради мира.

Губы императора двигались медленно и отчётливо.

— Не забывай, чью дочь ты привёз в свой дом.

Слова растворялись в громе, но Кассия всё равно слышала их внутри себя, так же ясно, как когда-то слышала приговоры в северном поместье. Азарион стоял напротив него, высокий, спокойный, с мокрыми светлыми волосами, которые ветер время от времени бросал ему на лоб, и в этой неподвижности было что-то странное. Он не оправдывался и не спорил. Просто слушал.

Император продолжил:

— Север не отказался от своих амбиций. Девушка может стать глазами и ушами своего отца.

Дождь усилился. Вода стекала по ступеням тонкими ручьями, собиралась в тёмных углублениях между плитами и уносила лепестки свадебных цветов, оставшихся после церемонии.

— Я понимаю, Ваше Величество.

Лицо Азариона оставалось совершенно спокойным.

— Присматривай за ней.

Несколько мгновений никто не двигался, и только ветер трепал тяжёлые знамёна над дворцом, заставляя золотую вышивку вздрагивать, словно живую. Потом наследный принц шагнул вперёд и легко хлопнул Азариона по плечу.

— Если она всё-таки решит тебя убить, предупреди заранее. Я хотя бы успею забрать твою библиотеку.

Даже сквозь шум дождя Кассия невольно фыркнула, и этот короткий звук показался ей почти неприлично громким среди грохота грома. Эйден сразу повернул голову в её сторону. Серые глаза задержались на ней всего на мгновение, но в этом взгляде промелькнуло искреннее недоумение. Она не могла их слышать. По крайней мере, так ему казалось.

Азарион едва заметно усмехнулся, и именно в этот момент Кассия впервые увидела, как творится настоящая магия. Он поднял руку, и воздух перед дворцом вздрогнул, будто в него бросили невидимый камень. Дождевые капли внезапно остановились в пространстве, золотистый свет медленно проступил между ними, сначала тонкой трещиной, похожей на рассветный луч, а затем эта трещина начала расширяться, разрезая серый воздух настолько легко, словно кто-то провёл острым ножом по натянутому шёлку.

Кассия невольно задержала дыхание. Пространство раскрылось. По другую сторону клубился густой золотой туман, тёплый и мягкий, совершенно не похожий на дождливое утро Солариса. Его свет отражался в лужах, окрашивая мокрый камень янтарём, и казалось, будто среди грозы внезапно открылась дверь в чужое лето.

Она никогда прежде не видела ничего подобного. На Севере магия была страшной вещью. Её боялись, о ней рассказывали шёпотом, связывали с кровью, болезнями и проклятиями. Здесь же Азарион удерживал огромный портал так спокойно, словно держал раскрытой дверь собственного дома. И это почему-то пугало сильнее.

Слуги быстро направили кареты вперёд. Лошади нервно били копытами по мокрому камню, фыркали и косились на золотое сияние, а ветер приносил запах озона и раскалённого воздуха, будто внутри портала бушевала своя собственная гроза.

Над дворцом раскатился особенно сильный гром. Азарион первым направил коня вперёд. Чёрный жеребец не колебался ни секунды и вошёл в золотой туман, а его силуэт почти сразу растворился в свете. Кареты тронулись следом.

Когда экипаж Кассии приблизился к сияющей границе, она почувствовала, как холодеют пальцы под тонкими перчатками. Мир за окном казался нереальным: дождь падал вниз, золотой свет струился вверх, а между ними лежала тонкая линия, после которой уже нельзя было вернуться назад.

Колёса пересекли портал. На одно короткое мгновение исчезло всё. Шум дождя. Запах мокрого камня. Тяжесть собственного тела. Ей показалось, будто она падает в глубокую воду, где нет ни верха, ни низа, а вокруг существует только тишина — огромная, холодная и бесконечная, похожая на зимнее небо над Севером.

А потом мир снова сделал вдох. Кассия резко подняла взгляд.

Мир по ту сторону портала оказался совсем другим. Небо здесь не давило низкими серыми облаками и не висело над землёй тяжёлым свинцовым сводом, как на Севере. Оно было глубоким, тёплым, наполненным странным золотисто-синим светом, будто сумерки и рассвет встретились где-то высоко над землёй и забыли разойтись.

Воздух оказался влажным и мягким, он касался кожи почти ощутимо, оставляя на губах привкус соли и цветочной пыльцы, а где-то вдали непрерывно шумели джунгли, словно огромное живое существо медленно дышало во сне. Между тёмными кронами мерцали огни храмов, похожие на рассыпанные среди листвы звёзды, а ещё дальше, за холмами, доносился низкий и спокойный голос моря, которого Кассия никогда прежде не слышала.

Она затаила дыхание. Красиво. Эта мысль возникла так неожиданно, что на мгновение ей показалось, будто она произнесла её вслух.

Ночь здесь пахла мокрой землёй, нагретым камнем и какими-то незнакомыми цветами, аромат которых невозможно было разобрать по отдельности, словно весь Восток смешал сотни запахов в одном дыхании и теперь осторожно подносил его к её лицу. Привычка отделять один запах от другого сработала прежде, чем она успела её остановить.На Севере она бы назвала каждую траву по имени. Здесь у неё не было множество незнакомых названий — и это пугало почти так же, как радовало.

Кассия смотрела на тёмные очертания джунглей и неожиданно представила, как однажды уйдёт туда одна, далеко за дороги и храмы, туда, где между гигантскими корнями прячутся травы, которых нет ни в одном северном справочнике, где цветы раскрываются только ночью, а ягоды пахнут солнцем даже после заката. Она представила, как будет осторожно срезать тонкие корни, в которых одновременно живут яд и лекарство, как наполнит корзину листьями и цветами, а потом вернётся домой и долго будет сушить их у открытого окна, слушая шум дождя или моря, чтобы однажды заварить по-настоящему хороший чай.

И именно эта мысль почему-то согрела её сильнее, чем чужой плащ на плечах. Потому что чай всегда принадлежал только им двоим. Ей и матери.

Память пришла тихо, почти незаметно, словно запах, который внезапно узнаёшь спустя много лет.

Маленький дом на границе северных и южных земель всегда пах травами. Их аромат въедался в деревянные стены, оседал на шторах, смешивался с дымом очага и дождевой сыростью, приходившей по вечерам с полей. Даже зимой там никогда не пахло холодом.

Мать всегда начинала чайную церемонию медленно, будто это был не простой напиток, а разговор с чем-то невидимым. На низком столике появлялись маленькие глиняные чашки, чайник с длинным носиком, ступка из тёмного камня и полотняные мешочки с сушёными листьями, а маленькая Кая сидела напротив, поджав под себя ноги, и наблюдала так внимательно, словно ей позволяли присутствовать при какой-то древней магии.

Мать редко торопилась. Даже её движения казались удивительно тихими. Она перебирала травы длинными пальцами, и сухие листья едва слышно шуршали под ладонями, будто разговаривали между собой. Одни пахли солнцем, другие горечью, третьи — снегом и дождём, и каждая трава имела своё имя, свою историю и свой характер.

— Чай не любит спешки, Кая, — говорила она.

Тогда Кассии казалось, что мать знает язык растений. Они вместе растирали ягоды и коренья в каменной ступке, слушая глухой звук, похожий на биение сердца, иногда добавляли лепестки цветов, иногда — специи, и постепенно весь дом наполнялся густым пряным ароматом, от которого становилось тепло даже в самые холодные дни.

Иногда мать доставала свою книгу. Старую, тяжёлую, с потёртой тёмной обложкой и страницами, исписанными её собственным почерком. На полях всегда оставались заметки. Какие растения нельзя смешивать. Какие усиливают друг друга. Какие исцеляют. Какие убивают. И мать, проводя пальцем по строчкам, неизменно говорила:

— Разница между ядом и исцелением часто только в дозировке.

Кассия тогда ещё не понимала, насколько эти слова окажутся правдивыми. Ей казалось, что мир делится на добро и зло, на исцеление и смерть, на свет и тьму. Лишь годы спустя она поняла, что всё гораздо сложнее. И люди тоже.

Карета мягко качнулась на неровной дороге, возвращая её в настоящее. Кассия медленно отвела взгляд от тёмных джунглей.

Мать умерла слишком рано. Настолько рано, что многие её воспоминания уже начали стираться, словно старые чернила, оставленные под дождём. Иногда Кассия боялась забыть звук её голоса, боялась однажды обнаружить, что больше не может вспомнить выражение её лица.

Но книга осталась. Потёртая, тяжёлая, исписанная знакомым почерком. Единственная вещь, которую никто не смог у неё отнять. Единственное наследство, которое действительно принадлежало ей.

За окном продолжал шуметь Восток. И почему-то впервые за очень долгое время ей показалось, что впереди может существовать что-то ещё, кроме очередной клетки.

----------

Том 1 Глава 5

Процессия двигалась до самого вечера, пока небо окончательно не потемнело и между густыми кронами не начали проступать первые звёзды, тусклые и влажные, словно их свету приходилось пробиваться сквозь тяжёлый воздух Востока. Дорога всё сильнее уходила вглубь лесов, запах моря постепенно растворялся в густом аромате нагретой земли, влажной листвы и каких-то незнакомых цветов, которые раскрывались только после заката, и даже лошади начали идти медленнее, будто сами чувствовали приближение ночи. Кассия уже почти перестала различать за окном кареты дорогу, когда впереди раздался спокойный голос Азариона.

— Привал.

Всего одно слово, произнесённое негромко, и лагерь сразу пришёл в движение, словно огромный механизм, который долгое время находился в ожидании этого приказа. Солдаты спешивались, слуги разводили костры, кто-то устанавливал палатки, а в тёмном воздухе постепенно начал распространяться запах дыма, смешавшийся с влажным дыханием тропического леса. Кассия только успела выбраться из кареты, плотнее запахнув плащ, потому что вечерний воздух неожиданно оказался прохладнее, чем она ожидала, когда где-то впереди раздался весёлый мужской голос:

— Так вот она какая. Великая северная угроза.

Она обернулась. Огонь ближайшего костра ещё только разгорался, и лица людей по ту сторону пламени возникали из полумрака постепенно, словно лес неохотно отпускал их к свету.

Первым Кассия заметила огромного мужчину, который казался почти неправдоподобно большим даже среди солдат. Его широкие плечи скрывала простая дорожная куртка, натянутая на мощное тело, а загорелые руки были покрыты старыми шрамами, словно кто-то когда-то пытался вырезать на нём собственную историю. Короткие тёмно-шоколадные волосы вились у висков, а ярко-синие глаза смотрели настолько открыто и добродушно, что это совершенно не сочеталось с его устрашающим видом.

Азарион тяжело вздохнул, словно заранее знал, что сейчас последует.

— Кассия, позволь представить — Айрон.

— Лучший боевой маг Востока, — тут же заявил тот.

— Самый шумный — точно, — лениво донёсся голос от костра.

Кассия перевела взгляд и увидела мужчину, который сидел на поваленном бревне так непринуждённо, будто находился не посреди леса, а в собственной гостиной. Серые волосы рассыпались по плечам, чёрная одежда выглядела слишком простой для мага такого ранга, а тёмные глаза блестели той опасной насмешкой, которую обычно носят люди, слишком хорошо понимающие окружающих.

Азарион посмотрел на него.

— Каэль.

Тот театрально склонил голову.

— Великий и ужасный. Маг защиты, поддержки и человек, посвятивший свою жизнь тому, чтобы действовать людям на нервы.

— Последнее у тебя получается особенно хорошо.

Голос, прозвучавший рядом, оказался неожиданно мягким. Возле костра сидела девушка, и первое, что заметила Кассия, были её волосы, светлые, словно спелая пшеница под солнцем, свободно падавшие на плечи мягкими волнами. Свет огня отражался в её зелёных глазах, делая их похожими на прозрачную воду в лесном озере, а движения её были настолько спокойными, будто шум, смех и разговоры вокруг никак не могли её коснуться.

— Лира, — произнёс Азарион.

Девушка улыбнулась.

— Очень рада познакомиться, герцогиня.

Её голос звучал тихо, но удивительно тепло, и Кассия вдруг поймала себя на том, что впервые за весь день кто-то обратился к ней так, словно она была человеком, а не политическим соглашением. Лира слегка наклонила голову.

— Если эти идиоты вас утомят, приходите ко мне. Я хотя бы умею разговаривать без угроз, взрывов и попыток кого-нибудь поджечь.

— Эй!

Айрон выглядел искренне оскорблённым.

— Она сейчас про тебя, — с удовольствием сообщил Каэль.

Лира только покачала головой, а затем внимательно посмотрела на Кассию, и этот взгляд оказался неожиданно проницательным, будто женщина не рассматривала её лицо, а пыталась услышать что-то гораздо глубже.

— Вы устали.

Вокруг них трещали ветки в огне, в лесу стрекотали невидимые насекомые, а где-то далеко шумела вода. Кассия почувствовала, как её пальцы сильнее сжали край плаща.

— Я в порядке.

Лира улыбнулась немного теплее.

— Конечно.

Повисла небольшая тишина.

— Значит, это вас весь дворец так боится?

Кассия подняла брови.

— Разочарованы?

— Немного. Я ожидал хотя бы рога.

Она почувствовала, как внутри что-то неожиданно расслабилось.

— Обычно они появляются после полуночи.

Айрон расхохотался так громко, что где-то в лесу вспорхнули птицы. Даже Азарион едва заметно усмехнулся. А Каэль вдруг довольно прищурился, словно только что получил ответ, которого ждал.

— Наконец-то.

Женский голос прозвучал совсем рядом. Кассия обернулась. К костру подходила женщина, которая казалась частью этого огня. Её тёмная кожа мягко мерцала в золотом свете, длинные волосы были собраны в десятки тонких кос, украшенных кольцами и бусинами, а светло-голубые глаза смотрели спокойно и насмешливо одновременно.

— Солея, — лениво произнесла она. — Маг элементов.

Она подошла ближе и без всякого колебания остановилась возле Азариона настолько близко, что их плечи почти соприкоснулись. Что-то неприятно кольнуло Кассию под рёбрами. Совсем легко. Почти незаметно. Словно острый шип случайно зацепил кожу.

— Значит, вы и есть наша новая герцогиня?

Солея медленно оглядела её с головы до ног.

— Слухи врали.

— Солея, — предупреждающе произнёс Азарион.

— Что? — невинно протянула та. — Кто ещё будет дразнить тебя?

И прежде чем Кассия успела подумать, слова уже сорвались с её губ:

— Похоже, теперь этим занимаюсь я.

На несколько секунд у костра повисла тишина, лишь костёр тихо треснул. А потом Каэль согнулся от смеха, Айрон с такой силой ударил ладонью по бревну, что едва не опрокинул кружку, а Лира прикрыла рот рукой, пытаясь скрыть улыбку.

Солея медленно прищурилась.

— Посмотрим, как долго у вас хватит запала, леди Кассия.

Кассия почувствовала, как прохладный вечерний воздух касается её лица.

— Дольше, чем у вас терпения.

Солея рассмеялась. Но холод в её глазах никуда не исчез. И именно тогда Кассия впервые заметила, что Азарион смотрит на неё иначе. Не как на обязанность. Не как на политический союз. А так, будто перед ним внезапно оказался человек, которого он совершенно не ожидал увидеть. Но он ничего не сказал. Ни одного слова. И это молчание почему-то оказалось знакомым. Слишком знакомым. Таким же, как дома. Таким же, как всегда. Что-то внутри неё медленно остыло.

Она слегка склонила голову.

— Приятного вечера.

Её поклон получился почти безупречным.

Потом она развернулась и пошла прочь от костра, а за её спиной продолжал потрескивать огонь, звучал смех и шумели невидимые деревья, будто сам лес наблюдал за ней и молча ждал, сколько времени понадобится новой герцогине Востока, чтобы понять: некоторые люди становятся семьёй сразу, а некоторые остаются чужими даже сидя рядом у одного костра.

Смех у костра долго ещё доносился сквозь плотную ткань кареты, смешиваясь с потрескиванием сырых веток, запахом дыма и жарящегося мяса, и в этой простой вечерней суете было что-то настолько тёплое и домашнее, что Кассия неожиданно почувствовала, как внутри медленно расходится старая, почти забытая боль, похожая на тонкую трещину подо льдом.

Когда-то и она знала такие вечера.

Не во дворцах, не среди шелков и золотых подсвечников, а далеко на юге, среди гор, где ветер пах шалфеем и нагретыми камнями, а узкие тропы исчезали среди сосен и цветущих лугов. Они с матерью могли целый день бродить по склонам, собирая травы, и маленькой Кае тогда казалось, что мать знает каждое растение по имени и может разговаривать даже с деревьями. К вечеру они всегда возвращались к реке. Вода там была холодной даже летом, прозрачной настолько, что на дне можно было пересчитать каждый камень, а над поверхностью медленно поднимался туман, похожий на белое дыхание земли. Мать разводила костёр, и дым пах можжевельником и сухими ветками, рыба шипела на прутьях, картофель медленно запекался в углях, а где-то в темноте начинали петь ночные птицы.Иногда мать пела старые песни. Кассия давно уже забыла слова, но до сих пор помнила их звучание — словно вода текла между камней. Тогда мир казался удивительно простым. Настолько простым, что маленькая Кая была уверена: если она проснётся завтра, мать обязательно окажется рядом.

Карета тихо скрипнула.

Кассия свернулась на расстеленном плаще, поджав ноги и обхватив себя руками, как делала всегда, когда внутри становилось слишком пусто. Тесное пространство, запах дерева, старой ткани и дорожной пыли неожиданно казались безопаснее огромных дворцовых комнат, потому что здесь стены находились близко и не позволяли темноте подойти слишком близко. За окном потрескивал костёр. Кто-то смеялся. Айрон говорил слишком громко. Каэль что-то отвечал. Солея, кажется, спорила. И все эти голоса, переплетаясь между собой, почему-то делали одиночество ещё более отчётливым. Она закрыла глаза. Мама. Мысль пришла так тихо, что Кассия даже не сразу поняла, что произнесла это про себя. Обними меня. Она сильнее натянула плащ до самого подбородка. Ты ведь обещала, что мы всегда будем вместе.

Воспоминания иногда причиняли боль удивительно бережно, словно человек, который когда-то держал тебя за руку, вдруг осторожно убирал свои пальцы, и только спустя мгновение ты понимал, что остался один. Сама того не заметив, Кассия начала проваливаться в сон. Сон был беспокойным, неглубоким, похожим на туман над рекой, который то поднимается, то снова ложится на воду, и именно поэтому резкий стук в окно заставил её вздрогнуть всем телом.

— Кассия.

Она открыла глаза. За дверью кареты стоял Азарион. Кассия горько усмехнулась и распахнула дверцу. Свет костров падал на его лицо, делая сиреневые глаза темнее, а золотые волосы почти медными. Его плащ был расстёгнут, и влажный вечерний ветер слегка шевелил светлые пряди.

— Вы ещё не ужинали. Идёмте к костру.

Несколько секунд она просто смотрела на него.— Люди могут подумать,что вы всерьез беспокоитесь о своей супруге.Ночь была прохладной. Где-то в лесу стрекотали невидимые насекомые. Азарион ответил не сразу.

— Я должен хотя бы делать вид.Кассия чуть склонила голову.

— Тогда у вас получается весьма убедительно.

Ей показалось, что уголок его губ едва заметно дрогнул. Ветер донёс запах жареного мяса. Желудок болезненно сжался.

— Я не ем пищу, приготовленную чужими людьми.Он некоторое время молчал.

— Боитесь, что я вас отравлю?— Ну что вы. Вовсе нет.

Она опустила взгляд.

— Просто считайте это моей блажью.

Несколько секунд между ними стояла тишина, наполненная запахом дыма и влажной травы. Потом Кассия слегка поклонилась.

— Доброй ночи, герцог.

И прежде чем он успел ответить, закрыла дверцу. Снаружи ещё некоторое время было тихо. Потом послышались удаляющиеся шаги. Только тогда Кассия медленно выдохнула. Некоторое время она просто сидела в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию, а затем наклонилась к дорожному сундуку и открыла скрытое отделение. Стеклянная склянка холодила пальцы. Густой зелёный отвар внутри был почти чёрным в слабом свете фонаря. Когда она вынула пробку, тесное пространство кареты мгновенно наполнилось запахом полыни, горечи и каких-то северных трав, которые давно уже не росли на Востоке. Кассия выпила всё до последней капли. Горечь медленно растеклась по языку, опустилась в горло, обожгла желудок, заставив его болезненно сжаться, будто внутри свернулось что-то живое и ядовитое, которое она сама приручила много лет назад и с тех пор кормила по капле. Через несколько мгновений голод начал отступать. Так всегда происходило. Пустота оставалась, а голод исчезал.

Она закрыла глаза.

— Ещё немного… Потом Кассия снова легла, натянув плащ до самого подбородка, и долго слушала, как за стенками кареты живёт чужой смех, чужой огонь и чужие люди, которые сидят у одного костра, не подозревая, что совсем рядом маленькая северная девочка всё ещё ждёт, когда мать наконец придёт и заберёт её домой. Когда шаги Кассии затихли за закрытой дверцей кареты, Азарион не вернулся к костру.

Он свернул в сторону, туда, где деревья становились гуще, а огни лагеря быстро гасли за спиной, оставляя только запах дыма и голоса, доносившиеся всё тише. Ему нужно было несколько минут. Ему всегда нужны были несколько минут, с тех пор как он себя помнил магом, а не просто сыном.

Небольшая поляна, которую он выбрал, ничем не отличалась от десятков других: мокрая трава, старое поваленное дерево, тишина, нарушаемая лишь стрекотом насекомых. Именно поэтому она подходила. Азарион опустился на колено, положил ладонь на землю и закрыл глаза.

Он попытался снова.

Тонкие извивающиеся нити молний начали виться между его пальцами — яркие, хаотичные, слишком сильные. Азарион сосредоточился, пытаясь завязать силовые линии друг на друга. Молнии должны были свернуться в шар концентрированной энергии и разрастись в купол, укрывающий пространство и способный отразить удар. Свет дрогнул и погас, не дотянув и до половины.

Азарион выдохнул сквозь зубы. Он никак не мог понять, как его родителям удалось упорядочить структуру хаотичных молний и создать защитно-атакующий купол.

Много лет он пытался повторить то, что его родители сделали инстинктивно, без подготовки, на пределе сил, — щит, под которым укрылась практически вся столица, пока сами они сгорали заживо изнутри, отдавая жизнь виток за витком. Придворные маги называли это невозможным. Азарион не верил им. Не потому, что был так уж уверен в себе, а потому, что не верить было единственным способом не сойти с ума от мысли: если однажды такой щит снова понадобится, рядом будет стоять он — и у него не получится.

Он снова опустил ладонь на землю.

На этот раз разряды протянулись дальше, задрожали, но не погасли. Азарион стиснул зубы, чувствуя, как что-то внутри него тянется на разрыв, как одна и та же трещина год за годом становится чуть глубже. Шар стал плотнее, молнии внутри него заметались быстрее, хаотичнее, и он начал расти.

И осыпался.

Он опустился на бревно, чувствуя, как по вискам стекает пот, несмотря на прохладный ночной воздух. Где-то за деревьями всё ещё доносился смех у костра — Айрон рассказывал очередную историю, Каэль спорил, Лира тихо смеялась. Свой собственный смех Азарион почти забыл, каким он бывает, когда не служит инструментом: не успокаивает подданных, не разряжает переговоры, не убеждает совет, что герцог Востока держит всё под контролем.

Он посмотрел на свои руки. Руки, которые пока не могли сделать то единственное, что имело для него значение.

Родителей не стало двенадцать лет назад. Он тогда был совсем ребёнком и помнил в основном тепло и пепел — тепло от их рук и пепел на месте, где они стояли, на месте домов, которые они всё-таки не успели спасти полностью. С тех пор каждый совет, каждая церемония и даже политический брак были платой за то, чтобы однажды у него хватило сил закончить то, что не успели они.

Азарион поднялся, отряхнул колени и в последний раз посмотрел на тёмную поляну, где ещё минуту назад дрожал слабый купол света.

— Ещё не сегодня, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь.

И пошёл обратно, туда, где герцог Востока снова должен был выглядеть человеком, для которого не существует невозможного.

----------

Том 1 Глава 6

Солнечный свет проникал сквозь тонкие занавеси кареты медленно и осторожно, будто опасался потревожить спящего человека, и ложился на тёмные подушки мягкими золотыми полосами, в которых плавали мельчайшие пылинки, похожие на пыльцу невидимых цветов. За ночь воздух внутри успел нагреться и пропитаться запахом дерева, старой кожи и травяной горечью, оставшейся от выпитого накануне отвара. Кассия, открыв глаза, ещё несколько мгновений лежала неподвижно, прислушиваясь к собственному телу, словно опасалась обнаружить в нём ту же тяжесть, что сопровождала её все последние дни. Но тяжести не было. Тело казалось удивительно лёгким, будто ночь растворила накопившуюся усталость, мысли больше не вязли в густой тревоге, а внутри разливалась знакомая прохладная ясность, похожая на утренний воздух над северными озёрами, когда вода ещё хранит ночной холод, а солнце только начинает касаться её поверхности. Отвар вновь выполнил своё дело, незаметно заглушив слабость, вытеснив голод и оставив после себя лишь лёгкую пустоту, которая давно уже стала для Кассии привычнее сытости.

Она распахнула дверь и вышла наружу.

Утро только поднималось над дорогой, и лагерь ещё находился в том коротком промежутке между сном и движением, когда люди говорят вполголоса, а звуки кажутся приглушёнными влажным воздухом. Над землёй стелился тонкий туман, запутавшийся между колёсами повозок и копытами лошадей, от почти погасших костров поднимались сизые струйки дыма, пахнущие древесной смолой и специями, а где-то неподалёку звенела вода, перекатываясь по камням.

Азарион стоял возле своего чёрного жеребца, придерживая поводья одной рукой, и именно в тот момент, когда Кассия появилась из кареты, его взгляд невольно остановился на ней.

Она заметила это почти сразу.

Вчера вечером её лицо было бледным, движения медленными, а глаза казались уставшими настолько, словно дорога вытянула из неё последние силы. И потому теперь, когда солнечный свет коснулся её волос и заставил медные локоны вспыхнуть тёплым золотом, когда на щеках появился едва заметный румянец, а походка вновь стала лёгкой и уверенной, в его взгляде на короткое мгновение возникло то спокойное удивление, которое человек испытывает, обнаружив знакомый предмет совсем не таким, каким запомнил его накануне.

Кассия остановилась неподалёку и слегка склонила голову.

— Доброе утро.

Её голос прозвучал ровно, словно между ними никогда не было ни неловкой ночи, ни тяжёлого молчания, оставшегося после неё.

Азарион поднял взгляд от коня.

— Доброе.

Кассия несколько секунд молчала, подбирая слова, хотя носила их с собой уже долгое время..

— В саду. В ночь перед свадьбой. Вы сказали принцу, что в крайнем случае меня можно отправить в Храм. Под предлогом лечения.

Лицо Азариона не изменилось, но что-то в его позе стало чуть более неподвижным — так замирает человек, когда понимает, что разговор пойдёт не туда, куда он рассчитывал.

— Вы всё-таки подслушивали дольше, чем признались.

— Вы не ответили.

Он несколько секунд смотрел на жеребца.

— Да. Я это сказал.

Она ожидала оправданий. Или, может быть, извинений — вежливых, ничего не значащих, каких требует этикет. Вместо этого он просто подтвердил.

— И вы сказали, что если я окажусь недостаточно умна, вам придётся показать мне моё место.

— Сказал.

Что-то в груди сжалось туже, чем она готова была показать.

— Это было до того, как вы меня увидели, — тихо сказала она. — Или вы продолжаете так думать?

Азарион долго молчал. Настолько долго, что Кассия успела пожалеть о вопросе — не потому, что боялась ответа, а потому, что вдруг поняла: ей действительно важно, каким он будет.

— Тогда я знал только слухи, — сказал он наконец. — Я готовился к тому, что придётся управлять кем-то, кого сложно контролировать. Я говорил как человек, готовящийся к войне, а не к браку.

— Это не ответ на вопрос.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, скорее узнавание.

— Нет. Я больше так не думаю.

Кассия не ожидала этого ответа. Ей было гораздо проще иметь дело с человеком, который стал бы оправдываться, — оправдания легко презирать. Честность оправдывать было нечем.

— Я слышала это в ночь перед тем, как меня отдали вам, — сказала Кассия, и голос её впервые за весь разговор дрогнул. — Я слушала, как двое мужчин обсуждают, стоит ли меня запереть в храме или сломать, а потом вошла в зал и вышла за вас замуж.

— Знаю.

Она не улыбнулась. Но и не отвернулась — и на этот раз что-то в этом молчании между ними было честнее, чем любые извинения.

Где-то за спиной Азариона громко хмыкнул Каэль. Он переглянулся с Айроном и покачал головой.

— Северянки действительно неубиваемые, — задумчиво пробормотал он, будто делился важным научным наблюдением.

Айрон тихо усмехнулся. Кассия перевела на него взгляд, и уголки её губ едва заметно дрогнули.

— Всё ещё разочарованы?

— Немного, — честно признался Каэль. — Я уже начал принимать ставки.

Она ничего не ответила и лишь направилась к ручью, который журчал неподалёку среди тёмных камней. Вода оказалась холодной и прозрачной настолько, что на дне можно было разглядеть каждую песчинку, а над поверхностью плавали лепестки неизвестных белых цветов, принесённые течением из глубины леса. Кассия опустила ладони в шёлковых перчатках в воду, ощущая, как прохлада медленно поднимается по запястьям, а ткань приятно холодит ноющие шрамы, и на мгновение прикрыла глаза. Утро пахло мокрой землёй, молодой листвой и чем-то сладким, незнакомым, чего никогда не было на Севере.

Когда лагерь наконец свернули, а последние костры были потушены, процессия снова двинулась в путь. Кассия, как и накануне, отказалась от завтрака, и хотя Азарион не произнёс ни слова, она всё же успела заметить, как между его бровями на мгновение появилась тонкая складка, быстро исчезнувшая так же незаметно, как тень облака на воде.

Дорога становилась всё более тёплой. Воздух постепенно наполнялся ароматами цветов, влажной древесины и нагретой солнцем травы, а густые заросли по обе стороны дороги начинали расступаться, открывая первые поселения Востока. Люди здесь отличались от северян так же сильно, как отличаются весенние реки от зимнего льда. Их одежды были лёгкими и многослойными, сотканными из тонких тканей, которые двигались вместе с ветром и струились вокруг фигур подобно воде. Длинные рукава были расшиты золотыми нитями, украшения из жемчуга и полупрозрачных камней тихо звенели при каждом шаге, а женщины вплетали в волосы живые цветы, цепочки и маленькие колокольчики, чей звон растворялся в солнечном воздухе. Мужчины носили свободные накидки светлых оттенков. Кассия наблюдала за ними из окна кареты, и ей казалось, будто она попала не в другую часть империи, а в совершенно иной мир, где даже свет ложился иначе.

Карета покачивалась на неровной дороге, и Кассия, воспользовавшись тем, что осталась одна, рассеянно потирала запястье поверх шёлковой перчатки. Прохлада ручья давно высохла, а вместе с ней ушло и облегчение — шрамы снова тянуло тупой, глубокой болью, как ноет старая кость перед переменой погоды. Она не заметила, что делает это уже несколько минут подряд, пока снаружи не раздался стук копыт, а следом — голос:

— Доброе утро, герцогиня.

Лира поравнялась с каретой верхом на светлой кобыле, легко удерживая поводья одной рукой. Ветер трепал её светлые волосы, а на поясе, рядом с обычным дорожным снаряжением, покачивалась небольшая кожаная сумка.

— Доброе, — отозвалась Кассия, машинально пряча руки в складках платья.

Лира, впрочем, уже заметила.

— Руки болят?

— Просто сухо, — коротко ответила Кассия. — Непривычный воздух.

Лира понимающе кивнула, будто услышала именно то, что ожидала услышать.

— Восточный климат многим кажется мягче, но кожа привыкает не сразу — особенно после северной зимы.

Она на ходу выудила из сумки маленькую глиняную баночку и, чуть наклонившись в седле, протянула её через окно.

— Масло ши и немного лаванды. Ничего опасного, обещаю.

Кассия неуверенно приняла баночку, повертела в пальцах. Поправлять её не стала — пусть лучше сухая кожа, чем вопросы, на которые она пока не готова отвечать.

— Вы всегда возите с собой лекарства?

— Я всегда вожу с собой то, что может понадобиться, — просто ответила Лира.

— Вы сами это готовите?

— Меня учили при храме, — сказала Лира легко, будто речь шла о чём-то самом обычном. — Я выросла в приюте. Матушки-наставницы считали, что руки, которые однажды будут исцелять, для начала должны научиться не сжигать сад, которым лечат.

Кассия открыла баночку и осторожно понюхала содержимое — лаванда, масло и что-то ещё, едва уловимое.

— Полынь?

Лира удивлённо приподняла брови, не сбавляя шага лошади.

— У вас острый нюх для герцогини.

— У меня было много свободного времени, — уклончиво отозвалась Кассия.

Она узнала бы запах полыни даже во сне — но откуда, объяснять не стала. Вместо этого нанесла немного на тыльную сторону ладони, не снимая перчатку целиком, и почувствовала, как лёгкая прохлада на мгновение заглушает ноющую тяжесть под тканью. Боль никуда не делась, но её стало чуть легче не замечать.

— Спасибо, — сказала она, и голос прозвучал честнее, чем она рассчитывала.

Лира улыбнулась, явно довольная результатом больше, чем того требовала простая любезность.

— Не благодарите.

Несколько минут они просто ехали молча, слушая, как Айрон где-то позади торжественно объявляет о победе над костром, а Каэль так же торжественно сообщает, что костёр разгорелся исключительно назло Айрону, из вредности.

— Он всегда так? — спросила Кассия.

— Хуже, — вздохнула Лира с явным удовольствием в голосе. — Однажды он поспорил с Каэлем, что сможет вскипятить целое озеро голыми руками. Мы три дня потом отмывали лагерь от рыбы.

— Он выиграл спор?

— Он выиграл спор и сжег брови. Каэль утверждает, что это была честная цена.

Кассия невольно фыркнула — коротко, неожиданно для самой себя, и тут же поймала на этом свою собственную реакцию: смех вышел лёгким, без единой мысли о том, как он выглядит со стороны.

Лира заметила это тоже — не сказала ничего, только слегка придержала лошадь вровень с окном ещё на пару мгновений, будто хотела удержать эту минуту чуть дольше, прежде чем снова умчаться вперёд.

— Доберёмся до дворца — заходите ко мне, — сказала она, разворачивая кобылу. — У нас в храме полно подобных мелочей. И, в отличие от некоторых, я не рассказываю о них байки длиннее, чем сам рецепт.

— Слышал! — донёсся издалека оскорблённый голос Айрона, ехавшего где-то позади.

Лира тихо рассмеялась и пустила лошадь вперёд, оставив Кассию одну с открытой баночкой мази в руках и незнакомым, почти забытым ощущением, что кто-то позаботился о ней, ничего не потребовав взамен.

А потом она увидела дворец.

Сначала ей показалось, что впереди поднимается мираж. Среди зелени и сияющей воды постепенно возникали белые стены, тонкие колонны и бесчисленные арки, настолько лёгкие и воздушные, что казались вырезанными не из камня, а из самого солнечного света. Высокие террасы утопали в цветущих растениях, длинные белые занавеси колыхались под ветром, превращая дворец в огромное облако, случайно опустившееся на землю, а вода текла повсюду — по узким каналам, через мраморные чаши фонтанов, по ступеням и даже по стенам, где прозрачные потоки отражали небо.

Но сильнее всего её поразило не это. Высоко над дворцом, среди медленно плывущих облаков, парили острова. Настоящие острова. Сады, башни и белоснежные павильоны дрейфовали в воздухе так спокойно, словно не знали, что такое притяжение земли, а между ними протягивались тонкие прозрачные мосты, по которым двигались маленькие фигуры в светлых одеждах. Над самыми высокими шпилями мерцали сложные магические символы, похожие на созвездия, а вокруг башен кружили сияющие существа, напоминавшие птиц, сотканных из чистого света. Кассия читала об Академии магов в книгах, видела рисунки, изучала описания.

Но книги не могли передать того ощущения, которое возникало сейчас, когда небо вдруг переставало быть пределом и превращалось в продолжение земли. У неё перехватило дыхание. Она медленно прижала ладонь к холодному стеклу кареты, и отражение её золотых глаз смешалось с отражением парящих островов.

— Невероятно… — едва слышно прошептала она.

И, возможно, впервые с момента своего приезда на Восток Кассия почувствовала не страх и не настороженность, а то тихое, почти забытое чувство, которое когда-то испытывала в детстве, открывая новую страницу в материнской книге, — ощущение, что мир всё ещё способен удивлять.

----------

Том 1 Глава 7

У подножия широкой дворцовой лестницы уже выстроились слуги, и белые одежды, колыхавшиеся под тёплым вечерним ветром, издалека напоминали длинные полосы света, спустившиеся на мрамор вместе с закатом. Солнце медленно опускалось за сады, окрашивая колонны в мягкое золото, и тонкие струи воды, сбегавшие по каменным каналам вдоль лестницы, отражали этот свет так, словно весь дворец дышал спокойствием и прохладой.

Азарион спешился первым. Чёрный жеребец тихо переступил копытами по белому камню, а сам герцог одним плавным движением снял перчатки и поднялся по нескольким ступеням, будто возвращался не в резиденцию одного из сильнейших магов империи, а просто домой после долгого путешествия.

Кассия наблюдала за этим, сидя внутри кареты, и чувствовала, как под тонкой тканью перчаток постепенно холодеют пальцы. Она ожидала совсем другого. Холодных взглядов. Настороженности. Той тяжёлой тишины, которая всегда возникает, когда в дом приводят человека, которого заранее научились ненавидеть.

Но вместо этого над двором прозвучал спокойный мужской голос:

— С возвращением, господин.

В следующее мгновение слуги одновременно склонились, и в этом движении не было ни страха, ни вынужденной покорности, к которой Кассия привыкла на Севере. Никто не опускал голову поспешно, словно опасаясь наказания, никто не вздрагивал от каждого слова хозяина, и даже воздух оставался удивительно спокойным, наполненным запахом воды, цветущих деревьев и нагретого за день камня. Азарион лишь коротко кивнул. Ни высокомерия. Ни привычного для знати снисхождения. Он словно принимал это уважение так же естественно, как человек принимает солнечный свет.

А затем обернулся к карете.

— Пойдем.

Всего одно слово. Кассия медленно вложила свои пальцы в его протянутую ладонь, и её вновь поразило это тепло, которое никак не вязалось с человеком, показавшимся ей таким холодным в день свадьбы. Его рука была сильной и уверенной, но не сжимала её слишком крепко, словно он помогал ей выйти не потому, что этого требовал этикет, а потому, что действительно считал это естественным. Мрамор лестницы ещё хранил дневное тепло. Где-то неподалёку журчала вода. В густых ветвях незнакомых деревьев пели вечерние птицы. И всё это казалось настолько чужим, что Кассии на мгновение стало трудно дышать.

У верхних ступеней их уже ожидал высокий пожилой мужчина в светлых одеждах, свободные складки которых мягко колыхались на ветру. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а внимательный взгляд, цепкий и спокойный, напоминал старого учёного, привыкшего замечать гораздо больше, чем говорят люди.

Он поклонился Азариону.

— Господин. Всё подготовлено.

— Кассия, это Алан, — произнёс Азарион. — Главный управляющий. Если что-то понадобится, обращайтесь к нему.

Пожилой мужчина повернулся к ней и слегка склонил голову.

— Для нас честь служить новой госпоже Востока.

Слова прозвучали негромко. Настолько просто, что Кассия не сразу поняла их смысл. Ей казалось, будто она ослышалась. Никто никогда не говорил ей подобных слов. Не в доме Вальгардов. Не среди северной знати. Она ощутила это почти физически — словно внутри приоткрылась дверь, которую много лет держали запертой, и в щель внезапно проник тёплый воздух.

Но она лишь коротко кивнула.

— Благодарю.

Следом вперёд вышла невысокая женщина средних лет с мягкими чертами лица и добрыми глазами, в которых не было ни любопытства, ни осуждения.

— А это Мирта, — продолжил Азарион. — Главная среди служанок.

Женщина улыбнулась. И от этой улыбки Кассия почему-то вспомнила старые деревенские дома на юге, где зимой всегда пахло хлебом и сушёными травами.

— Госпожа, мы подготовили ваши комнаты и ванну. Дорога, должно быть, была тяжёлой.

В её голосе звучала такая естественная забота, что Кассия на мгновение растерялась ещё сильнее. Она не знала, что на это отвечать. Слишком долго любое проявление доброты казалось ей либо насмешкой, либо прелюдией к очередной боли.

Вокруг уже двигались слуги, разгружая повозки, уводя лошадей и перенося сундуки, однако в этой суете не было нервозности. Люди работали спокойно, переговаривались вполголоса, а где-то совсем рядом снова слышался шум воды, будто сам дворец разговаривал с собственными садами.

Азарион повернулся к ней. В лучах заходящего солнца его светлые волосы казались золотыми.

— Отдохните. Вечером будет официальный ужин. Вас представят двору.

Кассия кивнула. Ей казалось, что усталость наконец добралась до неё, тяжело оседая на плечах вместе с дорожной пылью и бессонными ночами.

Азарион уже собирался уйти, когда неожиданно остановился. На несколько мгновений между ними повисла тишина, наполненная запахом влажной зелени и далёким пением птиц.

А затем он сказал:

— Если кто-то будет вас раздражать, не пытайтесь сразу убить его.

Кассия медленно подняла брови.

— Какая жалость. А у меня уже были планы.

Она сама не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Возможно, не понял и он. Но уголок его губ едва заметно дрогнул, и это короткое движение оказалось настолько неожиданным, что Кассия успела заметить его прежде, чем привычное спокойствие вновь вернулось на его лицо.

И только после этого Азарион ушёл. А она ещё несколько секунд стояла на верхней ступени, чувствуя под ногами тёплый камень, слушая шум воды и глядя ему вслед, и впервые за долгое время её собственная настороженность показалась ей тяжёлой зимней одеждой, которую она всё ещё продолжала носить посреди чужого, слишком тёплого лета.

Комнаты Кассии находились на втором этаже восточного крыла. Они поднимались по широкой лестнице, по которой непрерывно скользили полосы солнечного света, пробивающегося сквозь высокие арки.

Когда двери наконец распахнулись, Кассия невольно остановилась на пороге. Комната оказалась просторной и удивительно светлой, словно её строили не для того, чтобы защищаться от мира, а наоборот — впускать его внутрь. Огромные окна занимали почти всю стену, тонкие полупрозрачные занавеси колыхались от тёплого ветра, и казалось, будто воздух здесь никогда не застаивался, а постоянно двигался, дышал, приносил с собой запах цветущих садов и морской соли.

За стеклянными дверями начинался широкий балкон, утопающий в зелени, и белые колонны почти полностью скрывались под цветущими лианами, усеянными маленькими розовыми бутонами, похожими на капли рассвета, задержавшиеся среди листьев.

Кассия подошла ближе. Под подошвами мягко зашуршал светлый ковёр, ветер коснулся её лица, осторожно приподнял несколько рыжих прядей. Она протянула руку и коснулась гибких стеблей. Тонкие лианы оказались неожиданно крепкими. Пальцы медленно скользнули по гладкой зелёной коре, и почти сразу в голове возникла простая, совершенно нелепая мысль: по ним вполне можно было бы спуститься вниз. Мысль появилась мгновенно. Так же быстро, как когда-то в детстве она искала самые удобные ветви деревьев, самые надёжные выступы старых стен, самые короткие пути для побега. И почему-то именно это заставило её едва заметно улыбнуться. Словно среди всего этого чужого великолепия она наконец обнаружила что-то понятное и знакомое.

Позади неё служанки уже открывали сундуки. Крышки тяжело поднимались, шуршала ткань, позвякивали украшения. Кассия медленно обернулась. Старые платья Обели, которые когда-то были ей велики, тяжёлые северные ткани, плотные меха, украшения, которые герцогиня считала недостаточно красивыми для собственной дочери, — всё это вновь оказалось перед ней, словно Север сумел добраться сюда даже через половину континента. Серые, тёмно-синие, холодные оттенки. Жёсткие воротники. Тяжёлые юбки. Одежда, в которой невозможно дышать. Одежда, которая всегда напоминала ей о том, кем её считали.

Кассия долго смотрела на раскрытые сундуки, а потом тихо произнесла:

— Я хочу всё это продать.

Служанки одновременно подняли головы. В комнате стало так тихо, что было слышно, как ветер перебирает листья за балконом.

— Госпожа? — осторожно переспросила одна из девушек.

Кассия подошла ближе, взяла в руки тяжёлое ожерелье, усыпанное тёмными камнями, и несколько секунд рассматривала его, будто видела впервые.

— Украшения продать.

Она опустила драгоценность обратно.

— Платья выбросить.

Одна из служанок растерянно посмотрела на Мирту.

— Но…

Кассия вновь повернулась к окну. За зелёными ветвями медленно золотился вечер, а тёплый ветер свободно входил в комнату, шевеля занавеси так, словно пытался выгнать отсюда остатки чужой жизни.

— Если начинается новая жизнь, — тихо произнесла она, глядя на сады, — то и одежда должна быть новой.

Несколько секунд никто не говорил. А затем Мирта неожиданно улыбнулась. Не удивлённо. Не снисходительно. Просто тепло.

— Делайте так, как велит госпожа.

Эти слова вновь прозвучали для Кассии непривычно. Слишком спокойно. Слишком естественно. Словно её желания действительно что-то значили.

Она отвела взгляд.

— Я бы хотела помыться с дороги.

— Конечно, госпожа, — мягко ответила Мирта. — Дверь слева ведёт в купальню, а справа находится общая гостиная, соединяющая ваши комнаты со спальней господина.

Кассия невольно посмотрела в сторону закрытой двери. Всего несколько шагов. Тонкая стена. Чужой человек. Её муж. Эта мысль коснулась её так же осторожно, как вечерний ветер касается поверхности воды, оставляя на ней едва заметную рябь. Она лишь кивнула.

Взяв чистую одежду, Кассия направилась к купальне, чувствуя под ногами прохладный каменный пол и слыша, как за её спиной служанки продолжают тихо разбирать вещи. У самой двери её остановил робкий голос одной из молодых девушек.

— Нужна ли вам помощь, госпожа?

Кассия замерла. Пальцы чуть сильнее сжали сложенную одежду. Перед глазами почти сразу вспыхнули тонкие белые полосы, пересекающие запястья, старая неровная кожа, которую она столько лет прятала под тканью и перчатками, словно сама возможность чужого взгляда могла вновь вернуть её в холодные комнаты северного поместья. Так странно было чувствовать вокруг столько тепла и всё равно хранить внутри зиму.

Кассия медленно обернулась.

— Нет.

Её голос прозвучал спокойно. Почти мягко.

— Я хочу побыть одна.

Служанка сразу склонила голову и отступила, не задавая вопросов, не пытаясь проявить настойчивость и не заглядывая ей в глаза с тем любопытством, к которому Кассия привыкла.

И когда дверь купальни наконец закрылась за её спиной, она впервые за весь день позволила себе медленно выдохнуть, словно вместе с тёплым воздухом Востока в её лёгкие постепенно проникало что-то ещё — осторожное и незнакомое чувство, похожее на человека, который долго стоял на морозе и вдруг оказался у чужого очага, не зная, имеет ли право протянуть к огню замёрзшие руки.

----------

Том 1 Глава 8

К вечеру комнаты Кассии вновь наполнились мягким шорохом тканей, тихими голосами служанок и ароматом масел, в котором смешались морская соль, цветы цитрусовых деревьев и что-то прохладное, напоминающее ветер, приходящий с воды после заката, и этот запах постепенно вытеснял из памяти тяжёлую шерсть северных плащей, дым очагов и запах старого дерева, которым всегда были пропитаны комнаты дома Вальгардов.

Вместо плотных платьев, способных выдержать снег и северный ветер, ей принесли одежды Востока — лёгкие, почти невесомые, будто сотканные не из ткани, а из вечернего тумана, поднимающегося над морем. Платье цвета морской дымки мягко стекало вдоль тела, собираясь у ног прохладными складками, и при каждом движении казалось, будто по его поверхности пробегают едва заметные волны. Тонкие золотые цепочки ложились на обнажённые плечи холодным прикосновением, постепенно согреваясь от кожи, а широкие полупрозрачные рукава спадали к кистям подобно воде, стекающей по камням после летнего дождя.

На ноги ей надели мягкие светлые туфли, расшитые мелким жемчугом и крошечными бусинами. Волосы собрали в низкий пучок и вплели в них тонкие золотые нити и украшение с бирюзовым камнем, в глубине которого будто застыла частица южного моря, а на губы и скулы лёг едва заметный розовый оттенок, похожий на цвет облаков в тот короткий миг, когда солнце уже скрывается за горизонтом, но небо ещё не решается отпустить его окончательно.

Кассия долго смотрела на своё отражение, не касаясь пальцами зеркальной поверхности и не пытаясь приблизиться, потому что девушка по ту сторону стекла казалась ей почти незнакомкой: слишком мягкой, слишком светлой, слишком красивой для той, кто привык прятаться в чужих платьях и носить одежду, напоминавшую скорее униформу служанки, чем наряды дочери благородного дома.

Лишь тонкие белые перчатки из шёлка, закрывавшие её руки до запястий, оставались единственным напоминанием о прежней Кае, словно на этом новом, незнакомом полотне кто-то нарочно оставил маленькое пятно старой краски.

Когда двери обеденного зала распахнулись перед ней, разговоры внутри оборвались не сразу, а постепенно, словно ветер медленно затихает среди высокой травы, и эта наступившая тишина оказалась тяжелее любых слов.

Зал был наполнен мягким золотистым светом сотен ламп, подвешенных под высокими сводами, и их огни отражались в белом камне стен, в полированном дереве столов и в тонких струях воды, текущих по мраморным желобам вдоль колонн. Музыка звучала тихо, почти убаюкивающе. Кассия почувствовала десятки взглядов ещё прежде, чем увидела сидящих за столом людей.

Азарион уже занимал своё место во главе стола, и его одежда настолько отличалась от всего, что она привыкла видеть на Севере, что на мгновение ей показалось, будто перед ней находится не человек, а одно из древних божеств, о которых рассказывали восточные легенды.

Тонкая накидка цвета тёмного золота свободно спадала с его плеч, переливаясь при каждом движении так, словно в складках ткани медленно текло расплавленное солнце, а под ней белый шёлк рубашки казался почти прозрачным в свете ламп, открывая загорелую кожу шеи и часть груди. Тонкие ремни из белой кожи пересекали его плечи и грудь, удерживая золотые украшения и сиреневые камни, и этот цвет удивительным образом повторял оттенок его глаз — тот самый цвет неба, которое существует лишь несколько минут перед рассветом. И почему-то именно сейчас Кассия вспомнила маленькую родинку под его губой. Эта мысль появилась внезапно и так же быстро исчезла.

По левую руку от Азариона сидел мужчина лет пятидесяти с тяжёлым лицом и светлыми волосами, которых уже коснулась седина, и его взгляд казался похожим на зимнюю реку, покрытую тонким льдом: спокойную лишь на первый взгляд. Рядом находилась красивая светловолосая женщина, её супруг и маленький мальчик, лениво постукивавший золотой ложкой по краю тарелки.

Азарион поднялся первым.

— Моя супруга. Герцогиня Востока — Кассия Ашерисс.

Новая фамилия прозвучала неожиданно тихо и всё же ударила сильнее любого приказа. Ашерисс. Слово опустилось куда-то глубоко внутрь, туда, где ещё жила северная Кая, и на мгновение ей показалось, будто под ногами тихо треснул лёд.

Мужчина напротив посмотрел на неё долгим взглядом.

— Значит, вот как выглядит северная гарантия мира.

Кассия медленно заняла место справа от мужа, чувствуя под пальцами гладкую поверхность стола и прохладу серебряного кубка.

— Тогда и я позволю себе констатировать факт, — произнесла она мягко, словно разговаривала о погоде. — У Востока удивительно тёплый приём.

Где-то дальше Каэль негромко кашлянул, пытаясь скрыть улыбку, а Айрон слишком внимательно занялся своим кубком.

Азарион чуть повернул голову.

— Мой дядя, лорд Тирен Марелли. Его дочь Элин, её супруг Маркус и их сын Сатин.

Тирен даже не пытался скрыть неприязни.

— Признаюсь, после стольких лет войны я ожидал увидеть кого-то более внушительного.

Кассия опустилась на своё место и медленно расправила складки платья, ощущая, как лёгкая ткань струится между пальцами.

— А я ожидала увидеть человека с хорошими манерами.

Тишина опустилась на стол неожиданно быстро. Даже вода в мраморных каналах будто стала течь тише. Азарион медленно прикрыл глаза, словно человек, который услышал приближение грозы и понимает, что остановить её уже невозможно.

Тирен прищурился.

— Северяне всегда были слишком дерзкими для людей, проигравших войну.

Кассия подняла бокал, не притронувшись к еде. Вино пахло фруктами и специями, но она лишь почувствовала аромат и поставила его обратно.

— Странно, — произнесла она негромко. — Обычно победители ведут себя более сдержанно.

Азарион едва заметно повернул голову в её сторону, и этого движения оказалось достаточно, чтобы она почувствовала его взгляд, словно тёплый ветер перед грозой касается поверхности воды. Почти предупреждение.

Дальнейшая трапеза текла медленно и тяжело, подобно реке перед ледоходом. Слуги приносили блюда одно за другим: жареную рыбу, рис с шафраном, сладкие фрукты, пряное мясо, десерты, пахнущие мёдом и цитрусами, но Кассия не притронулась ни к одному из них, и белые перчатки так и остались неподвижно лежать возле тарелки.

Лорд Марелли заметил это почти сразу.

— Вам не по вкусу восточная кухня? — спросил он, и его голос прозвучал лениво. — Или северянки питаются чем-то более изысканным?

Несколько человек негромко усмехнулись, и этот звук, лёгкий и сухой, словно треск пересохших веток в летнем костре, ещё не успел раствориться под сводами зала, когда перед глазами Кассии внезапно дрогнул свет. Сотни ламп, отражавшихся в полированных блюдах и золотых кубках, на мгновение потускнели, будто над дворцом прошла невидимая тень, а тяжёлый воздух, наполненный запахами пряностей, жареного мяса и сладкого вина, вдруг показался слишком густым, почти вязким, словно его приходилось глотать вместе с каждым вдохом.

Что-то горячее коснулось губ. Медленно. Почти лениво. А потом на белоснежную скатерть упала первая алая капля. За ней — вторая. Тонкий шёпот пробежал вдоль стола подобно ветру, который касается высокой травы и исчезает прежде, чем успеваешь понять, откуда он пришёл.

Кассия подняла руку. На кончиках белых перчаток блестела кровь. Взгляды за столом метнулись к ней одновременно — большинство с изумлением, кто-то с плохо скрытым злорадством. Лишь один взгляд остался иным: Лира, сидевшая чуть поодаль, смотрела на неё с тем спокойным, цепким вниманием, с каким смотрят не на неловкость, а на первый различимый симптом.

Кровь всегда казалась удивительно яркой на светлых тканях, словно сама ткань не умела хранить подобные тайны. Девушка быстро прижала к носу салфетку, но та мгновенно пропиталась алым. Тонкие струйки скользили между пальцами, оставляя на белом шёлке узоры, похожие на ветви рябины после первого мороза.

Азарион резко поднялся.

— Кассия…

Его голос прозвучал совсем близко. Она подняла ладонь, не позволяя ему подойти.

— Всё в порядке.

Она медленно поднялась из-за стола, заставив себя выпрямиться, несмотря на шум в ушах.

— Со мной такое иногда случается.

Ложь прозвучала удивительно легко, словно тонкий слой инея на стекле. Она даже позволила себе едва заметную улыбку.

— Простите, если испортила вам аппетит. Думаю, мне лучше вернуться в свои комнаты.

Никто не успел её остановить.

Когда двери зала закрылись за её спиной, музыка, голоса и звон бокалов остались по ту сторону тяжёлого дерева, и коридоры дворца встретили её прохладной тишиной, пахнущей камнем, дождевой водой и цветами, раскрывающимися только ночью. Она остановилась, прислонившись плечом к стене. Холодный мрамор медленно вытягивал жар из кожи. Кровь всё ещё стекала по губам и подбородку, оставляя тёплые следы на шее, а промокшая салфетка давно перестала что-либо скрывать.

Где-то за открытыми арками шумели фонтаны. Ветер колыхал занавеси. Над садом поднималась вечерняя влажность. Мир жил своей жизнью. Только внутри неё что-то медленно оседало вниз, тяжёлое и вязкое, словно речной ил. В ушах не утихал тонкий, стеклянный звон — не отголосок зала, а что-то своё, внутреннее, не пропадавшее, сколько бы она ни моргала. Пальцы, судорожно сжимающие мокрую от крови салфетку, подрагивали и не желали успокаиваться, как она ни старалась их унять.

Глупо было принимать отвар натощак. Эту истину она знала давно. Ещё с детства, с тех времён, когда её впервые привели в северный дворец, Кассия поняла простую истину: если хочешь выжить — привыкай к яду раньше, чем он убьёт тебя.

После первых попыток отравления она неделями болела. После вторых — начала подозревать. После третьих — стала изучать яды. А потом начала принимать их сама. Чтобы однажды никто больше не смог её убить. Если начал — нельзя останавливаться. Организм должен привыкнуть. Кассия яростно цеплялась за жизнь, даже когда всё тело горело от боли.

В какой-то момент яд стал почти… зависимостью. Тонкая грань между болью и странным удовольствием. Иногда Кассии казалось, что именно яд помог ей не сломаться окончательно. Потому что боль была привычной. Иногда ей казалось, что яд похож на зиму. Поначалу он приходит как враг. Потом становится привычной погодой. А однажды ты вдруг понимаешь, что уже не можешь вспомнить себя без холода.

Тихий смех сорвался с её губ неожиданно. Он прозвучал под высокими сводами слишком громко. Один из слуг, появившийся из бокового прохода, резко остановился. Перед ним стояла новая герцогиня Востока — в платье цвета морской дымки, с окровавленными губами, испачканными белыми перчатками и растрепавшимися золотыми цепочками в волосах. Он побледнел так быстро, словно увидел не человека, а призрак. Смех оборвался. Где-то за окнами шумело море.

Кассия устало прикрыла глаза.

— Нужно умыться… и найти нормальную еду. Потому что иначе я сдохну прямо в этом прекрасном дворце.

----------

Том 1 Глава 9

Ночью дворец словно растворялся в собственном дыхании. Где-то далеко, среди садов и открытых галерей, тихо журчала вода, наполняя темноту ровным, убаюкивающим звуком, а тёплый ветер медленно шевелил полупрозрачные занавеси, так что казалось, будто сами стены дремлют, прислушиваясь к морю.

Кассия бесшумно выскользнула из своих покоев, запахнув на плечах тонкую светлую накидку, которая почти не защищала от ночной прохлады и всё же казалась ей надёжнее любой двери, а распущенные волосы тяжёлыми медными волнами спускались по спине, сохраняя на себе едва уловимый аромат жасминового масла и тёплой воды.

Она шла по незнакомым коридорам удивительно уверенно, словно дворец не пытался скрыться от неё, а сам медленно открывал перед ней свои проходы, и вскоре среди запаха влажного камня, цветущих садов и остывающих ламп появился другой запах — тёплый, домашний, настолько простой и понятный, что сердце болезненно дрогнуло прежде, чем она успела это заметить.

Запах еды.

Кухня Востока оказалась огромной, наполненной медным светом нескольких ночных ламп, связками трав, подвешенных под потолком, мешочками пряностей и ещё не остывшим хлебом, и всё здесь пахло жизнью — не дворцовой, не церемониальной, а самой обыкновенной, той, которая начинается после того, как заканчиваются приёмы и стихают разговоры.

Кассия двигалась между столами почти бесшумно. Она нашла яйца. Небольшую сковороду. Спелый помидор. Масло. Синеватое магическое пламя вспыхнуло под металлической поверхностью, и его холодный свет на мгновение осветил её лицо, чёрные перчатки и тонкие пальцы, уверенно державшие нож. Помидор тихо зашипел в горячем масле. Травы наполнили воздух терпким ароматом. Жёлтый свет ламп ложился на деревянные столы, на медную посуду, на распущенные волосы Кассии, и в этом простом движении рук, в негромком звоне вилки о край миски, в осторожном помешивании яиц было что-то настолько привычное, что ей вдруг показалось, будто за её спиной сейчас раздастся мягкий голос матери.

Дом иногда возвращается именно так. Не через воспоминания. Через запах горячего хлеба.

Когда еда была готова, она аккуратно переложила её на тарелку, отрезала кусочек мягкого сыра и погасила огонь. После этого забралась с ногами на широкий подоконник. За окнами лежал Восток. Сотни золотых огней дрожали среди деревьев, отражаясь в каналах и тёмной воде, где-то далеко шумело море, а над садами медленно поднимался серебристый туман, похожий на лёгкий дым после летнего дождя.

Она сделала первый глоток тишины вместе с первым кусочком еды. И именно тогда за её спиной прозвучал мужской голос.

— Мне следует беспокоиться за сохранность дворцовой кухни?

Кассия вздрогнула и обернулась.

В дверях стоял Азарион, на нём была лишь светлая домашняя рубашка с распахнутым воротом. Золотые волосы были чуть влажными, будто он только после купальни. Сиреневые глаза спокойно наблюдали за ней. Свет ламп касался его лица осторожно, и впервые за всё время он выглядел не герцогом Востока, не сильнейшим магом империи, а просто человеком, которого ночь тоже не пустила ко сну.

Кассия медленно прожевала кусочек. И только потом сказала:

— Ради приличия могли бы и подождать, пока я доем.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Значит, это приготовили вы?

— Нет, кухню захватил призрак голодной домохозяйки.

Азарион тихо хмыкнул. Кассия подозрительно прищурилась.

— И вообще… почему вы не спите, Ваша Светлость?

— Хотел задать вам тот же вопрос.

Она слегка склонила голову.

— Значит, мы оба остались без ответа.

Некоторое время между ними снова была только ночь. Азарион стоял у дверей, а Кассия сидела на подоконнике, осторожно придерживая тарелку, и со стороны это могло показаться странной картиной — герцог Востока и его новая жена, встретившиеся среди спящих кухонь и запаха горячего хлеба.

Кассия фыркнула и снова принялась за еду. Несколько секунд Азарион просто наблюдал, как она сидит на подоконнике с босыми ногами и осторожно держит тарелку руками в чёрных перчатках.

Наконец он спросил:

— Как вы себя чувствуете?

Она не подняла головы.

— Хорошо.

— Возможно, стоит пригласить лекаря.

— В этом нет необходимости.

Он помолчал.

— Вы ничего не ели за ужином.

Кассия провела пальцем по краю тарелки.

— Трудно есть за столом, где каждый второй заранее решил, кем ты должна быть.

Ветер снова шевельнул занавеси. Где-то далеко запела ночная птица.

— Мой дядя не...

Она подняла глаза. В полумраке кухни её взгляд казался тёплым, почти янтарным.

— Не ненавидит меня?

На губах появилась слабая улыбка.

— Это как раз было достаточно ясно.

Азарион прислонился плечом к дверному косяку.

— Вы тоже не слишком старались быть вежливой.

Кассия некоторое время молчала. Свет лампы дрожал возле стены.

— Если бы я молчала каждый раз, когда меня пытаются унизить, — тихо сказала она, — я бы давно разучилась говорить.

Её голос прозвучал спокойно, но в нём было что-то такое, что напоминало зимнюю реку подо льдом: сверху неподвижную, а глубоко внизу всё ещё живую. Азарион не ответил. Кассия доела последний кусочек и прикрыла глаза. Тёплая еда наконец разлилась по телу медленным, почти забытым теплом, и впервые за весь этот бесконечный день ей показалось, что Восток пахнет не только чужими цветами и морем. Он начинал пахнуть домом. Совсем немного. Пока ещё только как чайник, оставленный на огне слишком поздней ночью.

Тишина, повисшая между ними после ужина, была настолько мягкой, что даже шум воды за окнами казался частью разговора, который они всё ещё не решались продолжить, и именно тогда голос Азариона, негромкий и спокойный, нарушил её так осторожно, словно он боялся потревожить ночной сад.

— Я провожу вас до покоев.

Кассия медленно спрыгнула с широкого подоконника, и лёгкая ткань её накидки скользнула по ногам подобно воде, стекающей с прибрежных камней после отлива, после чего она молча подошла к раковине и открыла тонкую струю воды, позволив ей заполнить тишину своим негромким журчанием. Тёплая вода стекала по белому фарфору. Пахло мятой. Остывшим хлебом. Ночным жасмином, проникавшим в кухню через открытые окна. Азарион некоторое время просто наблюдал за тем, как она осторожно моет тарелку, будто это было чем-то настолько привычным, что даже чужой дворец не мог этого изменить.

— Оставьте, — наконец произнёс он. — Утром всё уберут слуги.

Она слегка покачала головой.

— Я не люблю оставлять после себя грязь.

— Вы герцогиня Востока.

Кассия не ответила. Только вода продолжала течь между её пальцами. Азарион сам не понял, почему эти простые движения начали тревожить его сильнее, чем все её колкости за ужином, почему ему вдруг стало трудно смотреть на женщину, которая после придворного зала, крови на белой скатерти и унизительных взглядов спокойно стояла посреди пустой кухни и мыла за собой тарелку.

И только тогда он заметил её руки. Тонкие чёрные перчатки промокли насквозь. Шёлк плотно облепил пальцы, повторяя каждую линию суставов, каждое движение, и влажная ткань казалась удивительно хрупкой, словно стоило прикоснуться к ней — и она разорвётся.

Он машинально сделал шаг. Совсем небольшой. Но Кассия замерла. Так резко, словно в воздухе между ними внезапно появилась невидимая стена.

— Не надо.

Впервые её голос прозвучал по-настоящему резко. Он был тихим и острым одновременно, как тонкий лёд, который трескается под ногами прежде, чем человек успевает понять, что стоит слишком близко к воде. Она даже не посмотрела на него. Просто сжала руки в кулаки, пряча их за спиной. Азарион медленно поднял взгляд от её рук к лицу.

— Почему вы носите перчатки?

Она отвернулась. Лунный свет коснулся её щеки. Медные волосы рассыпались по плечам.

— Я устала.

Она попыталась пройти мимо. Азарион сам не понял, почему остановил её. Пальцы лишь едва коснулись её запястья. Совсем легко. Но Кассия вздрогнула так, будто прикосновение оказалось ударом. Он почувствовал это мгновенно. Что-то гораздо более старое. Что-то, что живёт в теле дольше, чем в памяти. Она стояла неподвижно, только плечи были напряжены. Подбородок всё ещё оставался высоко поднятым, словно она продолжала защищаться даже тогда, когда сил уже почти не осталось.

И только спустя несколько секунд она произнесла:

— Пожалуйста.

Одно слово. Очень тихое. Почти шёпот. И в нём было столько отчаяния, что Азарион замолчал.

— Не заставляйте меня показывать это.

Азарион почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, на то, как яростно она защищает даже собственную слабость. Он медленно сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я больше не стану спрашивать.

Несколько секунд она не двигалась. Будто не сразу поверила. Потом едва заметно кивнула.

— Уже поздно, — добавил он. — Пойдёмте.

Они покинули кухню вместе. Коридоры дворца были пусты, и только полосы лунного света лежали на белом камне, словно вода затопила полы и теперь медленно уходила обратно в ночь. Когда они остановились у дверей её покоев, Кассия молча открыла дверь. На мгновение её пальцы задержались на ручке. Будто она хотела что-то сказать. Но затем она лишь коротко кивнула и исчезла за дверью.

Азарион остался один. Он смотрел на закрывшуюся дверь её спальни и чувствовал странное раздражение. Не на неё. На себя. Потому что не знал, что делать с этой женщиной. И руки... Чёрт возьми, почему она их прячет?

--------------------------------------------------------------

Несколько долгих мгновений после пробуждения Кассия лежала неподвижно, глядя в высокий светлый потолок, по которому медленно скользили бледные отблески воды, и ей казалось, будто она проснулась не во дворце, а где-то под тонкой поверхностью озера, где утро приходит не звуками, а дрожью света.

В дверь осторожно постучали.

— Госпожа? — раздался негромкий голос. — Можем ли мы войти?

Кассия медленно поднялась на постели, поправляя тонкую сорочку, которая после ночной прохлады ещё хранила прохладу простыней.

— Да.

Двери раскрылись почти бесшумно, и в комнату вошли две молодые служанки с подносами и сложенной одеждой, от которой пахло свежевыстиранным шёлком, сушёными травами и чем-то сладким, напоминающим цветущий миндаль.

— Доброе утро, госпожа.

Эти слова всё ещё звучали непривычно. Они не царапали слух, не скрывали насмешки, не заставляли ждать удара после вежливости, и именно поэтому Кассия всякий раз ощущала внутри странную настороженность, словно человек, долго живший под снегом, впервые выходит под весенний дождь и не может поверить, что вода действительно бывает тёплой.

После купели, наполненной горячей водой и ароматом цитрусовых масел, служанки помогли ей одеться в лёгкое платье цвета топлёного молока, и ткань его была настолько тонкой и мягкой, что почти не ощущалась на коже, словно её касался не шёлк, а тёплый утренний воздух.

Золотая вышивка по подолу поблёскивала при каждом движении, длинные полупрозрачные рукава скрывали руки, не вызывая вопросов, а широкий пояс мягко подчёркивал талию, не сковывая дыхания, и Кассия впервые за долгое время поймала себя на том, что одежда может не только скрывать человека, но и позволять ему [ — предложение обрывается здесь в оригинале, не хватает конца мысли и точки перед следующим предложением ].

Её волосы заплели в свободную косу, вплетая тонкие золотые нити и маленькие кремовые цветы, пахнущие мёдом и солнцем, а на шею легло широкое восточное ожерелье, прохладное, как вода из горного ручья. Последними появились короткие перчатки телесного цвета. Служанки не задали ни одного вопроса. И это молчание оказалось бережнее любых слов.

Когда Кассия подошла к зеркалу, она на мгновение остановилась. Из отражения на неё смотрела девушка, которую она почти не узнавала: мягкие линии, светлая ткань, цветы в волосах, спокойное золото украшений. Всё это делало её удивительно хрупкой, будто кто-то случайно пересадил северный цветок в тёплый сад и теперь ожидал, что он расцветёт. Эта мысль почему-то заставила её отвернуться.

В дверь снова постучали. На этот раз вошёл Алан. Седой управляющий поклонился с той же спокойной почтительностью, которую она уже начала замечать во дворце, и предложил показать ей резиденцию, пока господин Азарион отсутствует.

Коридоры Восточного дворца совсем не походили на северные замки. Здесь почти не существовало глухих каменных проходов и узких окон-бойниц, из которых всегда тянуло холодом. Вместо них дворец раскрывался навстречу небу бесчисленными арками, галереями и внутренними садами, где ветер свободно проходил между этажами, шевеля лёгкие занавеси и разнося запах моря, жасмина и нагретой солнцем воды. Иногда Кассии казалось, что сам дворец дышит. Внутренние дворы были наполнены фонтанами, и вода текла здесь повсюду — по узким каналам, вдоль мраморных дорожек, по ступеням и стенам, словно Восток не удерживал её, а позволял ей идти туда, куда она пожелает.

— Это западное крыло, — спокойно рассказывал Алан. — Здесь чаще всего останавливаются маги Академии и приближённые господина Азариона.

Кассия невольно вспомнила вчерашний вечер: громкий смех Айрона, ленивую улыбку Каэля, внимательный взгляд Лиры и холодные голубые глаза Солеи. И почему-то впервые эти воспоминания не показались ей враждебными.

Они шли дальше. Мимо светлых гостиных, небольших залов, открытых террас и комнат, наполненных солнцем, пока Алан не остановился возле высоких дверей из тёмного дерева.

— Кабинет господина, — произнёс он. — Без его разрешения сюда никто не входит.

Двери оставались закрытыми, и Кассия почему-то представила внутри полумрак, запах бумаги и свечного воска, горы книг и одинокий свет у окна. Она лишь кивнула.

А потом они вошли в библиотеку. И тогда она действительно остановилась. Под высоким стеклянным куполом струился солнечный свет, превращая воздух в золотую пыль, а бесконечные стеллажи поднимались вверх на несколько этажей, будто деревья в старом лесу, чьи вершины невозможно рассмотреть с земли. Между книгами тянулись узкие лестницы, над рядами висели таблички, а в центре стояли мягкие диваны и кресла, залитые утренним светом. Здесь пахло бумагой, древесиной и временем. Кассия медленно подняла взгляд вверх. Книг было столько, что ей показалось: если остаться здесь надолго, можно забыть собственное имя и жить только чужими историями.

«Вряд ли здесь найдутся женские романы».

Мысль появилась неожиданно и настолько не подходила величию этого места, что уголки её губ едва заметно дрогнули. И впервые за долгое время ей захотелось остаться где-то не потому, что уйти было некуда, а потому, что здесь могло найтись что-то, чего она ещё не потеряла.

— Я бы хотела однажды выбраться в город и заглянуть в книжную лавку, — неожиданно произнесла Кассия, медленно проводя взглядом по бесконечным полкам библиотеки, над которыми ещё дрожал утренний свет. — Мне нужны некоторые книги. И ещё… если это возможно, я бы хотела получить небольшой стеллаж для тех, что привезла с собой.

Алан слегка склонил голову.

— Это совсем нетрудно устроить, госпожа.

Кассия молчала несколько секунд, словно прислушиваясь к собственным мыслям, а затем в золотистых глазах мелькнуло что-то лёгкое, почти забытое, похожее на солнечный отблеск на поверхности воды.

— В таком случае позвольте мне стать ещё немного более наглой, — произнесла она, и уголки её губ едва заметно дрогнули. — Я бы хотела иметь собственный кабинет. Совсем небольшой. Комнату, где можно закрыть дверь и заниматься тем, что мне действительно нравится.

Алан посмотрел на неё внимательнее.

— Я обязательно обсужу это с господином Азарионом. Кажется, во дворце есть несколько комнат, которые могли бы подойти. Но если позволите… что именно является вашим увлечением?

В этот момент они вышли из прохладной галереи в сад. И Кассия остановилась. Воздух здесь был густым и тёплым, словно его можно было пить маленькими глотками. Он пах влажной землёй, молодой зеленью, нагретыми камнями и цветами, названий которых она ещё не знала. Между извилистыми дорожками поднимались высокие пальмы, раскачивая длинные листья в медленном дыхании ветра, а среди густых кустарников прятались яркие соцветия, похожие на крошечные языки пламени.

У самой тропинки цвели чайные розы. Нежно-персиковые, почти прозрачные по краям лепестков, они склонялись к земле под тяжестью собственного аромата. Кассия медленно опустилась рядом. Тонкие пальцы осторожно коснулись мягких лепестков, будто она боялась причинить боль даже цветку, а затем она закрыла глаза, вдыхая сладкий запах, в котором смешались солнце, мёд и едва заметная горечь. В этот миг её лицо стало удивительно спокойным. Словно ветер, который всё утро бродил по саду, наконец нашёл место, где можно остановиться.

— Я коллекционирую растения, — тихо произнесла Кассия.

Она открыла глаза, но не убрала руку от розы.

— И завариваю чай.

Алан моргнул.

— Чай?

Уголки её губ вновь дрогнули.

— Не тот, который подают на приёмах в серебряных чайниках и забывают после второго глотка. Я смешиваю травы, сушёные ягоды, лепестки цветов, коренья, иногда специи. Некоторые напитки помогают уснуть, некоторые согревают, некоторые снимают жар. Иногда мне просто нравится запах, а иногда сам процесс успокаивает меня.

Она ненадолго замолчала. Ветер осторожно качнул ветви над их головами, и несколько лепестков опустились на дорожку.

— Когда смешиваешь травы, приходится слушать их очень внимательно, — сказала Кассия уже тише. — Они плохо переносят спешку.

Алан неожиданно улыбнулся. Не той учтивой улыбкой, которую носят управляющие больших домов, а по-настоящему.

— В таком случае, госпожа, позвольте показать вам нашу оранжерею.

Они пошли глубже в сад. Тропинки постепенно становились уже, воздух — влажнее, а солнечный свет просачивался сквозь листья отдельными золотыми пятнами, ложась на камни и белую ткань её платья. Кассия шла рядом с Аланом уже совсем иначе, замедляя шаг возле каждого незнакомого растения, останавливаясь у причудливых листьев, рассматривая цветы и тонкие стебли, словно давно потерянные слова.

— Если вам понравятся какие-нибудь растения, — произнёс Алан, — вы можете срезать их для себя.

Она подняла голову. Несколько секунд Кассия просто смотрела на него, будто не сразу поняла смысл сказанного. Потому что всю жизнь ей приходилось просить. И почти всегда получать отказ. А здесь ей предлагали просто так, без цены, без условий. Она медленно улыбнулась. И эта улыбка была совсем другой — тихой, светлой, словно после долгой зимы на лесной поляне вдруг появляется первый цветок, который никто не ожидал увидеть.

— О, Алан… благодарю вас.

Старый управляющий вдруг почувствовал странное ощущение, будто перед ним стояла не женщина, о которой столько лет говорили при дворе, не дочь проигравшего дома и не опасная северянка, о которой шепталась знать, а человек, который слишком долго прожил среди камня и только сейчас впервые коснулся земли. И ему впервые пришло в голову, что слухи иногда похожи на сорванные цветы. Издали они сохраняют форму. Но запах теряют почти сразу.

----------

Том 1 Глава 10

Пропустив завтрак и почти всё утро проведя среди влажной зелени сада, Кассия лишь к полудню заметила, что пустота внутри стала ощутимой, словно где-то под рёбрами медленно натягивалась тонкая струна, отзывавшаяся на каждый вдох лёгкой болезненностью.

За это время она успела собственноручно срезать не меньше десятка растений: несколько видов мяты с холодным, почти серебристым ароматом, незнакомые восточные листья, оставляющие на пальцах терпкую горечь, тонкие белые цветы для чая, веточки пряностей и несколько ягод, происхождения которых она пока не знала и потому собиралась изучить позднее.

Вернувшись в свои комнаты, Кассия разложила добычу на широком столе возле открытого окна, куда вместе с тёплым ветром проникали запах моря и далёкой воды, и вскоре вся спальня наполнилась травами, цветами и свежесрезанными стеблями, будто кусочек сада незаметно перебрался вслед за ней. Некоторые листья она подвесила сушиться на тонких нитях, позволив им медленно качаться под дыханием ветра, часть завернула в мягкую бумагу, а самые нежные цветы оставила лежать отдельно, собираясь заняться ими вечером.

Когда работа была закончена, она замерла возле окна. Солнце медленно перемещалось по светлому полу, занавеси тихо колыхались, а где-то внизу плескалась вода в каналах. И только тогда желудок болезненно сжался. До обеда оставалось ещё несколько часов, а мысль вновь оказаться в огромной столовой под тяжёлыми взглядами людей, которые смотрели на неё так, словно она могла в любой момент вытащить нож из складок платья, казалась невыносимо утомительной.

Поэтому Кассия просто направилась на кухню.

Днём дворцовая кухня совсем не походила на то тихое помещение, которое она увидела ночью. Она гудела и двигалась, словно огромный улей, наполненный теплом и голосами: слуги спешили между длинными столами, повара поднимали тяжёлые крышки с котлов, над огнём поднимался ароматный пар, а воздух был настолько густым от специй, хлеба и горячего масла, что его хотелось попробовать на вкус. После прибытия новой герцогини людей во дворце стало больше, и потому почти никто не обратил внимания на женщину в светлом платье, медленно идущую вдоль столов и рассматривающую незнакомые продукты так внимательно, будто перед ней лежали редкие книги.

Её чувствительный нюх уловил удивительный аромат — с лёгкой горечью, похожей на древесную кору, прогретую солнцем. Кассия невольно прикрыла глаза. Аромат был настолько необычным, что ей захотелось проследовать за ним, как идут по лесу за запахом цветущих трав. Она остановила пробегавшего мимо юного помощника повара.

Юноша поднял голову. И мгновенно побледнел.

— Я… госпожа… я…

Он выглядел так, будто его застали за преступлением, и Кассия едва удержалась от улыбки. К счастью, в этот момент к ним подошёл один из старших поваров — крупный мужчина с густой бородой, широкими ладонями и закатанными до локтей рукавами, пропахшими дымом и специями.

— Госпожа? — удивился он. — Что привело вас сюда? Обед будет только через несколько часов.

Кассия опустила взгляд на клубящийся пар над котлами.

— Я пропустила завтрак и немного проголодалась, — честно призналась она. — Хотела приготовить что-нибудь сама, но этот запах просто пленил меня.

Мужчина широко улыбнулся.

— Тогда виновник находится здесь. Это мускатный орех.

Он ловко подхватил глубокую тарелку, зачерпнул густую подливу из большого котла, добавил два рисовых шарика и протянул блюдо ей. Пар поднимался вверх тонкими струями. Специи смешивались с ароматом мяса и горячего масла, и Кассия неожиданно поняла, насколько сильно проголодалась. Она растерянно оглянулась в поисках ложки. Юный помощник мгновенно подал ей прибор.

— Благодарю.

Кассия осторожно отломила кусочек рисового шарика, зачерпнула немного густого соуса и отправила еду в рот. Несколько секунд она просто стояла неподвижно. Тёплая пряность медленно растекалась по языку, мясо оказалось настолько мягким, что почти таяло, соус был густым, немного острым, насыщенным, а мускатный орех оставлял после себя терпкое послевкусие, напоминавшее ей запах старых деревянных шкатулок, в которых когда-то мать хранила редкие травы. Она закрыла глаза. И впервые за долгое время еда не казалась ей необходимостью.

— Это удивительно, — тихо произнесла Кассия. — Очень вкусно.

Повар заметно расправил плечи. Она подняла на него взгляд, словно только сейчас поняв, что даже не знает его имени.

— Дервиш, госпожа, — представился мужчина, слегка поклонившись. — Главный повар этой кухни. Если снова проголодаетесь, приходите. У нас всегда найдётся что-нибудь для дегустации.

И подмигнул. Кассия неожиданно улыбнулась. Совсем не по-дворянски.

— Думаю, я действительно буду приходить сюда, — сказала она. — Здесь слишком вкусно.

Дервиш кивнул куда-то за высокие стеллажи.

— Там отдыхают слуги. Вас никто не потревожит.

В небольшом уголке было прохладнее. Сквозь приоткрытое окно тянуло влажным воздухом, где-то неподалёку журчала вода, а до неё доносился лишь приглушённый шум кухни, похожий на далёкий прибой. Кассия доела всё до последней ложки. Даже мясо, которое обычно почти не ела.

И пока пустая тарелка стояла у неё на коленях, она вдруг почувствовала странное ощущение, будто дворец понемногу переставал быть клеткой и становился местом, где ей хотелось остаться чуть дольше. Каменные стены уже не казались такими высокими, коридоры — такими чужими, а люди — такими опасными. Это чувство было совсем небольшим. Таким же хрупким, как первый росток, который появляется после долгой зимы и ещё не знает, хватит ли ему солнца.

Когда слуги забрали тарелку, Кассия ещё раз поблагодарила Дервиша и медленно направилась обратно в свои покои. На обед она так и не спустилась. Азариона всё равно не было во дворце, а развлекать его дядю ей совершенно не хотелось. После вчерашнего ужина внутри до сих пор оставалось неприятное ощущение, словно она сидела не за столом среди людей, а на тонком льду, который мог треснуть под ногами в любую секунду. И всё же сегодня это ощущение уже не казалось таким острым.

Потому что где-то в глубине дворца существовала кухня, пахнущая хлебом и мускатным орехом. И там ей впервые предложили остаться не потому, что она была герцогиней. А просто потому, что она проголодалась.

Когда за окнами окончательно растворился закат и тёплый воздух, пропитанный ароматом моря и цветущих садов, начал медленно наполнять покои прохладой, Кассия осталась одна среди разложенных на столе трав, раскрытых книг и тонких нитей, на которых сушились собранные утром листья. Весь оставшийся день прошёл почти бесшумно, словно сам дворец решил оставить её в покое, позволяя впервые за долгое время дышать без ожидания очередного удара.

Солнце постепенно опускалось за сады, и свет в комнате становился всё мягче, словно золотая пыль медленно оседала на мебели, на белых занавесях, на разложенных листьях, и Кассии вдруг показалось, что её покои впервые перестали быть временным убежищем и начали понемногу становиться местом, где можно оставить книгу раскрытой и не бояться, что кто-то придёт и заберёт её.

Именно тогда в дверь негромко постучали.

— Госпожа, господин Азарион приказал проводить вас на ужин. Он пройдёт в малой столовой. Только для вас двоих.

Слова служанки прозвучали очень спокойно, но что-то внутри Кассии сжалось так же бесшумно, как закрываются лепестки цветов перед дождём. После вчерашнего ужина мысль снова оказаться напротив него, без свидетелей и без спасительной толпы, показалась странно тревожной, хотя она и сама не смогла бы объяснить почему.

Отказаться было невозможно.

Поэтому спустя некоторое время она уже стояла перед высоким зеркалом, позволяя служанкам переодевать себя. Лёгкое платье цвета спелого персика медленно струилось по её телу, словно закатное облако, коснувшееся воды. Тонкий лиф из воздушной ткани мягко облегал грудь, оставляя открытыми ключицы и шею, на плечах покачивались тонкие золотые цепочки, а свободные рукава, спущенные ниже локтей, напоминали прозрачные лепестки, удерживаемые широкими браслетами. Узкий пояс с маленькими подвесками подчёркивал талию, и каждый шаг отзывался тихим золотым звоном, едва слышным среди шелеста ткани. Волосы ей собрали в низкий хвост, перевязанный лентой того же нежного оттенка, оставив несколько вьющихся прядей возле лица, и когда Кассия посмотрела на своё отражение, ей снова стало трудно узнать женщину в зеркале.

Её снова наряжали так красиво, будто она действительно была желанной герцогиней Востока. А не северной заложницей. Только тонкие светлые перчатки оставались на её руках, будто последняя нить, связывавшая её с прежней жизнью.

Малая столовая оказалась неожиданно уютной. Здесь не было длинного стола, холодных взглядов и бесконечного шума голосов. Лишь несколько ламп под полупрозрачными абажурами разливали мягкий золотой свет, открытые окна впускали запах моря и цветущих ночных растений, а за тёмными арками едва слышно журчала вода. Посреди комнаты стоял небольшой стол на двоих.

Азарион уже ждал её. На нём не было ни церемониальных одежд, ни золота, ни тяжёлых украшений. Светлая рубашка была наполовину расстёгнута, обнажая шею и часть груди, а рукава свободно закатаны до локтей. В этом простом свете он выглядел не наследником Востока и не самым сильным магом империи, а человеком, который только недавно вернулся домой. Кассия слишком долго жила среди северных дворян, закованных в плотные ткани и бесконечные правила, и теперь открытая кожа, лёгкость одежды, близость, с которой здесь разговаривали люди, казались ей чем-то почти неприличным.

— Проходите, Кассия, — спокойно произнёс Азарион.

Она молча заняла место напротив. Слуги подали ужин и так же бесшумно исчезли. На этот раз она ела. Не перекладывала еду по тарелке, не притворялась, не избегала блюд. Она спокойно пробовала овощи, ароматную кашу со специями, рыбу в густом соусе, и лишь мясо вновь оставалось нетронутым. Азарион заметил это почти сразу.

— Вам не нравится мясо?

Кассия подняла взгляд.

— Нравится. В небольших количествах.

Она отпила немного вина. Напиток оказался сладковатым, с тонкой фруктовой кислинкой и едва заметной терпкостью, и тепло почти сразу разлилось по телу, касаясь щёк лёгким румянцем. Азарион невольно задержал взгляд. К алкоголю её организм был гораздо менее устойчив, чем к ядам.

— Сегодня утром на кухне вы ели мясо с большим удовольствием, — неожиданно заметил он.

Кассия тихо фыркнула. Похоже, во дворце и впрямь везде есть глаза и уши.

— Утреннего мяса было достаточно. Если съем больше — меня может стошнить.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла о погоде. Азарион слегка нахмурился. В её голосе не было ни жалобы, ни смущения, и именно это тревожило больше всего. Она говорила о собственном теле так, словно оно принадлежало кому-то другому.

На Севере ей редко доставалось настоящее мясо. То, что доставалось бастардке со стола, сложно было назвать полноценной пищей. Но говорить об этом она, разумеется, не собиралась. Поэтому лишь спокойно продолжила ужин.

Когда подали десерт и чай, Кассия неожиданно оживилась. Перед ней поставили тонкий кусочек персикового торта, пахнущий солнцем и тёплым садом, и она осторожно попробовала его, будто опасаясь, что сладость может исчезнуть. Воздушный крем растаял на языке. Персик пах летом. И вдруг что-то тихо сжалось внутри. В её жизни сладости были настолько редкими, что до сих пор воспринимались чем-то почти волшебным. Она закрыла глаза всего на мгновение.

Азарион неожиданно отложил приборы и отодвинул свой кусочек торта в сторону.

— Как прошёл ваш день?

Кассия удивлённо подняла взгляд. Вечерний свет уже почти погас за окнами, и только несколько ламп мягко освещали гостиную, оставляя дальние углы комнаты в полумраке. Вопрос прозвучал неожиданно спокойно, почти по-настоящему, словно Азариону действительно было интересно услышать ответ.

Она несколько секунд смотрела на него, прежде чем ответить.

— Чудесно, — призналась она тихо. — Мне очень понравилась оранжерея. Гулять там оказалось удивительно легко.

На мгновение в сиреневых глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение, и Кассия сразу это заметила.

— Это вы сейчас так горды своими растениями?

— Разумеется. Восток славится своими садами.

Она опустила взгляд на чашку, из которой всё ещё поднимался тонкий аромат мелиссы.

— Тогда, пожалуй, придётся признать, что у Востока всё-таки есть хотя бы одно достоинство.

Уголки его губ едва заметно дрогнули. За окном ветер шевелил листья пальм, и их тени медленно скользили по стенам, будто вода. Молчание между ними уже перестало казаться таким тяжёлым. И именно поэтому следующие слова прозвучали неожиданно.

— Завтра вечером состоится приём в вашу честь.

Кассия подняла голову. Вопрос сорвался прежде, чем она успела его остановить.

— Будет много людей?

Азарион пожал плечами.

— Достаточно.

Она провела пальцем по краю чашки.

— И все они ненавидят Север?

Азарион долго смотрел в огонь лампы, прежде чем ответить.

— Некоторые из них пожертвовали слишком многим.

— И вы?

Он не ответил.

И тогда вопрос, который весь день лежал где-то глубоко внутри, тяжёлый и неподвижный, словно камень на дне озера, наконец поднялся на поверхность.

— Какие обязанности я должна выполнять?

Азарион вопросительно поднял взгляд.

— Чем я должна заниматься? Какие у меня обязанности как у герцогини Востока? Где и чем я могу быть полезна?

Несколько секунд он молчал, и Кассия вдруг поняла:

он никогда об этом не думал.

Кассия увидела это совершенно ясно. Он ни разу не задумался о том, как она будет жить здесь. Для Азариона её присутствие во дворце было чем-то вроде выполненного долга, который больше не требовал размышлений.

Он наконец ответил спокойно, почти мягко:

— Ничего особенного.

Он сделал небольшой глоток чая.

— Просто тихо живите и не доставляйте проблем.

Слова опустились между ними почти бесшумно. Как сухой лист, упавший в неподвижную воду. Кассия очень медленно поставила чашку на стол. Так осторожно, будто стекло могло треснуть от одного неосторожного движения.

Её учили вести хозяйство. Учили составлять меню, принимать гостей, разбираться в торговле, читать отчёты, изучать языки и политику, вести переписку, считать расходы поместья и следить за работой слуг. Долгие годы все эти знания были единственным доказательством того, что она может быть хоть чем-то полезна. Она вдруг вспомнила бесконечные вечера за книгами по управлению поместьями, ледяной голос наставницы, страницы отчётов, которые приходилось переписывать снова и снова только потому, что почерк казался недостаточно аккуратным.

Вспомнила ночь, проведённую над торговыми таблицами, потому что отец однажды холодно сказал:

«Хотя бы в чём-то от тебя должна быть польза».

И теперь оказалось, что всё это никому не нужно. Достаточно было просто существовать тихо. Она опустила взгляд на собственные руки. Когда-то эти пальцы не успевали заживать. Свежие раны покрывались тонкими корочками, которые снова срывались после очередного наказания. Она помнила, как дрожали руки после ударов, когда приходилось продолжать писать, несмотря на кровь, выступавшую между пальцами.

— Понятно.

Улыбка на её губах осталась прежней. Безупречной. Той самой, за которой она пряталась всю жизнь — её безупречный щит и вечный спутник. За ней Кассия привыкла скрывать страх, боль, разочарование, одиночество. И никто никогда не замечал разницы.

— Благодарю за ужин. Я бы хотела вернуться в свои покои.

Её голос прозвучал удивительно спокойно. Она поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет, и вышла. Азарион не остановил её.

В коридорах уже горели ночные лампы. Когда дверь её спальни закрылась, Кассия не стала звать служанок. Не сняла украшения. Не расплела волосы. Она просто дошла до кровати и опустилась на неё прямо в платье, чувствуя, как тяжёлый день наконец оседает внутри тихой пылью. За окном шелестели листья. Где-то в темноте пела ночная птица. А внутри было удивительно пусто, словно кто-то осторожно вынул из неё всё, что она столько лет пыталась сохранить.

И сон пришёл быстро. Так приходит дождь на иссохшую землю — без предупреждения, без слов и без сил сопротивляться.

----------

Том 1 Глава 11

Ночь прошла беспокойно. Утром Кассия проснулась раньше рассвета. Сад ещё спал под лёгкой дымкой, служанки только начинали сновать по коридорам, а дворец хранил ту особенную тишину, которая бывает лишь перед восходом солнца, когда даже птицы ещё не решили, стоит ли им просыпаться.

Она долго сидела у окна. Слова Азариона почему-то продолжали звучать внутри.

«Просто тихо живите и не доставляйте проблем».

Удивительно простая просьба. Наверное, даже лёгкая. Разве не этим она занималась всю жизнь? Быть удобной. Незаметной. Не просить лишнего. Не мешать. Не занимать слишком много места. Кассия невольно провела пальцами по обложке своего блокнота. Все эти годы она училась быть полезной, потому что только польза давала право существовать, а теперь оказалось, что от неё требуется лишь одно — не вмешиваться. И она решила, что сможет. Сможет быть тихой. Сможет не ожидать слишком многого. Сможет пережить этот новый дом так же, как пережила Север.

День прошёл спокойно. Она вновь навестила оранжерею. Немного почитала. Долго перебирала сушёные травы. Даже служанки, помогавшие ей с причёской, заметили, что герцогиня необычно молчалива.

Ближе к вечеру в дверь постучали. На пороге стоял дворецкий.

— Ваша Светлость просил передать, что приём начнётся через два часа.

Кассия медленно подняла голову. Хотя она знала об этом ещё со вчерашнего вечера, слова всё равно прозвучали неожиданно. Словно всё это время ей удавалось притворяться, будто ничего не случится.

Дворецкий поклонился.

— Платье уже подготовлено.

Когда дверь закрылась, в комнате снова стало тихо. За окнами медленно зажигались фонари. Где-то далеко звучала музыка. Во дворец уже прибывали гости.

Кассия подошла к стоящему у стены платью.

Платье было соткано из густого, словно сама ночь, шёлка — глубокого сапфирово-чёрного оттенка, в котором под лучами света вспыхивали едва заметные полуночные переливы. Открытые плечи выглядели одновременно дерзко и величественно. Линия выреза была обрамлена несколькими рядами золотых нитей, расходящимися веером к центру груди, словно лучи восходящего солнца над пустыней. Каждая золотая полоска была настолько тонкой, что напоминала искусно выкованную филигрань, а не вышивку. Талию охватывал широкий пояс, он был выполнен из переплетённых золотых пластин, украшенный тончайшей гравировкой. В самом центре покоился крупный овальный фиолетовый камень необычайной красоты, окружённый ажурной оправой из золота. От камня ниспадали тонкие цепочки, увенчанные миниатюрными подвесками, которые тихо звенели при каждом шаге, будто нашептывали забытые молитвы древним богам. Юбка начиналась мягкими складками и свободно стекала к полу тяжёлыми волнами, напоминающими течение великой реки среди пустынных песков. Особое очарование придавали платью длинные полупрозрачные рукава из дымчатого шифона. Они ниспадали широкими колоколами почти до колен, словно тонкие крылья, сотканные из вечернего тумана. По краям их украшала узкая золотая кайма с древними геометрическими узорами. На плечах покоились широкие золотые манжеты с инкрустацией из тёмно-фиолетовых камней.

Ни одной лишней детали. Лишь холодная гармония власти, красоты и древнего благородства восточных дворцов.

Она долго смотрела на него.

Потом едва слышно спросила пустую комнату:

— Просто не мешаться?

Ответа, разумеется, не последовало.

Служанки пришли незадолго до заката. Они двигались почти бесшумно, как тени среди золотого света, медленно заполнившего комнату, и Кассия позволила им делать всё необходимое, не задавая вопросов и почти не поднимая глаз. Её волосы осторожно расплели и снова уложили, позволив нескольким длинным локонам свободно спуститься на плечи. В золотистые пряди вплели тонкие цепочки и маленькие сапфиры, которые тихо позванивали при каждом движении головы, словно далёкие колокольчики где-то среди вечерних садов.

Когда платье наконец коснулось её кожи, Кассия невольно вздрогнула. Тяжёлый шёлк оказался прохладным, как вода в горных озёрах.

— Ваша Светлость ожидает вас.

Коридоры дворца уже наполнились тёплым светом сотен ламп. Белый камень стен казался золотым, а запах цветов и благовоний медленно растекался по воздуху. Издалека доносились голоса гостей и негромкая музыка.

Азарион обернулся не сразу.

Сначала Кассия увидела только профиль, освещённый последними лучами заходящего солнца, золотые волосы, в которых запутался вечерний свет, и тонкую цепочку серьги, медленно качнувшуюся возле шеи. А потом он поднял голову. И на несколько мгновений время словно остановилось. Она привыкла видеть его в дорожной одежде, в тренировочном костюме, в белых одеждах Востока, но сейчас перед ней стоял настоящий герцог Ашерисс.

Он был облачён в одежды, сотканные из белоснежного шёлка. Под лучами солнца ткань переливалась тёплым золотом, словно хранила в себе сияние бескрайних песков на рассвете. Длинный кафтан свободно ниспадал до пола, подчёркивая высокий рост и широкие плечи. Поверх плеч лежала длинная накидка насыщенного аметистового оттенка, словно сотканная из вечернего неба. Одежды на груди были намеренно распахнуты: белоснежная ткань мягкими складками расходилась от ключиц, открывая крепкую грудь и бронзовую кожу. Это не выглядело вызывающе — скорее естественно, как у правителя, рождённого под палящим солнцем, которому чужды лишние условности.

Его золотые волосы свободными волнами спадали на лоб и затылок, будто их постоянно ласкал тёплый пустынный ветер. Светлые пряди отливали жидким золотом, контрастируя с прохладным сиреневым оттенком глаз — напоминающим первые минуты сумерек над храмами древнего Востока.

Стоя рядом, они выглядели словно две противоположные стихии, созданные друг для друга. Она — тихая, загадочная ночь, окутанная сапфировыми тенями и золотом звёзд. Он — первое солнце нового дня, озаряющее мир мягким сиянием белого шёлка и тёплого золота.

Азарион тоже смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Восточные одежды неожиданно подошли ей так, будто она родилась среди этих дворцов.

Первой отвела взгляд Кассия.

— Вы выглядите очень... по-восточному.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Это комплимент?

Её взгляд остановился на серьге.

— Я просто не знала, что мужчины Востока носят украшения.

— Это не украшения.

Он коснулся серьги пальцами.

— Артефакты.

Кассия тихо фыркнула. И этот звук вдруг разрушил странную неподвижность между ними, будто кто-то распахнул окно в слишком тихой комнате. Азарион подошёл ближе.

Совсем немного. Но этого оказалось достаточно.

Она почувствовала запах сандала, дыма и чего-то тёплого, напоминающего нагретый солнцем камень. Его взгляд медленно скользнул по золотым цепочкам на её плечах, по открытой коже, по тёмному шёлку.

Ещё совсем недавно эта девушка казалась ему северной тенью, случайно занесённой в его дом холодным ветром. Теперь же она стояла перед ним, окружённая золотым светом заката, и была удивительно похожа на ночь перед рассветом — ту самую короткую, тихую минуту, когда мир уже перестаёт принадлежать темноте, но солнце ещё не успело взойти.

Совсем недавно она была для него лишь политической проблемой. А теперь стояла перед ним, и он впервые не мог заставить себя смотреть куда-то ещё.

Азарион протянул руку. Кассия смотрела на неё несколько секунд. Потом осторожно вложила свою ладонь в его. И впервые её пальцы не показались ему ледяными.

А за окнами уже звучала музыка. Двери большого банкетного зала распахнулись, впуская гостей внутрь. Кассия медленно вошла, рассматривая помещение. Высокие арочные окна поднимались почти до самого потолка, и даже сейчас, когда за ними уже сгущались сумерки, в них отражались сотни магических огней, парящих под сводами словно маленькие звёзды. Белый мрамор мягко сиял под ногами, колонны были увиты живыми ветвями сиреневых глициний, а между ними струились длинные полотна тончайшего шёлка цвета вечернего неба.

Фиолетовые цветы были повсюду.

Они спускались с высоких балконов длинными живыми гирляндами, оплетали белые колонны, лежали на столах среди золотых подсвечников и плавали в широких чашах из светлого камня, наполненных водой настолько прозрачной, что лепестки казались отражениями самих себя. В воздухе стоял лёгкий сладковатый аромат, смешанный с запахом горячего воска, зрелых фруктов и тёплого вина, и от этого зал казался не просто украшенным к празднику, а похожим на огромный сад, случайно выросший под сводами дворца.

По краям располагались небольшие столики, окружённые диванами и низкими креслами, где уже сидели гости, тихо переговариваясь между собой, а в центре тянулись длинные фуршетные столы, заставленные блюдами настолько искусно, что Кассии временами казалось, будто она смотрит не на еду, а на произведения ювелиров и художников, которым вдруг пришло в голову работать с фруктами, мёдом и сахаром.

Между столами оставалось широкое пространство для танцев. Под высокой цветочной аркой сидели музыканты, и их мелодия текла по залу медленно и спокойно, словно тёплая вода, заполняющая каменные каналы Востока после дождя.

Кассия стояла рядом с Азарионом на верхней площадке лестницы и чувствовала, как постепенно стихают разговоры. Десятки лиц обернулись к ним. Сиреневый камень на её обручальном кольце холодил палец. Азарион сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал спокойно, негромко, но каким-то образом его услышал весь зал.

— Благодарю вас за то, что приняли наше приглашение.

Он ненадолго замолчал, а затем повернулся к ней.

— Позвольте представить вам мою супругу, герцогиню Кассию Ашерисс.

На несколько мгновений воцарилась тишина.

Потом гости начали склонять головы. Кто-то поклонился. Кто-то приложил ладонь к груди. Кто-то произнёс слова приветствия. Кассия ответила лёгким поклоном, стараясь не думать о количестве взглядов, обращённых к ней, потому что стоило ей хотя бы на секунду представить, сколько людей сейчас рассматривают её лицо, её платье, её руки в перчатках, как под кожей начинало разливаться знакомое холодное оцепенение.

Азарион протянул руку.

— Первый танец, Ваша Светлость?

Она опустила взгляд. Его пальцы были длинными и светлыми, а сиреневый камень на перстне отражал огни свечей так же холодно, как её собственное кольцо. На одно короткое мгновение ей вспомнился свадебный зал. Тяжёлое платье. Дрожащие пальцы. Короткий поцелуй, после которого сердце почему-то билось так быстро, словно она бежала через весь дворец.

Кассия вложила ладонь в его руку.

— Вы всё равно не позволите отказаться.

— Вероятно.

Он повёл её вниз по ступеням. Музыка стала тише. Гости расступились. Когда ладонь Азариона легла ей на талию, а её пальцы осторожно коснулись его плеча, весь зал вдруг оказался удивительно далеко.

Он двигался спокойно и уверенно, будто музыка была ему знакома с рождения. Кассия несколько раз сбилась. Если бы старая наставница увидела её сейчас, Кассию наверняка наказали бы до кровавых ран.

Постепенно она начала слышать его шаги. Его дыхание. Медленный ритм музыки. Некоторое время они танцевали молча.

Потом Азарион неожиданно спросил:

— Зачем вам отдельный кабинет?

Кассия немного смутилась. Она редко говорила о таких вещах. Особенно с людьми, которые не спрашивали.

— Мне нужно место для работы.

— Для работы?

Она кивнула.

— Для трав.

Азарион слегка приподнял бровь.

— Для трав.

— И книг.

— И книг.

— И чая.

Некоторое время он смотрел на неё так, словно пытался понять, шутит она или нет.

— Только не говорите, что собираетесь открыть чайную прямо во дворце.

Кассия впервые за вечер тихо рассмеялась.

— А это плохая идея?

— Зависит от того, сколько человек вы собираетесь отравить.

— Только самых раздражающих.

— Тогда, боюсь, я нахожусь в опасности.

Он посмотрел на неё несколько секунд. Потом уголки его губ едва заметно дрогнули. Огни города мерцали далеко внизу, а музыка продолжала кружить вокруг них, смешиваясь с ароматом цветов и воска. Кассия вдруг поняла, что впервые за весь вечер перестала думать о том, как выглядит со стороны.

— И что вы собираетесь делать со всеми этими травами?

Она помолчала. Пальцы, лежавшие на его плече, едва заметно дрогнули.

— Собирать чайные смеси.

— Это звучит слишком просто.

— Потому что это просто.

Она подняла глаза. В свете свечей сиреневые глаза Азариона казались почти тёмными.

— Чай может согреть человека, когда ему холодно. Может успокоить, когда страшно. Может помочь уснуть. Может напомнить о доме.

Он ничего не ответил. Она почувствовала, как музыка постепенно подходит к концу.

— Иногда, — тихо добавила Кассия, — это единственное хорошее, что случается за весь день.

Последние ноты растаяли под сводами зала. Гости начали аплодировать. Кассия уже собиралась сделать шаг назад. Но Азарион почему-то не сразу отпустил её руку. И лишь спустя несколько ударов сердца его пальцы медленно разжались, будто он сам заметил это слишком поздно.

А приём в честь новой герцогини продолжался далеко за полночь.

----------

Том 1 Глава 12

Золотой свет многочисленных люстр мягко растекался по высоким сводам дворца, отражаясь в огромных окнах, за которыми уже давно опустилась тёплая ночь, и превращал белый мрамор в тёплый янтарь. Музыка струилась под куполами медленно и плавно, словно тёплая река, огибающая гостей, а воздух был наполнен ароматами цитрусов, вина, жасмина и сладких восточных благовоний, которые медленно тлели в серебряных чашах у колонн.

Кассия впервые за долгое время не чувствовала себя чужой. Не полностью. Конечно, взгляды никуда не исчезли. Их по-прежнему сопровождали шёпоты, осторожное любопытство и настороженность, однако в этот вечер в них почти не было прежней откровенной неприязни. Кто-то приглашал её танцевать. Кто-то осторожно спрашивал о северных лесах. Молодые лорды пытались развлечь её беседой.

Азарион находился рядом почти весь вечер. Не настолько близко, чтобы это можно было назвать заботой. Но и не настолько далеко, чтобы кто-либо посмел забыть, чья она жена. Иногда его ладонь ложилась на её талию во время танца. Иногда он склонялся чуть ближе, отвечая очередному гостю. Иногда она чувствовала на себе его взгляд прежде, чем успевала обернуться. И именно поэтому Кассия позволила себе ошибиться. Позволила поверить, что этот вечер действительно закончится спокойно.

Разговор вспыхнул у дальнего стола почти незаметно. Сначала кто-то упомянул западный род. Потом заговорили о судебном разбирательстве. О контрабанде артефактов. О сыне, лишённом титула и наследства после того, как его отец был признан виновным. Огонь свечей тихо дрожал в бокалах. За окнами шумели ночные сады. А в центре зала несколько человек обсуждали чужую судьбу так спокойно, будто речь шла о погоде.

— Справедливое решение, — произнёс один из лордов, медленно вращая бокал в пальцах. — Подобную кровь нельзя допускать к власти.

Несколько человек согласно кивнули.

— Род отвечает за род.

— Дети наследуют не только имя.

— Иначе ошибки родителей будут повторяться вновь.

Кассия медленно поставила бокал на стол. Красное вино качнулось внутри тонкого стекла. В свете свечей оно казалось слишком густым. Слишком похожим на кровь. Почему-то именно в этот момент ей показалось, что в огромном зале стало холоднее, хотя за окнами всё ещё стояла тёплая южная ночь, а свечи продолжали спокойно гореть.

Пожилой мужчина заметил её взгляд.

— А что думает наша герцогиня?

Музыка никуда не исчезла. Она всё ещё звучала. Но теперь казалась далёкой. Словно кто-то закрыл двери между ней и этим залом. Кассия чувствовала взгляды. Она прекрасно понимала, о чём её спрашивают. И ещё лучше понимала, какого ответа от неё ждут. Её взгляд остановился на собственных руках. На тонких пальцах, закованных в перчатки. На золотом кольце с сиреневым камнем. На тёмном вине.

Потом спокойно сказала:

— Мне кажется, дети не должны платить за чужие грехи.

Ответ прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Одна из пожилых дам, сидевшая неподалёку, медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор тихо звякнул.

— Иногда сам факт рождения уже становится последствием чужого греха.

После этих слов наступила тишина. Она не была громкой. Никто не ахнул. Никто не возмутился. Но что-то незримое словно прошло через весь зал, и Кассия поняла, что все присутствующие услышали именно то, что должны были услышать. Все поняли. Кассия тоже.

Она не смотрела по сторонам. Не искала чужих лиц. Только почему-то чувствовала Азариона рядом особенно отчётливо. Он молчал. Не остановил её. Не сказал, что разговор следует закончить. Не попросил сменить тему. Он просто стоял рядом. И именно это оказалось больнее всего.

Кассия подняла голову.

— Если отец совершил преступление, судить следует отца.

Её голос оставался ровным.

— Если жена предала мужа, виновата жена.

Кто-то едва заметно нахмурился.

Кто-то отвёл взгляд.

А она продолжила:

— Дети рождаются без права выбирать свою кровь.

Молодой дворянин усмехнулся. Совсем тихо.

— Иногда кровь всё-таки говорит сама за себя.

Кассия посмотрела на него. Без злости. Без раздражения. Только с какой-то усталостью, которая бывает у человека, слишком долго идущего по снегу.

— Возможно.

Она немного помолчала. В зале было настолько тихо, что слышался треск свечей.

— Но тогда никто из нас не заслуживает права быть судимым по собственным поступкам.

После этого никто больше не заговорил. Кто-то сменил тему. Музыка снова заиграла громче. Гости вернулись к танцам. Но вечер был уже испорчен.

И только Кассии казалось, что холод всё ещё стоит где-то рядом, притаившись между золотыми колоннами и высокими окнами. Азарион оставался совершенно спокойным. Лишь его пальцы чуть сильнее сжимали ножку бокала, словно тонкое стекло внезапно стало единственным, что удерживало внутри него нечто гораздо более тяжёлое, чем вино.

Последние гости покинули дворец далеко за полночь.

Музыка смолкла постепенно, будто растворяясь в длинных золотых галереях, где ещё совсем недавно кружились пары и звенели бокалы, а теперь слышались только удаляющиеся шаги слуг да тихий шелест занавесей, которые тревожил ночной ветер, проникавший через приоткрытые окна. Запах цветов, вина и благовоний всё ещё стоял в воздухе, но стал каким-то тяжёлым, словно сам вечер устал от собственного великолепия.

Кассия шла рядом с Азарионом и чувствовала его молчание почти физически. За окнами медленно шумели тёмные сады, ночные птицы перекликались где-то в ветвях жасминовых деревьев, а фонтаны внизу переливались серебром, однако Кассии казалось, будто весь дворец постепенно погружается под воду и вместе с ним исчезают звуки, запахи и даже собственное дыхание.

Когда двери общей гостиной закрылись за ними, тишина стала почти осязаемой. Лунный свет лежал на полу длинными бледными полосами, превращая белый мрамор в холодный лёд.

Она тихо произнесла:

— Вы позволили им говорить обо мне так, словно меня вообще нет.

Азарион стоял у окна. Он даже не обернулся. Лишь его плечи едва заметно напряглись.

— Они говорили не о вас.

За окном ветер качнул ветви магнолии, и белые лепестки, сорвавшись, медленно пролетели мимо стекла. Кассия подняла голову.

— Все в этом зале говорили обо мне.

Он молчал. Это молчание длилось несколько ударов сердца.

Слишком долго.

— И вы стояли рядом.

Азарион медленно повернул голову. Лунный свет лёг на его лицо, сделав сиреневые глаза почти бесцветными.

— Потому что они имеют право ненавидеть Север.

Что-то внутри неё надломилось так тихо, что она сама не сразу это услышала. Она резко обернулась. Шёлк платья всколыхнулся вокруг ног.

— Я не Север!

Её голос сорвался неожиданно даже для неё самой. Она не собиралась кричать. Не собиралась показывать, насколько больно. Но весь вечер она стояла среди людей, которые смотрели на неё так, словно она была чужим преступлением, а теперь человек, который должен был хотя бы один раз сказать «достаточно», стоял перед ней и говорил о ненависти так спокойно, будто речь шла о погоде.

Азарион смотрел на неё долго. За его спиной медленно колыхались занавеси.

— Для Востока разница не так велика.

Эти слова ударили сильнее пощёчины. Кассии вдруг показалось, будто в комнате стало холодно, как тогда, на Севере, когда зимой ветер проникал под двери и покрывал инеем внутреннюю сторону окон.

Она подняла голову. Голос дрогнул лишь однажды. Совсем немного.

— Ты ненавидишь меня за кровь, которую я не выбирала.

Азарион замер. Она никогда прежде не обращалась к нему так. Без титула. Без привычной осторожности.

— Но знаешь что, победитель?

Она улыбнулась. Очень горько. Так улыбаются люди, которым больше нечего терять.

— Сейчас я тоже ненавижу тебя.

Он замер. В комнате стало тихо. Настолько тихо, что слышно было только дыхание.

Азарион сделал шаг вперёд.

— За что?

Она смотрела прямо ему в глаза.

— За то, что ты смотришь на меня и видишь только её — дочь предателя. А не меня.

Азарион подошёл ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько шагов. Луна освещала её лицо. Он впервые заметил, что Кассия дрожит вовсе не от страха. Её дрожь была похожа на тонкое пламя, которое отказывается гаснуть даже под дождём.

Его голос стал тише. И от этого опаснее.

— А кто ты?

Кассия долго молчала. За окном медленно двигались облака. Лунный свет то касался её лица, то исчезал. И только тогда он увидел в её глазах слёзы. Не пролитые. Упрямо удерживаемые. Словно даже сейчас она запрещала себе слабость.

— Та, кто выжила.

Она выдохнула. Эти слова прозвучали почти неслышно.

— И ты меня этим не сломаешь.

На ресницах дрогнула слеза. Но так и не упала.

— Никто не сломает.

Азарион смотрел на неё. Долго. Слишком долго. Впервые он видел перед собой не северную невесту, не политический договор, не дочь Вальгарда и не символ чужой победы. Перед ним стояла девушка, которая держалась из последних сил и всё равно отказывалась склонить голову.

Кассия отвернулась. Очень медленно. Будто движение причиняло боль.

— Я никогда не выбирала своего отца.

Слова растворились в темноте комнаты. Азарион ответил почти сразу. Так же тихо. Так же холодно.

— А Восток никогда не выбирал тебя.

Несколько секунд она стояла неподвижно. Будто не сразу поняла услышанное. Будто позволила словам проникнуть глубже, чем следовало. Потом горько усмехнулась. Первая слеза наконец сорвалась вниз.

— Если ты закончил судить меня за чужие грехи, я хотела бы лечь спать.

Она ушла. Дверь спальни закрылась почти бесшумно. И именно эта тишина вдруг оказалась самым громким звуком за весь вечер.

Азарион остался один. Посреди полутёмной гостиной. Он медленно посмотрел на дверь, за которой исчезла Кассия. И впервые за долгое время внутри него шевельнулось что-то странное. Не вина. Не сожаление. Пока ещё нет. Лишь ощущение человека, который слишком поздно понял, что ударил того, кто и без него всю жизнь стоял под дождём. И от этого почему-то стало трудно дышать. Потому что некоторые слова исчезают сразу после того, как их произносят.

А некоторые остаются в комнате надолго.

Иногда — навсегда.

----------

Том 1 Глава 13

Дни начали складываться один в другой так незаметно, словно кто-то осторожно перелистывал страницы книги, не позволяя задержаться ни на одной из них слишком долго. Утром над дворцом поднимался тёплый морской ветер, наполняя галереи запахом соли и цветущих деревьев, днём солнце медленно скользило по белым колоннам и золотым карнизам, а к вечеру вода в каналах темнела и становилась похожей на расплавленное стекло, в котором дрожали огни дворцовых ламп.

Азарион почти всегда отсутствовал. Иногда Кассия видела его ранним утром, когда слуги только открывали ставни и в комнаты проникал бледный свет рассвета, иногда — поздно вечером, когда он возвращался из академии или совета, утомлённый, с потемневшим взглядом и запахом дождя или дорожной пыли на одежде. Его дни принадлежали Востоку: бесконечным отчётам, заседаниям, письмам, магам, пограничным гарнизонам и тем существам, которые всё чаще появлялись у дальних поселений. Он словно всё время находился где-то далеко, даже когда стоял совсем рядом.

Азарион совершенно не понимал, что делать с ней. И потому просто… оставлял её в стороне. Для него Кассия пока существовала где-то отдельно от его настоящей жизни. Он женился потому, что был обязан. И она прекрасно это понимала.

Дни Азариона продолжали течь прежним руслом. Кассия же существовала где-то на берегу этого потока. Иногда ей казалось, что она похожа на растение, случайно пересаженное в чужой сад: земля вокруг уже была тёплой и плодородной, воздух пах цветами и морем, но корни всё ещё помнили холодный северный камень. Она не хотела становиться красивой вещью, оставленной в солнечной комнате. Не хотела быть ещё одной обязанностью. Не хотела превращаться в женщину, которую вспоминают только во время официальных ужинов. Ей хотелось жить.

Однажды вечером, когда над дворцом уже опускались сиреневые сумерки и в открытые окна проникал запах нагретых за день камней, Кассия спустилась в малую гостиную, намереваясь поужинать, и остановилась у самого входа.

Комната была наполнена мягким золотым светом. Низкий стол оказался почти полностью скрыт под картами, свитками и раскрытыми книгами, а вокруг него расположились те самые люди, которых она успела увидеть ещё во время путешествия. Айрон что-то горячо объяснял, размахивая рукой так широко, что едва не опрокинул кубок. Каэль сидел на подлокотнике кресла, лениво покачивая ногой и наблюдая за спором с видом человека, которому одинаково интересно и происходящее, и то, чем всё закончится. Солея медленно вращала бокал между пальцами, а Лира перебирала какие-то записи. Азарион стоял у стола. Волосы его были немного растрёпаны, светлая рубашка расстёгнута у воротника, а на лице лежала та усталость, которую уже невозможно скрыть ни положением плеч, ни спокойным голосом.

Разговор шёл о существе, появившемся возле восточных поселений. Небольшой хищник выпускал в воздух ядовитое облако, способное парализовать человека на несколько часов, и за это время зверь успевал начать пожирать жертву, прежде чем та приходила в себя. Чаще всего погибали пастухи, травники и люди, уходившие далеко в лес.

Кассия слушала молча. За открытыми окнами шелестели пальмы. Тёплый ветер медленно колыхал занавеси. А вместе с голосами магов вдруг пришли воспоминания о горных тропах, влажных ущельях, запахе мха после дождя и серых камнях, на которых её мать раскладывала собранные травы. Эти существа были ей знакомы. Слишком хорошо. Она помнила, как мать заставляла её дышать через влажную ткань, помнила горечь определённых растений и долгие часы, проведённые над книгами.

И потому слова вырвались почти сами собой.

— Если вымочить ткань в отваре порошка моринги и закрыть лицо, яд распадётся раньше, чем попадёт в лёгкие.

Голоса стихли лишь на мгновение. Азарион устало провёл ладонью по лицу, будто пытаясь разогнать невидимую тяжесть, накопившуюся за последние дни.

— Кассия, не сейчас.

Он произнёс это спокойно. Без раздражения. Без злости. Но именно поэтому слова прозвучали особенно тихо и тяжело, словно дверь закрылась совершенно бесшумно. Кассия почувствовала, как её пальцы медленно остывают на подлокотнике кресла. Она не ответила. Лишь опустила взгляд на разложенные карты, которые вдруг стали ей совершенно чужими.

Разговор продолжился почти сразу. Айрон снова заговорил. Солея что-то возразила. Азарион наклонился над столом. Только Каэль неожиданно нахмурился. Он больше не слушал остальных. Чёрные глаза задумчиво остановились на Кассии. Потому что северная герцогиня, которую все считали политической заложницей и красивой проблемой, только что назвала способ защиты от яда, о котором не знало большинство восточных магов.

Он впервые подумал:

откуда, во имя Солнца, северная дворянка знает такие вещи?

Кассия же весь вечер просидела тихо, сложив руки на коленях. За окнами уже сгущалась ночь. Лунный свет ложился на пол длинными серебряными полосами, похожими на трещины во льду. И впервые с момента своего приезда она особенно ясно почувствовала, насколько одиноко может быть человеку среди людей. Не тогда, когда рядом никого нет. А тогда, когда тебя не слышат.

Следующее утро началось медленно, словно сам дворец ещё не окончательно проснулся после жаркой ночи. Кассия сидела у окна с чашкой ещё тёплого чая, наблюдая, как ветер осторожно качает белые лепестки в саду внизу. Утро было удивительно тихим. Даже птицы пели где-то далеко, словно не желая нарушать эту прозрачную неподвижность.

Стук в дверь прозвучал мягко. В комнату вошёл Алан, и в его обычно спокойном лице скользнуло что-то необычное, почти мальчишеское, словно он принёс не распоряжение господина, а маленькую тайну.

— Господин Азарион дал разрешение передать вам комнату, о которой вы просили, госпожа.

Кассия медленно подняла взгляд от чашки. Свет коснулся её ресниц, задержался на золотистых глазах.

— Правда?

В её голосе не было привычной осторожности, и эта короткая, почти детская искренность заставила дворецкого невольно улыбнуться.

— О, госпожа, — произнёс он чуть тише, будто боялся спугнуть собственную задумку, — мне кажется, это место давно ожидало именно вас.

Любопытство вытеснило остатки сна так же легко, как утренний ветер разгоняет туман над водой, и уже через несколько минут Кассия шла вслед за Аланом по западному крылу дворца.

Здесь было особенно тихо. Широкие галереи постепенно сменились узкими коридорами, где солнечный свет лежал на полу отдельными пятнами, проникая сквозь высокие арки, а запах сада становился всё слабее, уступая место древесине, старому камню и нагретой штукатурке. Они поднялись по узкой лестнице, ступени которой были чуть стёрты временем, и остановились перед массивной деревянной дверью. Алан положил ладонь на ручку и, выдержав короткую паузу, словно опытный рассказчик перед самым важным моментом истории, распахнул её.

Комната встретила Кассию светом. Огромное окно занимало почти всю стену, и утреннее солнце свободно разливалось по полу, по светлым доскам, по стенам, по мебели, превращая воздух в тёплое золотистое марево. Полупрозрачные занавеси медленно дышали от ветра, впуская внутрь запах трав, нагретой зелени и чего-то едва уловимо сладкого, похожего на цветущий мёд. По сторонам окна тяжёлыми складками ниспадали тёмно-коричневые шторы, напоминавшие кору старых деревьев, и это неожиданное сочетание света и тени делало комнату похожей одновременно и на солнечную террасу, и на укрытие где-нибудь в лесу.

Вторая половина помещения скрывалась за резной ширмой. Там стояли многочисленные стеллажи, полки и стеклянные шкафчики, в которых уже ожидали пустые колбы, ступки, небольшие металлические щипцы, чайники, подставки и десятки маленьких баночек, словно кто-то долгие годы собирал всё необходимое для человека, которого никогда прежде не видел. Вдоль стены тянулись низкие тумбы с множеством ящиков. Некоторые из них были приоткрыты. Внутри лежали чистые свёртки бумаги, льняные мешочки и тонкие деревянные коробочки. У противоположной стены располагалась небольшая кухня: узкая каменная столешница, медный чайник, небольшая печь и полки для посуды, над которыми висели медные ковши, тихо покачивавшиеся от ветра. А возле окна стояло большое кресло-качалка, укрытое мягким пледом цвета выцветшего льна, и рядом с ним — круглый столик, на который падал прямой солнечный свет.

Именно туда первым делом подошла Кассия. Она двигалась медленно, почти осторожно, будто боялась, что комната исчезнет, если прикоснуться к ней слишком резко. Пальцы скользнули по гладкой древесине стола. Ладонь коснулась полок. Стекло прохладно отозвалось под кончиками пальцев. И вдруг ей показалось, что воздух в груди стал глубже.

Это была не спальня, куда её поселили как супругу герцога. Не роскошные покои, предназначенные для новой хозяйки Востока. Не чужой дворец. Это место не требовало от неё быть герцогиней. Не требовало улыбаться. Не требовало соответствовать. Оно просто существовало. И впервые за долгое время что-то внутри неё осторожно ослабило хватку, словно пальцы, слишком долго державшиеся за край обрыва.

В груди стало неожиданно тепло.

— Я и мечтать о таком не смела, — тихо произнесла Кассия.

Её голос прозвучал почти шёпотом. Словно громкие слова могли разрушить эту неожиданную тишину. Она обернулась.

— Благодарю вас, Алан.

Искренность, с которой были сказаны эти слова, заставила дворецкого на мгновение опустить взгляд. Потому что за всё время он ещё ни разу не видел у новой герцогини такого выражения лица.

— Для меня честь угодить вам, госпожа.

Он вложил в её ладонь маленький бронзовый ключ. Металл ещё хранил тепло его пальцев. Ключ оказался совсем лёгким. Но Кассия смотрела на него так, словно держала не кусочек бронзы, а право наконец закрыть дверь перед всем миром.

Алан тактично поклонился и ушёл. Дверь тихо закрылась. И в комнате снова остались только солнечный свет, запах дерева и шорох занавесей.

Кассия медленно подошла к окну и разжала ладонь. Маленький ключ лежал на её коже, поблёскивая в лучах солнца. Это место… было только её.Весь остаток дня Кассия провела в комнате. Она переносила сюда свои сокровища медленно и бережно, будто боялась спугнуть это странное ощущение уюта. Постепенно пустое пространство начинало дышать. На стеллажах появлялись стеклянные колбы, внутри которых переливались порошки всех оттенков — от светлого до тёмного, словно кто-то собрал в тонких сосудах закаты, лесной мох и высохшую землю после дождя. Рядом ложились небольшие льняные мешочки с сушёными ягодами, связки трав, перевязанные тонкими нитями, засушенные цветы, деревянные и каменные ступки, маленькие ножи, баночки для специй.

Особенно бережно она достала чайный сервиз. Тонкий белый фарфор с золотистой росписью чуть потускнел от времени, и в некоторых местах золото почти стёрлось под прикосновениями многих лет. Кассия долго держала одну из чашек в ладонях, ощущая прохладу гладкой поверхности даже сквозь тонкую кожу пальцев. И почти сразу время дрогнуло.

Перед глазами возникли тёплые руки матери. Запах сушёных трав. Тихое потрескивание огня. Маленькая Кая, сидящая прямо на полу и старательно растирающая ягоды в тяжёлой ступке, которая тогда казалась ей почти неподъёмной. За окнами старого дома шумел ветер. Где-то на кухне кипела вода.

А мать улыбалась.

— Не спеши, Кая.

Её голос всегда звучал удивительно спокойно, словно ни один ветер мира не мог потревожить его.

— Чай чувствует настроение того, кто его готовит.

Сначала прогревали чайник горячей водой, позволяя фарфору согреться, затем раскладывали травы, перебирая их пальцами, словно драгоценности. Иногда мать растирала сухие листья в ступке, иногда добавляла ягоды, лепестки цветов или редкие специи, и весь дом постепенно наполнялся густым ароматом, в котором смешивались лето, солнце и лесные дороги. Тогда Кассии казалось, что мир состоит только из этих вечеров. Что мать всегда будет сидеть напротив. Что огонь никогда не погаснет.

Она медленно поставила сервиз на отдельную полку. Туда, где на него падал солнечный свет. Ветер осторожно шевелил занавеси, и тонкие связки сушащихся растений едва слышно касались друг друга, напоминая тихий шёпот.

Кассия подошла к креслу возле окна и впервые за долгое время сняла перчатки. Пальцы коснулись корешков книг. Она перебирала их медленно, пока не остановилась на старом романе о южной путешественнице — женщине, которая одна пересекала моря, поднималась в горы и уходила в пустыни, не спрашивая ни у кого разрешения.

Она устроилась в кресле, поджав ноги, и раскрыла знакомые страницы. За окном постепенно сгущался вечер. Тёплый ветер перебирал распущенные волосы, принося запах сада и нагретого камня. Где-то внизу шумела вода, а в комнате уже горела небольшая лампа, наполняя пространство мягким янтарным светом.

Строки медленно плыли перед глазами. Героиня снова уходила в путешествие. Снова выбирала дорогу. Снова была свободна. И каждый раз сердце Кассии отзывалось на эти страницы одинаково — тихо, болезненно, словно где-то глубоко внутри существовала птица, которая давно забыла небо, но всё ещё помнила направление ветра.

Кресло слегка покачивалось. Свет становился всё мягче. И сама комната постепенно окутывала её своим теплом, как старый плед, найденный после долгой зимы. Кассия сама не заметила, как веки стали тяжёлыми. Книга медленно опустилась на колени. Последним, что она услышала, был шорох листьев за окном и тихий звон стеклянных колб, которые качнул вечерний ветер. А затем сон пришёл так осторожно, будто боялся разбудить её раньше времени.

Проснулась она уже глубокой ночью, когда масло в лампе давно догорело, а воздух в комнате успел остыть и наполниться влажной прохладой, поднимающейся из садов. Шея неприятно затекла после сна в кресле, спина ныла глухо и тяжело, словно в неё медленно оседала усталость прошедших дней. За стеклом лежала густая южная ночь. Лишь где-то далеко, среди тёмных склонов и садов, мерцали редкие огни храмов, похожие на рассыпанные по земле звёзды, забывшие дорогу к небу.

Нужно было возвращаться. Она осторожно закрыла книгу, провела пальцами по потёртой обложке и поднялась. Подсвечник оказался тяжёлым и тёплым от нагретой меди.

Дверь мастерской тихо закрылась за её спиной, а маленький бронзовый ключ мягко повернулся в замке. Металл тихо щёлкнул в тишине коридора. Коридор встретил её прохладой и длинными полосами тьмы, лежавшими между колоннами. Пламя свечи дрогнуло, будто не желало идти дальше, и Кассия невольно прикрыла его ладонью.

Темнота здесь была совсем иной, чем на Севере. Не ледяной и пустой, а тёплой, наполненной запахом моря, цветущих деревьев и влажного камня. И всё же тело помнило другое. Годы, проведённые в холодных северных коридорах, где шаги за спиной почти всегда означали боль, невозможно было забыть.

Она медленно шла вперёд, и шёлковая ткань платья тихо касалась пола, а золотистый свет свечи скользил по стенам, будто пытался удержаться за них.

«Нужно купить магическую лампу…»

Мысль пришла лениво, почти сонно. И именно тогда она услышала шаги. Очень тихие. Будто кто-то шёл далеко позади, стараясь не потревожить ночь. Кассия остановилась. Коридор оказался пуст. Лишь занавесь у открытого окна медленно колыхалась под ветром.

Она пошла быстрее. Шаги тоже. Сердце неожиданно стало тяжёлым, как перед грозой, а воздух будто загустел. Детские страхи, которым она столько лет не позволяла поднять голову, вдруг зашевелились где-то глубоко внутри, словно старые корни под снегом.

И в этот момент ветер ворвался в галерею. Свеча погасла. Темнота накрыла мгновенно, как вода, накрывающая голову. Она успела свернуть за угол. И чьи-то руки внезапно поймали её. Кассия закричала. Громко. Так, будто этот крик много лет ждал возможности вырваться наружу.

Её прижали к стене, и горячие губы внезапно коснулись её губ — не нежно, не осторожно, а скорее пытаясь остановить этот отчаянный звук, пока он не разбудил весь дворец. Мир замер. А затем она ударила. Пощёчина прозвучала в тишине коридора неожиданно звонко, словно где-то треснул лёд.

Голос её дрожал сильнее, чем ей хотелось. Несколько светлых прядей упали Азариону на лицо. На его щеке медленно выступала тонкая красная линия. Кассия почувствовала, как внутри всё холодеет. Она не надела перчатки. В полусне, уходя из своей комнаты, она забыла о них. Пальцы сами спрятались за спину.

Азарион коснулся царапины и медленно выдохнул.

— Вы до смерти напугали меня! — возмущённо воскликнула герцогиня.

— А вы зачем бросаетесь подсвечниками? — спокойно спросил он. — И кричите посреди ночи так, будто вас действительно пытаются убить.

— Сам вы сумасшедший.

Она всё ещё тяжело дышала.

— И целовать зачем было?

На мгновение в его глазах мелькнула усталость.

— Я просто пытался заставить вас замолчать.

Он поднял ладони. На коже оставались следы пыли и земли. Похоже, он действительно только что вернулся откуда-то извне.

Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Платье съехало с плеча, волосы окончательно рассыпались по спине, и сейчас она совсем не напоминала холодную северную герцогиню, о которой шептался двор. Она была похожа на испуганную птицу, случайно залетевшую в чужой дом и всё ещё ожидавшую удара.

Азарион вдруг поймал себя на совершенно неуместной мысли: «Хочу прижать её к себе. Особенно сейчас, когда она злится».

Он долго смотрел на неё. На тонкие плечи. На сбившееся дыхание. На руки, которые она так отчаянно прятала за спиной. Он уже успел увидеть шрамы. И именно поэтому не задавал вопросов.

Тишина между ними стала длинной и осторожной. Наконец Азарион щёлкнул пальцами. В воздухе вспыхнул маленький золотой шар, и мягкий свет медленно разлился по коридору, отгоняя тени. Он ничего не сказал. Лишь слегка кивнул в сторону покоев.

Они пошли рядом. Медленно. Кассия всё так же держала руки за спиной. А светящийся шар плыл впереди них, освещая путь, словно маленькое солнце, заблудившееся среди ночных садов.

Остановившись у своих покоев, она быстро открыла дверь и почти бегом скрылась в темноте своей спальни. Лишь лёгкий запах трав и цветов ещё несколько мгновений оставался в коридоре.

Азарион не ушёл сразу. Перед глазами снова возникли тонкие белые полосы на её руках. Шрамы казались почти невесомыми. Будто кто-то когда-то пытался переписать её жизнь острым лезвием и так и не сумел довести строки до конца.

----------

Том 1 Глава 14

Следующее утро пришло тихо. За полупрозрачными занавесями уже дрожал тёплый свет, золотистый и немного молочный. Кассия ещё не успела окончательно проснуться, когда в дверь осторожно постучали. Звук был таким мягким, будто кто-то коснулся дерева кончиками пальцев.

— Госпожа?

Голос Мирты прозвучал почти шёпотом. Кассия поднялась на локтях, чувствуя, как прохладный шёлк сорочки скользит по коже. Волосы рассыпались по подушке, а утренний свет лежал на покрывале тонкими полосами.

— Войдите.

Старшая служанка вошла сама. В её руках находился небольшой светильник на матовой золотистой подставке. На тонкой цепочке покачивался крошечный световой кристалл, внутри которого медленно пульсировало мягкое янтарное сияние, похожее на пойманную в ладони вечернюю звезду. Свет был совсем слабым. Именно поэтому он казался таким тёплым.

— Его светлость просил передать вам это.

Возле основания лампы лежала аккуратно сложенная записка. Кассия удивлённо села. Бумага ещё хранила лёгкий запах чернил и чего-то едва уловимого. Почерк Азариона был таким же, как он сам — уверенным и спокойным. Чёткие, немного размашистые буквы ложились на бумагу без единого колебания, будто рука никогда не знала сомнений.

«Получить удар магической лампой гораздо менее болезненно, нежели медным подсвечником».

Несколько мгновений она просто смотрела на эти слова. Потом тихо рассмеялась. Смех получился сонным и удивлённым, как первый солнечный луч, случайно проникший в закрытую комнату. Пальцы медленно провели по краю записки. Никто никогда не замечал её страхи настолько естественно, словно они были не странностью, которую следует скрывать, а частью её самой — такой же обычной, как любовь к травам или привычка заваривать чай. Мирта стояла рядом с таким довольным видом, будто всё происходящее являлось частью её собственного тщательно продуманного плана.

— Госпожа, к полудню прибудут портные. Его светлость распорядился заказать для вас гардероб и украшения.

Слова прозвучали неожиданно. Кассия подняла глаза. Несколько мгновений она молчала, будто пытаясь убедиться, что услышала правильно. На Севере одежду для неё выбирали другие. Ей доставались вещи сестры, чужие украшения, чужие цвета, чужие решения. Собственный гардероб казался чем-то столь же далёким, как путешествия или свобода.

Она осторожно сложила записку.

— Какая замечательная новость, Мирта.

В её голосе впервые за долгое время появилась лёгкость.

— На Севере мода совсем иная… а восточные одежды мне нравятся гораздо больше.

Старшая служанка улыбнулась.

— Я очень рада это слышать, госпожа.

Кассия некоторое время смотрела в окно. Солнечный свет медленно поднимался по стенам сада.

— Но могу ли я рассчитывать на вашу помощь? — спросила она немного тише. — Признаться, я никогда не выбирала одежду сама и совершенно ничего не понимаю в украшениях.

Мирта удивлённо моргнула. Что-то мелькнуло в её взгляде — короткая тень понимания. Будто перед ней вдруг оказалась не герцогиня Востока и не дочь северного дома, а просто молодая женщина, которой никто никогда не позволял выбирать.

— Разумеется, госпожа.

Её голос стал мягче.

— Тогда я лично встречу портных и помогу вам.

Она слегка поклонилась.

— Желаете позавтракать?

Кассия посмотрела на золотистый светильник, стоявший на столике. Маленький кристалл продолжал мерцать. Совсем тихо. Будто кто-то оставил рядом кусочек ночи, который больше не пугал.

— Пожалуй, не откажусь.

Позже Мирта помогла ей одеться. На этот раз на ней было платье прямого силуэта, мягкая ткань цвета тёплого песка струилась вдоль фигуры, словно вода, задержавшая в себе солнечный свет. Плотный верх подчёркивал плечи и тонкую талию, открывая ключицы, а поверх платья ложилась полупрозрачная накидка с длинными свободными рукавами, которые двигались даже от лёгкого дыхания воздуха. Ткань почти не ощущалась на коже. Она была легче воспоминаний.

В тон платью Кассия надела перчатки. Пальцы привычно скрылись под мягкой тканью. И всё же она неожиданно поймала себя на мысли, что показывать шрамы слугам было бы не так страшно. Кому угодно. Только не ему.

Когда Кассия спустилась к столовой, утренний свет уже окончательно наполнил восточное крыло, растекаясь по мраморному полу тёплыми золотистыми полосами, однако перед высокими дверями она всё равно остановилась, словно невидимая граница пролегала не между коридором и залом, а где-то глубоко внутри неё самой. Пальцы невольно сжались. Тонкая ткань перчаток тихо натянулась на суставах.

Будет ли там Азарион или герцог Тирен? Сможет ли она спокойно поесть, или снова придётся отбиваться от нападок? Собрав силы в кулак, Кассия распахнула двери и вошла.

Столовая встретила её неожиданной тишиной, мягкой и светлой, как утренний сад после дождя. Сквозь высокие окна внутрь проникал солнечный свет, заставляя белые занавеси едва заметно колыхаться, а воздух пах фруктами, горячей выпечкой и цветущими деревьями из внутренних дворов. За длинным столом сидели только Элин, её супруг и маленький Сатин. Что-то внутри неё незаметно ослабло. Совсем немного.

Элин первой подняла взгляд. Сегодня она выглядела гораздо мягче. Светлые волосы были собраны в аккуратную причёску, а на руках сидел Сатин, лениво ковыряющий ложкой фруктовую кашу. Мальчик тут же заинтересованно уставился на Кассию.

Маркус поднялся первым. Высокий мужчина с тёплым лицом слегка поклонился, и в его движениях не было ни натянутой учтивости, ни холодного долга.

— Доброе утро, леди Кассия. Как вы себя чувствуете?

Голос его оказался спокойным, словно негромкий дождь по листве. Кассия вдруг поймала себя на том, что отвечает не так осторожно, как обычно.

— Благодарю. Всё хорошо.

Маркус слегка улыбнулся.

— Присаживайтесь. Утро сегодня на удивление доброе.

Она села напротив. Слуги бесшумно появились возле стола, расставляя блюда. Тёплый хлеб ещё хранил жар печи. Белый сыр пах сливками и травами. В чашах лежали разрезанные фрукты, блестевшие под солнечным светом, словно влажные камни на берегу ручья.

Кассия, последовав примеру юного герцога, добавила в свою кашу фрукты. Сатин заметил это. И замер. После этого он начал украдкой наблюдать за ней. Стоило ей поднять глаза — мальчик поспешно отворачивался, сосредоточенно рассматривая ложку или свою тарелку, словно именно сейчас ему внезапно открылось множество удивительных свойств овсяной каши. Это повторилось несколько раз подряд, пока Кассия наконец не выдержала. Она осторожно достала из вазочки кусочек засахаренного фрукта и положила его рядом с собой.

— Хочешь?

Сатин мгновенно покраснел. Его огромные фиалковые глаза сначала обратились к матери, затем к отцу, словно он искал разрешения пересечь невидимую границу. Маркус едва заметно улыбнулся.

— Ну, на яд это не похоже.

Элин тяжело вздохнула.

— Маркус.

Кассия неожиданно тихо рассмеялась — и именно этот лёгкий, почти невесомый звук окончательно разрушил напряжение за столом. Сатин ещё несколько секунд боролся с собственной осторожностью. Потом быстро протянул руку и схватил угощение, словно боялся, что оно исчезнет. С растрёпанными шоколадными волосами и огромными фиалковыми глазами он выглядел совершенно очаровательно.

Мальчик продолжал смотреть на неё. Словно пытался понять то, чего взрослые уже давно разучились искать: можно ли рядом с этим человеком чувствовать себя спокойно.

Девушка невольно улыбнулась. Дети определённо были её слабостью.

После завтрака Кассия отправилась в свой кабинет — маленькое убежище, пахнущее травами и покоем. Она разожгла маленькую печь, заварила любимый цветочный чай и устроилась в кресле у окна с книгой на коленях, позволяя утру медленно раствориться в тишине, похожей на тёплую воду. Стук в дверь прозвучал мягко, почти виновато. Слуга, остановившийся на пороге, сообщил о прибытии портных. Кассия закрыла книгу, ещё несколько мгновений удерживая пальцами страницу, словно ей не хотелось выпускать из рук это спокойствие, а затем поднялась и направилась в малую гостиную.

В малой гостиной её ждали трое. Высокая женщина с безупречно прямой спиной и совершенно седыми волосами, собранными в строгий пучок, сидела возле окна и перебирала эскизы, которые шелестели в её руках подобно тонким сухим листьям. Рядом суетились две молодые девушки — светловолосые, с быстрыми руками и ещё более быстрыми улыбками.

— Леди Жаннет Шерли, — произнесла старшая, поднимаясь ей навстречу и слегка склоняя голову. — Хозяйка лучшего ателье Востока. Для меня честь работать с новой герцогиней.

Кассия опустилась в кресло. Ткань платья тихо легла вокруг ног.

— Взаимно.

После этого комната словно ожила. Ленты, мерные шнуры, образцы тканей, альбомы с рисунками, тонкие пальцы, непрерывно что-то поправляющие и измеряющие, вопросы, на которые она не умела отвечать. Какие цвета вы предпочитаете? Какие ткани любите? Какой фасон носили раньше? Что вам нравится? Последний вопрос каждый раз заставлял её немного замолкать.

— А как вам этот вариант, леди Кассия? — спросила одна из девушек, Вирджиния, разворачивая очередной рисунок.

Кассия посмотрела на открытые плечи, лёгкие ткани, тонкие украшения.

— Не слишком ли откровенно?

Девушка тихо рассмеялась.

— О, ну что вы. Совсем скоро начнётся самый засушливый сезон, поверьте, вам точно необходим этот комплект.

— А позже придут дожди, — подхватила вторая. — Сейчас очень популярны лёгкие брюки и свободные комплекты.

Перед ней раскладывали отрезы шёлка, тончайшего льна, полупрозрачных тканей, похожих на утренний туман над водой.

— Эти оттенки зелёного подойдут к вашим волосам, — сказала девушка, касаясь пальцами бирюзового полотна. — Видите золотые прожилки? Такой цвет встречается редко.

Кассия осторожно провела рукой по ткани. Она была прохладной и мягкой. Свет скользил по золотым нитям, и казалось, будто внутри материи течёт вода. Что-то внутри неё дрогнуло. Совсем немного. Так иногда распускается первый лист после долгой зимы.

Леди Жаннет внимательно наблюдала за ней. Пожилая женщина почти не говорила, но её взгляд был точен.

Наконец она спокойно произнесла:

— Понимаю. Короткие перчатки к каждому наряду?

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро. Кассия почувствовала это сразу. Но Жаннет лишь кивнула, будто услышала не просьбу, а границу, которую не собиралась переступать.

Час проходил за часом. Ткани сменяли друг друга, цвета ложились рядом, словно лепестки редких цветов, а солнечный свет постепенно перемещался по полу. К концу разговора Кассия ощущала усталость в плечах и лёгкий шум в голове, но вместе с этим внутри оставалось странное ощущение, которого она не испытывала уже очень давно. Будто ей позволили выбирать не только платье. Будто ей впервые задали вопрос о ней самой.

Когда всё было закончено, леди Жаннет поднялась.

— Первые эскизы мы пришлём через три дня. Через неделю состоится примерка. К началу сезона засухи у вас будет полный гардероб.

— Благодарю вас, леди Жаннет.

В голосе Кассии прозвучала такая искренность, что пожилая женщина на мгновение смягчилась. Когда дверь закрылась и шаги портних растворились в коридоре, комната снова наполнилась тишиной. Пыль медленно кружилась в полосах света. За окном шумели пальмы. Кассия сидела неподвижно, глядя туда, где ещё недавно лежали ткани.

— Мирта, — тихо позвала она.

— Да, госпожа?

— Та зелёная ткань… с золотыми прожилками. Вы заметили, как она переливается?

— Заметила.

На губах женщины появилась едва заметная улыбка.

— У вас тогда глаза стали точно такими же.

Кассия медленно повернула голову.

— Какими?

Мирта поправила складку на покрывале, словно подбирая слова.

— Будто кто-то открыл окно в комнате, которая долго стояла закрытой.

Несколько секунд слышался только шорох листвы за балконом.

— Я попрошу леди Жаннет сшить из неё что-нибудь особенное.

Кассия хотела возразить — зачем всё это, — но промолчала. Потому что внутри, глубоко, где-то под слоями страха и недоверия, проснулось маленькое, почти забытое чувство. Ей было приятно, очень-очень.

Первые недели на Востоке прошли так, словно дворец медленно привыкает к её присутствию, хотя сама Кассия поначалу этого не замечала, слишком занятая попытками не мешать чужому ритму жизни.

Азарион был занят. Уходил до того, как утренний свет успевал окончательно разлиться по коридорам, возвращался поздно, когда тёплые огни ламп уже дрожали в стеклянных нишах. Иногда она встречала его в коридорах — он кивал, произносил дежурное «доброе утро» или «доброй ночи» и исчезал в своих делах. Кассия перестала ждать от него большего, словно привыкая к тому, что некоторые двери в этом дворце просто не для неё.

И всё же среди этой ровной, почти безличной тишины был один неожиданный островок тепла, который появлялся не по приказу и не по расписанию, а случайно, как редкий солнечный луч в саду после долгого облачного дня.

Сатин.

Она впервые заметила его в саду, где воздух был густым от запаха влажной земли и цветущих кустов, а листья пальм тихо шелестели, будто переговаривались между собой на языке, который взрослые давно перестали слышать; мальчик сидел на скамейке, немного сгорбившись, и лениво водил тонкой веточкой по земле, словно пытался вычерчивать там собственное одиночество, пока няня в стороне тихо спорила со слугой, не замечая, как время ускользает мимо.

— Скучаешь?

Голос Кассии прозвучал осторожно, почти как шаг по тонкому льду, и она, не дожидаясь ответа, опустилась на край скамейки так мягко, будто боялась спугнуть сам воздух между ними. Мальчик поднял на неё глаза — большие, фиалковые, как утренние цветы, ещё не привыкшие к солнцу, — и тут же отвёл взгляд, потом снова посмотрел.

— Дедушка не разрешает мне разговаривать с вами, — сказал он наконец, и в его голосе дрогнула детская серьёзность, тяжёлая, как слишком большой плащ на маленьких плечах. — Говорит, вы северная колдунья.

Кассия на мгновение замерла, ощущая, как тёплый садовый воздух вдруг стал чуть плотнее вокруг них, будто сам сад прислушался.

— Может, и колдунья, — произнесла она мягко, и уголки её губ едва заметно тронула улыбка, похожая на свет, отражённый от поверхности воды, — но точно не злая.

Сатин моргнул, и в этом движении было столько искреннего сомнения, что оно почти казалось осязаемым.

— Это поэтому вы такая красивая?

Смех сорвался с неё неожиданно, лёгкий и тихий, как лист, упавший на воду без всплеска, и на мгновение даже сад вокруг будто стал светлее, словно от этого простого вопроса расправились невидимые тени между ветвями.

— Я красивая?

— Угу, — серьёзно кивнул он, и тут же смутился, а его щёки вспыхнули мягким румянцем, похожим на спелые яблоки, оставленные на солнце.

Кассия чуть наклонилась ближе, и запах цветов стал ярче, почти сладким, обволакивающим.

— Хочешь, я расскажу тебе про цветы? Можешь даже собрать букет для мамы.

Сатин оживился мгновенно, будто внутри него кто-то зажёг маленькую лампу, и энергично закивал, уже не скрывая интереса. Они медленно пошли по саду, где каждый шаг тонул в мягкой земле, а солнечные пятна на дорожке дрожали, как золотая пыль, рассыпанная невидимой рукой, и Кассия говорила, а её голос словно вплетался в воздух между лепестками.

— Вот это ранункулюс… он означает искреннюю симпатию, — её пальцы легко касались цветка, и тот казался почти живым от прикосновения. — А это протея… её дарят тем, кем восхищаются. А там фрезия… её аромат — как признание, которое не нужно произносить вслух.

Сатин слушал так внимательно, будто запоминал не слова, а саму форму её голоса, и собирал цветы с осторожностью, почти торжественно, прижимая букет к груди так крепко, словно это было что-то хрупкое и бесконечно важное, способное рассыпаться от одного неверного движения. Когда они подошли к концу дорожки, он вдруг остановился, и сад вместе с ним словно тоже задержал дыхание.

— А вы завтра ещё придёте в сад?

Кассия на мгновение замерла, и это короткое мгновение показалось ей длиннее всего утреннего света, растянувшегося над дворцом. Ответ сорвался прежде, чем она успела его обдумать.

— Приду.

И в тот же миг лицо мальчика озарилось такой искренней радостью, что казалось, будто где-то внутри неё самой распустился ещё один цветок — тихо, незаметно, но уже необратимо.

— Это тебе, — торжественно произнёс он и протянул букет.

Сатин произнёс это с такой серьёзностью, будто вручал ей не несколько неровно собранных цветов, а ключ от какого-то маленького царства, существующего только в детских руках, и, вытянув букет вперёд обеими ладонями, добавил, немного смущаясь:

— Ты теперь мой друг.

Она осторожно взяла букет. Стебли были ещё прохладными. На лепестках оставались крошечные капли воды из утреннего полива. Глаза неожиданно защипало — от солнца, конечно. От яркого восточного солнца, которое умело светить так безжалостно и чисто, будто хотело заглянуть внутрь человека.

— Спасибо, Сатин.

Её голос прозвучал тихо.

— Это лучший подарок.

Мальчик просиял. И с того дня начал появляться рядом почти каждый день, словно маленькая тень, научившаяся улыбаться. Он приносил ей из кухни сладкий круассан, ещё тёплый от печи, засахаренные фрукты, яблоки, иногда просто горсть орехов, старательно спрятанных в кармане, а Кассия отвечала ему листьями мяты, веточками мелиссы и небольшими травяными сборами, объясняя, чем пахнет каждая трава и как меняется её вкус после дождя. Сатин особенно полюбил мяту. Он жевал листочки с такой сосредоточенностью, будто изучал сложную магию.

Маркус наблюдал за ними с неизменной полуулыбкой.

— Вы, герцогиня, находите общий язык даже с детьми, — однажды произнёс он, прищурившись. — Удивительная способность для северянки.

Кассия не всегда понимала оттенки его слов. Некоторые фразы в этом дворце напоминали тонкие шёлковые нити: невозможно определить, хотят ли ими украсить тебя или незаметно связать. Но она лишь улыбнулась. Потому что рядом с мальчиком становилось легче дышать. Он смотрел на неё так, словно слухов никогда не существовало.

----------

Том 1 Глава 15

И однажды в особенно тёплый полдень, когда воздух над садом слегка дрожал от жары, а старые оливковые деревья отбрасывали густую прохладную тень, похожую на тёмную воду, Кассия попросила Мирту накрыть столик в дальнем уголке сада, где журчание небольшого фонтана заглушало шаги и разговоры.

Небольшой круглый стол. Две чашки. Её старый чайник. Тот самый, немного потускневший от времени. Она готовила чай медленно. Так, как когда-то учила мать. Сначала прогрела чайник горячей водой. Потом растёрла в ступке листья мелиссы и мяты, добавила несколько лепестков шиповника, немного сушёного яблока и щепотку душистых цветов. Запах поднялся над столом тёплым облаком. Он был похож на конец лета. На старый деревянный дом. На руки матери.

— А что ты делаешь? — неожиданно раздался бодрый детский голос.

Сатин сидел напротив, поджав под себя ноги, и смотрел на неё огромными глазами, в которых отражался солнечный свет.

— Просто завариваю чай.

Она улыбнулась.

— Я люблю чай.

— Тогда я тебя угощу.

Кассия уже потянулась к чашке. Тонкий фарфор слегка нагрелся в её пальцах. И именно в этот момент на стол легла чужая тень. Она появилась резко, как туча, закрывающая солнце среди ясного неба.

Кассия подняла голову. Элин стояла в нескольких шагах. Бледная. Её руки дрожали. Глаза были широко раскрыты, и в них не было ни гнева, ни неприязни — только тот страшный, бессловесный ужас, который остаётся в человеке после давней потери. Она смотрела не на Кассию. Она смотрела на чашку.

Так смотрят люди, однажды уже увидевшие смерть за столом.

— Мама, смотри, тётя Кассия заварила чай! — радостно сказал Сатин. — Я буду пить с ней.

— Не смей.

Голос Элин прозвучал резко. Слишком резко для этого тихого сада. Она шагнула вперёд. Кассия не успела отреагировать — резкий удар пришёлся по запястью. Чашка выскользнула из её руки. Фарфор ударился о край стола и покатился по траве, а горячий чай плеснул на пальцы. Жар обжёг кожу даже сквозь ткань. Кассия охнула от неожиданности и боли. Перчатки мгновенно пропитались горячей влагой.

— Мама!

Сатин испуганно сжался.

— Отойди от неё.

Элин тяжело дышала.

— Сейчас же иди к няне.

— Но...

— Я сказала — иди.

Мальчик всхлипнул. Потом он сорвался с места и убежал, а его маленькие шаги быстро растворились между деревьями. Кассия стояла неподвижно. Горячая жидкость медленно остывала на пальцах. Тонкая ткань прилипла к коже. В воздухе всё ещё пахло мятой.

— Вы...

Элин наконец посмотрела на неё.

— Вы пытались отравить моего сына.

Кассия медленно подняла голову. Солнечный свет пробивался сквозь листья и ложился на траву золотыми пятнами, но ей вдруг показалось, что в сад пришла зима.

— Что?

— Не притворяйтесь. Я видела, как вы заваривали этот чай. Вы северянка. Вы дочь предателей. Вы пришли сюда, чтобы уничтожить нас.

Её голос дрожал. В нём не было ненависти. Ненависть обычно холодна. А это было похоже на человека, который слишком долго держал внутри страх и наконец перестал справляться с его тяжестью. На глазах Элин выступили слёзы. Она говорила быстро, почти задыхаясь. На шум стали сбегаться слуги. Первым появился Алан. И наконец между оливковыми деревьями показался Тирен. Он вышел из тени медленно, словно принадлежал ей. Его лицо оставалось неподвижным. Только взгляд был тяжёлым.

— Что здесь происходит? — холодно спросил он.

— Она хотела отравить Сатина! — выкрикнула Элин.

Тирен медленно перевёл взгляд на Кассию.

— Это правда, герцогиня?

Ветер прошёлся по саду. Листья зашуршали. Где-то снова плеснула вода. Кассия медленно выпрямилась.

— Это абсурд.

Её голос прозвучал удивительно спокойно.

— Я заваривала травяной чай. Я сама пью его каждый день. И предложила его Сатину только потому, что он попросил.

— Ты лжёшь!

Элин почти закричала. Но даже теперь в её голосе не было злости. Только страх. Страх, который давно пустил корни. И тогда Кассия почувствовала ещё чей-то взгляд.

Кассия обернулась. Азарион стоял в нескольких шагах. Руки скрещены на груди. Лицо — спокойное, почти равнодушное. Но глаза… глаза были напряжены. Так небо становится тяжёлым перед грозой, когда ветер ещё не поднялся, но деревья уже знают, что скоро придёт буря.

В этот миг Кассия не сказала ни слова. Она лишь медленно поднялась со скамьи, и складки светлого платья тихо скользнули по траве, ещё влажной от воды, выплеснувшейся из разбитой чашки. Обожжённая рука отзывалась пульсирующим жаром, будто под тонкой тканью перчатки тлел маленький уголёк, но боль казалась чем-то далёким и почти незначительным рядом с тем холодом, который постепенно поднимался изнутри и медленно разливался под рёбрами.

Она наклонилась, подняла чашку, лежавшую среди примятых стеблей, и несколько капель чая скатились по белому фарфору, как дождевая вода по камню после долгой засухи. Подойдя к столу, Кассия снова наполнила её дрожащим янтарным настоем. Над чашкой поднимался знакомый аромат мяты, шиповника и сушёного яблока — запах её матери, её маленькой кухни, летних вечеров и тихих разговоров возле открытого окна. Этот запах всегда казался ей безопасным. Теперь он стоял между людьми, словно никому не понятный язык.

Она подняла чашку и выпила чай до последней капли. Горячая жидкость обожгла язык и горло, но лицо её осталось неподвижным. Только ресницы едва заметно дрогнули, будто над ними коснулся ветер.

— Как видите, — произнесла она негромко, опуская пустую чашку на стол, — ни чашка, ни чай не отравлены.

Тишина, опустившаяся на сад, оказалась неожиданно тяжёлой. Даже фонтан, ещё минуту назад наполнявший пространство мягким журчанием, словно отступил куда-то в глубину сада, а листья старых олив дрожали под ветром так тихо, будто боялись нарушить чужое несчастье.

Кассия посмотрела на Азариона. Совсем недолго. Ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы увидеть закрытую дверь и всё же надеяться, что она откроется. Но прежде чем он успел что-либо сказать, холодный голос Тирена разрезал воздух:

— Тогда снимите перчатки. Яд мог быть и на них.

Где-то рядом негромко вздохнула Мирта. Азарион едва заметно напрягся, и это движение оказалось почти неуловимым — лишь пальцы сильнее сомкнулись на рукаве, а в сиреневых глазах промелькнула тень, похожая на облако, закрывающее солнце перед грозой.

Кассия медленно повернулась.

— Ради Богов… вы действительно думаете, что я буду травить детей?

Она посмотрела на Элин. На Тирена. Потом снова на Азариона. В её взгляде уже не было ни гнева, ни возмущения. Лишь тихая, почти детская растерянность человека, который слишком долго шёл через холод и вдруг решил, что впереди наконец появился свет.

«Скажи хоть что-нибудь».

«Хотя бы сейчас».

«Скажи, что этого достаточно».

Но сад молчал. Молчали деревья. Молчала вода. И Азарион тоже молчал. Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но между ними уже лежало расстояние гораздо большее, чем несколько шагов.

Девушка молча стянула перчатки и швырнула их на стол. Взгляды ударили больнее кипятка. Кассия почти физически почувствовала, как окружающие смотрят на её руки. Её руки были бледными, почти прозрачными в солнечном свете, и старые шрамы пересекали кожу тонкими серебристыми линиями, похожими на трещины, которые остаются на льду в самом конце зимы, когда он уже пережил слишком много холодов.

Элин побледнела. Тирен на мгновение прикрыл глаза. Даже ветер будто перестал касаться листьев.

Кассия резко спрятала ладони в складках платья, словно можно было вернуть время назад, спрятать собственную кожу, собственное прошлое, собственное тело, которое снова оказалось выставленным перед чужими взглядами. Азарион почувствовал, как внутри что-то тяжело осело. Так оседает камень, брошенный в глубокую воду, и уже невозможно понять, когда именно раздался этот звук.

Её глаза наполнились горячими слезами стыда, но она не позволила себе пролить ни слезинки. Только подбородок поднялся чуть выше, а спина выпрямилась ещё сильнее, словно единственное, что у неё оставалось, — это возможность стоять прямо.

Она развернулась. Очень медленно. Обожжённые пальцы едва заметно дрожали в складках платья. Слуги расступились. Никто не произнёс ни слова. Она уходила через сад, залитый солнцем, под шелест оливковых листьев и запах разлитого чая, под взглядами родственников, слуг и собственного мужа, который так и не вступился за неё.

И только белая чашка, оставшаяся на скатерти, медленно остывала среди лепестков шиповника.

Когда дверь её покоев наконец закрылась, Кассия прижала обожжённую руку к груди и медленно опустилась на пол возле кровати. Комната была наполнена ароматом высушенных трав. На окне покачивались подвязанные веточки мяты.

— Конечно… — едва слышно прошептала она.

Голос растворился в полумраке.

— Конечно, всё должно было закончиться именно так.

Она заваривала этот чай с мыслью о дружбе. О том, что маленький мальчик, протягивающий ей цветы, сможет смотреть на неё без страха. О том, что, возможно, хотя бы здесь её руки будут касаться чашек, а не прятаться под тканью. Но вместо запаха мяты и яблок остался вкус кипятка на языке. Вместо детской улыбки — испуганный крик. Вместо доверия — чужой страх.

И хуже всего было даже не обвинение Элин, не ледяной голос Тирена и не приказ снять перчатки. Хуже всего оказалось ожидание. До самого последнего мгновения она всё ещё смотрела на Азариона. Ждала. Одного слова. Одного короткого: «Достаточно». Но он промолчал.

Так же, как когда-то молчал её отец в холодных подземельях северного дворца, где стены были мокрыми от сырости, а шаги за дверью всегда означали боль. И это молчание оказалось удивительно похожим. Оно не кричало. Не ранило сразу.

Оно просто медленно опускалось на плечи, как первый снег поздней осенью, когда земля ещё помнит тепло и потому особенно остро чувствует холод.

----------

Том 1 Глава 16

Чайник всё ещё стоял на столе. Тот самый — немного выцветший от времени, с бледными цветами шиповника. Солнечный свет, проникавший сквозь занавеси, ложился на фарфор мягкими пятнами, и казалось, будто на нём всё ещё сохраняется тепло чужих ладоней. Кассия долго смотрела на него. Слишком долго. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном перекликаются птицы и как ветер перебирает подвешенные под потолком травы.

Потом она поднялась. Подошла к столу. И одним коротким движением смахнула чайник на пол. Фарфор разбился с оглушительным звоном. Осколки разлетелись по деревянным доскам, а запах трав мгновенно поднялся в воздух — мята, шиповник, яблоко, мелисса. Домом, матерью и чем-то безвозвратно сломанным.

Кассия долго стояла среди осколков. Травяной настой медленно растекался по полу. Солнечный свет ложился на лужицу золотыми полосами. После истории с чаем она почти не выходила из своих покоев.

Она сказалась больной. Не спускалась к обедам. Отказывалась даже от завтраков, которые Мирта приносила ей по утрам. Главная служанка волновалась. Алан несколько раз осторожно спрашивал о здоровье. Кассия неизменно отвечала, что всё в порядке. Это были лёгкие, почти прозрачные слова. Такие же пустые, как чашки, стоявшие нетронутыми на столе. На самом деле ей просто не хотелось видеть людей.

Особенно Азариона.

И хотя он провёл расследование и доказал её невиновность, в памяти всё равно оставался тот сад, залитый солнцем, и его молчание, стоявшее между ними тяжелее любых обвинений. Никто не принёс Кассии должных извинений.

Единственным светлым пятном оставались новые вещи, которые постепенно приносили в её покои. На креслах лежали сложенные платья. На столах мерцали украшения. Ткани мягко переливались под светом ламп. Иногда Кассия подолгу сидела возле вещей, пропуская между пальцами прохладный шёлк, тонкую вышивку, тяжёлые золотые нити. Она представляла, куда могла бы надеть эти платья. И тут же сама себе казалась ребёнком, который примеряет чужую жизнь.

Отдельного восхищения заслуживали перчатки: плотные кружевные, сетчатые, тончайшие шёлковые и даже несколько мягких кожаных. Она раскладывала их на кровати, осторожно касаясь ткани кончиками пальцев, будто перебирала не одежду, а разные способы спрятать себя.

На пятый день своего добровольного затворничества Кассия выпила очередную дозу яда. Это был редкий и очень сильный состав. Его следовало увеличивать постепенно, день за днём, словно приучая тело к маленькой смерти. Горькая жидкость обожгла язык. Сначала стало жарко. Кожа словно нагрелась изнутри. Потом по позвоночнику медленно пополз холод. Пальцы начали подрагивать. Сердце билось слишком быстро. Потолок над кроватью немного расплывался. Она лежала, раскинув руки поверх покрывала, и чувствовала, как боль медленно раскрывается внутри, подобно цветку, который умеет цвести только ночью. Она ненавидела это чувство и жаждала его снова каждый раз.

Её мысли прервал неожиданный гость.

— Леди Кассия.

Голос прозвучал лениво и чуть насмешливо.

— Я знаю, что вы в комнате, и если вы не выйдете, мы всерьёз начнём считать, что вы действительно больны.

Она медленно поднялась. Ноги слушались хуже обычного. Подойдя к двери, Кассия слегка приоткрыла её. В проёме стоял Каэль — великий и ужасный маг. Всё такой же безупречно спокойный. Всё такой же похожий на человека, которому скучно почти всегда.

— Я просто отдыхаю, — вяло произнесла она.

— Отдыхаете от чего? Вы же ничего не делаете. — Мужчина смерил её долгим взглядом.

— Вот именно.

Кассия прислонилась плечом к дверному косяку. Слишком бледная, слишком блестящие глаза. И слишком медленные движения для человека, который «просто отдыхает». И что-то ещё. Что-то, чего он пока не понимал.

Несколько секунд между ними стояла тишина.

Наконец Каэль вздохнул.

— Пойдёмте в город.

Она подняла взгляд.

— На рынке сегодня ярмарка. Вам не помешает развеяться.

Он чуть помедлил.

— И, если быть честным, мне надоело смотреть, как Азарион тренирует новичков. Сегодня он замучил уже третьего.

Кассия моргнула.

— А раньше мучил по два?

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— А вы быстро учитесь.

Она молчала. Внутри всё ещё разливался яд. Под кожей то вспыхивал жар, то приходил холод. Хотелось лечь обратно, закрыть глаза, снова спрятаться в комнате. Но стены за последние дни стали слишком тесными. Они сдвигались всё ближе, словно пустая клетка постепенно забывала, зачем её оставили открытой.

Кассия посмотрела в окно. Над дворцом медленно двигались белые облака. Где-то далеко шумел город. Там были люди, солнце, запахи специй, незнакомые улицы. И она вдруг поняла, что если останется здесь ещё хотя бы один день, то комната окончательно станет похожей на северные покои.

— Я переоденусь, — наконец произнесла она.

И впервые за последние дни в комнате словно немного сдвинулся воздух, будто ветер, долго стоявший возле закрытого окна, наконец нашёл небольшую щель.

Для своей первой поездки в город Кассия долго выбирала платье. В последние дни она почти не выходила из покоев, и потому сам факт того, что ей предстояло покинуть дворец, казался чем-то почти нереальным, словно после долгой зимы кто-то внезапно распахнул окно и впустил внутрь запах цветущего сада. В конце концов она остановилась на платье из тяжёлого струящегося шёлка глубокого винного оттенка, в котором алый цвет словно смешивался с тёмным соком граната и вечерними тенями. Ткань мягко стекала вдоль тела и при каждом движении ловила солнечные блики, будто под её поверхностью текла медленная река. Высокие разрезы по бокам открывали ноги во время ходьбы, а широкий плащ-кейп, ниспадавший с плеч почти до самого пола, скрывал руки и защищал от беспощадного восточного солнца.

Особенно красивым казался высокий золотой воротник с чёрной геометрической росписью — строгой и одновременно удивительно изящной, напоминавшей узоры, которые ветер оставляет на песке после ночной бури. Такой же широкий пояс охватывал талию, а тонкие алые перчатки удерживали тяжёлые золотые браслеты, прохладные даже в жару.

Через полчаса они уже ехали по улицам Востока. Экипаж покачивался на тёплых камнях дороги, а за окнами медленно раскрывался город, которого Кассия прежде никогда не видела.

Рынок оказался огромным, шумным, пёстрым. Воздух над торговыми рядами дрожал от жары и бесконечных запахов: пряностей, фруктов, дыма, горячего масла, сладостей, цветов, морской соли и нагретого дерева. Казалось, весь Восток собрался здесь и смешался в одном огромном потоке голосов и красок.

Кассия остановилась. Её глаза невольно расширились.

— Что это за запах?

Каэль, шагавший рядом, даже не обернулся.

— Шафран.

Он указал куда-то вперёд.

— В той лавке. Рядом торгуют корицей, кардамоном и гвоздикой. Если вам что-нибудь понадобится — покупайте.

Кассия кивнула и пошла за магом. В лавке специй она задержалась надолго. Маленькие мешочки наполнялись один за другим. Особенно её заинтересовал кофе. Тёмные зёрна пахли горько и тепло одновременно, словно дождь, прошедший над раскалённой землёй. Она никогда прежде не пробовала этот напиток, но продавец с таким воодушевлением рассказывал о его свойствах, что Кассия в итоге купила не только большой пакет зёрен, но и специальную ручную мельницу.

Ей нравилось держать её в руках, тяжёлую, металлическую. Она чувствовала себя такой крошечной среди этого шума. Люди повсюду громко говорили, смеялись, торговались. Торговцы выкрикивали цены и зазывали покупателей. Где-то играла музыка, дети пробегали между рядами, женщины несли корзины. И ни один человек не смотрел на неё с подозрением или ненавистью. Никто не называл её дочерью предателей. Потому что никто не знал, кто она. Она была просто женщиной в красном платье. Просто покупательницей.

Молодой торговец протянул ей деревянную шпажку с инжиром, покрытым густым мёдом.

— Госпожа, попробуйте.

Она растерялась. Но всё же взяла. Мёд оказался тёплым от солнца. Инжир сладким. И почему-то именно в этот момент ей вдруг захотелось плакать.

«Если однажды я убегу…»

«Смогу ли я жить вот так?»

«Смогу ли стать такой же свободной?»

Каэль вёл её через ряды, иногда останавливаясь около лавок и что-то объясняя. Кассия слушала вполуха — она смотрела по сторонам, впитывая, запоминая и не переставая удивляться. Словно боялась, что этот день закончится слишком быстро.

Они остановились возле старого каменного фонтана, спрятавшегося в тени платанов, где даже полуденный зной становился мягче, а ветер приносил прохладу от воды и запах влажного камня. Над чашей фонтана лениво кружили белые птицы, тонкие струи падали вниз с едва слышным шелестом, и городской шум здесь казался приглушённым, словно его накрыли лёгкой тканью. Каэль исчез всего на несколько минут и вернулся с двумя вафельными стаканчиками, от которых поднимался тонкий аромат сливок и ванили.

— Не говорите потом, что Восток совсем не заботится о своих герцогинях.

Кассия осторожно взяла мороженое, чувствуя, как холод постепенно проникает сквозь тонкую ткань перчаток. Первый кусочек оказался неожиданно сладким, прохладным, и эта прохлада медленно растеклась по языку, будто кто-то опустил в раскалённую воду маленький кусочек льда.

— Спасибо.

Несколько минут они сидели молча. Ветер перебирал края её плаща, вода тихо журчала в каменной чаше, а солнечные пятна скользили по белым плитам площади, словно золотые рыбки под прозрачной водой.

Каэль неожиданно заговорил:

— Я заметил, что вы почти не едите в замке.

Кассия медленно опустила взгляд на тающее мороженое. Белые капли стекали по вафельному краю. Сладость быстро исчезала под солнцем.

— Просто привычка.

— Плохая привычка.

Она не ответила. Иногда молчание оказывается длиннее любого разговора. Фонтан продолжал шуметь. Где-то неподалёку играла музыка. Кто-то смеялся. И этот чужой, незнакомый город жил своей жизнью, совершенно не интересуясь тем, сколько раз человек учился голодать. Каэль долго вертел в руках опустевший стаканчик, словно подбирал слова.

— Откуда вы узнали про морингу? Как поняли, что он нейтрализует летучий яд?

Кассия замешкалась. Некоторое время она смотрела на воду. Солнечные блики разбивались о камень и снова собирались вместе. Почти как воспоминания.

— Моя мать была травницей.

Она произнесла это тихо. Будто имя, которое нельзя тревожить слишком громко.

— Мы жили на границе Юга и Севера. До того, как меня забрали во дворец.

Каэль повернул голову.

— А где она сейчас?

Ветер внезапно стих. Даже птицы над фонтаном куда-то исчезли.

— Там же, где и все мёртвые.

Несколько капель воды сорвались вниз. Каэль отвёл взгляд. Он впервые за весь день не нашёл, что сказать. А Кассия вдруг почувствовала знакомый запах шиповника, которого здесь не могло быть вовсе. Иногда память приходит так же неожиданно, как летний дождь в пустыне. Она доела мороженое и поднялась первой. Слишком бодро, слишком легко. Как человек, который закрывает дверь прежде, чем кто-то успеет заглянуть внутрь.

— Я слышала, скоро будет охота.

Каэль поднял голову.

— Расскажите.

Он ещё несколько секунд смотрел на неё, будто пытаясь понять, действительно ли разговор уже закончился. Потом всё же ответил:

— Турнир по охоте на магических существ. Выпускники Академии сдают экзамен. Иногда участвуют и жители Востока.

Кассия медленно потянулась, запрокинув голову к светлому небу. Совсем не по-дворянски. Плащ скользнул по плечам, золотые браслеты тихо звякнули.

— Тогда я тоже приму участие.

Каэль даже не сразу понял, что она говорит серьёзно.

— Простите?

Она обернулась. Ветер шевельнул несколько рыжеватых прядей возле её лица.

— Я тоже буду участвовать.

— Вы сейчас серьёзно?

— А это проблема?

Он некоторое время молчал. Мир вокруг продолжал двигаться, будто этот разговор не имел никакого значения.

— Нет, но… вы когда-нибудь сражались? — наконец спросил он. — Или хотя бы видели чудовищ?

Кассия посмотрела на него. Солнечный свет отражался в её янтарных глазах, делая их почти золотыми.

— Как вы думаете, господин ужасный и великий маг, в Северных горах или Западных лесах водятся чудовища?

Каэль тихо выдохнул.

— Вы странная, леди Кассия.

Лист платана медленно опустился в воду.

— Пожалуй.

После этого Каэль отвёл её в мастерскую, где шили охотничьи костюмы. Кассия долго выбирала плотную тёмную ткань, удобный крой и лёгкую защиту, будто готовилась не к развлечению, а к дороге, которую давно знала. А потом, уже выйдя на главную площадь, она внезапно остановилась.

— Туда.

Каэль проследил за её взглядом. Оружейная лавка. Он невольно усмехнулся.

«Наверное, кинжал. В крайнем случае — маленький охотничий нож».

Внутри царил прохладный полумрак. Пахло железом, древесным маслом и старой кожей. На стенах висели клинки, копья и луки, а между ними лежали доспехи, поблёскивавшие тусклым серебром. Хозяин — широкоплечий мужчина с густой бородой — внимательно посмотрел на Кассию.

— Что ищете, госпожа?

Она ответила сразу:

— Меч.

Каэль остановился позади.

— Может быть, всё-таки кинжал?

Кассия даже не обернулась.

— Меч.

Небольшая пауза.

— И тонкую мифриловую кольчугу.

Хозяин некоторое время изучал её лицо, затем исчез за тяжёлой занавесью и вскоре вернулся с несколькими клинками. Один за другим Кассия брала их в руки. Одни казались слишком тяжёлыми. Другие — неудобными. Третий лёг в ладонь так естественно, словно всё это время ждал именно её.

Это был полуторный клинок из серой стали с едва заметной вязью: прямой, спокойный, длиной чуть ниже пояса. Широкая крестовина гарды была проста, как крестьянский крест, зато на вершине сиял тёмным золотом выкованный шиповник. Единственное украшение. Сдержанное и упрямое. Кассия провела пальцами по рукояти. Иногда вещи узнают человека раньше, чем человек узнаёт самого себя.

— Этот.

Каэль всё ещё улыбался.

— Вы хотя бы знаете, с какой стороны его держать?

Она подняла взгляд. А затем движение произошло настолько быстро, что воздух едва успел дрогнуть. Клинок описал короткую дугу. Сталь тихо свистнула. И через мгновение остриё замерло возле его горла. Очень близко. Настолько, что Каэль увидел отражение собственных глаз на полированной стали. Улыбка медленно исчезла. Перед ним больше не стояла растерянная девушка, всего час назад тихо признававшаяся у фонтана, что её мать давно мертва. Перед ним стоял человек, который действительно умел обращаться с оружием.

Кассия смотрела спокойно. Только в глубине янтарных глаз мелькнуло что-то холодное и древнее, похожее на зимний свет над северными перевалами.

— Вы всё время забываете, кто я, Каэль.

Выражение её лица на мгновение стало серьёзным, глаза сверкали подобно раскалённому золоту. Несколько секунд между ними стояла тишина. Пыль медленно кружилась в солнечном луче. Каэль усмехнулся и шутливо поднял руки вверх, признавая поражение.

Кассия убрала меч. Словно захлопнула книгу, которую никто не должен был открывать. А когда она снова улыбнулась, в её лице уже не осталось ничего опасного. Только молодая женщина, купившая себе меч.

И всё же, выходя из оружейной лавки с клинком в ножнах и свёрнутой кольчугой под рукой, она впервые за долгое время ощущала странную лёгкость. Будто где-то глубоко внутри, под слоями страха, покорности и привычного молчания, снова начала дышать та девочка, которая когда-то бегала по горным тропам и знала, что мир гораздо больше любой клетки.

Солнце медленно клонилось к западу. А над городом уже собирался вечер, похожий на тёплый янтарный чай, в который кто-то случайно уронил каплю вина.

— Я бы не отказалась сейчас от чего-то сладкого, — с тоской протянула девушка.

— Тогда позвольте угостить вас, — произнёс Каэль после недолгого молчания. — Я знаю одно место.

----------

Том 1 Глава 17

Три дня Солея не появлялась во дворце. Она уехала в лес, туда, где дождь уже смыл часть следов, где влажная земля ещё помнила чужую кровь, а листья хранили остатки магии. Она брала с собой кристалл памяти и свитки фиксации. Магия элементов позволяла ей читать остаточные эманации — тепло, влажность, движение воздуха. Всё, что могло сохранить следы произошедшего.Она долго ходила между деревьями. Касалась коры. Опускала ладони в землю. Допросила учеников Академии, которые были в лесу неподалёку. Тех, кто слышал крики и тех кто видел передвижения двоих подозреваемых. Она осмотрела раны Маркуса — заживающую ногу, ссадины на лице, и — главное их расположение.И чем больше она смотрела, тем меньше ей нравилась история, которую рассказывал сам Маркус. Следы на его теле говорили о том, что он нападал первым. Но этого было недостаточно.

На четвёртый день Солея вернулась во дворец. Небо с утра было затянуто облаками. Ветер приносил запах дождя. Коридоры казались особенно тихими. Она вошла в покои Кассии без обычной насмешливой улыбки. Герцогиня сидела у окна. Свет был серым, за стеклом медленно качались ветви.

А сама Кассия казалась частью этого дождливого дня — такой же неподвижной, тихой и далёкой, словно между ней и всем остальным миром уже успела вырасти прозрачная стена.— Леди Кассия.Солея остановилась у двери.Голос Солеи прозвучал негромко, почти растворившись в шелесте дождя за окном.

Она остановилась возле двери, не проходя сразу в комнату, будто чувствовала, что здесь любое лишнее движение может оказаться слишком громким. Серый свет пасмурного дня лежал на её тёмной коже холодными серебристыми отблесками, а влажный воздух, принесённый из сада, пах мокрой корой, увядшими цветами и дождём, который так и не решался начаться.

— Я провожу расследование. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Кассия сидела у окна. Тонкое одеяло лежало на её коленях, а пальцы медленно перебирали край ткани, словно это движение помогало удерживать мысли на месте. Она не повернулась.

Лишь произнесла:

— Спрашивайте.Солея подошла ближе и опустилась в кресло напротив. Несколько секунд в комнате слышалось только тихое постукивание ветвей о стекло.

— Вы впервые взяли в руки меч во время охоты?

За окном качнулась ветка жасмина. Кассия опустила взгляд.

— Нет.

Пауза растянулась.

— Мне уже приходилось пользоваться оружием.

— Кто вас учил?

Тонкое перо замерло над страницей. Кассия долго смотрела на собственные руки, скрытые тёмными перчатками.

— Никто.

Солея медленно кивнула. Чернила легли на бумагу мягким шорохом.

— Маркус утверждает, что вы напали на него первой. Что он пытался защищаться.

Комната будто стала холоднее. Где-то далеко прогремел гром. Кассия подняла глаза. В них больше не осталось ни усталости, ни безразличия — только что-то неподвижное, похожее на тёмную воду перед зимними заморозками.

— Это ложь.

Солея не отвела взгляда.

— Почему он должен лгать?

За окном наконец пошёл дождь. Крупные капли медленно поползли по стеклу, размывая очертания сада. Кассия смотрела именно туда. Будто ответы находились не в комнате. Кассия подняла на неё тяжёлый взгляд.— Спросите у него, почему он пошёл за мной в глубину леса.

Её голос звучал тихо. Почти спокойно. Но между словами оставалось слишком много воздуха.

— Почему ждал, пока я останусь одна.

Она медленно повернула голову.

— Почему у него был арбалет.

Её пальцы сжались.

— И почему у меня не осталось меча после первого же выстрела.

Перо Солеи перестало двигаться.

— Он выстрелил первым?Кассия ничего не ответила.Только дождь продолжал стучать по стеклу. Потом взгляд Солеи опустился ниже. На перчатки. На тонкие пальцы.На слишком осторожные движения.

— Покажите руки.

Кассия медленно повернулась.

— Что?

— Руки.

Тишина стала почти осязаемой. Кассия долго сидела неподвижно. Потом другой рукой осторожно потянула край правой перчатки. Ткань медленно скользнула вниз. На кисти, прямо между большим и указательным пальцами, виднелась аккуратная,ещё не зажившая рана — сквозное отверстие от болта.Вокруг неё лежали тонкие белые шрамы, пересекавшие кожу подобно трещинам на льду. Солея наклонилась.Очень медленно. Она рассматривала не только рану. И Кассия это понимала. В комнате пахло дождём. Влажным деревом. Кровью, которую невозможно полностью смыть.

Наконец Кассия тихо произнесла:

— Одним больше.

Её пальцы едва заметно дрогнули.

— Одним меньше.

Солея тяжело выдохнула. Она не сразу подняла глаза.

— Вам не наложили исцеляющую магию?

Кассия натянула перчатку обратно. Словно возвращала на место часть доспеха.

— Я не хотела, чтобы меня раздевали.

Небольшая пауза.

— Трогали.

Ещё одна.

— Или смотрели.

Солея подняла взгляд. В её лице впервые исчезла привычная насмешливая лёгкость.

— Почему?

Кассия долго молчала. Её глаза покраснели от бессонницы. Под ними лежали тени, похожие на следы дождя на белом камне. Она смотрела прямо перед собой. Но казалось, что видит совсем другое место. Совсем другое время. Солея не повторила вопрос. Только опустила взгляд в записи. Перо вновь зашуршало по бумаге.

— Где ещё вы ранены?

— Всё в порядке.

— Леди Кассия.

— Всё в порядке.

Во второй раз слова прозвучали твёрже. Но именно эта твёрдость больше всего напоминала тонкий лёд на реке, который уже начал трескаться изнутри. Солея больше не настаивала. Несколько мгновений она смотрела на дождь.

Потом произнесла:

— Я восстановлю хронологию событий.

Голос её звучал спокойно.

— Магия умеет помнить то, что забывают люди.

Она повернулась.

— Если вы лжёте, я узнаю.

Кассия ничего не ответила. Только ветер за окном шевельнул занавески. Солея подошла ближе и осторожно положила ладонь на левое плечо герцогини. Жест получился почти неловким. Непривычным. Лицо Кассии едва заметно побледнело. По губам пробежала короткая тень боли. Настолько быстрая, что любой другой человек мог бы её не заметить. Но Солея замечала подобные вещи. Именно поэтому её считали лучшей ищейкой Востока. Она медленно убрала руку. И впервые за всё время расследования ничего не записала.

----------

Том 1 Глава 18

Следующие дни медленно оседали на дворец, как тонкая пыльца сухого сезона. Кассия почти не покидала своих покоев, и комнаты, ещё недавно казавшиеся ей убежищем, постепенно начали напоминать тихую заводь, в которой вода слишком долго остаётся неподвижной. Мирта приносила еду на подносах из светлого дерева, накрытых льняными салфетками, пахнущими солнцем и прачечной, но чаще всего блюда возвращались на кухню почти нетронутыми, сохраняя тепло ровно настолько, чтобы потом остыть вместе с вечерним воздухом.

Сатин несколько раз пытался прорваться к ней. Кассия слышала его возмущённый голос за дверью:

— Но я просто хочу показать тёте Кассии рисунок!

В этих словах ещё оставалось то безоговорочное упрямство, которое бывает только у детей и молодых побегов, не знающих, что ветер способен ломать ветви. Няня что-то торопливо шептала, шаги удалялись, и снова наступала тишина, наполненная шорохом занавесей и тихим потрескиванием благовоний.

Элин она больше не видела. Зато Маркус словно начал появляться чаще, будто случайно оказываясь именно там, где проходила Кассия: в коридоре, возле зимнего сада, у лестниц западного крыла. Его голос оставался таким же мягким, как полированное дерево, а улыбка — безукоризненной, словно её вырезали из светлого камня.

— Вы выглядите уставшей, герцогиня, — заметил он однажды, когда солнечный свет ложился на пол длинными золотыми полосами. — Вам стоит чаще бывать на свежем воздухе.

От него пахло дорогими маслами и чем-то пряным, напоминающим сухую кору. Кассия подняла взгляд. В его глазах не было вражды. Но и тепла тоже не было. Лишь внимательность человека, который долго наблюдает за течением реки, ожидая, когда вода вынесет что-нибудь на поверхность.

— Скоро состоится турнир по охоте, — продолжил Маркус после короткой паузы, пока за окнами шелестели пальмы. — Герцог и герцогиня Востока обязаны присутствовать. Такова традиция.

Слова упали между ними и остались лежать, как сухие листья. Она не забыла тот день. Не забыла, как Маркус стоял немного в стороне, не вмешиваясь, словно наблюдал за пьесой, конец которой был ему заранее известен.

— Я подумаю, — тихо ответила она.

Он слегка склонил голову.

— Буду рад увидеть вас на турнире. Северянки, говорят, превосходные наездницы. Уверен, вам будет чем нас удивить.

И снова эта улыбка. Слишком спокойная. Слишком ровная. Как гладкая поверхность тонкого льда — обманчиво прочная, пока не ступишь на неё, а стоит ступить, и под ногами не окажется ничего, кроме ледяной воды.

Тем же вечером Алан принёс официальное приглашение. Плотная бумага пахла чернилами и воском, а гербовая печать ещё сохраняла лёгкое тепло.

— Его светлость просил передать, что ваше присутствие на турнире обязательно, госпожа. Герцог и герцогиня Востока открывают состязание.

Кассия приняла письмо обеими руками. Сердце предательски дрогнуло. Она слишком долго ждала этого приглашения.

— Передайте его светлости, что я с удовольствием приму участие.

Алан поклонился и тихо вышел. Лишь когда дверь закрылась, комната словно стала немного светлее.

Кассия подошла к окну. Восток медленно уходил в вечер. Небо таяло золотом, затем становилось розовым, потом — глубоким багряным, и тонкие облака плыли над городом так медленно, будто небо тоже не хотело расставаться с днём. Ветер осторожно шевелил занавеси, принося запах нагретого камня, цветущих садов и далёких костров.

Память болезненно ярко вернула её назад. Холодный воздух. Тёмный тренировочный двор. Старые стены, покрытые инеем. Она снова увидела себя — маленькую, худую девочку, сидящую на крыше конюшни и жадно следящую за движениями рыцарей. Снизу звенела сталь, лошади выпускали белый пар, а снег скрипел под сапогами так громко, будто весь мир состоял из одного только холода.

По ночам она пробиралась на пустой полигон. Старый украденный меч казался тяжелее собственного тела. Пальцы покрывались трещинами, ладони стирались до крови. Мороз впивался в суставы. Но она возвращалась снова.

Потому что только там, среди тёмного двора и звёздного неба, она переставала чувствовать себя беспомощной. Иногда она уходила далеко в горы, в поисках редких трав, ягод и кореньев. Училась ставить силки на мелкую дичь, разводить костёр.

Тогда её согревала одна мысль. Однажды она сбежит. Сбежит на Запад, потом отправится на Юг. Увидит море, джунгли, храмы. Будет жить так, как живут героини её любимых книг — легко, свободно, под открытым небом, где никто не имеет права решать за неё, куда смотреть и как дышать.

Кассия медленно опустила взгляд на собственные руки. Под тонкой тканью перчаток всё ещё ныло запястье. Впервые за долгое время внутри появилось что-то похожее на предвкушение. Азарт. Она тихо усмехнулась собственным мыслям.

— Что ж… — почти неслышно произнесла она, глядя на закат. — Посмотрим, чему меня научил Север.

Утро турнира пришло тихо и медленно, словно само солнце не спешило подниматься над восточными джунглями, позволяя ночной прохладе ещё ненадолго задержаться среди влажных листьев и высокой травы. Над кронами деревьев постепенно разливался нежный золотисто-розовый свет, и тонкие полосы облаков окрашивались так мягко, будто кто-то осторожно проводил по небу кистью, смоченной в расплавленном янтаре. Когда процессия герцога Ашерисса приблизилась к месту проведения охоты, воздух уже начал прогреваться, наполняясь запахом мокрой земли, цветущих лиан и нагретой древесной коры. Поляна перед лесом была почти неузнаваема.

Пёстрые шатры из тяжёлого шёлка тянулись вдоль линии леса, их полотнища колыхались на утреннем ветру. Внутри были накрыты столы с яствами — запечённое мясо, экзотические фрукты, сыры, орехи, сладости. Отдельные беседки, задрапированные полупрозрачными тканями, манили тенью и прохладой. Внутри них — низкие столики, горы подушек, кальяны с фруктовым дымом. Гостей было много. Дворяне в ярких восточных нарядах — мужчины в длинных кафтанах с золотым шитьём, женщины в лёгких платьях, с открытыми плечами и сверкающими украшениями — прогуливались между шатрами, смеялись, обсуждали предстоящее состязание. В воздухе витал запах жасмина, жареного мяса и чего-то сладкого, похожего на мёд.

Карета остановилась возле главного шатра. Слуга тут же распахнул дверцу. Азарион вышел первым. Белое одеяние свободными складками ниспадало вдоль его фигуры, перехваченное широким фиолетовым кушаком. На плечо была наброшена светлая накидка, скреплённая тонкими золотыми цепями, второе плечо удерживала тёмная кожаная наплечная пластина. Шею украшал широкий воротник из золота с россыпью жёлтых и фиолетовых камней, мерцающих в мягком свете подобно цитринам и аметистам. Запястья охватывали золотые браслеты тонкой работы, а на пальцах поблёскивали кольца. В одном ухе блеснула серьга-гвоздик, второе украшала длинная серьга на цепочке.

Его облик сочетал роскошь восточного владыки и сдержанное достоинство человека, привыкшего повелевать без лишних слов. Светлые волосы были откинуты назад, лицо — спокойное, невозмутимое. Только глаза скользнули по толпе с лёгким напряжением. Он выглядел не как воин и не как правитель. Скорее как одна из древних статуй солнечных богов, которые встречались Кассии в книгах — прекрасных настолько, что им прощали даже холодность.

Он протянул руку. И Кассия, коснувшись его ладони, почувствовала привычное тепло. Фиолетовое платье мягкими волнами струилось вдоль её фигуры, подчёркивая благородство осанки и плавность движений. Талию охватывал широкий золотой пояс с тонкой чеканкой, от которого ниспадали изящные цепочки и декоративные подвески. Одно плечо скрывала длинная накидка глубокого фиолетового цвета, расшитая золотыми узорами, напоминающими расправленное крыло священной птицы. На второй руке была длинная перчатка, перехваченная сверху широким золотым браслетом. Вьющиеся волосы были заплетены в косу, голову украшали цепочки с золотыми и фиолетовыми камнями.

Они выглядели как идеальная пара. Словно сошедшие с древних фресок, прославляющих богов Солнца. Кассия взяла мужа под руку, и они двинулись вперёд, принимая поклоны и приветствия.

У входа в лес уже ожидали ученики Академии. Десятки юношей и девушек, будущие выпускники, стояли ровными рядами в лёгких доспехах и походной одежде. Кто-то нервно поправлял ремни. Кто-то сжимал рукоять оружия. Кто-то украдкой смотрел на герцога. И в этих взглядах Кассия впервые увидела не страх. Почти благоговение.

Первым подошёл высокий юноша с тёмной кожей и серьёзным лицом. Он низко поклонился.

— Ваша Светлость… благословите нас на охоту.

Азарион положил руку ему на плечо — коротко, твёрдо.

— Да осветит ваш путь Богиня Солнца, — произнёс он ровным голосом.

Парень выпрямился так, словно получил не слова, а настоящую силу. Один за другим ученики подходили к нему. Кассия стояла рядом, ощущая себя человеком, случайно оказавшимся внутри чужой легенды. Она не была магом. Она не училась в Академии. Не принадлежала этому миру. И потому, когда одна из учениц — светловолосая девушка с россыпью веснушек — неожиданно повернулась к ней, Кассия даже не сразу поняла, что обращаются именно к ней.

— Леди Кассия, — девушка покраснела. — Можно… можно и вас попросить о благословении?

Кассия растерянно посмотрела на Азариона. Он едва заметно кивнул. Словно говорил: ты имеешь право стоять здесь. Кассия почувствовала, как прохладный ветер коснулся её щёк.

— Да хранят вас Боги, — тихо произнесла она. — И пусть удача идёт рядом.

Девушка просияла и убежала к своим. Следующие тоже подходили к Кассии. Кто-то робко, кто-то с любопытством, но никто — с враждебностью. И среди утреннего света, запаха нагретых трав и шелеста деревьев она вдруг почувствовала, как внутри медленно расправляется что-то очень долго сжатое. Будто птица, забывшая, что у неё есть крылья.

Когда последний ученик отошёл, Азарион повернулся к ней.

— Вы справились.

Она опустила взгляд.

— Я ничего не делала.

Некоторое время он молчал. Ветер осторожно шевелил края его накидки.

— Вы были здесь. Этого достаточно.

Она хотела ответить. Но к ним уже спешил распорядитель турнира — полный мужчина в золотом кафтане, тяжело дышащий после быстрой ходьбы.

— Ваша Светлость, традиция требует, чтобы герцог и герцогиня открыли состязание.

----------

Том 1 Глава 19

Азарион кивнул. Поднял руку вверх и щёлкнул пальцами — по его руке к самым кончикам пальцев пробежали мелкие золотистые разряды. Они были почти невидимы в солнечном свете, но Кассия всё равно увидела их — быстрые, живые, похожие на маленьких светляков. В следующее мгновение в небо взмыл ослепительный разряд. Он раскрылся высоко над поляной, рассыпаясь тысячами золотых искр, которые медленно падали вниз, растворяясь в воздухе, словно солнечный песок. Толпа взорвалась аплодисментами.

Золотые искры медленно исчезали между ветвями деревьев. И на одно короткое мгновение Кассии показалось, что над ней рассыпается не магия. А целое небо.

— А теперь, — широко улыбнулся распорядитель, и его голос разнёсся над поляной, смешиваясь со звоном посуды, шорохом шатров и далёкими криками птиц, — все желающие могут принять участие в охоте.

Толпа словно пришла в движение одновременно. Воздух, ещё минуту назад лениво дремавший под утренним солнцем, вдруг наполнился ожиданием, похожим на дрожь перед грозой. Кассия сделала шаг вперёд.

— Я участвую.

Её голос прозвучал негромко, однако почему-то оказался слышнее окружающего шума. Распорядитель удивлённо поднял брови. Азарион повернулся к ней. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, пока ветер осторожно перебирал края фиолетовой накидки и приносил из леса прохладный запах влажных листьев.

— Охота — не прогулка, Кассия.

Она встретила его взгляд спокойно, без вызова и без упрямства. Словно говорила о чём-то давно известном.

— Я знаю.

Между ними повисла короткая тишина.

— Мне не нужна ваша защита.

Эти слова прозвучали тихо, почти мягко, однако Азарион почувствовал их так же ясно, как ощущают внезапный холодный ветер посреди жаркого дня. Что-то внутри неприятно дрогнуло. Слова почему-то задели сильнее, чем должны были. Он уже хотел возразить, но в этот момент рядом появился Маркус. На его лице, как всегда, лежала безупречная улыбка — ровная и спокойная, словно тонкий слой льда на тёмной воде.

— Я тоже принимаю участие, — произнёс он, слегка склонив голову. — Не беспокойтесь, герцог. Я присмотрю за вашей супругой.

Улыбка Маркуса не дрогнула ни на волос. Настолько ровная, что Кассии захотелось сделать шаг назад. В его глазах мелькнуло что-то слишком внимательное. Словно он оценивал не её шансы на охоте, а что-то совсем другое. Кассия почувствовала, как по спине медленно пробежал холодок.

— Что ж, как вам будет угодно, — ровно ответил Азарион.

Герцог проводил его взглядом. Лишь на одно короткое мгновение в его глазах мелькнуло раздражение. И снова это странное чувство. Тяжёлое. Неудобное. Словно где-то внутри постепенно затягивалась слишком тугая струна.

Кассия отошла к шатру, где смогла переодеться. Внутри было прохладно. Полупрозрачные ткани приглушали солнечный свет, превращая его в мягкое золотистое сияние, а воздух пах лавандой, шёлком и нагретым деревом. Лёгкая льняная рубашка коснулась кожи прохладой. Поверх неё легла тонкая мифриловая кольчуга, почти невесомая, словно сотканная из утреннего инея. Серебристые кольца тихо звенели при каждом движении, напоминая шелест дождя по оконным ставням. Кожаные штаны плотно облегали ноги. Высокие сапоги привычно удерживали голень. Широкий пояс с подсумками оказался удивительно знакомым. Настолько знакомым, что на короткое мгновение Кассия почувствовала запах северного снега. Меч на бедре оказался тяжелее украшений. Мягкие высокие перчатки плотно облегали руки. Тёмный охотничий костюм подчёркивал её стройную фигуру, оставаясь при этом удивительно практичным.

Когда она вышла наружу, разговоры вокруг на секунду стихли. Кто-то удивлённо, кто-то с одобрением. Толпа зашумела, и до ушей герцогини донеслись обрывки фраз:

— Она действительно собирается участвовать?

— С мечом?

— Северянка?

— Продержится десять минут.

— Может, герцог решил избавиться от супруги?

Не обращая внимания на перешептывания, Кассия присоединилась к толпе участвующих — опытные охотники, бывшие военные, авантюристы. Кассия была не единственной женщиной среди них. Солея тоже принимала участие, но не как охотник, а как наблюдатель.

Распорядитель объявил условия охоты — за определённое время маги должны отыскать и поймать магических чудовищ. Рейтинг будущих выпускников будет составляться в зависимости от баллов, набранных за поимку того или иного чудовища. Чем опаснее добыча — тем выше награда. Будущие выпускники Академии должны были доказать своё мастерство.

Когда прозвучал сигнал, толпа рассыпалась. Азарион смотрел ей вслед, пока она не скрылась в лесу. Двигалась она легко и уверенно, будто оружие было для неё привычнее драгоценностей. На короткое мгновение Азарион снова поймал себя на странной мысли: он совершенно не знает женщину, на которой женился.

Лес встретил Кассию прохладой. После раскалённой поляны воздух под высокими деревьями казался почти влажным на вкус. Огромные корни поднимались из земли, словно спины уснувших зверей, а переплетённые кроны пропускали лишь отдельные лучи солнца, и те ложились на мох золотистыми пятнами, похожими на монеты, потерянные кем-то очень давно. Пахло мокрой корой, молодой листвой и водой. Где-то далеко перекликались птицы. Иногда сверху падала капля, задержавшаяся после ночной росы среди широких листьев.

Кассия шла медленно, стараясь не тревожить лес лишними шагами. Мифриловая кольчуга почти не ощущалась на плечах, а знакомая тяжесть меча у бедра действовала успокаивающе, словно рядом находился кто-то, кто не задаёт вопросов и не отворачивается в нужный момент. Около получаса она расставляла силки среди низких зарослей и у корней деревьев, выбирая места, где могла пройти мелкая добыча, потому что возвращаться с пустыми руками ей не хотелось, и не только из-за чужих насмешек. Ей необходимо было что-то принести из этого леса, будто сама охота могла доказать существование той части её жизни, которая появилась задолго до дворца, титула и брака.

Когда последняя ловушка была установлена, Кассия направилась глубже в чащу, мысленно отсчитывая время.

Ещё около часа. Потом нужно будет вернуться. Проверить силки.

Она остановилась. Тишина медленно растеклась между деревьями. Потом другой звук. Справа. Слишком осторожный для животного. Слишком тяжёлый. Кассия почувствовала, как лес изменился вокруг неё. Птицы замолчали. Даже воздух словно стал гуще, будто перед грозой, когда листья ещё неподвижны, но уже знают о приближении ветра.

Она медленно повернула голову.

— Выходите, — произнесла она негромко. — Я знаю, что вы здесь.

Несколько секунд ничего не происходило. А затем из-за широкого ствола вышел Маркус. В охотничьей одежде, с арбалетом в опущенной руке, он выглядел почти обыденно. Слишком обыденно. Как человек, случайно встретившийся на лесной тропе.

Только лес почему-то продолжал молчать.

— Вы очень наблюдательны, леди Кассия.

Она посмотрела на него.

— Вы очень шумны.

Маркус улыбнулся. Медленно. Но эта улыбка уже не была похожа на ту, что он носил во дворце. Она словно осталась где-то среди шатров вместе с ароматом вина и придворными разговорами. Он сделал несколько шагов. Под сапогами хрустнули листья.

— Я не для того завёл вас в эти дебри, чтобы вы рубили заросли.

Кассия почувствовала, как пальцы сами легли на рукоять меча. Он подошёл ещё ближе, и тогда она увидела его лицо по-настоящему. Будто кто-то погасил в нём свет. От прежней вежливости не осталось ничего.

— Вы мне надоели.

Его голос прозвучал неожиданно тихо.

— Ваше притворное благородство. Ваши улыбки. Ваши наряды. То, как вы смотрите на людей. Вы — отрава, Кассия. И всякая отрава должна быть выжжена.

Кассия сделала шаг назад. Под подошвой хрустнула ветка.

— Вы пьяны.

— Нет.

Он поднял глаза.

— Я абсолютно трезв.

Воздух стал холоднее. Или это только показалось.

— Положите меч, — тихо сказал Маркус. — Сделайте шаг вперёд. Я обещаю, что никто не узнает о минутной слабости.

Кассия инстинктивно достала меч. Девушка не понимала, что с ним происходит.

— Ваш меч — красивая игрушка против арбалетного болта. Я не хочу калечить вас, леди Кассия.

Она посмотрела на расстояние между ними. Четыре шага. Может быть, пять. Слишком мало.

— Даже если выстрелите, я успею достать вас.

Её голос звучал спокойно, но она чувствовала, как холод медленно поднимается от позвоночника к затылку.

— Затем судьи увидят ваши раны и мою — насквозь. Что они подумают?

Маркус смотрел на неё долго. Почти с сожалением.

— Они решат, что на нас напало чудовище.

Он сделал ещё один шаг.

— Я скажу, что пытался вас спасти. А вы… вас похоронят с почестями. Неужели игра стоит свеч?

— Моя честь — не свечи на ветру. Если вы не уберёте арбалет и не пропустите меня, я сделаю так, чтобы на этом состязании пролилась дворянская кровь. И не важно, чья будет последней каплей.

Он слегка наклонил голову.

— Вы не блефуете.

И почему-то именно это его расстроило.

— Как жаль.

Боль вспыхнула в руке мгновенно, словно кто-то вонзил в плоть раскалённый прут. Мир качнулся, пальцы разжались сами собой, и меч упал в траву с глухим звуком. Крик вырвался прежде, чем она успела его удержать. Лес проглотил этот звук. Маркус оказался рядом слишком быстро. Запах пота, кожи и металла ударил в лицо. Пальцы впились в волосы. Голова резко откинулась назад. Кора дерева врезалась в лицо.

— Тихо, — прошептал он.

Его дыхание обжигало кожу.

— Тихо, северная сучка. Сейчас я покажу тебе, что такое настоящее восточное гостеприимство.

Он сильнее прижал её к стволу дерева, рванул рукав рубашки, оголив плечо. Кассия ударила его локтем в лицо — раз, другой. Она почувствовала, как что-то хрустнуло. Маркус выругался. На его лице выступила кровь.

— Ты заплатишь.

Он произнёс это почти спокойно. Как человек, который давно вынес приговор. Маркус с силой швырнул Кассию на землю. Спина сильно заныла.

Между листьями виднелся кусочек неба — удивительно голубой и спокойный, словно где-то очень далеко всё ещё продолжалось утро.

Когда он занёс ногу, Кассия перекатилась. Трава обожгла ладони. Она вскочила, отступив на несколько шагов. Дышать было трудно. Лес вокруг словно сузился.

— Хочешь поиграть?

Маркус поднял арбалет. Его голос звучал хрипло.

— Я дам тебе фору, Кассия.

Он медленно произнёс её имя. По слогам. Как будто пробовал его на вкус.

— Беги.

И она побежала. Не думая. Потому что иногда тело принимает решение раньше сердца.

Сердце билось так высоко, что каждый вдох отдавался болью где-то под горлом, словно птица, пойманная в тесную клетку, отчаянно билась о прутья, не понимая, где находится небо. Кассия бежала не к лагерю. Ноги сами несли её в противоположную сторону — туда, где ещё утром она ставила силки среди корней и папоротников, туда, где земля уже запомнила прикосновение её рук. Под сапогами скользили мокрые листья. Корни вырастали из земли внезапно, будто старые змеи, уснувшие под мхом. Низкие ветви царапали лицо. Влажный воздух обжигал лёгкие. За спиной время от времени трещали ветки. Неторопливо. Тяжело. Он даже не пытался скрываться. Он шёл за ней так, как идут по кровавому следу. Как охотник идёт за раненым зверем, зная, что добыча всё равно устанет раньше.

— Куда ты побежала, маленькая северянка?

Его голос прокатился между деревьями и затих где-то высоко в кронах.

Кассия стиснула зубы и остановилась. Всего на несколько секунд. Прижалась плечом к влажному стволу. Дышать. Думать. Раненая рука дрожала. Кровь медленно стекала по пальцам и впитывалась в кожу перчатки. Она сорвала шнурок с пояса и туго затянула его выше раны. Боль вспыхнула резко, но это даже помогло. Сознание стало яснее.

Она знала лес. Не этот, восточный, но любой лес одинаков, когда ты в нём выросла. Тени, звуки, западни. Она свернула с тропы, углубилась в чащу, где деревья росли чаще. Маркус последовал за ней, тяжёлый, шумный. Он не умел охотиться молча — он умел убивать. Она повела его в ту сторону, где установила силки. Старый пень, нависшие корни, яма, прикрытая палой листвой. Тонкая петля, спрятанная под листвой. Она увидела её почти сразу. Ловушка осталась нетронутой. Кассия затаилась и стала ждать. Лес вокруг снова затих. Где-то высоко капала вода. Лёгкий ветер шевелил папоротники. Она слышала собственное дыхание. Слышала кровь в висках.

— Кассия!

Его голос был уже совсем близко.

— Я вижу твой след. Не прячься.

Маркус вышел на поляну. Шаг. Ещё шаг. Сухие листья мягко осели под сапогом. Верёвка резко натянулась. Тело дёрнулось. Он рухнул вперёд с тяжёлым ударом. Арбалет вылетел из рук и откатился в сторону.

Кассия не медлила. Она выскочила из укрытия, подхватив булыжник, который лежал рядом с пнём, и обрушила его вниз со всей силой, которую ещё сохраняло её тело. Хруст кости был отвратительным. Так ломается толстая ветка под тяжестью мокрого снега. Маркус закричал. Крик разорвал лесную тишину. Нога вывернулась под неестественным углом. Белая кость прорвала ткань. Кровь быстро темнела на земле.

Кассия отступила на шаг, тяжело дыша. Она хотела бежать дальше, оставить его здесь, но Маркус всё ещё оставался охотником. Даже лежа в грязи. Даже захлёбываясь болью. Он нашарил арбалет, вскинул его и нажал на спуск.

Удар оказался таким сильным, что воздух исчез из лёгких. Кассия отлетела назад, спина ударилась о дерево. Болт ударил в ключицу. Кольчуга не пропустила остриё глубоко, и всё же боль разлилась по плечу горячей волной. Кровь потекла под одеждой, пропитывая светлую рубашку и стекая по кожаному жилету под кольчугой. Она посмотрела на древко, потом ухватилась пальцами пробитой руки и выдернула. От резкой боли потемнело в глазах, но Кассия закусила губу и отбросила окровавленный наконечник в сторону.

— Ты сдохнешь здесь.

Он говорил тяжело. С трудом. Но в голосе всё ещё жило что-то страшное.

— Мы отправимся в ад вместе.

Арбалет снова поднялся, сильно дрожа. Кассия почувствовала, как тело становится чужим. Рука не слушалась, плечо горело, в ушах шумела кровь. И где-то очень глубоко, под болью, страхом и усталостью, поднялось что-то другое. Тёмное, жгучее. Похожее на огонь, который слишком долго прятали под золой. Она подползла на четвереньках и подняла булыжник, вскинув его над головой. Кровь медленно стекала по пальцам, впитывалась в тёмную кожу перчатки и капала на землю, где уже лежали сломанные листья и сорванные ветром цветы.

— Сдохни.

Голос сорвался.

— Грязный ублюдок.

И в этот момент лес взорвался светом.

----------

Том 1 Глава 20

Вспышка была такой яркой, что Кассия невольно зажмурилась. Золотое сияние пронеслось между стволами, ударило по влажной листве, ослепительно вспыхнуло на каплях крови и росы, и на короткое мгновение показалось, будто само солнце рухнуло с неба прямо в чащу. Арбалет вырвало из рук Маркуса. Камень выпал из пальцев Кассии. Воздух задрожал. Листья поднялись вихрем. Птицы с криком сорвались с ветвей. На поляну ворвались двое.

Тирен появился первым — высокий, тяжёлый, окружённый сияющим щитом, внутри которого медленно текли алые и золотые потоки магии, словно расплавленный металл под тонким стеклом. Его лицо было искажено гневом, а воздух вокруг казался горячим, как перед летней бурей. Рядом стоял Азарион. Он был непривычно бледен. Настолько, что светлые волосы казались почти белыми в рассеянном сиянии магии, а в сиреневых глазах горело что-то слишком яркое и слишком живое.

А потом наступила тишина. Всего одно короткое мгновение. Но именно оно оказалось самым страшным. Потому что то, что они увидели, было похоже на чужую историю.

У ног Кассии лежал Маркус, кровь пропитала ткань его брюк, нога была вывернута под невозможным углом, разбитая губа почернела. Лицо исказилось от боли. А сама Кассия стояла над ним, в порванной одежде, испачканная землёй, с растрёпанными волосами, с кровью на руках. С глазами, в которых всё ещё догорал тот самый огонь.

На одно страшное мгновение Азарион почувствовал, как внутри всё обрывается. Потому что картина была слишком очевидной. И слишком неправильной. Словно кто-то поменял местами солнце и тень.

— Стоять!

Голос Тирена ударил по поляне, как раскат грома. Он быстро подошёл к Маркусу и помог ему сесть. Тот вскрикнул. Лицо его побелело. Пальцы судорожно вцепились в одежду дяди.

— Она…

Слова выходили с трудом.

— Она напала на меня. Хотела убить. Я защищался.

Кассия попыталась вдохнуть. В груди что-то болезненно сжалось.

— Это ложь.

Голос сорвался, получился только хрип. Тирен поднял голову. Его взгляд остановился на Маркусе. Потом на Кассии.

Лес снова затих.

— Довольно, — Азарион заговорил первым, и голос его прозвучал низко и неожиданно хрипло, будто ему самому не хватало воздуха. — Мы разберёмся позже.

Он посмотрел сначала на Маркуса. Потом на неё.

— Сейчас обоих к лекарям. Домашний арест до выяснения.

Никто не возразил. Даже лес будто принял это решение. Тирен взвалил на себя стонущего Маркуса и, не дожидаясь, потащил его в сторону лагеря.

Выждав некоторое время, Азарион подошёл ближе к Кассии. Медленно. Осторожно. Как подходят к раненому зверю, который уже слишком долго терпел боль. Он видел кровь на её одежде, разорванный рукав, побледневшие губы, дрожащие пальцы.

Видел всё. И от этого внутри становилось тяжело. Почти невыносимо.

— Идём.

Его голос стал тише. В голосе не было тепла. Но и жестокости — тоже. Только странная, непривычная хрипотца, будто он сам только что пробежал весь лес. Он протянул руку, чтобы помочь ей встать. Кассия отшатнулась, будто боялась, что он ударит её следующим. В глазах Азариона что-то дрогнуло. Совсем незаметно.

— Не трогай меня.

Она произнесла это шёпотом. Но слова прозвучали громче любого крика.

— Кассия…

Она подняла голову. Под ресницами ещё дрожала влага, а покрасневшие глаза казались слишком светлыми на побледневшем лице, словно дождь смыл с них всё лишнее и оставил только болезненный, обнажённый блеск. В уголке губ темнела кровь, спутанные волосы прилипли к вискам, и несколько влажных прядей дрожали от её тяжёлого дыхания.

Он предпринял ещё одну попытку, протянул руки, чтобы поднять её, но она яростно ударила по ним. Удар получился слабым — раненая рука почти не слушалась её, — однако в этом движении было столько отчаянного сопротивления, что Азарион всё же остановился.

— Ты глухой?

Голос дрогнул, словно тонкий лёд под весенней водой. И в этом взгляде было что-то такое, отчего даже лес будто перестал дышать.

— Я сказала… не смей ко мне прикасаться.

Он посмотрел на неё со смесью удивления и злости.

— Ты что, совсем безумна? Ты должна была звать на помощь. Ты могла умереть.

Она стёрла кровь с губы тыльной стороной здоровой ладони и улыбнулась, но улыбка эта была острой, как лезвие.

— Позвать на помощь? Тебя? Ты бы просто стоял и смотрел, как я умираю. Не отрицай. Я знаю, что ты всем сердцем жаждешь, чтоб я исчезла. Чтоб весь мой род исчез. Но я тебя разочарую — я не умру так легко.

Его челюсть сжалась до скрежета. Он хотел ответить. Хотел резко оборвать её, заставить замолчать, сказать, что она ошибается, что ничего не понимает, что всё совсем не так. Но слова почему-то не приходили. Они застряли где-то глубоко внутри, словно холодная вода внезапно поднялась до самого горла. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и ему казалось, будто лес вокруг вдруг стал слишком тихим.

Она действительно так думала. Она думала так всё это время. Потому что он ни разу не дал ей причины думать иначе. Что-то медленно и тяжело опустилось ему под рёбра. Будто кто-то разжал ладонь и позволил острому камню упасть прямо внутрь груди.

Он подошёл ближе, нависая над ней.

— Ты не знаешь, чего я хочу. Ты считаешь, что я против тебя, потому что это проще, чем видеть правду.

Она с вызовом подняла на него глаза. Будто устав притворяться покорной.

— Какую правду? Что ты спишь в соседней комнате и даже не прикасаешься ко мне? Что ты всё время проводишь вне дворца, чтоб не попадаться мне на глаза? Или правду в том, что ты боишься признать, что я не чудовище?

Он резко отвернулся, его голос сорвался на шёпот.

— Прекрати. Ты не имеешь права говорить так, будто знаешь меня.

Между ними снова опустилась тишина. Она поднялась сама, пошатнулась, но устояла. Боль в ключице растекалась горячими волнами, простреленная кисть онемела и безвольно повисла плетью. Она стояла посреди лесной поляны, холодная и хрупкая, как дерево после зимней бури, а он вдруг почувствовал, что сделать шаг вперёд сейчас гораздо страшнее, чем вступить в любую битву. Он стоял перед ней, сильнейший маг Востока, человек, которого боялись враги и уважали союзники, и впервые за долгое время не понимал, что должен сделать. Потому что любое слово сейчас казалось неправильным. Любой шаг — слишком поздним. А её взгляд, усталый и болезненно спокойный, причинял гораздо больше боли, чем любая рана. И впервые за многие годы Азарион почувствовал себя человеком, который проиграл битву ещё до того, как понял, что она началась.

Она прошла мимо него, задев его здоровым плечом, и равнодушно бросила:

— Я просто хочу, чтобы ты перестал смотреть на меня, как на врага, когда не можешь смотреть ни на что другое.

Перед глазами потемнело, но Кассия всё равно продолжила идти. Каждое движение отзывалось внутри тупой тяжестью. Она скорее умерла бы посреди этого леса, чем позволила Азариону взять себя на руки. Ей было стыдно, что её сердце заходится в безумной скачке от одного только взгляда на супруга. Это было неправильно.

Потому что боль была понятной. А то, что происходило с её сердцем, — нет.

Лагерь гудел так, как гудят ульи перед грозой, когда воздух становится слишком тяжёлым, а пчёлы мечутся между сотами, будто заранее чувствуют приближение чего-то непоправимого. Между шатрами уже текли шёпоты, мягкие и вязкие, словно дым от благовоний: кто-то видел кровь, кто-то — сломленную ногу Маркуса, кто-то клялся, что герцогиня едва не убила человека собственными руками, и каждая новая история обрастала подробностями так быстро, будто лес сам нашёптывал их людям.

Азарион стоял возле своего шатра, неподвижный, с руками, скрещёнными на груди, и смотрел, как лекари осторожно несут Маркуса к храмовым повозкам. Белые ткани носилок уже потемнели от крови, а сам Маркус то стонал, то начинал что-то бессвязно выкрикивать, проклиная Кассию и срывая голос до хрипоты, которая больше напоминала карканье раненой птицы.

Над лагерем медленно сгущался вечер.

Солнце опускалось за кромку джунглей, и золотистый свет, ещё недавно праздничный и тёплый, теперь казался мутным, словно его пропустили через дым. Ветер приносил запах лекарственных трав, раскалённой ткани шатров и крови, которую уже не могли скрыть ни благовония, ни жасминовые масла.

Тирен подошёл почти бесшумно. Некоторое время он стоял рядом, глядя туда же, куда смотрел Азарион, и только потом негромко произнёс:

— Ну и что ты об этом думаешь?

Азарион не ответил сразу. Где-то вдалеке ржали испуганные лошади, слышались голоса слуг, а над верхушками деревьев медленно кружили большие белые птицы, словно небо ещё не знало, закончился ли праздник или уже начались похороны.

— Я думаю, — наконец сказал он, — что мы не знаем правды.

Тирен коротко усмехнулся.

— Правда? Правда в том, что твоя жена — северянка. Дочь предателей. И она только что едва не убила моего зятя.

Азарион медленно повернул голову. Свет заходящего солнца скользнул по его лицу, оставив одну половину в золоте, а другую — в тени.

— Ты был там, — произнёс он тихо. — Ты видел арбалет в его руках.

— Он защищался!

— От женщины без оружия?

Между ними снова воцарилась тишина. Где-то рядом дрогнуло пламя магического светильника.

— У неё не было меча, — продолжил Азарион. — Только камень. У него был арбалет.

Тирен отвёл взгляд. Несколько мгновений он смотрел на лес, темневший за пределами лагеря, будто надеялся найти ответ среди чёрных деревьев.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты должен был её одёрнуть раньше. Не позволять ей участвовать в подобных развлечениях. Сидеть в шатре и пить чай.

Эти слова прозвучали почти спокойно. И именно поэтому они задели сильнее. Потому что Азарион вдруг увидел Кассию такой, какой увидел её в лесу: с разорванной одеждой, с грязью на лице, с окровавленной рукой, дрожащей от боли, и с камнем, который она всё ещё пыталась удержать так, словно это был последний кусок земли под её ногами.

— Она герцогиня Востока, — сказал он. — Она имеет право участвовать в любом состязании.

— Пока не позорит семью.

Тирен произнёс это жёстко, как выносил приговор.

— А сейчас она опозорила не только себя, но и тебя. И весь дом Ашерисс.

Что-то внутри Азариона дёрнулось так резко, что по кончикам его пальцев пробежали золотые искры. Они вспыхнули и исчезли. Он опустил взгляд на собственную ладонь. Ему вдруг стало трудно дышать. Потому что перед глазами снова возникли её глаза — воспалённые, мокрые, полные ярости и боли, и тот момент, когда она отшатнулась от его руки так, будто прикосновение могло причинить ей больше страдания, чем стрела.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Домашний арест. Разбирательство.

Тирен говорил спокойно. Слишком спокойно.

— А если выяснится, что она виновна…

Он замолчал.

Ветер шевельнул край его плаща.

— Ты должен будешь принять меры.

— Какие?

— Какие сочтёшь нужными. Отправить в ссылку. Заточить в Храме. Я не знаю. Но терпеть в своём доме предателя — непозволительно.

Азарион долго смотрел на него. И чем дольше длилась эта тишина, тем тяжелее становился воздух. Внутри него всё клокотало. Он видел лицо Кассии — разбитое, но не сломленное. Видел её руки, дрожащие, сжимающие камень. Видел арбалет в руках Маркуса, направленный прямо на неё. У неё не было меча. Он знал, кто напал первым. Ему хотелось не спорить, ему хотелось схватить Маркуса за горло и заставить рассказать правду. Его голос звучал ровно. Почти холодно.

— Домашний арест. Разбирательство.

Он поднял голову. Золотые искры снова скользнули между пальцев.

— Но если выяснится, что Маркус солгал…

Тирен нахмурился.

— Что тогда?

Азарион посмотрел в сторону леса. Джунгли уже поглотили последние отблески солнца, и между деревьями медленно поднимался вечерний туман, похожий на дым от давно погасшего костра.

— Тогда он ответит перед законом.

Эти слова прозвучали тихо. Но именно поэтому спорить с ними было невозможно. Тирен ещё несколько секунд стоял неподвижно, а потом развернулся и ушёл.

Азарион остался один. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. Где-то в лагере плакала Элин. Где-то перешёптывались дворяне. Где-то лекари лечили женщину, которая не захотела принять его помощь. Он должен был что-то сделать. Но не знал — что. И это незнание лежало внутри тяжёлым камнем, словно где-то глубоко под рёбрами вдруг появилась трещина, в которую медленно стекал весь вечерний свет.

— Я проведу расследование.

Голос прозвучал негромко, однако в вечерней тишине лагеря он оказался отчётливее шума костров и далёких разговоров. Азарион обернулся. Солея стояла у края шатра, прислонившись плечом к высокой опоре, и золотистый свет магических фонарей скользил по её тёмной коже, задерживаясь в металлических бусинах и кольцах, вплетённых в длинные косы. Ветер едва заметно шевелил тонкую ткань её одежды, а за спиной медленно колыхались тяжёлые полотнища знамён, словно сама ночь дышала вместе с ними. Солея слегка наклонила голову, и в её светлых глазах на мгновение вспыхнул отблеск костра.

— Я не люблю твою жену. Ты это знаешь.

Она помолчала, позволяя ветру закончить за неё фразу.

Где-то неподалёку ржал встревоженный конь, звенела сбруя, слышались торопливые шаги лекарей, а над лагерем уже поднимался запах вечерней сырости, смешанный с дымом и лекарственными травами.

— Но несправедливость я люблю ещё меньше.

Азарион посмотрел на неё долгим взглядом.

— Почему? — наконец спросил он.

Она отвела взгляд в сторону леса. Туда, где среди влажной листвы всё ещё лежала кровь.

— Потому что если этого не сделаю я, не сделает никто.

Её голос стал тише.

— А ты…

Она обернулась.

— Ты слишком близко стоишь к этой истории.

Ветер качнул флаги. Ткань тихо зашуршала над их головами.

— И слишком далеко от собственной жены, чтобы видеть её по-настоящему.

На губах Азариона появилась едва заметная усмешка. Она вышла усталой. Почти беззвучной.

— Ты считаешь, что я защищаю её?

Солея несколько секунд молчала. И эта короткая пауза почему-то оказалась тяжелее ответа. Потом она подняла глаза.

— Нет.

Она смотрела прямо на него, не позволяя отвернуться.

— Я думаю, ты изо всех сил стараешься этого не делать.

Солея ушла, оставив Азариона стоять одного. Перед ним снова возникла поляна. Что случилось бы, опоздай они хотя бы на одно мгновение? Он даже думать об этом не хотел, но мысль уже проникла внутрь. И чем темнее становился вечер, тем яснее он видел среди деревьев женщину, которая стояла одна против вооружённого человека и всё равно не отпустила камень из окровавленных пальцев.

Ветер снова качнул флаги над его головой. А Азарион вдруг понял, что мысль о её смерти оказалась для него почти невыносимой. И это чувство, медленное и тяжёлое, словно вода, поднимающаяся в затопленном доме, он уже не мог назвать ни долгом, ни обязанностью.

----------

Том 1 Глава 21

Кассию привели в её покои уже в сумерках, когда сад под окнами начал медленно растворяться в густом фиолетовом свете, а белые дорожки между кустами жасмина становились похожими на тонкие полосы тумана, оставшиеся после ушедшего дня. Стражники остановились у дверей. Мирта поспешила навстречу, и от её одежды пахло лавандой, нагретым льном и чем-то домашним, почти забытым, однако Кассия отступила прежде, чем служанка успела коснуться её рукава. Она не хотела чужих рук. Не хотела голосов. Не хотела видеть ни сострадания, ни страха.

Дверь спальни закрылась тихо. Щёлкнул замок. И только тогда Кассия медленно опустилась на край кровати, поджав ноги и обхватив колени здоровой рукой.

В комнате уже зажгли лампы. Мягкий золотистый свет лежал на белых покрывалах, скользил по резным спинкам мебели, дрожал на стеклянных сосудах с цветами, и от этого спокойствия становилось почти невыносимо.

Ключицу нещадно жгло, боль расходилась по плечу медленно, будто под кожей всё ещё тлел оставшийся после удара металл. В горле стоял комок, но слёз не было. Они словно остались где-то там, в лесу.

Она думала о том, что Азарион снова не заступился. Снова отдал её на растерзание родственникам. Снова выбрал нейтралитет. Он стоял совсем рядом. Настолько близко, что можно было различить отдельные пряди его волос, увидеть тень усталости под глазами. И всё же между ними оставалось расстояние, которое невозможно было пройти.

«Он никогда не будет на моей стороне, — поняла она, — потому что я для него не жена. Я — долг, который нужно терпеть».

Она подошла к окну, посмотрела на вечерний сад. Завтра начнётся разбирательство. Ей не поверят. Её осудят. И Азарион не скажет ни слова в её защиту.

Кассия коснулась пальцами уже затянувшейся губы. На коже осталась тонкая полоска крови. Она усмехнулась. Совсем тихо. Так иногда улыбаются люди, давно переставшие ждать хороших новостей.

— Как всегда.

Голос растворился в комнате. Раздеться одной рукой оказалось тяжело. Ткань цеплялась за раненое плечо. Кольчуга царапала кожу. Каждое движение отзывалось внутри тупой тяжестью. Наконец одежда осталась на полу бесформенной тёмной грудой, похожей на сброшенную чужую жизнь.

Вода в купальне была тёплой. Над поверхностью поднимался лёгкий пар, пахло лотосом и маслами, которые Мирта всегда добавляла перед сном. Кассия медленно опустилась в воду. Сначала плечо обожгло. Потом боль стала глухой.

Она яростно смывала с кожи кровь, землю, листья, чужие прикосновения, словно всё произошедшее можно было растворить в воде. Но кровь снова проступала из раны. Тонкими красными нитями. И именно тогда слёзы наконец появились. Без всхлипов. Без рыданий. Они просто стекали по лицу вместе с водой. Потому что лес всё ещё оставался внутри. Потому что тяжёлая ладонь Маркуса всё ещё ощущалась на волосах. Потому что взгляд Азариона всё ещё стоял перед глазами.

Кассия не стала показывать рану лекарям. Мысль о чужих руках вызывала внутри холод, похожий на прикосновение мокрого железа. Это было слишком стыдно, слишком грязно, слишком унизительно. Она перевязала плечо сама, неровно, простреленной рукой. Потом натянула ночную рубашку из тонкого хлопка и легла в постель. Простыни были прохладными. И впервые за долгое время дворец показался ей огромным пустым домом, в котором никто никого не ждёт.

Три дня Солея не появлялась во дворце. Она уехала в лес, туда, где дождь уже смыл часть следов, где влажная земля ещё помнила чужую кровь, а листья хранили остатки магии. Она брала с собой кристалл памяти и свитки фиксации. Магия элементов позволяла ей читать остаточные эманации — тепло, влажность, движение воздуха. Всё, что могло сохранить следы произошедшего. Она долго ходила между деревьями. Касалась коры. Опускала ладони в землю. Допросила учеников Академии, которые были в лесу неподалёку. Тех, кто слышал крики, и тех, кто видел передвижения двоих подозреваемых. Она осмотрела раны Маркуса — заживающую ногу, ссадины на лице и, что особенно важно, их расположение. И чем больше она смотрела, тем меньше ей нравилась история, которую рассказывал сам Маркус. Следы на его теле говорили о том, что он нападал первым. Но этого было недостаточно.

На четвёртый день Солея вернулась во дворец. Небо с утра было затянуто облаками. Ветер приносил запах дождя. Коридоры казались особенно тихими. Она вошла в покои Кассии без обычной насмешливой улыбки. Герцогиня сидела у окна. Свет был серым, за стеклом медленно качались ветви.

А сама Кассия казалась частью этого дождливого дня — такой же неподвижной, тихой и далёкой, словно между ней и всем остальным миром уже успела вырасти прозрачная стена.

— Леди Кассия.

Голос Солеи прозвучал негромко, почти растворившись в шелесте дождя за окном. Она остановилась возле двери, не проходя сразу в комнату, будто чувствовала, что здесь любое лишнее движение может оказаться слишком громким. Серый свет пасмурного дня лежал на её тёмной коже холодными серебристыми отблесками, а влажный воздух, принесённый из сада, пах мокрой корой, увядшими цветами и дождём, который так и не решался начаться.

— Я провожу расследование. Мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Кассия сидела у окна. Тонкое одеяло лежало на её коленях, а пальцы медленно перебирали край ткани, словно это движение помогало удерживать мысли на месте. Она не повернулась. Лишь произнесла:

— Спрашивайте.

Солея подошла ближе и опустилась в кресло напротив. Несколько секунд в комнате слышалось только тихое постукивание ветвей о стекло.

— Вы впервые взяли в руки меч во время охоты?

За окном качнулась ветка жасмина. Кассия опустила взгляд.

— Нет.

Пауза растянулась.

— Мне уже приходилось пользоваться оружием.

— Кто вас учил?

Тонкое перо замерло над страницей. Кассия долго смотрела на собственные руки, скрытые тёмными перчатками.

— Никто.

Солея медленно кивнула. Чернила легли на бумагу мягким шорохом.

— Маркус утверждает, что вы напали на него первой. Что он пытался защищаться.

Комната будто стала холоднее. Где-то далеко прогремел гром. Кассия подняла глаза. В них больше не осталось ни усталости, ни безразличия — только что-то неподвижное, похожее на тёмную воду перед зимними заморозками.

— Это ложь.

Солея не отвела взгляда.

— Почему он должен лгать?

За окном наконец пошёл дождь. Крупные капли медленно поползли по стеклу, размывая очертания сада. Кассия смотрела именно туда, будто ответы находились не в комнате. Потом подняла на Солею тяжёлый взгляд.

— Спросите у него, почему он пошёл за мной в глубину леса.

Её голос звучал тихо. Почти спокойно. Но между словами оставалось слишком много воздуха.

— Почему ждал, пока я останусь одна.

Она медленно повернула голову.

— Почему у него был арбалет.

Её пальцы сжались.

— И почему у меня не осталось меча после первого же выстрела.

Перо Солеи перестало двигаться.

— Он выстрелил первым?

Кассия ничего не ответила. Только дождь продолжал стучать по стеклу. Потом взгляд Солеи опустился ниже. На перчатки. На тонкие пальцы. На слишком осторожные движения.

— Покажите руки.

Кассия медленно повернулась.

— Что?

— Руки.

Тишина стала почти осязаемой. Кассия долго сидела неподвижно. Потом другой рукой осторожно потянула край правой перчатки. Ткань медленно скользнула вниз. На кисти, прямо между большим и указательным пальцами, виднелась аккуратная, ещё не зажившая рана — сквозное отверстие от болта. Вокруг неё лежали тонкие белые шрамы, пересекавшие кожу подобно трещинам на льду.

Солея наклонилась. Очень медленно. Она рассматривала не только рану. И Кассия это понимала. В комнате пахло дождём. Влажным деревом. Кровью, которую невозможно полностью смыть.

Наконец Кассия тихо произнесла:

— Одним больше.

Её пальцы едва заметно дрогнули.

— Одним меньше.

Солея тяжело выдохнула. Она не сразу подняла глаза.

— Вам не наложили исцеляющую магию?

Кассия натянула перчатку обратно. Словно возвращала на место часть доспеха.

— Я не хотела, чтобы меня раздевали.

Небольшая пауза.

— Трогали.

Ещё одна.

— Или смотрели.

Солея подняла взгляд. В её лице впервые исчезла привычная насмешливая лёгкость.

— Почему?

Кассия долго молчала. Её глаза покраснели от бессонницы. Под ними лежали тени, похожие на следы дождя на белом камне. Она смотрела прямо перед собой. Но казалось, что видит совсем другое место. Совсем другое время. Солея не повторила вопрос. Только опустила взгляд в записи. Перо вновь зашуршало по бумаге.

— Где ещё вы ранены?

— Всё в порядке.

— Леди Кассия.

— Всё в порядке.

Во второй раз слова прозвучали твёрже. Но именно эта твёрдость больше всего напоминала тонкий лёд на реке, который уже начал трескаться изнутри.

Солея больше не настаивала. Несколько мгновений она смотрела на дождь. Потом произнесла:

— Я восстановлю хронологию событий.

Голос её звучал спокойно.

— Магия умеет помнить то, что забывают люди.

Она повернулась.

— Если вы лжёте, я узнаю.

Кассия ничего не ответила. Только ветер за окном шевельнул занавески. Солея подошла ближе и осторожно положила ладонь на левое плечо герцогини. Жест получился почти неловким. Непривычным. Лицо Кассии едва заметно побледнело. По губам пробежала короткая тень боли. Настолько быстрая, что любой другой человек мог бы её не заметить. Но Солея замечала подобные вещи. Именно поэтому её считали лучшей ищейкой Востока. Она медленно убрала руку. И впервые за всё время расследования ничего не записала.

На пятый день Солея собрала Совет.

Малый зал дворца, в котором обычно обсуждали торговые договоры и дела поместий, в это утро казался непривычно тесным. За высокими окнами тянулся серый дождь, и вода медленно стекала по белому камню колонн, оставляя на нём тёмные полосы, похожие на следы старых слёз. Воздух внутри был прохладным и пах мокрой бумагой, воском и едва уловимым ароматом ладана, доносившимся из храмовых садов. За длинным столом сидели Азарион, Тирен, Элин, Лира, Каэль и двое магистратов, прибывших из столицы. Никто не разговаривал. Даже огонь в светильниках горел слишком спокойно.

Солея стояла у стола, и её тёмная одежда казалась почти чёрной на фоне дождливого света. Перед ней лежала карта леса, несколько кристаллов памяти, исписанные листы и небольшие мешочки с образцами земли и листвы. Некоторое время она просто смотрела на собравшихся.

Потом заговорила.

— Я восстановила последовательность событий.

Её голос звучал ровно. Слишком ровно для того, что должно было прозвучать дальше.

— Магия элементов сохраняет больше, чем принято думать. Воздух помнит движение тел. Земля хранит тепло крови. Вода удерживает страх. Листва помнит направление удара.

За окном сильнее застучал дождь. Солея коснулась кончиками пальцев кристалла памяти. Внутри него медленно мерцал золотистый свет.

— Всё, что я обнаружила на месте нападения, указывает на одно.

Она подняла глаза.

— Маркус напал первым.

Тишина оборвалась резко.

— Это ложь!

Голос Элин прозвучал слишком громко для этого зала и ударился о каменные стены. Она вскочила. Её пальцы судорожно сжимали мокрый платок.

— Мой муж не мог!

Тирен тяжело повернул голову.

— Элин.

Одно слово. Негромкое. Но женщина всё же опустилась обратно в кресло.

Солея продолжила:

— Первый выстрел пришёлся в правую кисть герцогини.

Она развернула один из листов.

— Болт выбил оружие из её руки. После этого произошёл физический контакт. Следы на дереве, положение тел и характер повреждений показывают, что леди Кассию удерживали силой.

Лира медленно закрыла глаза. Каэль сидел неподвижно. Только пальцы его едва заметно сжались.

— Затем последовали удары.

Голос Солеи оставался спокойным.

— После этого Маркус повалил её на землю.

Элин резко подняла голову.

— Она могла ранить себя сама!

Солея посмотрела на неё. В её светлых глазах не было ни раздражения, ни злости. Только усталость человека, которому приходится произносить очевидное.

— Нет.

Она коснулась другого кристалла.

— Магия не лжёт. Угол проникновения болта, расположение синяков, следы пальцев на плечах, разрывы ткани и остаточная магия полностью совпадают с нападением.

Её светлые глаза казались холодными, как вода в глубоком колодце.

— Маркус солгал.

В зале стало очень тихо. За окном ветер качнул ветви кипарисов, и их тени медленно скользнули по полу, словно вода. Азарион сидел неподвижно. Только его пальцы всё сильнее сжимали подлокотники кресла. Золотые искры несколько раз пробежали по костяшкам. Быстро. Почти незаметно.

Тирен заговорил первым:

— А камень?

Его голос стал глухим.

— И сломанная нога?

Солея опустила взгляд в записи.

— Самозащита.

Её голос стал ещё спокойнее.

— После второго выстрела герцогиня лишила противника возможности продолжать нападение. Она использовала единственное оружие, которое оставалось рядом.

Азарион впервые пошевелился. Словно услышал нечто невозможное.

— Какого второго выстрела?

Вопрос прозвучал тихо. Но именно эта тишина заставила Лиру поднять глаза. Солея посмотрела прямо на герцога.

— Болт попал в ключицу.

Несколько мгновений никто не двигался. Дождь за окнами словно стал громче.

Она положила наконечник на стол. Тусклый металл всё ещё был испачкан засохшей кровью.

— Я нашла его в лесу, — сказала Солея. — На наконечнике осталась кровь Кассии.

Азарион долго смотрел на этот маленький кусок железа. Словно слова Солеи всё ещё продолжали падать куда-то внутрь него, слой за слоем, пока не добрались до места, которое он сам старательно избегал.

— Она не сказала.

Слова прозвучали едва слышно.

— Она вообще ничего не говорит, — ответила Солея.

Её слова прозвучали устало. Будто за эти дни она увидела гораздо больше, чем хотела.

— Она не позволила лекарям осмотреть себя.

Каэль медленно опустил голову. Лира сжала руки.

— Она перевязала раны самостоятельно. И, вероятно, скрыла попытку насилия. Потому что она не хотела, чтобы кто-либо прикасался к ней.

Элин закрыла лицо руками. Её плечи задрожали. Тирен побледнел настолько сильно, что морщины на его лице стали глубже. А Азарион очень медленно поднялся. Стул тихо скрипнул.

— Где она?

Солея выдохнула.

— В своих покоях.

Он уже сделал шаг к двери.

— Я не закончила.

Азарион остановился. Солея достала из сумки окровавленную повязку. Белая ткань давно потемнела. Бурые пятна расползлись по ней, как следы дождя на старой бумаге. Лира нахмурилась. Солея осторожно положила ткань на стол.

— Здесь не только кровь.

Лира поднялась.

— Что это?

— Яд.

Слово прозвучало почти шёпотом. Но воздух в комнате словно стал тяжелее.

— Какой? — спросила Лира.

Солея медленно покачала головой.

— Пока не знаю.

Она прикрыла глаза.

— Но он сильный. Я чувствую его даже сейчас.

Лира резко встала. Её стул опрокинулся назад.

— Я должна осмотреть герцогиню.

Каэль тихо покачал головой.

— Она не позволит.

В его голосе была усталость человека, который слишком хорошо знает чужое упрямство.

— Она никому не позволяет прикасаться к себе.

Лира посмотрела на него. В её зелёных глазах впервые появилось что-то жёсткое.

— Тогда пусть позволит.

Она сжала пальцы.

— Или в один из дней мы найдём её мёртвой.

За окном прогремел гром. Азарион уже стоял у двери.

— Стой.

Голос Солеи заставил его обернуться.

— Ты не можешь просто войти.

Она смотрела на него долго.

— Она не станет с тобой разговаривать.

Некоторое время он молчал. А потом ответил:

— Я не собираюсь заставлять её говорить.

Солея долго смотрела на него. А потом впервые за весь вечер её взгляд смягчился.

— Тогда хотя бы не заставляй её снова защищаться.

Азарион ничего не ответил. Дверь закрылась тихо. Но после этого звук дождя стал почти оглушительным.

Тирен долго сидел неподвижно. Потом посмотрел на Солею.

— Вы уверены в своих выводах?

Она подняла голову.

— Абсолютно.

Он закрыл глаза. Словно человек, который слишком долго пытался удержать рушащийся дом.

— Тогда… Маркус будет выслан на Запад.

Слова давались ему тяжело.

— Сегодня.

Элин заплакала громче. Но он уже не смотрел на неё.

— Сатин остаётся здесь.

Дождь постепенно стихал. Где-то в садах запели птицы.

— Невиновность герцогини доказана.

Его голос стал тише.

— Домашний арест снят.

Никто не ответил. Потому что в эту минуту все понимали одно и то же. Расследование закончилось. Но что-то гораздо более важное только начиналось.

----------

Том 1 Глава 22

Азарион остановился у двери её спальни так неожиданно, словно сам не заметил, как дошёл сюда. Коридор уже давно опустел. От сада тянуло влажным запахом земли и цветущего жасмина, но возле двери её покоев воздух почему-то казался неподвижным, словно здесь уже несколько дней никто не открывал окна. За дверью была только та особенная тишина, которая появляется в комнате больного человека, когда усталость становится тяжелее сна.

Азарион осторожно постучал.

— Кассия?

Ответа не последовало. Он подождал ещё несколько секунд, чувствуя, как где-то под рёбрами медленно натягивается невидимая струна, а затем осторожно толкнул дверь.

В спальне царил полумрак. Только редкие солнечные лучи пробивались сквозь плотные шторы. Воздух был прохладным и пах лекарственными травами, высохшей кровью и водой, в которой слишком долго лежали лепестки цветов.

Кассия спала. Она лежала поверх покрывала, укрытая лишь тонкой простынёй, и белая ночная сорочка казалась почти прозрачной в тусклом свете. Волосы рассыпались по подушке спутанными прядями, а левая ключица была неуклюже перевязана полосой ткани, на которой проступили бурые пятна.

Но не это заставило Азариона замереть.

Её руки.

Они лежали поверх одеяла, открытые и беззащитные, впервые без перчаток. Старые шрамы пересекали кожу тонкими светлыми линиями, словно кто-то когда-то пытался написать на её ладонях чужую историю и так и не закончил. Между большим и указательным пальцами правой руки темнела свежая рана, кое-как перевязанная, а бинт уже успел пропитаться кровью.

Он смотрел на эти руки и вдруг понял, что за всё время их брака ни разу по-настоящему их не видел.

Позади бесшумно появилась Лира. Она подошла к кровати так тихо, что даже половицы не скрипели под её шагами, и мягко коснулась лба Кассии. Светло-золотое сияние медленно растекалось между её пальцами.

— Я усыплю её глубже, — очень тихо сказала она. — Ей нужно поспать.

Кассия даже не пошевелилась. Лира осторожно развернула повязку на ключице. Комнату наполнил слабый запах крови. Потом она коснулась раны.

Мягкое золотистое свечение заструилось по коже, словно тёплая вода, медленно смывающая боль. Затем целительница занялась кистью, плечом, многочисленными ссадинами, и всё это происходило в полном молчании, нарушаемом лишь шорохом ткани и далёким шумом сада за окнами.

Когда работа была закончена, Лира долго смотрела на спящую девушку. Потом поднялась.

— Ты должен что-то сделать с её привычкой медленно убивать себя.

Азарион не сразу понял, что она говорит о яде. Он лишь устало опустил голову. После её ухода комната вновь погрузилась в тишину. За окнами постепенно наступала ночь. Ветер медленно шевелил тяжёлые занавеси.

Азарион остался. Он не знал зачем. Несколько часов спустя он поднялся и принялся искать. Сначала спокойно и почти машинально открывая ящики стола и небольшие шкатулки, перебирая аккуратно сложенные вещи и дорожные принадлежности, а затем всё настойчивее. Небольшой стеклянный флакон нашёлся почти случайно. Он лежал среди других вещей настолько незаметно, что любой слуга, вероятно, прошёл бы мимо, приняв его за обычное лекарство, и только несколько густых капель, медленно перекатывавшихся по дну мутного стекла, заставили Азариона замереть. Этого было так мало, что подобное количество жидкости едва ли могло показаться опасным, и одновременно настолько много, что ему вдруг стало трудно дышать.

Он долго смотрел на флакон, ощущая, как холодное стекло постепенно нагревается в его ладони, а вместе с этим где-то глубоко под рёбрами поднимается тяжёлая, почти вязкая ярость. На Север, на Императора, на собственную семью, на самого себя и на эту упрямую женщину, которая предпочла медленно исчезать в одиночестве, лишь бы не протянуть руку за помощью. Никто не должен был доводить её до состояния, в котором смерть кажется приемлемой ценой. Пламя вспыхнуло само. Оно скользнуло по стеклу быстро и бесшумно, как солнечный луч по поверхности реки, и спустя мгновение от флакона не осталось ничего, даже пепла, будто его никогда не существовало.

Когда Кассия наконец открыла глаза, ночь уже полностью вступила в свои права. В комнате горели лишь несколько ламп, их тёплый свет смешивался с серебром луны, а распахнутое окно впускало прохладный ветер, пахнущий водой, мокрыми листьями и цветами. Азарион стоял у окна, спиной к ней, так неподвижно, словно всё это время смотрел не на дворцовый сад, а куда-то гораздо дальше, туда, где заканчивались стены, долг, титулы и все слова, которые он так и не смог произнести.

Кассия некоторое время молчала, прислушиваясь к собственному дыханию, к шороху занавесей и к тяжёлой тишине между ними, а затем тихо сказала:

— Я не разрешала входить.

Он обернулся. Свет лампы коснулся его лица лишь наполовину, оставив глаза в тени.

— Я знаю.

— Уйди.

Азарион медленно подошёл ближе.

— Не могу.

Кассия не подняла головы, лишь сильнее сжала край одеяла, словно тонкая ткань могла удержать всё то, что постепенно рассыпалось внутри неё.

— Расследование закончено, — сказал он. — Маркуса высылают на Запад.

Молчание снова растянулось между ними, и только потом Кассия едва заметно усмехнулась, а эта улыбка оказалась холоднее ночного воздуха, который проникал в комнату через открытое окно.

— Поздравляю.

Она смотрела куда-то мимо него, туда, где колыхались тени деревьев.

— Твоя семья осталась при своих.

— Кассия…

— Я сказала — уйди.

На этот раз её голос прозвучал совсем тихо, словно силы постепенно уходили из неё вместе с вечерним светом, и даже злость, которая ещё недавно горела так ярко, теперь лишь тлела где-то глубоко внутри, как угли под слоем остывающей золы. Азарион не ответил. Он лишь медленно опустился на стул возле кровати, скрестил руки на груди и посмотрел куда-то мимо неё, туда, где за распахнутым окном колыхались тёмные ветви сада, а серебристый свет луны медленно стекал по стенам и полу, меняя очертания комнаты так же неторопливо, как вода меняет рисунок песка на берегу.

Они долго сидели молча. Луна постепенно поднималась выше, её бледный свет переползал по потолку и останавливался на складках одеяла, а где-то в глубине сада кричала ночная птица, и этот одинокий голос почему-то казался слишком громким в комнате, где никто из них не находил нужных слов.

Наконец Азарион заговорил.

— Почему ты сразу не сказала про раны?

Кассия не ответила сразу. Она смотрела на собственные руки, лежавшие поверх одеяла, на тонкие пальцы, на едва заметные следы бинтов и на свет луны, который делал кожу почти прозрачной.

— Потому что вы уже решили, кто я.

Азарион молчал. Она подняла на него глаза — красные, уставшие, опухшие от слёз, которых он не видел.

— Ты не защитил меня тогда. Не защитил сейчас. Ты сидишь здесь, потому что Солея всё доказала, а не потому, что поверил мне. Скажи, я ошибаюсь?

Он хотел ответить. Хотел рассказать ей о тех ночах, в которые почти не спал, о том, что её лицо появлялось перед ним всякий раз, когда он закрывал глаза, о том, как тяжело стало дышать, когда он увидел кровь на её одежде среди деревьев. Но ни одно из этих слов не имело значения.

Кассия усмехнулась, отвернулась к окну. Лунный свет лёг на её лицо, и на мгновение ей показалось, что за стеклом начинается совсем другой мир, в котором никто не требует от неё оправданий.

— Я пыталась.

Её голос дрогнул впервые за весь разговор.

— Я правда пыталась, Азарион.

Она впервые назвала его по имени, и это прозвучало непривычно тихо, будто она произносила не имя, а что-то гораздо более хрупкое.

— Открыть себя, доказать, что не… угроза.

Она медленно вдохнула.

— Но я устала.

Ветер вошёл в комнату и качнул занавеси.

— Никто из вас даже не попытался узнать меня. Ты хочешь, чтобы я просто тихо жила где-нибудь в стороне, никому не мешала и ничего не требовала.

Она опустила глаза.

— Хорошо.

Между ними снова воцарилась тишина.

— Я буду.

Последние слова прозвучали почти шёпотом.

— А теперь уйди.

Её глаза вновь наполнились слезами, став похожими на глубокие озера, в которых отражается солнце.

Азарион медленно поднялся. Подошёл к двери. Остановился. Воздух в комнате казался тяжёлым и неподвижным, словно сама ночь задержала дыхание вместе с ним. Он глубоко вдохнул, будто собираясь что-то сказать, но слова так и не появились. Поэтому он просто вышел. Дверь закрылась тихо.

Азарион сделал несколько шагов по пустому коридору и остановился, прислушиваясь к шелесту листвы за открытыми окнами и к собственному сердцу, которое впервые за много лет требовало от него чего-то, чему его никогда не учили. Ему захотелось вернуться. Просто вернуться обратно, сесть рядом с её кроватью и произнести всего два слова.

Я виноват.

Но этому его действительно никто не учил. Его учили править, принимать решения, побеждать, держать лицо перед врагами и союзниками, не показывать слабости и никогда не сомневаться в собственных приказах, однако никто и никогда не объяснял ему, как просить прощения у человека, которого ты ранил раньше, чем успел понять, насколько он тебе дорог.

Утро выдалось пасмурным, и даже солнце, обычно щедрое в этих землях, пряталось за тонкой пеленой облаков, словно не желая смотреть на то, как тяжёлые ворота дворца открываются перед каретой, окружённой всадниками, а копыта лошадей оставляют на влажной дороге тёмные следы, которые ветер почти сразу начинал заносить пылью. Элин не выходила из своих комнат. Изредка по коридорам разносился приглушённый плач, быстро стихающий за закрытыми дверями, а маленький Сатин, ничего не понимая в ссорах взрослых и их бесконечных тайнах, снова и снова просился к «тёте Кассии», и его расстроенный голос звучал в доме особенно горько, потому что дети всегда чувствуют утраты раньше, чем понимают их смысл.

Лира пришла к Кассии ранним утром. На этот раз Кассия не стала спорить. Она молча опустилась на край кровати и позволила целительнице снять повязку, которая за несколько дней успела пропитаться запахом лекарственных трав, крови и долгой бессонницы. Лира осторожно отвела ткань в сторону. Её пальцы были тёплыми.

Она едва заметно нахмурилась.

— Воспаление.

Кассия смотрела куда-то мимо неё, туда, где утренний свет медленно полз по стене.

— Я знаю.

Лира некоторое время молчала.

— Почему вы не позвали меня раньше?

Кассия долго не отвечала. Её взгляд задержался на собственных руках, лежавших на коленях, и на тонких белых полосах шрамов, которые утренний свет делал почти серебряными.

— Не хотела обременять.

Она ненадолго замолчала.

— Наверное.

Лира посмотрела на неё долгим, печальным взглядом.

— Вы не обуза, Кассия.

Голос целительницы звучал тихо.

— Вы просто слишком долго жили с мыслью, что за вами никто не придёт.

За окном ветер качнул ветви жасмина, и несколько белых лепестков сорвались вниз, медленно кружась в воздухе, словно даже сад не решался нарушить эту тишину. Кассия ничего не ответила. Лира вновь положила ладони на её плечо, и золотистое свечение мягко разлилось по коже, проникая глубже, снимая жар и боль, которые всё это время жили под раной, как огонь под тонким слоем пепла.

— Теперь заживёт, — тихо сказала она. — На этот раз не останется даже следа.

Кассия лишь кивнула.Сад за окном постепенно менялся: по утрам его укрывала лёгкая дымка, днём листья лениво шевелились под жарким ветром, а вечерами длинные тени деревьев ложились на дорожки, словно кто-то медленно закрывал дворец от мира. Она не спускалась к обедам. Еду приносили в комнату, но чаще всего тарелки возвращались почти нетронутыми, а запах свежего хлеба, запечённого мяса и сладких фруктов вызывал лишь усталость, похожую на холодную воду, медленно заполняющую пустой сосуд.

Мирта тревожилась. Это было заметно по её осторожным движениям, по слишком долгим взглядам и по тому, как она задерживалась у дверей, словно хотела что-то сказать, но не находила слов. Однако вопросов она не задавала. Азарион не приходил. Иногда Кассии казалось, что она слышит его шаги где-то в дальних коридорах, но это оказывался лишь ветер или слуги, спешащие по своим делам.

Каэль заглядывал дважды. Он приносил книги, какие-то свёртки с травами, рассказывал последние новости дворца и пытался говорить легко, будто ничего не произошло, однако слова рассыпались между ними, как сухие листья, которые ветер гоняет по пустому двору. Кассия отвечала коротко. Почти не слушала. И каждый раз, уходя, Каэль задерживался у двери чуть дольше, чем следовало, словно надеялся, что она всё-таки окликнет его. Но она молчала.

На пятый день после окончания расследования в дверь постучал Алан. За окном как раз начинался дождь, редкий для Востока, и первые капли тихо касались каменного подоконника. Дворецкий стоял в дверях, аккуратный и безупречный, как всегда, однако даже его голос сегодня звучал осторожнее.

— Госпожа, его светлость просит вас спуститься к завтраку.

Он ненадолго опустил взгляд.

— Лорд Тирен желает принести официальные извинения.

Кассия долго молчала. За окном дождь постепенно усиливался, и сад, ещё недавно залитый солнцем, теперь исчезал за серебристой завесой воды. Она смотрела на это молча, чувствуя, как внутри медленно шевелится что-то давно забытое — не надежда и не злость, а усталое ожидание человека, который слишком долго жил под дождём и уже не верит, что небо способно проясниться.

Только спустя несколько мгновений она подняла глаза.

— Передайте, что я приду.

И её голос прозвучал так спокойно, будто решение было принято уже давно, просто сама она узнала об этом лишь сейчас.

Малая столовая этим утром казалась непривычно тихой. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна тонкими золотыми полосами и медленно скользил по белому камню пола, по серебряным приборам и прозрачным бокалам, в которых дрожали отражения сада, а за распахнутыми створками уже шумели фонтаны и ветер шевелил тяжёлые ветви цветущих деревьев, осыпая дорожки бледными лепестками, похожими на клочки старых писем.

Стол был накрыт только на четверых. Азарион сидел во главе, неподвижный и собранный, хотя бессонные ночи всё же оставили свой след в тенях под глазами и в той едва заметной усталости, которая иногда появляется у людей, слишком долго пытавшихся удержать воду в ладонях. Слева от него находился Тирен. Место справа оставалось пустым. Элин не пришла. Она попросила прощения и осталась с Сатином, который всё ещё не понимал, почему взрослые стали говорить тише, а коридоры большого дома вдруг наполнились той осторожной тишиной, которая появляется после грозы.

Когда Кассия вошла, оба мужчины поднялись.

На ней было простое платье терракотового цвета, мягко запахнутое на груди и перехваченное на талии тонкими золотыми цепочками, которые едва слышно позвякивали при движении, а длинные расклешённые рукава спадали почти до самых пальцев, скрывая руки вместе с бежевыми перчатками, настолько тонкими и незаметными, что они казались второй кожей. Волосы были собраны в низкий пучок. На лице не осталось ни следа недавних слёз. Только тени под глазами стали глубже, словно несколько ночей подряд она смотрела куда-то слишком далеко.

— Доброе утро.

Её голос прозвучал спокойно. Настолько спокойно, что это спокойствие казалось холоднее утреннего воздуха.

— Доброе утро, — ответил Азарион.

Она заняла своё место. Слуги подали завтрак. Налили чай. Разложили блюда. И только когда дверь за последним лакеем тихо закрылась, а шум шагов окончательно растворился где-то в дальних коридорах, Тирен медленно отложил приборы и повернулся к Кассии.

Несколько секунд он молчал.

— Леди Кассия.

Его голос звучал непривычно глухо. Словно каждое слово приходилось вытаскивать из себя с усилием.

— Я должен принести вам извинения.

Кассия не пошевелилась. Она только подняла взгляд.

— За что именно, лорд Тирен?

Тирен едва заметно поморщился. Этот вопрос оказался точнее любого обвинения, потому что оба прекрасно понимали, насколько длинным был список. Он опустил глаза на собственные руки.

— Я обвинил вас, не имея доказательств. Я поверил Маркусу только потому, что он был частью моей семьи.

Он ненадолго замолчал.

— Я ошибся.

В комнате снова воцарилась тишина. За окном ветер качнул ветви гранатового дерева, и несколько красных лепестков упали на каменные плиты внутреннего двора.

— Это недостойно главы дома.

Кассия посмотрела на него спокойно. В её взгляде больше не было ни гнева, ни обиды. Лишь усталость человека, который слишком долго слышал чужие приговоры.

— Вы забываетесь, лорд Тирен.

Её голос прозвучал мягко.

— Вы не глава дома.

Тирен побледнел. Напряжение на мгновение стало почти осязаемым. Азарион кашлянул в кулак, и трудно было понять, пытался ли он остановить разговор или просто скрыть едва заметную усмешку.

Тирен выпрямился. Его пальцы медленно сжались.

— Тем не менее, я был неправ.

Слова давались ему тяжело. Так человек идёт босиком по острым камням, понимая, что остановиться уже невозможно.

— И я прошу у вас прощения.

Кассия долго смотрела на него. Потом её взгляд медленно переместился к Азариону. Он молчал. Но в сиреневых глазах появилось что-то непривычное, словно он сам ожидал её ответа сильнее остальных. И это ожидание было почти заметно в неподвижности его рук. За окном снова зашумел ветер.

Кассия опустила взгляд.

— Я принимаю ваши извинения, лорд Тирен.

Она взяла вилку. Отломила маленький кусочек сыра. Несколько секунд рассматривала его, будто вспоминала, как именно люди возвращаются к обычной жизни после того, как всё внутри успело разрушиться.

— Как Элин?

Вопрос прозвучал неожиданно. Тирен поднял голову.

— Она остаётся во дворце.

Его голос стал тише.

— И она хотела бы поговорить с вами.

Он немного помедлил.

— Если вы позволите.

Кассия молчала. Солнечный луч постепенно добрался до её рук и лёг на тонкую ткань перчаток, сделав её почти прозрачной. За окном продолжал шуметь сад. Где-то далеко смеялся Сатин. Этот звук донёсся до столовой неожиданно ясно и исчез так же быстро, как исчезает круг на воде после брошенного камня.

Наконец она медленно кивнула. И этого короткого движения оказалось достаточно. Завтрак продолжился. Разговоров больше почти не было. Но тишина за столом уже не напоминала натянутую струну, готовую оборваться в любую секунду. Она стала похожа на землю после долгого дождя, когда вода ещё стоит между корнями, воздух остаётся тяжёлым и влажным, однако где-то глубоко под этой сыростью уже начинают пробиваться первые тонкие ростки.

----------

Том 1 Глава 23

Через несколько дней после завтрака в малой столовой, когда дворец наконец начал возвращаться к своей привычной размеренной жизни, а разговоры о лесе и суде стали звучать тише и уже не вспыхивали при каждом появлении Кассии в коридорах, Мирта принесла ей небольшую записку, лежавшую на серебряном подносе среди свежих веточек мяты и только что срезанных белых цветов.

— Госпожа, леди Элин просила передать это лично.

Бумага была тонкой, бледно-голубой, почти прозрачной в солнечном свете, который падал на стол через открытое окно, а почерк казался непривычно неровным, словно перо несколько раз останавливалось над каждым словом.

«Леди Кассия. Я буду ждать вас в три часа в моём саду. Пожалуйста, приходите. Мне необходимо поговорить с вами. Элин».

Кассия перечитала записку дважды.

За окном медленно колыхались ветви жасмина, и сладкий запах цветов наполнял комнату так густо, что становилось трудно дышать, а где-то внизу журчала вода в фонтане, словно время во дворце наконец снова начало двигаться.

Она сложила листок и убрала его в карман платья.

— Передайте леди Элин, что я приду.

Когда часы пробили три, солнце уже начало склоняться к западу, и золотистый свет медленно стекал по белым стенам дворца, окрашивая галереи в мягкие медовые оттенки. Кассия вышла из своих покоев одна. Коридоры западного крыла встречали её непривычной тишиной. Ещё совсем недавно здесь жили Маркус, Элин и Сатин, и в этих комнатах постоянно слышались шаги, голоса, детский смех или раздражённые замечания, однако теперь воздух словно опустел, оставив после себя только лёгкий запах лавандовых масел и старого дерева.

Сад Элин оказался небольшим. Он прятался между каменными стенами и высокими кустами роз так тщательно, будто его специально создали для людей, которым хотелось исчезнуть хотя бы на несколько часов. Плетистые розы обвивали белую беседку, и ветер осторожно шевелил их тонкие ветви, осыпая дорожки лепестками, похожими на маленькие капли закатного света.

Посреди сада стоял круглый стол, накрытый белой скатертью. На нём дымился чайник. Рядом стояли три чашки. Под льняной салфеткой лежало что-то ещё.

Элин сидела на скамье. Она сильно похудела за эти дни. Лицо стало бледным, под глазами залегли тени, а пальцы, сложенные на коленях, непрерывно теребили край юбки, словно ткань могла удержать её от чего-то гораздо более страшного. Возле неё стоял Сатин. В руках он держал что-то, бережно прижатое к груди, и всё время переступал с ноги на ногу, будто внутри него одновременно жили радость и тревога.

Когда Кассия вошла в сад, Элин сразу поднялась. На мгновение ветер затих. Лепестки перестали падать. И в этой внезапной тишине стало слышно, как где-то за стеной поют цикады.

— Леди Кассия…

Имя сорвалось с её губ и растворилось в воздухе. Кассия остановилась в нескольких шагах.

— Элин.

Она слегка кивнула.

— Сатин.

Мальчик мгновенно оживился.

— Тётя Кассия!

Он уже сделал шаг вперёд, но Элин мягко удержала его за плечо.

— Подожди немного, сынок.

Сатин надул губы, но послушно остался рядом. Элин смотрела куда-то мимо Кассии, словно собиралась с силами, а ветер осторожно перебирал выбившиеся пряди её волос.

Наконец она тихо сказала:

— Я хотела попросить у вас прощения.

Эти слова прозвучали удивительно просто. Без оправданий. Без попытки спрятаться. Только усталость человека, который слишком долго нёс внутри тяжёлый камень.

— Я была ужасна.

Её голос дрогнул.

— Я обвинила вас в том, чего вы не совершали. Я поверила Маркусу только потому, что боялась.

Она опустила глаза.

— Боялась, что вы отнимете у меня сына. Боялась, что вы оправдаете слухи о вас.

Солнечный свет медленно двигался по столу. Кассия молчала. И это молчание не было холодным. Оно просто давало словам место, как земля даёт место дождевой воде.

— И я совершенно не пыталась вас узнать.

Элин подняла глаза. В них больше не было прежней гордости. Только усталость и какая-то почти детская беспомощность.

— Я позволила своим страхам говорить вместо меня. Пошла на поводу своих предубеждений.

Она глубоко вдохнула.

— Простите меня, Кассия.

Некоторое время никто не произносил ни слова.

Кассия смотрела на Элин. Уже не на дочь Тирена. Не на жену Маркуса. Перед ней стояла женщина, которая потеряла мужа, лишилась привычной жизни и теперь держалась только ради ребёнка, стоящего рядом. Иногда люди ломаются не громко. Иногда они просто становятся очень тихими.

Она знала, что не обязана прощать, но всё же сделала шаг вперёд и протянула руку.

— Спасибо, Элин.

Её голос прозвучал мягко.

— За то, что нашли в себе силы сказать это.

Элин всхлипнула. Совсем тихо. А потом впервые за всё это время улыбнулась. Не так, как улыбаются при дворе. Не так, как улыбаются из вежливости. Эта улыбка была хрупкой, словно первый солнечный луч после долгой зимы, когда земля ещё холодна, но где-то под ней уже начинает медленно просыпаться трава.

Они сели за стол не сразу. Некоторое время все трое просто слушали сад. Ветер медленно проходил сквозь розовые кусты, и лепестки время от времени опускались на белую скатерть, словно вечер понемногу начинал осыпаться прямо им на руки, а где-то за беседкой лениво шумела вода в маленьком фонтане, и этот звук удивительным образом сглаживал неловкость, которая ещё совсем недавно стояла между ними почти непреодолимой стеной.

Элин первой потянулась к чайнику. Её руки всё ещё немного дрожали, хотя она старательно скрывала это, придерживая крышку кончиками пальцев. В воздух поднялся тонкий аромат бергамота, апельсиновой цедры и каких-то восточных трав, запах получился тёплым и мягким, словно солнечный свет, который долго хранили внутри деревянной шкатулки. Кассия сделала небольшой глоток. Горячий чай медленно растекался по горлу, согревая изнутри то место, где последние недели жила только усталость.

Она подняла глаза.

— Замечательный чай.

Элин опустила взгляд в чашку.

— Я старалась.

После этих слов наступила тишина, но теперь она уже не причиняла боли. Элин осторожно коснулась края льняной салфетки, лежавшей в центре стола.

— И… у меня для вас кое-что есть.

Она подняла ткань. Под ней оказался чайный сервиз. Фарфор был настолько тонким, что сквозь него почти просвечивал солнечный свет, а по краям чашек и заварника тянулись золотые ветви шиповника — тонкие, изогнутые, с маленькими цветами и листьями, будто кто-то сумел перенести на белую поверхность память о давно забытом лете.

Кассия замерла. Её пальцы медленно коснулись края чашки. Холодный фарфор оказался удивительно гладким.

— Это…

Она провела пальцем по золотой ветке.

— Шиповник.

Элин кивнула. Щёки её слегка покраснели.

— Я знаю, что вы любите растения.

Она ненадолго замолчала.

— И чай.

Ветер качнул ветви над беседкой. Несколько лепестков упали на стол.

— Мне очень жаль, что из-за меня вы потеряли тот сервиз, который привезли с собой.

Кассия долго смотрела на узор. Где-то далеко, за тысячами вёрст и многими годами, вдруг возникли колючие кусты возле старого дома, прохладный ветер, запах сырой земли после дождя и тонкие красные ягоды, которые она собирала ещё ребёнком. Дом редко оставляет человеку вещи. Гораздо чаще он остаётся в запахах. В цветах. В рисунках на чашках.

— Вы помните.

Голос её прозвучал почти неслышно.

— Вы помните, какой был узор.

Элин неловко улыбнулась.

— Если честно… с выбором мне очень помог Азарион.

Кассия опустила глаза. Она осторожно подняла чашку. Пальцы слегка дрожали. Та самая чашка, которую Элин когда-то выбила у неё из рук. Та же форма. Та же белизна фарфора. Только вместо чужого узора здесь распускался шиповник — растение, которое всегда пахло для неё домом.

Неужели Азарион запомнил тот узор? Эта мысль неожиданно тепло растеклась по венам.

— Спасибо.

Элин тихо выдохнула, будто всё это время сама не замечала, что задерживала дыхание. И только тогда Сатин, который до этого сидел необыкновенно тихо, наконец не выдержал.

— Теперь я!

Он буквально выскочил вперёд.

— Тётя Кассия, теперь я!

Мальчик протянул ей небольшой свёрток, перевязанный голубой ленточкой. Щёки его горели.

— Я сам рисовал.

Кассия развернула бумагу. Это был детский рисунок — неумелый, трогательный, но отчаянно искренний. Женщина с рыжими волосами и золотыми глазами сидела на траве рядом с маленьким мальчиком с тёмными кудрями, а над ними светило огромное солнце, занимавшее почти половину листа. Внизу корявыми буквами было написано:

«Тётя Кая и Сатин. Чай».

Что-то внутри неё дрогнуло так неожиданно, что она даже не сразу поняла, почему перед глазами вдруг стало трудно различать линии. Имя. Всего одно короткое имя. Кая. Так её называли когда-то очень давно. Настолько давно, что она почти поверила, будто оно умерло вместе с детством.

Она прижала рисунок к груди. Бумага слегка помялась под пальцами. Свободной рукой она обняла Сатина и осторожно притянула его к себе. Мальчик пах солнцем, выпечкой и сахарной глазурью.

— Спасибо.

Она поцеловала его в макушку.

— Как давно меня никто не называл Кая.

Сатин поднял голову. Глаза его сияли.

— Правда?

Он задумался всего на мгновение.

— Тогда я могу звать тебя тётя Кая?

Кассия улыбнулась. По-настоящему. Наверное, впервые за очень долгое время.

— Конечно.

Элин тихо вытирала глаза платком. А Сатин уже снова обнимал Кассию за шею.

— Я так скучал.

Его голос звучал серьёзно, как у взрослых.

— Все говорили, что ты болеешь. А теперь ты здорова?

Кассия закрыла глаза всего на секунду. Солнечный свет скользнул по её ресницам. Где-то рядом пахло чаем. Розами. Тёплой землёй. И впервые за много недель ей не хотелось никуда уходить.

— Теперь точно буду здорова.

В это же время на другом конце дворца Азарион уже в третий раз пытался прочитать один и тот же документ. Буквы расплывались. Мысли постоянно возвращались к одной и той же двери, к одной и той же женщине, которая уже несколько дней почти не покидала свои комнаты. Каэль наблюдал за ним достаточно долго, чтобы наконец потерять терпение.

— Кассия сейчас в саду леди Элин.

Азарион поднял голову.

— И?

Каэль вздохнул.

— И если ты ещё раз прочитаешь один и тот же абзац, то бумага сама попросит тебя о пощаде.

Он подтолкнул документы ближе.

— Подпиши уже наконец этот несчастный договор.

Азарион ничего не ответил. Но что-то внутри него неожиданно ослабло. Будто туго натянутая струна вдруг перестала звенеть. Он сам не понял, почему известие о том, что Кассия находится в саду Элин, принесло ему такое облегчение. Однако работа после этого действительно пошла быстрее.

Кассия просидела в саду до заката. Девушки пили чай, ели печенье, которое Сатин сам украсил глазурью (глазурь была везде — на столе, на его рубашке и на носу мальчика и даже на платье няни). Кассия рассказывала о цветах, которые видела в лесу. О растениях, растущих в северных горах. О травах, пахнущих снегом. Элин слушала. Иногда задавала вопросы. И впервые за долгое время её улыбка перестала быть похожей на тонкую трещину в фарфоре.

Когда солнце окончательно скрылось за деревьями и воздух начал понемногу остывать, Кассия поднялась.

— Пора возвращаться.

Сатин сразу вцепился в край её юбки.

— Мы увидимся завтра?

Она коснулась его щеки.

— Обязательно.

Элин подошла ближе. Сумерки уже скрывали её лицо.

— Спасибо, что пришли.

Она помолчала.

— Я знаю, что вам было тяжело.

Кассия долго смотрела на тёмные розовые кусты.

— Было.

Она улыбнулась едва заметно.

— Но вы сделали шаг навстречу.

Тишина между ними уже не была пустой. Она стала похожа на вечерний сад после дождя, когда земля ещё хранит влагу, но воздух уже начинает пахнуть новой жизнью.

— Могу ли я когда-нибудь напроситься на ваш чай?

Кассия подняла глаза.

— Конечно.

Она немного помолчала.

— Доброй ночи, Элин.

— Спокойной ночи, леди Кассия.

Кассия вышла из сада, прижимая к груди рисунок Сатина. Бумага была лёгкой. Почти невесомой. И всё же казалась тяжелее многих драгоценностей.

В коридоре возле своих покоев она неожиданно столкнулась с Азарионом. Он стоял возле окна. Вечерний свет уже почти исчез, и только несколько ламп освещали длинную галерею, оставляя на полу золотистые пятна. Азарион посмотрел на неё. На покрасневшие глаза. На следы слёз. На рисунок, который она продолжала держать у груди.

— Ты плакала?

Кассия посмотрела на него. Раньше она обязательно ответила бы колкостью. Сейчас — нет. Она опустила взгляд на рисунок. Пальцы осторожно провели по неровным детским буквам.

— Нет.

Небольшая пауза.

— Просто подарок оказался слишком прекрасным.

Азарион нахмурился.

— Подарок?

Кассия кивнула.

— Да.

Она подняла на него глаза. В них всё ещё оставалась усталость, но впервые за долгое время в них появился и свет. Очень слабый. Похожий на рассвет, который ещё не поднялся над горизонтом.

— Оказывается, иногда люди просто бывают добры.

Она посмотрела прямо на него.

— Странное чувство.

После этого она прошла мимо. Азарион остался стоять один посреди длинного коридора. Несколько неровных линий, пятна краски и корявые буквы. Но этот лист бумаги сумел сделать для неё больше, чем он сам за всё время их брака. Эта мысль осталась с ним надолго. Как остаётся в комнате запах цветов после того, как букет уже унесли.

----------

Том 1 Глава 24

Прошла почти неделя после того дня в саду, и дворец, который ещё совсем недавно казался Кассии огромной клеткой, наполненной чужими голосами и настороженными взглядами, понемногу начал терять свою враждебную остроту, словно осенний иней, исчезающий под первым солнечным теплом. Она снова выходила в сад. По утрам, когда на листьях ещё держалась прохладная роса, а вода в каналах была неподвижной и гладкой, как отполированное серебро, Кассия медленно ходила между клумбами, собирая травы и цветы, осторожно касаясь пальцами листьев, вдыхая запах мяты, полыни и незнакомых восточных растений.

Иногда она часами сидела в своём кабинете у открытого окна, заваривая чай и наблюдая, как ветер медленно колышет тяжёлые ветви гранатовых деревьев за стеклом, и это неспешное движение почему-то успокаивало её сильнее любых слов, словно сам сад терпеливо напоминал ей о том, что всё живое имеет право оправляться от зимы столько, сколько ему потребуется.

Почти каждый день приходил Сатин. Он приносил найденные в саду камешки, странные листья, рисунки, на которых солнце всегда было слишком большим, а люди — слишком счастливыми, и мог часами сидеть рядом, положив голову ей на колени или устроившись на ковре возле кресла, слушая рассказы о северных лесах, о шиповнике, который цветёт даже после заморозков, о птицах, способных находить дорогу домой сквозь снег и туман.

Иногда заходила и Лира. Они пили чай, и мягкий аромат трав постепенно наполнял комнату, смешиваясь с запахом бумаги, дерева и нагретых солнцем штор, а сама жрица рассказывала о жизни храма — о детях, о стариках, о женщинах, которые находили там убежище, и о бесконечных заботах, из которых почему-то и складывается настоящее милосердие.

И однажды, когда вечерний свет уже начал золотить края чашек, а за окном лениво шумела вода в канале, Кассия неожиданно для самой себя спросила:

— Могу ли я когда-нибудь навестить храм?

Лира подняла взгляд. В её светлых глазах мелькнуло удивление, такое лёгкое, будто по поверхности воды прошёл ветер.

— Странно звучит, да? — тихо произнесла Кассия.

Жрица улыбнулась.

— Скорее неожиданно.

Она немного помолчала, согревая ладони о чашку.

— Но я буду рада. Приходите в любое время.

И уже на следующий день Лира ждала её у главных ворот.

На ней была простая белая одежда без украшений и вышивки, собранные в высокий пучок волосы открывали шею и плечи, и в этом отсутствии всего лишнего было что-то удивительно спокойное, словно она принадлежала не храму, а самому утреннему свету, который ложился на камни и делал их мягче. Кассия вдруг подумала, что Лира никогда не была похожа на жрицу в том смысле, который ей внушали с детства. Она выглядела не как жрица, а как старшая сестра, которая просто вышла встретить младшую.

— Идёмте, — сказала Лира, осторожно беря её под руку. — Я покажу вам наше пристанище.

Главный зал храма оказался огромным и светлым. Высокие окна пропускали столько солнца, что воздух казался золотистым, а цветные витражи отбрасывали на каменный пол медленные пятна света, похожие на лепестки цветов, опустившиеся на воду. Кассия невольно подняла голову. Под куполом распускались нарисованные деревья, сияло солнце, текли реки, и всё это выглядело не торжественно, а удивительно живо.

— Здесь молятся? — спросила она.

Лира посмотрела вверх.

— Иногда.

Она немного улыбнулась.

— Но чаще здесь просто живут.

Её голос прозвучал тихо среди огромного пространства.

— Здесь играют дети, старики пьют чай, женщины приходят с младенцами, а люди просто сидят и молчат, когда им больше некуда идти. Храм — это убежище, а не тюрьма.

Она на мгновение опустила глаза.

— По крайней мере, мы очень стараемся сделать его таким.

Они вышли во внутренний двор, и Кассия невольно остановилась. Там было по-настоящему шумно и многолюдно. Под деревьями лежали одеяла, на которых возились малыши, старшие дети носили воду и корзины с хлебом, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то гонялся друг за другом по траве босыми ногами, а воздух звенел от голосов, будто маленькие колокольчики рассыпали по двору своё беспокойное серебро.

Кассия остановилась у входа в сад, не решаясь войти. Ей показалось, что она стоит на границе двух миров.

— Сколько же их тут? — спросила она.

— Сейчас около сорока.

Лира наблюдала за детьми.

— Самой младшей всего две недели. Её оставили у ворот совсем недавно.

Она указала куда-то в глубину двора.

— Старшим уже по семнадцать. Те, у кого есть сильный дар, учатся в Академии. Остальные остаются здесь.

— И что они делают?

— Живут.

Ответ прозвучал почти просто.

— Помогают друг другу, учатся, готовят, ухаживают за младшими, собирают травы, лечат животных, изучают ремёсла. Потом кто-то уходит, а кто-то остаётся.

Ветер медленно шевелил листву над их головами. Где-то совсем рядом рассмеялся ребёнок. И Кассия вдруг почувствовала, как внутри, в том месте, где уже много лет лежал неподвижный лёд, появилась тонкая тёплая трещина, словно под снегом наконец услышали воду.

Она долго смотрела на детей. На маленькую девочку с разбитыми коленями. На мальчика, который терпеливо качал колыбель. На двух сестёр, деливших между собой кусок хлеба.

И только потом тихо спросила:

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

Лира повернулась к ней. Солнечный свет коснулся её лица. И впервые за всё утро она улыбнулась по-настоящему.

— Я надеялась, что вы спросите.

Сначала её оставили на кухне, где под высоким потолком медленно собирался пар, пахло свежим хлебом, луком, тёплыми специями и влажными дровами, а в большие окна проникал золотистый вечерний свет, превращая медные кастрюли в раскалённые солнечные круги. Кассия закатала рукава и молча взялась за работу, нарезая овощи длинным тонким ножом, разливая густой суп по глиняным мискам и помогая женщинам, которые сначала посматривали на неё с осторожным любопытством, словно не до конца верили, что герцогиня Востока действительно стоит рядом с ними у разделочного стола.

Повар, грузный мужчина с широкими плечами и удивительно добрыми глазами, долго наблюдал за ней исподлобья, а затем, когда она за несколько минут очистила целую корзину картофеля, двигаясь быстро и спокойно, будто занималась этим всю жизнь, негромко присвистнул.

— Госпожа, да вы настоящий мастер.

Кассия подняла голову. На мгновение ей показалось, что горячий воздух кухни стал чуть легче.

— Благодарю.

Она произнесла это тихо, и уголок её губ едва заметно дрогнул, словно улыбка успела родиться раньше, чем сама Кассия это заметила.

Позже она помогала в библиотеке, где пахло старой бумагой, сушёными травами и пылью, нагретой солнечным светом, расставляла книги по полкам, вытирала переплёты и ловила себя на том, что впервые за долгое время не прислушивается к каждому шагу за своей спиной.

Потом был сад. Тёплая земля легко осыпалась между пальцами, корзины постепенно наполнялись листьями, цветами и стеблями, а Лира только иногда удивлённо поднимала брови, наблюдая, как Кассия безошибочно отличает одно растение от другого, словно читает знакомые строки давно забытой книги. В этом мире трав, запахов и тихого шелеста листьев она двигалась совершенно иначе. Не осторожно. Не настороженно. А так, как деревья стоят под дождём — не думая о том, имеют ли они право быть здесь.

К вечеру храм наполнился ароматом ужина, и когда Кассия вошла в трапезную с большим деревянным подносом, на неё сразу поднялись десятки детских глаз. Кто-то перестал есть. Кто-то замер с ложкой в руке. Кто-то просто смотрел. Лира, стоявшая возле длинного стола, мягко улыбнулась.

— Это леди Кассия. Она сегодня помогала нам. Будьте вежливы.

Несколько секунд стояла тишина, наполненная детским любопытством. Потом худой мальчик в круглых очках, волосы которого торчали во все стороны, словно его постоянно трогал ветер, осторожно спросил:

— Вы настоящая жена герцога Ашерисса?

Кассия посмотрела на него. За окнами медленно сгущались сумерки, а в стёклах уже начинали дрожать первые огни.

— Настоящая.

Мальчик задумался.

— А почему вы пришли без его светлости?

Несколько детей тут же повернулись к ней. Кассия впервые за долгое время почувствовала не тревогу от чужих взглядов, а что-то совсем другое — лёгкое, почти забытое ощущение, похожее на солнечное пятно на холодном полу.

— Потому что его светлость предпочитает перо, — сказала она. — А я, кажется, предпочитаю фартук.

По комнате прокатился смех. Небольшой. Искренний. И Кассия неожиданно рассмеялась вместе с детьми, почувствовав, как что-то внутри, долгое время сжатое и неподвижное, медленно начинает оттаивать, словно лёд на реке, который первым ломается не сверху, а глубоко под водой.

Она разносила чай, поправляла чашки, помогала самым маленьким держать ложки и отвечала на бесконечные вопросы о дворце, садах, цветах и жизни герцогини, однако гораздо чаще спрашивала сама, и дети постепенно перестали видеть в ней важную гостью. Они просто начали говорить.

— Я хочу стать целителем, — сказал худенький рыжий мальчик, сидевший возле окна. — Как леди Лира.

— А я буду поваром, — немедленно заявила девочка с двумя косичками, размазывая по щеке варенье.

— А я травником, — вмешался мальчик в очках. — Буду ходить в джунгли и искать редкие растения.

Кассия встрепенулась.

— Редкие растения?

Мальчик энергично закивал.

— У нас есть книга. Очень старая. Там нарисованы растения и написано, как делать лекарства.

Она помолчала. Пальцы невольно коснулись края чашки.

— Могу я тоже взглянуть на неё?

Лицо мальчика вспыхнуло такой радостью, словно ему доверили государственную тайну.

— Конечно.

— Тогда в следующий раз обязательно посмотрим её вместе.

Лира наблюдала за Кассией издалека. Она видела, как Кассия поправляет маленькому мальчику воротник, как терпеливо отвечает на один и тот же вопрос по нескольку раз, как внимательно слушает каждого ребёнка, будто именно его история сейчас важнее всего на свете. И впервые ей пришла мысль, такая простая и тихая, что она даже не сразу позволила себе её произнести. Из Кассии вышла бы удивительная мать. Не потому, что она умела заботиться. И не потому, что любила детей. А потому, что рядом с ней они переставали бояться занимать место в этом мире. А это, пожалуй, было самым редким даром из всех.

Когда солнце начало медленно опускаться за сады Востока и длинные полосы золотистого света легли на храмовые стены, Кассия остановилась возле ворот рядом с Лирой и какое-то время просто смотрела на внутренний двор, где между деревьями всё ещё носились дети, а вечерний ветер разносил запах нагретой земли, молока и свежего хлеба, оставшегося после ужина.

В воздухе уже появлялась прохлада, та самая короткая вечерняя прохлада, которая приходит перед наступлением ночи и касается кожи так осторожно, будто боится потревожить чужие мысли.

— Спасибо, — тихо сказала Кассия, не отрывая взгляда от сада. — Я не думала, что смогу… что у меня вообще что-то получится.

Лира посмотрела на неё и мягко коснулась её плеча, словно проверяя, не исчезнет ли эта женщина, которая столько дней жила будто за стеклом.

— Получилось, — ответила она. — Ты умеешь слушать. А это встречается гораздо реже, чем кажется. Люди часто хотят говорить. Гораздо меньше тех, кто готов остаться рядом и действительно услышать.

Кассия ничего не ответила. Где-то в листве тихо перекликались вечерние птицы, а между каменными дорожками уже начинали собираться длинные тени, похожие на спокойную воду. Она повернулась к воротам, собираясь уйти, когда позади послышался быстрый топот босых ног. Маленькая девочка с большими карими глазами выбежала из сада, запыхавшись, и обеими руками ухватилась за её ладонь так крепко, словно боялась, что Кассия исчезнет вместе с уходящим солнцем.

— Ты придёшь ещё?

Голос ребёнка дрогнул от быстрого бега. Кассия медленно опустилась перед ней на корточки. На лице девочки остались следы муки, а на щеке белело маленькое пятно теста, которое она, вероятно, так и не заметила. От её волос пахло травами, хлебом и тёплым молоком.

Кассия долго смотрела на неё. Когда-то и она сама, наверное, смотрела на взрослых именно так — с осторожной надеждой, которая появляется только у детей, слишком рано узнавших, что обещания иногда не возвращаются.

— Приду, — сказала она наконец. — И принесу тебе самый вкусный чай, который ты когда-либо пила.

Девочка серьёзно нахмурилась.

— Со сладостями?

На губах Кассии появилась едва заметная улыбка.

— Со сладостями.

Она помолчала.

— Обещаю.

Пальцы ребёнка медленно разжались. Кассия поднялась и направилась к воротам, чувствуя, как за спиной постепенно затихают голоса детей, однако у самого выхода она всё же обернулась. Они стояли на ступенях. Махали ей руками. Кто-то улыбался. Кто-то просто смотрел. И в этих взглядах было что-то до боли знакомое — словно она смотрела в старое зеркало, которое много лет пролежало под снегом. Так смотрят дети, которые слишком рано поняли, что мир может отвернуться. Так когда-то смотрела и она сама. Кассия подняла руку в ответ.

Вечер окончательно опустился на дворец, когда она вернулась в свои покои. Коридоры встретили её привычной тишиной, запахом холодного камня и далёким ароматом жасмина, доносившимся из открытых окон. В комнате горела только одна лампа. Её тёплый свет лежал на столе и на разложенных сушёных травах. Кассия сидела у окна, перебирая их почти машинально, чувствуя под пальцами ломкие листья, тонкие стебли и знакомый запах полыни, мяты и северного чабреца, и думала.

О детях в Храме. О маленькой девочке с карими глазами. О мальчике, который хотел стать целителем. О матери, которая когда-то показывала ей названия трав и говорила, что растения всегда тянутся к свету, даже если растут среди камней. И о своём отце. И о том разочаровании, которое испытала Кассия от встречи с ним. Это чувство больше не жгло. Оно стало похоже на старый зимний лес — тихий, холодный и бесконечно далёкий.

Кассия подошла к столу и открыла свой блокнот. Эта привычка появилась ещё в детстве. Записывать яркие и хорошие воспоминания, чтобы в дни отчаяния не сойти с ума.

Когда мир становился слишком тёмным, она возвращалась к этим страницам, словно к маленьким огням, оставленным самой себе.

----------

Том 1 Глава 25

Вечером следующего дня Кассия находилась в скверном расположении духа. Это был последний день. Последняя доза. После неё организм окончательно привыкнет к яду, который столько лет медленно тёк по её крови, становясь неотъемлемой частью жизни, такой же привычной, как перчатки на руках или осторожность в чужом доме.

Перед сном она накинула тонкий халат и подошла к туалетному столику. На столе стояла небольшая деревянная шкатулка с двойным дном, задвинутая в самый угол. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала мягкий золотистый свет, ложившийся на дерево, на стеклянные флаконы с маслами и на расчёску из тёмного рога. Кассия открыла шкатулку привычным движением. Потом ещё раз. Пальцы медленно скользнули по двойному дну.

Пусто.

Несколько мгновений она просто смотрела внутрь, словно глаза могли увидеть то, чего уже не было, а затем осторожно провела пальцами по деревянным стенкам, по скрытым пазам, по маленькой щели в углу, где всегда оставалась пыль. Ничего.

Сердце пропустило удар, потом забилось часто, болезненно. Кассия встала, оглядела комнату. Всё было на своих местах. Вещи не тронуты. Порядок не нарушен. Исчез только флакон. Совсем небольшой, неприметный, из мутного стекла. И от его отсутствия вдруг изменился весь воздух в комнате. Он стал теснее. Тяжелее. Будто кто-то незаметно закрыл окно.

Кассия медленно опустилась на край стула. В ушах шумела кровь. Сердце билось неровно, словно птица, случайно залетевшая в дом и не находящая выхода. Она заставила себя закрыть глаза. Вдохнуть. Ещё раз. Подумать. Кто мог войти. Кто мог искать. Кто мог понять, что именно скрыто в двойном дне.

Ответ пришёл сразу. Настолько очевидный, что от него стало холодно. Азарион. Он приходил только однажды.

Кассия открыла глаза. Страх медленно отступил, оставив после себя пустоту, которую начала заполнять совсем другая тяжесть — горячая, медленная, похожая на воду, нагретую в медном котле. Он забрал его. Не спросил. Не предупредил. Просто вошёл в её комнату и взял. Как человек, который уверен, что имеет на это право.

Она почти не помнила, как вышла из спальни. Как пересекла гостиную. Как открыла дверь его покоев. Без стука. Без разрешения.

Азарион стоял у окна. Ночные сады лежали перед ним тёмным морем, в котором медленно колыхались верхушки деревьев, а ветер приносил запах воды и цветущего жасмина. Он услышал её шаги. Но не обернулся.

— Я знал, что ты придёшь.

Его голос прозвучал слишком спокойно. Кассия остановилась посреди комнаты. Шёлковый пояс халата был завязан неровно, волосы рассыпались по плечам, а пальцы так сильно сжимались в кулаки, что ногти впивались в ладони даже сквозь тонкую ткань перчаток.

— Верни.

Голос Кассии был тихим, но в нём звенела сталь. Азарион медленно повернулся. В комнате горела только одна лампа, и её свет не доходил до его глаз, оставляя их в тени. Он долго смотрел на неё. Не удивлённо. Не сердито. Будто уже давно знал, что этот разговор всё равно состоится. Он не пытался отрицать, не пытался оправдываться, просто смотрел на неё.

— Зачем ты это делаешь, Кассия?

Она сделала шаг вперёд.

— Верни мне мою вещь.

Он опустил взгляд. Потом снова посмотрел на неё.

— Это не вещь.

Между ними повисла тишина.

— Это яд, — тихо произнёс он. — Самый сильный из тех, что мне приходилось видеть.

Кассия протянула руку. Медленно. Словно сама не верила, что ещё способна просить.

— Это не твоё дело.

Азарион сжал пальцы. Белые отблески лампы легли на костяшки его рук.

— Ты моя жена.

Она подняла глаза.

— Нет.

Слово прозвучало негромко.

— Я всего лишь твоя политическая заложница.

Ветер сильнее качнул занавеси. Комната наполнилась запахом ночных цветов.

— Никто не спрашивал, хочу ли я этот брак, хочу ли я быть здесь.

Она говорила всё тише. И от этого слова становились только тяжелее.

— И ты не имеешь права решать, что мне делать с моим телом.

Азарион сжал руки в кулаки. Его пальцы побелели.

— Имею.

Голос его стал жёстче.

— Хотя бы до тех пор, пока ты не родишь наследника.

Несколько секунд она просто смотрела на него. Будто услышала не слова, а удар. Потом тихо рассмеялась. И этот смех прозвучал страшнее крика.

— Ты даже не смотришь на меня!

Её голос сорвался на крик.

— Ты проходишь мимо, киваешь, говоришь «доброе утро» и исчезаешь в своих делах.

Теперь голос дрожал. Совсем немного. Как дрожит тонкая ветка перед дождём.

— Ты не знаешь, что я ем. Не знаешь, где я бываю. Не знаешь, с кем разговариваю.

Она сделала ещё один шаг и подняла на него глаза.

— Ты вообще ничего обо мне не знаешь.

Азарион хотел ответить. Что последние дни почти не спал. Что видел её лицо всякий раз, когда закрывал глаза. Что каждое утро спрашивал о её состоянии. Что боялся заходить в её комнаты. Но все эти слова вдруг показались ему чужими. Потому что рядом с тем, что она сказала, они ничего не меняли.

— А теперь ты врываешься в мою комнату, крадёшь мои вещи и несёшь чушь про наследника?

Он шагнул к ней. Медленно.

— Я вошёл туда только один раз.

Голос его стал глуше.

— И мне не стыдно за это.

Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом тихо сказала:

— Верни.

— Нет.

И тогда в её глазах появилось что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то гораздо более тихое. Словно человек слишком долго держал тяжёлую дверь, а потом наконец понял, что с другой стороны никто не собирается помогать. Она медленно кивнула. Так медленно, будто соглашалась сама с собой. Потом отвернулась. И больше не сказала ни слова. Она вышла из комнаты быстро, почти бесшумно, и только край халата коснулся двери, оставив в воздухе слабый запах трав и высушенных цветов.

Азарион остался стоять посреди комнаты. За окном шумел ветер. Ветки деревьев медленно качались над тёмной водой. И ему вдруг показалось, что между ними сейчас лежит не несколько шагов коридора, а целая зима, которую они оба не заметили, пока она постепенно опускалась на их дом.

Рухнув на кровать, Кассия уткнулась лицом в подушку, и только тогда, когда дверь спальни осталась за её спиной, а стены вновь замкнули вокруг неё привычную тишину, из груди наконец вырвался сдавленный крик, который слишком долго жил где-то между рёбрами. Она с яростью закричала в подушку, обзывая герцога самыми дрянными словами.

— Ублюдок! Самодовольный придурок! Бездушный кусок льда!

Слова тонули в ткани подушки, а кулаки бессильно ударяли по матрасу, сминали простыни, словно она пыталась вытряхнуть из них собственную обиду, накопившуюся за все эти недели.

Голос сорвался, и комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь её тяжёлым дыханием и едва слышным шелестом занавесей, которые ночной ветер осторожно колыхал возле окна.

Она перевернулась на спину и долго смотрела в потолок, где на белой штукатурке медленно дрожали тени от лампы. Дверь приоткрылась настолько бесшумно, что Кассия заметила вошедшего только тогда, когда на пол упала вытянутая полоска света. Азарион стоял на пороге, держа в руках поднос, и эта картина показалась ей настолько нелепой, что она несколько секунд просто смотрела на него, не понимая, действительно ли видит происходящее. На серебряном подносе стоял небольшой чайный сервиз на двоих: тонкие белые чашки с сиреневым узором, заварочный чайник, от которого ещё поднимался лёгкий пар, две ложки, одна из которых была заметно погнута, словно её действительно уронили где-то по дороге, а потом поспешно подняли, не желая возвращаться обратно.

Кассия молча уставилась на него. И только после этой странной, почти неловкой паузы он тихо произнёс:

— Золотые.

Она непонимающе нахмурилась. Лунный свет лежал на его плечах холодным серебром, а глаза оставались в тени.

— У тебя глаза цвета расплавленного золота, Кассия.

Она моргнула, словно не сразу поняла смысл сказанного, и вдруг почувствовала, как жар стремительно поднимается к щекам, разливаясь под кожей так быстро, будто кто-то поставил рядом раскалённую чашу. Кассия села на кровати и неловко поправила растрепавшиеся волосы. Она чувствовала себя уязвимой, почти голой.

Азарион опустился на стул возле кровати. Лицо его казалось бледнее обычного, под глазами залегли глубокие тени, а усталость сидела на плечах так тяжело, словно вместе с одеждой он носил ещё и несколько бессонных ночей.

— Я устал, — произнёс он после долгого молчания. — Я почти не сплю, постоянно думаю о вещах, которые не могу изменить, и впервые за много лет совершенно не понимаю, что должен делать дальше.

Он поднял на неё глаза.

— Завари мне чай, Кассия.

Она долго смотрела на него, пытаясь понять, не скрывается ли за этими словами насмешка, но ничего не находила, кроме усталости, которая делала его голос неожиданно человеческим. Медленно поднявшись, Кассия взяла чайник и перенесла его к туалетному столику, где ещё оставались несколько маленьких мешочков с травами, которые она не успела отнести в кабинет.

— Обычно я завариваю чай в своём кабинете, — сказала она, перебирая сушёную ромашку, имбирь и лаванду. — Там у меня гораздо больше трав и специй.

Азарион чуть наклонил голову.

— Это приглашение?

Она не сразу ответила. Пальцы осторожно ломали сушёный имбирь, и пряный запах постепенно начал наполнять комнату.

— Я никогда не запрещала тебе приходить.

На губах Азариона появилась почти незаметная улыбка, которая исчезла быстрее, чем вспышка света на воде. Горячая вода медленно раскрывала аромат трав, и комната постепенно наполнялась запахом ромашки, лаванды и чего-то ещё, едва уловимого, похожего на летний вечер после дождя.

— Нужно немного подождать, — тихо сказала Кассия.

Она снова забралась на кровать, поджав под себя ноги и устроившись среди подушек, а Азарион остался сидеть на стуле, слишком близко для чужака и слишком далеко для мужа. Некоторое время они просто слушали тишину. Потом Азарион неожиданно спросил:

— Ты не носишь кольцо.

Она посмотрела на свою руку.

— Мы уже перешли на «ты»?

— Мне бы этого хотелось.

Кассия подняла глаза. Сиреневые глаза смотрели устало, но внимательно.

— Кольцо мне очень нравится.

Она разлила чай по чашкам, и тёплый аромат сразу растёкся по комнате, словно между ними постепенно исчезала какая-то невидимая стена. Имбирь согревал, ромашка успокаивала, лаванда обещала крепкий сон. Кассия поднесла чашку к губам, желая отпить первой, показать, что в напитке нет ничего опасного, что она действительно готова разделить с ним этот вечер. Но Азарион оказался быстрее. Он сделал небольшой глоток, прикрыл глаза и несколько секунд сидел неподвижно.

Кассия внимательно наблюдала за его лицом. Ей хотелось узнать, почувствует ли он то же самое, что чувствовала она, когда смешивала травы.

— Признаю, — наконец сказал он. — Твой чай действительно настолько хорош, как о нём говорил Сатин.

На лице Кассии появилась самодовольная улыбка. Настолько детская и неожиданная, что она сама поспешила спрятать её за чашкой. Она торопливо сделала глоток. И тут же обожглась.

— Ай, — зашипела она, дёрнувшись.

Чашка дрогнула в её руках, горячий чай пролился на пальцы. Кассия поморщилась, но тут же почувствовала, как чашка мягко исчезает из её рук. Азарион уже стоял рядом, аккуратно забирая чашку и ставя её на стол.

— Твои губы…

Он наклонился ближе. Его пальцы осторожно коснулись её нижней губы, проверяя ожог, и Кассия вдруг перестала понимать, что именно обжигает её сильнее — горячий чай или это неожиданно осторожное прикосновение. Она слышала, как где-то совсем рядом бьётся его сердце. А он смотрел на её губы так внимательно, словно впервые видел их при свете. Он наклонился ещё ниже, чувствуя, как тепло её дыхания касается его лица.

— Герцог… — прошептала Кассия. — Вы слишком близко.

— Исцеляющая магия никогда не была моей сильной стороной, — его голос прозвучал неожиданно хрипло. — Но я попробую.

Кассия почувствовала, как от его пальцев начало исходить тепло — лёгкое, едва ощутимое. Но губы по-прежнему покалывало.

Азарион отстранился.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Румянец снова коснулся её щёк.

— Не спеши, — мягко сказал он. — Или это ты так хочешь быстрее меня спровадить?

Она возмущённо подняла глаза, и эта короткая вспышка привычного упрямства неожиданно заставила его улыбнуться. По-настоящему. Впервые за всё время.

Когда чайник опустел, Азарион поднялся.

— Доброй ночи.

Он задержался у двери.

— И спасибо за чай.

Кассия опустила взгляд на пустые чашки.

— Сегодня вы будете хорошо спать.

Она впервые произнесла это без насмешки.

— Доброй ночи, Азарион.

Когда дверь закрылась, Кассия медленно свернулась под одеялом, и сон пришёл к ней почти сразу, тихо и мягко, как приходит тёплый дождь после долгой засухи. Азарион же остался стоять в тёмной гостиной, где ещё сохранялся запах ромашки и лаванды, и долго смотрел на собственную ладонь, которой совсем недавно касался её лица.

Все его мысли уже несколько недель неизменно возвращались к одной упрямой северянке, способной одновременно выводить его из себя, заставлять чувствовать вину и почему-то делать тишину рядом с собой менее пустой. Это было неудобно. Совершенно неправильно. И совсем не походило на то, как должен вести себя герцог Ашерисс.

----------