После внезапной смерти дедушки меня нашло Бюро 749
Qing He Yu Shi

После того как дед неожиданно ушёл из жизни, за мной пришли люди из Бюро 749.

Они сказали, что никакой болезни не было — его окликнуло по имени нечто, что дремлет в глубинах Циньлина.

Сначала я не верил ни единому слову.

Но у тела деда я нашёл три знака, которые он успел начертать перед самой смертью:

Когда сотрудники Бюро 749 увидели эту надпись, их лица изменились.

Они объяснили: дед всю жизнь сторожил драконью жилу Циньлина. Он оберегал не горы, а то, что спало глубоко под ними, — «дракона».

Теперь печать ослабла, потому что деда не стало, и из чащоб Циньлина одна за другой начали выползать жуткие городские легенды.

Коленопреклонённый мертвец в храме Горного бога, плач из старого колодца Байхэ, жители деревни Чёрной Чешуи, что покрываются чешуёй, ожившие покойники в висячих гробах…

Всё это сходится к тайне, которую Бюро 749 запечатало много лет назад.

Дед оставил мне подсказку не для того, чтобы я мстил.

Он хотел, чтобы я ни за что не дал этому дракону проснуться.

====================

«Дедушка умер в Циньлине»

Мой дедушка умер в глубине Циньлина.

Когда раздался звонок, я сидел в маленьком рекламном агентстве на юге Сианя и правиль свадебный плакат для клиента.

В тот день шел сильный дождь, оконное стекло было сплошь в водяных потеках, а начальник стоял у меня за спиной и торопил, чтобы я сделал лицо невесты еще немного белее. Я только навел мышь на инструмент разглаживания кожи, как зазвонил телефон.

На экране высветился номер второго дяди.

Мы с дядей за весь год едва перекидывались несколькими словами. Обычно он звонил мне либо когда в деревне кому-то не хватало рук на мероприятии, либо чтобы я вернулся проведать могилы предков. Но на этот раз первая же его фраза звучала не так, как обычно.

─ Циншань, вернись-ка домой, ─ сказал он.

Моя рука замерла на мыши, я ничего не ответил.

На том конце провода сильно шумел ветер, будто кто-то стоял на горном хребте и говорил по телефону, порывы ухали и свистели.

─ Что случилось? ─ спросил я.

Второй дядя довольно долго молчал.

Так долго, что я подумал, будто пропала связь.

И только потом он понизил голос:

─ Твоего деда… нашли.

У меня внутри всё оборвалось.

Дедушка пропал уже три дня назад.

Человек ему за семьдесят, а ноги обычно были проворнее, чем у деревенской молодежи. Несколько дней назад он сказал, что сходит в горы посмотреть целебные травы, и родители не стали его удерживать, потому что он занимался этим всю жизнь.

Но после того дня дедушка так и не вернулся.

Для горных жителей, уходящих в Циньлин, самое страшное – не встретить дикого зверя и не сбиться с пути.

Самое страшное – когда человек вроде бы ушел в горы, а горы не хотят отдавать его назад.

Я сжал телефон, голос немного пересох.

─ Где он?

Второй дядя ответил не сразу.

─ Ты возвращайся, ─ лишь сказал он. ─ Чем быстрее, тем лучше.

Я понял, что дело неладно.

Если бы дедушка просто поранился, дядя не стал бы так говорить.

Если бы дедушка был жив, он бы давно отругал меня – отругал за то, что такой взрослый парень целыми годами не бывает дома и скоро совсем забудет горные тропы.

Но в телефоне не было дедушкиного голоса.

Только шум ветра.

И еще едва слышная, сказанная сдавленным шепотом фраза дяди:

─ Циншань, твой дед умер… как-то не по-человечески.

Я взял отгул и вернулся в родные края.

Наша деревня называется Чэньцзягоу, она лежит у северного подножия Циньлина, до уездного центра от нее еще несколько десятков ли по горной дороге. В детстве мне казалось, что это место бедное, кроме гор тут ничего нет: когда на горах идет дождь, под горой поднимается туман. Человек стоит на въезде в деревню и смотрит вдаль – словно всю жизнь заперт в этой пелене.

Лишь потом, уехав в город, я понял, что некоторые места не запирают людей, а прячут тайны.

Когда машина подъехала к въезду в деревню, уже почти стемнело.

Дождь прекратился, но туман не рассеялся.

Под старой софорой у входа в деревню стояло немало народу. Несколько теток, которые обычно больше всех любили чесать языками, молчали сжав губы; никто не подошел спросить, ел ли я, и никто не сказал слов соболезнования.

Они просто смотрели на меня.

От этих взглядов мне стало очень не по себе.

Не так смотрят на внука, у которого только что умер дед.

Куда больше это было похоже на взгляд на человека, которого вот-вот во что-то втянет.

Мой второй дядя сидел на корточках под старой софорой и курил, столбик пепла на сигарете нарос уже длинный, но он его не стряхивал. Увидев меня, он поднялся и растоптал окурок.

─ Пошли, ─ сказал он.

─ Где дедушка? ─ спросил я.

─ За храмом предков, ─ ответил он.

Я опешил.

─ Разве его не нашли? Почему не отправили в похоронное бюро?

Второй дядя сильно изменился в лице.

─ Не увезти.

Я подумал, что ослышался.

─ Что значит «не увезти»?

Дядя поднял глаза, взглянул на меня и тут же отвел взор.

─ Придешь – сам поймешь.

Храм предков рода Чэнь находился в самом глухом углу деревни, а сразу за ним начинались горы. В детстве дедушка часто водил меня в горы по тропинке за храмом предков и говорил, что эту тропу вытоптали еще предки: по ней могут ходить живые, могут ходить и мертвые.

Я тогда был мал, ничего не понимал и думал, что дедушка просто нарочно меня пугает.

У входа в храм предков горело несколько белых фонарей.

От порывов ветра фонари под свесом крыши тихонько качались, и иероглиф «Память», написанный на белой бумаге, словно оживал, то вспыхивая, то угасая.

Отец и мать были там.

У мамы глаза распухли и покраснели. Увидев, что я вернулся, она шевельнула губами, но не заплакала вслух. Она вообще человек пугливый, услышит ночью какой-нибудь шум в деревне – и уже полдня ходит перепуганная. Но в тот день, увидав меня, она лишь вцепилась мне в руку, а кисть у нее была холодная, словно ее только что вытащили из воды.

─ Циншань, что бы ты сейчас ни увидел, ничего лишнего не говори, ─ произнесла она.

Я нахмурился.

─ Мама, да что вообще стряслось?

Она не ответила, лишь сжала мою руку еще сильнее.

За храмом предков соорудили временный навес, там дежурили несколько человек: деревенское начальство, люди из поселкового участка полиции и еще двое незнакомцев в темных дождевиках.

Первое, что бросилось мне в глаза – носилки на земле.

Носилки были накрыты черной тканью.

Под черной тканью угадывался человеческий силуэт.

Мои шаги на мгновение замерли.

Хотя я уже всё знал, в то мгновение мне все равно показалось, что это невозможно.

Как дедушка мог умереть?

Дедушка в моих воспоминаниях всегда был крепким: спина слегка сгорблена, а глаза яркие. Зимой пойдет в горы за лекарственными травами – на ногах старые тканевые туфли, штанины туго перехвачены, в руке крепкая палка из древесины унаби. В деревне говорили, что в молодости он мог гоняться по горам за диким кабаном и умел определять направление по шуму ветра.

Он никогда не был похож на человека, способного умереть.

По крайней мере, не должен был умереть так внезапно.

Я подошел к носилкам, в горле будто встал ком.

─ Я взгляну на него.

Один из полицейских протянул руку, преграждая мне путь.

─ Родственник, не волнуйтесь пока, состояние тела довольно специфическое, подождем судмедэксперта…

Я не дослушал его.

─ Я его внук.

Полицейский взглянул на моего отца.

Отец стоял рядом, лицо его было серым и отнуренным, сам он словно постарел на десять лет за одну ночь. Помолчав немного, он кивнул.

Только тогда полицейский медленно опустил руку.

Я присел на корточки и протянул руку, отдергивая черную ткань.

Взглянув лишь раз, я почувствовал, как желудок резко скрутило.

Это был не тот дедушка, какого я помнил.

Лицо деда было синюшно-бледным, губы посинели, глаза полуоткрыты, а зрачки словно затянуты мутной пеленой. Ниже шеи проступал узор сине-черного цвета, густой и частый; он вылезал из-за воротника и тянулся до самого подбородка.

Этот узор был непохож на трупные пятна.

Трупные пятна я видел на фотографиях в интернете, они выглядят иначе.

Эти штуки больше походили на чешую.

Один слой наплывал на другой, мелкая, холодная – будто что-то пыталось прорасти из-под его плоти наружу, да так и не смогло пробиться до конца.

У меня дрогнула рука.

─ Что это такое?

Никто не ответил.

Второй дядя отвернулся и ругнулся сквозь зубы:

─ Грех-то какой…

─ Судмедэксперт сказал, по предварительной оценке – острая сердечная недостаточность, ─ тихо произнес отец.

Я резко вскинул на него глаза.

─ Ты веришь?

Отец приоткрыл рот, но так ничего и не выговорил.

Я, разумеется, не верил.

Будь у дедушки и правда сердечная недостаточность, разве умер бы он вот так?

Пересиливая тошноту, я продолжил осматривать его.

Одежда на деде была порвана в нескольких местах, словно ее изодрали о горные камни. Особенно странно выглядели обе руки: под ногтями забилась грязь, указательный палец правой руки был стерт до кровавого месива, суставы деформированы, будто перед смертью он из последних сил отчаянно скоблил что-то на земле.

─ Где вы его нашли? ─ спросил я у дяди.

Дядя бросил взгляд на стоящего рядом деревенского старосту.

Староста откашлялся и сказал:

─ В глубине Циньлина, возле Старого храма Горного бога.

Старый храм Горного бога.

У меня сжалось сердце.

В детстве я был там один раз.

Не дедушка меня туда водил, я сам тайком убежал. Когда я вернулся, дед побил меня в первый раз в жизни, побил очень больно: палка из унаби охаживала по голеням так, что я от боли не мог заснуть всю ночь.

В тот день он тыкал в меня пальцем и говорил:

─ Чэнь Циншань, запомни: в горах есть такие места, куда человеку ходить нельзя.

Я тогда не смирился и сквозь слезы спросил, почему же ему самому туда ходить можно.

Дедушка долго молчал.

А напоследок сказал лишь одну фразу:

─ Потому что кому-то ходить надо.

Теперь, вспоминая это, я понимал, что те слова на самом деле вовсе не были объяснением.

Они были скорее покорностью судьбе.

Я опустил голову, разглядывая правую руку деда.

Не знаю почему, но мне казалось, что его рука скрючена не естественным образом, а скорее так, словно перед смертью он всё еще что-то сжимал.

Я протянул руку, чтобы прикоснуться.

Мама тут же вскрикнула:

─ Циншань!

Все под навесом уставились на меня.

Я не остановился.

Рука дедушки была очень холодной.

Холодной не по-человечески, а словно камень, долго пролежавший в горном ручье. Я попытался разжать его пальцы, но они окаменели настолько сильно, что почти срослись с грязью.

─ Не трогайте, на месте происшествия… ─ нахмурившись, сказал полицейский.

Он не успел договорить, как правая рука деда вдруг слегка ослабла.

Именно слегка.

Словно он долго ждал и наконец дождался моего возвращения.

Я весь оцепенел.

В то мгновение лампочка под навесом мигнула, а снаружи от ветра шумно затрепетали белые фонари.

Пальцы дедушки сантиметр за сантиметром разжались.

На ладони лежала медная монета.

Монета уже почернела, края были сильно истерты, а через квадратное отверстие посредине продет обрывок красного шнура. Красный шнур был мокрым, словно вымазанным в крови и размытым дождевой водой.

На лицевой стороне монеты были вырезаны два иероглифа.

Укрощение Дракона.

Я не понимал, что это означает.

Но мой отец, увидав эту медную монету, мгновенно изменился в лице.

И не только он.

Второй дядя, деревенский староста и те двое незнакомцев в темных дождевиках – у всех изменились лица.

Особенно у тех двоих незнакомцев.

Прежде они стояли в самом хвосте толпы и всё время молчали. Но когда показалась монета, один из них сделал полшага вперед, и его рука уже скользнула в карман дождевика.

Движение было очень легким, но я его заметил.

Я зажал монету в кулаке, поднял голову и спросил:

─ Что это?

Никто не произнес ни слова.

Староста утер пот со лба и натянуто улыбнулся:

─ Должно быть, старинная вещица, которую твой дед обычно носил с собой.

Эти слова звучали чересчур фальшиво.

Фабрикация была настолько топорной, что у меня даже не было сил возразить.

Я убрал медную монету в карман и снова опустил взгляд на руки дедушки.

Грязь на указательном пальце его правой руки еще не высохла, подушечка была содрана в кровь, а ноготь вывернут. По логике вещей, мертвый человек не может писать, но в тот миг мне в голову неожиданно пришла мысль.

Дедушка не пытался за что-то ухватиться.

Он писал.

Я резко встал.

─ Когда его нашли, его рука была погружена в грязь?

Дядя побледнел.

─ Ты откуда знаешь?

Я ничего не ответил, повернулся и побежал за родовой храм.

Старый храм Горного бога находится неблизко от деревни, но когда они привезли дедушку назад, то вместе с ним забрали и часть земли из-под его тела. Их временно сложили в дровянике за родовой усыпальницей – сказали, ждут людей из уезда для сбора улик.

Когда я вбежал в дровяник, там пахло сырой землей.

На полу была постелена пленка, а на ней лежали несколько кусков сырой грязи и щебня, принесенные из гор.

Я присел на корточки и стал разглядывать их кусок за куском.

Сначала ничего не удавалось разобрать.

Грязь размокла от дождя, да еще ее переносили люди, так что края совершенно развалились.

Пока я не увидел кусок полусохшей желтой глины.

На нем виднелось несколько кривых царапин.

Очень неглубоких.

Если не присматриваться, можно было подумать, что это следы от веток.

Я протянул руку, смахнул прилипшую пыль, и мое сердце вдруг заколотилось чаще.

Это были не обычные царапины.

Это были иероглифы.

Первый иероглиф уже размылся, от него осталось лишь несколько черт.

Второй еще можно было разобрать.

«Верь».

Третий виден отчетливее всего.

«Бай».

Я уставился на этот кусок глины, чувствуя, как спина постепенно холодеет.

Не верь Баю.

Перед смертью дедушка, изодрав палец почти до кости, оставил на земле эти три иероглифа.

Не верь Баю.

Кто такой Бай?

Что за Бай?

Река Бай? Храм Бай? Или человек по фамилии Бай?

В моей голове все смешалось, но перед ушами вдруг прозвучали слова, которые дедушка произнес когда-то давным-давно.

Мне тогда было двенадцать лет.

В деревню пришел чужак, утверждал, что занимается геологической разведкой. Он был одет в чистую, опрятную одежду, носил очки в золотой оправе, улыбался каждому встречному и раздавал деревенским детям конфеты.

Я взял у него одну.

Когда дедушка узнал об этом, он бросил конфету в топку и сжег ее.

Я спросил его, почему.

Дедушка сидел на корточках перед очагом, отблески огня освещали его лицо, и лишь спустя долгое время он сказал:

─ Чэнь Циншань, горцы могут верить беднякам, могут верить злодеям и даже мертвецам.

Я спросил:

─ А кому верить нельзя?

Дедушка поднял глаза и посмотрел на меня:

─ Нельзя верить слишком чистым людям.

Тогда я этого не понял.

А сейчас вспомнил – у того приезжего, кажется, как раз была фамилия Бай.

Но это воспоминание было слишком давним, настолько давним, что я даже не был уверен, не пугаю ли сам себя.

Снаружи дровяника раздались шаги.

Я повернулся и увидел двоих незнакомцев в темных дождевиках, стоявших у дверей.

Капюшоны дождевиков были надвинуты очень низко, и я не мог разглядеть выражения их лиц.

Идущему впереди мужчине было лет тридцати с небольшим, он был высокого роста, с худым лицом и холодным взглядом. Он посмотрел на ком грязи возле моей руки, а затем перевел взгляд на меня.

─ Чэнь Циншань?

Я встал, заслонив кусок грязи спиной.

─ Вы кто такие?

Мужчина не ответил на мой вопрос.

Он достал из-за пазухи черный обложечный футляр с удостоверением, раскрыл его и показал мне.

Я успел разглядеть только длинный номер и очень странную печать.

В самом центре печати располагались три цифры.

749.

Я замер.

Мужчина убрал удостоверение обратно и произнес совершенно ровным тоном:

─ Твой дедушка при жизни сотрудничал с нами.

Я пристально смотрел на него.

─ Какое еще сотрудничество?

Мужчина посмотрел на меня и помолчал пару секунд.

А затем сказал:

─ Сейчас мы не можем тебе сказать.

Я усмехнулся.

Возможно, я слишком устал, а может, мне было слишком страшно, но я вопреки всему усмехнулся.

─ Мой дедушка умер, умер вот так, а вы явились в храм моего рода и говорите мне, что не можете ничего сказать?

Мужчина не разозлился.

Он лишь перевел взгляд на кусок грязи.

─ Это вещь, которую твой дедушка оставил нам.

Я сжал ком глины еще крепче.

─ Он оставил это мне.

Стоявшая за мужчиной молодая женщина сделала шаг вперед.

На вид она была ненамного старше меня, с короткой стрижкой, с неброскими чертами лица, а в руках держала конверт из крафтовой бумаги. Она заговорила чуть мягче мужчины:

─ Чэнь Циншань, ты еще не знаешь, во что ввязался. Каждая вещь, оставленная твоим дедушкой, может тебя погубить.

Я посмотрел на нее.

─ Он уже умер.

Она осеклась.

Я произнес выделяя каждое слово:

─ Сейчас я хочу знать только одно: кто его погубил.

В дровянике воцарилась тишина.

Ветер снаружи обдувал заднюю стену храма, и белый фонарь на углу стены слегка ударялся о деревянный столб, издавая глухие, размеренные звуки.

Прошло много времени, прежде чем мужчина заговорил снова.

─ Твой дедушка не был обычным человеком.

Я молчал.

Он продолжил:

─ И умер он не от сердечной недостаточности.

Мои пальцы судорожно сжались.

Мужчина смотрел на меня, и в его взгляде наконец появилось хоть какое-то изменение.

─ Чэнь Шоушань, седьмой хранитель драконьей жилы Циньлина, скончался три дня назад в Старом храме Горного бога.

─ По предварительным данным, это была ловушка.

─ Эти три иероглифа, оставленные твоим дедушкой перед смертью, могут быть единственной уликой.

У меня в голове зазвенело.

Драконья жила Циньлина.

Хранитель.

Ловушка.

Эти слова рушились на меня одно за другим, но я не мог зацепиться ни за одно из них.

Я видел перед собой только содранную руку дедушки.

Видел, как он стоял на коленях перед храмом Горного бога и до самого последнего мгновения жизни выводил для меня на грязи эти три иероглифа.

Не верь Баю.

Мужчина сделал шаг вперед и понизил голос:

─ Чэнь Циншань, с этого момента внимательно слушай каждое мое слово.

─ Сегодня после наступления темноты, кто бы за тобой ни пришел, кем бы он ни назвался – не уходи с ним.

Я спросил:

─ Включая вас?

Мужчина взглянул на меня.

─ Включая нас.

Я не успел ничего ответить, как со стороны фасада храма внезапно донесся шум.

Кто-то выкрикнул имя моего отца.

Сразу за этим раздался вскрик моей матери.

Этот звук был пронзительным и коротким, словно его перерезали на полуслове.

Я развернулся и выбежал из дровяника.

У входа в родовой храм все оцепенели.

Черная ткань, которой изначально было накрыто тело дедушки, лежала на земле.

Носилки были пусты.

В голове у меня стало абсолютно пусто.

Тело дедушки исчезло.

Лишь тот белый фонарь, висевший под карнизом храма, все так же качался на ветру.

На белой бумаге фонаря неизвестно когда появилась строчка иероглифов.

Почерк был кривым, будто надпись вывели измазанным в крови пальцем.

«Циншань, не верь Баю».

А ниже шла вторая строчка.

«И не верь 749».

----------

«Мертвец возвращается в горы»

У входа в храм предков мгновенно поднялась суматоха.

Первой закричала моя мать.

Её крик прозвучал так, будто её сорвали на полуслове, сдавив горло – вырвавшись наполовину, он резко оборвался. Несколько тёток по соседству, до этого обступивших нас из любопытства, услышав этот звук, тут же шарахнулись назад; у кого-то подогнулись ноги, и она плюхнулась прямо в грязь.

─ Г-где… где труп?

Неизвестно, кто выкликнул это первым.

Эти слова, словно искра, моментально вспыхнули среди людей.

Деревенские с шумом бросились вольные стороны: кто-то побежал внутрь храма, кто-то кинулся укрыться за оградой, а несколько самых смелых мужиков подхватили с земли лопаты и палки, выкрикивая ругательства про «скверну» и «поднявшегося мертвеца», но руки их дрожали так сильно, что они едва могли удержать деревянные древка.

Я стоял на месте, и в голове у меня на мгновение образовалась пустота.

Носилки всё ещё были там.

Чёрная ткань валялась на земле.

А вот человек, который только что лежал под этой тканью, исчез.

На земле не было ни следов волочения, ни следов крови. Грязь размокла от дождя и стала совсем мягкой – если бы кто-то действительно унёс тело дедушки, он не смог бы не оставить хоть каких-то следов ног.

Но дед просто пропал.

Словно его тело никогда здесь и не лежало.

Мой отец стоял возле носилок, лицо его было пугающе бледным.

Он всю жизнь не верил ни во какую чертовщину; когда в детстве дедушка рассказывал о странных вещах в горах, отец всегда говорил, что это старшее поколение пугает детей. Но сейчас его губы несколько раз подрагивали, и он не смог вымолвить ни единого слова.

Мать подскочила и вцепилась мне в руку.

─ Циншань, не смотри, не подходи туда!

Её пальцы сжали мою руку до боли.

Я опустил голову и взглянул на неё, только тогда заметив, что её дрожит мелкая дрожь.

─ Мам, а где дед?

Слёзы у неё хлынули градом, но она всё равно мёртвой хваткой тянула меня назад.

─ Ты не спрашивай!

─ Как это я могу не спрашивать?! ─ голос мой резко взлетел.

─ Человек только что был здесь, а теперь пропал, и ты говоришь мне не спрашивать?!

Мать опешила от моего крика.

В следующее мгновение мужчина в чёрном дождевике прошёл мимо меня.

Он двигался очень быстро, но без суеты: подошёл прямо к носилкам, присел на корточки, протянул руку, коснулся белой ткани на них, а затем поднёс пальцы к носу и понюхал.

Сельчане, стоявшие рядом, увидев, что он трогает эту вещь, от испуга отступили ещё на шаг.

Мужчина поднял голову; его голос прозвучал очень холодно.

─ Всем отступить за пределы храма предков, не затаптывайте место происшествия.

Никто не шелохнулся.

Он достал из-за пазухи удостоверение и сразу протянул его тому полицейскому из волостного участка.

Полицейский хотел было что-то сказать, но, увидав документ, изменился в лице и тут же повернулся, закричав:

─ Все наружу! Не обступать! Посторонним отступить назад!

Только тогда деревенские начали расходиться.

Кто-то тихо спросил:

─ Да кто эти двое вообще такие?

Никто не ответил.

Но чем меньше было ответов, тем становилось страшнее.

Я не отступил.

Я пристально смотрел на этого мужчину, и в груди у меня волна за волной нарастала тяжесть.

─ Ты что, с самого начала знал, что так будет?

Мужчина не взглянул на меня.

Он лишь достал пару чёрных перчаток, надел их и откинул упавшую на землю чёрную ткань.

Я рванулся к нему и схватил его за плечо.

─ Я с тобой разговариваю!

В тот же миг я почувствовал, как воздух вокруг переменился.

Стоявшая за его спиной короткостриженая женщина тут же протянула руку и надавила мне на запястье. С виду она казалась худой, но сила в ней была огромной: от её захвата у меня онемела половина руки.

─ Чэнь Циншань, успокойся.

─ Успокойся? ─ я уставился на неё, едва не сквозь зубы процедив: ─ Умер мой дедушка.

Она не разжала пальцев.

─ Я знаю.

─ Знаешь ты ни хрена.

Едва эти слова вырвались у меня, я сам обомлел.

В обычной жизни я не был таким человеком.

Когда я работал в городе и начальник ругал меня, я в худшем случае просто стоял, опустив голову, и слушал. Когда клиент среди ночи заставлял меня переделывать макеты, я тоже лишь отвечал: «Хорошо».

Но той ночью всё было иначе.

Дедушка умер, и умер загадочным образом.

Я только что обнаружил иероглифы, оставленные им перед смертью, а его тело исчезло у всех на глазах.

И тут появились эти двое, называющие себя сотрудниками Бюро 749, и на каждом шагу твердили, что ничего не могут мне сказать.

Кто угодно на моём месте не смог бы сохранить спокойствие.

Короткостриженая женщина некоторое время смотрела на меня, а затем отпустила руку.

─ Меня зовут Шэнь Чжаое, ─ она указала на мужчину, сидевшего на корточках у носилок. ─ Его зовут Лу Чэнь.

Я ничего не сказал.

Она продолжила:

─ Мы пришли сюда не для того, чтобы навредить твоему дедушке. Если бы мы хотели уничтожить улики, мы бы только что не дали тебе увидеть тот комок грязи.

Я холодно ухмыльнулся.

─ А надпись на фонаре?

Шэнь Чжаое на мгновение замолчала.

Я повернул голову к белому фонарю под карнизом.

Ветер всё ещё дул.

Эта строчка кровавых иероглифов слегка расплылась на бумаге фонаря, цвет её был тёмно-красным, словно кровь только что выдавили из плоти.

«Циншань, не верь Баю».

«И не верь 749».

Я ткнул пальцем в эту строчку и спросил её:

─ Это тоже улика?

Шэнь Чжаое ответила не сразу.

Вместо неё поднялся Лу Чэнь.

Он посмотрел на фонарь, взгляд его был очень мрачным.

─ Это писал не твой дедушка.

Я резко обернулся к нему.

─ С чего ты это взял?

Лу Чэнь поднял палец и указал на иероглифы на фонаре.

─ Почерк не совпадает.

Я застыл.

Он повернулся и посмотрел на меня.

─ Те три иероглифа, что твой дед перед смертью нацарапал на грязи, имеют нажим книзу, и завершение черт очень тяжёлое. Это показывает, что в его пальцах тогда уже не было сил, и ему приходилось опираться всей рукой.

Он сделал небольшую паузу.

─ А на фонаре эти несколько строчек написаны лёгкими чертами, изломы быстрые, у писавшего была очень твердая рука.

Я уставился на него.

─ И что из этого?

Лу Чэнь произнёс:

─ Из этого следует, что тот, кто писал на фонаре, не был умирающим человеком.

─ А кто это был?

На этот раз он не ответил.

Перехватила разговор Шэнь Чжаое:

─ Кто-то хочет, чтобы ты усомнился в нас.

Я издал короткий смешок.

─ А разве я не должен сомневаться?

Лу Чэнь посмотрел на меня и sudden спросил:

─ А где медная монета твоего деда?

Я подсознательно похлопал себя по карману.

Взгляд Лу Чэня слегка дернулся.

─ Всё ещё при тебе?

─ А тебе-то какое дело?

─ Если она всё ещё при тебе, ты пока не умрёшь.

Эти слова были произнесены настолько спокойно, что у меня по спине пробежал мороз.

Я спросил:

─ Что это значит?

Лу Чэнь объяснять не стал.

Он присел на корточки и приподнял тот слой белой ткани возле носилок.

Только что внимание всех было приковано к исчезнувшему телу, и никто не заметил, что под носилками появился слой пепла.

Пепел этот был очень мелким, с синеватым отливом на чёрном, будто сожжённая бумажная зола или чешуйки, счищенные с какого-то животного.

Шэнь Чжаое, увидав этот слой пепла, наконец изменилась в лице.

Она опустилась на корточки, пинцетом подцепила немного пепла и положила его в прозрачный пакетик.

─ Пепел для манения трупов.

Голос Лу Чэня стал ещё тише.

─ Уверена?

Шэнь Чжаое кивнула.

Я не понимал, о чём они говорят, но от слов «пепел для манения трупов» у меня мурашки пошли по коже.

─ Что ещё за пепел для манения трупов?

Шэнь Чжаое посмотрела на меня и помешкала, словно раздумывала, стоит ли говорить.

Однако Лу Чэнь ответил прямо:

─ Старое поверье в районах Циньлина. Если после смерти человека посыпать его таким пеплом, то до седьмого дня тело утащат обратно в горы.

У меня перехватило горло.

─ Кто утащит?

Лу Чэнь сказал:

─ То, что сидит в горах и хочет его возвращения.

Вокруг в одно мгновение всё затихло.

Даже плач сельчан и их разговоры словно задавило ветром.

Моя мать вдруг зарыдала в голос.

─ Я же говорила, что нельзя возвращаться… Я же говорила, что старика нельзя привозить из гор…

Я повернул голову к ней.

─ Мам, да что ты знаешь?

Лицо её было мертвенно-бледным, губы тряслись, но она ни за что не соглашалась говорить дальше.

Отец с силой надавил ей на плечо и произнёс сиплым голосом:

─ Не говори здесь ничего.

─ Почему это нельзя говорить? ─ я смотрел на них. ─ Дедушка умер, до каких пор вы собираетесь от меня всё скрывать?

Отец отвел взгляд.

До меня вдруг дошло.

Они оба что-то знали.

По крайней мере, они знали, что дедушка не был обычным стариком, который ходил в горы собирать целебные травы.

Только я один ничего не знал.

Я, как дурак, сидел в городе, переделывал плакаты, просиживал ночи напролет, ел еду из доставок и думал, что уже вырвался из этой горной глуши.

Но то, что таилось в горах, никогда меня не отпускало.

Оно просто ждало.

Ждало, пока дед умрет.

Ждало, пока я вернусь.

В этот момент за пределами храма предков внезапно раздались торопливые шаги.

Вбежал молодой парень из деревни, лицо его было белым как бумага.

─ Дядя Чэнь! Дядя Чэнь!

Он звал моего отца.

Отец повернул голову.

─ Что стряслось?

Парень задыхался так, что едва мог перевести дух, и указывал пальцем на восточную окраину деревни.

─ У твоего… у дверей вашего старого дома…

У моей матери подкосились ноги, она едва не упала.

Отец подхватил её, голос его изменился:

─ Что со старым домом?

Парень сглотнул слюну.

─ Кто-то стучит в дверь.

Все обомлели.

Отец разозлился:

─ Да кто может так стучать, чтобы испугать тебя до полусмерти?

Парень едва не плакал.

─ Там никого нет.

Он указывал наружу, голос его дрожал:

─ Дверь сама стучит.

─ Тук, тук, тук.

─ Постучит три раза, помолчит немного, и снова три раза.

─ Я крикнул: «Кто там?»

─ А изнутри мне кто-то ответил.

У меня кожа на голове мгновенно одеревянела.

Мать уже не могла плакать, а лишь мёртвой хваткой вцепилась в рукав отца.

Лу Чэнь спросил:

─ Что ответили изнутри?

Парень взглянул на меня, и в его глазах был дикий ужас.

─ Он сказал…

─ «Циншань уже вернулся?»

Моё дыхание перехватило.

Чей это был голос, я знал и без вопросов.

Дедушка.

Шэнь Чжаое тут же встала.

─ Нельзя давать ему открыть дверь.

Мой отец вспыхнул:

─ Это мой дом!

Лу Чэнь посмотрел на него:

─ Теперь уже нет.

Отец поперхнулся этими словами, лицо его перекосилось от злости.

Но Лу Чэнь не стал ничего объяснять и сразу сказал стоящему рядом полицейскому:

─ Оцепите храмовый комплекс. Все остаются здесь. Без моего разрешения в старый дом никто не входит.

Сказав это, он повернулся и пошёл к выходу.

Я направился за ним.

Шэнь Чжаое перегородила мне путь:

─ Тебе нельзя.

Я посмотрел на неё:

─ Это мой дом.

─ А ещё это может быть ловушкой, ─ ответила она.

─ Я знаю.

─ Знаешь и всё равно идёшь?

Я достал из кармана медную монету.

Чёрная медная монета лежала на ладони, холодная, как лёд.

─ Вы же сами говорили: пока она при мне, я первое время не умру?

Шэнь Чжаое ничего не ответила ─ ей нечего было возразить.

Лу Чэнь, стоявший впереди, обернулся и посмотрел на меня.

Не знаю, показалось мне или нет, но его взгляд отличался от прежнего.

Это не было доверием.

Скорее, переоценкой.

Спустя несколько секунд он сказал:

─ Держись строго за мной.

От храмового комплекса до нашего старого дома нужно было пройти через полдеревни.

Ночной туман становился всё гуще.

Грунтовая деревенская дорога размокла от дождя; когда наступаешь, раздаётся липкое чвяканье воды. Двери старых домов по обе стороны были наглухо закрыты, из дверных щелей то и дело мелькали чьи-то глаза и тут же испуганно прятались обратно.

Никто не смел выйти наружу.

В Чэньцзягоу никогда ещё не было так тихо.

Так тихо, словно вся деревня притворялась мёртвой.

Когда мы почти подошли к старому дому, я услышал стук в дверь.

Дон.

Три раза.

Звук был негромким, но очень чётким.

Словно кто-то медленно стучал костяшками пальцев по деревянной двери.

Пауза.

И снова три удара.

Дон.

У меня сдавило грудь, ладони мгновенно взмокли.

Эта дверь была мне слишком знакома.

В детстве я каждый день открывал её, возвращаясь из школы. Дедушка сидел во дворе на бамбуковом стуле, под рукой стоял чайник с крепким чаем, и, увидав меня, он всегда ворчал:

─ Опять где-то носился, оглашенный?

Сейчас дверь всё так же стояла там.

И звук был точно таким же, как прежде.

Вот только тот, кто стучал, не должен был находиться за дверью.

Лу Чэнь поднял руку, давая знак остановиться.

Он достал из-за пояса короткий чёрный жезл, а Шэнь Чжаое вынула из сумки лист жёлтой бумаги, на котором красными линиями было нарисовано что-то непонятное мне.

Стук в дверь внезапно прекратился.

Из тумана донёсся очень тихий голос.

Старый, хриплый.

Но до того знакомый, что у меня к горлу подступил комок, а глаза обжёг слезами.

─ Чиншань.

Я весь оцепенел.

Это действительно был голос дедушки.

─ Чиншань, открой дверь.

─ Дедушка вернулся.

Я сделал шаг вперёд.

Шэнь Чжаое резко схватила меня за руку:

─ Не откликайся.

Моё горло перехватило спазмом:

─ Он снаружи. Не внутри.

─ Вот именно поэтому и нельзя откликаться, ─ вполголоса проговорила Шэнь Чжаое.

Голос за дверью раздался снова.

На этот раз в нём звучал лёгкий вздох:

─ Чиншань, ты что, не признаёшь дедушку?

Мои глаза мгновенно покраснели.

Я прекрасно понимал, что всё это неправильно.

Прекрасно знал, что дедушка уже умер.

Но стоило звучать этому голосу, как я не мог совладать с собой.

Люди устроены именно так.

Пока человек жив, всегда кажется, что обо всём ещё успеется поговорить потом.

А когда он умирает, то пусть ты и знаешь, что перед тобой фальшивка, всё равно хочешь услышать ещё хоть слово.

Лу Чэнь неожиданно спросил:

─ Чэнь Шоушань перед смертью учил тебя каким-нибудь словам?

Я обомлел.

Дедушка учил меня слишком многому.

В горах нельзя называть своё полное имя.

Если ночью слышишь, как за спиной кто-то зовёт тебя, ─ не оглядывайся.

Когда мертвец возвращается в дом и стучит три раза ─ не отзывайся.

И ещё кое-что.

В детстве я спросил дедушку: если настанет день, когда он умрёт, а потом вернётся ко мне, смогу ли я открыть дверь?

Дедушка тогда сидел во дворе и строгал бамбуковую дранку. Услышав это, его нож на мгновение замер.

Он сказал:

─ Сможешь.

Я тогда очень обрадовался.

Но следующей фразой дедушки было:

─ Но сначала ты должен спросить у него кое-что.

Я уставился на дверь и медленно произнёс:

─ Дедушка.

Шэнь Чжаое изменилась в лице:

─ Не окликай!

Я не обратил на неё внимания.

Глядя на эту дверь, я заговорил, и голос мой слегка дрожал:

─ Ты раньше говорил: если ты умрёшь и вернёшься ко мне, я могу открыть дверь.

За дверью стало тихо.

Я продолжил:

─ Но сперва я должен задать тебе один вопрос.

Туман клубился перед дверью.

Голос откликнулся лишь спустя долгое время:

─ Спрашивай.

Я стиснул зубы и выговорил слово за словом:

─ Когда мне было двенадцать лет, я тайком пробрался в Старый храм Горного бога. Сколько ударов палкой ты мне тогда отсыпал?

За дверью стояла тишина.

Гробовая тишина.

Моё сердце колотилось так быстро, что едва не ломало рёбра.

Три секунды.

Пять секунд.

Десять секунд.

Голос за дверью наконец прозвучал снова.

Это по-прежнему был голос дедушки.

Но на этот раз в нём появилось едва уловимое, неописуемое оцепенение.

─ Три удара.

Я прикрыл глаза.

Неверно.

Дедушка в тот год всыпал мне семь ударов.

Ни ударом меньше.

А избив, он ещё и сварил мне миску с яичницей-глазуньей, сказав, что семь ударов были для Горного бога, а яйцо ─ чтобы загладить вину передо мной.

Я открыл глаза и посмотрел на Лу Чэня:

─ Это не он.

Лу Чэнь кивнул.

Практически в то же мгновение деревянная дверь старого дома с грохотом распахнулась наружу.

Поток тошнотворно-холодного ветра вырвался из дверного проёма.

Меня отбросило назад на полшага.

За дверью никого не было.

Но прямо за порогом сидел труп.

Мой дедушка.

Он сидел спиной к нам, всё ещё облачённый в тот самый саван, который перед погребением накрывали чёрным полотном. Голова была слегка опущена, обе руки лежали на коленях, ровно и чинно.

Словно он прошёл весь путь от храмового комплекса и, устав, присел отдохнуть у дверей собственного дома.

Издалека донёсся плач моей матери.

А я не мог вымолвить ни звука.

Потому что я увидел: на спине у дедушки была наклеена полоска жёлтой бумаги.

Жёлтая бумага намокла от дождя, ее края прилипли к савану.

На ней киноварью были написаны четыре иероглифа.

Хранитель жилы.

А ниже располагались ещё два иероглифа поменьше.

Возвращение в горы.

Лу Чэнь уставился на жёлтую бумагу, и его лицо впервые окончательно потемнело.

Шэнь Чжаое тихо промолвила:

─ Не успели.

─ Что «не успели»? ─ спросил я.

Она посмотрела вглубь хребта Циньлин.

Чёрный, тяжеловесный горный хребет давил на ночную тьму, подобно гигантскому зверю, припавшему к земле.

В следующее мгновение из гор внезапно донёсся крайне низкий, глухой гул.

Похожий на раскат грома.

И в то же время не похожий.

Больше похоже на то, будто что-то перевернулось на самого глубокого залегания глубине.

Жёлтая бумага на спине дедушки зашуршала под порывом ветра.

Лу Чэнь вполголоса произнёс:

─ Первая печать сорвана.

----------

«Номер дедушки»

После этого глухого звука в Чэньцзягоу замолкли все собаки.

Не одна и не две.

Вся деревня внезапно затихла, будто каждому псу зажали пасть.

Обычно по ночам жёлтая собака с восточного края и чёрная с западного перелаивались друг с другом. Стоило чужаку пройти мимо чьих-то ворот, как собачий лай разносился от одного конца деревни до другого.

Но в тот миг ни один пёс не издал ни звука.

Лишь ветер дул со стороны Циньлина, принося с собой сырой, отдающий гнилью запах земли.

Я стоял перед старым домом и смотрел на дедушку, сидевшего снаружи у порога. На какое-то мгновение я даже забыл, как дышать.

Он опустил голову, сидя к нам спиной.

Погребальные одежды намокли от дождя и облепили тело, отчего он казался ещё более худым. Жёлтая бумага на его спине раз за разом поддрагивала за уголками.

Хранитель жилы.

Возвращение в горы.

Эти шесть иероглифов впились мне в глаза, словно гвозди.

Я хотел подойти и помочь дедушке подняться.

Но стоило мне сделать полшага, как Лу Чэнь крепко схватил меня за плечо.

─ Не трогай его.

Я резко обернулся.

─ Это мой дедушка.

Лу Чэнь смотрел на меня, понизив голос до шепота:

─ Я знаю.

─ Что ты знаешь?

Я одним движением сбросил его руку.

─ С самого начала и до сих пор вы не сказали ни слова правды. Вы знаете, кто мой дед, знаете, как он умер, знаете, почему вернулся, но ничего не говорите.

Я ткнул пальцем в жёлтую бумагу на спине дедушки, и моя рука дрожала.

─ И теперь ты говоришь мне не трогать его?

Лу Чэнь не разозлился.

Он лишь смотрел на труп за порогом, и его лицо стало ещё мрачнее, чем прежде.

─ Чэнь Циншань, если ты хочешь, чтобы его похоронили как человека, не трогай.

От этих слов я весь замер.

Шэнь Чжаое подошла ко мне и тихо сказала:

─ Твой дедушка сейчас – не просто тело.

Я посмотрел на неё.

─ А что тогда?

Она поджала губы.

─ Это письмо.

Я не понял.

Шэнь Чжаое посмотрела на жёлтую бумагу на спине дедушки и произнесла:

─ Кто-то приставил его обратно сюда не для того, чтобы ты увиделся с ним в последний раз, а чтобы передать эти слова нам.

Лу Чэнь добавил:

─ И тебе тоже.

Ветер вырвался со двора старого дома, дверная створка слегка качнулась, издавая тихий скрип.

Звук был совсем слабым, но моя мама от испуга заплакала.

Отец поддерживал её, они спотыкаясь прибежали сзади, и едва мама увидела дедушку за порогом, как обмякла.

─ Папа…

Отец мёртвой хваткой обнял её, с побелевшими губами, но подойти не дал.

Он смотрел на дедушку, и в его глазах что-то дрожало.

Я никогда не видел отца таким.

В молодости он работал на стройках, сломал два ребра, но даже тогда, вернувшись домой, не проронил ни слезинки. А сейчас, глядя на спину дедушки, он словно разом стал вдвое ниже.

Я спросил его:

─ Папа, ты что, всё знал заранее?

Отец не смотрел на меня.

Я сделал шаг вперёд.

─ Ты знал, что дедушка – не обычный сборщик трав, верно?

Мама вдруг вцепилась в руку отца и с плачем застрясла головой:

─ Не говори, не говори…

Отец зажмурился.

Лишь спустя долгое время он сипло проговорил:

─ Твой дед не разрешал говорить.

Опять эти слова.

Во мне вспыхнула ярость.

─ Он не разрешал говорить, и вы правда скрывали это от меня всю жизнь?

Отец поднял глаза и посмотрел на меня.

От этого взгляда я вдруг не смог продолжить.

Его глаза были ужасно красными.

Это была не вина.

Это был страх.

Мой отец боялся.

Боялся говорить о дедушке, боялся, что я узнаю, и боялся, что те твари из гор, узнав, что мне известно, придут к нашему дому.

Лу Чэнь не дал нам времени спорить дальше.

Он достал из-за воротника маленькую рацию и тихо сказал несколько слов. Вскоре со стороны родового храма пришли двое людей в чёрных дождевиках с металлическими ящиками в руках.

Они действовали быстро и, едва подойдя к дверям старого дома, начали оцеплять место.

Красную ленту протянули от дверей до ограды, в землю вткнули несколько маленьких фонарей, их свет был очень холодным, отчего спина дедушки казалась похожей на промокшего под дождём бумажного человека.

Деревенские жители стояли вдалеке на другом конце грунтовой дороги, никто не смел подойти ближе.

Кто-то тихо прошептал: ─ Старый Чэнь прогневал горного бога.

Другой тут же оборвал его: ─ Заткнись, не кричи глупостей.

Некоторые смотрели на меня.

Этот взгляд появился снова.

Прячущийся, испуганный, с какой-то неясной обидой.

Словно я был не тем, у кого только что умер дед, а тем, кто принёс беду в деревню.

Мне вдруг стало очень одиноко и тяжело.

С того момента, как раздался звонок, и до сих пор меня постоянно подталкивали разные события. Дедушка умер, тело исчезло, потом вернулось. Все вокруг будто бы что-то знали, и только я оставался в неведении посреди этого.

Я ведь его внук.

Но я даже не знал, что именно он охранял всю свою жизнь.

Лу Чэнь надел перчатки и подошёл к дедушке сзади.

Он не стал сразу трогать тело, а сначала присел, чтобы осмотреть жёлтую бумагу.

Шэнь Чжаое тоже присела, достала тонкий фонарик и посветила на край бумаги.

Я заметил, что её пальцы держались ровно, но брови были сильно сдвинуты.

─ Бумага старая, ─ сказала она. ─ Ей не меньше десяти лет.

Лу Чэнь спросил:

─ А иероглифы?

─ Свежие.

Шэнь Чжаое пинцетом осторожно соскребла немного киновари и положила в прозрачный пакетик.

─ Это не обычная киноварь, в неё подмешан прах.

У меня подступила тошнота к горлу.

Лицо Лу Чэня не изменилось, он лишь спросил:

─ Чей?

Шэнь Чжаое взглянула на меня и не стала отвечать сразу.

Лу Чэнь всё понял.

Он глухо произнёс:

─ Самого Чэнь Шоушаня?

Шэнь Чжаое кивнула.

Меня обдало морозом.

─ Что это значит?

Шэнь Чжаое встала и посмотрела на меня.

─ Эту бумагу не наклеил кто-то посторонний в последний момент, чтобы напугать. Её приготовили заранее.

─ Кто приготовил?

Она промолчала.

Лу Чэнь ответил за неё:

─ Твой дедушка.

Я ошеломлённо замер.

Дождь стекал по карнизу, капля за каплей стуча по зелёным каменным плитам.

Глядя на бумагу на спине дедушки, я вдруг почувствовал, как в моей голове оборвалась какая-то нить.

─ Ты хочешь сказать, мой дедушка заранее знал, что умрёт?

Лу Чэнь не стал отрицать.

─ По крайней мере, он знал, что если умрёт в Циньлине, то тело может не вернуться, ─ сказал он.

У меня пересохло в горле.

─ Тогда зачем он всё равно пошёл?

Лу Чэнь молчал.

Я уставился на него.

─ Говори же.

Шэнь Чжаое тихо вздохнула.

─ Потому что он был хранителем жилы.

За этот вечер я слышал это словосочетание уже в третий раз.

Раньше я никогда не слышал его от дедушки.

Он учил меня распознавать лекарственные травы, учил смотреть на облака и предсказывать дождь, учил запоминать дорогу в горах, избегать обвалов, определять время по следам диких зверей.

Но он никогда не говорил ни о каком хранителе жилы.

Я посмотрел на Шэнь Чжаое.

─ Кто такой хранитель жилы?

Она не ответила сразу.

Но Лу Чэнь достал из внутреннего кармана конверт из крафтовой бумаги.

Конверт был очень старым, с потёртыми добела уголками, а на месте склейки стоял красный штамп.

Он протянул конверт мне.

─ Посмотри сам.

Я взял его, и когда пальцы коснулись бумаги, то обнаружил, что конверт отлично сохранился, словно внутри лежал плотный картон.

На лицевой стороне была написана строка:

749-й отдел по расследованию аномальных фольклорных phenomena · Циньлинский архив.

Ниже стоял номер.

QL-07-Хранитель жилы.

Мои пальцы замерли.

Лу Чэнь сказал:

─ QL – это Циньлин, 07 – седьмой по счёту.

Я медленно поднял голову.

─ Кто седьмой?

Лу Чэнь смотрел на меня.

─ Твой дедушка, Чэнь Шоушань.

Я открыл конверт.

Внутри был всего один отпечатанный лист.

Словно кто-то нарочно дал мне посмотреть только первую страницу.

Бумага уже пожелтела, на ней была наклеена чёрно-белая фотография.

На снимке дедушка выглядел куда моложе, чем в моих воспоминаниях, спина прямая, на нём был выцветший старый френч-чжуншань, а глаза оставались очень яркими.

Рядом с фотографией значилось:

Имя: Чэнь Шоушань.

Позывной: Хранитель жилы.

Статус: Консультант первого класса по аномальным фольклорным phenomena.

Зона ответственности: Северные отроги Циньлина.

Содействующая организация: 749-й отдел по расследованию аномальных фольклорных phenomena.

Состояние: Постоянный риск потери связи.

Примечание: Без крайней необходимости не отзывать из Циньлина.

Я впился взглядом в слова «без крайней необходимости не отзывать из Циньлина».

И вдруг вспомнил, как в детстве дедушка очень редко покидал деревню.

В тот год, когда я поступал в университет, он изначально обещал проводить меня в Сиань. Вещи уже были собраны, но на следующее утро до рассвета он сидел во дворе, курил самокрутку и сказал, что не поедет.

Я тогда даже разозлился, подумав, что он меня не любит.

Он сказал, что в горах возникли дела.

Я спросил, какие дела могут быть важнее, чем проводить внука в университет.

Он долго молчал и лишь ответил:

─ Циншань, дедушка не может уехать.

Тогда я решил, что старику просто жаль бросать дом.

И только теперь понял: он действительно не мог уехать.

Я сжал бумагу, суставы пальцев побелели.

─ Он был вашим человеком.

Лу Чэнь молчал.

Я поднял глаза на него.

─ Раз он был вашим человеком, где вы были, когда он умирал?

Вокруг разом стемнело и затихло.

Даже Шэнь Чжаое не подхватила разговор.

Лу Чэнь смотрел на меня, и на его суровом застывшем лице наконец появилась едва заметная трещина.

Но он быстро вернул прежнее выражение.

─ На этот вопрос я сейчас ответить тебе не могу.

Я усмехнулся.

─ Опять «нельзя говорить»?

─ Дело не в том, что нельзя.

Лу Чэнь бросил взгляд на тело дедушки.

─ Дело в том, что я и сам расследую это.

Эти слова заставили меня опешить.

Лу Чэнь достал из кармана сложенную бумагу и передал её Шэнь Чжаое.

Шэнь Чжаое развернула её, пробежала взглядом, и лицо её изменилось.

Я спросил:

─ Что это?

Она не ответила.

Зато Лу Чэнь произнёс:

─ Перед тем как уйти в горы, твой дедушка получил один приказ.

─ От кого?

─ По внутреннему каналу Бюро 749.

─ А содержание?

Лу Чэнь смотрел на меня.

─ Ему приказали отправиться в Старый храм Горного бога и проверить состояние печати.

Я тут же переспросил:

─ Значит, это вы заставили его пойти?

Лу Чэнь качнул головой.

─ Проблема как раз в этом.

Его голос понизился.

─ Приказ действительно был отправлен по внутреннему каналу связи, но мы не можем найти отправителя.

Мои мысли сжались в тугой узел.

─ Что это значит?

Шэнь Чжаое снова сложила бумагу.

─ Это значит, что кто-то с доступом к Бюро 749 заманил твоего дедушку в Циньлин.

Снова налетел ветер.

Мне внезапно стало невероятно холодно.

Строчка с фонаря из первой главы снова всплыла в памяти.

«И не верь Бюро 749».

Дедушка написал это не просто так.

И это не было чьим-то случайным запугиванием.

Внутри Бюро 749 действительно крылись проблемы.

Я смотрел на Лу Чэня.

─ Значит, человек, который погубил моего дедушку, может быть среди вас.

Лу Чэнь не стал возражать.

Он лишь произнёс:

─ Может.

─ И с чего вдруг я должен вам верить?

Лу Чэнь долго смотрел на меня.

Затем сказал:

─ Можешь не верить.

─ Но сейчас тебе остаётся только сотрудничать с нами.

Я холодно смотрел на него.

─ Это угроза?

─ Это факт.

Он указал в сторону хребта Циньлин.

─ Первая печать открылась. Улики, оставленные дедом перед смертью, предупреждают не только тебя, но и нас. Тот, кто погубил его, уже начал действовать, и следующий шаг обязательно затронет тебя.

Я хотел сказать что-то ещё, но стоящая рядом Шэнь Чжаое вдруг присела на корточки.

Она разглядывала погребальное одеяние деда.

─ Подождите.

Лу Чэнь тут же повернул голову.

─ Что такое?

Шэнь Чжаое не ответила. Вместо этого она протянула руку и слегка надавила на ткань на спине деда.

Я тоже посмотреть туда.

На погребальном одеянии деда, на спине ближе к пояснице, будто виднелся очень тонкий шов.

Прошито было очень плотно.

Если не присматриваться, разглядеть было совершенно невозможно.

Шэнь Чжаое, нахмурившись, сказала: ─ Здесь кто-то побывал.

Моё сердце вдруг ёкнуло.

─ Не так.

Они оба посмотрели на меня.

Я подошёл и присел за спиной деда.

Шэнь Чжаое взглянула на Лу Чэня.

Лу Чэнь не стал меня останавливать.

Я протянул руку и ощупал этот шов.

Стежки были очень мелкими, но направление – обратным.

Когда я был маленьким и рвал одежду, её всегда зашивал дед. Руки у него были грубые, но шил он очень хорошо. Только была у него одна привычка: закрепляя нить, он обязательно заправлял её внутрь и никогда не оставлял кончик снаружи.

Потому что он говорил:

«Если торчит кончик нити, за него легко зацепиться душе».

Эти слова я всегда считал просто суеверием.

Но у шва перед моими глазами кончик нити торчал снаружи.

Шил не дед.

По крайней мере, не живой дед.

Мой голос немного огел.

─ Вспорите.

Шэнь Чжаое смотрела на меня.

─ Ты уверен?

Я кивнул.

─ Это не его стежки.

Шэнь Чжаое больше ничего не спрашивала. Достав ножик, она осторожно распорола тонкий шов.

С изнанки погребального одеяния был подшит тонкий слой вощёной бумаги.

Бумага уже отсырела, но то, что было внутри, ещё не испортилось.

Шэнь Чжаое достала это пинцетом.

Это была фотография.

Половина старого снимка.

Края обгорели, остались только верхняя часть туловища троих людей.

Слева – молодой дед.

Справа – незнакомый мне мужчина средних лет в куртке старого фасона, с тяжелыми бровями.

Человек посередине бросался в глаза больше всех.

Белая рубашка, очки в золотой оправе, на лице улыбка.

Такая улыбка – очень мягкая и очень чистая.

Настолько чистая, что у меня сжалось сердце.

Я почти мгновенно вспомнил того чужака, который в моём детстве приезжал в деревню раздавать конфеты.

Я спросил: ─ Кто он?

Лу Чэнь не ответил.

Шэнь Чжаое тоже молчала.

Их молчание уже дало ответ.

Я уставился на оборотную сторону фотографии.

Там виднелась строчка очень бледных иероглифов.

Написано словно рукой молодого деда.

«Деревня Байхэ, ночь перед запечатыванием колодца».

Деревня Байхэ.

Бай.

Я посмотрел на Лу Чэня.

─ «Не верь Баю» – это про него или про деревню Байхэ?

Лу Чэнь взял фотографию и долго разглядывал её.

Лицо его стало ещё темнее, чем прежде.

─ Возможны оба варианта.

Я указал на мужчину в белой рубашке в центре фотографии.

─ Кто он всё-таки такой?

Лу Чэнь помолчал несколько секунд.

─ Бай Цзиняо.

Я запомнил это имя.

─ Кем он приходился моему деду?

Лу Чэнь сказал: ─ Человеком, которому твой дед раньше доверял больше всего.

На душе у меня стало тяжело.

─ Тоже из Бюро 749?

─ Когда-то был.

Когда-то был.

Эти три слова пугали сильнее, чем прямой ответ.

Я продолжил спрашивать: ─ А потом?

Лу Чэнь убрал фотографию в прозрачный пакет для вещественных доказательств.

─ Потом он умер.

Я уставился на него.

─ Мертвец может погубить моего деда?

Прежде чем Лу Чэнь успел ответить, рация вдруг зашипела.

Звук был очень резким.

После треска раздался торопливый мужской голос:

─ Капитан Лу, с деревней Байхэ прервалась связь.

Лицо Лу Чэня мгновенно изменилось.

─ Когда это произошло?

─ Полчаса назад. Мы, как вы и требовали, связывались с местным пунктом связи, но телефонная и спутниковая связь полностью прервались. Последние переданные кадры… какие-то странные.

Голос Лу Чэня стал мрачным.

─ Передавай сюда.

На том конце рации ненадолго замолкали.

Вслед за этим экран планшета в руках Шэнь Чжаое зажёгся.

На экране было короткое видео.

Картинка сильно тряслась, будто кто-то бежал с телефоном в руках.

В ночной темноте виднелся старинный колодец.

Край колодца обступили люди.

Они стояли у самого колодца опустив головы, не шевелясь, будто к чему-то прислушивались.

На видео не было слышно ни шума ветра, ни шагов.

Только плач.

Плач множества людей.

Мужчины, женщины, старые и молодые – звуки доносились со дна колодца, поднимаясь слой за слоем.

Тот, кто снимал видео, тяжело дышал. Объектив вдруг завалился в сторону и запечатлел камень у колодца.

На камне были высечены два иероглифа.

«Око дракона».

В следующую секунду из видео раздался хриплый голос старика.

Как только раздался этот голос, кровь у меня в жилах стыла.

Это был дед.

Он сказал:

«Циншань, не ходи в деревню Байхэ».

На этом видео обрывалось.

Во дворе воцарилась мёртвая тишина.

Я уставился на погасший экран, а в ушах всё ещё эхом отзывались дедовы слова.

«Не ходи в деревню Байхэ».

Но на обороте фотографии написано «деревня Байхэ».

Улика, оставленная дедом перед смертью, указывала на деревню Байхэ.

Теперь связь с деревней Байхэ пропала, а из колодца доносился его голос.

Лу Чэнь убрал рацию.

─ Шэнь Чжаое, готовимся к выходу в горы.

Шэнь Чжаое кивнула.

Я посмотрел на них.

─ Я тоже пойду.

Лу Чэнь не повернул головы.

─ Исключено.

─ Эту фотографию нашел я.

─ Вот именно поэтому тебе и нельзя идти.

Я подошёл к нему.

─ Улики, оставленные дедом перед смертью, понятны мне. Фотографию в погребальном одеянии тоже нашел я. Вы можете поднять архивы Бюро 749, можете узнать про какие-то печати, но вы не знали его.

Я указал на тело деда, понижая голос с каждым словом:

─ А я знал.

Лу Чэнь смотрел на меня.

─ Что сейчас происходит в деревне Байхэ, не знает никто. Пойдёшь туда – можешь не дожить до рассвета.

─ А если останусь здесь, выживу?

Он ничего не ответил.

Я достал из кармана ту чёрную медную монету.

Два иероглифа «Укрощение Дракона» отливали тёмным блеском на холодном свету.

─ Вы сами говорили: пока она при мне, я какое-то время не умру.

Лу Чэнь посмотрел на монету, в его взгляде что-то мелькнуло.

Шэнь Чжаое тихо сказала:

─ Капитан Лу, пусть идет.

Лу Чэнь нахмурился.

Шэнь Чжаое добавила: ─ Чэнь Шоушань оставил улики ему не без причины.

Я смотрел на Лу Чэня.

─ Я вам не верю.

Лу Чэнь сказал: ─ Я знаю.

─ Но я должен выяснить, как умер мой дед.

─ С этой дороги трудно повернуть назад.

─ С того дня, как он умер в Циньлине, у меня больше нет дороги назад.

Ветер дунул от ворот старого дома.

Жёлтая бумага на спине деда зашуршала, словно кто-то в темноте перевернул страницу старого архива.

Лу Чэнь наконец отступил на шаг.

─ Садись в машину.

Я оглянулся на деда.

Он всё так же сидел за порогом, опустив голову, тихо и спокойно.

Совсем как в детстве, когда я уезжал в город, а он сидел у дверей и провожал меня взглядом.

У меня защемило в носу, но я не заплакал.

Лишь крепче сжал медную монету Подавления Дракона.

В ту ночь я впервые вместе с Бюро 749 отправился в Циньлин.

И только с той ночи я понял: предсмертное предупреждение деда «не верь Баю» было написано не для того, чтобы я держался подальше от какого-то человека.

Он предупреждал меня.

Чтобы я не входил в ловушку, которую давно для меня приготовили.

И всё же я пошёл.

Потому что последний голос деда звучал в колодце деревни Байхэ.

----------

«У въезда в деревню меня кое-кто ждёт»

Когда машина выехала из Чэньцзягоу, я оглянулся.

Белый фонарь у дверей старого дома всё ещё покачивался.

Тело дедушки по-прежнему сидело за порогом, спиной к нам, опустив голову, словно старик, несущий ночную стражу.

В тот миг, когда полоса света от фар скользнула по нему, я увидел, как ветер приподнял уголок жёлтой бумаги у него на спине.

Не знаю, показалось мне или нет, но мне почудилось, будто дедушкина голова слегка шевельнулась.

Словно он смотрел на меня.

Или словно провожал меня.

Я крепче сжал в кулаке медную монету Подавления Дракона, подушечке пальца было больно от её рёбрышек.

Лу Чэнь сидел на пассажирском сиденье спереди, в его наушнике то и дело раздавался прерывистый треск помех. Время от времени он что-то вполголоса произносил, но я не мог разглядеть слова и ловил лишь отдельные фразы.

─ Деревня Байхэ.

─ Сигнал прервался.

─ Заблокировать Чэньцзягоу.

─ Не подпускать деревенских к старому дому.

Шэнь Чжаое сидела рядом со мной.

С тех пор как мы сели в машину, она почти не разговаривала, лишь молча разбирала чёрный рюкзак. Рюкзак был небольшим, но вещей внутри лежало много: герметичные пакеты, красный шнур, жёлтая бумага, фонарь, складной нож и ещё несколько медных гвоздей, которых я прежде никогда не видел.

В салоне стоял слабый запах дезинфицирующего средства, перемешанный с сырым земляным паром после дождя, нагоняя неописуемую тоску.

Я смотрел в окно.

Горная дорога становилась всё уже.

Огни Чэньцзягоу постепенно оставались позади, и вскоре исчез даже самый последний лучик света.

Впереди оставался только Циньлин.

Огромный, непроглядно-чёрный массив давил своей тушей на ночную тьму, подобно стене, уходящей вершиной в невидимые вышины.

В детстве мне всегда казалось, что Циньлин совсем близко.

Поднимешь голову – горы, выйдешь за порог – горы; деревенские всю жизнь кормились от этих гор.

И лишь в ту ночь я впервые почувствовал, что эти горы не неживые.

Они смотрят на людей.

Когда машина повернула на серпантин, Шэнь Чжаое протянула мне небольшой полотняный мешочек.

─ Держи.

Я взял его и заглянул внутрь.

Там лежали три вещи.

Чёрный телефон, временное удостоверение и красный шнур.

У телефона не было марки, экран оставался тёмным. На удостоверении не было фотографии, только моё имя.

Чэнь Циншань.

А ниже строчка мелких букв:

Временный нештатный сотрудник.

Глядя на эти несколько слов, я почувствовал горькую иронию.

Всего несколько часов назад я был самым обычным парнем, который переделывал плакаты в городе.

А теперь превратился в какого-то временного нештатного сотрудника.

Я взял красный шнур.

Шнур был очень старым, совсем не похожим на недавно купленный, потускневшего цвета и немного жестковатым на ощупь.

─ Зачем он?

Шэнь Чжаое взглянула на меня.

─ Когда войдём в деревню Байхэ, повяжи на левое запястье.

─ Зачем?

─ Чтобы ты не откликнулся по глупости.

Я нахмурился.

Она объяснила совершенно спокойно:

─ Колодец в деревне Байхэ зазывает людей. И когда он станет звать тебя, это не обязательно будет чужой голос. Это может быть твой дедушка, могут быть твои родители или даже твой собственный голос.

Мои пальцы замерли.

Шэнь Чжаое продолжила:

─ Услышишь, как кто-то зовёт тебя по имени, – не оглядывайся, не откликайся и не подходи к жерлу колодца. Пока красный шнур не порвался, он хотя бы сможет напоминать тебе, что ты всё ещё это ты.

Я опустил глаза на красный шнур.

─ А если порвётся?

Шэнь Чжаое ненадолго замолчала.

─ Закрой глаза.

Я поднял на неё взгляд.

─ Закрыть глаза поможет?

Она застегнула молнию на рюкзаке и произнесла едва слышно:

─ Не обязательно.

Помедлив, она добавила ещё одну фразу:

─ Но с открытыми глазами умрёшь ещё быстрее.

В салоне на несколько секунд воцарилась тишина.

За рулём сидел молодой парень лет двадцати с небольшим по имени Чжоу Е. До этого у дверей нашего старого дома я мельком видел его – это он держал металлический чемоданчик. Услышав её слова, он не удержался и бросил на меня взгляд через зеркало заднего вида.

В его взгляде проскользнуло некое сочувствие.

От этого сочувствия мне стало очень не по себе.

Я сжал красный шнур в кулаке и спросил Шэнь Чжаое:

─ Что вообще за место эта деревня Байхэ?

Она не стала отвечать прямо, а посмотрела на Лу Чэня.

Лу Чэнь всё так же пристально всматривался в горную дорогу впереди, словно ничего не слышал.

Шэнь Чжаое поняла его молчание и лишь тогда заговорила:

─ На карте деревня Байхэ всё ещё существует. Но на самом деле начиная с события десятилетней давности туда больше не пускают переселенцев извне.

─ Почему?

─ Из-за того колодца.

─ Колодца Глаз Дракона?

Шэнь Чжаое кивнула.

Я вспомнил ту видеозапись из третьей главы.

Ночная тьма, старинный колодец, неподвижные люди, обступившие его со всех сторон.

И этот слившийся плач, доносившийся со дна колодца.

─ Этот колодец и вправду печать?

Шэнь Чжаое не стала высмеивать меня за прямой вопрос.

Она лишь ответила:

─ Можешь понимать это как печать.

─ А на самом деле что это?

На этот раз она не ответила.

Неожиданно заговорил Лу Чэнь:

─ Это один из глаз драконьей жилы Циньлина, выходящий наружу.

Я посмотрел на него.

─ Глаз?

Профиль Лу Чэня в тусклом свете приборной панели казался очень холодным.

─ В народах это зовут Оком дракона. Мы называем это аномальным узлом.

Я какое-то время молчал.

─ Значит, вы и сами толком не знаете, что это такое.

Руки Чжоу Е на руле заметно сжались.

Атмосфера в машине мгновенно напряглась.

Шэнь Чжаое посмотрела на меня, кажется, немного удивившись.

А вот Лу Чэнь ничуть не разозлился.

Он лишь со всей спокойной суровостью произнёс:

─ Те, кто знавал слишком точно, в большинстве своём уже мертвы.

Эта фраза заткнула меня так, что я не нашёлся что ответить.

Спустя некоторое время я спросил:

─ Мой дедушка знал?

Лу Чэнь ответил не сразу.

За окном машины силуэты гор один за другим отступали назад, словно бесчисленные чёрные фигуры, стоящие вдоль дороги.

─ Он знал часть, ─ сказал Лу Чэнь. ─ Больше любого из нас.

─ Тогда почему он ничего не рассказал мне?

Задавая этот вопрос, я на самом деле адресовал его не Лу Чэню.

Я спрашивал дедушку.

Но в машине некому было ответить за него.

Шэнь Чжаое тихо произнесла:

─ Иногда тебе ничего не говорят ради того, чтобы ты мог жить как обычный человек.

Я горько усмехнулся.

─ Ну и как теперь?

Она смотрела на меня и больше ничего не сказала.

Теперь я больше не был обычным человеком.

С той самой секунды, как дед умер в Циньлине, с того мига, как я увидел на грязи эти три слова «Не верь Баю», меня уже втянуло во всё это.

Хочу я того или нет.

Машина продолжала ехать в глубь гор.

Хотя дождь и прекратился, вся дорога была залита водой. Колёса резали лужи, издавая волна за волной липкий, влажный шум.

По обе стороны горной дороги не было ни одного фонаря.

Лишь передние фары выхватывали из тьмы крошечный пятачок пространства, а дальше простиралась сплошная чернь.

Мы ехали около двадцати минут, когда Чжоу Е вдруг ругнулся.

─ Навигатор опять скачет.

Лу Чэнь поднял голову:

─ Что там?

Чжоу Е слегка повернул экран в сторону.

На интерфейсе навигатора красная точка замерла прямо на конечной отметке.

Механический голос оповещения произнёс:

─ Вы прибыли в пункт назначения, деревня Байхэ.

Я посмотрел в окно.

Впереди всё так же вилась серпантинная дорога.

Не то что деревни – не было видать ни единого дома.

Лишь слева тянулся крутой склон, а справа зияла горная лощина, проглоченная туманом.

Чжоу Е выключил навигатор и включил его снова.

Голос оповещения прозвучал опять:

─ Вы прибыли в пункт назначения, деревня Байхэ.

Шэнь Чжаое нахмурилась.

Лу Чэнь взглянул на время.

─ Зафиксируй. Двадцать три сорок семь, первое появление аномалии позиционирования.

Чжоу Е отозвался и, взяв диктофон, лежащий рядом с автомобильным регистратором, повторил сказанное.

Они были слишком хладнокровны.

Настолько хладнокровны, будто подобное являлось лишь рядовым пунктом в рабочей инструкции.

Глядя на эту красную точку на навигаторе, я внезапно почувствовал, как по спине пробежал мороз.

Машина проехала ещё немного.

Впереди из тумана медленно проступила каменная стела.

Чжоу Е сбавил скорость.

Когда свет фар ударил по ней, стало видно, что стела покосилась у края дороги и вся обросла мхом.

Сквозь зелёные следы мха с трудом угадывались несколько иероглифов.

«Деревня Байхэ, впереди три километра».

У меня на душе немного отлегло.

По крайней мере, указатель на месте.

Чжоу Е тоже пробормотал:

─ Должно быть, скоро приедем.

Однако через десять минут мы снова увидели каменную стелу.

Точно такое же место.

Точно такой же мох.

Точно такие же слова.

«Деревня Байхэ, впереди три километра».

Чжоу Е резко ударил по тормозам.

Машина проскользила по мокрой горной дороге ещё немного и только тогда остановилась.

Никто не произнёс ни слова.

Фары светили на каменную стелу; белый свет, падая на мох, придавал ему сходство с гниющим лицом.

Голос Чжоу Е звучал немного сухо:

─ Капитан Лу, эта стела…

Лу Чэнь отстегнул ремень безопасности.

─ Из машины.

Стоило дверце открыться, как внутрь мгновенно ворвался ледяной ветер.

Горный холод отличался от стужи в деревне.

В деревне это был просто мороз.

Здешний же холод словно лип к коже и въедался до самого мозга костей.

Я тоже выбрался вслед за ними.

Нога ступила в жидкую грязь, и подошва сразу ушла в неё на полцзиня.

Шэнь Чжаое протянула мне красный шнур.

─ Повяжи.

Я не стал больше ни о чём спрашивать, обмотал красный шнур вокруг левого запястья и завязал узел.

В ту секунду, когда шнур коснулся кожи, от него внезапно обдало легким теплом.

Лу Чэнь подошёл к каменной стеле и осветил её поверхность фонарём.

Чжоу Е с прибором в руках проводил рядом замеры, цифры на экране хаотично скакали.

─ Магнитное поле нестабильно, связь тоже подавлена.

Лу Чэнь спросил:

─ Удаётся связаться со второй машиной?

─ Нет.

Только тут я заметил, что вторая машина, которая должна была следовать за нами, неизвестно когда исчезла.

Позади на горной дороге было пусто.

Лишь туман.

У меня перехватило горло.

─ Когда они пропали?

Никто не ответил.

Шэнь Чжаое подошла к стеле с другой стороны и провела рукой, счищая грязь.

─ Это не та же самая стела.

Чжоу Е опешил:

─ Но они же выглядят одинаково.

Шэнь Чжаое указала на основание стелы:

─ У первой стелы внизу была трещина, а у этой нет.

Лу Чэнь всмотрелся в горную дорогу впереди и вполголоса произнёс:

─ Дело не в том, что мы кружим по одному месту.

Шэнь Чжаое подхватила:

─ Кто-то подменил нам дорогу.

Эти слова были произнесены тихо, но от них у меня мурашки побежали по коже.

Разве дорогу можно подменить?

Я подошёл к каменной стеле и опустил взгляд.

Сам не знаю почему, но мне всё время казалось, что с этой стелой что-то не так.

Дело было не в надписи.

И не во мхе.

Дело было в обратной стороне стелы.

Я обошёл её сзади и посветил экраном телефона.

С обратной стороны стелы оказалась неглубокая насечка.

Будто кто-то провести кончиком ножа.

Совсем короткая.

Одна горизонтальная черта, одна наклонная, а на самом конце – легкий загиб вверх.

Я присел и провел пальцем по этой засечке.

Сердце внезапно сжалось.

Я уже видел этот знак.

В детстве, когда дедушка водил меня в горы, он не разрешал мне просто так резать кору на деревьях. Говорил, что в горах свои правила. Живой человек прошел – должен оставить путь для тех, кто идет следом, но не слишком явный.

─ Слишком явный путь видят не только живые, ─ говорил он тогда.

Тогда же он научил меня распознавать несколько горных меток.

Горизонтальная черта – ровная дорога.

Вертикальная – поворачивай назад.

Горизонтальная с наклонной и загибом на конце предупреждает:

Не иди по главной дороге, иди по боковой.

Я резко поднялся и посмотрел на кусты возле стелы.

Там и вправду оказалась очень узкая грунтовая тропа.

Ее затянуло сорняками, и, если не присматриваться, заметить было невозможно.

─ Сюда, ─ сказал я.

Все трое одновременно посмотрели на меня.

─ Откуда ты знаешь? ─ спросил Лу Чэнь.

Я указал на тыльную сторону стелы.

─ Дедушка оставил метку.

Шэнь Чжаое тут же подошла посмотреть.

Разглядев насечку, она слегка изменилась в лице.

─ Горная метка Чэнь Шоушаня?

─ Он научил меня в детстве.

Лу Чэнь взглянул на меня.

Взгляд его был глубоким.

Не похожим на прежний холодный и жесткий испытательный осмотр.

Скорее он будто что-то подтверждал для себя.

─ Садитесь в машину.

Чжоу Е немного заколебался.

─ Капитан Лу, этой дороги нет на карте.

─ Потому она и настоящая, ─ сказал Лу Чэнь.

Машина сдала назад и повернула на узкую дорогу.

Ехать было тяжело.

Ветви по обеим сторонам почти царапали стекла, грязь под колесами была рыхлой, машина несколько раз буксовала. Чжоу Е вел очень медленно, не снимая рук с руля.

Я сидел на заднем сиденье, и красный шнур на моем левом запястье становился все горячее.

Не так горячо, как от ожога, а будто кто-то с легкой силой потягивал за него раз за разом.

Я опустил голову.

Красный шнур не двигался.

Но ощущение, что его дёргают, не исчезало.

Я не удержался и спросил Шэнь Чжаое:

─ Почему этот шнур нагревается?

Она бросила взгляд.

─ Это значит, что поблизости что-то признает тебя.

─ Признает меня?

─ Признает твое имя, признает твою кровь, а может, и медную монету в твоей руке.

Я достал медную монету Подавления Дракона.

Монета стала еще холоднее, чем прежде.

Настолько холодной, что ладонь онемела.

За окном машины вдруг раздался звук.

Очень тихий.

Похожий на шум воды.

И вместе с тем похожий на плач.

Сначала я подумал, что это ветер шумит в листве, но, вслушавшись, понял, что звук все больше напоминает человеческий.

Множество людей плакало.

Звук доносился со дна горной лощины, долетал слоями, накладываясь друг на друга: там были старики, женщины и дети.

Я бессознательно подался к окну, чтобы расслышать лучше.

Шэнь Чжаое внезапно прижала мою руку за плечо.

─ Не слушай.

Я опомнился.

Она смотрела на меня и говорила еле слышно:

─ Плач деревни Байхэ запоминает чужие уши.

Сердце сжалось, я тут же отвернулся обратно.

Но этот плач уже пробрался внутрь.

Не через уши.

А будто зазвучал из самых глубин мозга.

Я слышал, как ребенок со слезами зовет маму.

Слышал, как женщина раз за разом кличет мужа.

В конце концов эти голоса постепенно слились воедино, превратившись в до боли знакомый голос.

─ Циншань…

Я весь замер.

Шэнь Чжаое разом зажала мне уши.

─ Смотри на меня.

Я поднял глаза на нее.

Она въелась взглядом в мои глаза и произнесла чеканно, слово за словом:

─ Это не твой дедушка.

Я сжал зубы.

За окном этот голос все еще звал меня.

─ Циншань, дедушке холодно…

─ Циншань, забери дедушку домой…

Красный шнур на моем левом запястье резко натянулся.

Словно кто-то действительно дернул меня из темноты.

От боли я судорожно вдохом втянул воздух.

Шэнь Чжаое опустила взгляд, и ее лицо изменилось.

На красном шнуре неизвестно когда появилось черное пятнышко.

Похожее на след от ожога.

Лу Чэнь повернулся.

─ Еще продержишься?

Слова предназначались Шэнь Чжаое, но прозвучали так, будто он спрашивал и меня тоже.

Я крепко сжал медную монету и заставил себя не слушать звуки за окном.

─ Продержусь.

Лу Чэнь смотрел на меня пару секунд, затем отвернулся обратно.

─ Чжоу Е, прибавь газу.

Чжоу Е надавил на педаль акселератора, и машина рванула вперед.

Плач остался позади.

Но не прошло и немного времени, как впереди показался свет.

Не от фар.

Это были точки белого света.

Словно множества фонарей, развешанных в тумане.

Чжоу Е стал плавно сбрасывать скорость.

Ветви расступились по обе стороны окон, и впереди неожиданно открылся вид на низкие деревенские дома.

Деревня Байхэ была прямо перед нами.

Но здесь не ощущалось ни капли жизни.

У въезда в деревню не лайкали собаки, не пели петухи, не слышались человеческие голоса.

Лишь вереница белых фонарей тянулась от самого въезда вглубь. И под этими фонарями стояли люди.

Много людей.

Мужчины, женщины, старики и дети.

Они стояли по обе стороны дороги, опустив головы и свесив руки вдоль тела, абсолютно неподвижно.

Когда свет фар упал на них, я увидел, что их одежда промокла насквозь.

Словно они только что вылезли из воды.

Машина Чжоу Е остановилась у входа в деревню, не смея ехать дальше.

Лу Чэнь тихо сказал:

─ Не включай дальний свет.

Чжоу Е тут же выключил дальний.

Перед машиной осталась лишь тусклая полоса ближнего света.

Те люди по-прежнему не шевелились.

Шэнь Чжаое зажала между пальцами медный гвоздь.

Лу Чэнь толкнул дверцу и вышел из машины.

Я вышел следом за ним.

Едва мои ноги коснулись земли, как все люди у въезда в деревню разом подняли головы.

Это движение было пугающе синхронным.

Они не смотрели на Лу Чэня.

Не смотрели на Шэнь Чжаое и Чжоу Е.

Все они уставились на меня.

Множество пар глаз под белыми фонарями отливало мутным блеском.

Мое левое запястье снова налилось жаром.

Из толпы медленно вышел старик в черной кофте на пуговицах.

Он был очень стар, сильно сгорблен, лицо полностью покрыто водой – не разберешь, дождь это или пот.

Он остановился в трех метрах от меня.

Его мутные глазные яблоки долго и не мигая смотрели на меня.

Затем он заговорил:

─ Чэнь Шоушань не вернулся, ─ произнес он.

Его голос был шершавым, словно наждачная бумага, скребущая по дереву.

─ Почему прислали его внука?

У меня внутри всё оборвалось.

Лу Чэнь сделал шаг вперед, заслоняя меня полкорпусом.

─ Кто ты такой?

Старик не обратил на него внимания.

Он по-прежнему смотрел на меня.

─ Твой дедушка задолжал деревне Байхэ колодец.

Я ничего не понял из этих слов.

─ Что это значит?

Старик оскалился в улыбке.

Улыбка была очень странной.

Не похожей на смех – скорее кто-то растягивал его кожу на лице в разные стороны.

─ Он не отдаёт.

─ Значит, отдавать тебе.

Шэнь Чжаое слегка изменилась в лице и тихо шепнула мне:

─ Не отзывайся.

Но было уже поздно.

Старик внезапно поднял руку и указал вглубь деревни.

Толпа медленно расступилась по сторонам.

Белые фонари зажигались один за другим, освещая мокрую дорогу.

В конце этой дороги стоял старинный колодец.

Возле колодца тоже висел белый фонарь.

Он был крупнее всех остальных.

От порыва ветра фонарь слегка раскачивался над самым жерлом колодца.

Я увидел, что на фонаре были иероглифы.

Не знак памяти усопших «奠».

И не «хранитель жилы».

Там было написано мое имя.

Чэнь Циншань.

Эти три иероглифа, выведенные красной тушью на Чистом листе, резали глаза, как кровь.

У Шэнь Чжаое перехватило дыхание.

─ Плохо дело.

─ Что такое? ─ спросил Лу Чэнь.

Глядя на тот фонарь, она проговорила так тихо, что слова были едва различимы:

─ Они ждут не Бюро 749.

Она повернулась и посмотрела на меня.

─ Они ждут тебя.

----------

«Колодец Глаз Дракона»

─ Они ждут меня.

Едва Шэнь Чжаое произнесла эти слова, как ветер у въезда в деревню Байхэ внезапно утих.

Не ослаб.

А утих полностью.

Висевшие у въезда белые фонари, еще мгновение назад слегка покачивавшиеся, замерли вместе с порывом ветра. Влажные деревенские жители, стоявшие вдоль дороги, все так же неподвижно смотрели на меня.

Красный шнур на моем левом запястье становился все горячее.

Словно раскаленная докрасна проволока, прижатая к коже, медленно затягивалась туже.

Я изо всех сил сдерживался, чтобы не сорвать его.

Лу Чэнь заслонил меня собой, его голос прозвучал холодно, как сталь:

─ Отойдите.

Старик в черном кушаке даже не взглянул на него.

Его глаза были неотрывно прикованы ко мне.

─ Деревня Байхэ ждала тридцать лет.

Старик скалил рот, показывая несколько пожелтевших зубов.

─ Не дождались Чэнь Шоушаня – дождутся его внука.

От этих слов у меня по спине пробежал мороз.

─ Что мой дедушка вам задолжал?

Старик тихо усмехнулся.

Смех этот был очень странным, словно вода лилась в дырявые кузнечные мехи.

─ Задолжал один колодец.

─ И одну жизнь.

Как только прозвучали эти слова, стоявшие вокруг деревенские жители медленно опустили головы.

Они склонились удивительно синхронно, словно отдавали чему-то поклон.

Шэнь Чжаое тут же сжала мою руку.

─ Больше ни о чем не спрашивай.

Голос ее был очень тихим, но я слышал, что она нервничает.

Я взглянул на нее.

─ Почему нельзя спрашивать?

─ Когда говорят жители деревни Байхэ, не обязательно говорят они сами, ─ тихо сказала она. ─ Чем больше ты спрашиваешь, тем проще им понять, что именно ты хочешь узнать.

Я посмотрел на деревенских.

С их одежды все еще стекала вода.

Капли падали на землю, но звука не было.

Это место было слишком странным.

По идее, дождь давно прекратился. Даже если бы они только что стояли в тумане, они не могли намокнуть до такой степени. Более того, под их ногами не оставалось следов воды, а на грязи не было следов ног.

Словно они пришли сюда не из деревни.

А всплыли из воды.

Лу Чэнь повернул голову и вполголоса произнес: ─ Чжоу Е, подтверди количество.

Чжоу Е держал небольшое записывающее устройство, его голос был сильно приглушен:

─ У въезда в деревню видно тридцать семь человек, жизненные показатели… нестабильны.

─ Что значит «нестабильны»?

─ Температура тела есть, но частота сердечных сокращений неправильная. ─ Голос Чжоу Е слегка пересох: ─ Капитан Лу, у них один и тот же пульс.

У меня мурашки побежали по коже.

Тридцать семь человек.

Одно и то же сердцебиение.

Лу Чэнь же, будто давным-давно привык к подобным ситуациям, поднял руку, давая знак не разделяться.

─ Входим в деревню.

Я опешил.

─ Правда войдем?

Он смотрел на колодец впереди.

─ Если не войдем, деревня Байхэ сегодня ночью сама выйдет наружу.

Я не совсем понял эти слова.

Но Шэнь Чжаое изменилась в лице еще сильнее.

Она вложила мне в ладонь медный гвоздь.

─ Держи.

Медный гвоздь был совсем коротким, его поверхность покрывали мелкие узоры.

─ А это еще что?

─ Гвоздь для закрепления души.

─ Как им пользоваться?

─ Когда действительно придет время, всади его себе в ладонь.

Я уставился на нее.

Она не шутила.

─ Будет больно, но от боли легче очнуться, ─ сказала Шэнь Чжаое. ─ Деревня Байхэ больше всего опасна не тем, что ты что-то увидишь, а тем, что не сможешь разобрать, бодрствуешь ты или спишь.

Я крепко сжал медный гвоздь.

Когда деревенские расступились по обе стороны, посередине открылась дорога.

Путь был вымощен зеленым плиточником, в щелях между камнями густо разросся мох. Белые фонари тянулись от самого въезда в глубь деревни, их свет был холодно-белым и, падая на лица, не несущим ни капли тепла.

Мы вчетвером пошли внутрь.

Лу Чэнь шел первым.

Шэнь Чжаое шла слева от меня.

Чжоу Е с оборудованием за спиной двигался сзади, его шаги стали заметно тише, чем прежде, он даже дыхание старался задерживать.

Деревенские жители не пошли за нами.

Они просто стояли на месте, и по мере того как мы проходили мимо, их головы медленно поворачивались вслед за нами.

Я физически ощущал их взгляды, въедавшиеся в спину.

Влажные, ледяные.

Словно вода на дне колодца.

Когда мы подошли к третьему фонарю, я вдруг услышал, как позади кто-то окликнул:

─ Циншань.

Я едва не замер на месте.

Шэнь Чжаое тут же прошептала: ─ Не оглядывайся.

Сжав зубы, я продолжил идти вперед.

Голос позвал снова.

─ Циншань.

На этот раз это был голос моей мамы.

У меня мгновенно одеревенела спина.

Моя мама осталась в Чэньцзягоу, как она могла оказаться здесь?

Но голос был слишком похож.

В нем даже слышались плаксивые нотки.

─ Циншань, вернись, не иди вперед…

Красный шнур на моем левом запястье резко затянулся.

Боль была такой, что я чуть не закричал.

Шэнь Чжаое взглянула на меня и тихо спросила: ─ Чей голос ты услышал?

Я сглотнул слюну.

─ Моей мамы.

Лицо Шэнь Чжаое потемнело.

─ Оно узнало, чего ты боишься.

Только я хотел спросить, откуда она знает, как впереди донесся всплеск воды.

Хлюп.

Очень тихий.

Будто кто-то повернулся в колодце.

В конце этой каменной дороги находился тот самый старинный колодец, который мы видели в четвертой главе.

Подойдя ближе, я обнаружил, что колодец куда больше, чем казался на видео.

Сруб был сложен из черного камня, влажная поверхность которого обросла слоем темно-зеленого мха. Над срубом висел белый фонарь, бумажные стенки его были настолько тонкими, что почти просвечивали.

На нем было написано мое имя.

Чэнь Циншань.

Красные иероглифы ярко светились в лучах света, словно их вывели совсем недавно.

На камне у края колодца были высечены два крупных иероглифа.

Око дракона.

Иероглифы были вырезаны очень глубоко, не так, как это делает обычный каменотес ─ скорее их словно медленно выковыривали чем-то острым. Края штрихов от времени сгладились, но от одного взгляда на них все равно становилось не по себе.

Я уставился в жерло колодца, и в душе у меня внезапно родилось очень странное чувство.

Это была не боязнь.

Скорее ощущение, будто кто-то со дна колодца смотрит на меня.

Смотрит не на мое лицо.

А на то, что спрятано намного глубже внутри моего тела.

Лу Чэнь остановился в пяти шагах от колодца.

─ Всем оставаться на месте, к краю не подходить.

Чжоу Е тут же поставил кофр с оборудованием, открыл его, достал несколько черных дисков и поочередно разложил их с четырех сторон от колодца.

Шэнь Чжаое достала лист желтой бумаги, прокусила кончик пальца и прикоснулась им к краю листа.

Я видел, как ее кровь капнула на бумагу, но не растеклась, а мгновенно впиталась в поверхность.

Она прижала желтую бумагу к земле и тихо прошептала какое-то заклинание.

Голос прозвучал слишком тихо, я не разобрал слов.

Но как только желтая бумага коснулась земли, плач в колодце внезапно смолк.

Вокруг воцарилась жующая тишина.

Чжоу Е уставился на экран прибора, на его лбу выступил холодный пот.

─ На дне колодца нет воды.

Лу Чэнь нахмурился.

─ Не может быть.

Чжоу Е повернул к нему экран.

─ Эхолокация показывает пустоту. Внизу не водный колодец, а каверна, причем очень глубокая.

Шэнь Чжаое смотрела в жерло колодца и тихо произнесла:

─ Колодец Глаз Дракона изначально строился не для того, чтобы брали воду.

Я спросил: ─ А для чего тогда?

Она посмотрела на меня.

─ Чтобы смотреть на вещи.

Сердце у меня сжалось.

─ Смотреть на что?

Шэнь Чжаое не ответила.

Старик в черном кушаке неизвестно когда подошел к нам со спины.

Он стоял под белым фонарем, и на его лице все так же застыла эта жуткая ухмылка.

─ Смотреть на судьбу, ─ сказал старик.

─ Колодец деревни Байхэ может видеть жизни, которые задолжал человек.

Лу Чэнь резко повернулся, его рука уже лежала на поясе.

─ Я сказал, не приближаться.

Старик будто не слышал его, продолжая упрямо смотреть на меня.

─ Чэнь Циншань, твой дед тогда забрал из этого колодца одного человека.

Мое сердце ёкнуло.

─ Кого?

Шэнь Чжаое хотела остановить меня, но на этот раз я не сдержался.

Услышав мой вопрос, старик расплылся в еще более широкой улыбке.

─ Ты спросил.

Шэнь Чжаое изменилась в лице.

Я и сам понял, что совершил ошибку.

Старик поднял руку и указал на жерло колодца.

─ Смотри сам.

Из колодца внезапно донесся тихий звук.

Кап.

Словно капля упала где-то очень глубоко.

Вслед за этим дно колодца слегка посветлело.

Это был не свет фонаря.

Это был слабый тускло-зеленый огонек, медленно поднимавшийся с самой глубины.

Я знал, что смотреть нельзя.

Но человеческие глаза иногда не слушаются разума.

Я лишь опустил взгляд и скользнул им по дну.

Всего на один миг.

Внутри колодца было не темно.

Там простиралась очень темная гладь воды.

На поверхности воды отражался ветхий дом.

Дом казался очень знакомым.

Это был наш старый родовой дом.

Во дворе сидел старик и зашивал одежду ребенку.

Этим стариком был дедушка.

Ребёнок – это я.

Я резко оцепенел.

Картинка словно вымокла в колодезной воде, дрожала и колыхалась, но была настолько чёткой, что у меня сдавило грудь.

В детстве я больше всего не любил ходить в одежде с латками, считал это позором.

Каждый раз, когда дедушка зашивал мне вещи, он пришивал заплатки изнутри и говорил, что так ничего не видно.

Тогда я считал его брюзгой.

Но в том образе, что явился в колодце, дедушка сидел опустив голову. Его пальцы были огрубевшими, а движения с иглой – медленными и очень верными.

Я услышал, как он произнёс:

─ Торчащие нитки нельзя оставлять снаружи.

─ Оставишь снаружи – за них легко зацепится душа.

В глазах у меня закипели слёзы, я едва не сделал шаг вперёд.

Шэнь Чжаое крепко схватила меня.

─ Закрой глаза!

Я опомнился рывком.

Красный шнур уже въелся в тело, боль стояла такая, будто запястье перерезали напрочь.

Я изо всех сил зажмурился.

Но голос из колодца никуда не исчез.

Голос дедушки звучал совсем рядом.

Так близко, будто он стоял прямо предо мной.

─ Циншань, дедушка внизу.

─ Спускайся.

─ У дедушки есть разговор к тебе.

Моё тело вопреки моей воле подалось вперёд.

Шэнь Чжаое держала меня, но словно не могла удержать.

Лу Чэнь тоже протянул руку и придавил моё плечо.

─ Чэнь Циншань, очнись!

Я слышал его голос.

Но этот голос звучал всё дальше и дальше.

А дедушкин голос – всё ближе и ближе.

─ Циншань, дедушке холодно.

─ В колодце холодно.

─ Спустись и накинь на дедушку одёжку.

Горло моё сжалось, я уже готов был отозваться.

И ровно в этот миг ладонь вдруг пронзила острая боль.

Я опустил взгляд и только тогда понял, что сам не заметив того, слишком сжал медный гвоздь, и его остриё впилось мне в ладонь.

Боль, словно вспышка огня, выдернула меня из этого дурмана.

Я opened eyes.

Я уже стоял на самом краю сруба.

Сделай носок ноги шаг ещё на полцзиня вперёд – и я бы оступился.

В колодце не было дедушки.

И старого дома не было.

Была лишь сплошная тьма.

Чёрная, будто бездонная.

Вся кровь во мне похолодела.

Шэнь Чжаое была бледной, её рука всё ещё вцеплялась в моё предплечье.

─ Ты только что чуть не шагнул туда.

Тяжело дыша, я поглядел на левое запястье.

Красный шнур уже наполовину почернел.

Лу Чэнь развернулся и с размаху пнул того старика.

Старик не стал уворачиваться.

Его тело, подобно мешку с мокрой грязью, повалилось на землю с глухим звуком.

Чжоу Е тут же бросился вперёд и прижал его.

Но даже рухнув на землю, старик продолжал ухмыляться.

─ Видал?

Прижавшись щекой к грязи, он закатил глаза кверху и уставился на меня.

─ Колодец Глаз Дракона не врёт.

─ Он показывает лишь то, что ты сам больше всего жаждешь увидеть.

Я стиснул зубы и впился в него взглядом.

─ Кто ты вообще такой?

В горле старика заклокотал смех.

─ Я хранитель колодца.

─ Последний хранитель колодца в деревне Байхэ.

Лу Чэнь холодно спросил: ─ А где остальные жители деревни Байхэ?

Старик не ответил Лу Чэню.

Он смотрел на меня и вдруг вымолвил:

─ Тот, кого твои дед тогда увёл с собой, вернулся.

Сердце у меня ухнуло вниз.

─ Кто вернулся?

Губы старика расползлись в оскале.

─ Господин Бай.

Господин Бай.

Бай Цзиняо.

Это имя, точно игла, вонзилось в нервы каждого из нас.

Взгляд Лу Чэня мгновенно изменился.

Шэнь Чжаое тоже вскинула голову, пристально глядя на старика.

Чжоу Е тихо выругался:

─ Разве не говорили, что он мёртв?

Услышав это, старик зашелся в смехе ещё пуще.

─ Мёртв?

─ Кто вам сказал, что он мёртв?

Он медленно повеёл глазами, переведя взгляд на Лу Чэня.

─ Архив?

─ Или та бумажка, что вы сами себе написали в Бюро 749?

Лицо Лу Чэня помрачнело.

─ Где Бай Цзиняо?

Но старик больше не смотрел на него.

Он снова уставился на меня.

─ Он ждёт тебя в колодце.

Я слышал, как гулко стучит моё сердце.

Стук, ещё стук.

Будто кто-то изнутри колотит в грудную клетку.

Шэнь Чжаое понизила голос: ─ Не верь ему.

Старик усмехнулся:

─ Само собой, мне верить нельзя.

Сказав это, он вдруг медленно поднял руку и указал на тот самый белый фонарь, на котором было написано моё имя.

─ Но дедушке-то своему ты должен верить?

Я вскинул глаза.

Фонарь всё так же висел над горловиной колодца.

Изначально там стояло только моё имя.

Но едва отзвучали слова старика, как на бумажной поверхности фонаря начали медленно проступать новые иероглифы.

Не красные.

Чёрные.

Похожие на тушь, а ещё – на обуглившуюся кровь.

Черта за чертой, выводящиеся очень медленно.

Я узнал этот почерк.

Это был дедушкин почерк.

На фонаре возникла строчка:

«На дне колодца лежат мои кости».

У меня в голове загудело.

Тело дедушки совершенно точно лежало у ворот старого дома в Чэньцзягоу.

Однако эта надпись гласила:

«На дне колодца лежат мои кости».

Я резко уставился в зев колодца.

Из глубины неожиданно донёсся плеск и шорох.

На сей раз это звучало не как вода.

Будто что-то твёрдое, шаг за шагом, карабкалось вверх по стенкам колодца.

Чжоу Е побледнел.

─ Командир Лу, снизу из колодца что-то лезет!

Лу Чэнь выхватил чёрную дубинку, его голос прозвучал пугающе глухо.

─ Назад.

Шэнь Чжаое потянула меня назад.

Но я не шелохнулся.

Потому что звуки из колодца стихли.

Из темноты медленно выпросталась рука.

Эта рука высохла до самых костей, а на суставах всё ещё налипла чёрная грязь.

Она вцепилась в край сруба.

В её ладони была зажата половинка старой фотографии.

Я не отрываясь смотрел на эту руку.

Снимок размок и сморщился от воды, но силуэты людей всё ещё просматривались.

Это была вторая половина фотографии из третьей главы.

На ней появился четвёртый человек.

Мальчик лет двенадцати-тринадцати.

Чертами лица он был очень похож на меня.

Нет.

Не просто похож.

Это и был я.

Но на обороте фотографии чётко значилась дата:

«15 июля 1994 года, ночь перед запечатыванием колодца».

А я родился в тысяча девятьсот девяносто восьмом.

У колодца воцарилась мёртвая тишина.

Старик, распластанный на земле, ощерился и тихо выронил:

─ Чэнь Циншань.

─ Ты уже бывал в деревне Байхэ.

----------

«Фотография, сделанная до моего рождения»

У колодца никто не произносил ни слова.

Та рука всё ещё цеплялась за край колодца.

Исхудавшая до костей, обтянутая лишь слоем кожи, с потемневшими суставами пальцев и забившейся под ногти сырой грязью. Она не походила на руку живого человека, но не была похожа и на руку того, кто умер только что. Скорее казалось, будто она пролежала на дне колодца много лет – пролежала так долго, что плоть и грязь с водой срослись воедино.

Однако пол-фотографии, зажатые в её кулаке, были ненормально чистыми.

С края снимка всё ещё капала вода.

Одна капля.

Она беззвучно упала на чёрный камень края колодца.

Я уставился на мальчика на фотографии, ощущая, будто в голову мне забили комок сырой ваты – сталось до того душно, что перехватило дыхание.

Это лицо было слишком знакомым.

Брови, глаза, переносица, уголки губ и даже привычка слегка наклонять голову набок, когда стоишь, – всё точь-в-точь как у меня в детстве.

Но дата на обороте снимка была выведена предельно четко.

15 июля 1994 года.

Я же родился в 1998 году.

Разница между этими датами составляла целых четыре года.

─ Подделка, ─ услышал я собственный голос.

Он прозвучал очень тихо, будто исходил вовсе не из моего рта.

─ Эта фотография ─ подделка.

Никто не ответил.

Чжоу Е стоял рядом с оборудованием в руках, бледный до ужаса. Он хотел взять снимок, но не смел прикоснуться и мог только переводить взгляд на Лу Чэня.

Лу Чэнь пристально смотрел на руку на краю колодца и произнёс совсем тихо:

─ Не двигаться.

Кадык Чжоу Е дёрнулся.

─ Капитан Лу, если эта штука вылезет…

─ Она не собирается вылезать, ─ сказал Лу Чэнь. ─ Она что-то передаёт.

Я резко повернулся к нему:

─ Передаёт?

Лу Чэнь не смотрел на меня, его взгляд был прикован к той руке.

─ Если бы то, что сидит в колодце, хотело навредить людям, оно не действовало бы так медленно.

Произнося это, он оставался абсолютно спокоен.

Насколько спокоен, что мне стало холодно внутри.

Словно в своём прошлом он видал немало вещей куда хуже этой.

Шэнь Чжаое достала из сумки лист жёлтой бумаги, зажала его двумя пальцами и поднесла к краю фотографии. Как только жёлтая бумага коснулась снимка, её уголок мгновенно почернел и скрутился, будто обгорел на огне.

Она нахмурилась.

─ Дыхание колодца слишком плотное, напрямую касаться нельзя.

Я не удержался от вопроса:

─ Что ещё за дыхание колодца?

Шэнь Чжаое взглянула на меня.

─ Можешь понимать это так: эта штука пробыла в колодце слишком долго и насквозь пропиталась его духом. Если прикоснётся обычный человек, в лучшем случае ему будут сниться кошмары, в худшем – колодец его запомнит.

Я бессознательно сжал левую руку.

Красный шнур всё ещё обматывал запястье, наполовину почернев.

─ И что будет, если колодец тебя запомнит?

Она ответила не сразу.

Зато лежавший на земле старик-хранитель колодца издал смешок.

─ Если колодец тебя запомнит, уже не сбежишь.

Голос его был хриплым, лицо уткнулось в грязь, но мутные глаза всё так же мёртвой хваткой въелись в меня.

─ Чэнь Циншань, твой дед бегал всю жизнь, а в конце концов разве не вернулся?

Лу Чэнь холодно бросил на него взгляд.

Чжоу Е тут же прижал старика ещё сильнее:

─ Сиди тихо!

Но старик словно не чувствовал боли и продолжал ухмыляться:

─ Бесполезно. Ваше Бюро 749 может управлять людьми, но не колодцем. Вы можете перекрыть дорогу, но не судьбу.

Шэнь Чжаое не обратила на него внимания.

Она достала из металлической коробочки очень тонкий пинцет, концы которого были обмотаны красной нитью. Осторожно захватив эти пол-фотографии, она только собралась потянуть их наружу, как рука на краю колодца внезапно сжалась.

Снимок оказался зажат в кулаке.

Шэнь Чжаое замерла.

Лу Чэнь крепче сжал в руке чёрную дубинку.

У меня тоже ёкнуло сердце.

Та рука не стала тянуть фотографию вниз, в глубину.

Она лишь медленно развернулась.

И повернула снимок лицевой стороной прямо ко мне.

Мальчик на фотографии тоже смотрел прямо на меня.

Казалось бы, всего лишь старый снимок, но в то мгновение мне вдруг показалось, будто ребёнок на фотографии действительно видит меня.

Он стоял у колодца, на его лице не было улыбки.

Взгляд был совершенно пустым.

Словно он давным-давно знал, что спустя много лет я буду стоять на том же самом месте и смотрю на него.

У меня пересохло в губах.

─ Что это значит?

Шэнь Чжаое тихо произнесла:

─ Чтобы ты разглядел как следует.

─ Разглядел что?

Никто не ответил.

Та рука наконец разжалась.

Шэнь Чжаое вытащила фотографию пинцетом и тут же убрала её в прозрачный пакет. В то же мгновение, когда снимок покинул край колодца, рука, будто выполнив свою задачу, медленно уползла обратно в темноту.

Из колодца донёсся звук, будто кости скребут по каменной стене.

Хруст.

И наконец всё окончательно затихло.

Чжоу Е перевёл дух с таким видом, будто его только что вытащили из воды.

─ А я уж решил, что она и правда вылезет.

Шэнь Чжаое вглядывалась в фотографию, но лицо её не посветлело ни на йоту.

Она подняла прозрачный пакет к свету фонаря.

Когда половинки снимка сложились вместе, фотография наконец стала целой.

Это был групповой снимок четырёх человек.

Слева стоял молодой дедушка в старом френче-суньятсеновке, расправив плечи и выпрямив спину.

Чуть правее центра стоял Бай Цзиняо в белой рубашке и очках в золотой оправе.

Ещё одного мужчину среднего возраста я не знал – должно быть, кто-то из Бюро 749 тех лет.

А с самого края стоял тот мальчик.

Он был невысокого роста, лет двенадцати-тринадцати, в выцветшей добела футболке с коротким рукавом.

Выглядел он точь-в-точь как я в детстве.

На обороте фотографии, помимо даты, имелась ещё одна строчка текста:

Деревня Байхэ, ночь перед запечатыванием колодца.

Я впился взглядом в эту строчку, ладони постепенно покрывались потом.

─ Эту штуку можно подделать? ─ спросил я Шэнь Чжаое.

Она ответила не сразу, лишь посмотрев на меня очень сложным, читаемым с трудом взглядом.

Сердце у меня ушло в пятки.

─ Говори же.

Шэнь Чжаое передала фотографию Лу Чэню.

─ Старение бумаги настоящее. Следы от огня тоже совпадают, почерк сходится с личным делом Чэнь Шоушаня. Сама фотография не состарена искусственно за последнее время.

Лу Чэнь взял снимок и долго разглядывал его.

Лицо его становилось всё мрачнее и мрачнее.

Я спросил:

─ То есть вы хотите сказать, что эта фотография настоящая?

Никто не ответил.

Я издал короткий смешок.

─ За четыре года до моего рождения я стою у колодца в деревне Байхэ. И вы говорите мне, что это правда?

Лу Чэнь убрал фотографию в пакет для вещественных доказательств.

─ Эту вещь нужно забрасывать на экспертизу в штаб.

Я резко схватил его за запястье:

─ Человек на этой фотографии ─ я.

Лу Чэнь посмотрел на меня.

Я не разжал пальцев.

─ С какой стати ты ее забираешь?

Он помолчал пару секунд и проговорил тихим голосом:

─ Потому что с этого момента ты больше не обычный привлечённый специалист.

В груди у меня всё похолодело.

─ А кто я тогда?

Лу Чэнь не ответил.

Шэнь Чжаое взглянула на меня, будто из жалости, но всё же произнесла вслух тихим голосом:

─ Предполагаемый лицо, связанное с источником аномалии.

Стоило прозвучать этим нескольким словам, как воздух вокруг будто остыл на пару градусов.

Я медленно разжал руку, отпустив запястье Лу Чэня.

─ Проще говоря, вы тоже начали меня подозревать.

Шэнь Чжаое попыталась объяснить:

─ Дело не в подозрении…

─ А в чём тогда? ─ я смотрел прямо на неё. ─ Мой дед умер, его труп кто-то принёс домой, а из колодца вылезла фотография, сделанная до моего рождения. И теперь вы заявляете мне, что я стал лицом, связанным с источником аномалии.

Я ткнул пальцем себе в грудь:

─ А дальше что? Упакуете меня в мешок и тоже увезёте?

Чжоу Е стоял рядом, не смея вставить слова.

Лу Чэнь смотрел на меня.

─ Если дело действительно дойдёт до этого, я предупрежу тебя заранее.

Я не знал, смеяться мне или ругаться.

Но он произнёс это слишком серьезно.

Настолько серьезно, что я на какое-то время даже не нашёлся, что ответить.

Лежавший на земли старик-хранитель колодца внезапно расхохотался.

Он смеялся тихо, в горле у него бурлило и клокотало, будто там переливалась вода.

─ Бюро 749 всё всё то же.

Он медленно поднял голову, всё его лицо было измазано в грязи, но мутные зрачки горели пугающим блеском.

─ Увидят то, чего не понимают, – опечатывают. Что не могут опечатать – убивают. А кого не могут убить – вносят в архив.

Чжоу Е рябнул в гневе:

─ Заткнись!

Старик не обратил на него внимания, продолжая смотреть только на меня.

─ Чэнь Циншань, они не скажут тебе правды.

Я холодно смотрел на него:

─ А ты, значит, скажешь?

Старик оскалился в ухмылке:

─ Я-то, конечно, могу тебе сказать.

Шэнь Чжаое тут же тихо предупредила:

─ Не слушай его.

Но старик уже заговорил:

─ То, что твой дед забрал тогда из колодца, было не человеком.

Сердце у меня сжалось.

Старик чеканил каждое слово:

─ Это была ещё не родившаяся жизнь.

Мои пальцы мгновенно сжались в кулаки.

─ Что это значит?

Старик заходился смехом ещё пуще:

─ Ты думаешь, ты внук Чэнь Шоушаня?

Ухмылка на его лице постепенно исказилась:

─ Ты – жизнь, которую он выпросил у колодца.

В то мгновение у меня в ушах будто оглушительно прогремел сухой гром.

«Жизнь, которую выпросили у колодца».

Эти слова были слишком дикими.

Настолько дикими, что первой моей реакцией был не страх, а ощущение абсурдности происходящего.

Но выдавить смешок я не смог.

Потому что вспомнил очень многое.

В детстве старики в деревне всегда смотрели на меня очень странно.

Одни говорили, что у меня тяжёлая судьба.

Другие твердили, что я не тот ребёнок, которого стоит растить за пределами гор.

А ещё один раз у меня поднялся сильнейший жар, температура подскочила почти до сорока градусов. Дедушка унёс меня на спине на дальнюю гору и не возвращался всю ночь. На следующее утро он принёс меня домой на руках, весь с ног до головы в грязи, а в кулаке сжимал ту самую медную монету Подавления Дракона.

Моя мама в слезах спросила его, как ребёнок.

И дедушка произнёс одну-единственную фразу:

«Жизнь вернули».

Тогда я думал, что это просто благопожелание, какие любят говорить старики.

Теперь же, вспоминая это, я чувствовал, как по спине волнами пробегает мороз.

Я посмотрел на Лу Чэня:

─ То, что он говорит, ─ правда?

Лу Чэнь не ответил.

Я перевёл взгляд на Шэнь Чжаое.

Она тоже молчала.

Иногда молчание куда страшнее любого отрицания.

Мой голос слегка дрожал.

─ Вы что, с самого начала знали?

Шэнь Чжаое тихо сказала:

─ Я не знала.

─ Тогда кто знал?

Она посмотрела на Лу Чэня.

Лу Чэнь опустил глаза и лишь спустя несколько секунд произнёс:

─ Полный архив по операции запечатывания колодца в деревне Байхэ в том году… был запечатан.

Я уставился на него.

─ Кем запечатан?

─ Главным управлением Бюро 749.

─ Ты его видел?

─ У меня нет допуска.

Я усмехнулся.

─ Ты капитан операции, и у тебя нет допуска?

Лу Чэнь поднял на меня глаза.

─ В Циньлинском архиве был только один человек, у которого когда-то был полный допуск.

В душе я уже догадался.

Но всё равно спросил:

─ Кто?

Лу Чэнь сказал:

─ Бай Цзиняо.

Это имя всплыло снова, словно липкая, холодная змея, медленно выползающая со дна колодца.

Услышав три слова «Бай Цзиняо», старик внезапно затих.

Он перестал смеяться.

Лицо его прижималось к грязи, но уголки губ всё ещё были растянуты.

Словно он услышал имя, которое никто не произносил уже очень давно.

Шэнь Чжаое присела и посмотрела на него.

─ Где всё-таки Бай Цзиняо?

Старик молчал.

Лу Чэнь подошёл и присел перед ним.

─ Ты сказал, что он ждёт Чэнь Циншаня в колодце. Что это значит?

Старик приподнял веки.

─ Хочешь знать?

Лу Чэнь не шелохнулся.

Старик медленно произнёс:

─ Тогда пусть он спустится в колодец.

Лицо Шэнь Чжаое похолодело.

─ Ты хочешь его смерти.

Старик усмехнулся.

─ Смерти?

Он посмотрел на меня.

─ Он и не должен был жить.

У меня в груди будто что-то сильно ударило.

Лу Чэнь внезапно протянул руку, сжал горло старика и вдавил его голову в грязь.

Движение было очень быстрым и жестоким.

─ Повтори.

Лицо старика было вдавлено в грязную воду, но из горла всё равно вырывался смех.

─ Он не должен был жить…

Этот голос становился всё страннее.

Он не был похож на голос говорящего старика.

Казалось, будто множество людей спрятались у него в глотке и хором повторяют эти четыре слова.

Чжоу Е резко изменился в лице.

─ Капитан Лу, с ним что-то не так!

Почти в то же мгновение из колодца донёсся плач.

Не тот беспорядочный плач, что был раньше.

На этот раз всё было отчетливо.

Имя за именем доносились со дна колодца.

─ Бай Чуньси.

─ Здесь,

─ безучастно откликнулся один из жителей у дороги, внезапно подняв голову.

─ Лю Сюлянь.

─ Здесь,

─ вслед за ним отозвалась какая-то женщина.

─ Чжан Маньцан.

─ Здесь,

─ ответил ещё один старик.

Меня обдало холодом.

На каждое имя, выкликаемое из колодца, откликался один из промокших жителей у въезда в деревню.

Они отвечали очень слаженно.

Без колебаний.

Словно на перекличке на уроке.

Или как при проверке поминальных списков в загробном мире.

Шэнь Чжаое выглядела мрачной.

─ Оно проводит перекличку.

Лу Чэнь отпустил хранителя колодца и тут же поднялся.

─ Всем отойти от устья!

Чжоу Е взвалил на спину оборудование, его голос дрожал:

─ Капитан Лу, магнитное поле зашкаливает, все регистраторы погасли!

Голос из колодца продолжал звучать.

─ Чэнь Шоушань.

На этот раз никто не ответил.

Возле колодца на миг воцарилась тишина.

Моё сердце сжалось.

─ Чэнь Шоушань.

Голос позвал снова.

И снова никто не ответил.

Под белыми фонарями все жители деревни вдруг медленно повернули головы.

Они уставились на меня.

Красный шнур на моём левом запястье резко затянулся, почти въедаясь в мясо.

Шэнь Чжаое тут же схватила меня за запястье.

─ Не откликайся.

Я стиснул зубы.

─ Я и не собирался.

Но в глубине души я понимал.

В то самое мгновение я действительно чуть не раскрыл рот.

Потому что это было имя дедушки.

Потому что мне казалось: если никто не ответит за него, он и вправду больше никогда не вернётся.

Голос из колодца раздался в третий раз.

─ Чэнь Шоушань.

На этот раз лежащий на земле хранитель колодца внезапно поднял голову и тонким, пронзительным голосом отозвался:

─ Здесь.

Как только он ответил, все у въезда в деревню подхватили вслед за ним:

─ Здесь.

Больше тридцати человек в один голос.

Этот звук стелился по земле, отчего волоски на всём теле встали дыбом.

Вслед за этим голос из колодца изменился.

Он выкликнул:

─ Чэнь Циншань.

Я весь замер.

Шэнь Чжаое зажала мне рот ладонью.

Почти одновременно деревенские жители как один уставились на меня.

Из колодца снова раздался зов:

─ Чэнь Циншань.

Моё сердце колотилось с пугающей скоростью.

Я точно не откликался.

Но эти жители один за другим открывали рты и отвечали за меня.

─ Здесь.

Я широко раскрыл глаза.

Они ответили за меня.

Мой красный шнур вмиг почернел на добрый кусок.

Шэнь Чжаое изменилась в лице и тут же вытащила из сумки новый красный шнур, пытаясь обмотать моё запястье.

Но едва шнур коснулся меня, как с треском порвался.

Чжоу Е выругался:

─ Как так-то?!

Лу Чэнь посмотрел на устье колодца.

─ Оно ищет не Чэнь Циншаня.

Голос Шэнь Чжаое натянулся:

─ Тогда кого оно ищет?

В колодце внезапно воцарилась тишина.

Тишина была такой, будто все прежние звуки были лишь иллюзией.

А затем до боли знакомый голос, от которого всё моё тело онемело, донёсся со самого дна колодца.

─ Циншань.

На этот раз это была не фальшивая имитация.

И не тот голос, что заманивал меня в колодец прежде.

Этот голос звучал очень устало.

Очень тихо.

Словно человек говорит мне последние слова сквозь толщу далёкой воды.

Это был дедушка.

Мои глаза мгновенно покраснели.

Шэнь Чжаое удерживала меня, её голос был торопливым:

─ Не верь, деревня Байхэ умеет подражать голосам.

Я неотрывно смотрел на устье колодца.

Голос из колодца раздался снова.

─ Циншань, не слушай их.

Лу Чэнь нахмурился.

─ Чэнь Шоушань?

Голос не обратил на него внимания.

Он обращался только ко мне:

─ Человек на фотографии – это не ты.

Моё дыхание перехватило.

─ Дедушка…

Шэнь Чжаое крепко зажала мне рот.

Но голос из колодца продолжал доноситься наверх.

Слово за словом.

Совершенно отчётливо.

─ Это Бай Цзиняо.

Все у колодца замерли.

Лицо Лу Чэня окончательно изменилось.

Рука Шэнь Чжаое тоже застыла.

В моей голове образовалась полная пустота.

У мальчика на фотографии явно было моё лицо.

Но дедушка сказал, что это был не я.

Это был Бай Цзиняо.

Со дна колодца донёсся последний тихий вздох.

─ Циншань.

─ Бай Цзиняо одолжил твоё обличие.

─ И одолжил твою судьбу.

----------

«Бай Цзиняо не умер»

─ Бай Цзиняо одолжил твой облик.

─ И одолжил твою жизнь.

Голос дедушки донесся со дна колодца, настолько тихий, будто вот-вот рассеется.

Но эти две фразы упали мне в уши тяжелее, чем раскаты грома в горах.

Я стоял у края колодца, долго не шевелясь.

Одолжил облик.

Одолжил жизнь.

Я не знал, что именно означают эти слова, но инстинктивно чувствовал: они связаны со всеми теми странностями, что происходили со мной с самого детства и которым не было объяснения.

Почему старики в деревне всегда говорили, что у меня тяжелая судьба?

Почему дедушка никогда не подпускал меня к Старому храму Горного бога?

Почему, когда я в детстве тяжело заболел, он ушел со мной на спине в горы на всю ночь, а вернувшись, сказал: «Жизнь забрал обратно»?

И еще та фотография.

Тысяча девятьсот девяносто четвертый год, деревня Байхэ, ночь перед тем, как запечатать колодец.

Мальчик, вылитый я, стоит рядом с Бай Цзиняо.

Я родился в тысяча девятьсот девяносто восьмом году.

Человек на той фотографии никак не мог быть мной.

Но у него почему-то было мое лицо.

Со дна колодца снова донесся всплеск воды.

Я подсознательно сделал шаг вперед.

Шэнь Чжаое тут же схватила меня за руку, ее голос прозвучал взволнованно:

─ Не подходи!

Опомнившись, я понял, что только что чуть снова не приблизился к жерлу колодца.

Этот колодец словно обладал какой-то невидимой силой.

Чем сильнее ты хочешь узнать правду, тем глубже он запускает руку в твой разум.

Деревенские у края колодца все так же стояли.

Они больше не кричали «Здесь», а просто все как один смотрели на меня. Глаза у каждого были мутными и белесыми, будто затянутыми тонкой пленкой колодезной воды.

У Лу Чэня был очень мрачный вид.

Глядя на жерло колодца, он внезапно произнес:

─ Чэнь Шоушань, если это ты, скажи еще хоть слово.

Из колодца не было ответа.

Лишь тихое эхо, сделав круг в глубине стен колодца, снова погрузилось на дно.

Шэнь Чжаое тихо сказала:

─ Не пытайся.

Лу Чэнь не обратил на нее внимания и продолжил:

─ Чэнь Шоушань, где Бай Цзиняо?

В колодце по-прежнему царила тишина.

Но как только слова Лу Чэня отзвучали, лежащий на земле старик, хранитель колодца, внезапно задрожал.

Сначала лишь слегка задергались плечи.

Вскоре его всего словно стало что-то корчить изнутри: он хаотично сучил руками и ногами по земле, а из горла вырывались клокочущие звуки.

Чжоу Е тут же прижал его.

─ Капитан Лу, с ним что-то не так!

Старик резко задрал голову.

Его лицо было вымазано в грязи, но глаза выкатились, а уголки рта расплылись в нерастяжимой, нечеловеческой улыбке.

Он уставился на Лу Чэня, и его голос стал пронзительным и тонким:

─ Где Бай Цзиняо?

─ Ты спрашиваешь у колодца?

Он расхохотался.

─ Разве вы из Бюро 749 не списали его как мертвого?

─ В архиве же печать стоит, а вы еще спрашиваете, где он?

Взгляд Лу Чэня потемнел.

─ Кто велел тебе это говорить?

Старик не ответил.

Он уставился на меня своими мутными глазами.

─ Чэнь Циншань, хочешь с ним встретиться?

Я молчал.

Шэнь Чжаое уже зажала между пальцами листок желтой бумаги и сурово произнесла:

─ Не разговаривай с ним больше.

Старик будто не слышал ее и продолжал усмехаться, глядя на меня.

─ Ты с ним встретишься.

─ Потому что он давно тебя ждет.

У меня сжалось сердце.

─ Зачем он меня ждет?

Старик оскалился.

─ Потому что на тебе есть его…

Договорить он не успел – его голос внезапно оборвался.

Не просто прекратился.

Будто невидимая рука схватила его за горло и перекрыла вторую половину фразы.

Старик сидел с открытым ртом, кожа на его лице стала синеть, а на шее выступили черные жилы и узоры.

Эти узоры были мелкими, частыми, налегающими друг на друга.

Похожими на чешую.

Я мгновенно вспомнил сине-черный чешуйчатый узор на теле дедушки.

─ Назад!

Лу Чэнь резко толкнул меня назад.

Почти одновременно с этим Шэнь Чжаое выбросила желтую бумагу, и талисман залепился на лоб старика.

Едва бумага прилипла, как тут же занялась огнем.

Пламени не было.

Просто весь листок стремительно почернел, словно его выели изнутри.

Тело старика забилось в судорогах, из рта вырвался нечеловеческий крик.

В следующую секунду он резко повернул голову к жерлу колодца.

Не потому, что сам хотел посмотреть.

Это скорее выглядело так, будто кто-то схватил его за шею и силой свернул голову в ту сторону.

Он крикнул в сторону колодца:

─ Господин Бай!

Едва вырвались эти три слова, как все белые фонари у колодца одновременно погасли.

Тьма мгновенно обрушилась на нас.

Я ничего не видел перед собой.

Лишь услышал, как стоящая рядом Шэнь Чжаое вполголоса выругалась:

─ Плохо дело.

Следом раздался голос Лу Чэня:

─ Чжоу Е, свет!

Чжоу Е сработал быстро: с щелчком зажегся мощный фонарь.

Мертвенно-белый луч скользнул по краю колодца.

Деревенские исчезли.

Только что стоявшие здесь вплотную люди в один миг, как только погас свет, пропали без следа.

На въезде в деревню было пусто.

Дорога из зеленого камня мокро блестела, белые фонари один за другим висели в воздухе – без света внутри они походили на развешанные вдоль пути головы мертвецов.

Хранитель колодца все так же лежал на земле.

Но он больше не шевелился.

Чжоу Е присел, чтобы проверить пульс у него на шее, а затем с мрачным лицом поднял голову.

─ Мертв.

Я уставился на старика.

Выражение его лица было странным.

Не похоже на страх.

Скорее так, будто он наконец передал весть и теперь мог закрыть глаза.

Лу Чэнь опустился на корточки и разжал правую ладонь старика.

В ладони лежал мокрый черный ком.

Похоже на пепел от бумаги.

Или на сгоревшую чешую.

Шэнь Чжаое взглянула, и лицо ее слегка изменилось.

─ Такой же пепел для манения трупов, как и возле тела Чэнь Шоушаня.

У меня тяжело стало на душе.

─ Им тоже кто-то управлял?

Шэнь Чжаое не стала отрицать.

Лу Чэнь убрал щепотку черного пепла в пакет для вещественных доказательств.

─ Сначала уходим от колодца.

Я посмотрел на колодец.

─ Голос моего дедушки только что…

─ Сейчас нельзя подтвердить, настоящим он был или нет.

Тон Лу Чэня был жестким.

Я уставился на него.

─ Ты ведь тоже его слышал.

─ Слышал – не значит, что это правда.

─ А что тогда правда?

Я не удержался и сделал шаг вперед.

─ Фотография настоящая, Бай Цзиняо настоящий, то, что кто-то внутри Бюро 749 сфальсифицировал приказ – тоже правда. А теперь, когда мой дедушка говорит, что Бай Цзиняо одолжил мой облик и жизнь, ты снова твердишь, что ничего нельзя подтвердить.

Я смотрел на него и чеканил каждое слово:

─ Лу Чэнь, сколько еще ты от меня скрываешь?

Стоявший рядом Чжоу Е не смел вымолвить ни слова.

Шэнь Чжаое взглянула на Лу Чэня и тоже не стала меня останавливать.

Лу Чэнь помолчал некоторое время.

─ Здесь не место для разговоров.

─ А где место?

Он поднял голову и посмотрел в глубь деревни.

─ В предковой молельне деревни Байхэ.

Я думал, в деревне Байхэ больше никто не живет.

Но, войдя в деревню, понял: это место не то чтобы было безлюдным – оно скорее не годилось для жизни живых.

По обе стороны стояли низкие дома с наглухо закрытыми дверями и окнами.

У дверей каждого дома висели белые полосы ткани; промокнув под дождем, они прилипли к дверным косякам. В канавах по обе стороны камнем мощенной дороги воды не было – лишь слой почерневшей грязи.

Проходя мимо одного из домов, я заметил в дверной щели пожелтевший новогодний лубок.

На картинке был изображен малыш, держащий рыбу.

Вот только глаза малыша кто-то замазал черными чернилами.

Чем дальше в глубь деревни мы шли, тем становилось тише.

Ни стрекота насекомых.

Ни собачьего лая.

Ни человеческого дыхания.

Только шаги нас четверых – раз за разом – раздавались по мокрым каменным плитам.

Чжоу Е не удержался и тихо спросил:

─ В этой деревне правда есть живые люди?

Шэнь Чжаое ответила:

─ Есть.

Я посмотрел на нее.

Она подняла руку и указала на деревянную дверь неподалеку.

За дверью виднелась крошечная щель.

И в этой щели был глаз.

Этот глаз следил за нами несколько секунд и тут же сгинул в глубине.

Спина у меня покрылась холодным потом.

Оказывается, они были здесь.

Они просто смотрели из домов.

Смотрели, как мы входим в деревню.

Смотрели, как подходим к колодцу.

И смотрели на меня – того самого «человека, которого дождались».

Предковая молельня деревни Байхэ находилась в самом конце деревни.

Молельня была небольшой и выглядела куда старее, чем в Чэньцзягоу. Два столба у входа наполовину выели жуки, а под карнизом тоже висели белые фонари.

Разница была в том, что на здешних фонарях не было иероглифа «Траур».

На них был написан один и тот же иероглиф.

Колодец.

Лу Чэнь толкнул дверь.

Дверные петли издали сухой, скрипучий звук.

Внутри сильно пахло благовониями.

Не чистым запахом свежевоскуренных курений, а смесью многолетней курительной золы, сырого дерева и гниющей ритуальной бумаги.

Прямо перед нами в молельне стоял ряд поминальных табличек.

Табличек было много, надписи на большинстве из них уже стерлись.

Но самое центральное место пустовало.

Перед пустым местом стояла черная курильница.

Пепел в курильнице был свежим.

Три палочки благовоний сгорели лишь наполовину.

Я уставился на эти три палочки, и у меня внутри внезапно все сжалось.

─ Кто-то только что был здесь.

Чжоу Е тут же включил фонарь и полоснул лучом по сторонам молельни.

─ Выходи!

Никто не ответил.

Лу Чэнь подошел к курильнице и коснулся пальцем пепла.

─ Зажгли меньше полчаса назад.

Меньше полчаса назад?

Разве это не то самое время, когда мы только вошли в деревню Байхэ?

Шэнь Чжаое посмотрела на пустое место с мрачным видом.

─ Здесь изначально должно было что-то стоять.

Я спросил:

─ Что?

Она не ответила, а подошла к табличкам и стала осматривать их одну за другой.

Я пошел за ней.

Имена на этих табличках по большей части принадлежали родам Бай, Лю и Чжан – похоже, все они были жителями деревни Байхэ.

Пока в самом дальнем правом углу я не увидел поминальную табличку, лежащую лицом вниз.

В душе у меня что-то неглубоко колыхнулось, и я протянул руку, желая ее перевернуть.

Но Лу Чэнь перехватил мою руку.

─ Не трогай ничего понапрасну.

Я посмотрел на него.

─ Ты сам сказал идти в предковую молельню. Мы пришли, а ты всё равно не разрешаешь мне ни к чему прикасаться?

Он смотрел на меня пару секунд, затем медленно разжал пальцы.

─ Переверни.

Я перевернул поминальную дощечку.

Осыпалась пыль.

Показались проступившие на дощечке иероглифы.

«Престол духа Бая Цзиняо».

У меня перехватило дыхание.

Чжоу Е тоже изменился в лице.

─ Тут правда есть его дощечка?

Шэнь Чжаое нахмурилась.

─ Дощечка старая, а благовония свежие.

Лу Чэнь ничего не ответил.

Он подошел к табличке и долго всматривался в эти иероглифы.

Я спросил:

─ Разве Бай Цзиняо не был сотрудником Бюро 749? Почему в деревне Байхэ ему поставили поминальную дощечку?

Никто не ответил.

Я спросил снова:

─ Разве он не погиб? Почему кто-то ставит ему свежие палочки?

Ответа опять не последовало.

Мне вдруг стало смешно.

С самого момента, как мы вошли в деревню Байхэ, все зацепки указывали на Бая Цзиняо.

Но стоит нам дойти до ключевого места, как люди из 749 замолкают.

Я посмотрел на Лу Чэня.

─ Теперь-то ты можешь рассказать?

В молельне было очень темно.

Мощный фонарь светил прямо на Лу Чэня, отчего выражение его лица казалось холодным.

Спустя некоторое время он достал из своей папки фотографию.

Не ту, что была в колодце.

Это была паломная карточка из архива Бюро 749.

Человек на снимке был очень молод: в белой рубашке, в очках в тонкой золотой оправе – опрятный, интеллигентный, похожий на школьного учителя.

Лу Чэнь протянул мне фотографию.

─ Бай Цзиняо, бывший руководитель Циньлинского архива Бюро 749, исследователь фольклорных аномалий, а также бывший связной твоего дедушки.

Я взял снимок.

Это лицо совпало с моими воспоминаниями о чужаке, который угощал меня конфетами.

─ Он приходил в Чэньцзягоу.

Лу Чэнь поднял на меня глаза.

─ Ты уверен?

Я кивнул.

─ Я видел его в детстве.

Чжоу Е опешил.

─ Не может быть. Судя по документам, он погиб ещё в 1994 году.

Глядя на карточку, я произнес сдавившимся голосом:

─ Я не мог ошибиться. Он дал мне конфету. Дедушка увидел это, заставил выплюнуть и бросил её в печь.

Шэнь Чжаое тихо спросила:

─ В каком это было году?

Я попытался вспомнить.

─ Мне было лет двенадцать.

Шэнь Чжаое и Лу Чэнь переглянулись.

Когда мне было двенадцать – это примерно две тысячи десятый год.

Если Бай Цзиняо умер в тысяча девятьсот девяносто четвёртом, как я мог видеть его через шестнадцать лет?

Чжоу Е вполголоса заметил:

─ Может, просто похож?

Я качнул головой.

─ Не просто похож.

Я ткнул пальцем в мягкую, чистую улыбку на снимке.

─ Это точно он.

Помолчав немного, Лу Чэнь всё же заговорил:

─ В архиве зафиксировано: 15 июля 1994 года во время операции по запечатыванию колодца в деревне Байхэ произошёл несчастный случай. Из трёх ключевых участников Чэнь Шоушань выжил, Бай Цзиняо погиб, а третий сотрудник Бюро 749 получил тяжёлое ранение и был переведён в другое место.

Я спросил: ─ А тело?

Лу Чэнь ничего не ответил.

Я уставился на него.

─ Где тело Бая Цзиняо?

Шэнь Чжаое тихо произнесла:

─ Его не нашли.

Я коротко усмехнулся.

─ Без тела признали мертвым?

Лу Чэнь ответил: ─ На месте нашли только его одежду, следы крови и служебное удостоверение. Возле жерла колодца зафиксировали сильнейшие остаточные аномалии. В тех обстоятельствах выжить было невозможно.

─ И кто так решил?

Лу Чэнь промолчал.

И я всё понял.

─ Бюро 749 само так решило.

Он не стал отрицать.

Я швырнул фотографию обратно на стол.

─ Значит, он запросто мог остаться в живых.

Чжоу Е не удержался:

─ Но если он жив, почему за столько лет нет ни одной записи? Руководитель подразделения Бюро 749 не мог испариться без следа.

Шэнь Чжаое посмотрела на поминальную дощечку.

─ Если только он остался здесь не как живой человек.

В молельне будто стал ощутимее мороз.

Я понял, намекала она.

Бай Цзиняо мог не умереть.

А мог и погибнуть.

Но в любом случае он всё ещё был здесь.

В колодце.

На фотографии.

В предсмертных словах дедушки: «Не верь Баю».

И в том непонятном обряде «заимствования облика и жизни», что висел на мне.

Я подошел к дощечке и посмотрел на надпись «Престол духа Бая Цзиняо».

Сам не знаю почему, но чем дольше я всматривался, тем страннее мне казалось.

На дощечке не было дат рождения и смерти.

Обычно на поминальных дощечках пишут хотя бы годы, а если точные неизвестны – пишут приблизительно.

Но на этой было только имя.

Ни рождения.

Ни смерти.

Словно жилые деревни Байхэ сами не знали, считать его живым или мертвым.

Я только хотел заговорить, как почувствовал сладковатый запах.

Очень слабый.

Похожий на конфеты.

Я повернулся к углу молельни.

Там стоял маленький столик для жертвоприношений.

Помимо пепла от благовоний и ритуальной бумаги, на нём стояла пиала из белого фарфора.

В пиале лежало несколько конфет.

Фантики пожелтели, но были сложены очень аккуратно.

Я подошёл и взял одну.

На обёртке не было названия, лишь один очень старый рисунок.

Свернувшийся клубочком маленький зелёный дракон.

Мои пальцы мгновенно одеревенели.

Я уже видел эти конфеты.

Тот чужак по фамилии Бай в детстве дал мне именно такую.

Когда дед бросил конфету в топку, обёртка сморщилась от огня, и на ней проступил этот самый зелёный дракончик.

Шэнь Чжаое подошла ко мне.

─ Что такое?

Я протянул ей конфету.

─ Он был здесь.

─ Кто?

Я уставился на дощечку.

─ Бай Цзиняо.

Чжоу Е выдохнул:

─ И ты понял это по какой-то конфете?

Я игнорировал его, глядя прямо на Лу Чэня.

─ Ты ведь сказал, что он умер в 1994-м?

Лу Чэнь уставился на конфеты, его лицо изменилось.

Он явно знавал такие конфеты.

Шэнь Чжаое перевернула фантик и увидела на обороте строчку мелких иероглифов.

Почерк был настолько тонким, что едва разбирался.

Я наклонился ближе.

Надпись была сделана от руки.

«Циншань, съешь конфету, и темнота в колодце не будет страшна».

У меня дрогнула рука, конфета чуть не выпала на пол.

В молельне внезапно раздался тихий смешок.

Звук исходил не от кого-то из нас четверых.

Он донёсся из-за поминальной дощечки.

Чжоу Е резко вскинул фонарь.

Луч света метнулся в сторону.

На самом среднем, пустующем до этого месте непонятно откуда появилась ещё одна поминальная дощечка.

Только что там было пусто.

Теперь же дощечка ровно стояла прямо за курильницей.

Черный фон, красные иероглифы.

На ней было написано не «Бай Цзиняо».

И не имя кого-то из жителей деревни Байхэ.

А другое:

«Престол духа Чэнь Циншаня».

Кровь у меня в жилах вмиг остыла.

В следующую секунду снаружи молельни раздался шум шагов.

Шагало много людей.

Медленно.

Слаженно.

Они окружили нас со всех сторон.

За дверью скрипучий старый голос тихо произнес:

─ Господин Бай сказал.

─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.

----------

«Жизнь семьи Чэнь»

Шаги за дверью раздавались всё ближе.

Шагал не один человек.

Но это не было и беспорядочным бегом толпы.

Шаги звучали удивительно слаженно.

Один ударение.

Ещё один.

Словно кто-то бил в темноте в невидимый барабан, и все жители деревни Байхэ под этот ритм медленно подступали к предкам.

Я стоял перед поминальными дощечками, всё ещё сжимая в кулаке ту конфету.

Иероглифы на фантике резали глаза до боли.

«Циншань, съешь конфету – и не будешь бояться темноты в колодце».

Эта фраза выглядела так, будто предназначалась именно мне.

Но я понятия не имел, кем был человек, написавший эти слова, – Бай Цзиняо или кем-то совсем иным.

За дверью предков снова раздался тот дребезжащий старый голос.

─ Господин Бай сказал.

─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.

Едва эти слова отзвучали, снаружи донёсся гулкий тихий отклик.

─ Вернуть жизнь.

Голоса принадлежали мужчинам и женщинам, старикам и детям.

Сначала они звучали разрозненно, но затем постепенно слились в один общий гул.

Несколько десятков человек стояли перед храмом предков и раз за разом повторяли одну и ту же фразу.

─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.

Мою спину шаг за шагом сковывал ледяной холод.

Чжоу Е держал наготове мощный фонарь, лицо его было темнее тучи.

─ Капитан Лу, снаружи полно народу.

Лу Чэнь стоял у дверей храма предков и не спешил отворять. Он приложил ухо к дверной щели, прислушался ненадолго, а затем опустил взгляд на порог.

Из-под дверной щели просачивалась вода.

Очень тонкая струйка.

Вода была темной и пахла тиной и грязью.

Шэнь Чжаое подошла, коснулась её кончиком пальца и поднесла к носу. Лицо её слегка изменилось.

─ Колодезная вода.

Чжоу Е тихо выругался.

─ Отсюда до устья колодца не меньше сотни метров.

Ему никто не ответил.

Потому что все мы понимали: дело было уже вовсе не в расстоянии.

Лу Чэнь повернулся ко мне.

─ Положи конфету.

Только тут я осознал, что всё ещё сжимаю её в кулаке.

Фантик помнялся в моих пальцах, а твердая конфета давила на ладонь, словно маленькая косточка.

Я медленно положил её обратно на алтарь.

Конфета упала в белоснежную фарфоровую пиалу с звонким звуком.

Дзинь.

Крики за дверью мгновенно утихли.

Весь храм предков погрузился в пугающую тишину.

В следующую секунду в дверь храма кто-то снаружи тихо постучал трижды.

Тук.

Моё сердце сжалось.

Этого звука я уже панически боялся.

Лу Чэнь не стал открывать дверь, а лишь холодно спросил:

─ Кто?

За дверью на мгновение воцарилось молчание.

Затем раздался женский голос.

─ Хранитель колодца деревни Байхэ, Бай Сюнян.

Голос был очень старым, но не слабым.

─ Я не войду. Я лишь хочу сказать пару слов внуку Чэнь Шоушаня.

Я посмотрел на Лу Чэня.

Лу Чэнь никак не выразил своего мнения.

Шэнь Чжаое вполголоса произнесла:

─ Хранитель колодца обычно не отходит далеко от колодца. Раз она смогла прийти к храму предков, значит, деревня Байхэ и впрямь изменилась.

Я спросил: ─ Ей можно верить?

Шэнь Чжаое взглянула на меня.

─ В деревне Байхэ никому нельзя верить до конца.

Лу Чэнь положил руку на дверной засов.

─ Всем отступить назад.

Чжоу Е тут же отошёл в сторону.

Шэнь Чжаое обмотала красную нить вокруг пальцев, а другой её конец тихонько привязала возле того красного шнура на моём запястье, который уже наполовину почернел.

Я тихо спросил: ─ А это ещё что?

─ Если тебя вдруг вызовут наружу, я смогу тебя выдернуть, ─ ответила она.

Я взглянул на неё.

Слова звучали не слишком душевным знамением, но отчего-то придали мне хоть какой-то уверенности.

Лу Чэнь приоткрыл дверь на узкую щель.

За дверью стояла старуха.

Она была худой, седой, одетой в сукно чёрного цвета и опиралась на деревянный костыль. За её спиной стояли жители деревни Байхэ; все они опустили головы, а свет белых фонарей падал на них, словно покрывая каждого тонким слоем бумаги.

Старуха не смотрела на Лу Чэня.

Она глянула сквозь дверную щель прямо на меня.

Её глаза были очень мутными, но в них не было той мертвенности, как у прочих деревенских.

Она была живым человеком.

По крайней мере, взгляд её был взглядом живого человека.

─ Ты и есть Чэнь Циншань?

Я ответил не сразу.

Шэнь Чжаое только что предупреждала: в деревне Байхэ нельзя откликаться на имя невпопад.

Старуха, по-видимому, заметила мою настороженность и дернула уголком рта.

─ Твой дед всё же научил тебя некоторой осторожности.

Я пристально смотрел на неё.

─ Вы знали моего дедушку?

Старуха опиралась на костыль, её пальцы медленно сжались.

─ Кто в деревне Байхэ не знал Чэнь Шоушаня?

Когда она говорила это, в её тоне не ощущалось ни ненависти, ни страха.

─ Когда он тогда пришёл в деревню, была точно такая же дождливая ночь.

─ За ним шли люди из Бюро 749, а ещё тот, по фамилии Бай.

Моё сердце вздрогнуло.

─ Бай Цзиняо?

Лицо старухи судорожно дернулось.

Словно она не хотела слышать это имя, а услышав, вспомнила о чём-то невероятно жутком.

Она кивнула.

─ Да, Бай Цзиняо.

─ В тот год он был в белой рубашке, в очках, говорил не торопясь и улыбался каждому встречному.

─ Мы все думали, что он пришёл спасти деревню Байхэ.

Она сделала паузу и перевела взгляд на моё лицо.

─ И только твой дед не улыбался.

Мои пальцы слегка сжались.

─ А потом?

Старуха ответила не сразу.

Она повернула голову и посмотрела в глубину деревни.

Жители перед храмом предков по-прежнему стояли, опустив головы, не шевелясь.

─ В тот год колодец Глаз Дракона заплакал в первый раз.

Голос старухи стал совсем тихим.

─ Сначала из колодца доносился лишь шум воды, а потом послышался человеческий плач. У кого кто-то умер, колодец подражал голосу именно того покойника. Сначала все боялись, но потом кто-то заметил, что колодец не просто имитирует мёртвых, а показывает людям тех, кого они больше всего жаждут увидеть.

Она медленно прикрыла глаза.

─ Кто-то видел в колодце умершую мать.

─ Кто-то видел рано сгинувшего сына.

─ А кто-то видел себя самого в молодые годы.

─ Жители деревни Байхэ стали толпами бегать к колодцу.

─ Шли днём, шли и ночью.

─ А ушедши туда, больше не могли оторваться.

Я вспомнил сцену из пятой главы, где сам видел в колодце, как дедушка зашивает мне одежду, и по моей спине пробежал холод.

Это была не галлюцинация.

По крайней мере для жителей деревни Байхэ в те годы тот колодец действительно мог вытащить наружу самое мягкое, самое уязвимое место в человеческой душе.

Лу Чэнь спросил: ─ В 1994 году, перед той ночью, когда запечатали колодец, сколько людей пропало без вести?

Старуха взглянула на него и холодно усмехнулась.

─ Разве вы, из Бюро 749, не лучше всех умеете составлять архивы?

Лу Чэнь ничего не ответил.

Старуха чеканила каждое слово:

─ Тринадцать.

─ За одну ночь в деревне Байхэ стало на тринадцать человек меньше.

Чжоу Е не удержался:

─ В архиве написано: трое погибших, двоих не нашли.

Старуха резко вскинула голову.

Этот взгляд был мертвенно-холодным, как колодезная вода.

─ Трое погибших?

Из её горла вырвался тихий смешок.

─ Какая чистая у вас в Бюро 749 бумага.

─ Тринадцать жизней перенесли на бумагу – и осталось всего три?

Лицо Чжоу Е застыло, и он умолк.

Я посмотрел на Лу Чэня.

Лицо Лу Чэня было мрачнее ночи.

Судя по всему, он не знал этой цифры.

Или же архив, о котором он знал, действительно кто-то переписал.

Старуха продолжила:

─ В ту ночь Бай Цзиняо сказал, что колодец нельзя просто так взять и запечатать.

─ Он сказал, что внутри проснулось нечто, и если запечатать колодец силой, то все жители деревни Байхэ сгинут.

─ Он сказал, что есть ещё один способ.

Моё сердце сжалось.

─ Какой способ?

Старуха медленно перевела взгляд на меня.

─ Обмен жизнями.

В храме предков внезапно похолодало.

Я практически слышал звук, с которым натянулся красный шнур на моём левом запястье.

Старуха произнесла:

─ Бай Цзиняо сказал, что колодцу Глаз Дракона нужна одна особая жизнь. Стоит лишь найти эту жизнь – и колодец успокоится.

─ Ещё он сказал, что эта жизнь находится не в деревне Байхэ.

─ Она в семье Чэнь.

У меня в голове загудело.

Семья Чэнь.

Опять семья Чэнь.

Мой голос прозвучал сдавленно и осипше.

─ Он говорил обо мне?

Старуха ответила не сразу.

Она лишь смотрела на моё лицо.

Смотрела очень долго.

─ Тогда ты ещё даже не родился.

─ Но твоё лицо уже появлялось в колодце.

В горле у меня встал ком.

─ Значит, тот мальчик на фотографии…

─ Я видела его, ─ перебила меня старуха.

─ В ту ночь перед запечатыванием колодца я видела его своими глазами.

─ Мальчик стоял прямо у самого края, в белой рубашке, не плакал и не капризничал. Бай Цзиняо держал его за руку и говорил нам, что если этого ребёнка опустить в колодец, деревня Байхэ выживет.

Мои руки и ноги постепенно леденели.

На фотографии из пятой главы тот мальчик действительно стоял подле Бай Цзиняо.

Но дедушка говорил, что человек на фотографии – это не я.

Это Бай Цзиняо.

Бай Цзиняо заимствовал мой облик и заимствовал мою жизнь.

Я спросил: ─ А что было потом?

Взгляд старухи изменился.

─ Потом пришёл твой дед.

─ On прямо на глазах у всех влепил Бай Цзиняо звонкую пощёчину.

Я опешил.

Старуха, казалось, тоже вспомнила ту сцену, и голос её слегка задрожал.

─ Чэнь Шоушань сказал, что это не ребёнок.

─ Он сказал, что то, что вылезло из колодца, нельзя считать человеком.

─ Но Бай Цзиняо возразил, мол, Чэнь Шоушаню просто жалко отдавать жизнь семьи Чэнь.

Она смотрела на меня, и в её глазах наконец проступила отчётливая ненависть.

─ В ту ночь они страшно ругались.

─ В конце концов твой дед запечатал колодец.

─ И после того как колодец запечатали, тринадцать человек из деревни Байхэ исчезли.

─ С того самого года в деревне Байхэ больше не рождались дети.

В храме предков стало так тихо, что слышался лишь шелест бумаги на фонарях, подрагивавших от ветра.

Мне хотелось возразить за дедушку.

Хотелось сказать, что он не такой человек.

Но я открыл рот и не смог вымолвить ни слова.

Потому что я ничего не знал.

Я не знал, что произошло в те годы.

Я не знал, почему дедушка запечатал колодец.

Не знал, почему Бай Цзиняо твердил об обмене жизнями.

И тем более я не знал, что именно все эти десятки лет нес в своей душе дедушка после того, как деревня Байхэ лишилась тринадцати человек.

Старуха смотрела на меня.

─ Чэнь Циншань, нам всё равно, знаешь ты или нет.

─ Жизнь семьи Чэнь была забрана из колодца деревни Байхэ.

─ Теперь колодец проснулся, и господин Бай тоже вернулся.

─ Ты должен вернуть долг.

Жители за дверью снова тихо отозвались:

─ Должен вернуть.

Лу Чэнь просто захлопнул дверь.

Голос старухи остался снаружи за закрытой дверью.

Но голоса, твердившие: «Пора отдавать долг», – словно просачивались сквозь дверные доски и кружили, кружили по храму предков.

Чжоу Е не выдержал и выругался:

─ Что еще за бредовая подмена судеб?! Они и вправду собираются бросить живых людей в колодец?

Шэнь Чжаое молчала.

Она опустила голову, пристально глядя на внезапно появившуюся поминальную табличку.

«Табличка Чэнь Циншаня».

Я тоже посмотрел туда.

Эти несколько иероглифов резали глаза своей краснотой.

Табличка стояла в самом центре, прямо напротив курильницы – словно в деревне Байхэ для меня давным-давно приготовили это место.

Лу Чэнь попытался связаться с внешним миром.

В наушнике слышался лишь треск помех.

Прижав наушник, он переключил несколько каналов один за другим.

Ответа не было.

Чжоу Е включил резервную связь, но и там стоял сплошной шум.

─ Сигнал полностью пропал.

─ Ищи заднюю дверь, ─ сказал Лу Чэнь.

Чжоу Е тут же взял мощный фонарь и пошел к задней части храма предков.

Я помнил: когда мы входили, в задней стене храма была небольшая дверь.

Но когда Чжоу Е вернулся, сделав круг, лицо у него было очень мрачным.

─ Задней двери нет.

Лу Чэнь нахмурился:

─ Не может быть.

Мы вместе подошли к задней стене храма.

Там, где раньше должна была быть дверь, теперь возвышалась сплошная стена.

Вся стена была увешана поминальными табличками.

Густо-густо.

Сплошь имена жителей деревни Байхэ.

Некоторые таблички настолько старые, что надписи не разобрать, а некоторые – совсем новые.

Я бросил беглый взгляд, и у меня мгновенно занемела кожа на голове.

Имена на этих новых табличках я только что слышал у колодца.

Бай Чуньси.

Лю Сюлянь.

Чжан Маньцан.

Именно эти имена выкликали в колодце, когда деревенские откликались: «Здесь».

Шэнь Чжаое тихо произнесла:

─ Дело не в том, что у храма пропала задняя дверь.

─ Нас затянуло в колодезный ловушка-предел.

─ Что еще за колодезный предел? ─ спросил Чжоу Е.

Шэнь Чжаое взглянула за дверь.

─ Храм предков деревни Байхэ сейчас, вероятно, уже находится не в реальном мире.

У меня упало сердце.

─ Тогда где мы?

Она посмотрела на меня:

─ Там, куда достает взор колодца.

От этих слов обдало холодом сильнее, чем от прямого заявления про морочащий морока проклятия.

Лицо Лу Чэня оставалось спокойным.

─ Это можно разрушить?

Шэнь Чжаое ответила не сразу.

Она подошла к «табличке Чэнь Циншаня» и внимательно осмотрела ее.

─ Не факт.

Я тоже подошел.

Не знаю почему, но мне эта табличка казалась очень странной.

И не только потому, что на ней было написано мое имя.

На этой табличке не было дат рождения и смерти.

Так же, как и на табличке Бай Цзиняо.

Я протянул руку и коснулся края таблички.

Шэнь Чжаое хотела меня остановить, но было уже поздно.

В тот самый миг, когда кончики пальцев коснулись дерева, красный шнур на левом запястье обжег кожу.

Этот жар шел не снаружи, а словно вскипел в самой крови.

Я поморщился от боли, но руку отдергивать не стал.

Потому что на ощупь нащупал у самого основания таблички неглубокую зарубку.

Очень тонкую.

Запрятанную у самого нижнего края.

Если бы не провел пальцем, ни за что бы не заметил.

Сердце замерло.

Снова горная метка.

Такая же, как на обороте каменной стелы.

Оставленная дедушкой.

Я перевернул табличку.

─ Осторожно, ─ вполголоса сказал Лу Чэнь.

Оборотная сторона таблички была покрыта слоем пыли.

Я осторожно смахнул ее рукавом.

Под пылью открылась резная метка.

Одна горизонтальная черта, одна вертикальная, и в конце вертикальной – наискосок перечеркивающий штрих.

Это был не дорожный знак.

Это была совсем другая метка, которой меня учил дедушка.

В детстве, когда он водил меня в горы, то говорил: если однажды увидишь в горах такой знак, не бойся и не бегай куда попало.

Потому что этот знак означает:

Человека нет, но тень его осталась.

Я уставился на табличку, и до меня внезапно кое-что дошло.

─ Не так.

Шэнь Чжаое посмотрела на меня:

─ Что не так?

Голос у меня перехватило.

─ Это табличка поставлена не для покойника.

Чжоу Е опешил:

─ На ней же твое имя написано, как это не для покойника?

Я качнул головой:

─ Это замещение.

Взгляд Шэнь Чжаое изменился.

─ Табличка замещения жизни?

Я посмотрел на нее:

─ Ты знаешь?

Она сделала шаг ближе, вглядываясь в горную метку на обороте таблички.

─ В Циньлине в народе действительно есть такое поверье. Если чье-то имя запомнит колодец, река или могила, для него ставят поминальную табличку живого человека. На табличке пишут имя, но не пишут дат рождения и смерти.

─ И тогда те твари думают, что человек уже занял свое место, и больше его не выкликают.

Я смотрел на табличку, и на душе у меня внезапно стало невероятно горько.

Дедушка тогда поставил для меня табличку замещения жизни.

Вот почему я в детстве раз за разом выживал вопреки болезням.

Вот почему за столько лет тот колодец так и не пришел за мной.

Дедушка не то чтобы скрывал это от меня.

Он закрывал меня собой.

Но теперь эту табличку выставили напоказ.

Выставили в самом центре храма предков деревни Байхэ.

Словно кто-то нарочно вытащил из тени на свет то, что дедушка прятал столько лет.

Голос Шэнь Чжаое стал мрачным:

─ К этой вещи прикасались.

─ Что теперь будет? ─ спросил Лу Чэнь.

Она посмотрела на меня:

─ Пока табличка замещения жизни цела, колодец считает, что Чэнь Циншань уже однажды умер.

─ А если табличка разобьется?

Шэнь Чжаое на миг умолкла.

─ Тогда колодец снова узнает его.

За дверью внезапно донесся звук сгорающей ритуальной бумаги.

Шур-шур.

Словно множество людей одновременно разводили огонь.

Чжоу Е подбежал к дверной щели, глянул снаружи, и лицо у него тут же побелело.

─ Они жгут бумагу.

Я подошел.

Сквозь щель в двери я увидел, что снаружи храма предков стоит толпа людей.

Каждый держал в руках пачку желтой бумаги.

Вспыхивали один за другим языки пламени, освещая мокрые лица.

Сжигая бумагу, они вполголоса бубнили:

─ Дощечка в пыль – иди в колодец.

Я резко обернулся к табличке.

Из таблички неизвестно когда повалил черный дым.

Не такой дым, какой бывает от огня.

А тонкая струйка, сочившаяся из самой древесины и пахнущая гарью.

Шэнь Чжаое изменилась в лице:

─ Они хотят сжечь твою табличку замещения жизни!

Я еще не успел опомниться, как от таблички раздался тихий треск.

Крак.

Звук был совсем тихим.

Но у меня в груди словно что-то раскололось.

Тонкая трещинка расползлась прямо по центру иероглифа «Чэнь».

Мое левое запястье обдало острой болью.

Красный шнур почернел еще на один участок.

Лу Чэнь тут же скомандовал:

─ Уводите его!

─ Задней двери нет! ─ в панике крикнул Чжоу Е.

Лу Чэнь достал короткую дубинку и пошел к боковой стене храма:

─ Значит, пробьем ход.

Но не успел он сделать и двух шагов, как все поминальные таблички в храме предков одновременно содрогнулись.

Па.

Таблички одна за другой разворачивались.

Имена, которые раньше смотрели внутрь, теперь медленно поворачивались ко мне.

Бай Чуньси.

Лю Сюлянь.

Чжан Маньцан.

И еще множества незнакомых мне имен.

Из-под каждой таблички просачивалась черная вода.

Эта черная вода стекала по алтарному столу и собиралась на полу в тонкие струйки, ползущие к моим ногам.

Я инстинктивно отступил назад.

Но за моей спиной раздался совсем тихий вздох:

─ Циншань.

Я весь обомлел.

Это был голос дедушки.

На этот раз – не из колодца.

А из той самой растрескавшейся таблички замещения жизни.

─ Беги.

Голос был тихим, отчаянным.

─ Не оглядывайся.

Трещина на табличке резко расползлась дальше.

Хруст.

Вторая трещина рассекла иероглиф «Цин» сверху.

Деревенские за дверью хором закричали:

─ Чэнь Циншань!

Мое горло словно сжала чья-то хватка.

В следующую секунду створки дверей храма предков начали медленно раздвигаться снаружи под натиском мокрых рук.

Щель становилась все шире.

Бай Сюнян стояла впереди всех, держа в руках таз с горящей ритуальной бумагой.

Отсветы огня освещали ее сморщенное лицо.

Она смотрела на меня, и ее голос звучал настолько глухо, будто доносился со дна колодца:

─ Пока дощечка не цела…

─ Тебе не уйти.

----------

«Теневой путь»

В то мгновение, когда дверь родовой кумирни распахнулась, я ощутил запах сгоревшей ритуальной бумаги.

Этот запах был очень резким.

Не просто гарь от сгорающих жертвенных денег – в ней примешивался влажный, сырой рыбный дух, будто эти ритуальные деньги сперва вымочили в колодезной воде, а затем доставали и жгли по одной бумажке.

Бай Сюнян стояла в дверях.

В руках она держала горшок из черной глины; пламя в нем было невысоким, но горело ровно. Желтая бумага сворачивалась в огне, ее края чернели, а отсветы пламени озаряли ее покрытое морщинами лицо, отчего она походила на старуху, только что вернувшуюся с кладбища.

За ее спиной стояли жители деревни Байхэ.

Стена к стене, не протолкнуться.

Они не рвались внутрь, а просто загораживали проход, опустив головы, и без конца твердили:

─ Табличка разбивается – человек возвращается в колодец.

Голоса звучали тихо.

Но когда десятки людей повторяли это вместе, звук словно мокрой тряпкой накрывал уши, давя так, что становилось трудно дышать.

В центре кумирни табличка с моим именем все еще исходила черным дымом.

Трещина распорола иероглиф «Чэнь» и поползла ниже, вдоль иероглифа «Цин».

Красный шнур на моем левом запястье стал горячим.

Сперва он просто обжигал.

Затем началась боль.

Будто что-то сквозь плоть и кожу сантиметр за сантиметром впивалось в мои кости.

Шэнь Чжаое схватила меня за запястье, взглянула и тут же изменилась в лице.

Красный шнур почернел почти целиком – оставался лишь маленький чистый отрезок.

─ Больше нельзя медлить.

Чжоу Е с мощным фонарем в руках заговорил совсем другим голосом:

─ Как нам выбраться? У дверей полно народу!

Лу Чэнь не ответил.

Он сделал шаг вперед, держа перед собой черную короткую дубинку.

Бай Сюнян подняла на него глаза – не уклонилась и не отступила.

─ Людочки из Бюро 749 всё такие же.

─ Думаете, если держите в руках железку, сможете заслонить судьбу?

Голос Лу Чэня был холодным и твердым:

─ Прочь с дороги.

Бай Сюнян усмехнулась.

─ Я тебя не удерживаю.

Она повернулась боком и действительно отступила на полшага.

Однако деревенские за ее спиной не шелохнулись.

Они всё так же стояли, опустив головы и перекрывая дверной проем.

─ Вы можете идти, ─ Бай Сюнян посмотрела на меня. ─ А он – нет.

Я уставился на нее:

─ С какой стати?

Огонь в руках Бай Сюнян дрогнул.

─ С той стати, что его фамилия – Чэнь.

Жители за дверью, будто услышав команду, хором произнесли:

─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.

Едва прозвучали эти слова, табличка распоролась еще одной трещиной.

Раздался треск.

На этот раз трещина прошла прямо сквозь иероглиф «Шань».

Я глухо застонал, мою левую руку будто кто-то с силой дернул, и я невольно подался вперед на полшага.

Шэнь Чжаое мертвой хваткой вцепилась в меня.

─ Смотри на меня, не смотри на табличку!

Я хотел так и сделать.

Но глаза мне не подчинялись.

В этой табличке словно таилась сила, заставлявшая меня смотреть на нее.

Я видел, как черный дым, исходящий из дерева, становится все гуще.

Видел, как три иероглифа «Чэнь Циншань» в щели постепенно искажаются.

Будто это было не имя.

А мои кости.

Лу Чэнь sudden двинулся.

Он одним рывком подскочил к двери и ударил короткой дубинкой по плечу стоящего впереди деревенского.

Тот качнулся назад от удара, но в следующую секунду выпрямился снова.

На его лице не было боли.

Даже выражение лица ничуть не изменилось.

Лу Чэнь отпнул еще одного.

Чжоу Е тоже подоспел на помощь.

Однако эти жители будто были привязаны к пространству за дверью: стоит одному упасть, как позади тут же вставал другой.

Они не давали сдачи.

И не кричали от боли.

Лишь опустив головы, снова и снова твердили:

─ Табличка разбивается – человек возвращается в колодец.

Лу Чэнь быстро понял, что дело нечисто.

Он отступил назад, лицо его было мрачным.

─ Они не пытаются ворваться внутрь.

Шэнь Чжаое тихо продолжила:

─ Они тянут время.

Я посмотрел на табличку.

Черный дым стал еще гуще.

Трещина уже почти расколола всю табличку надвое.

Шэнь Чжаое заговорила скороговоркой:

─ Когда табличка замещения жизни разрушится, колодец снова узнает твое имя. Тогда им даже не придется ловить тебя – ты сам пойдешь к колодцу.

У меня перехватило горло.

─ Что это значит?

Она посмотрела на меня.

─ Так же, как только что у колодца: ты услышал, как дедушка зовет тебя, и едва сам не шагнул вниз.

У меня по спине побежал холодок.

Ужаснее, чем когда тебя куда-то тащат насильно, ─ это когда ты не можешь управлять самим собой.

Бай Сюнян стояла за дверью и смотрела на меня сквозь пелену огненных отсветов.

─ Чэнь Циншань, не дергайся.

─ Твой дед обманывал этот колодец тридцать лет.

─ Но стоит табличке разбиться, и колодец узнает, что ты еще жив.

─ Он так долго искал тебя.

─ Тебе не сбежать.

Сказав это, она бросила в горшок горсть желтой бумаги.

Пламя резко взметнулось вверх.

Все таблички в кумирне разом содрогнулись.

Черная вода под моими ногами уже подобралась к подошвам.

Эта вода была очень холодной.

Даже сквозь подошву я чувствовал ее ледяное прикосновение.

Чжоу Е посветил туда фонарем, и лицо его побледнело.

─ Откуда взялась эта вода?

Никто не ответил.

Пол в кумирне был совершенно сухим.

Однако эта черная вода вытекала из-под табличек и, подобно живому существу, огибала Лу Чэня и Шэнь Чжаое, устремляясь именно к моим ногам.

Шэнь Чжаое потянула меня назад.

Спиной я ударился о столик для жертвоприношений, и белая фарфоровая пиала на нем зашаталась.

Из пиалы выкатилась конфетка и упала на пол.

Фантик развернулся.

Нарисованный на нем бирюзовый дракончик блеснул в свете огня.

В моей голове будто что-то щелкнуло.

Дракончик.

Конфетный фантик Бай Цзиняо.

Дедушкины горные метки.

Засечки на обороте таблички замещения жизни.

Все эти вещи перемешались у меня в голове, словно кто-то с силой сбалтывал их.

Я заставил себя не слушать бубнение за дверью и не смотреть на трещины на табличке.

Я опустил взгляд на пол.

Свет огня падал снаружи.

У каждой вещи в кумирне была тень.

Тени деревенских у двери вытягивались от пламени и, изгибаясь, ползли внутрь кумирни.

Тень жертвенного столика давила на пол.

Тени табличек ложились густо-густо, будто ряд стоящих на коленях людей.

Не так.

Я резко вскинул голову.

Тени всех табличек падали в сторону дверей.

И только у той таблички, на которой было написано мое имя, всё было иначе.

Ее тень пала не к дверям.

Она наискось указывала на заднюю стену кумирни.

У меня перехватило дыхание.

«Человека нет.

Тень остается».

Это горная метка, оставленная дедушкой на обороте таблички замещения жизни.

Раньше я думал, что эти слова говорят о замещении жизни.

И только сейчас понял: дедушка велел мне смотреть не на табличку.

Он велел мне смотреть на тень.

Я резко повернулся и уставился на заднюю стену кумирни.

Она была усыпана табличками жителей деревни Байхэ – так густо, что никакой двери не было видно.

Чжоу Е до этого говорил, что задней двери больше нет.

Но что, если задний выход – это вообще не дверь?

Я бросился туда.

Шэнь Чжаое крикнула мне:

─ Чэнь Циншань!

Я не остановился.

Черная вода у задней стены кумирни уже подступила близко; я шагнул прямо в нее, и ступням стало холодно так, будто я опустил их в колодец.

На тех табличках имена смотрели прямо на меня.

Бай Чуньси.

Лю Сюлянь.

Чжан Маньцан.

Из-под каждой таблички просачивалась вода.

Я протянул руку и дотронулся до стены.

Холодная.

Сырая.

Ни единой щели.

Лу Чэнь обернулся ко мне:

─ Ты что делаешь?

─ Ищу дорогу.

─ Там нет двери!

─ Есть, ─ мой голос прозвучал глухо. ─ Дедушка сказал, что есть.

Я стал ощупывать стену вдоль направления, указанного тенью.

Сантиметр.

Два сантиметра.

Три сантиметра.

Наконец, у самого края синего кирпича в углу я нащупал расшатавшееся место.

Совсем маленькое.

Шириной с палец.

Я изо всех сил надавил.

Кирпич не поддался.

За моей спиной табличка замещения жизни снова издала звук.

Треск.

На этот раз звук был громче прежнего.

Мое левое запястье пронзила острая боль, и красный шнур почернел ровно наполовину.

Бубнение за дверью стало еще быстрее:

─ Табличка разбивается – человек возвращается в колодец.

Шэнь Чжаое подскочила ко мне и прижала мою руку:

─ Здесь?

Я кивнул:

─ Тень указывает сюда.

Она не колебалась ни секунды – тут же достала складной нож, вогнала его в щель между кирпичами и стала выковыривать.

Лу Чэнь тоже отступил к нам и со всей силы ударил ногой по углу стены.

От первого удара стена не шелохнулась.

От второго из щели между кирпичами просочилась струйка черной воды.

От третьего за стеной раздался гулкий, пустой звук.

Глаза Чжоу Е вспыхнули:

─ Там за стеной пусто!

Лу Чэнь вполголоса скомандовал:

─ Прочь.

Он поднял ногу и мощно обрушил ее на стену.

Раздался грохот.

Синие кирпичи обвалились, образовав проем в полчеловеческого роста.

За проемом была не стена.

Там находился очень узкий потайной ход.

Совершенно темный, уходящий наискось вниз, и оттуда повеяло сырым ледяным ветром.

Стоило этому ветру вырваться наружу, как все белые фонари в кумирне зашатались.

Лицо Бай Сюнян наконец-то изменилось.

─ Теневой путь? ─ она уставилась на меня мертвой хваткой. ─ Чэнь Шоушань действительно оставил тебе Теневой путь?

Я не понял, что это такое.

Но знал: это дорога, которую оставил мне дедушка.

Лу Чэнь схватил меня за руку:

─ Внутрь!

Чжоу Е залез первым и включил фонарь высокой мощности.

─ Идти можно!

Шэнь Чжаое подтолкнула меня к проему:

─ Быстрее!

Только я собрался залезть, как позади раздался оглушительный треск.

Табличка замещения жизни раскололась больше чем наполовину.

Трещина прошлась уже через все имя.

Черный дым валом валил из разлома.

Ноги у меня подкосились, и в голове внезапно раздался плач со дна колодца.

Плакало множество людей.

Среди этих рыданий кто-то окликнул меня:

─ Чэнь Циншань.

Я не ответил.

Однако губы мои сами собой шевельнулись.

Шэнь Чжаое увидела это, сильно изменилась в лице и замахнулась, намереваясь обмотать мой рот красной нитью.

Я стиснул зубы до боли.

Нельзя откликаться.

Нельзя отвечать.

Но тот голос звучал всё ближе и ближе:

─ Чэнь Циншань.

Деревенские за дверью перестали повторять «Табличка разбивается – человек возвращается в колодец».

Они тоже начали звать меня по имени.

Один за другим.

Всё стройнее и слаженнее.

В ушах звучало только моё имя.

К концу я и сам едва мог разобрать, кто же такой Чэнь Циншань.

И как раз в этот миг из таблички замещения жизни вновь раздался голос дедушки.

─ Циншань.

Голос был очень слабым.

Словно готовым развеяться от малейшего дуновения ветра.

─ Не бери табличку.

Я резко обернулся.

Голос дедушки доносился из трещины на поминальной табличке.

─ Забери путь.

─ Не забирай жизнь.

Я понял.

Нельзя уносить всю табличку замещения жизни целиком.

Эта жизнь заслоняет собой колодец.

Заберу её – и колодец последует за мной.

Но путь, оставленный дедушкой, я обязан забрать.

Я бросился к поминальной табличке.

Лу Чэнь глухо окликнул:

─ Что ты делаешь?!

Я не ответил.

Я схватил растрескавшуюся табличку и перевернул её.

На обратной стороне всё ещё виднелись горные метки.

Вытащив медный гвоздь, только что данный мне Шэнь Чжаое, я с силой поддел дерево рядом с насечкой.

Раздался оглушительный треск.

Я отломил небольшой щеп

Размером всего с полладони.

И на нём как раз осталась эта насечка.

Человека нет.

Тень осталась.

В то самое мгновение, когда кусочек дерева отделился, вся табличка замещения жизни резко содрогнулась.

За дверью Бай Сюнян визгливо закричала:

─ Задержите его!

Деревенские наконец пришли в движение.

Они хлынули в родовой храм, словно приливная волна.

Лу Чэнь ринулся им навстречу и одним ударом дубинки сбил с ног самого первого.

─ Бегите!

Шэнь Чжаое потянула меня за собой в тайный лаз.

Чжоу Е бежал впереди, освещая дорогу.

Шагнув внутрь, я оглянулся.

Лу Чэнь отступал последним.

Перед тем как залезть, он успел увидеть Бай Сюнян, которая стояла посреди храма и мёртвой хваткой въелась в меня взглядом.

В её глазах больше не было прежней заторможенности и тупого холода.

Лишь чистая ненависть.

Она произнесла:

─ По Теневому пути можно пройти лишь единожды.

─ Второго раза не будет.

─ Чэнь Циншань, твой дед дурачил колодец тридцать лет.

─ А ты не сможешь дурачить его и одну ночь.

Лу Чэнь с корнем вырвал старый деревянный стеллаж возле лаза и завалил вход.

Мокрые руки деревенских просовывались сквозь щели, хаотично ампутируя воздух.

Шэнь Чжаое вполголоса прошептала какое-то заклинание и прилепила к стеллажу жёлтый листок бумаги.

Бумага в мгновение ока почернела.

Но руки наконец замерли.

Звуки из родового храма остались снаружи.

В тайном ходу слышалось лишь наше тяжёлое дыхание.

Прислонившись к стене, я мёртвой хваткой сжимал в руке щепку.

Ладонь взмокла от пота.

Красный шнур на левом запястье полностью почернел.

Но не порвался.

Заметив это, Шэнь Чжаое с облегчением перевела дух.

─ Ещё успеваем.

Я спросил: ─ А как же табличка?

Она помешкала.

И ничего не ответила.

Я и сам всё понял.

Табличка замещения жизни осталась в храме.

Сколько она ещё продержится – никто не знал.

Может, четверть часа.

Может, пару минут.

А может, разлетится в пыль в следующую секунду.

Лу Чэнь отряхнул с одежды пыль.

─ Уходим.

Ход был очень узким.

Идти можно было только поодиночке, согнувшись в три погибели.

Стены скользкие, на ощупь покрыты водой. Под ногами – не земля, а пролёт старых зелёных каменных ступеней, уходящих глубоко вниз.

Мы прошли метров десять, и звуки из храма позади начали постепенно затихать.

Зато запах колодезной воды становился всё тяжелее.

Чжоу Е шёл самым первым, но его мощный фонарь пробивал тьму всего на два-три метра вперёд.

─ Куда ведёт эта дорога?

Глядя на подтёки воды на стене, Шэнь Чжаое тихо сказала:

─ К старому водоводу.

Я спросил: ─ Под деревней Байхэ есть ещё и водоводы?

Лу Чэнь ответил:

─ В архивах этого нет.

Я усмехнулся.

─ В ваших архивах много чего нет.

После этих слов никто не стал отвечать.

Пройдя ещё немного вперед, мы заметили, что ход расширился.

Каменные ступени под ногами пропали, сменившись подземным каналом.

Воды в нём не было.

Лишь чёрная грязь.

По обеим сторонам стен было что-то высечено.

Сначала я подумал, что это символы.

Подойдя ближе, я разглядел имена.

Густые, бесчисленные имена.

Вся стена была испещрена ими.

Некоторые уже размыло водой до неразличимости, другие выглядели совсем свежими.

Чжоу Е посветил фонарём, и его лицо стремительно побледнело.

─ Что это за место?

Шэнь Чжаое вглядывалась некоторое время, и её голос стал мрачным.

─ Стена поимённого клика.

Я не понял.

Она пояснила:

─ В некоторых местах на стенах высекают имена тех, кого запомнила вода, колодец или река. Если имя оказалось на стене, значит, этого человека когда-то призывали.

Моё сердце ушло в пятки.

Я сделал два шага вперёд.

Луч фонаря скользнул по стене.

Я увидел знакомое имя.

Чэнь Циншань.

Дыхание перехватило.

Эти три иероглифа были высечены на стене, и их края уже немного сгладились от воды.

После имени стоял год.

1994.

Я оцепенел.

Чжоу Е тоже увидел это, и его голос задрожал:

─ Это ведь…

Он не договорил.

Я вгляделся дальше.

Второе.

Чэнь Циншань, 1998.

Третье.

Чэнь Циншань, 2006.

Четвёртое.

Чэнь Циншань, 2010.

Пятое.

Чэнь Циншань, 2026.

Одно за другим.

Моё имя вырезали на этой стене снова и снова, будто ножом.

Каждый год впивался, словно гвоздь, прибивая меня к этому тёмному водоводу.

Год моего рождения.

Год, когда мне исполнилось шесть.

Год, когда мне исполнилось двенадцать.

И текущий год.

Я внезапно вспомнил то, что, казалось, давно забыл.

В шесть лет я играл у канавы за деревней и вдруг слёг с жуткой лихорадкой, которая длилась целых три дня. Дедушка сидел у моей кровати, не проронив ни слова, а потом взвалил меня на спину и ушёл в горы, вернувшись только на рассвете.

В двенадцать я тайком залез в Старый храм Горного бога, и дедушка отучил меня от этого семью ударами палки. Но той же ночью, проснувшись посреди ночи, я увидел, как он сидит во дворе, курит и ножом тешет кусок дерева.

Тот кусок дерева потом куда-то исчез.

Теперь, думая об этом, я понимал: возможно, это и была моя табличка замещения жизни.

Шэнь Чжаое стояла за моей спиной и тихо произнесла:

─ Чэнь Циншань…

Я не обернулся.

Глядя на имена на стене, я внезапно всё понял.

Колодец находит меня не в первый раз.

Он искал меня непрерывно, ещё до того, как я появился на свет.

1994.

1998.

2006.

2010.

2026.

Каждый раз он выкликал моё имя.

И каждый раз дедушка вычёркивал меня из этого списка.

Я сжал в кулаке деревяшку с горными метками, пальцы дрожали всё сильнее.

Оказывается, дедушка спас меня не единожды.

Он спасал меня множество раз.

Просто никогда об этом не рассказывал.

Из глубины канала вдруг донёсся тихий смех.

Очень далекий.

И в то же время совсем близкий.

Будто кто-то стоял во тьме и долго наблюдал за нами.

Чжоу Е резко вскинул фонарь.

─ Кто здесь?!

Луч прорезал мрак.

В самом конце канала, во тьме, стоял силуэт.

Белая рубашка.

Очки в золотой оправе.

Человек поднял голову и улыбнулся мне.

Улыбка была мягкой, чистой.

Совсем как много лет назад, когда незнакомец у въезда в Чэньцзягоу протянул мне конфету.

Он тихо произнёс:

─ Циншань.

─ Когда твой дед вычёркивал твоё имя…

─ …Он случайно не говорил тебе, чью жизнь он использовал взамен?

----------