Система QQ-пространства в руках — и все гады плачут Zui Shuai De Mou Zhou Забросило меня в Сихэюань, и тут же нашлись желающие обчистить меня до последней монеты. Но, на моё счастье, во мне активировалась система QQ-пространства! Зерно в амбарах некуда складывать, скот в загонах яблоку негде упасть! Вы давитесь отрубями, я же ем вволю мяса! Вы плетёте интриги, я же просто перемалываю вас в труху! Весь этот сброд во дворе жаждет моей погибели? Извините, но я выжгу вас всех дотла! Прекрасная и неприступная Су Ваньхэ — моя спутница: я отражаю нападения, приумножаю капитал, лелею жену, строю империю и неудержимо рвусь наверх! ==================== «Примерка шкуры наихудшего лимитчика, или С чего бы это меня обвинили в краже курицы» 1965 год, декабрь. Столица, переулок Наньлокусян. Когда Линь Цзяньцзюнь разлепил глаза, в голове словно накрошили горсть битого стекла. Адски болело. Он по привычке дернулся было помассировать виски, но на полпути рука замерла. Что-то было не так с этими руками. В прошлой жизни он десяток с лишком лет стучал по клавиатуре, отчего подушечки пальцев сделались гладкими. А эта пара перед глазами – черная, костлявая, с узловатыми суставами, несмываемой въевшейся грязью под ногтями и багрово-синими трещинами цыпок на тыльной стороне, похожими на пересохшее дно ручья. Линь Цзяньцзюнь резким рывком сел. Убогая комнатушка с глинобитными стенами, квадратов десять. Оконная бумага наклеена в несколько слоев, в прорехах гуляет ледяной сквозняк. В углу – одинокая деревянная топчан-кровать, застеленная старым тюфяком, тоньше самой доски. У изголовья – корявый столик без ящика, на котором примостилась зазубренная грубая керамическая плошка. В нос ударил затхлый дух сырости, перемешанный с гарью угольной пыли. И следом лавиной хлынули чужие воспоминания. 1965 год. Столица. Один из западных сыхэюаней в Наньлокусяне. Его зовут Линь Цзяньцзюнь, девятнадцать лет, круглая сирота, три месяца назад вернулся в город из деревни по распределению. Ни работы, ни прописки, ни продовольственных карточек, в карманах шаром покати. Живет бобылем в этой южной флигелюшке, слывет главным мальчиком для битья на весь двор – потоптаться по нему считает долгом каждый. А в данный момент этот организм уже двое суток ничего не ел. Желудок скрутило тугим узлом, так что на лбу выступил холодный пот. Он облизал губы, распахивая корочку свежей трещины, и на языке растекся солоновато-желчный привкус крови. ─ Тьфу, блин, ─ выругался он про себя. Мало того что вкалывал на прошлой работе до смертельного исхода и угодил прямо в переселение душ, так еще угораздило вляпаться в такую дыру, где от голода впору лапти плевать, а глотнуть воды негде. Стоило ему упереться руками, собираясь встать и пошукать съестного, как во дворе внезапно грянул истошный вопль… ─ Ой-ёй-ёй… Курочка моя! Моя несушка ненаглядная! Какой же урод задавил мою птицу, какой нехристь ее украл! Голос пронзительный и злой, словно ногтем по стеклу, от него зазвенел весь двор. Линь Цзяньцзюнь на миг замер, а в голове тут же всплыло имя: госпожа Цзя. Главная скандалистка сыхэюаня, мужа и сына схоронила рано, теперь мыкается с невесткой и тремя сорванцами. Во дворе ее никто связываться не смеет – не то чтобы не осилят, просто с этой бабой свяжешься – веку не рад будешь: ее коронные номера с валянием по земле и катанием из стороны в сторону любого доведут до нервного тика. Тут же следом отозвался второй голос – мягкий и вкрадчивый: ─ Мама, не переживайте вы так, может, птица просто выбежала со двора, сейчас вернется. Цинь Хуайру. В памяти Линь Цзяньцзюня эта особа запечатлелась отчетливо: собой хороша, себе на уме, общепризнанная «обрацовая невестка» на районе. Вот только в прежних воспоминаниях хозяина тела осталось несколько сцен, где она плачется и давит на жалость перед Ша Чжу, а тот послушно отстегивает деньги. Классическая пиявка. Госпожа Цзя и слушать ничего не пожелала: ─ Выбежала? Я эту птицу два года растила, она дорогу знает! Если б выбежала, давно бы вернулась! Точно какой-то поганец заприметил! Наоравшись всласть, она резко сменила тон, взвинтивив его еще на октаву: ─ У кого тут казан пустой? Кто уже двое носов из хаты не казал? Кто с голодухи кору готов грызть? Думаете, я не знаю? Линь Цзяньцзюнь прищурился. У кого пустой казан? У него. Кто двое суток носу не кажет? Он. Кто с голодухи кору грызет? Тоже он. Никаких улик не надо, да они и не требуются. Он, Линь Цзяньцзюнь, родился на этот двор штатным козлом отпущения. Шаги за окном участились, толпа зашумела, сбиваясь в кучу на среднем дворовом пятачке. Пересуды и шепотки просачивались сквозь тонкие доски стен… ─ И впрямь у Цзя курицу свистнули? Чай, единственный их приработок был. ─ Вангую, парень из южной комнаты. Во всем дворе беднее него никого нет, дойдет до ручки – и не на то пойдешь. ─ Точно, родители у него того, присмотра нет, добегается он до цугундера. ─ Тьфу, грех-то какой. Линь Цзяньцзюнь слушал со звериным спокойствием. Приговор уже вынесли. Никто не крикнул «давайте разберемся», никто не спросил «а где вещдоки». Голодал двое суток – вот тебе и первородный грех. Глубоко вздохнув, он толкнул дверь южного флигеля. Ледяной ветер с крупинками снега хлестнул прямо в лицо. На среднем дворе уже толпилось с полтора десятка зевак. Посредине выставилась госпожа Цзя в поношенной серой ватную фуфайке, с растрепанной на манер птичьего гнезда головой, трясущимся от жира подбородком и залитая слезами и соплями. Курятник сиял пустотой, дверца распахнута настежь, даже пуха не осталось. Рядом стояла Цинь Хуайру в синем хлопчатобумажном ватнике, с аккуратно зачесанными волосами, покрасневшими уголками глаз и покусанными губами. Выражение лица – точнее некуда: ни базарного истеричного надрыва, как у свекрови, ни излишнего спокойствия, сплошная скорбь и обида. Второй староста Лю Хайчжун вышел вперед, заложив руки за спину: лет под пятьдесят, круглолицый, лысоватый, пузатый, донельзя упивающийся своей властью. Он обвел взглядом двор, задержал глаза на Линь Цзяньцзюне, после чего прочистил горло: ─ Так, хватит глотки драть, разойдитесь. ЧП в жилмассиве произошло, я, как второй уполномоченный по дому, в стороне стоять не намерен. У семьи Ц пропала птица – дело ясное, надо расследовать: виновный возместит ущерб, а хулиган получит по заслугам. Следом за ним появился первый староста И Чжунхай: за шестьдесят, с аккуратной козлиной бородкой и доброжелательной миной. Он перевел взгляд с бабки Цзя на Линь Цзяньцзюня и мягко, без спешки произнес: ─ Спешить с выводами не будем, может, и впрямь птица куда сбежала, давайте-ка лучше все поищем. Слова звучали красиво, никого не обижали. Но Линь Цзяньцзюнь уловил суть: этот дед на словах призывает «не спешить», а на деле уже преподнес пропажу птицы как свершившийся факт. Осталось только назначить стрелочника. Ша Чжу вынырнул из заднего двора, поигрывая эмалированной кружкой, всем видом выражая скуку: ─ Чего с утра пораньше голосите? Госпожа Цзя тут же ухватилась за него, как за спасательный круг: ─ Ша Чжу, как раз вовремя! Рассуди ты нас: у меня куру украли, и к бабке не ходи – это парень из южной комнаты! Заступись за свою сестрицу Цинь! Ша Чжу покосился на Цинь Хуайру. Та молчала, лишь опустив голову. Две слезинки дрожали на ресницах, но так и не падали. Лицо Ша Чжу помрачнело, он развернулся к Линь Цзяньцзюню, а голос заскрежетал наждаком: ─ Линь Цзяньцзюнь, если уж приперло голодать – сказал бы по-человечески, я бы тебе остатков из столовой принес. Но красть курицу у семьи Цзя – это ты по какому праву? Дунсюя нет в живых, решил сирот и вдову обижать? Сюй Дамао невесть откуда вынырнул, засунув руки в рукава, с той самой ухмылкой, от которой кулаки чесались: ─ Ого, тут у нас суд Линча намечается? Я только за. Всякую мелкую шпану, что по чужим углам шарит, надо сразу в участок отправлять, чтобы нашу общественную гигиену не пачкали. Он с Ша Чжу на дух не переносился, но в травле Линь Цзяньцзюня их тандем работал как часы. Увидев поддержку, бабка Цзя ободрилась пуще прежнего, подскочила с земли и ринулась прямо на Линь Цзяньцзюня. Лю Хайчжун взмахнул рукой: ─ Бить в гонг! Общее собрание жильцов! За такие дела спуску давать нельзя, разберем все до конца – и маршем в милицию! Стоило старшине отдать приказ, как кто-то уже побежал за гонгом. Раздался резкий звук: ─ Брям-м-м! – и бронзовый таз зазвенел надрывно. Обитатели двора со всех сторон повалили на среднюю площадку: от мала до велика, выстроившись полукругом и уставившись на Линь Цзяньцзюня, точно на заморскую обезьяну. Линь Цзяньцзюнь стоял на месте, не шевелясь. Он обвел взглядом эти лица – злорадные, равнодушно-окаменевшие, жадные до чужого зрелища. Ни единой сочувствующей души. Гонг все звонил. А пальцы госпожи Цзя уже норовили ткнуть его прямо в нос. ---------- «Всеобщий сговор, или Нашелся ли смельчак?» ─ Ах ты щенок паршивый, додумался же курятник мой обчищать! Брызги слюны бабки Цзя полетели Линь Цзяньцзюню прямо в лицо. Она тыкала в него пальцем – тык, тык, – словно норовила проковырять дыру в груди: ─ Я тебе говорю, так просто мы это не оставим! Плати за птицу! Зерном отдавай! Верни мою несушку, не то сгнишь у меня на нарáх! Линь Цзяньцзюнь отступил на полшага назад и бесстрастно стер с лица чужие плевки. Он молчал. Не от испуга – просто ждал, когда этот фарс доиграют до конца. Интересно же глянуть, до каких еще мерзостей дойдут здешние рожи. Лю Хайчжун выступал в авангарде толпы, подбоченившись одной рукой и принимая позу главного вершителя судеб: ─ Линь Цзяньцзюнь, давай выкладывай свою версию. Весь двор смотрит. Если и вправду сгрешил – покайся, возмести убытки, и дело с концом. А если будешь упрямиться да ломаться, не взыщи, я за тебя больше заступаться не стану. И Чжунхай вздохнул поодаль, источая елейное старческое благородство: ─ Цзяньцзюнь, сынок, родители твои рано ушли, одному тебе туго приходится, мы-то все знаем. Но воровство – дело особое, тут статья другая. Взял – верни, а я перед семьей Цзя замолвлю слово, чтобы сильно не лютовали. Линь Цзяньцзюнь бросил на него короткий взгляд. На словах – адвокат сироты, а на деле клеймо уже выжжено на лбу. «Если ты взял» – разве это не равносильно заявлению на весь двор, что вор именно он? Ша Чжу сложил руки на груди, вклиниваясь сбоку: ─ Точно! У них в семье Цзя одни сироты да вдовы оставались, ты по какому праву на чужое добро позарился? Говорю тебе: вернешь курицу сегодня же, иначе житья в нашем дворе тебе больше не будет. Сюй Дамао потешался вовсю, ехидно вставляя шпильки: ─ И то верно, богатыри у нас завелись. Впервые вижу, чтобы воровство прикрывали такой наглой мордой. Тут бабка Цзя, почуяв попутный ветер, с новой силой шмякнулась задом оземь и принялась хлопать себя по бедрам: ─ Это ж надо! Видят ведь, что мужика в доме не осталось, что нас любой обидеть может! Ой, люди добрые, за что мне горемычной такая доля! Увели последнюю несушку! Жить больше невмочь! Вопли стояли на всю округу. Цинь Хуайру присела рядом, чтобы поднять старуху, глаза ее покраснели, а голос дрожал: ─ Мама, не убивайтесь так, сердцу же вредно. А Цзяньцзюнь он… может, попутало парня. Тонкость хода поражала. Всего четыре слова – «попутало парня», – а обвинение уже висит намертво, и при этом сама выглядит ангелом милосердия. Вокруг зашептались, зашушукались соседи. ─ Гляди-ка, какая Цинь Хуайру понятливая, с такой снохой семье Цзя повезло. а ─ А пареньку этому конец, с таким клеймом теперь ни на работу не устроиться, ни жениться. ─ Поделом, кто просил от голодухи голову терять. Линь Цзяньцзюнь мысленно заносил каждую физиономию в черный список. Он уже собирался раскрыть рот – все равно терять нечего, хоть душу отведет, парой ласковых одарив этих мразей. Как вдруг из глубины толпы донесся голос. Тихий, но отчетливый. ─ Постойте. Все головы синхронно повернулись назад. Толпа сама собой расступилась, образуя проход, в конце которого стояла одинокая фигура. Девчонка. Лет девятнадцати, в полинявшей синей фуфайке, с волосами, стянутыми на затылке дешевой резинкой, и открытым лицом. Черты лица не сказать чтоб потрясающие, но во взгляде читалась такая пронзительная стылая гордость, словно перед вами последний осенний листок на ветру – одинокий, но не желающий сгибаться. (Да-да, собственной персоной, главная героиня). Звали ее Су Ванхэ. Жила в западном флигеле особняком, тоже круглая сирота, вела затворнический образ жизни и в соседские склоки никогда не ввязывалась. Смотря сейчас на бабку Цзя, она произнесла это так буднично, словно комментировала погоду: ─ Я все утро находилась во дворе и не видела, чтобы он куда-то выходил за птицей. Единственная фраза. И все взгляды мгновенно метнулись к ней. Кто с удивлением, кто с недоумением, а кто с недобрым прищуром. Бабка Цзя остолбенела на полсекунды, а потом ее прорвало: ─ Ты еще что за выскочка? Какое тебе дело до него, с какой стати ты за этого увальня вступаешься? Су Ванхэ не удостоила ее ответом, лишь мельком глянула на Линь Цзяньцзюня. Взгляд короткий, без лишних эмоций, будто проверяла, действительно ли незнакомца незаслуженно к стенке приперли. Затем она продолжила ровным тоном: ─ Я живу в западном флигеле, дверь как раз выходит на двор. С раннего утра и до сих пор я ни разу не видела его на пороге. Во сколько пропала птица из вашего курятника? Бабка Цзя аж задохнулась от неожиданности: ─ Да… да вот только что! ─ Я тоже с утра на ногах, ─ не меняя интонации, отрезала Су Ванхэ. ─ Во дворе все наперечет, кто во сколько выходил, у меня записано в памяти четче некуда. Линь Цзяньцзюнь из комнаты не выходил. Лицо Цинь Хуайру чуть заметно изменилось, но она выдавила улыбку: ─ Ванхэ, может, привиделось? Народец кругом снует, мало ли кого ты упустила из виду. Су Ванхэ посмотрела ей прямо в глаза, не сбавляя градуса прямоты: ─ Я прекрасно знаю, кто в каких комнатах живет и кто когда нос казал наружу. Этот аргумент заткнул Цинь Хуайру за пояс окончательно. Сюй Дамао скривился в желчной усмешке: ─ Ишь ты, девка, выгораживать удумала, вы часом не того… с ним… ─ ─ Заткнись, ─ бросил Линь Цзяньцзюнь. Голос негромкий, но Сюй Дамао поперхнулся на полуслове. Линь Цзяньцзюнь больше не глядел на него, возвращая все внимание к бабке Цзя. Ту от его взгляда передернуло, но базарная закалка взяла свое – она вновь взвилась волчком, подскочила и ткнула в Су Ванхэ пальцем: ─ Сволочи! Никакого стыда и совести! Обижают одинокую старуху, чтоб вам пусто было! А ты, бесстыжая девка, небось с ним шашни крутишь, раз заступаешься? Оба хороши, два сапога пара! Лицо Су Ванхэ на секунду побледнело, но промолчать она предпочла молча. А у Линь Цзяньцзюня взгляд окончательно оледенел. Вопли бабки Цзя становились всё грязнее: ─ Ненормальные, в одном дворе околачиваются, кто знает, чем они тут по темным углам занимаются, бесстыдники… ─ ─ Хватит. ─ Линь Цзяньцзюнь сделал шаг вперед, заслоняя собой Су Ванхэ. Уставившись на бабку Цзя, он процедил сквозь зубы каждое слово, словно выдавливая их из-под пресса: ─ Меня можешь крыть сколько влезет. Ее – не смей. Бабка Цзя опешила от такого напора, но тут же задрала подбородок пуще прежнего: ─ Ишь ты! Драться вздумал? Бей! Давай, ударь меня! Весь двор смотрит! Тронь меня хоть пальцем, я тебя на каторгу закатаю до конца дней твоих! Линь Цзяньцзюнь не шевельнулся. Глубоко вдохнув, он подавил готовую выплеснуться ярость. Время сводить счеты еще не пришло. Решив, что парень спасовал, бабка Цзя с удвоенной прытью ринулась в атаку, растопырив когти: ─ Раз не хочешь платить по-хорошему, я из тебя всю душу вытрясу! Ее желтые длинные ногти метили прямо в лицо Линь Цзяньцзюню. Никто из толпы и не подумал вмешаться. Су Ванхэ испуганно вскрикнула сзади: ─ Осторожно! ─ А Линь Цзяньцзюнь стоял как вкопанный, наблюдая, как хищные пальцы подбираются все ближе. В тот самый миг, когда до его кожи оставалось не больше вершка… В голове мелодично и громко звякнуло. Холодный бесстрастный голос системы прорезал воздух: 【Обнаружено, что носитель находится на грани катастрофы, уровень эмоционального всплеска достиг порогового значения…】 【Система визуализации мини-игр из «QQ-зоны» активируется…】 ---------- «Пробуждение системы QQ Zone» ─ Дзынь… ─ Раздался звонкий удар, словно кто-то тюкнул стеклянный стакан у него в голове. Следом в ушах раздался леденящий душу механический голос: [Обнаружено, что эмоциональное колебание хозяина достигло порогового значения…] [Система материализации QQ-пространства активируется…] [Активация прошла успешно.] [Добро пожаловать обратно, уважаемый пользователь.] Линь Цзяньцзюнь оцепенел. И вовсе не из-за когтистой лапы перед носом. Просто прямо перед его глазами возникла полупрозрачная панель, парящая в воздухе, на которой четко вырисовывались строчка за строчкой. Остальные её не видели. Только он. [Подарок для новичка выдан, пожалуйста, заберите.] [Текущий уровень: 1-й уровень фермы / 1-й уровень пастбища] [Доступно для сбора: пшеница – 72 цзиня, пекинская капуста – 34 цзиня, трехжелтые куры – 6 шт., яйца – 30 шт.] [Склад: вечная свежесть, бесконечная вместимость.] Зрачки Линь Цзяньцзюня резко сузились. QQ-пространство? Та самая паршивая игра, в которую он убил несколько лет в прошлой жизни? Выращивание овощей и кража чужих, разведение кур и скота, захват парковочных мест – та самая хрень, которой он убивал время, сачкуя на работе? Но сейчас всё иначе. Теперь всю эту снедь можно, мать её, вытащить из экрана и пустить в дело! Семидесять два цзиня пшеницы, тридцать четыре цзиня капусты, шесть кур, тридцать яиц. В эпоху, когда полцызиня кукурузной муки могло спасти человеческую жизнь, а старая курица почиталась за семейную реликвию, этих запасов ему хватит на целый год выживания! Его сознание пробудет в пространстве не больше двух секунд, прежде чем Линь Цзяньцзюнь вынырнет обратно. И дело не в том, что ему не хотелось поглазеть подольше, просто ручища Цзя Ши уже почти добиралась до его физиономии. Он поднял руку и намертво вцепился в запястье Цзя Ши. Хватило и силы, и хватки, чтобы лишить ту всякой возможности пошевелиться. ─ Ты… ─ опешила Цзя Ши и попыталась изо всех сил выдернуть руку, но та не сдвинулась с места. Линь Цзяньцзюнь сверлил её взглядом, храня молчание. В голове же вихрем крутились мысли. Всё добро из пространственного кармана можно извлечь на свет божий. Но вываливать всё разом нельзя. Сколько брать и под каким соусом подать – требовалось продумать до мелочей. В те времена появление имущества из ниоткуда – тягчайший грех, чуть что – мигом пришьют спекуляцию, а с таким клеймом жизнь не мила. Во всем виновата система: у других хозяев всё схвачено и подстраховано, а эта – тьфу, то есть подстраховывает лишь наполовину. Ему необходима железобетонная отговорка. Причем такая, чтобы поверил весь сыхэюань. Цзя Ши, зажатая в тиски его пальцев, скривилась от боли: ─ Пусти! Ах ты ж ворюга поганый, еще и распускаешь руки! ─ ─ Кто это у тебя курицу украл? ─ подал голос Линь Цзяньцзюнь; голос негромкий, но отчетливо слышный на весь двор. ─ Да ты и украл! Во всем дворе ты – голь перекатная! ─ Беднота обязывает меня красть твоих кур? ─ А то кто же? Жрать тебе нечего, на какие шиши ты тогда курятину купил? Линь Цзяньцзюнь разжал её запястье и отступил на шаг назад. Он обвел взглядом собравшихся, подмечая выражение каждого лица. На физиономии И Чжунхая застыла улыбка миротворца, но в глазках так и кишели расчёты. Лю Хайчжун заложил руки за спину, выпятил пузо и ждал, чем всё это закончится. Ша Чжу, пристроившись с эмалированной кружкой, глядел на происходящее с полнейшим презрением. А этот ублюдок Сюй Дамао, радуясь чужому бедрецу, расплылся в улыбке чуть ли не до ушей. Цинь Хуайжу потупилась, но уголки её губ тронула едва заметная усмешка. Там же толпилась остальная соседня братия – кто злорадствовал, кому было глубоко наплевать, а кто просто от нечего делать выперся поглазеть. Ни единой приличной души. Хотя нет. Взгляд Линь Цзяньцзюня внезапно замер. В самом хвосте толпы стоял человек. Девчонка. Лет восемнадцати-девятнадцати, в полинялой синей ватной куртке, волосы завязаны тесьмой на затылке, открывая чистое лицо. Черты не то чтобы выдающиеся, но от взгляда и бровей веет прохладной отрешенностью. Она не улыбалась и не выглядела праздной зевакой. Стояла себе тихонечко, наблюдая за развертывающейся сценкой. Су Ваньхэ. В голове Линь Цзяньцзюня всплыло это имя. Сирота из западного флигеля, родителей не осталось, живет бобыльком, нос наружу особо не высовывает, в дворовые дрязги никогда не ввязывается. Но только что она произнесла слово. Когда весь сыхэюань дружно поливал его грязью, именно из глубины толпы долетела единственная во всем дворе здравая реплика. Линь Цзяньцзюнь отвел взгляд и снова уставился на Цзя Ши. ─ Если ты переполошилась из-за пропажи курицы, я еще могу это понять. ─ Но положи руку на сердце – ты своими глазами видела, как я краду? Цзя Ши на секунду опешила от такой манеры общения, но тут же задрала нос: ─ А кто еще, если не ты? Во всем дворе ты – нищий голодранец! ─ Только потому, что я беден? ─ Да! ─ Тогда давеча твой Баньгэн стянул капусту у Третьего дядюшки, выходит, ваша семейка тоже по уши в нищете? Во дворе поднялся ропот. Лицо Цзя Ши залилось краской: ─ Брешешь! Когда это Баньгэн чужую капусту воровал! ─ ─ Третий дядюшка, что скажете? ─ Линь Цзяньцзюнь повернулся к Янь Бугую. Лицо Янь Бугуя перекосило – он-то голову ломал, куда подевались кочаны с его грядки. Однако ввязываться в эту канитель ему сейчас никак не улыбалось, и он поспешно замахал руками: ─ Да ну что вы, малец просто неразумен, сорвал кочанчик, какая тут кража – вовсе не кража. ─ Старик страшился раздувания скандала, как бы наружу не всплыли его собственные грязные делишки. Но эти слова прозвучали как косвенное признание – Баньгэн действительно прикарманил чужие овощи. Цзя Ши затрясло от ярости: ─ Ах ты… клеветник проклятый! ─ ─ Клеветник? ─ усмехнулся Линь Цзяньцзюнь. ─ Ты голословно обвиняешь меня в воровстве, а стоит мне раскрыть рот – и сразу клевета? Он подался вперед. Цзя Ши от неожиданного напора попятилась. ─ Ты утверждаешь, что я украл курицу, ладно. Спрошу тебя прямо, ─ Линь Цзяньцзюнь в упор глянул на неё. ─ Когда пропала птица? ─ Сегодня спозаранку! ─ Во сколько именно? ─ Как только рассвело! ─ И который час считается «как только рассвело»? Цзя Ши замялась: ─ Ну… когда солнце только показалось! ─ ─ Прекрасно, ─ Линь Цзяньцзюнь говорил неторопливо. ─ На рассвете ворота двора еще были закрыты. На весь сыхэюань один выход, у ворот дежурит старик Чжао. Дядюшка Чжао… ─ Он перевел взгляд на старика: ─ Сегодня утром, до того как вы отворили ворота, кто-нибудь выходил со двора? ─ Старик Чжао, попыхивая табачком и наблюдая за представлением, от неожиданности замер, припоминая: ─ Никто. Я отпираю ворота ровно в час кролика, до этого ни одна душа из двора не носа не казала. ─ ─ Слыдали? ─ Линь Цзяньцзюнь вновь обратился к Цзя Ши. ─ Курица исчезла до того, как открыли ворота. Значит, вор мог быть только из местных. Семей во дворе по пальцам пересчитать, с чего ты вдруг вбила себе в голову, что это именно я? ─ Цзя Ши открыла рот, но выдавить из себя ничего не смогла. Линь Цзяньцзюнь просверлил её взглядом, и голос его резко похолодал: ─ Ты твердишь, что я нищий, что кусок в горло не лезет, что это я стащил твою курицу. ─ Он выдержал паузу, а уголки его губ тронула зловещая ухмылка. ─ Ладно. Сегодня я покажу тебе, нуждаюсь ли я вообще в твоих курах! ─ С этими словами он крутанулся на каблуках и зашагал в южную комнату. Все глаза во дворе устремились за ним. Спустя несколько мгновений он показался вновь. В руке он волок мешок. Мешочек небольшой, но тугой и пузатый, с виду совсем не легкий. Линь Цзяньцзюнь швырнул его на землю с глухим стуком, и с шуршанием развязал горловину. У окружающих мигом полезли глаза на лоб. Птица. Одна, вторая, третья, четвертая… Он вытаскивал их по одной и аккуратно рядами раскладывал по земле. Золотистое перо, тучные тушки, каждая откормленная дородно, так и лоснятся на солнце. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восьмая, девятая… Десять. Ровно десять трехжелтых кур. В эпоху, когда мяса вволю не едали годами, когда за одну несушку давали десять цзиней кукурузной крупы, вываленные напоказ десять птиц произвели эффект разорвавшейся бомбы. Во дворе воцарилось мертвецкое молчание. Зрачки у всех расширились до предела. Челюсть Цзя Ши отвисла, застыв в немом крике. Улыбка Цинь Хуайжу примерзла к лицу. И Чжунхай прищурился. Линь Цзяньцзюнь отряхнул ладони от пыли, выпрямился и посмотрел на Цзя Ши. Тишина стояла такая, будто можно услышать шуршание падающих снежинок. Он заговорил, тихо, но чеканно выговаривая каждый слог: ─ Кто тут говорил, будто я ворую кур? ─ Он указал на лежащую перед ним десятку трехжелтых птиц. ─ Взгляните хорошенько, чья тут пропажа? Моих цыплят хватит, чтобы выкупить твою жизнь, и мне абсолютно плевать на твои подачки. ─ ---------- «Лицо как будто уже распухло от пощёчин» Десять кур ровными рядами лежали на земле. Весь двор уставился на эту птичью гору, выкатив глаза чуть ли не из орбит. В нынешние времена горожанам и за весь год мяса толком не довелось бы попробовать пару раз. Обычный рабочий зарабатывал рублей тридцать в месяц, а одна курица стоила больше двух. Если кто-то в один миг мог вывалить напоказ сразу десяток птиц, это мало чем отличалось от того, как в будущие времена разгуливали в соболях и раскатывали на «Мерседесах». Лицо бабки Цзя из багрового сделалось сливочно-печёночным. Её рот то открывался, то закрывался, то снова открывался, то захлопывался, в точности напоминая выброшенную на берег рыбину. ─ Ты… да откуда у тебя… ─ с трудом выдавила она из себя после долгой паузы. ─ Да эти твои куры стопроцентно невесть откуда взялись! Линь Цзяньцзюнь усмехнулся: ─ Говоришь, происхождение тёмное? А у твоих кур оно прям кристально чистое? ─ Мои куры – я их сама вырастила! ─ Ну-ка, подойди и расскажи мне, как твои куры выглядят? Линь Цзяньцзюнь не спеша присел на корточки, небрежно подхватил за лапу трёхжелточную курицу и помахал ею перед носом бабки Цзя: ─ Моя птица – клюв жёлтый, лапы жёлтые, перо жёлтое, цыплёнок трёхжелточный, порода чистокровная. А твои куры? Какого цвета-то? Бабка Цзя опешила. Её собственная несушка была самой обыкновенной деревенской пеструшкой, желтоватой какой-то, да разве она когда-то приглядывалась к масти? Знала только – сыпь корм да собирай яйца, мало ли кому придёт в голову разглядывать куриные перья! ─ Да… да мои куры тоже жёлтые! ─ Насколько жёлтые? ─ Ну… просто куриного цвета! ─ А лапы какого цвета? ─ Да ты… ты просто придираешься! Линь Цзяньцзюнь поднялся на ноги, стряхнул с ладоней пыль, и его голос, негромкий, но звонкий, разнёсся по всему двору так, что расслышал каждый: ─ Своих собственных кур расцветку описать не можешь, а с пеной у рта доказываешь, будто это я их украл?… Бабка Цзя засуетилась: ─ Да потому что я не обращаю внимания! Не сидеть же мне целыми днями пялиться на птицу! ─ Ну хорошо, ─ Линь Цзяньцзюнь даже не думал горячиться. ─ Сколько твоя курица весила? ─ … ─ Как часто неслась? Каждый день или раз в два дня? ─ … ─ Гребень у неё был ярко-красный или тёмно-красный? Бабка Цзя окончательно лишилась слов. Она не смогла ответить ни на единый вопрос. Сидевшая рядом Цинь Хуайру помрачнела лицом, дернула бабку Цзя за рукав и тихо проговорила: ─ Мам, хватит. Уж она-то соображала куда лучше бабки. Если продолжить допрос в том же духе, о клевете на Линь Цзяньцзюня можно и не вспоминать – семейству Цзя вообще позору не обернуться. Но бабка Цзя не принадлежала к числу тех, кто умеет вовремя остановиться. Прилюдно загнанная в тупик, лишенная всякого авторитета, она взбеленилась от стыда и обиды, издала дикий вопль и затянула причитать: ─ Ах ты ж бессовестная душа! Прикрываешься парочкой вонючих кур, чтобы старую женщину обижать! Да как тебе не стыдно притеснять меня, одинокую вдову с сиротой на руках! Чтоб тебе пусто было! Причитая, она шмякнулась прямо на землю, заново затевая привычную бабскую истерику. Линь Цзяньцзюнь смотрел на неё холодным взглядом, молча. Кое-кто из соседей уже не выдерживал – вовсе не из желания помочь Линь Цзяньцзюню, а просто оттого, что бабка Цзя выглядела слишком жалко и противно. ─ Сватка Цзя, хорош уже голосить. Линь Цзяньцзюнь вон целых кур выставил, сама погляди – десяток птиц, неужто ему нужда была красть твою единственную? Это говорил старик Чжао, сторож у ворот из самого конца хутуна. Ему перевалило за шестьдесят, в этом дворе он жил уже не один десяток лет, в дела соседей особо не лез, но весом его слово обладало. Бабка Цзя зыркнула на него: ─ Старый Чжао, ты это к чему? За него заступаешься?… Старик Чжао постучал трубкой о колено: ─ Я не за кого не заступаюсь. Я по совести рассуждаю. Ты потеряла одну курицу, парень выставил десять, сама посуди головой, разве это дело? По двору пошел негромкий шёпот. ─ И правда ведь, у него десяток, зачем ему у неё одну воровать?… ─ Эта бабка Цзя совсем с ума сошла, ей везде воры мерещатся. ─ По мне так она просто решила поживиться за чужой счет, видит – Линь Цзяньцзюнь человек не богатый, вот и вздумала стрясти деньжат. Ветер переменился. Уловив это, бабка Цзя помрачнела ещё сильнее. Она вскочила с земли, тыча пальцем в старика Чжао: ─ Ты человек со стороны, что ты вообще понимаешь? А может, эти его куры и есть ворованные! Старик Чжао невозмутимо ответил: ─ А насчет тех кур я как раз в курсе. Ему их деревенская родня с оказией передала – десять штук вместе с зерном. Я сам своими глазами видел, пару дней назад это было. Линь Цзяньцзюнь чуть приподнял брови. Он со стариком Чжао заранее ни о чём не договаривался, но вышло складно – пусть даже и выдумка, но в пределах этого двора авторитет старика Чжао звучал как железный довод. Раз сказал, что было, значит, было, и никто не посмеет спорить. Да уж, на сей раз система сработала как надо. Бабка Цзя окончательно лишилась аргументов. Но сдаваться она не собиралась. Два года упорного труда по выращиванию птицы пошли прахом, она ведь надеялась найти козла отпущения и сорвать куш, а вышло лишь так, что сама себя выставила дурой перед всеми соседями. ─ И всё же… всё равно моя курица пропала! ─ включила она режим отъявленной скандалистки. ─ Раз у тебя нашлось десять кур, значит, деньги водятся! Водятся деньги – так поделись с нашей бедной семьей! Моя курочка два года росла, она уйму денег стоила!… Линь Цзяньцзюнь смотрел на неё как на какого-то балаганного шута. ─ Пропала курица – мне-то какое дело?… ─ Как это не твоё дело? Во всём дворе ты один самый подозрительный! ─ То есть только из-за того, что я беден, я сразу подозрителен? А теперь, когда я вывалил столько птицы, в чём ещё меня подозревать? ─ Линь Цзяньцзюнь говорил всё так же спокойно. ─ Выходит, будь я беден или богат, а чёрная метка в любом случае моя?… Бабка Цзя подавилась словами, уставилась в пустоту, но мгновение спустя хлопнула себя по бёдрам и снова брякнулась на землю: ─ А мне плевать! Моя курица пропала – и точка! Наверняка это ты её выпустил! Не компенсируешь – с места не сдвинусь! Она сучила ногами, молотила ладонями по утрамбованной земле и завыла так громко, что закладывало уши: ─ Ой, небо ты моё… Старый Цзя! Дунсюй! Вернитесь, взгляните на это безобразие! Пропала моя старушечья долюшка, забижают сироту… Жизни мне больше нет! Вернитесь и заберите с собой всех этих мучителей нашей бедной семьи!… Окружающие молча наблюдали за этой сценой, и ни у кого не хватало духу подойти и поднять её. Каждый знал крутой нрав бабки Цзя: чем больше усердствуешь, помогая ей подняться, тем сильнее она входит в раж. Линь Цзяньцзюнь смотрел на извивающийся на земле комок тряпья с полнейшим равнодушием на лице. ─ Можешь реветь сколько влезет. Хоть до самого вечера – толку ноль. С этими словами он присел на корточки и стал поочередно запихивать кур обратно в мешок. Бабка Цзя завизжала ещё надрывнее: ─ Поглядите на него! Издевается над людьми! Птицу прячет, отдавать не хочет!… Линь Цзяньцзюнь на секунду замер с курицей в руках, поднял на неё взгляд: ─ Моя птица. С какой стати я должен её тебе отдавать?… ─ Да у тебя их сколько!… ─ А излишки имеют к тебе хоть малейшее отношение?… Бабка Цзя открыла было рот, сообразив, что в её словах логики не было изначально, но остановиться уже не могла и продолжала лупить ладонями по земле. Линь Цзяньцзюнь поленился тратить на неё время, завязал горловину мешка узлом, взвалил его на плечо и направился к своей двери. ─ А ну стой! ─ бабка Цзя вцепилась мертвой хваткой в его штанину. ─ Не заплатишь – не пущу!… Линь Цзяньцзюнь опустил глаза на узловатые, мозолистые пальцы, намертво впившиеся в ткань его брюк, и брови его сошлись на переносице. ─ Отпусти. ─ И не подумаю! ─ Я повторяю в последний раз: отпусти. ─ Вернешь за курицу – тогда отпущу! Линь Цзяньцзюнь глубоко вздохнул и перевел взгляд на Лю Хайчжуна: ─ Второй дядя, вы порядок наводить собираетесь?… Лицо Лю Хайчжуна потемнело. Будучи одним из главных заводил двора, сегодня он уже вышел вперёд, а этот цирк с бабкой Цзя полностью стирал его авторитет в пыль. ─ Сватка Цзя, встань с земли, ─ сурово произнес Лю Хайчжун. ─ ─ Хватит балаган устраивать, на кого ты похожа?… ─ Не встану! Не выплатит компенсацию – не сдвинутся с места мои кости!… И И Чжунхай тяжело вздохнул, приблизился, сочувственно согнувшись пополам и принимая самый благостный вид: ─ Сватка Цзя, рассуди сама, Цзяньцзюнь ведь дело говорит. Куру он у тебя не крал, с какой стати ему что-то возмещать?… ─ Так что же, моя птица просто так сгинула?… ─ Потеряла – поищи в другом месте, чего ты к парню пристала?… Бабка Цзя обвела безумным взглядом И Чжунхая, затем Линь Цзяньцзюня, после чего посмотрела на шушукающихся соседей. Она поняла: этот спектакль больше не клеится. Но смиряться не хотелось. ─ Тогда… тогда пусть он хотя бы извинится передо мной! ─ сменила она тактику. ─ Я всё-таки старшая по возрасту, а он только что наорал на меня, так пусть принесет свои извинения!… Линь Цзяньцзюнь опустил голову, глядя на неё, и уголки его губ сами собой поползли вверх – от подобных глупостей впору было только рассмеяться. ─ Я должен извиниться?… ─ Да, извинись! Извинишься – и дело с концом!… Линь Цзяньцзюнь бросил мешок с птицей обратно на землю, и хотя говорил он негромко, его слова отчетливо прозвучали по всему двору: ─ Ты меня оболгала, при всём честном народе назвала вором, я с тобой даже связываться не стал, а теперь ты требуешь извинений от меня?… Он сделал небольшую паузу, и в голосе прорезался ледяной холодок: ─ Извиняться должен вовсе не я. Подумай-ка лучше сама, кто кому должен принести извинения. Бабка Цзя остолбенела: ─ Я? С какой стати мне перед тобой извиняться?… ─ На том простом основании, что ты оклеветала честного человека. ─ Я… я ничего такого не делала. ─ Не делала? ─ Линь Цзяньцзюнь окинул взглядом собравшихся. ─ Весь двор только что слышал, как ты на все лады голосила про вора в моём лице и грозила отправить меня в милицию. А теперь, когда улик нет, решила включить заднюю? Рот бабки Цзя вновь открылся и закрылся, но выдать в ответ оказалось нечего. Она прекрасно понимала, что права была лишь в собственном безумии, но признавать поражение не собиралась. Признать поражение значило проиграть всё. ─ А… а вот и не стану извиняться! ─ упрямо выпятила она подбородок. ─ И что ты мне сделаешь?… Линь Цзяньцзюнь молча в упор смотрел на неё, прищурив глаза. Все взгляды во дворе скрестились на нём. Кто-то жаждал увидеть, как он сорвется в драку, кто-то ждал, пока он с позором уступит, а кто-то просто глазел на представление. Су Ваньхэ стояла в самом конце толпы, тихо наблюдая за происходящим. Она тоже ждала. Ей было любопытно, как этот парень, впервые заставивший её взглянуть на себя совершенно иначе, разрулит столь скверную ситуацию. ----------