Коварный император: Изнеженная лишь свергнутая императрица
Lin Xiao Xiao

Некогда она правила великим государством Инь как императрица. Всё рухнуло за миг: её свергли, отравили и заперли в Холодном дворце. Но, возродившись, она обрела дар — осколок короны феникса вплавлен в неё саму, в плоть и кровь. Он помнит всё: замыслы, шепотки, лица тех, кто подвёл её к краю.

Порядок в мире держится на троих: престол, родовые кланы и вольное братство цзянху. Однако хрупкое согласие готово лопнуть. Юг грозит тьмой магии гу, павильон Сюаньшуй плетёт интриги о возврате былой державы. А она — в теле той, кого предали — вынуждена лавировать среди ядовитых ловушек.

Осколок даёт ей чит: с его помощью она сокрушает формации гу, находит тайные лазы и призывает повеления умершего владыки.

Голос крови выдаёт врагов: фальшивая беременность наложницы вскрыта, сами соперницы сметены. Там, в Холодном дворце, хитростью и обменом она добывает знаки войска и приводит в движение политическую сцену.

Другие трепещут перед ядом гу, а она — кормит его собой, собственной кровью, превращая в оружие против самой участи. Прежде затравленная императрица — теперь хозяйка позиции, ведущая игру.

Она движется к цели: разбить доску интриг, рассеять дым гу и доказать каждому — кто носит корону феникса, тот и вершит собственную судьбу.

====================

«Холодный дворец, морозная ночь, первый зов Фениксова Венца»

В полночь в разгар суровой зимы самый отдаленный угол Холодного дворца в императорской обители Да Инь занесло мелким снегом. С карнизов свисали низкие сосульки, а ветер пробирался сквозь щели в стенах, заставляя тусклый огарок свечи в комнате то вспыхивать, то угасать. В заброшенном покоях царила мертвая тишина, которую нарушало лишь тихое потрескивание остывающих угольев в жаровне.

Му Цинвань лежала на деревянном топчане, ее тонкие пальцы едва заметно подрагивали.

Она очнулась.

Не вынырнула из легкого сна – выкарабкалась из самой смерти. Последнее мгновение прошлой жизни до сих пор вплавилось в каждую косточку: окровавленные дворцовые плиты у ворот дворца Фэнъи, она на коленях в сугробе, смертоносный яд обжигает внутренности, а над ухом раздается низкий смех Старшей принцессы: ─ Твоя сестра заменяла меня в императорских покоях десять лет; теперь твоя очередь умереть за меня.

Тогда она носила статус опальной императрицы, обвиненная в отравлении драгоценного плода в чреве цзеюй Шэнь. Но этого ребенка не существовало в природе.

Теперь она вернулась. Вернулась в Холодный дворец три месяца спустя после своего низложения, накануне ночи, когда все еще не рухнуло окончательно.

В ту самую секунду, как она распахнула глаза, воспоминания хлынули в сознание подобно приливу. Те люди, те слова, те вонзившиеся в сердце ледяные клинки предательства – все вернулось разом. Голову раскалывало от боли, горло сдавило спазмом, и ей показалось, будто на языке вновь ощутился горький привкус отравленного вина. Она резко прикусила кончик языка, во рту расплылся металлический вкус крови, и эта резкая боль тотчас вернула ей ясность рассудка.

Нельзя поддаваться панике.

Она медленно приподняла руку – ладонь по-прежнему крепко сжимала холодный металлический осколок. Это был тот самый обломок, который она перед смертью в прошлой жизни отковырнула от собственного Фениксова Венца; на изломе темнели багровые узоры, похожие на застарелые следы крови. Эта вещица должна была сгореть вместе с ее мертвым телом, но неведомым образом последовала за ней в новое рождение.

Стараясь не привлекать внимания, она плавно скользнула осколком в потайной кармашек шпильки. Движение вышло донельзя легким, не сбив даже ровного ритма дыхания.

За окном беззвучно падал снег.

Тени от пламени метались по стенам, вырисовывая на потрескавшейся штукатурке очертания искаженного лица.

Она закрыла глаза, расслабила тело, позволяя дыханию стать размеренным и едва уловимым. Из уголка ее рта незаметно сочилась тонкая струйка крови; она скатилась по бледным губам и упала на подушку, расплывшись темным пятнышком. Этому нехитрому способу притворяться тяжелобольной она научилась еще в прошлой жизни: чем страшнее недуг, тем меньше желающих подходить близко.

Стоит лишь избегать излишнего внимания – и удастся дотянуть до рассвета.

Снаружи послышались шаги.

Легкие, но мерные. Не дозорный евнух и не служанка с грубой работой. Незнакомец намеренно замедлял шаг – то ли боясь потревожить кого-то, то ли смакуя приближение задуманного дела.

Дверь отворилась.

В комнату вошла молодая служанка с фонарем в руке, облаченная в лилово-розовое платье из покоев цзеюй Шэнь, с вышитой на манжетах половинкой цветка сливы. Она поставила принесенный поднос на стол; от стоявшей там чаши с теплым вином еще поднимался пар.

─ Госпожа, ─ негромко произнесла она. Голос был тихим, но отчетливым. ─ Вам пора «скончаться от болезни».

Сказав это, она даже не взглянула на лежащую на кровати женщину, развернулась и зашагала прочь.

Му Цинвань не пошевелила и веком.

Но этот голос она запомнила накрепко. Звонкий, с едва уловимым южным акцентом, интонации ровные – совсем не те, что у болтливых дворцовых девок, скорее напоминающие хладнокровного исполнителя чужих приказов. И шаги: левая нога ступает чуть тяжелее, правая приподнимается мягче, словно в прошлом была травма или человек намеренно фальсифицировал походку.

Она выждала добрую палочку благовония по времени, пока не убедилась окончательно, что поблизости больше никого нет, и лишь тогда медленно открыла глаза.

Ее взгляд, холодный словно лед, приковался к стоявшей на столе чаше.

Напиток был прозрачным, без малейшего постороннего запаха, однако она знала наверняка: это эликсир «Разрыв кишечника», дворцовое варево особой выделки, убивающее за три четверти часа. Симптоматика в точности имитировала внезапную скоропостижную смерть, а происхождение яда выявить невозможно. В прошлой жизни она приняла именно это вино и испустила дух в страшных муках.

Она не стала подниматься и не притронулась к чаше.

Вместо этого она тихонько кашлянула, легонько затряслась плечами, а по уголку рта побежала новая алая дорожка. Она даже закинула левую руку на лоб так, чтобы на запястье проступили синеватые вены, изображая человека на грани лихорадочного бреда.

Чем ближе к смерти кажешься, тем меньше охотников добивать тебя контрольным ударом.

Она вскинула взгляд на потолочные балки: дерево давно почернело, по углам свисала паутина. Но в ее глазах не было страха – лишь звенящий холод.

В этой жизни она больше никому не позволит себя использовать.

Она больше не та наивная Му Цинвань, что без оглядки верила мужу, повелителю и нерушимости сестринских уз. Когда-то она была любимой младшей дочерью в резиденции первого министра, виртуозно играла на цине, владела кистью и шахматами, в шестнадцать лет прошла отбор во дворец, через год получив высокий ранг, а еще через год – титул императрицы. Все вокруг твердили, будто ее ждет счастливейшая судьба.

Но что толку в счастливой судьбе? Ее старшая сестра Му Цинюань вошла во дворец наложницей раньше, три года провела в безвестности и внезапно скончалась. Следом возвысилась она сама, купаясь в лучах славы, пока все не закончилось обвинением в отравлении наследника престола, позором на весь род, понижением отца в должности и ссылкой братьев.

А за кулисами всего этого стояла Старшая принцесса Се Минюэ.

Та самая женщина, что казалась добросердечной, а на деле держала в руках все шесть дворцов. Она разыграла спектакль с ложной беременностью цзеюй Шэнь, чужоми руками Ли Суна состряпала фальшивые улики и принудила императора лишить ее титула и даровать смерть. Сама же она отсиживалась в тени, выжидая момента для смены династии.

Все эти тайны открылись Му Цинвань лишь перед самой смертью в минувшем воплощении.

Теперь же она знала обо всем заранее.

Впрочем, ей было ведомо и другое: действовать опрометчиво нельзя. Ныне она – всего лишь выброшенная из покоев опальная экс-императрица, лишенная власти и влияния, у которой даже нет рядом ни единого преданного человека. Стоит ей преждевременно выдать свою проницательность, как за ней установят еще более жесткую слежку или прикончат на месте.

Ей необходимо продолжать играть отведенную роль.

Притворяться больной, дурачиться, изображать агонию.

Но в глубине души она прекрасно понимала: сегодняшний вечер – лишь увертюра. Не сработало отравленное вино – завтра появятся иные средства. Быть может, целебный отвар с сюрпризом, или внезапно исчезнувший в морозную ночь уголь, или какой-нибудь «случайный» пожар.

Ей нужно выжить и пережить эту зиму.

Она медленно отвела взгляд и легонько провела пальцем по шпильке. Осколок Фениксова Венца, соприкасаясь с кожей головы, ощущался холодным и твердым.

Странное дело: ровно в тот момент, когда та служанка переступила порог, осколок едва заметно качнулся – настолько слабо, будто пропустил один удар сердца. Тогда она сочла это игрой воображения, но теперь, вспоминая, осознавала: та вибрация совпала с зарождением ее собственного предчувствия беды.

Неужели… он способен чувствовать угрозу?

Глубоко вдаваться в раздумья она не стала. Сейчас превыше всего было сохранить видимость порядка и уберечь свою тайну.

Она смежила веки, вновь выровняла дыхание, принимая облик умирающей пациентки.

Снаружи продолжал идти снег.

Ветер кружил хлопья, шурша ими по бумажным окнам, будто кто-то нашептывал слова прямо на ухо.

В памяти внезапно всплыло наставление матери из далекого детства, когда та учила ее «Наставлениям для женщин»: ─ Женщина рождается в этом мире, и если у нее нет опоры в самой себе, то сколь ни защищай ее благородный муж, она останется лишь птицей в золотой клетке.

Тогда эти слова казались ей бессмысленными.

Теперь же смысл стал кристально ясен.

Клетка уже разбита, и больше она не намерена играть роль покорной птицы, ожидающей своей участи.

Она обязана выжить.

Собственноручно сорвать маски с тех, кто прячется за цветастыми шелками.

Пусть каждый шаг будет обагрен кровью – она дойдет до конца.

Фитиль наконец догорел, погружая комнату во мрак.

Она лежала неподвижно в густой темноте.

И никто не заметил, как спрятанная в рукаве рука сжалась в мертвую хватку.

----------

«Спрятанный в благовониях тайный узор, первые ростки коварного замысла»

Когда Му Цинвань вытащила кончик пальца из потайного отделения заколки, осколок Фениксова Венца уже перестал вибрировать. Опустив взгляд на холодный металл в ладони, она ощутила, как в груди все еще кружит эхо недавней тревоги – той самой минуты, когда в дверях показалась служанка. Нет, это не было плодом воображения: осколок действительно умел распознавать злой умысел, служа надежным сторожевым колокольчиком, связанным с самой ее плотью.

Медлить больше было нельзя. С трудом приподнявшись на локте, она почувствовала, будто ее лопатки полоснули тупым ножом: старые раны еще не затянулись, а поверх них легли новые. Однако залеживаться было некользя. Чаша с эликсиром «Разрыв кишечника» по-прежнему стояла на столе, ее гладкая поверхность отражала отсветы затухающего пламени, притворяясь безобидной водицей.

Она качнулась и шагнула вперед, опираясь левой рукой о край стола для равновесия, а правой словно невзначай коснулась шелкового мешочка для благовоний. Потертый лилово-розовый атлас был расшит узором из переплетенных стеблей лотоса – такие простенькие вещицы шили себе едва ли не все дворцовые служанки. Но стоило ее подушечкам пальцев скользнуть по внутреннему шву, как изменилось само ощущение ткани: нити тянулись жестко, стежки шли чересчур густо, будто внутри прятали нечто инородное.

Сохраняя невозмутимый вид и прикрываясь широким рукавом, она подцепила ногтем нить и легко распорола шов.

Из прорези выглянул уголок темно-бордовой ткани, на которой черными нитями был вышит затейливый орнамент: свернувшееся кольцом насекомое с выпученными глазами, из чьей пасти тянулась тонка нить. Это был классический узор Манка Гу – тайное заклятие южных племен Наньцзяня. В трактатах по южным землям значилось: «Если вплести узор гу в ткань мешочка для благовоний и носить у сердца, он способен запутать пульс и сымитировать признаки беременности». Эта вещь служила не украшением, а инструментом темного колдовства!

Ее зрачки сузились. Одним ловким движением она засунула лоскут обратно и вновь наскоро затянула шов. Движения вышли безупречно точными, дыхание не сбилось ни на секунду. Этот ароматический мешочек явно не принадлежал простой служанке; скорее всего, его обронила кто-то из близкого окружения цзеюй Шэнь – либо оставила намеренно, чтобы подбросить улику. В прошлой жизни она лишь перед самой смертью прознала, что никакой беременности отродясь не было, зато теперь нащупала саму глотку чужого заговора.

Не успела она спрятать мешочек в рукав, как черепица на крыше тихо звякнула. Словно лист, сорванный ветром, в комнату опустилась фигура в черном одеянии. Одно колено коснулось пола, черная ткань плотно облегала гибкое тело, а в чертах лица угадывалась острая, собранная решимость – то была Цютан.

Му Цинвань не выказала удивления. Она ждала именно ее.

Цютан приглушила голос: ─ Рабыня только что вернулась из переулка позади Императорской лечебницы. Прошлой ночью в час крысы цзеюй Шэнь лично наведывалась в аптекарские палаты и забрала оттуда один сверток с порошком «Девять превращений ложного плода». Лекарь зафиксировал выдачу в реестре и скрепил запись личной печатью; сейчас эта бумага лежит в западном крыле на третьей странице амбарной книги.

С этими словами она протянула скомканный лист бумаги с еще не высохшими чернилами.

Му Цинвань развернула записку, бегло пробежалась глазами по строчкам, и уголки ее губ тронула презрительная усмешка. Название препарата совпало, время – тоже. Этот порошок состоял из полутора десятков согревающих трав, вызывая в течение трех дней после приема путаный, частый пульс беременной женщины, здоровый румянец на щеках и прочие признаки интересного положения, ввести в заблуждение которых не смогли бы даже лучшие придворные эскулапы. А если совместить его с ношением этого мешочка с узором Манка Гу, резонанс крови и ци станет столь сильным, что одурачит самого главного лекаря императорского двора.

Вот оно что.

Цзеюй Шэнь изначально не была беременна. Сначала она искусственно вызвала признаки мнимого зачатия с помощью зелья, а затем подстроила все так, будто императрица ее «отравила». Как только вспыхнет скандал, разгневанный государь прикажет низложить жену и даровать ей смерть – все пойдет как по маслу. А тот, кто дергал за ниточки в тени, пожнет все плоды победы.

Она подняла глаза на разведчицу: ─ Откуда тебе стало известно об этом?

─ Старые осведомители из резиденции первого министра до сих пор промышляют во дворце. Сегодня утром донесли, что цзеюй Шэнь в последнее время зачастила в молельню, ведет себя подозрительно. Рабыня проследила за ней несколько дней, а прошлой ночью увидела, как та в одиночку проскользнула в лечебницу – привратник пустил ее лишь за серебряный слиток.

Му Цинвань кивнула, не став расспрашивать дальше. Она знала, что Цютан раньше состояла в тайной страже министерского рода, и пусть степень ее преданности еще предстояло испытать временем, добытые сведения были точны, а значит, могли послужить ее целям.

Она извлекла мешочек и положила его рядом с запиской в круг света от свечи. Пламя качнулось, и багровый узор на внутренней подкладке показался еще отчетливее: в самом центре насекомого виднелось крошечное углубление, словно туда когда-то что-то вставляли, оставив после себя лишь след.

Взгляд императрицы дрогнул, пальцы невольно коснулись осколка Фениксова Венца, приближая его к подкладке мешочка. В тот же миг металлический край испустил едва уловимое тепло – оно не обжигало кожу, но было абсолютно неестественным.

Воспоминания вихрем закрутились в голове.

Перед смертью в прошлой жизни ей довелось услышать шепот у входа в тайный ход Холодного дворца: «Лишь предмет, пропитанный дыханием гу, способен сдвинуть механизм и отворить врата». Тогда она не поняла значения этих слов, но теперь все встало на свои места: тот тайный ход вел прямиком в буддийскую молельню Старшей принцессы. А ключом к механизму служили подобные личные вещи, пропитанные темной магией.

Цзеюй Шэнь… бывала в молельне Старшей принцессы.

И явно не единожды.

В дождливые ночи она стояла там на коленях до самого рассвета, поднося точно такой же мешочек и простирая руки с покорностью трепещущей рабыни.

Раньше Му Цинвань думала, что это обычное наложническое благочестие.

Теперь иллюзии рассеялись. То была дань уважения, знак полной преданности, донесение о выполнении приказов перед очередным шагом.

Эта партия затевалась вовсе не ради борьбы за императорскую милость или передела власти во внутренних покоях. Старшая принцесса вела многоходовую игру на уничтожение, и ее целью являлись вовсе не титулы – она метила в сам род первого министра, выкорчевывая устои всего государственного аппарата.

Она открыла глаза, и во тьме ее зрачков сверкнул ледяной блеск.

В нынешней жизни она больше не пешка, которой можно помыкать по собственному увольнению.

Она спрятала мешочек в складки рукава, а записку поднесла к фитилю свечи, наблюдая, как та обращается в горстку черного пепла. Улики оставлять нельзя, но нужные знания уже намертво впечатались в память.

─ Куда ты отправишься теперь? ─ обратилась она к девушке.

─ Вернусь на прежнее место под прикрытие. Цзеюй Шэнь как раз подыскивает расторопную служанку в личные покои, у меня все схвачено.

─ Будь осторожна, ─ предостерегла ее Му Цинвань. ─ Не свети лицом и сделай так, чтобы никто и во сне не заподозрил, будто ты заглядывала сюда.

Цютан склонила голову в знак согласия и уже собралась исчезнуть под потолком, как вдруг замерла: ─ Госпожа… вы действительно намерены увидеться с императором?

Му Цинвань на мгновение замерла.

Прежде она разыгрывала пробуждение и, кашляя кровью, требовала аудиенции лишь ради того, чтобы выиграть драгоценное время. Но теперь у нее появился реальный козырь.

─ Я увижусь с ним, ─ голос ее был тихонько, но каждое слово высекалось из камня. ─ Но не сейчас. В тот самый день, когда цзеюй Шэнь якобы потеряет ребенка, я сама попрошу о встрече. И тогда он своими глазами увидит, как именно «погиб» его драгоценный наследник.

Цютан не стала больше ничего говорить. Лишь окинула опальную правительницу долгим взглядом, легко оттолкнулась от пола и растворилась в темных переплетах стропил.

В комнате снова воцарилась тишина.

Му Цинвань сидела у меркнущего огонька, пальцами ощупывая осколок в шпильке. Жар утих, но та самая связь плоти с металлом никуда не делась. Она знала: эта вещица – не просто реликвия. Это отмычка, оружие и самый прямой мост, связывающий ее с паутиной чужого заговора.

За окном снегопад начал стихать, а горизонт окрасился в пепельно-синий цвет.

Она не легла на ложе и не закрыла глаза.

Она сидела неподвижно, с запрятанным в рукаве мешочком, с осколком у виска, устремив взор на нетронутую чашу с ядом.

Поверхность вина по-прежнему казалась гладкой.

Но она знала: стоит ей только пожелать, и это стоячее болото всколыхнется девятибалльным штормом.

Медленно подняв руку, она вытянула шпильку на полдюйма, обнажая другую скрытую в полой ножке вещицу – крошечный обломок печати ведомства цензоров, размером с большой палец, на котором отчетливо проступали два иероглифа: «Чжии».

В ночь перед ссылкой отец сунул эту вещицу ей в ладонь, обронив лишь одну фразу: ─ Если настанет день, когда мир перевернется вверх дном, тот, у кого окажется этот знак, познает истину.

Она водворила шпильку на место, двигаясь плавно и уверенно.

А затем протянула руку и решительно взяла со стола чашу со смертельным зельем.

Жидкость качнулась, отразив крошечную родинку под левым уголком ее глаза. В прошлой жизни та родинка была искусно замаскирована черной техникой гу, но теперь четко проступала на коже, словно пробудившаяся печать судьбы.

Она подошла к углу комнаты, приподняла расшатанную напольную плитку и выплеснула содержимое в скрытый под ней желоб. Там уже булькала дождевая вода, и едва отравленное вино смешалось с ней, как на поверхности взметнулась пена и мгновенно осела в мертвой тихонечной ряби.

Это был один из дренажных стоков Холодного дворца, уходивший наружу, к канаве за крепостными стенами. Яд не оставит следов и не причинит никому случайного вреда.

Покончив с этим, она вернулась к столу и задула догорающий огарок.

Мрак окутал ее с головой.

Но она не шелохнулась.

Сидя в темноте, она прислушивалась к тому, как вдалеке ночная стража отбивает удары пятой стражи.

Приближался рассвет.

И ее собственная партия на этой доске только что получила первый ход.

----------

«Ночной визит в Холодный дворец, резонанс нефритовых подвесок»

Кончики пальцев Му Цинвань все еще хранили ледяное касание яда, стекавшего в дренажный сток. Она не отнимала руку, позволяя этому холоду подниматься по суставам, словно напоминая себе – та смертоносная капля, что могла оборвать ее жизнь мгновенно, теперь растворилась бесследно.

Фитиль догорал, пламя скукожилось до крошечной багровой точки, отбрасывая узкую тень в угол комнаты. Она все так же сидела на прежнем месте, шпилька покоилась в волосах, мешочек с благовониями прятался в рукаве, а ладонь сжимала металлический осколок. Осколок Фениксова Венца уже остыл, но она знала: он не спал, он продолжал «слушать».

Шорох черепицы.

Это не был ветер, и не беготня дворовых кошек или крыс. Кто-то ступал по кровле уверенно, мягко, но продавливая старый наст с еле слышным хрустом. Пришелец обладал хорошей легкостью движений, но намеренно гасил собственное дыхание, отчего от него веяло настороженным напряжением.

Она закрыла глаза, замедлила дыхание, грудь вздымалась в размеренном ритме. Левая рука незаметно скользнула к манжете, цепляя пальцем зазубренный край осколка. Если гость приволок с собой следы южных паразитов, вещица предупредит ее первой.

Никакой вибрации.

Значит, скверной темного колдовства от человека не разит, и к услугам убийц из павильона Теней Старшей принцессы он не прибегал. Люди цзеюй Шэнь тоже не обладали подобным хладнокровием. Тогда кто же?

Незваный гость бесшумно спрыгнул на обледеневшую землю двора и направился прямо к входной двери. Шаги не спешили, но и не буксовали – так идут те, кто заранее уверен: хозяйка не спит, а в Холодном дворце стражи нет и в помине.

Когда до порога оставалось шага три, она распахнула глаза.

Огонек свечи отразился в глубине ее зрачков чистой искрой.

─ Если Четвертый принц пожаловал сюда ради убийства, ему не к лицу прятать лицо; если же он пришел спасать, то незачем прятать нефрит.

Шаги замерли.

Она не смотрела на его лицо, уставившись на свисавшую у бедра правую руку: манжета шевельнулась, будто в ней тлел раскаленный уголь. А осколок в ее ладони вдруг отозвался слабым теплом, словно откликнувшись на чей-то зов.

Черный силуэт промолчал, но правая рука медленно сместилась к рукояти скрытого в складках клинка. Движение было сдержанным, но в нем сквозила готовность продолжить прерванную бойню.

Му Цинвань не шевельнулась.

Она знала: он оценивает ее, пытаясь понять, действительно ли она больна при смерти или устроила засаду. Но отступать нельзя, показывать страх – смерти подобно. Кто первый заговорит оправдываясь, тот проиграл инициативу.

─ Раз уж ты здесь, ─ голос ее звучал тихо, но каждое слово падало весомо, ─ то должен понимать: Холодный дворец – не проходной двор. Если государь проведает, что ты тайком навещаешь опальную жену, он наверняка поинтересуется: преданный ли ты подданный, или мутная вода в водовороте смуты?

─ Я не Четвертый принц, ─ наконец подал голос незнакомец. Тон был низким, словно ворочались тяжелые камни.

Она подняла на него взгляд.

─ Я знаю.

Брови мужчины чуть качнулись.

Она плавно подняла левую руку, демонстрируя ладонь с зажатым в ней осколком Фениксова Венца прямо напротив угасающего фитиля. Вспышка света полоснула по металлу, высвечивая тончайшую, словно волосок, трещину, изогнутую наподобие чешуйки дракона.

Почти одновременно с этим предмет в его рукаве раскалился до предела.

Он нахмурился, инстинктивно прижав ладонь к внутренней стороне левого запястья – движение было быстрым, но от ее проницательного взора не укрылось ничего.

─ Драконья подвеска отзывается на мой венец, в Поднебесной эта пара – единственная в своем роде, ─ усмехнулась она. ─ Если ты и впрямь вольный опальный князь, откуда у тебя реликвия, выкованная по тайному приказу покойного императора? И если ты служишь Старшей принцессе, почему она позволила тебе владеть столь опасным артефактом – ведь он способен сдерживать приступы гу Пожирания сердца, не так ли? С каких пор она стала такой щедрой?

Он хранил молчание.

Она впилась взглядом в его глаза: ─ Не отрицаешь, значит, признаешь. Се Минчжао, император Да Инь, с какой стати ты пожаловал в Холодный дворец глухой ночью? Пытаешься раскопать былое из жизни покойной матушки? Или… хочешь воочию убедиться, действительно ли я сошла с ума и скончалась, как шептáт слухи?

Его зрачки едва заметно сузились.

Она не дала ему передышки: ─ Ты вел расследование три года, но так и не смог обнаружить источник узора ущербной луны на вещах матери. Ты подозреваешь клан герцога Чжэньго, но не смеешь задействовать войска; ты пытаешься подобраться к павильону Сюаньшуй, но на каждом шагу натыкаешься на запреты Старшей принцессы. И вот прошлой ночью тебе нашептали: опальная экс-императрица еще держится за рассудок и сжимает в кулаке ключ к разгадке.

Ее пальцы вновь погладили края осколка: ─ Насколько ты поверил этому? Наполовину? На треть? И вот ты здесь, желая собственными глазами проверить, спятила ли эта выброшенная за ворота двора женщина.

Се Минчжао наконец отпустил рукоять клинка и сдернул с лица черную матку.

Его привычно суровое лицо открылось в полумраке: резкие скулы, плотно сжатые губы, а у правого уха – старый шرрам, затерявшийся у линии волос. Он смотрел на нее взглядом, ковыряющим фарфор в поисках трещин.

─ Откуда тебе всё это известно? – спросил он.

─ Оттуда же, ─ она глядела ему прямо в глаза. ─ Я знаю, что ты не желаешь оставаться марионеткой. Раз ты пришел сегодня, то не ради убийства, а ради правды – о моем прошлом, о судьбе сестры и о той страшной несправедливости трехлетней давности.

Его взгляд помрачнел.

Она не отступила ни на дюйм: ─ В день падения клана первого министра ты собирался поднять императорскую стражу для защиты нашей усадьбы, но тебя остановил ложный доклад о «внезапном приступе удушья». В записях медицинской палаты значилось острое сердечное расстройство, но истинное время приступа совпало с минутой, когда Старшая принцесса переступила порог молельни. Твой паразит начинает бесноваться каждый раз, когда она совершает ритуал, и унять боль способно лишь отдаление от нее или кровное родство с носителем противоположной половины… вроде меня сейчас.

Она замолчала на миг, заметив, как дрогнул его взгляд, и продолжила: ─ Не веришь? А ты прислушайся: с той минуты, как ты переступил порог этой комнаты, жгучая боль в груди утихла по меньшей мере на семь частей.

Он не стал спорить.

Она понизила голос: ─ Старшая принцесса продлевает собственную жизнь с помощью запретного ритуала обмена судьбами, для чего ей необходима жизненная сила кровных родственников. Ты жив потому, что твоя кровь сопротивляется ее червям, а я дожила до сегодняшнего дня потому, что моя кровь способна рушить ее чары. Мы оба стали пешками в ее руках, изменились лишь методы контроля.

Се Минчжао наконец сдался.

Он медленно вытащил из-за пазухи нефритовую подвеску. Переплетенные драконы, трещина ровно посередине – очертания идеально совпали с ее осколком. Протянув ладонь, он поднес ее ближе к ней.

Два предмета еще не соприкоснулись, как осколок Фениксова Венца раскалился добела.

Она тихонько вскрикнула от боли, на коже ладони проступил красный ожог, но пальцы разжимать она не стала. В тот же момент лицо императора исказилось от внезапной судороги, он судорожно сжал нефрит в кулаке.

─ Они узнают друг друга, ─ сквозь зубы процедила она. ─ И признают нашу кровь. Это парные артефакты управления сердцами, выкованные по личному повелению покойного государя: один подчиняет небесную волю, другой – человеческие сердца. Ни у тебя, ни у меня не обычная кровь, иначе резонанс был бы невозможен.

Се Минчжао вперился взглядом в ромбовидный шрам на ее ладони: ─ Откуда тебе известны такие детали? Опальной императрице не положено разбираться в южном колдовстве, равно как и распознавать тайные регалии императорского рода.

─ А что, если я скажу, что уже умирала однажды? ─ она вскинула взгляд, полный ледяного презрения. ─ В прошлой жизни я испила яду и слышала смех Старшей принцессы. Она говорила: «Двойник Му Цинюань готов, род первого министра уничтожен, вся Поднебесная у моих ног». Последней моей мыслью перед смертью было проклятие собственной глупости. В этой жизни я больше не стану дожидаться милости.

Долгое время он молчал, изучая ее лицо, после чего произнес:

─ Чего ты хочешь?

─ Правды, ─ чеканно ответила она. ─ Ты помогаешь мне расследовать гибель сестры, я помогаю тебе избавиться от паразита. С этой минуты никто из нас больше не будет марионеткой в чужих играх.

Он не дал обещания сразу.

Но она лишь горько усмехнулась: ─ Не доверяешь? Что ж, поверь этой нефритовой подвеске. Она не лжет, точно так же, как привела тебя сюда этой ночью. Если ты уйдешь сейчас, то завтра утром в императорских покоях цзеюй Шэнь объявит о «потере плода», и обвинение снова падет на род первого министра. Ты думаешь, что держишь нити в своих руках, но на самом деле давно пляшешь под ее дудку.

Се Минчжао медленно спрятал подвеску.

В его глазах мелькнула искра.

─ Ты упомянула двойника?

─ И не одного, ─ она убрала осколок обратно в рукав. ─ У служанки цзеюй Шэнь родимое пятно в точности такое же, как у нее. Но у двойников Старшей принцессы родинка располагается у правого внешнего угла глаза, в зеркальном отражении к оригиналу. Это и метка распознавания, и след чужой воли.

Его зрачки потемнели от гнева.

Она поняла – он услышал ее.

Спустя мгновение он развернулся к выходу.

─ Я пришлю лекарства под предлогом «лечения застарелых недугов бывшей царицы», ─ бросил он через плечо. ─ Не питай иллюзий и не совершай опрометчивых шагов. Если хочешь переломить исход игры, научись одному – ждать.

Дверь приоткрылась и вновь закрылась.

Ветер швырнул горсть снега внутрь помещений, пламя свечи затрепетало, едва не погаснув окончательно.

Она не встала, чтобы затворить ставню.

Она просто сидела неподвижно, пальцы сжались так сильно, что шрам на ладони снова заныл. Осколок Фениксова Венца продолжал источать тепло, напоминая сердце, которое категорически отказывалось остывать.

Вдалеке стражники пробили третий стражной удар.

Она опустила голову и заметила, как из рукава выбился краешек темно-бордовой ткани – лоскут с узором гу, который она предусмотрительно вырезала на случай будущего ответного удара.

А за окном темная тень скользнула по гребню крыши и растворилась в лабиринте дворцовых стен.

Она закрыла глаза.

Когда веки поднялись вновь, в глубине зрачков уже не осталось ни единой волны.

Она задвинула лоскут глубже в складки, вынула из волос обломок цензорской печати и аккуратно положила его на стол. Иероглифы «Чжии» тускло поблескивали в угасающем свете.

После чего протянула руку и выровняла фитиль, возвращая свету уходящую яркость.

Пламя вскинулось выше, осветив родинку под левым глазом – ту самую, что в прошлые годы скрывало колдовство, а теперь проступившую с ясностью пробудившегося рокового знака.

----------

«Медик во дворце, татуировка на коже»

Му Цинвань уже сидела на кровати, одеваясь. Цютан вошла с медным тазом, на поверхности воды покачивалось несколько сухих травинок полыни – это был осадок от «целебного отвара», присланного сегодня утром из Управления императорской фармации. Ничего не говоря, она лишь поправила воротник и легонько нажала на потайной карман в обшлагах рукава, где спрятался осколок фениксовой короны, – проверяла, на месте ли.

В начале часа чэнь она передала в Управление фармации прошение о визите лекаря, сославшись на рецидив давней болезни и тревогу в сердце. Это был тот самый ход, который вчера перед уходом подсказал Се Минчжоу: всё чинно и благопристойно, без следов тайной связи.

За дверью вовремя послышались шаги – легкие и уверенные, совсем не похожие на шаркающую походку старых лекарей из Императорской больницы. Му Цинвань чуть согнула пальцы и, не привлекая внимания, слегка повернула заколку в волосах, задвигая осколок в двойное дно.

Дверь отворилась, и в комнату, опустив голову, вошла женщина-лекарь в синем платье. Край её аптекарской шкатулки был сильно потрепан, а углы дважды залатаны грубыми нитками. Никакой свиты за ней не шло, она даже не захватила с собой служанку.

─ Твоя служанка Байчжи, по повелению явившаяся пульс опальной императрицы выслушать, ─ голос звучал ровно, без единой колыхания.

Му Цинвань опустила глаза: ─ Благодарю за труды.

Байчжи приблизилась, опустилась на низкую скамеечку и достала подушечку для запястья, кладя её на столик. Движения её были быстрыми и точными, а подушечки пальцев отливали бледно-бурым оттенком – неизгладимый след от многолетней работы с травами. Она протянула руку, чтобы нащупать пульс, и в тот самый миг, когда три пальца коснулись кожи, её кончики пальцев вдруг замерли.

Му Цинвань это заметила.

То была вовсе не обычная заминка при осмотре пульса, а оцепенение, вызванное мгновенным крушением какого-то устоявшегося представления.

Взгляд Байчжи на миг помрачнел, после чего она тихо произнесла: ─ Ци и кровь у Вашего Величества в расстройстве, меридианы заблокированы… но подлинная беда кроется вовсе не во внутренних органах.

Она сделала паузу и понизила голос: ─ Вы были отравлены гу Пожирания сердца.

Сердечко Му Цинвань дрогнуло, но внешне она лишь дважды легко кашлянула: ─ Девица, выбирайте выражения. Подобные мерзкие искусства давно запрещены во дворце.

─ И тем не менее оно еще живо, ─ голос Байчжи стал еще тише. ─ Таится на распутье сердечных меридианов, словно ржавая игла: бездействует – так молчит, а шевельнется – пронзит сердце. Если бы не ваше особое телосложение да внешняя поддержка, приступ должен был случиться уже трижды.

Му Цинвань пристально посмотрела на неё: ─ Откуда тебе знать, что приступов не было?

─ Ибо у тех, кто побывал на пороге смерти, пульс обрывается на седьмом ударе, ─ Байчжи подняла глаза. ─ Мне еще не доводилось видеть живого человека, способного сдерживать гу Пожирания сердца целых три года без взрыва… Если только… кто-то не принял удар яда на себя вместо вас.

Му Цинвань хранила молчание.

Это была не проверка. Это было подтверждение.

Она медленно произнесла: ─ Тогда знаешь ли ты, кто подбросил это гу?

Байчжи не ответила, а лишь закатала левый рукав, обнажая отрезок запястья. Кожа там была мертвенно-бледной, а посередине алел крошечный красный след, формой напоминавший пятилепестковую сливу, края которой отливали еле заметным золотистым сиянием. Этот узор вовсе не был вышит – казалось, он проступал из самых глубин плоти.

Зрачки Му Цинвань чуть сузились.

Она видела нечто подобное в предсмертных видениях прошлой жизни: впотьмах под Холодным дворцом, у бурлящего кровавого озера, толпа людей в масках пада ниц перед каменным идолом, и на ладонях у каждого алел точно такой же сливовый узор.

Байчжи опустила рукав: ─ Я – наследница южных знахарей и мастеров гу, мои предки возглавляли ведомство по избавлению от гу при прошлой династии. Этот знак передается из поколения в поколение и отпирается только кровью. Я могу извлечь гу из вашего тела, но взамен вы должны помочь мне кое в чем.

─ Говори.

─ В третьем отделении тайного ларца с восточной стороны молельни Старшей принцессы хранится имя, написанное моим отцом перед смертью, ─ Байчжи в упор глянула на неё. ─ Я хочу своими глазами увидеть этот листок бумаги.

Му Цинвань горько усмехнулась: ─ Ты полагаешь, я поверю девице, появившейся из ниоткуда? У Старшей принцессы глаза и уши по всему Шести ведомствам; коли ты и впрямь человек из Императорской фармации, то всё, что сказано здесь, уже через полчаса долетит до её ушей.

─ Я не служу в Фармации, ─ беспристрастно ответила Байчжи. ─ Меня отобрал сам Се Минчжоу среди сосланных лекарей Южного края в качестве «особо приглашенной целительницы». Разве он вам об этом не сказал?…

Взгляд Му Цинвань блеснул.

Неудивительно, что эта девица смогла войти в Холодный дворец без досмотра.

Она медленно вынула из пазухи медную монету, на обратной стороне которой тончайшим, с волосок, почерком было выбито слово «Юань» – это была тайная метка, которой её старшая сестра Му Цинюань при жизни помечала рецепты.

─ Эта монета способна открыть секретный замок с восточной стороны молельни, ─ она подвинула монету вперед. ─ Если ты и впрямь намерена всё выяснить, я выделю тебе три четверти часа.

Байчжи долго вглядывалась в монету и наконец протянула руку, принимая её. В тот миг, когда её пальцы коснулись металла, татуировка с цветком сливы внезапно вспыхнула слабым багрянцем, словно пробуждаясь от сна.

─ Каждого пятнадцатого числа в час крысы я могу применять иглы, чтобы выманить гу, ─ спрятав монету, тихо проговорила она. ─ Но в качестве приманки понадобится кровь Игрока – вам придется капнуть каплю собственной крови на кончик иглы, только тогда червь покажется наружу.

Му Цинвань спросила: ─ А если я не пожелаю проливать кровь?

─ Тогда останется ждать, пока он пробудится сам, ─ Байчжи защелкнула аптекарскую шкатулку. ─ И следующий приступ вполне может оборвать вам сердечные меридианы.

В комнате воцарилась тишина.

Цютан дежурила снаружи и слышала, что внутри больше никто не разговаривает – доносилось лишь редкое, глухое позвякивание склянок.

Спустя мгновение Байчжи поднялась, собираясь уходить. У порога она вдруг снова остановилась: ─ Что за вещь Ваше Величество сжигали минувшей ночью?

Бровь Му Цинвань едва заметно дрогнула: ─ С чего ты взяла?

─ В воздухе остался слабый запах горелой бумаги вперемешку с киноварью, ─ обернулась Байчжи. ─ Это рецепт амулета против гу. Вы сожгли его, чтобы замести следы… или испытать, кто сможет это заметить?

Му Цинвань промолчала.

Байчжи не стала допытываться и лишь бросила на ходу: ─ В следующий раз не жгите целиком. Достаточно оторвать уголок, иначе курильница срезонирует и поднимет тревогу среди евнухов, стерегущих дворец.

Дверь закрылась.

Му Цинвань осталась сидеть на прежнем месте, левой рукой легонько гладя заколку в волосах. Осколок всё еще согревал кожу головы, тепло не рассеивалось. Она понимала: каждое слово в только что состоявшемся разговоре балансировало на лезвии ножа – она выдала свою осведомленность в магии гу и признала наличие скрытой угрозы в собственной груди. Но взамен она получила ключ: человека, способного изгнать паразита, союзницу, готовую противостоять Старшей принцессе.

Она распахнула воротник платья: чуть слева на грудине едва проступал давний шрам. Именно там плоть была разорвана, когда в прошлой жизни бушевало гу. Теперь кожа затянулась, но она отчетливо знала: эта тварь всё еще здесь.

За окном брезжил рассвет, тяжелые железные двери по-прежнему оставались запертыми.

Она достала чистый лист бумаги и ногтем выцарапала в самом углу крошечный иероглиф «Мэй», после чего засунула его в щель под половыми досками.

Следующий шаг – дождаться пятнадцатого числа, часа крысы.

Когда аптекарская шкатулка покинула пределы дворца, на изгибе дворцового проулка путь Байчжи преградили.

─ Кто позволил тебе самовольно приближаться к опальной императрице? ─ евнух с императорской биркой на поясе глянул на неё холодным, злым взглядом.

Байчжи опустила голову: ─ Управление фармации ведет учет, осмотр назначен по высочайшему повелению, ровно три четверти часа, без нарушений правил.

Тот презрительно фыркнул и махнул рукой, разрешая идти дальше.

Она уверенной походкой зашагала вперед и лишь завернув в тихий переулок, вытащила из рукава серебряную иглу – на её конце блестела капля крови, украдкой счищенная во время проверки пульса. Спрятав иглу в потайное отделение шкатулки, она пробормотала про себя: ─ И впрямь «кровь Игрока», от неё даже татуировка начинает гореть.

Она подняла взгляд и бросила долгий взгляд в сторону Холодного дворца.

─ В этой партии кто-то должен сделать первый ход.

А в самом Холодном дворце Му Цинвань тем временем растирала в порошок сухие листья полыни, смешивая их с чайным осадом. Это были те самые благовония, что она раздобыла в покоях цзеюй Шэнь, только в них недоставало половины порции успокаивающей травы.

Она помнила слова, оброненные Се Минчжоу перед уходом прошлой ночью: «Не надейся слишком сильно и не делай опрометчивых шагов».

Но с некоторого поры ждать больше было нельзя.

Она разжала ладонь: осколок фениксовой короны тихо покоился на коже, трещины на нем никуда не делись, а края слегка пылали жаром. Она знала, что это не обман чувств – стоило ей приблизиться к разгадке на шаг, как он начинался раскаляться.

Точно так же, как и сейчас.

Она закрыла глаза и с силой впилась ногтями в ладонь.

Кровь выступила наружу, капнула на осколок, издав тихое шкворчание.

Тончайший золотой узор на металлической поверхности вспыхнул и тут же погас, словно отвечая на зов.

Она открыла глаза, взгляд её был тверд и непоколебим.

Игроки… судя по всему, их куда больше, чем один.

Аптекарская шкатулка легонько стукнулась о каменный выступ дворцовой стены на повороте, нижнее двойное дно сдвинулось, и наружу на полдюйма выскользнул тонкий лист бумаги – на нем был наброшен чертеж человеческих меридианов, где в области сердца красовался цветок сливы, а рядом стояли два мелких иероглифа: «дочерний гу».

----------

«Коварный план с мнимой беременностью и загадка двойника»

Му Цинвань вернула ту капля крови на кончик пальца и медленно стерла её платком. Осколок фениксовой короны, спрятанный в заколке, всё еще хранил тепло, словно раскаленный кусок железа, выхваченный из огня, и жег кожу головы. Она больше не закрывала глаз, лишь крепче сжала платок, так что суставы пальцев побелели.

Полгода назад – нет, всего полчаса назад серебряная игла, оставленная Байчжи в потайном отделении шкатулки, легонько витнула. Это был условный знак: сегодня цзеюй Шэнь перейдет к действиям.

Она поднялась, накинула скромный плащ, не стала звать Цютан и в одиночестве шагнула за железные ворота Холодного дворца. Сторожевой евнух попытался преградить ей путь, но она осадила его короткой фразой: ─ С высочайшего повеления иду засвидетельствовать почтение. ─ И тот отступил. Она знала: этот поход – не мольба о пощаде, это вызов на бой.

В императорском саду вовсю цвели сливы, их густой аромат отзывался на языке горечью. Цзеюй Шэнь в персиковом платье с чашкой горячего чаю в руках стояла посреди каменного мостика, а позади неё застыли две служанки. У одной из них под правым глазом чернела родинка; опустив взгляд и притворяясь кроткой, она держалась увереннее, чем её госпожа.

Му Цинвань издалека наблюдала за ними, как вдруг мочка уха резко защипала, будто её кольнули тонкой иглой. Она поднесла руку к лицу – кончики пальцев стали влажными, на них проступила кровь. Это не старая рана открылась, это предупредило внутреннее чутье: от этой служанки исходил застарелый дух паразитов гу.

Она еще не успела подойти ближе, как с моста донесся пронзительный визг.

Цзеюй Шэнь рухнула на землю, чашка разлетелась вдребезги, а она, прижимая руки к животу, с перекошенным от ужаса лицом завопила: ─ Мой ребенок… мой драгоценный ребенок!…

Из-за искусственной горки вылетел Ли Сун, подол его мантии развевался на ветру, и он зычно рявкнул: ─ Опальная императрица Му смела отравить наследника престола! Эй, взять её!

Несколько стражников мгновенно обступили её со всех сторон. Му Цинвань не шелохнулась, лишь холодно глянула на цзеюй Шэнь: ─ Коли в твоем чреве и впрямь зреет дитя, пусть мне распоротут живот для проверки. А коль нет… это ложное обвинение в измене.

Ли Сун усмехнулся: ─ До смерти стоишь, а зубы скалишь? Больничная карта цзеюй хранится в Императорской больнице, три дня назад у нее диагностировали зачатие!

─ Тогда пусть императорские лекари проведут повторный осмотр прямо здесь, ─ голос Му Цинвань звучал негромко, но каждое слово чеканилось четко. ─ Если беременность подтвердится, я искуплю вину собственной смертью. Если же нет – кому отвечать за попытку извести наследника трона?

Вокруг воцарилась зловещая тишина. Придворные и чиновники переглядывались, не смея вымолвить ни слова.

Се Минчжоу восседал в беседе, легко постукивая пальцами по столу, а его взгляд был непроницаем, словно гладь озера. Он не отдавал приказаний, но и не останавливал происходящее, наблюдая за этим противостоянием, точно за партией в вейцзы.

Вскоре к месту происшествия привели главного лекаря Императорской больницы. Тот в страхе и трепете опустился на колени и принялся выщупывать пульс у цзеюй Шэнь. Его пальцы опустились на запястье, а брови сходились всё круче. Наконец, он рухнул ниц, припав лбом к земле: ─ Ваше Величество… у цзеюй пульс перекрыт, ци и кровь бушуют вразнобой, никаких признаков зарождения плода нет и в помине.

─ Ложь! ─ взревел Ли Сун. ─ Кто надоумил тебя нести эту чушь?

Старый лекарь прижался лбом к камням, голос его дрожал: ─ Старый слуга отдал врачеванию сорок лет: если женщина носит плод уже три месяца, её пульс непременно звонок и стремителен, как катящиеся по блюду жемчужины. Нынче же её пульс вязок и глух, словно высохшая лиана – это явные остаточные явления после приема порошка «Девять превращений ложного плода»… Снадобье сие способно округлить живот и сбить дыхание, имитируя беременность, но в нем нет ни намека на биение новой жизни или расцвет крови.

Толпа ахнула.

Цзеюй Шэнь резко вскинула голову, и страха в её глазах было куда больше, чем гнева: ─ Не может быть! Я ведь… я ведь видела кровь! И лекари подтверждали, что я в положении!

─ Кровь? ─ Му Цинвань неспешно шагнула вперед. ─ Тогда знаешь ли ты, что у тех, у кого действительно случается выкидыш, кровь густая, темная, сгустками, а вовсе не алая, как при первых месячных? То, что ты излила сейчас, – всего-навсего испачканный краской кусок шелка.

Она перевела взгляд на служанку с родинкой под глазом: ─ На внутренней стороне твоего рукава до сих пор осталась киноварная пыль. Это один из тех компонентов, что используют для подделки «маточной крови».

Тело служанки окаменело, она невольно отступила на полшага назад.

Му Цинвань больше не смотрела на неё, обратившись к Се Минчжоу: ─ Ваше Величество, если оставить всё как есть, это сочтут лишь за дворцовые распри из-за женской ревности. Но раз кто-то пускает в ход запретные искусства ради симуляции беременности с умыслом пошатнуть устои государства, – разве не следует докопаться до истинного заказчика?…

Се Минчжоу наконец произнес: ─ Расследовать.

Не успело замереть эхо его слов, как из шеренги придворных вышла Байчжи. Сегодня она была уже не в синем платьевце, а в форменных одеждах чиновницы Императорской больницы, с ящичком серебряных игл в руках, а выражение её лица было суровым.

─ Позвольте этой служанке провести осмотр, ─ произнесла она, приближаясь к той самой служанке. ─ У этой женщины неестественное лицо, не ровен час – тут замешана техника магии Гу «Сбрасывания лика».

Ли Сун гневно закричал: ─ Ты кто такая, чтобы самовольно трогать дворцовую служанку?!

Байчжи пропустила его слова мимо ушей и неожиданно резко выбросила руку вперед, целясь двумя пальцами прямо в лицо девке. Та инстинктивно вскинула руки для защиты, но Байчжи молниеносным ударом попала ей в точку на запястье, отчего движения соперницы застопорились. Воспользовавшись заминкой, Байчжи ухватила за уголок кожу на её правой щеке…

С сухим шуршанием тончайшая, словно крыло цикады, пленка отслоилась вместе с нарисованной родинкой, обнажив под собой мертвенно-бледное лицо без единой эмоции.

Вокруг воцарилась мертвая тишина.

Байчжи подняла лоскут фальшивой кожи, поворачивая его к солнцу: ─ Эту маску выделывают из человеческой кожи, смешивая со слюной гу, она держится на лице до семи дней и не опадает. Но у всякого, кто хоть раз вскармливал в себе дочерний гу, температура лица выше обычной, поры наглухо закрыты, и отличить их проще простого.

Она холодно глянула на Ли Суна: ─ Эта «служанка» – всего лишь марионетка, выращенная на человеческой плоти. Настоящая служанка цзеюй Шэнь, судя по всему, давно заменена и заперта в заточении.

Лицо Ли Суна посинело, губы задрожали: ─ Безумные речи! Вы всё подстроили, это разынный спектакль!

─ Спектакль это или нет, спросим у нее самой, ─ Му Цинвань взмахнула рукой. ─ Уведите цзеюй Шэнь в боковой покой под строгий надзор. А эту куклу – в темницу Ведомства наказаний, пусть лекари вместе с целительницей Бай досконально изучат её тело и выяснят происхождение магии Гу.

Стражники бросились вперед. Лжеслужанка вдруг забилась в истерике, завизжав не своим голосом: ─ Я не… я не человек! Я – тень! Старшая принцесса говорила, что теням не положено подавать голос… – не успев договорить, она задохнулась, всё её тело свело судорогой, и из уголка рта брызнула черная кровь.

Байчжи тут же приложила палец к её ноздрям и покачала головой: ─ Раскусила яд, спрятанный под языком, её заставили замолчать еще до того, как она заговорила.

Му Цинвань в упор смотрела на это лишенное фальшивой кожи лицо и вдруг спросила: ─ За левым ухом у нее есть ожог?

Байчжи бегло осмотрела тело и кивнула: ─ Есть. Ромбический шрам с обугленными краями, будто от раскаленного железа.

Му Цинвань закрыла глаза.

Бормотание Цютан в бреду о том, как «барышня Юань передала нефритовую подвеску сквозь пламя», следы красной глины в тайном ходу Холодного дворца, точно такой же шрам на запястье её старшей сестры Му Цинюань… Все нити в этот миг сошлись воедино.

Это была не просто замена. Это был выращенный человек-сосуд, марионетка, вскормленная Старшей принцессой, одно из звеньев её теневой армии обмана.

И старшая сестра, должно быть, тоже прошла через это.

Она круто повернулась, глядя вглубь дворца – туда, где возвышался дворец Чжаоян, обитель Старшей принцессы. Солнце слепило глаза, а глазурованная черепица отливала ледяным блеском.

Се Минчжоу неизвестно когда поднялся с места и стоял на ступенях возвышения. Драконий нефрит у него на поясе едва заметно дрогнул, будто отзываясь на какое-то эрозионное эхо.

Ли Суна двое стражников поволокли прочь. Уходя, он бросил на неё ядовитый, змеиный взгляд. Она не отступила ни на шаг, лишь бросила небрежно: ─ Твой донос провалился, а улики остались у нас. Если Старшая принцесса решит продолжить эту игру, в следующий раз ей придется явиться лично.

Байчжи подошла ближе и тихо сказала: ─ Внутри этой подставной девки остался недоразвитый гу. Он того же корня, что и твой паразит, но куда слабее. Они существуют не сами по себе, они – отростки материнского гу; кто-то расставляет живых людей в качестве опорных точек для целого заклятия гу.

Му Цинвань крепче сжала в ладони содранную фальшивую кожу, голос её звучал холодно, как лезвие: ─ Коли найдена первая опорная точка, мы отыщем и то место, где прячется материнский гу.

Байчжи напомнила: ─ Приближается пятнадцатое число, час крысы, вам понадобится кровь Игрока.

─ Я помню, ─ она подняла руку, пряча лоскут кожи в карман рукава. ─ Сначала вернемся в Холодный дворец. Мне нужно изучить вышивки старшей сестры и записи о её последнем визите во дворец.─

Они шли плечом к плечу по дворцовой дороге. Дворцовые слуги шарахались в стороны, опуская головы, ни один не смел посмотреть в глаза опальной императрице, некогда отправленной в ссылку.

Му Цинвань не сбавляла шагу, но взгляд её упал на угол крепостной стены впереди. Там между плитами мостовой застрял лепесток сухой сливы – словно кто-то втоптал его впопыхах или оставил нарочно.

Она остановилась.

Это был не случайно упавший лепесток. Это была метка. Форма, расположение и даже направление были до боли похожи на первые черты «координатной карты павильона Теней», которую Цютан когда-то восстанавливала по памяти в мастерских Южного края.

Она наклонилась и кончиками пальцев осторожно разгребла землю.

Показался уголок тонкого шелка: на одном крае был вышит узор ущербной луны, а на другом слабо угадывался иероглиф «Юань».

----------

«Оборванный свиток, измена Минюэ»

Му Цинвань трижды тщательно вымыла пальцы, прежде чем с них сошел розоватый оттенок крови фальшивой кожи. Опустив платок в медный таз и наблюдая, как растворяется последняя красная струйка, она вдруг почувствовала, как ладонь обжигает жаром – рана не открылась, то билось сердцевиной вошедшее в резонанс тепло осколка фениксовой короны, поднимаясь от запястья к груди, словно раскаленный фитиль прокладывал путь по сосудам.

Ощущение было неверным. То не исходило от гу, не предвещало смертельной опасности. Оно несло в себе тяжесть и холод, будто чья-то похороненная много лет назад душа цеплялась за неё из темноты.

Она подняла взгляд на восточную сторону молельни. Каменная плита под курильницей вчера лежала как влитая, а сегодня краешек её чуть сдвинулся, и наметенная по углам пыль оказалась потревожена. Цютан, говорила она про себя, упоминала, будто вчера вечером сюда заглядывал дворцовый евнух – мол, проверял, не протекает ли крыша, да только вчерашний вечер выдался ясным и безоблачным.

─ Посторожи у входа, ─ бросила она вошедшей Цютан.

Та опешила: ─ Госпожа, вода еще не остыла…─

─ Стой у двери, ─ тон был негромким, но возражений не терпел.

Цютан поджала губы, вышла на порог и тихо притворила деревянную створку.

Му Цинвань присела на корточки, вонзив ногти в межплиточный шов. С усилием приподняв три плиты, она обнаружила под ними покрытый ржавчиной медный ларец с выбитой половинкой замка-дракона, чья изломанная выемка в точности совпадала с изгибом осколка фениксовой короны, запрятанного в её заколке. Посмотрев на печать с пару ударов сердца, она надкусила палец и уронила каплю крови на металл.

Кровь скатилась по чешуйкам дракона и мгновенно впиталась в стыки. Раздался тихий щелчок, и замок осыпался серой пылью.

Внутри лежала единственная вещь: половина пожелтевшего шелкового свитка с обугленными краями, словно спасенного из самого эпицентра пожарища.

Когда она извлекла его, осколок в волосах раскалился так, что едва не обжег кожу. Она сразу смекнула: это не какая-нибудь реликвия прошлого. Это документ масштаба «небесного повеления», вроде императорского эдикта, способный открыться лишь крови истинного Игрока, и его отклик означал, что на свитке запечатлена тайна, которую тщательно прятали от чужих глаз.

Письменных знаков видно не было. Полотно оставалось чистым, если не считать следов от сгибов и пропитки медицинскими составами.

Но она знала, заставить его проявиться.

В прошлой жизни старый лекарь из императорской лечебницы как-то проявлял секретное донесение с помощью тепла. Он говорил, что киноварь, смешанная с оленьим костным мозгом и особыми травами, выступает от жара и сгорает от открытого огня.

Зажигать светильник или разводить жаровню она не стала. Вместо этого она прижала обрывок к собственной груди, поверх одежды, плотно притиснула ладонью и замерла с закрытыми глазами.

Время тянулось медленно. Стук водяных часов доносился снаружи – кап, еще кап.

Вдруг в груди кольнуло.

Она опустила глаза и увидела, как на шелке проступают четыре мелких алых иероглифа, написанных столь лихим, леденящим душу почерком:

«Минюэ продалась врагу, проверить тщательно».

Дыхание её оборвалось на полуслове.

Се Минюэ – Старшая принцесса, родная сестра покойного императора, единственная полнородная сестра почившей императрицы, свыше десяти лет управлявшая внутренними покоями и державшая в руках всю полноту власти во дворце… оказалась обвинена в государственной измене письмом, написанным рукой самого императора?

Кто был этим «врагом»? Дикари-северяне? Племена Наньчжао? Или… уцелевшие отродья прежней династии?

Пальцы её сжались, чуть не порвав хрупкий шелк. Но в этот же миг за дверью послышались шаги – легкие, мерные, с той самой неизменной поступью, какая была свойственна только Цютан.

Створка приоткрылась, и в щель просунулась рука Цютан, сжимавшая чистый белый платок.

─ Дядя Ван велел передать вам, ─ выдохнула та.

Му Цинвань не взяла платок, глядя в упор: ─ Какой еще дядя Ван?

─ Старый слуга из резиденции канцлера, ─ опустив глаза, ответила Цютан. ─ Заведующий складами. Его сослали в Линьчжоу три года назад, а перед отъездом он отдал мне этот платок и наказал передать лично в руки, если вы когда-нибудь вспомните прошлое.

Му Цинвань наконец протянула руку и взяла ткань.

На уголке платка был вышит иероглиф «Юань», выполненный тончайшей гладью, причем последняя черта слегка взмывала вверх – фирменный почерк её старшей сестры. Ей приходилось видеть этот росчерк на бесчисленных образцах шитья, равно как и распознавать его на обрывках обгоревшей ткани в пепелище.

Горло сдавило, но она проглотила спазм.

─ Он что-нибудь еще передал?

─ Он сказал, что тот пожар вовсе не был случайностью, ─ голос Цютан стал совсем тихим. ─ Кое-кто заранее вывез из западного крыла все бухгалтерские книги и схемы с военными дислокациями. Как только вспыхнул огонь, все улики обратились в пепел. А приказ запереть территорию и никого не выпускать… отдали люди из дворца Чжаоян.

Взгляд Му Цинвань снова упал на полуобгоревший свиток. Четыре иероглифа – «Минюэ продалась врагу» – казалось, всё еще источали едва заметное сияние.

Вот оно что.

Отца обвинили в заговоре с целью мятежа, а уликами служили тайные карты пограничной стражи прошлой династии. Но этих карт никогда не находили при обыске в поместье. Тогда все кругом твердили о неопровержимых доказательствах, и лишь она одна отказывалась верить – ведь если бы старшая сестра знала о заговоре, она бы ни за что не позволила ей дожить до ареста.

Теперь всё встало на свои места. Подлинные доказательства исчезли задолго до пожара. Тот огонь развели не ради уничтожения свидетелей, а для сокрытия следов.

И сестра, скорее всего, погибла именно из-за этого.

Она аккуратно слогла платок, положив его рядом со свитком на коленях. Свидетельство старого слуги из поместья и личное послание императора не имели между собой ничего общего, но в этот миг сплелись намертво.

Старшая принцесса сначала предала страну, а затем учинила резню в клане канцлера. Гибель сестры не была случайностью, то была неизбежность.

Она подняла глаза на служанку: ─ Почему ты принесла это только сейчас?

Цютан помолчала с мгновение: ─ Я боялась, что вы сойдете с ума. И что после этого вам не выжить.

─ А теперь?

─ Теперь я знаю, что вы больше не боитесь смерти, ─ та посмотрела ей прямо в глаза. ─ Вы стали жестче, чем прежде.

Му Цинвань не стала возражать.

Она и впрямь изменилась. Раньше она хотела лишь выжить и смыть позор. Теперь она жаждала вырвать корень зла, пусть даже для этого придется перевернуть вверх дном всю императорскую цитадель.

Она бережно завернула свиток в ткань, сунула в рукав и встала. Подойдя к алтарю, приподняла дощечку в днище и извлекла оттуда бронзовый ключ – тот самый, что вчера показался ей тронутым.

─ Тайный вход в особняк семьи Шэнь находится на дне колодца в заднем саду, ─ произнесла она. ─ Ключ отпирает три уровня засовов.

Цютан нахмурилась: ─ Вы намерены идти? Прямо сейчас?

─ Сегодня в час крысы, ─ повернувшись к постели, она достала из-под изголовья свернутую в трубку карту из тонкого шелка и развернула её на столике. ─ Это маршрут, который сестра набросала перед своим последним визитом во дворец, здесь отмечены семь постов охраны. Я пройду по её следам и посмотрю, что она увидела в самом конце.─

Цютан хотела что-то сказать, но смолкла.

─ Что ты хочешь сказать? ─ спросила та.

─ Вы уверены… что там еще остался выход? ─ тихо проговорила служанка. ─ Иные мертвы, и концы оборваны. Но если вы туда сунетесь, то станете той самой мишенью, от которой непременно избавятся.

Му Цинвань ткнула пальцем в красную точку на карте, обозначавшую пересохший колодец у западной стены двора семьи Шэнь.

Именно там в последний раз видели её сестру.

Она прижала осколок короны к виску и на миг закрыла глаза. Осколок едва ощутимо завибрировал, откликаясь на зов из далекого прошлого.

─ Я ищу не выход, ─ она открыла глаза, и взгляд её стал острым, как бритва. ─ Я ищу правду.─

Свернув карту, она затянула кушак, а со дна сундука извлекла короткий кинжал. Лезвие длиной всего в семь цуней было столь острой выделки, что при скольжении по камню высекало искры. Проверив, как рукоять ложится в ладонь, она засунула его за голенище сапога.

─ Карауль у дверей, ─ велела она. ─ Если в течение полутора часов появится кто-то из евнухов, трижды стукни по косяку.─

Цютан кивнула и уже собиралась выйти, как хозяйка окликнула её:

─ Цютан.

─ Слушаю.

─ Дядя Ван действительно жив?

─ Прошлой зимой в день зимнего солнцестояния он передал с нарочным сверток сливовых пряников, а внутри лежал этот платок.─

Му Цинвань кивнула и больше ничего не спросила.

Но на душе скребли кошки: почему старый слуга, сосланный на окраину, передал весточку именно сейчас? Неужели кто-то еще в тени подталкивал эту партию к развязке?

Ей не хотелось думать об этом. Сейчас важнее всего было воспользоваться тем, что дворец всё еще гудел из-за истории с ложной беременностью цзеюй Шэнь и никому не было дела до полузаброшенного Холодного дворца, и под покровом ночи ускользнуть к особняку семьи Шэнь.

Она подошла к окну и приоткрыла створку. На улице совсем стемнело, в проулках мелькали силуэты сменяющих друг друга ночных дозоров.

Отсчитав ритм их шагов, она дождалась, пока отряд завернет за угол, и шепнула Цютан: ─ Приготовь горячую воду и смену одежды. Пока я не вернусь, никого не пускай.─

Цютан поклонилась, выскользнула из молельни и тихо прикрыла дверь.

В комнате она осталась одна.

Свеча мигнула, бросая длинные пляшущие тени на стены. Опустив глаза на свиток в рукаве, она ощущала, как четыре иероглифа жгут плоть сквозь ткань, словно выжженные на судьбе клеймом.

Она прижала его обратно к сердцу, закрыв глаза и затаив дыхание на мгновение.

А затем поднялась и задула свечу.

В темноте её пальцы крепко обхватили рукоять кинжала, суставы побелели от напряжения.

Снаружи, в галерее, серебряный бубенчик на ветру тихо звякнул в ночи.

Му Цинвань распахнула дверь, тенью выскользнула наружу и растворилась во тьме дворцовых переулков.

----------

«Узор ущербной луны в тайном хода, ночной визит в поместье Шэнь»

Когда Му Цинвань перемахнула через низкую стену, её пальцы скользнули по влажному мху, и стужа змейкой побежала вверх по запястью. Приземлилась она совершенно бесшумно, едва коснувшись пятками земли, тут же согнув колени для амортизации. Простые одежды служанки, поданные Цютан, укутывали её сгиб локтя – грубая ткань как нельзя лучше скрывала кромку белого шёлкового платья.

Двое евнухов всё ещё шагали туда-сюда за стенами молельни, и их обрывистые голоса доносились издалека: ─ …Велели следить пристальнее, но про вход никто не говорил.

─ Да кто отсюда посбегает? Бывшая императрица до того больна, что с постели встать не может.

Она прижалась спиной к кирпичной кладке, продвигаясь вперёд. Обрывок древней страницы за пазухой тесно прижимался к груди, а осколок фениксовой короны затаился на запястье, храня абсолютное спокойствие. Это означало, что поблизости нет возмущений ци гу ─ по крайней мере, направленных против неё.

Цютан уже обошла здание к водостоку у боковой стены и, завидев её побег, немедля вынырнула из подземного канала, протягивая другой комплект одежды. Обе они, спиной друг к другу прислонившись к сухому дереву, переоделись с отточенной быстротой. Короткий кинжал спрятался в складках пояса, рукоятью придавив кожу – холодно и надежно.

─ Идем.

Они затерялись среди сменяющихся на посту дворцовых служанок, с опущенными головами и покорным видом миновав трое ворот. Стража бросала лишь беглый взгляд на бирки и пропускала их – таких низкоранговых служанок по ночам часто гоняли на срочную работу в прачечную, никто не всматривался.

Задний сад поместья Шэнь лежал в западном углу императорского города, всего в получасе ходу от Холодного дворца. Сухой колокол прятался в глубине заброшенной клумбы, густо оплетённый паутиной дикого винограда. Му Цинвань присела на корточки, разгребая сорную траву: край колодца обнажил половину каменного кольца, сырого, мрачного, уходящего в непроглядную черноту.

─ Ключ.

Цютан протянула небольшой бронзовый предмет. Обхватив его пальцами, та ощутила, как холодный металл впился в ладонные линии, словно с рождения был предназначен для них. На внутренней стороне колодезного сруба темнели три тяжелых медных замка, вложенные друг в друга кольцами. Первая замочная скважина повторяла очертания оленьей головы – в точности как эмблема на гербе герцога Чжэньго.

Она закрыла глаза, вызывая в памяти образы. Покойная старшая сестра больше всего любила вышивать узоры палиндрома на парче: стежки вились кольцами, симметрично расходясь вправо и влево, каждый шаг и поворот подчинялся строгим правилам. Если механизм строился по такому же принципу, взломать его обычным способом не удастся.

Три оборота налево, стоп.

Два оборота направо, снова стоп.

Один оборот налево, до упора.

─ Щелк.

Первый замок откликнулся глухим звуком. Она затаила дыхание, выждав мгновение: ни звона колокольчиков, ни человеческих голосов. Дальше.

Вторая скважина имела форму бабочки; она провернула её в том же ритме – три налево, два направо, один налево. Сердцевина замка легко дрогнула, открывая щель. Третий замок был самым мелким, отверстие походило на птичий глаз. Поколебавшись секунду, она применила обратный палиндром – три направо, два налево, один направо.

Последний тихий стук прозвучал так, будто на место встал человеческий позвонок.

Из глубин колодца донесся глухой гул отмыкающихся механизмов, и наружу вырвался затхлый сквозняк, смешанный с остатками благовоний и едва уловимым железистым смрадом крови.

─ Спускаемся.

Цютан первой скользнула вниз по канату, за ней последовала она. Стоило стопам коснуться земли, как взметнулась пыль, заставив першить в горле. Подземный ход оказался невысоким, продвигаться приходилось слегка согнувшись. Западная стена была выложена из синего камня – сырая и ледяная, под ногами лежали бугристые плиты.

Му Цинвань извлекла осколок фениксовой короны, удерживая его на ладони. Он едва заметно теплел, но без резких вспышек – словно что-то учуял, но ещё не опознал до конца.

Спустя десять шагов она вдруг почувствовала легкий удар в центре ладони.

─ Стоп.

Наклонившись, она провела пальцами по земле. В пыли отчетливо виднелись следы сапог: оленья кожа, плотный узор на подошве, шаг ровный, расстояние между следами одинаковое, а каждая точка касания выверена до автоматизма, граничащего с военной выучкой.

─ Личная стража герцога Чжэньго, ─ тихо произнесла Цютан. ─ Только они обуваются так для ночных обходов.

Му Цинвань кивнула. Это не случайный прохожий, а плановый дозор. Кто-то регулярно ходит здесь туда и обратно, причём обладая столь высоким статусом, что не утруждает себя заметанием следов.

Пройдя дальше, она заметила на стене правого ответвления царапины. Приблизившись, она чиркнула огнивом – искра вспыхнула и тут же погасла, но этого хватило, чтобы разглядеть очертания: распластавшаяся в полете птица обвивала иероглиф «Минюэ», линии резкие, сквозит смертоносной холодной яростью. Ниже процарапаны искривленные личинки насекомых, шевелящиеся членистыми сегментами, с крючьями на хвостах – точь-в-точь те самые узоры манка гу, что красовались на подкладке мешочка цзеюй Шэнь.

Она протянула руку…

Кончик пальца царапнул по камню, задев финальный росчерк иероглифа «Минюэ». Тот заканчивался чуть вздернутым хвостиком – угол наклона штриха почти в точности повторял вышивку иероглифа «Юань» на работах её сестры.

Не совпадение.

Это и метка, и печать союза. Старшая принцесса Се Минюэ и хозяин этого места встречались здесь, дабы сговариваться о великом. А дом герцога Чжэньго не просто знал обо всем – он участвовал в замысле, возможно, даже предоставляя людей и охраняя подземные пути.

─ Они не просто спелись, ─ прошептала она едва слышно. ─ Они прокладывают общую тайную дорогу к самому сердцу власти.

Цютан промолчала, лишь тяжело всматриваясь в зловещих червей на стене, её взгляд потемнел.

Му Цинвань вытянула из голенища короткий кинжал и кончиком осторожно подцепила каменный шов, сковырнув крошечный осколок породы с выбитым узором. Она спрятала его в рукав. Всего унести нельзя, но знающим людям хватит и этого для понимания.

Впереди участился звук капели, хотя луж под ногами не было. Она жестом велела спутнице остановиться, прислушиваясь. Направление воздушных потоков изменилось: из глубины развилки потянуло слабым сквозняком, принесшим странное сочетание лекарственного запаха с дурманом тлеющего погребального воска.

Крепче сжав кинжал, она крадучись двинулась вперед.

Через пять шагов в левой стене прорезалась узкая дверь, приоткрытая настежь. Толкните её – петли не издали ни звука, словно створкой пользовались ежедневно. Комнатка оказалась небольшой, с каменным столом посередине. На столе белел слой пепла и догорающий огарок красной свечи, оплывший каплями, похожими на капли крови по краю подсвечника.

Приблизившись, она заметила на основании подсвечника вырезанный крошечный знак – узор ущербной луны, в точности совпадающий с эмблемой павильона Теней.

Павильон Сюаньшуй, павильон Теней, поместье герцога Чжэньго… Три силы сплелись в этом подземелье воедино.

Она хотела вглядеться лучше, как вдруг из дальней части тоннеля донесся гул шагов. Приближаясь, они звучали слаженно и четко – маршировал хорошо обученный отряд.

─ Идут, ─ встревожилась Цютан.

─ Назад той же дорогой.

Они бросились обратно к колодцу, цепляясь за канат. Му Цинвань выбиралась последней. Когда она перемахнула через сруб на траву, восточное небо уже подернулось бледной синевой, а утренний туман ещё не рассеялся.

Оглянувшись на колодец, она оторвала от рукава клочок окровавленной ткани – след от вчерашних экспериментов с ядом – и привязала его к поперечной балке внутри. Если придется вернуться, это послужит ориентиром; если кто-то станет преследовать, можно будет устроить засаду.

Быстро сбросив одежды служанок, они закопали их под корнями старого дерева, сверху присыпав землей и плотно притоптав. Облачившись в прежние платья, Му Цинвань вдруг ощутила жжение на запястье: осколок фениксовой короны раскалился так сильно, что едва не обжигал кожу.

Задрав рукав, она разглядела на поверхности артефакта тончайшую паутинку трещин, словно он испытал чудовищное давление. Сердце пропустило удар – она знала, что это признак перенапряжения крови, больше использовать его нельзя.

Вернувшись в молельню Холодного дворца, Цютан тут же сожгла остатки старой одежды, а пепел высыпала в чайные отходы и выплеснула. Му Цинвань же села за стол, развернула карту и положила каменную крошку под свет латирса.

В отсветах пламени обломок с узором гу отливал зловещей зеленью, напоминая живое, дышащее создание.

Она долго смотрела на красную точку у сухого колодца на карте.

Выходило, что путь, которым ходила её сестра, никогда не был дорогой бегства – это была разведывательная тропа. Каждая метка, каждая остановка служили опорными точками для сбора уведений.

Взяв кисть с киноварью, она поставила рядом с красной точкой новый знак – стрелку, ведущую в сторону поместья герцога Чжэньго.

В тот момент, когда кончик кисти коснулся бумаги, за окном мелодично звякнули серебряные колокольчики.

----------

«Декодирование секретного письма, убийство чужими руками через подставное дитя»

Пальцы Му Цинвань дрогнули, остаточное тепло на запястье ещё не спало, а из трещин на осколке сочились тонкие капли багровой влаги. Стараясь не выдать волнения, она погрузила левую руку в медный таз со стоящей на столе холодной водой; ледяная свежесть заставила жилы сжаться, но боль прояснила рассудок. Снаружи дважды звякнули серебряные колокольчики – охранный механизм Цютан, к счастью, никто не приближался.

Из потайного кармана шпильки она извлекла тончайший листок бумаги. Восковая печать была сорвана, в углу чернел лишь оттиск узора ущербной луны. Вчерашнее тайное послание, снятое со стола в подземном ходу под поместьем Шэнь, казалось чистым, но от него исходило такое леденящее дыхание, что даже осколок фениксовой короны отпрянул от него.

─ Байчжи, ─ позвала она тихо.

Полотняный занавес бесшумно качнулся, пропуская внутрь женщину-лекаря в синем. Прохладные пальцы Байчжи легли на край листа. ─ Письмена южных земель, буквы спрятаны под заклинанием, ─ она подняла глаза. ─ Хочешь узнать правду – пусти мне кровь.

Му Цинвань кивнула.

Байчжи прикусила палец до крови, капля упала ей меж бровей, и татуировка в виде цветов сливы вспыхнула багровым светом. Закрыв глаза, она забормотала древнее заклинание; слоги её змеились, словно гадюки по каменным трещинам, наполняя комнату запахом прелой земли и целебных трав. Когда она снова открыла веки, зрачки казались почти черными.

Разгладив послание перед свечой, она подождала, пока язык пламени качнется, и на бумаге медленно проступили крошечные зелёные знаки, ползущие червеобразными строчками:

«Шэнь симулирует беременность, спровоцировать гнев бывшей императрицы на расправу, чтобы уличить её в убийстве императорского наследника. После этого бывшую императрицу казнить, возвести третьего принца на престол, а Поднебесную отдать Минюэ».

Текст ещё не успел закончиться, как осколок на запястье Му Цинвань дико задрожал, чуть не выскользнув. Она вцепилась в него мертвой хваткой, грани металла разрезали ладонь, и кровь сквозь трещины хлынула вглубь артефакта. Дрожь эта не была предупреждением – это был резонанс. Стоило проявиться словам «кровь игроков», как фрагмент короны сам собой раскалился добела, словно почуявшая охотника добыча.

Голос Байчжи прозвучал глухо: ─ Она хочет не просто твоей смерти. Она хочет, чтобы ты убила своими руками. Она просчитала каждый твой шаг – знала, что ты пойдешь проверять, станешь бороться, распалишься гневом… А затем совершишь детоубийство на глазах у всех.

Му Цинвань холодно усмехнулась: ─ Чужими руками убить её «ребенка», а моей кровью вымостить ей дорогу.

─ Классический удар в два конца, ─ Байчжи не отрывала глаз от строк. ─ Но она права в одном: если ты не вмешаешься, она всё равно заставит цзеюй Шэнь обвинить тебя в выкидысе. А если ударишь первой… запятнаешь себя клеймом жестокой и ревнивой фурии, которую не спасет даже император.

Опустив веки, Му Цинвань смотрела на строчку «Поднебесную отдать Минюэ». Почерк был резким, с подсечками на конце штрихов – точь-в-точь тот же иероглиф «Юэ», что она видела на стене подземелья. Собственноручно выведено старшей принцессой Се Минюэ, сомнений не оставалось. В чернила были подмешаны железный порошок и яд гу, чей вкус на кончике языка она узнала ещё вчера, когда попробовала краешек бумаги.

Это не подделка.

Это приказ.

План государственного переворота, разосланный вождю павильона Теней, герцогу Чжэньго и павильону Сюаньшуй.

Она вдруг спросила: ─ Третий принц… неужели он правда ничего не знает?

Байчжи покачала головой: ─ Его мать умерла рано, мальчик рос во дворце Чжаоян. Старшая принцесса держала его волю под контролем порошка для успокоения духа, усыпляя каждое пятнадцатое число месяца – как раз когда активизируется гу Пожирания сердца. Все его сны и бредни – лишь выученные роли.

Му Цинвань всё поняла.

Бунт бывшей императрицы, гнев императора, смертный приговор; смута в правительстве, восхождение третьего принца при фактической власти регента-принцессы. Чистая, безупречная смена власти, в которой даже моральная грязь не пристанет к её собственным рукам.

А она сама – лишь нож на алтаре.

Заломив уголок письма, она засунула его в рот и легонько придавила зубами, ощущая на языке горьковатый привкус железа. Убедившись, что всё верно, она растёрла размокшую бумагу пальцами до состояния тонкого мотылька и запрятала в складку рукава. Там же прятался лоскут старой материи из Холодного дворца со следами яда, надежно глушивший любые тайные ароматы.

─ Продолжай выслеживать источник гу, ─ велела она Байчжи. ─ Особенно того узника в подземелье герцога Чжэньго. Его кровь способна рассеять гу Сбрасывания лика.

Байчжи нахмурилась: ─ Хочешь использовать живого человека как приманку?

─ Нет, ─ покачала головой Му Цинвань. ─ Мне нужно, чтобы он заговорил, а не умер.

Помолчав немного, Байчжи кивнула и бесшумно растворилась за дверью. Когда полог за ней опустился, на её мансиже мелькнул алый след – татуировка снова треснула от напряжения при разборе иллюзорных чар.

Му Цинвань обернулась к Цютан.

─ Подготовь рецепт, ─ голос её звучал ровно. ─ Хуанци, дудник, пория кокосовидная, истод и три цяня киновари для успокоения духа. Завтра чуть свет отправь в Императорскую аптеку с пометкой: «Для поддержания жизненных сил госпожи Му из Холодного дворца».

Цютан тихо ответила: ─ Слушаюсь.

─ Пусть они знают, что я жива, ─ добавила Му Цинвань. ─ И что рассудок мой ясен.

Цютан помедлила: ─ А если Ли Сун завернет рецепт?…

─ Пусть заворачивает, ─ Му Цинвань провела пальцем по шраму на запястье. ─ Мне не лекарство нужно, а весть. Если в Холодном дворце выписывают отвары, значит, опальная царица не умерла и не сошла с ума. Некоторые люди только этого сигнала и ждут.

Она встала и подошла к окну. Утренний туман ещё не рассеялся, очертания далеких дворцовых стен тонули в серой дымке, и только медные колокольчики на углах крыш лениво покачивались на ветру. Спрятанное в рукаве бумажное оригами жгло кожу раскаленным гвоздём.

То, что она увидела прошлой ночью в тайном ходе, встало перед глазами: следы сапог из оленьей кожи, выцарапанная птица, подсвечник с лунным узором… Теперь перехваченное письмо связывало всё это в единую сеть. Старшая принцесса не действовала в одиночку – она сплела колоссальную паутину, охватившую армию, тайную стражу и магию гу. Дом герцога Чжэньго поставлял солдат, павильон Теней занимался убийствами, секта Сюаньшуй контролировала чужие умы, и все они подчинялись ей одной.

А она-то думала, что ведет лишь игру за пересмотр дела старого канцеляра.

Теперь стало ясно: замах был сделан на самый фундамент династии.

Она подняла руку и легонько коснулась осколка фениксовой короны. Трещины не исчезли, жар не спал. Вчерашнее насильственное пробуждение крови подорвало её корни; вздумай она повторить это заклятие ещё раз, и горлом хлынет не меньше трёх литров крови.

Но ждать нельзя.

Цзеюй Шэнь может «потерять ребенка» в любой момент, и когда это случится, ситуация выйдет из-под контроля.

Ей требовалось опередить катастрофу и перебросить лезвие врагу на шею.

─ Цютан, ─ внезапно бросила она. ─ Ты помнишь, в каком платье была сестра, когда в последний раз входила во дворец?

Цютан вздрогнула: ─ В синем платье индиго с серебряными бубенцами. Точно в таком же, как на мне сейчас.

─ Куда она направилась?

─ В молельню… а потом в Императорскую аптеку, сказала, что должна взять пилюли для укрепления плода. Но в тот день ни у одной наложницы не было беременности.

Взгляд Му Цинвань сузился.

Пилюли для плода.

Не для кого-то – для неё самой.

Но ведь та никогда не была беременна.

Если только… лекарство требовалось, чтобы заглушить какие-то симптомы? Например, последствия многолетнего употребления яда гу?

Вспышка озарения пронзила её мысли: её старшая сестра Му Цинюань, возможно, давно обо всем догадалась. Каждый её шаг, каждая оставленная вещь не были реликвиями – это была карта.

И конечной точкой этой карты был вовсе не Холодный дворец и не поместье Шэнь, а самые глубокие покои императорской резиденции – дворец Чжаоян.

Личные покои принцессы.

Она хотела спросить о чём-то ещё, как вдруг ощутила, что спрятанное в рукаве послание потеплело.

И дело было не в осколке.

Письмо реагировало само.

Быстро вытащив бумажную бабочку, она увидела, как на прежде чистой оборотной стороне проступила новая строка, чернила в которой были черны, как свернувшаяся кровь:

«Если игрок проснулся, фишка должна умереть первой».

----------

«Подмена отравленного вина, народная воля как святилище»

Пронзительный крик цзеюй Шэнь разорвал тишину пиршественного зала; женщина рухнула на ковры, а по краю её юбки расплывалось алое пятно, и дрожащий палец указал на середину залы: ─ Бывшая императрица… она подсыпала яд в вино! Мой драгоценный младенец… не спасен!

Ли Сун немедленно выступил вперед, падая на колени с разметанными полами халата: ─ Ваше Величество! Охваченная безумной ревностью Му проявила дерзость и на пиру погубила императорское семя! Прошу немедленно даровать ей смерть во имя строгости государственных законов!

Среди чиновников поднялся ропот. Кто-то косился исподлобья, но большинство понуро молчало: опальная царица потеряла влияние три месяца назад, и одинокая тень из Холодного дворца казалась легкой добычей. Раз уж она осмелилась явиться на пир сама, то лишь ради того, чтобы угодить в ловушку.

И лишь Му Цинвань стояла неподвижно.

В центре залы, облаченная в белое платье индиго, не тронутое пылью, со струящимся по плечам желтоватым шарфом, она прятала левую руку в рукаве, ощущая тепло осколка короны у самого сердца. Тот был насквозь пропитан её капельками крови и теперь равномерно пульсировал, словно зашитое под кожу клеймо. В голове продолжали звучать слова из вчерашней записки: «Если игрок проснулся, фишка должна умереть первой».

Она знала, что этот раунд настанет.

Потому и пришла.

Потому и принесла с собой обрывок императорского указа, запечатанный воском в ароматическом мешочке у пояса. Оставалось лишь дождаться, пока тепло тела растопит воск и проявит киноварь.

Сделав шаг вперед, она взглянула на цзеюй Шэнь сверху вниз. Голос её звучал негромко, но легко перекрыл придворный шумок: ─ Раз уж ты вынашиваешь драгоценное дитя, где же записи придворных лекарей? Где рецепты сохраняющих беременность отваров?

Шэнь прикусила губу и промолчала.

─ Ничего нет, ─ холодно усмехнулась Му Цинвань. ─ Потому что ты вовсе не беременна.

Она повернулась к главе Императорской аптеки рядом с троном: ─ Старейшина Чжан, вы два месяца по воле государя правили пульс наложницы, неужели вы никогда не нащупывали признаков новой жизни?

У старого лекаря выступили капли пота на лбу, и он дрожащим голосом произнес: ─ Ваш покорный слуга… не замечал признаков зачатия.

─ Тогда кровь, что ты пролила здесь – это менструальная кровь или кровь выкидыша?

─ Это…─

─ Можешь не гадать, ─ Му Цинвань извлекла из рукава белоснежный платок, опустилась на колени перед Шэнь, быстро промокнула алое пятно на её подоле и поднесла ткань к огню светильника. Спустя мгновение края пятна на платке окрасились в бледную зелень, расплываясь в воде подобно чернилам.

─ Видят ли присутствующие? ─ возвысила она голос. ─ Эта кровь содержит остатки яда «Девять превращений ложного плода», смешанного с менструальной жидкостью, оттого она и кажется бурой. При настоящем выкидыше кровь должна быть алой и литься потоком, а не густеть подобно илу.

Она швырнула платок к ногам Ли Суна: ─ Ты обвиняешь меня в убийстве, а знаком ли тебе этот препарат? Знаешь ли ты, что он поступает из кладовых дворца Чжаоян по личному распоряжению старшей принцессы?

Лицо Ли Суна резко переменилось.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Выпрямившись, Му Цинвань окинула взглядом военные и гражданские чины: ─ Я провела три месяца в Холодном дворце, не переступая порога. Если бы я могла отдавать приказы травить людей, значит, охраны периметра, замков на воротах и записей в аптечных книгах больше не существует. Кто позволил женщине с ложной беременностью разыгрывать спектакль перед государем? Кто закрыл глаза на попадание яда в придворное меню? Коли искать виновных, сперва спросите с тех, кто покровительствовал умыслу.

Каждое её слово разило без промаха, указывая на брешь в дворцовой безопасности и не оставляя Ли Суну шансов на контратаку.

Но в этот момент двое стражников внесли в залу черный лакированный поднос, на котором покоилась изящная фарфоровая чаша.

─ Эта вещь обнаружена в тайнике под полом покоев бывшей императрицы, ─ провозгласил Ли Сун звенящим голосом. ─ На дне чаши обнаружены следы смертельного яда «Разрыв кишечника», чья причастность к гибели наследника подтверждена! Раз преступница не желает признавать вину, пусть испит сию чашу – ежели она невиновна, чего ей бояться проверки?

Придворные затаили дыхание.

Это смертельная ловушка.

Выпьешь – умрешь; откажешься – признаешь вину.

Му Цинвань посмотрела на чашу.

В прошлой жизни она испила это вино в стенах Холодного дворца: горло полоснуло словно ножом, кровь хлынула из семи отверстий, а перед смертью она услышала смех принцессы: ─ Игрок в конце концов остался лишь выброшенной пешкой.

Но эта жизнь была иной.

Протянув руку, она взяла чашу, и пальцы её не дрогнули.

Все взоры сосредоточились на ней.

Старшая принцесса сидела за занавесом боковой галереи, облаченная в кроваво-красные парадные одежды, её золотые шпильки с девятью фениксами покачивались в такт движениям, а губы тронула победная улыбка.

Му Цинвань вдруг улыбнулась.

Улыбка эта осветила её лицо, но казалась прощальной.

Запрокинув голову, она осушила отравленное вино до дна, не проронив ни капли, и горло её тяжело дернулось при глотке.

В следующее мгновение в залы не раздалось ни звука.

Прошло несколько ударов сердца, а она всё ещё стояла на ногах, дыхание её оставалось ровным, а шаги – уверенными.

Лишь она одна знала, как холод начинает расползаться от желудка по конечностям, а шрам от короны на левом запястье пронзает невыносимая боль, будто под кожей зашевелились невидимые черви.

Антидоты защитили сердце, но яд продолжал разъедать каналы.

Опираясь на остатки сил, она вымолвила: ─ Если бы я хотела убить кого-то, зачем тянуть до сего дня? И коли боялась смерти, разве стала бы стоять здесь?

Смахнув тыльной стороной ладони струйку крови с подбородка, она метнула взгляд на занавес, острый, словно клинок: ─ Подлинные трусы – это те, кто прячется в тени, выстраивая власть на лжи и трупах.

С этими словами она сорвала с пояса ароматический мешочек, разорвала восковую печать и вытряхнула на ладонь пожелтевший листок.

То было личное послание покойного императора.

Она поднесла бумагу к горящей у ладони свече, и скрытые под воздействием тепла киноварные иероглифы проступили наружу: сначала «Минюэ предает родину», затем «Тщательно проверить», а в самом конце четко проступили четыре знака: **Народная воля — святилище**.

Всё предложение сложилось воедино: «Минюэ предает родину, Я испытываю её с помощью принципа „Народная воля — святилище“, ежели она погубит государство – уничтожить её».

В тот же миг осколок фениксовой короны затрепетал, вступая в резонанс с нефритовой подвеской на поясе императора Се Минчжоу, и звон этот разорвал воздух подобно лопнувшей струне цитры.

Се Минчжоу резко поднялся с места; его темные одежды взметнулись облаком, а вышитые двенадцать символов власти заискрились в свете ламп. Он уставился на строки, и взгляд его сделался холоднее стали.

─ Стража! ─ прогремел над залом приказ, заставивший содрогнуться стены.

─ Немедленно оцепить дворец Чжаоян, привести старшую принцессу для допроса!

Императорский указ прозвучал как гром среди ясного неба, повергнув всех в оцепенение.

Ли Сун отшатнулся назад, лицо его побелело до цвета мела. Цзеюй Шэнь рухнула на плиты пола, наконец осознавая, что она – всего лишь брошенная пешка.

Му Цинвань стояла на прежнем месте, кровь с подбородка капала на белое платье, распускаясь багровыми бутонами маиса. Пальцы её судорожно сжимали императорский указ, кожа на ладони смешалась с киноварью, стирая грань между её собственной кровью и краской.

Осколок короны продолжал пылать, грозя прожечь плоть насквозь.

Она знала: игра ещё не окончена.

Старшая принцесса не сдастся без боя.

А она не отступит ни на шаг.

Снаружи завыл поднявшийся ветер, раскачивая бумажные фонари. В пляшущих тенях она увидела, как Се Минчжоу спустился с возвышения и направился прямо к ней.

Нефритовая подвеска с драконьим узором покачивалась у него на груди, отзываясь неутихающей вибрацией на осколок в её руке.

Она подняла глаза, встречаясь с его бездонным, как омут, взглядом.

Он ещё не успел произнести ни слова, как в углу залы мелькнула тень.

Черный силуэт выскользнул из боковой двери, метнувшись к императорскому трону…

В руке незнакомца блеснул короткий клинок, нацеленный прямо в горло государя.

----------

«Тени двойников и скорбь по Цинвань»

─ В тот миг, когда из угловая башни выметнулась темная фигура, Му Цинвань уже подалась вперед на полшага, а осколок фениксовой короны на ее левом запястье внезапно раскалился, словно прижатое к плоти раскаленное железо. Она не глянула на убийцу, не отрывая глаз от мелькнувшего на его шейном сгибе темно-синеватого узора, ─ того самого клейма дочернего гу, что точь-в-точь повторяло узор Манка Гу на подкладке нашейного мешочка цзеюй Шэнь.

Стражники повалили нападавшего на землю, короткий клинок вылетел из ослабевших пальцев, в горле у убийцы заклокотало сиплое хрипение, конечности забились в конвульсиях, а из уготков рта хлынула черная кровь. Му Цинвань присела на корточки, кончиком пальца зачерпнула крови и провела по собственной линии губ – капля ее сердечной крови просочилась в осколок фениксовой короны. Металл гулко зазвенел, и на осколке проступили рельефные очертания с шейного сгиба мертвеца: змееподобно извивающаяся линия руны, разветвляющаяся на конце на три тонких побега, уходящих аккурат за ухо.

─ Дочерний гу, ─ процедила она сквозь зубы. ─ Матриарх прячется во дворце.

Байчжи невесть когда оказалась рядом; ее синие одежды не колыхнулись, а взгляд намертво приковался к неглубокому шраму на внутренней стороне запястья убийцы. ─ Следы срезания гу Сбрасывания лика, ─ она подняла глаза. ─ Кто-то содрал его собственное лицо, натянув чужую личину.

Му Цинвань поднялась, и голос ее прозвучал холодно, как треснувший лед: ─ Приведите сюда служанку из свиты цзеюй Шэнь, ту, у которой родинка в правых уголках глаз.

Спустя четверть часа служанку вволокли в боковой подол покоев. Лицо ее побелело, пальцы судорожно впились в складки юбки, а крошечная родинка у правого глаза неестественно маслянисто поблескивала в отсветах ламп. Му Цинвань шагнула ближе, ухватила двумя пальцами край этой родинки и слегка потянула – тонкая, как цикадиновое крыло, накладка подалась в тот же миг, обнажив гладкую, чистую кожу.

В покоях воцарилась мертвая тишина.

─ Искуссно наклеенная маска, ─ Байчжи шагнула вперед и единым движением разорвала воротник служанки. Под правой лопаткой отчетливо проступила татуировка в виде цветов сливы багрового оттенка, лепестки которой по краям слегка почернели, будто изъеденные ядом.

Байчжи резко отпрянула на полшага, а пальцы в рукавах судорожно сжались.

─ У тебя точно такая же татуировка, ─ пристально глядя на нее, произнесла Му Цинвань.

Байчжи прикрыла глаза, а когда открыла вновь, взгляд ее стал темным и ледяным: ─ Наследники врачующего гу выбивают по одной сливе на поколение. Она – живой сосуд с лекарством… плоть от плоти моей крови.

Служанку вдруг забило в жутких судорогах, зрачки рассеялись, а с губ сорвалось механическое, лишенное всяких эмоций бормотание: ─ Защищать хозяйку… защищать хозяйку…

─ Она отзывается на зов материнского гу, ─ Байчжи извлекла из рукава серебряную иглу, проколола собственный указательный палец и капнула кровью меж бровей служанки. Капля сорвалась вниз, татуировка слабо вспыхнула, служанка вздрогнула всем телом и распахнула глаза.

Пустым, остекенелым взором она обвела все вокруг, пока взгляд ее не остановился на лице Му Цинвань.

В тот же миг зрачки служанки сузились до точек, а из горла вырвался сорванный, разбитый слог: ─ Барышня… Цинвань?

Му Цинвань качнуло, словно от удара молнии, она оступилась назад, и спина ее глухо стукнулась о стену. Осколок фениксовой короны в груди заходился в бешеной дроти, обжигая кожу так, будто норовил прожечь ее насквозь.

─ Что ты сказала? ─ голос ее дрожал.

Губы служанки зашевелились, и она выдохнула снова: ─ Барышня Цинвань… не уходите… огонь… как же жжет… ─ не успела она договорить, как из семи отверстий ее лица потекли тонкие струйки крови, и тело безвольно осело на пол.

Байчжи мгновенно проверила пульс и покачала головой: ─ Разум угас окончательно, сработало обратное отравление гу.

─ Она перепутала меня с другой, ─ опершись о стену, выровняла дыхание Му Цинвань, ее пальцы были ледяными. ─ Она приняла меня за мою сестру.

─ Нет, ─ тихо обронила Байчжи. ─ Она не ошиблась. Память живых сосудов искалечена, они откликаются лишь на особый запах или черты лица. У тебя с сестрой – общая кровь.

Му Цинвань оцепенела.

Байчжи продолжала: ─ Чтобы вырастить из человека сосуд для гу, его не меньше трех лет пичкают живыми паразитами, ежедневно подкармливая собственной кровью, пока не выдрессируют до конца. Ее держали под контролем по меньшей мере три года.

Три года.

В голове у Му Цинвань громыхнуло.

Три года назад старшая сестра Му Цинюань скончалась от болезни. Во всем поместье тогда говорили, что простуда опустилась на легкие, и после долгих мучительных недель она угасла. Она сама семь дней стояла у гроба, видела, как заколачивают крышку, и провожала ее до родового склепа.

Но теперь…

─ Проведи меня к ее жилищу, ─ она резко развернулась.

Обитель служанки помещалась в узкой каморке в западном углу Ейтина, где едва помещались циновка да шкаф. Му Цинвань принялась рыться в постели, заглянула под доски днища шкафа и отыскала лишь одно старое платье. Ткань грубая, но это был как раз тот самый простой шелк, к какому привыкли мастерицы в резиденции канцлера.

Она встряхнула платье, и прямо ей на ладони выпорхнул сухой лепесток.

Белый, с чуть закрученными краями, с четкими прожилками – это была «белая луна», редкий сорт бегоний, что рос только в усадьбе сановника. Каждую весну сестра засушивала меж книжных страниц по нескольку таких лепестков.

Ее пальцы дрогнули, когда она извлекла из прически нефритованную шпильку. В изголовье ее вилась тонкая золотая нить, которую сестра собственными руками когда-то обвила вокруг сережки. Она приложила золотую нить к месту починки на подкладке платья – стежки сошлись тютелька в тютельку. Фирменный петельный шов сестры: частые стежки, а на поворотах непременно три круга.

─ Это платье… принадлежало сестре, ─ прошептала она.

─ Нет, ─ Байчжи перехватила вещь, вглядываясь поближе. ─ Его перешили из старого платья твоей сестры. Места заплаток, направление стежков – всё ее почерк. Но ткань подрезали, да и размер не сходится с фигурой твоей сестры. Значит, кто-то позже смастерил подделку по образцу ее одежды.

─ Зачем? ─ Му Цинвань подняла глаза. ─ Кому понадобилось подделывать старое платье?

Байчжи помолчала с мгновение: ─ Живому сосуду необходима эмоциональная привязка, чтобы безупречно копировать манеру речи и повадки. Раз Старшая принцесса вознамерилась сделать из нее «Му Цинюань», ей требовалось облачить ее в ее одежды, заставить впитывать ее ароматы и даже… видеть во сне ее воспоминания.

У Му Цинвань перехватило дыхание.

─ Ты хочешь сказать… что после смерти сестры они взяли ее…

─ Превратили в образец для сосуда гу, ─ голос Байчжи звучал жестко и бесстрастно. ─ Взяли ее кровь, ее пряди, ее одежду, чтобы вскормить новую оболочку и вложить в нее фальшивые воспоминания. Это не подмена, это точная копия.

Му Цинвань опустилась на колени прямо на пол, сжимая в ладони сухой цветок так сильно, что побелели костяшки пальцев. Слезы беззвучно покатились по щекам, падая на лепесток и оставляя на нем темные мокрые пятна.

─ Тот пожар три года назад… ─ голос ее звучал надломленно. ─ В доме говорили, будто сестра пряталась от жары в павильоне на юге, когда среди ночи вспыхнул огонь. Когда я пришла забирать тело, лицо ее было обезображено до неузнаваемости, и опознать ее удалось лишь по нефритовой подвеске… Но если она вовсе не умирала?.. Если ее утащили в подземелья… если ее по кусочку…

Она не смогла договорить.

Байчжи присела рядом, сжав ее запястье: ─ Слушай меня. Живой сосуд не способен действовать по собственной воле, им всецело управляет материнский гу. То, что она назвала тебя «барышней Цинвань», произошло не оттого, что она узнала тебя – просто твоя кровь, твой запах пробудили застрявшие в ее теле остатки прежней памяти. Она впрямь видела Му Цинюань… быть может, даже делила с ней одну темницу.

─ Где?

─ В павильоне Сюаньшуй.

─ В темницах Старшей принцессы?

─ Не только там, ─ Байчжи не сводила глаз с татуировки в виде сливы. ─ Эта наколка служит меткой противоядия. Каждой девчонке, из которой делают сосуд, наносят подобный знак, чтобы потом пробуждать их кровью. У моей матери была точно такая же.

Му Цинвань резко вскинула голову.

─ Моя матушка тоже была живым сосудом, ─ голос Байчжи оставался спокойным, но резал, точно клинок о камень. ─ Старшая принцесса держала ее взаперти десяток лет, пока не превратила в пустую оболочку. Я отыскала эту метку на ее останках, лишь тогда унаследовав «Канон ядов». У этой служанки… татуировка еще древнее моей.

Му Цинвань опустила взгляд на лепесток в ладони.

Три года назад сестра «скончалась от болезни».

Год назад «внезапно умерла» матушка Байчжи.

Три месяца назад она сама испила ядовитого вина в Холодном дворце.

Все эти судьбы оказались стянуты невидимой нитью, узел которой завязывался на одном-единственном имени – Се Минюэ.

Она медленно закрыла глаза, и в ушах словно зазвучал беззаботный смех из детского сада. Сестра сидела на корточках под кустом бегоний, обучая ее вдевать нитку в иголку, а лучи солнца, пробиваясь сквозь лепестки, падали на ее виски, пока та тихо приговаривала: «Алуо, стежки должны идти неспешно, иначе нить порвется».

Но тогда нить оборвалась.

И сестра исчезла.

Остался лишь этот сухой листок, обжигающий кожу на ладони.

Байчжи поднялась на ноги, собираясь уходить.

─ Постой, ─ внезапно бросила Му Цинвань. ─ Ты говорила, что живым сосудам необходима эмоциональная привязка… Значит ли это, что когда она назвала меня «барышней Цинвань», сестра… прежде спасла ее? Или… относилась к ней с добротой?

Байчжи замерла в дверях.

─ Живые сосуды не умеют быть благодарными, ─ обернулась она. ─ Они помнят лишь боль и приказы. Но раз перед смертью она сумела вырваться из-под власти гу и выкрикнуть эти слова… значит, в какой-то момент Му Цинюань совершила нечто, выходящее за рамки заложенной программы.

─ Например?

─ Например, напоила ее водой, прикрыла от удара кнутом или… пожалела и сжала ее руку перед смертью.

Му Цинвань оцепенела.

Байчжи шагнула за порог. Дверь тихо затворилась.

В боковых покоях она осталась одна. Трепетало пламя свечи, отбрасывая тень на брошенное у ног старое платье, похожее на выцветший погребальный саван. Все еще стоя на коленях, левой рукой она сжимала засушенный цветок, а правой машинально водила по ромбовидному шраму на запястье. Осколок фениксовой короны стих, но под кожей продолжал теплиться глухим жаром, словно чьи-то пальцы, припав к ее пульсу, вновь и вновь допытывались до прошлого.

За окном пронесся ночной ветер, заставляя занавеси взметнуться.

В тишине чудилось, будто чей-то голос тихо зовет: «Младшая сестренка…»

Она резко подняла голову.

Никого.

Лишь сгустившаяся темнота ночи давила на плечи.

Она закрыла глаза, и одинокая слеза скатилась к уголку рта, соленая и горькая, как кровь.

----------

«Нефрит из пламени и тайны Цютан»

Огарок свечи едва теплился, бросая на стены кривые, изломанные тени. Му Цинвань по-прежнему сжимала в пальцах засушенный лепесток бегонии, и острые прожилки оставили на ладони тонкие красные царапины. Внезапно разжав пальцы, она позволила лепестку упасть в щель между кирпичами пола и решительно зашагала в сторону спальни.

В коридорах Холодного дворца царил полумрак, ее подол бесшумно скользил по каменным плитам. Когда она отворила дверь, Цютан сидела на краешке кровати, тихонько напевая старый мотивчик спиной к ней, голос звучал едва слышно, словно та боялась потревожить кого-то невидимого. Постель была аккуратно застелена, на столике дымилась чашка с лекарством – всё шло своим чередом.

Но стоило Му Цинвань приблизиться к ложу, как с губ Цютан сорвалось бормотание: ─ Барышня Цинвань… пожар… передайте нефритовую подвеску… бегите скорее…

Она остановилась.

Цютан продолжала бредить, брови ее были сдвинуты, на лбу выступили капли пота, а левая рука судорожно скребла рукав, пока ткань не сбилась, обнажая полосу страшных ожогов от запястья до локтя. Черная обугленная плоть шла бугорками, а края расходились веером, напоминая следы от языков безжалостного пламени.

Зрачки Му Цинвань сузились.

Три года назад, после «кончины» сестры, она во что бы то ни стало потребовала вскрыть гроб. Тело было изуродовано до неузнаваемости, и лишь один-единственный шрам на внешней стороне левой руки сохранил прежнюю форму, в точности повторяя эту рану. Тогда лекари уверяли, что это ожоги от попыток тушить пожар в Южном павильоне, но теперь…

Она медленно опустилась на корточки, посидев рядом с девушкой с минуту, и наконец осторожно закатила ее рукав до самого плеча.

Шрам при тусклом свете свечи казался еще более зловещим. Проведя по нему кончиками пальцев, она ощутила грубую, как наждачная бумага, кожу, в которой угадывалось прежнее направление пламени – от лучевой кости к плечу, словно кто-то отчаянно пытался отбиться от рухнувшей в огне балки.

Цютан резко вздрогнула и открыла глаза. Увидев госпожу, она испуганно отдернула руку, испуганно пряча взгляд.

─ Ваше высочество… я… я что-то говорила во сне?

Му Цинвань не ответила, лишь тихо спросила: ─ Откуда у тебя этот ожог?

Цютан потупилась, теребя в пальцах край одеяния до побелевших костяшек. Прошло немало времени, прежде чем она выдавила из себя: ─ Южный павильон… в ту ночь меня заставили поджечь его.

Воздух в комнате словно сгустился.

Пожар в усадьбе сановника начался именно с Южного павильона. В отчете чиновников тогда значилось, что опрокинутая жаровня подожгла занавеси, хотя старик Ван обмолвился ей как-то по секрету: в ту ночь в Южном павильоне отродясь не ставили жаровен.

Дыхание Му Цинвань стало тяжелее: ─ Кто приказал тебе это сделать?

─ Люди из поместья герцога Чжэньго, ─ голос девушки дрожал. ─ Они сказали, что мой отец погряз в долгах, и если я исполню их поручение, ему сохранят жизнь. Я… я не смела ослушаться.

─ А почему ты тогда пострадала?

─ Как только занялся огонь, я испугалась, ─ она подняла покрасневшие глаза. ─ Я хотела вернуться, чтобы вытащить кого-нибудь, но лестница уже обрушилась, жар опалил лицо, я ползла по полу и услышала, как кто-то зовет меня по имени… Это была барышня Цинвань… Она бросилась в огонь, всунула мне в руку нефритовую подвеску и приказала: «Живи». Она говорила, что настанет день, и кто-нибудь придет расспросить меня об этом… И этим человеком… оказались вы.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль.

В упор глядя на служанку, Му Цинвань чеканила каждое слово: ─ Ты утверждаешь, что сестра отдала тебе подвеску?

─ Да, ─ Цютан вытащила из-за пазухи узелок и развернула несколько слоев ткани, являя миру половинку обугленного обломка. Нефрит давно обуглился, края потрескались, но в самом центре уцелел плавный изгиб узора, слабо поблескивающий матовым блеском.

─ Я берегла ее все эти годы, ─ всхлипнула та. ─ Не смела ни выбросить, ни разглядывать толком. Стоит вспомнить ту ночь, мне чудится дым, она стоит посреди пламени, ее волосы горят, одежда охвачена огнем, а она всё равно запихивает мне в ладонь эту вещицу… И выталкивает наружу… Когда рухнула дверь, я слышала, как она звала меня изнутри…

Му Цинвань взяла осколок – тот был едва теплым, а осколок фениксовой короны даже не шелохнулся. Закрыв глаза, она живо представила прежние картины: сестра сидит за вышивальным станком, вплетает иголку, а с пояса свисает овечья баранья яшма в виде переплетенных побегов бегоний, на обороте которой вырезано имя «Цинюань».

Подарок матери, с которым та не расставалась никогда.

─ Почему она выбрала именно тебя? ─ открыла глаза Му Цинвань. ─ Почему отдала подвеску тебе?

─ Не знаю, ─ покачала головой Цютан. ─ Но когда она велела мне «жить», в ее голосе не было приказа – была мольба… Словно она знала, что самой ей не выжить, и хотела, чтобы кто-то прожил за нее.

Помолчав долгое время, Му Цинвань вдруг спросила: ─ Ты никому об этом не рассказывала?

─ Никому! ─ испуганно перебила та. ─ Даже во сне не смела произнести вслух. Я боялась, что кто-то узнает про поджог, но пуще боялась слухов о том, что барышня Цинвань жива… Хотя знала – она не могла сгореть в том огне. Иначе… иначе откуда бы ей взяться в темнице? Как бы из нее сделали живой сосуд?

На последнем слове девушку затрясло, будто она наконец выплеснула страх, что глодал ее три долгих года.

Лицо Му Цинвань стало ледяным.

Чтобы выдрессировать живой сосуд, его требовалось кормить живыми паразитами не меньше трех лет. Если сестру похитили в ночь пожара, значит, все ее муки начались именно тогда.

- А Цютан оказалась единственной свидетельницей той ночи.

─ Ты ненавидишь ее? ─ вдруг спросила Му Цинвань. ─ Она спасла тебя, но из-за нее ты несешь на себе грех и всю жизнь маешься в раскаянии.

Цютан замерла, и по ее щекам покатились слезы: ─ Я ненавижу саму себя. Зачем я взялась за то дело, зачем позарилась на те деньги… Но барышня Цинвань не винила меня, она могла спастись сама, однако вернулась за мной… Эту жизнь подарила мне она.

─ Значит, все эти годы ты оставалась со мной ради искупления грехов?

─ Да, ─ она подняла голову, глядя прямо в глаза Му Цинвань. ─ И ради того, чтобы дождаться этого дня. Я знала, что вы вернетесь за правдой. И все ждала, когда вы спросите меня про Южный павильон.

В комнате снова воцарилось молчание.

Му Цинвань поднялась на ноги и подошла к окну. За стеклом вздымались высокие дворцовые стены, а ночь казалась черной, как чернила. Крепко сжав в пальцах осколок нефритовой подвески…

Последний жест сестры перед смертью означал не бегство – она оставляла залог; не ненависть, а завет «живи».Что именно она пыталась передать?

Предупреждение? Подсказку? Или… некое невыразимое поручение?

Она повернулась к Цютан: ─ Помнишь ли ты дорогу к тайному ходу под особняком Шэнь?

Цютан вздрогнула и подняла глаза: ─ Вы собираетесь туда?

─ Куда ступала нога сестры, пройду и я.

─ Я провожу вас, ─ она смахнула слезы, и в голосе прозвучала твердость. ─ После той ночи я тайком возвращалась на пепелище Южного павильона. На дне колодца есть тайник, открывать который я не посмела, но знаю, как его отворить.

Му Цинвань кивнула, завернула осколок в лоскут и спрятала в рукав. Больше она не произнесла ни слова, лишь стояла у окна, глядя в сторону темного силуэта дворца Чжаоян вдалеке.

Цютан свернулась калачиком в углу кровати, обхватив колени руками; слезы на ее щеках еще не высохли, но в глазах больше не было страха перед госпожой. ─ Ваше высочество, если мы идем за правдой, я пойду впереди.

----------

«Иероглиф на стене и следы гу»

Железные цепи под крышкой колодца проржавели насквозь, и когда Цютан прижала левую руку к щели между кирпичами, шрамы на ее ладони сошлись с каменными гранями, и из трещинок сочилась кровь. Механизм издал глухой щелчок, девушка перевела дыхание, а капли пота скатились за воротник.

Му Цинвань молча затянула потуже узел веревки на поясе и первой спустилась вниз. Байчжи замыкала шествие с фонарем, и пляшущий огонек выхватывал из темноты поросшие мхом стены колодца да уходящие круто вниз каменные ступени.

В тайном проходе стояла глухая темнота. Воздух пропитался запахом прелой земли вперемешку с едва уловимым душком гниения, напоминающим протухшую кровь, которую разбавили водой. Ноздри Байчжи затрепетали, пальцы скользнули по стене, и она резко остановилась: ─ Здесь колдовали. И сделали это три дня назад.

Му Цинвань сбавила шаг. Она протянула руку к левому запястью – осколок фениксовой короны жег кожу, и это тепло поднималось вверх по венам.

─ Идем дальше, ─ бросила она.

У конца лестницы обнаружилась развилка: слева на камне была высечена птица луань, держащая в клюве луну, а на правой стене красовался иероглиф «Юэ», выбитый с разной глубиной, словно его наносили многократно. Му Цинвань приблизилась, проведя пальцем по краям знака. В углублениях скопилась пыль, но в какой-то из линий изгиб казался фальшивым – слева внизу обнаружился короткий росчерк, уходящий кончиком вверх.

Она прикрыла глаза. Перед мысленным взором встала сестра, склоненная над бумагой: кисть держала высоко, начиная черту с нажима, а выводя первую горизонтальную черту иероглифа «Юань», неизменно закругляла угол.

Она вытащила из рукава серебряную шпильку, на конце которой цветок бегонии уже почти стерся. Двигаясь против направления царапины, острие шпильки заскользило по старому следу и слегка надавило…

Раздался глухой щелчок.

Осколок фениксовой короны раскалился так сильно, что едва не впился в плоть. Открыв глаза, она увидела, как царапина на камне соединилась в единую черту: горизонталь с изломом и крюком, точь-в-точь первый штрих знака «Юань».

─ Она, ─ выдохнула Му Цинвань едва слышно. ─ Она здесь была.

Цютан замерла позади, не смея приблизиться. Уставившись на выбитый след, она сглотнула вязкую слюну. После пожара в Южном павильоне три года назад она тайком прокралась туда и отыскала этот тайник на дне колодца. Тогда ей не хватило духу заглянуть внутрь, она запомнила лишь дорогу. Теперь же тайник отворился, но правда, к которой они приближались, разила острее клинка.

Байчжи поднесла фонарь ближе, свет полоснул по каменной кладке. Вдруг ее запястье дрогнуло, и луч упал в угол: ─ Погодите-ка.

Между камнями у основания стены чернел отпечаток. Мысок сапога, изящные очертания, ткань пропечаталась отчетливо. Самый крайний залом шел дугой, точно повторяя контур обломка нефритовой подвески.

─ Это же…

Му Цинвань присела на корточки, выудила из рукава узелок и развернула его. Почерневший кусочек нефрита лег на ладонь, и она приложила его к отпечатку – изгибы совпали идеально.

─ На ней были вышитые бегониями туфельки, ─ голос Му Цинвань остыл. ─ Те самые, что подарила матушка, которые она надевала лишь по весенним праздникам. Подошва пришлась прямо по подвеске и оставила след.

Байчжи прищурилась: ─ След ведет вглубь, в самую темноту. К тому же… ─ она сунула пальцы в углубление меж камней, пачкаясь в сырой грязи, ─ здесь оставляли следы неоднократно. По меньшей мере трижды, и обувь была всё та же.

Му Цинвань поднялась, устремив взгляд во мрак прохода. Оттуда тянуло влажным сквозняком, пахнущим ржавым железом. Осколок фениксовой короны продолжал пылать, жар нарастал с каждой секундой.

─ Она не просто побывала здесь, ─ произнесла она. ─ Ее держали здесь взаперти.

Цютан испуганно подала голос: ─ Ваше высочество, в ту ночь я видела, как барышня бросилась в огонь, сжимая что-то в кулаке… Неужто это была подвеска? Неужели она заранее знала, что стрясется беда?

Му Цинвань ничего не ответила. В памяти всплыло детское воспоминание: сестра вышивает на крыльце, а потом вдруг поднимается, улыбаясь ей: «Алуо, если однажды я не вернусь, запомни: некоторые дороги человеку суждено пройти в одиночку».

Тогда она не понимала смысла.

Теперь понимала.

Некоторые знаки оставляют не для того, чтобы звать на помощь, а чтобы указать дорогу.

─ Идем, ─ она развернулась, приложив ладонь к стене. ─ Вглубь.

Байчжи шла впереди с фонарем, они шагали не спеша. Проход сужался, сверху то и дело капала вода, ледяными каплями падая на плечи. На стенах через каждые несколько шагов виднелись вырезанные знаки гу, извивающиеся наподобие червей линии. При каждом новом взгляде на них лицо Байчжи хмурилось всё сильнее.

─ Это следы «формации Связывания душ», ─ прошептала она. ─ Ее подпитывают кровью и дыханием живых людей, заставляя работать. Если я не ошибаюсь, весь этот проход – одна большая формация, а знак «Юэ» – лишь один из ее узлов.

─ Значит, вырезая иероглиф «Юань», сестра пыталась сломать формацию? ─ спросила Му Цинвань.

─ Нет, ─ покачала головой Байчжи. ─ Она оставляла метку. Она знала, что кто-то станет ее искать, и потому пользовалась собственным почерком, оставляя зацепки. Словно… человек, предчувствующий скорую смерть, вырезает свое имя на собственном гробу.

В этот момент под ногами обнаружились беспорядочные следы. Отпечатки оленьих сапожков перекрещивались, глубина была разной, что выдавало частые визиты нескольких людей. Му Цинвань опустилась на землю и пригляделась: на краю одного из следов виднелись легкие царапины, будто человека волокли по полу против его воли.

Она проследила взглядом за направлением следов. Сразу за поворотом прохода вырисовывался силуэт полуразрушенной лачуги со сбитой набок дверью, за которой зияла непроглядная тьма.

─ Там, ─ она указала на ветхую дверь. ─ Следы обрываются здесь.

Байчжи посветила внутрь. Стоило лучу света коснуться дверного косяка, как осколок фениксовой короны взметнулся с такой силой, что она невольно отдернула руку. На поверхности армянского металла прорезалась тонкая трещина, а с запястья закапала кровь, стекая по руке.

─ Кровь Игроков… ─ пробормотала Байчжи. ─ Он предупреждает.

Му Цинвань стерла кровь тыльной стороной ладони, водворяя осколок на место. Боль возвращала ясность мысли. Шаг за шагом она двинулась к лачуге, не останавливаясь.

Внутри толстым слоем лежала пыль, посреди стоял разбитый деревянный стол, на котором валялось несколько медных гвоздей, выложенных в форме Большой Медведицы. Под столом валялся клочок бумаги с обугленными краями, словно спасенный из пламени. Нагнувшись, она подняла его – там красовались всего два слова:

«Не верь».

Почерк был неровным, чернила побурели, напоминая сухую кровь, которой выводили буквы обломанной веткой.

Она перевернула лист. Обратная сторона оказалась чистой, если не считать крошечного значка в правом нижнем углу – обломанный стебель бегонии с обгрызенными лепестками.

Это была тайная метка сестры. В детстве они договорились пользоваться ею в случае опасности.

Проведя пальцем по цветку, Му Цинвань почувствовала неладное. На месте излома бумажные волокна слегка лохматились, словно от бумаги кто-то оторвал кусочек.

─ Уголок оторван, ─ приблизилась Байчжи. ─ Кто-то забрал часть записки с собой.

Стоявшая у порога Цютан тихо промолвила: ─ Ваше высочество, в ту ночь я видела, что барышня сжимала в кулаке что-то очень маленькое… похоже, как раз клочок бумаги.

Му Цинвань смолчала, спрятав обрывок в рукав. Обведя взглядом комнату, она заметила под грудой обломков в углу синеватую ткань, по краю которой шла вышивка из серебряных бубенцов.

Она подошла ближе и отбросила осколки.

То был кусок подола платья, в точности такого же фасона, какой носила Цютан.

─ Это не мое, ─ покачала головой та. ─ Я здесь никогда не бывала.

Пристально глядя на лоскут, Му Цинвань вдруг кое о чем вспомнила. Она извлекла из-за пазухи другую тряпицу – краешек простыни, который она срезала с постели Цютан после ее ночного бреда. Приложив лоскуты один к другому, она убедилась, что цвет и фактура совпадали до последней нити.

─ Сукно из мастерской герцога Чжэньго, ─ заключила Байчжи. ─ Такое выдают только служанкам поместья, по два комплекта на месяц.

Му Цинвань перевела взгляд на Цютан: ─ Ты утверждала, что заглядывала в Южный павильон лишь единожды, однако эта ткань… содрана здесь.

Лицо служанки побелело: ─ Я… я правда ничего не знаю…

─ Не бойся, ─ оборвала ее Му Цинвань. ─ Если скажешь правду, я поверю.

Закусив губу, Цютан долго собиралась с духом: ─ Я и вправду была там лишь раз. Но эта ткань… Быть может, кто-то нарядился в точно такое же платье… Или… ─ голос ее падал всё ниже, ─ или кто-то пробрался сюда под моим именем.

Му Цинвань больше не стала допытываться. Спрятав ткань, она повернулась и зашагала к выходу. Осколок фениксовой короны по-прежнему обжигал плоть, жар не утихал.

─ Следы идут дальше, ─ указала Байчжи на глубь прохода. ─ Видны новые отпечатки.

Му Цинвань кивнула. Бросив прощальный взгляд на заброшенную лачугу, она шагнула вперед.

Троица растворилась за поворотом, и в подземном ходе воцарилась прежняя могильная тишина.

Капля воды сорвалась со свода потолка, звонко шлепнувшись о медно-желтую шляпку гвоздя на столе.

Гвоздь качнулся, и фигура Большой Медведицы на столе слегка сместилась.

----------

«Ли嵩构陷, 奏折副本»

Железные цепи под люком уже сомкнулись, разбитая черепица вернулась на место, и на входе в тайный ход не осталось ни малейшего следа чужого присутствия. Когда Му Цинвань переступила порог дворца, дневной свет только-только пробивался сквозь сероватую дымку; подол её белого как лунный свет платья покрылся ночной росой, а рукава слегка отсырели, но она не замедлила шагу. Направившись прямиком в боковую галерею у павильона дворца Цзычэнь, она под молчаливыми взглядами теневых стражей Ханьмэй приняла из их рук печатью запечатанный маслянистой бумагой ларец – внутри лежали дубликаты докладов, добытые прошлой ночью из старого родового святилища резиденции первого министра. Дядя Ван спрятал их перед смертью под каменными плитами пола, и чернила на них уже выцвели, но каждое слово разило острием гвоздя.

Прозвучал третий удар утреннего колокола вызова, и чиновники выстроились по ранжирам. Ли Сун выступил вперед, сжимая в руке нефритовый скипетр, и его голос громыхнул подобно бронзовому колону: ─ Докладываю Вашему Величеству! Выяснилось, что покойная старшая дочь бывшего канцлера Му Цинюань тайком водилась с южноземными племенами гу, якшалась с иноземными врагами и замышляла государственную измену! Её вина доказана неоспоримо, посему усердно прошу учинить суровый розыск всей остаточной клики рода Му, дабы восстановить порядок в государстве!

Едва он умолк, как из рядов чиновников вышли несколько литераторов, целиком поддержавших его слова – все они принадлежали к старым приверженцам дворца Чжаоян. В мгновение ока рокот обвинений взметнулся высокой волной.

Се Минчжао восседал на троне неподвижно, кончиками пальцев легко постукивая по подлокотнику; взгляд его оставался глубоким и спокойным, и он не произнес ни единого слова.

В этот самый момент жемчужная занавеса в углу тронного зала едва заметно колыхнулась. Му Цинвань неспешно вышла вперед, неся в изящных руках свиток из желтого шелка, приблизилась к самому центру возвышения перед тронным помостом и опустилась на колени, не совершая положенного поклона.

─ У вашей покорной слуги есть доклад.

По всему залу прокатился гул изумления.

Ли Сун холодно усмехнулся: ─ Отреченная императрица не имеет ни чинов, ни полномочий, с какой стати она смеет держать слово перед престолом?

Му Цинвань подняла взгляд, и её голос звучал негромко, но каждое слово чеканилось с предельной четкостью: ─ Три года назад тридцать тысяч воинов пограничной стражи приняли смерть в осажденном одиноком городе лишь потому, что оборвался подвоз продовольствия, и их кости побелели прямо под открытым небом. В те дни ведомство финансов исправно вело все отчеты о выделении средств, однако на передовой солдаты не увидели ни крошки зерна. Тот, кто стоял за этим, урезал военные припасы, тайком продавал железо иноземцам с Севера и вдобавок сфабриковал фальшивые донесения о победе, лживо рапортуя об оглушительных триумфах. – Она слегка перевела дыхание и медленно развернула зажатый в руках шелковый свиток. – И имя этого человека – нынешний левый цензор ведомства надзора, Ли Сун.

Лицо Ли Суна едва заметно изменилось, но он попытался отшутиться с натужной улыбкой: ─ Абсурдный бред! Подобные грязные измышления исходят из уст выброшенной из Холодного дворца женщины, разве они достойны звучать в великом тронном зале?

─ Будь это клеветой или нет, – не спеша промолвила Му Цинвань и протянула желтый шелк стоявшему у тронца евнуху, – пусть Ваше Величество соблаговолит взглянуть. Это подлинная копия архивного доклада военного ведомства времен правления прежнего императора, сохраненная старым слугой бывшего канцлера дядей Ваном ценой собственной жизни и спрятанная им под полом святилища. На нем не только стоят собственноручно проставленные Ли Суном отметки на транспортных бумагах, но и значатся кодовые номера его тайных счетов с северными торговыми караванами, причем даже клейма растопленного серебра совпадают точка в точку.

Се Минчжао принял желтый шелк, бросил на него лишь один беглый взгляд, и глаза его мгновенно заледенели.

На бумаге отчетливо значилось: «В седьмой день девятого месяца года Гэнсюй со складов категории „Цзя“ было отпущено триста телег железа. По бумагам управления перевозок дороги Юнъань груз шел в одно место, но на деле свернул к Склон Черных Камней в тридцати ли за заставой Яньмэньгуань и был передан торговому каравану с литерой „Сюань“, причем получатели предъявили медные бирки с иероглифом „Ли“».

Чуть ниже имелся даже оттиск полустертой личной печати – той самой парной рыбы, которую Ли Сун использовал в частном порядке и которая была уничтожена во время какого-то коррупционного дела много лет назад. И вот теперь она вновь всплыла на самом жизненно важном артерии пограничной стражи.

─ Это… невозможно! – Ли Сун бросился вперед на шаг. – Эта вещь – сплошная подделка! Я никогда в жизни не подписывал подобных бумаг!

─ Вы-то сами, разумеется, не марали бумагу лично, – холодно произнесла Му Цинвань. – Вы пользовались правом «заместительной подписи», когда подчиненные выводили закорючки за вас, после чего ставилась малая печать. Однако в правом нижнем углу каждого такого документа вы непременно оставляли ногтем короткую царапину в качестве тайного знака опознания – поскольку правый мизинец у вас когда-то был сломан, кисть в руке держалась неуверенно, и вы привычно опирались на этот изъян.

Докончив, она выложила на лоток еще один лист бумаги: ─ А это – почерк, снятый путем протирки с утвержденной вами в прошлом году описи земельных податей. И та самая черта: её положение, угол наклона и глубина совпадают в абсолютно точном соответствии.

Внутри зала воцарилась зловещая тишина.

Се Минчжао медленно поднялся с места и швырнул копию доклада прямо к ступеням трона.

─ Ли Сун, – его голос звучал глухо, но в нем слышалась несокрушимая властность. – Ведомо ли тебе, что за преступление обмана государя полагается казнь всего рода до девятого колена?

У Ли Суна подкосились колени, и он грохнулся оземь: ─ Умоляю Вашего Величества прозреть! Это коварный оговор! Кто-то намеренно подставил меня! Это все Старшая принцесса… нет, не она, это эта женщина! – он яростно указал пальцем на Му Цинвань. – Она и есть потомок южноземных лазутчиков! Её сестра Му Цинюань вовсе не умирала от болезни, она сбежала в Наньцзянь и по сей день служит тамошним чародеям гу!

Му Цинвань сохранила абсолютное спокойствие и лишь извлекла из рукава медный гвоздь – ровно тот самый, что лежал прошлой ночью на столе в разрушенной хижине в виде созвездия Большой Медведицы.

─ Ты утверждаешь, что моя сестра сбежала на Юг? – она положила гвоздь на ладонь. – А знакомо ли тебе это? Это особый «гвоздь Запечатывания душ», который куют исключительно в резиденции герцога Чжэньго, и служит он для подавления формаций гу. А последнее место, где видели мою сестру – это глубокое подземелье под особняком семьи Шэнь, та самая заброшенная хижина, на стене которой выцарапаны слова «Не верь», а на столе разложены семь медных гвоздей, выстроенных ковшом Семи Звезд. – Она подняла глаза и в упор посмотрела на Ли Суна. – Если ты и впрямь ничего не знаешь, отчего же тебя так трясет? Ты ведь прекрасно понимаешь: то местечко – одна из тех точек, где ты лично зачищал улики по приказу Старшей принцессы.

Зрачки Ли Суна сузились до точек, губы задрожали, и он оказался не в силах вымолвить в ответ ни единого слова.

Се Минчжао наконец нарушил молчание: ─ Стража.

Двое воинов в тяжелых латах тотчас откликнулись на зов и шагнули внутрь.

─ Уведите Ли Суна в застенки Ведомства наказаний, подвергните самому строгому допросу обо всех денежных потоках, оружии и пограничных сводках, что проходили через его руки, разыщите список подельников и через три дня доложите мне результаты. – Его взгляд сверкнул острием клинка. – Тех, кто вздумает покрывать или утаивать что-либо, судить по всей строгости закона.

Когда Ли Суна волокли прочь, из его рукава выпала половина еще не высохшего списка-прориси: чернила на ней не успели схватиться, и сквозь них смутно проступали иероглифы «князь Цзин» вкупе с оттиском киноварной резолюции. Он судорожно обернулся и вперил в Му Цинвань взгляд, полный неизбывной злобы и яда.

Она же уже отвернулась и больше на него не смотрела.

Проводив взглядом её спину, Се Минчжао слегка коснулся пальцами

нефритовой подвески с драконьим узором на поясе. Камень был холодным и тепла не излучал, но на сердце императора словно полыхал огонь.

─ Ты знала это заранее, – внезапно вымолвил он.

Му Цинвань остановилась, но не обернулась.

─ Я знала, что ты станешь искать, – произнесла она. – Именно поэтому я заранее доставила копии тебе на стол. И вовсе не для того, чтобы заставить поверить мне, а для того, чтобы ты воочию узрел: истинные разрушители корней нашего государства заседают вовсе не в Холодном дворце, а в парадных залах, облаченные в чиновничьи тоги и исполняющие ритуалы с безупречной точностью.

Се Минчжао молчал долго, после чего тяжело вздохнул: ─ Ты сильно изменилась.

─ Я не изменилась, – холодно бросила она. – Я просто перестала притворяться глупой.

Ветер пролетел сквозь просторы тронного залу, взметнув оторванный край страницы доклада, и тот заскользил по каменным плитам мостовой. Слово «Ли Сун» на бумаге ярко вспыхнуло под солнечным лучем, а края чернил чуть закрутились, напоминая искаженную в усмешке ухмылку.

Му Цинвань продолжила путь, и её вышитые туфельки ступали по каменным ступеням бесшумно, как тени. Осколок фениксовой короны на её левом запястье слегка теплел, но она даже не попыталась к нему прикоснуться.

В этой партии она опиралась вовсе не на небесное предопределение, не на божественные знамения и не на кровь.

Она опиралась на человеческие сердца.

На расстановку сил.

И на ту дорогу, которую она прошла бок о бок с теми, кто оставлял зарубки в кромешной тьме.

Когда она вышла из дворца Цзычэнь, к ней торопливо подбежал евнух, бережно поддерживая высочайший указ.

─ Госпожа… Император изволил изречь устное повеление: немедленно отправить посланников в резиденцию князя Цзин для тщательной проверки записей о въезде южноземного посольства трехлетней давности.

Му Цинвань приняла свиток, и её пальцы скользнули по оттиску огненного сургуча.

Она не проронила ни слова, лишь спрятала указ в складках рукава.

Косой луч солнца озарил половину её лица, сделав черты острыми и безжалостными, словно лезвие клинка.

----------

«庶子外男，乳母之秘»

На подушечках пальцев Му Цинвань все еще ощущалось тепло сургучной печати. Стоя у окна в боковом покое, она заметила, как влажные чернила с рукава оставили на оконной раме темный, смазанный след. Императорский указ уже надежно укрылся в потайном ларце, но имя «князь Цзин» на той злополучной полукопии впилось в глаза подобно раскаленному гвоздю, и вытащить его оттуда казалось невозможным.

Она знала, что Се Минчжао начнет расследование, но понимала еще отчетливее: если ограничиться лишь поверхностным перебором официальных бумаг, Старшая принцесса неизбежно уведет следствие в сторону пустых подозрений. Настоящая смертельная угроза крылась вовсе не в том, кто с кем встречался, а в том, почему выбор пал именно на этого человека.

Двери бесшумно отворились, и в комнату вошла Байчжи, неся в руках медицинский ларец – её холщовые туфли ступали по плитам пола без единого звука. Поставив ларец на край стола, она бросила взгляд на оставленную в углу полукопию со свежими чернилами, и её брови удивленно взлетели вверх.

─ Ты позвала меня из-за этого?

Му Цинвань не ответила, лишь пододвинула листок в центр стола. ─ Магия Гу Южного края держится на кровных узах. Как мог какой-то побочный сын стать пещеристой пешкой в чужой игре? Только если его кровь изначально не была простой.

Байчжи холодно усмехнулась, извлекла из рукава тонкую тетрадь без обложки с пожелтевшими от времени страницами. ─ Больничные амбулаторные списки императорской лечебницы трехлетней давности. Вторая жена князя Цзин, госпожа Линь, потеряла ребенка на третьем месяце и умерла в родах, а её последними словами были: «А-Юэ… спаси меня».

Зрачки Му Цинвань слегка сузились.

─ А-Юэ?

─ Так звали кормилицу, – Байчжи перевернула страницу, указывая ногтем на строчку мелкого почерка. – Служанка, привезенная прежним императором из Наньцзяня еще во времена его пребывания в уделе, специализировалась на выкармливании августейших младенцев. Её сын родился во внешнем дворе княжеской резиденции, в родовые списки внесен не был, и его имя даже не фиксировали в архивах. Но любопытно другое… – она подняла глаза. – В день рождения этого ребенка во дворец Чжаоян отправили десять катэней драгоценного алойного дерева и три куска парчи с золотой нитью. В ту пору Старшая принцесса еще не имела собственного двора, откуда же у нее личная сокровищница? А печать на расходной накладной проставлена личным доверенным евнухом покойного императора с использованием дубликата «Печати скрытого дракона».

Му Цинвань медленно поднялась на ноги и подошла к висевшей на стене подробной карте столичных кварталов. Её палец скользнул вдоль отметки, обозначавшей резиденцию князя Цзин, и замер на одном из неприметных вспомогательных флигелей.

─ Сын кормилицы… молчаливо дозволенный к существованию прежним императором и заранее прикормленный Старшей принцессой, – её голос холодел с каждым словом. – Человек, которого впору не замечать, свободно разгуливал вокруг покоев наложницы Шэнь. И дело тут вовсе не в его особом происхождении – просто кое-кто умело создал иллюзию, будто его появление там совершенно естественно.

Байчжи кивнула: ─ Наложница Шэнь алчна до власти и падка на страсти. Ей требовалась надежная опора, а мужчина, кажущийся ничтожным, но за спиной которого маячит старая милость, казался одновременно и безопасным исполнителем, и удобным инструментом. Старшей принцессе оставалось лишь слегка подтолкнуть её, заставив поверить, будто та ухватилась за спасительную соломинку.

─ Выходит, она имитировала беременность, он подтвердил это свидетельством, я раскрыла их замысел, а Ли Сун рухнул в пропасть, – усмехнулась Му Цинвань. – Одно звено цепляется за другое, в итоге все уставились на старое дело канцелярии первого министра, и никто не догадался задать простой вопрос: с какой стати какому-то заурядному мужчине вообще дозволялось прикасаться к наложнице?

Она повернулась к столу, взяла кисть и щедро обмакнула её в тушь.

На бумаге легли три строчки, три имени:

Наложница Шэнь – Побочный сын князя Цзин – Кормилица У

Красная линия протянулась от побочного сына наверх, прямо к иероглифам «Старшая принцесса», а на самом её конце тушь легла жирной, похожей на каплю крови точкой.

─ Она использовала сына кормилицы в качестве приманки: это помогло избежать обвинений в тяжелейшем преступлении прелюбодеяния с членами императорского рода и в то же время сберегло лицо самого князя Цзин. Когда буря утихнет, этого бастарда просто уберут, и все ниточки оборвутся разом, – Му Цинвань отложила кисть. – Однако она позабыла одну вещь: живых свидетелей можно заставить замолчать, но родовой журнал лгать не умеет.

Взглянув на исчерченный красными линиями лист, Байчжи неожиданно произнесла: ─ А ты помнишь узор манка гу из благовонного кисета наложницы Шэнь?

─ Это преддверие барьера «Связующей души матери и ребенка» из арсенала южноземных колдунов.

─ Подобный узор требует нанесения исключительно кровью кровных родственников, – холодно произнесла Байчжи. – Прошлой ночью, распоров тот кисет, я обнаружила на внутренней подкладке следы совсем старой крови. Проведенный тест на яды показал: группа «О-отрицательная» – точно такая же, какая значилась в записях кормилицы У двадцатилетней давности.

Дыхание Му Цинвань на мгновение пресеклось.

─ То есть… тот кисет собственными руками сшила сама кормилица У?

─ Или же её кровь забрали для того, чтобы начертать знаки, – Байчжи захлопнула медицинские списки. – Если материнский гу берет свое начало от кормилицы, то дочерние паразиты способны через резонанс крови подчинять её сына. Видимо, появление этого побочного отпрыска рядом с наложницей Шэнь происходило не по его собственной воле.

В комнате воцарилась тягостная тишина.

Уставившись на исчерченный паутиной красных линий лист, Му Цинвань мысленно перенеслась в ту роковую ночь в Холодном дворце из прошлой жизни, когда Старшая принцесса склонилась над ней и прошептала на ухо: «Ты думала, что ведешь игру? Ты всего лишь пешка на моей доске, ушедшая дальше прочих».

Оказывается, еще тогда чужие пальцы заблаговременно внедрили эту зловещую шахматную фигуру прямо в её кровеносные сосуды.

Она потянулась за кистью, чтобы набросать короткую записку, каждое слово в которой разило острее ножа:

«В резиденции князя Цзин кроются подозрения на наличие наследников прежней династии, а кормилица У происходит из южноземных земель, её сын не числится в родовых реестрах, но регулярно допускался во внутренние покои. Вынашиваемый наложницей Шэнь „драконий плод“ вполне может оказаться кровной линией этого юноши. Прошу тщательнейшим образом перепроверить узы родства, поскольку здесь могут быть замешаны тайные установления павильона Сюаньшуй о „преемниках-подкидышах“».

Закончив писать, она свернула послание в узкую полоску, засунула в восковой шарик и капнула сверху расплавленный сургуч. Прежде чем воск успел застыть, она слегка провела по нему ногтем – косая черта легла трещиной, символизируя предупреждение.

─ Доставить в дворец Цзычэнь, лично в руки Се Минчжао. Никому другому в руки не давать.

Байчжи приняла шарик, но не стала выходить через парадную дверь; вместо этого она откинула стоявшую в углу старую ширму с вышивкой, обнажив в стене за ней потайной проход. Поместив восковую капсулу в механизм приемника, она до щелчка задвинула затвор.

─ Стража Ханьмэй подхватит послание у Западной угловой башни.

─ Хорошо.

Перед самым уходом Байчжи остановилась: ─ А ты не боишься, что он не поверит?

─ Если бы он не поверил, то не стал бы отправлять послов расследовать дела князя Цзин, – Му Цинвань стояла под светом светильника, и осколок фениксовой короны на её левом запястье излучал едва заметное тепло, словно на что-то отзываясь. – Я лишь заставила занозу войти глубже.

Байчжи скрылась в темноте прохода.

Боковой покой погрузился в безмолвие. Фитиль лампы качнулся, заставив тени на карте заплясать так, будто весь императорский дворец качался на волнах скрытых подпольных течений.

Му Цинвань вернулась к столу, выдвинула ящик и извлекла предмет, завернутый в черную ткань. Развернув её, она явила миру половинку расколотой фениксовой короны: края её слома были зазубренными, а с внутренней стороны проступали тончайшие рунические письмена. Проведя пальцем по знакам, она беззвучно прошептала несколько звуков древнего слога.

Руны вспыхнули слабым сиянием и тут же погасли.

Она прикрыла глаза, а когда открыла их вновь, в глубине её зрачков не осталось и следа прежней тревоги.

В этот момент до слуха донесся едва слышный щелчок снаружи – звук возвращения механизма в исходное положение. Это означало, что затворы потайного хода сомкнулись. Восковой шар отправился в путь.

Она поднялась и подошла к окну. Ночь стояла непроглядная; вдоль зубцов дворцовых стен медленно двигались фонари дозорной стражи, напоминая блуждающие искры звезд. Вдалеке огни дворца Цзычэнь не гасли, и бронзовые колокольчики на карнизах тихо позванивали под порывами ветра.

Она не ведала, какой отклик вызовет её письмо в душе Се Минчжао. Гнев? Сомнения? Или ледяное молчание?

Но она точно знала: стоило этому посланию оказаться в его руках, как первая нить в творении Старшей принцессы неизбежно провиснет.

Подняв левую руку, она ощутила, как обломок фениксовой короны соприкоснулся с ромбовидным шрамом на запястье, и исходивший от него жар не спадал.

В этот самый миг из рукава повеяло странным беспокойством.

Вытащив наружу вещицу, она разглядела ту самую медную иглу, привезенную из развалин хижины. Металл, бывший до того холодным, теперь источал тепло, а острие покрылось чернильными разводами, словно его разъедала какая-то кислота.

Сердце её пропустило удар.

Эта игла являлась «гвоздем Запечатывания душ» из имения герцога Чжэньго и служила для удержания массивов гу. Ей не положено нагреваться.

Разве что… ядро формации сдвинулось с места.

Она тотчас вспомнила слова Байчжи: если материнский гу черпает силы от кормилицы, дочерние личинки обретают способность управлять её отпрыском посредством кровного резонанса.

И прямо в эту секунду игла на её ладони продолжала неуклонно раскаляться.

Собираясь всмотреться пристальнее, она заметила, как за окном промелькнула черная тень – то не был ни стражник, ни кто-то из личной охраны; фигура двигалась с невероятной скоростью, направшись прямиком к дворцу Цзычэнь.

Не раздумывая ни секунды, она подхватила легкую накидку и выскочила наружу.

Едва оказавшись у дверей, она столкнулась с евнухом: лицо белое как мел, ноги заплетаются.

─ Госпожа… Император…

Не договорив, тот рухнул на колени, уронив открытую деревянную шкатулку, внутри которой зияла абсолютная пустота.

Именно в этой самой шкатулке лежал отправленный ею восковой шарик.

Му Цинвань опустила глаза на пустой короб, и её пальцы судорожно сжались.

----------