— Вонючезадый гадёныш-горшколиз, — ругнулся я, взяв Хави в удушающий захват. Он был самым младшим из моих старших братьев, хотя всё равно оставался на три года старше меня. Матери у нас были разные, но никого это особенно не волновало. В ответ Тормонд, ещё один мой старший брат, зим пятнадцать от роду, со смехом сам взял меня на удушающий. Зря я вообще учил его делать этот приём правильно, так как захват у него вышел что надо. Хави барахтался у меня в руках, а я упорно не отпускал его, и наш третий братец, Хальфдан, воспользовавшись тем, что мне сейчас не до него, уселся над нами на корточки и принялся раз за разом хлопать меня по лицу, не желая оставаться в стороне от общего веселья.

Братья – это такой отстой. Мысль эта приходила мне в голову далеко не впервые и, подозреваю, далеко не в последний раз.

— Сдавайся! — прохрипел я, принимая удары как настоящий чемпион. Я должен был одолеть хотя бы одного из них. Хотя бы одного. Ради гордости. Ради награды от богов!

Хави, этот непроходимый тупица, выкрикнул:

— Хрен тебе!

И, словно желая придать вес своему заявлению, принялся кататься по земле в попытке вырваться из моего захвата. Двигала им вовсе не гордость. Тут скорее был обыкновенный шкурный интерес: сдайся он сейчас, и наши братья-придурки тут же переключились бы на него, сделав его новым мальчиком для битья. А это, пожалуй, судьба хуже всякой смерти. За то, что он сопротивлялся своей участи, винить его было нельзя. Но раздражаться мне это нисколечки не мешало.

— За руками поглядывай, Хальфдан. А то ещё куснёт их тебе, — предупредил Тормонд, пока я одновременно пытался вырваться из его захвата и как раз именно это и сделать. Отчаянные времена требовали отчаянных мер. Щёки у меня защипало от очередных шлепков Хальфдана – он бил ровно настолько сильно, чтобы унизить, но не причинить настоящего вреда. И всё это с широченной ухмылкой на его харе.

Развлечений у нас было немного, так что мы, мальчишки, развлекались тем, что мутузили друг друга до посинения. Понятия не имею, чем тогда занимались девчонки.

— Мальчики! Что вы тут устроили? У вас вообще-то работа есть! — донёсся знакомый голос Иды, отцовской наложницы.

Я посмотрел на неё и послушно отпустил Хави. Ей было где-то под тридцать или чуть за тридцать, у неё были коротко остриженные каштаново-рыжие волосы. Признак трэлла, так как все свободные люди носили длинные волосы. Так беглого раба было проще опознать. На губах у неё играла лёгкая улыбка, а смотрела она на нас с теплотой. Настоящей матерью она мне не была, но к этому моменту почти ею стала.

И всё же видеть её я был не рад. Стоило Тормонду меня отпустить, как в ушах у меня раздался знакомый звон.

Задание провалено: Победить одного из братьев.

Награда: 50 опыта. 10 опыта Военного дела.

Дополнительное задание: Продержаться до конца драки.

Награда: 25 опыта. 5 опыта Военного дела.

Я провалил задание победить брата и лишился возможности доказать себя перед богами. Задание поменьше выполнить мне удалось, но награда за него в сравнении выглядела жалко. Я подавил вздох. Хотелось бы мне иметь какой-нибудь способ получше заслужить благосклонность богов, чем получать тумаки от старших братьев, но для этого мне пришлось бы покинуть ферму. Деревня Айварстед находилась не так уж далеко, всего в нескольких часах ходьбы, однако награды там были такими же скудными, как и на ферме. Такая маленькая деревня почти не привлекала внимания богов.

С самого моего рождения боги проявляли ко мне особый интерес, разговаривая со мной через маленькие изображения и окошки, которых больше никто не видел. Поначалу я не понимал, что это такое. Из любопытства я спрашивал остальных про их собственные изображения с окошками, желая узнать, что они означают, и лишь тогда выяснил, что есть они только у меня. После чего меня побили за выдумки и небылицы. Но мама всё равно помогла, когда я попросил научить меня читать послания. Мне понадобилось немало времени, чтобы освоить руны, которыми были исписаны эти странные письмена, но в конце концов я справился. А поскольку мне всё равно никто не верил, я больше никому не рассказывал, что там написано. Ни о заданиях, которые давали мне боги, ни о благосклонности, которую я заслуживал за их выполнение.

Эта самая благосклонность принимала форму того, что боги называли «характеристиками» и что, как я был убеждён, соответствовало различным божественным сферам. Военное дело, Дипломатия, Управление, Интриги и Учёность. Каждая делилась ещё на три области поменьше, которые в моих посланиях назывались подкатегориями; у каждой были свои значения и странные полоски, заполнявшиеся по мере того, как я рос и развивал навыки. Военное дело включало Доблесть, Тактику и Физическую форму. Дипломатия – Обаяние, Запугивание и Переговоры. Управление – Управление имуществом, Управление экономикой и Управление ресурсами. Интриги – Заговоры, Соблазнение и Связи. Учёность – Естественные знания, Теоретические знания и Созидание.

За прожитые мной десять лет в одних характеристиках я продвинулся куда сильнее, чем в других. Военное дело развивалось неплохо, понемножку, но постоянно: тому здорово помогал странный ежедневный ритуал развлекать богов драками с моими старшими братьями. Следом шла Учёность – я узнавал названия вещей и учился читать руны, через которые со мной говорили боги. А вот Дипломатия, Управление и Интриги почти не использовались и практически не росли. Возможностей просто для такого не было.

Когда я накапливал достаточно божественной благосклонности, боги даровали мне особое благословение, которое весьма уместно называли «Навыком». За Военное дело я получил дар одинаково хорошо владеть обеими руками и особую атаку под названием «Мощный удар». За Учёность мне достался «Полиглот», позволявший намного легче осваивать другие языки. Правда, пока этот дар пропадал впустую: воспользоваться им мне ещё ни разу не довелось, потому что ни мама, ни кто-либо ещё в семье не знал ни слова ни на одном языке, кроме нашего. Но я надеялся, что в будущем этот навык пригодится. Другой мой навык, «Огородник», вложил мне в голову знания от Тора о том, как повысить отдачу от хозяйства.

Как обрабатывать почву, как следить за здоровьем растений, как заранее замечать болезни, как чередовать культуры и как делать нечто под названием «удобрение». Результаты не поражали воображение, зато каждый урожай теперь был стабильным и нам больше не приходилось бояться неурожая, как раньше. Тор не научил меня превращать землю в невероятную плодоносицу. Он научил меня добиваться от неё стабильной отдачи.

А вот выяснять, какая характеристика принадлежит какому богу, пришлось мне самому. Всеотец Один стремился к знаниям, поэтому я был уверен, что его характеристика – Учёность. Тор был богом силы, а значит, Военное дело явно принадлежало ему. А если всё же нет, тогда Тюру, богу героизма и войны. Дипломатия, скорее всего, относилась к погибшему сыну Одина Бальдру, ведь его любили все боги. Управление наверняка принадлежало его матери, королеве асов Фригг. А Интриги совершенно очевидно были вотчиной Локи, бога хитрости и проказ.

Значит, мне следовало преуспеть во всём. Мне нельзя было разочаровать богов.

— Своё-то я уже сделал, — запротестовал я и тут же получил тычок от Хави. Я бросил на него сердитый взгляд – не моя вина, что тебе было лень заняться своей работой. Дел на ферме хватало, а между всеми обитателями фермы обязанности распределялись довольно равномерно. Просто я свою часть выполнял с самого утра. И потом весь остаток дня мог заниматься чем хотел.

Ида одарила меня понимающим взглядом:

— Сходи проверь ловушки, Зигфрид. Ты ведь сам настоял, чтобы их поставить, — напомнила она.

Ну... тут и не поспоришь. На ловушках я и правда настаивал довольно сильно, хотя главным образом потому, что хотел развить своё ремесло. Поначалу я пытался ткать вместе с моими сёстрами и матушкой, но, когда отец узнал, что я захотел заниматься «женской работой», он пришёл в ярость, так что оно того не стоило. А вот ловушки считались мужским занятием, потому что с их помощью я убивал добычу и кормил семью.

— Ладно, — согласился я и, отправляясь в дорогу, напоследок посмотрел на братьев. — Хренолицые.

— Жополиз, — вот на каком ответе они в итоге сошлись.

На этом мы пока разошлись, а я направился по хорошо протоптанной тропе прочь от дома. По обе стороны от неё тянулись поля нашей фермы. Полосы земли были примерно по тысяче шагов в длину и примерно вчетверо уже. Таких участков было несколько, и между каждым оставляли небольшие промежутки, чтобы болезни не перекидывались с одного на другой и чтобы было понятно, где что посажено. Вскоре поля закончились, и я углубился в лес проверять расставленные мной ловушки.

Делать их я начал несколько лет назад, и довольно быстро их обслуживание и проверка стали моей обязанностью. Меня это вполне устраивало. Каждая пойманная зверушка становилась едой для моей семьи – родителей, ещё живых братьев и сестёр, даже Иды, – а я получал благосклонность богов за сыновнюю почтительность.

Ида занимала странное положение в семье где-то между её членом и служанкой. Она была трэллом. Рабыней. Даже если временами казалась мне второй матерью. Когда я был младше, то однажды даже смело заявил, что освобожу её и сделаю настоящей частью нашей семьи.

Ида лишь рассмеялась, поцеловала меня в макушку и уложила спать, сказав, что мне вовсе не обязательно этого делать. Что её вполне устраивает положение нашего трэлла и отцовской наложницы.

Её забрали из родного дома, когда она была лишь немногим старше меня, продали на рынке, а отец купил её за несколько монет. Двадцать лет она была собственностью нашей семьи и, насколько я мог судить, её это... устраивало. Похоже, такая жизнь её не тяготила. Она даже казалась счастливой. Для меня она была таким же членом семьи, как мои братья и сёстры.

В одном из силков я заметил кролика. Должно быть, тот попался совсем недавно, потому что всё ещё отчаянно дёргался, вися над землёй с затянутой вокруг задней лапы петлёй. Движениями, отточенными долгой практикой, я подошёл, ухватил кролика за загривок и резко повернул ему голову в сторону. Раздался сухой хруст – шея сломалась, а я получил два очка опыта за то, что убил его настолько безболезненно, насколько смог. Привязав тушку за уши к своему поясу, я снова насторожил силок и пошёл проверять остальные ловушки.

Три оказались пустыми, зато в четвёртой попался ещё один кролик. А своей верной пращой – всего лишь полоской кожи с шнуром из льна – я добыл ещё и нескольких белок. Каждая приносила немного опыта в мой общий «Уровень» – хотя что именно он означал, я понятия не имел, – и понемногу добавляла к Военному делу через Меткость. Спустившись по пологому склону, я оказался у бурного течения широкой реки. На другом берегу тянулась ещё одна покрытая лесом полоса земли, но там я никогда не бывал. Порогов на реке не было, однако течение всё равно неслось весьма бодро.

На берегу лежало несколько больших камней, к каждому была привязана верёвка. Верёвки я делал сам, и на каждую уходил целый день работы. Потянув за одну, я вытащил из воды тяжёлую клетку из прутьев, полную разной рыбы. Это было моё собственное изобретение: рыба заплывала внутрь за приманкой, а выбраться уже не могла, потому что отверстие оказывалось слишком узким, чтобы развернуться и выплыть обратно. Улов был неплохой, а когда я прошёл дальше вдоль берега, выяснилось, что две другие ловушки тоже сработали достаточно хорошо.

Забив рыбу ударами о камни, я подтащил санки, которые специально оставлял у реки для таких случаев, и принялся складывать на них улов. После чего заново наживил клетки и забросил их обратно в реку.

Рыбы набралась вполне приличная куча. Её засолят или закоптят, чтобы не испортилась, и еды нам хватит на добрую пару недель.

— Никто не будет голодать, — сказал я, безмолвно давая обещание самому себе и богам.

Земля, на которой мы жили, была суровой, и наша семья ей соответствовала. Мы уже теряли родных: один из нас умер зимой от болезни. Другой умер от голода ещё до моего рождения. Ещё двое отправились в викингский поход и погибли в бою.

До того как Тор одарил меня знаниями о том, как улучшить хозяйство, у нас случилось несколько неурожайных лет. Сам я никогда по-настоящему не голодал, но не мог не замечать, что зимой миски некоторых моих братьев или отца порой были наполнены не так щедро, как обычно. Поэтому каждая кроха еды была на вес золота. Дичь, рыба, орехи, ягоды – всё имело значение. Чем больше удавалось добыть и собрать, тем больше зерна мы могли оставить на зиму и тем меньше был риск голода.

Брат, которого я потерял из-за болезни, заболел именно потому, что голодал. Он ел меньше, чтобы остальным досталось больше. Он ослаб. Потом заболел. А однажды зимним утром я понял, что всю ночь не слышал его надсадного кашля, и увидел, что он умер во сне.

Я поклялся себе, что больше такого не допущу.

Я настолько погрузился в свои мысли, что едва заметил краем глаза движение. Я уже хотел не обращать внимания, но вместе с ним донёсся и звук. Я повернул голову и замер с открытым ртом: по реке плыл корабль. Драккар. Вдоль его бортов висели щиты, а находившиеся внутри люди занимались своими делами, позволяя течению нести судно вниз по реке.

Викинги. Когда приходила оттепель и зима отпускала землю из своей хватки, наши мужчины и женщины садились на корабли и отправлялись в набеги на соседей. Ради чести и славы, но ещё и ради своих семей. Если еды не хватало, набег мог прокормить жён и детей, так как награбленное обменивали на припасы или попросту забирали чужой урожай себе.

На том корабле было около пятидесяти человек, и каждый носил какую-нибудь броню. Чаще всего стёганку и шлем для защиты головы, но предводитель – высокий широкоплечий мужчина со светлыми волосами – был облачён в кольчугу. Выглядел он внушительно, и, судя по ухмылке, с которой проплывал мимо вместе со своим кораблём, прекрасно это знал.

— Ещё четыре года, — сказал я себе, отворачиваясь, пока они плыли дальше.

Куда они направлялись, было очевидно – в Алабу, ближайший к нам город. Им владел ярл Хоррик, но о нём я ничего не знал. Только то, что мы подчиняемся какому-то ярлу Хоррику и что он, по всей видимости, дружит с моим отцом. Сам я там никогда не бывал, хотя пешком дорога туда занимала всего полдня.

Ещё четыре года, и меня уже можно будет называть мужчиной. Я смогу ходить в набеги. Смогу заслужить славу и честь и доказать свою доблесть перед богами, которые зачем-то удостоили меня своим вниманием, какую бы форму оно ни принимало.

И тогда я смогу сделать так, чтобы моя семья больше никогда не голодала.

— Мальчик, ты идёшь со мной, — ни с того ни с сего объявил отец, заставив меня замереть посреди отжиманий и посмотреть на него. Я даже не слышал, как он подошёл. Что было странно, потому что этот мужик был практически великаном. Ну, по сравнению со мной. Ростом он был около метра восьмидесяти, широкоплечий, с мощными руками. Кроваво-рыжая борода спускалась ему до середины груди, а остальные волосы у него были собраны в одну длинную косу. Виски у него были выбриты, по бокам его головы вытатуированы руны, и благодаря банному дню я знал, что они спускаются ему по шее и дальше вдоль позвоночника.

В его бороде и волосах, правда, уже пробивалась седина, выдавая его возраст. Ему было где-то под пятьдесят, а значит, считался он старым. Не старцем, просто старым человеком.

— Э-э? — вот и весь мой умный ответ. Мне очень хотелось закончить последние десять отжиманий и тем самым выполнить ежедневное задание. Я не понимал смысла этого странного ритуала, который боги требовали от меня каждый день, но отрицать его результаты на собственном теле было невозможно. — А куда идём? — спросил я, поднимаясь и отряхивая штаны от земли. Отец только хмыкнул, не дав ответа. Тут я заметил перекинутый через его плечо мешок, и это озадачило меня ещё сильнее. — Это... далеко?

Что вообще происходит?

Отец просто зашагал прочь, двинувшись к лесу. На улице ещё было темно – обычно все вставали с рассветом, поэтому я просыпался чуточку раньше, чтобы успеть выполнить свои ежедневные задания. Никто уже не спрашивал, зачем я это делаю – смысла в них всё равно никто не понимал – так что я занимался ими рано утром, пока остальные ещё спали. Так было проще. Я оглянулся на дом и увидел свою маму, стоявшую в дверях и с теплом смотревшую на меня. Она была невысокой женщиной, примерно на десять лет моложе отца. Светлые волосы, голубые глаза – красивая женщина, по которой ни за что не скажешь, что она способна родить шестерых детей. И что уже родила столько.

— Иди с отцом, Зигфрид. Завтра вернёшься, — сказала она, и я тут же оживился. Неужели... я наконец увижу город?! Я улыбнулся и помахал ей рукой, а в ответ получил слабую улыбку.

— Пока! — крикнул я, помахав ей на прощание, и бросился догонять отца. Нагнал я его как раз у края фермы. Из всей семьи я, наверное, уходил дальше всех от дома, если не считать тех, кто отправлялся в набеги, но по-настоящему покидать ферму мне доводилось редко. Разве что ради ежедневной пробежки – примерно полтора километра, – но вот дальше...

В каком-то смысле наша ферма словно существовала в пустоте. Иногда к нам заглядывали гости, иногда по реке проплывали корабли, но ощущения оторванности это не разрушало. Даже маленькая деревушка Айварстед в этом не помогала, потому что бывал я там всего раз в год, на праздник Йоля, да и то лишь в последние годы.

Почему меня вдруг потащили куда-то вместе с отцом, я понятия не имел, потому что он ничего не говорил. На мои вопросы он не отвечал. Ничего не объяснял. Просто шагал вперёд, заставляя меня не отставать, и так мы шли с рассвета до позднего дня. В конце концов я сдался и просто стал любоваться видами. Лес постепенно сменился холмами, а те сменились уже равниной.

А равнина, в свою очередь, сменилась совершенно другим лесом, куда отец и вошёл, а я последовал за ним. Наверное, уже тогда мне следовало понять, что происходит что-то странное. Это не было дорогой в Айварстед. Но дошло это до меня лишь тогда, когда мы добрались до ветхой хижины посреди леса, где лозы и мох давно оплели старое полуразвалившееся строение. С ветвей окружавших его деревьев свисали всевозможные фигурки; обереги и подношения богам.

Я не знал, где нахожусь, но знал, что это за место. Передо мной был дом ведьмы.

А потом, будто желая наверняка не дать мне сбежать, отец положил руку мне на плечо. Для своего возраста я был в очень хорошей форме, даже заметно крепче большинства братьев, но отца в драке мне ещё ни разу одолеть не удавалось.

— Женщина Мудрая, нам нужна твоя помощь, — громко произнёс отец, обращаясь к тому, кто мог находиться внутри старого дома. Он снял с плеча холщовый мешок. — Мы принесли дары тебе, еду и богатство.

Он начал опустошать мешок, выложив часть пойманной мной рыбы, а затем золото и серебро. Откуда он всё это взял, я понятия не имел. Если «как» было очевидно, то вот «где» – уже не очень. Там был серебряный кубок, горсть монет, но сильнее всего выделялось золотое ожерелье. Тяжёлое, из маленьких тонких золотых пластинок, соединённых золотой цепочкой.

Такое ожерелье и король не постыдился бы носить.

— Эрик Сигурдсон, — донёсся из дома хриплый голос, назвавший моего отца по имени. — Зачем тебе понадобилась моя помощь?

И зачем ему могла понадобиться помощь ведь...?

— Мой сын... либо благословлён богами... либо околдован каким-то злым духом, — сказал отец, и вот об этом я ни разу не задумывался. Мог ли какой-нибудь дух... каким-то образом вселиться в меня? Какая-нибудь сила Хель, посланная обмануть меня? Я оглянулся на отца и увидел, что он ровно смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию. В его глазах была тревога. И страх. Интересно, что он видел в моих глазах? — Я не знаю, что именно. Младенцем он никогда не плакал. Дерётся, как взрослый муж. Знает то, чего не знает никто другой... а руки у него слишком уж умелые.

Всё это звучало замечательно, но бог Локи не раз доказывал, что не всякое благословение таково, каким кажется. Внешность обманчива. Теперь тревога отца передалась и мне. Я начал подозревать, что, возможно, ошибался. Что, возможно, задания, которые я получал, были частью замыслов какого-то злого существа.

...Но ведь это не имело особого смысла, нет? Я стал сильнее, а хозяйство – вообще лучше. Не могло быть никаких сомнений, что со мной говорили именно боги и именно они делились со мной своими знаниями, когда считали меня достойным. Может, это моим отцом какой-нибудь злой и завистливый дух завладел? Такое объяснение казалось мне куда правдоподобнее, чем то, что неправ был я... но и представить, что отца вообще можно околдовать, я не мог. Он же очень сильный!

И уж наверняка боги предупредили бы меня, случись такое.

Из дома послышался смешок.

— Обо всём таком люди вымаливают у богов, — заметила женщина, явно забавляясь моим положением.

Отец вдохнул и ровно посмотрел на меня:

— Да, всё так. Только с каких пор боги отвечают на наши молитвы настолько щедро? — спросил он. — Я надеюсь, что это богов рук дело. Надеюсь, норны сплели для моего мальчика великую судьбу. Но мне боязно, что здесь замешаны силы куда темнее.

— А когда дар перестаёт быть даром? — заметила женщина из дома. — Отправь мальчика ко мне. Я посмотрю на него и дам тебе ответ, Эрик.

После этого отец толкнул меня вперёд, и я едва не споткнулся о небольшую кучку золота. Я бросил на него взгляд, напрягшись всем телом и приготовившись рвануть прочь, если дело дойдёт до того самого. Затем я отвернулся, посмотрел в непроглядную тьму дверного проёма хижины и медленно пошёл вперёд.

Страх тяжёлым грузом давил на меня, потому что я не знал, что она скажет. Я не знал правды.

Переступив порог, я увидел, что внутри хижина эта ничуть не лучше, чем снаружи. Там стоял тяжёлый запах крови и трав, будто за долгие годы он намертво въелся в старое дерево. С потолка пучками свисали сушёные растения – некоторые, вроде чеснока и лаванды, я узнавал, но почти всё остальное оставалось для меня загадкой. Взгляд мой сам собой притянулся к женщине в главной комнате; та лежала на кровати в углу, заваленной всевозможными мехами.

Женщина с прямой спиной сидела в кровати, ноги её укрывала волчья шкура, и она была, наверное, самым старым человеком на свете. Иначе её было не описать. Казалось, будто она была достаточно древней, чтобы когда-то пировать с Имиром, первым великаном, а когда пришло время умирать, вместо этого просто продолжила стареть, стареть и стареть.

Волосы у неё были жёсткими, словно седая солома, лицо покрывали глубокие морщины, а глаза её запали в глазницы. Губы у неё были сухими и потрескавшимися, кожа напоминала выделанную. Она сидела с руками на коленях, и я заметил, что на одной руке у неё не хватает мизинца, половины безымянного пальца и верхней части большого.

Она смотрела на меня так, будто видела насквозь – прямо до души. Я застыл на месте и, глядя на неё, очень пожалел, что не сбежал.

Я настолько отвлёкся на совершенно невероятную старость этой старухи, что совсем не заметил другого человека в доме. Девочку примерно моего возраста – с угольно-чёрными волосами, впалыми от голода щеками и в простом грязном платье. Но сильнее всего выделялись её жёлтые глаза. Почти волчьи. Неестественный цвет становился ещё заметнее из-за чёрных пятен сажи или чего-то похожего, обрамлявших её глаза.

Старуха хихикнула, а девочка смотрела на меня так, будто решала, между какими рёбрами мне лучше всадить нож, и мне бы хотелось, чтобы это было преувеличением. Нож она в самом деле держала в руке, а сама пригнулась почти к полу, будто готовилась в любую секунду броситься на меня.

— Ах... цветом ты весь в отца, а вот лицом пошёл в мать, — заметила старуха. — Иди сюда, садись. Моя маленькая хижина неблизко от вашего дома. Наверняка ты устал.

Я намеренно обошёл девочку по широкой дуге, следя за ней как за свернувшейся кольцами змеёй. И когда я сел на предложенный табурет рядом с кроватью, проследил, чтобы не поворачиваться к ней спиной. Старуху это развеселило.

— Не бойся её. Она всего лишь одна из моих дочерей, эта пугливая малышка. Дожила до сего дня лишь потому, что осторожна со всем неизвестным, — сказала она, напрочь проигнорировав то, как девочка пробормотала себе под нос: «Я тебе не дочь». Старуха впилась в меня проницательным взглядом. — А ты? Ты тоже боишься неизвестного?

И какой ответ здесь считался правильным?

— Ну да? — рискнул я, причём прозвучало это скорее как вопрос.

Женщина изобразила подобие улыбки:

— Это была ложь, — произнесла она так ласково, что голос у неё легко можно было принять за добрый.

— Старая ведьма всегда знает, когда кто-то врёт, — подала голос девочка, говоря тихо. Словно она угрожала мне. Я посмотрел на неё, потом на женщину. Ага. Ладно. Хорошо. С этим уж я как-нибудь справлюсь.

— Не боюсь, — признался я, слегка пожав плечами и встретившись со старухой взглядом. Она была жуткой и зловещей, но само по себе это ещё не делало её опасной. Главная угроза с её стороны заключалась в том, что именно её вердикт должен был решить, благословили меня боги или обманул злой дух. Возраст даровал ей мудрость, а как провидица она наверняка знала правду.

Женщина слабо улыбнулась:

— И что же, по-твоему, я скажу, м-м? О твоём бытии?

Что я чувствовал? Откуда мне было знать?

— Не знаю? То, что решит судьба? Ты же мудрая женщина, так что... поняла бы, если бы я был проклят, да?

Девочка шевельнулась, сузив глаза, но я смотрел только на женщину:

— Я начинаю понимать, о чём говорил твой отец, — отметила она, едва заметно прищурившись. — Но решаю не я, а боги. Они нашёптывают мне свои слова и через меня объявляют приговор, следуя воле норн, что прядут судьбы всех мужей и жён.

Я понимал это и подтвердил лёгким кивком. От судьбы не уйти. С самого твоего рождения норны начинали прясть твою судьбу, переплетая её с другими и создавая полотно мира. А когда твоя жизнь подходила к концу, три норны обрезали её нить. Вся моя жизнь и жизни всех, кого я знал и любил, были лишь крохотной частью этого полотна.

День нашего рождения определяла судьба, как и день нашей смерти. От неё нельзя было уйти. Даже боги подчинялись прихотям судьбы – та же смерть Одина была предрешена. Ему суждено погибнуть от Фенрира. Тору – умереть от яда Ёрмунганда, Мирового Змея. А затем наступит конец всего, Рагнарёк.

— Но ты так и не ответил на мой вопрос. Если неизвестное тебя не пугает, то что ты к нему чувствуешь? Что оно для тебя значит? — спросила старуха, склонив голову так, словно слышала мои мысли и находила их любопытными. С её магией, возможно, так оно и было.

Я ненадолго задумался, почти не зная, что сказать.

— Я... хочу знать, — наконец сказал я, неуклюже облекая свои мысли в слова. Никаким поэтом я не был. — Я хочу познавать неизвестное.

— О-о, значит, ты желаешь уподобиться Одину, отдавшему левый глаз за знания? — вопросила она, подавшись вперёд, словно нашла во мне что-то любопытное. Я поёрзал на месте и неуверенно пожал плечами. — Говори, мальчик. В желании учиться нет ничего постыдного. Постыдной может быть причина. Так назови её, и будь судим.

Я открыл рот, затем на миг снова закрыл, пытаясь подобрать слова. Моя Учёность была такой низкой. Такой ужасно низкой. Я понятия не имел, насколько высоко она вообще могла подняться, но понимал, что значение этой характеристики показывало, как мало я на самом деле знаю. То же самое было с Военным делом, Дипломатией или Управлением. Все значения были такими низкими. А что, если они могли подняться до сотни? Или до тысячи? Или вообще не имели предела и могли расти вечно?

Я не знал, что уготовила мне судьба. Но я знал, чего хочу.

— Я хочу узнать всё. Хочу говорить на всех языках. Хочу знать абсолютно всё об этом мире, — начал я, и правда сама полилась с губ. — Хочу доказать себя в бою! Хочу стать великим воином... нет, хочу стать величайшим воином. И хочу путешествовать. Хочу повстречать самых разных людей: от... изгоев до королей. Даже богов повстречать, если смогу! Хочу, чтобы наше хозяйство процветало... и чтобы моя семья никогда больше не голодала. Хочу, чтобы они были толстыми, счастливыми и богатыми и прожили такие захватывающие жизни, чтобы им было чем впечатлить богов, когда мы все будем пировать в Вальгалле. Я хочу... — я умолк, только сейчас осознав, сколько всего хочу.

А ведь было ещё. Гораздо больше. Столько всего, что я хотел сделать, увидеть или испытать... Мне понадобилась бы тысяча жизней, чтобы успеть всё.

— Ах, теперь-то я вижу, — с довольным хохотом произнесла она. — Что ж тогда... Эрик! Твой мальчик то ли благословлён богами, то ли проклят ими. Только время явит правду, — сказала она, глядя прямо на меня. Затем она продолжила уже мягче: — Какая жалость, что я умру раньше, чем увижу, кем ты станешь. То-то ещё будет, столько всего тебя ждёт.

Я ничего не ответил и просто вскочил с табурета так быстро, что можно было подумать, будто тот меня обжёг. Дважды повторять, чтобы я убирался отсюда, мне не требовалось. Я снова покосился на девочку и увидел, что она по-прежнему сверлит меня взглядом. Я сделал шаг к выходу, но вдруг остановился, когда в голову мне пришла мысль. Раньше я об этом не подумал, потому что слишком переживал о той страшной участи, которая могла ждать меня, если бы всё пошло не так.

— Ты чего-то хочешь, дитя? — спросила старуха так, словно могла слышать мои мысли, когда я обернулся к ней.

Здесь было полно трав и всякого такого. Лекарства и магия. Кто знает, чему она могла бы меня научить?

Ещё мгновение посмотрев на неё, я спросил:

— А я могу сюда возвращаться? Учиться у тебя?

— Не можешь, — тут же ответила женщина. — Моим путям могут учиться лишь мои дочери. У тебя множество даров, Зигфрид. Но общение с богами к ним не относится.

Ну, попытаться стоило.

Я подошёл к двери и увидел отца, стоящего на коленях. Выражение его лица можно было описать только как облегчение. Будто всю мою жизнь на него давил огромный груз, а теперь тот наконец свалился с его плеч. Он протянул ко мне руки, его глаза наполнились слезами.

— Мой мальчик! — сказал он, ожидая, что я побегу к нему.

Я и побежал.

Он без всякого труда поднял меня на руки и, явно пребывая в замечательнейшем настроении, повёл обратно по той же дороге, которой мы сюда пришли. По пути я обернулся и встретился взглядом с той девочкой из дома, которая выглядывала из-за угла и смотрела нам вслед. Её глаза сузились, а затем её макушка быстро скрылась внутри.

Причин для этого вообще не было, но я никак не мог избавиться от ощущения, что мне ещё суждено увидеться с ней.

Примечание автора:

Приветствую всех в книге «Легенды не умирают»! Эта идея уже довольно давно крутилась у меня в голове, так что классно наконец перенести её на бумагу, так сказать.

Сразу отмечу, что в истории будут присутствовать самые простецкие элементы из «Crusader Kings», а сама история будет немного отходить от реальной истории. Что касается элементов CK, то здесь появятся ненавязчивые фэнтезийные вещи вроде реально работающей ритуальной магии или демонических обрядов. По сути, всё то, что можно вытворять во второй и третьей частях CK. Также тут будут истории, вдохновлённые моими игровыми партиями, например тот случай, когда Папа похитил и съел десятерых моих детей ради их божественных генов, а затем объявил против меня крестовый поход, к которому присоединились вообще все, потому что Папа внезапно стал красивым, сильным и гениальным.

Что касается отступлений от реальной истории, я просто оставляю за собой право понемногу двигать временную шкалу, перенося некоторые события вперёд или назад, при условии, что они всё равно произошли в том же столетии, в котором разворачивается сюжет. И, разумеется, только если это действительно имеет смысл – например, Альфред Великий вряд ли сможет стать тем, кем он стал, если викинги ещё не успели разорить Англию. Но если какое-нибудь событие произошло лет за двадцать до появления главного героя, а мне покажется, что для истории с ним будет лучше, если оно случится как раз тогда, когда ГГ появился, я просто немного подправлю хронологию.

И наконец, эта история будет о викингах, которые занимаются типичными викингскими делами. Для меня-то такое очевидно, но я решил всё же упомянуть об этом.

Следующие два года прошли без происшествий, и мне исполнилось двенадцать. После визита к Мудрой Женщине всё вернулось в норму. Когда мы вернулись, мама просто обняла меня, а отец рассказал ей, что было сказано. Она ответила, что ничего нового он ей не сообщил. Братья мои какое-то время поддразнивали меня за то, что я проклят богами, но довольно быстро им это наскучило.

В моём маленьком уголке мира по-настоящему ничего не изменилось. Брандр, мой старший брат – ну, старший после того, как умер наш настоящий старший брат – в почтенном возрасте двадцати лет женился на женщине по имени Аста. Их первый ребёнок уже был на подходе.

Но эта свадьба всё же принесла в мой мир небольшие перемены. Ферму должен был унаследовать Брандр, а он уже обзаводился собственной семьёй. Никто ничего не говорил вслух, но остальные мои братья и сёстры теперь чувствовали на себе давление. Всю жизнь мы прожили на ферме, однако вечно так продолжаться не могло. Старшие братья и сёстры всё чаще говорили о том, чтобы уйти. Жениться или выйти замуж. Освоить ремесло. Искать славы. И так далее.

Пока ещё никто не ушёл, но... думаю, уже в следующем году Тормонд и Хальфдан покинут ферму. Хельгу и Сольвейг, двух моих сестёр, уже просватали. Одну – на соседнюю ферму, другую – в семью прославленного воина. Насколько он там прославленный, если всё, что я о нём знал, это имя Кьелль, оставалось только гадать. Обе сестры, похоже, были довольны своей будущей жизнью, а моя матушка и Ида радовались за них.

Внешне пока ничего не изменилось, но перемены уже шли. Я чувствовал это нутром.

— Зигфрид, ты не можешь пойти. Ты ещё не мужчина, — отмахнулся от меня Брандр, когда после безуспешных приставаний к отцу я переключился на него. — Пока у тебя не растут волосы на груди и лице, ты всего лишь мальчишка. Тебе ещё рано даже думать о том, чтобы ходить с нами в набеги.

Я прислонился к дверному косяку, я теперь был на добрую плечами ниже Брандра. Как и у отца, волосы у моего брата были кроваво-рыжими, а глаза – голубыми; сейчас они сердито сузились, пока он повторял те же доводы, которые уже приводил мне отец. Но спор этот ещё не был проигран.

— Я не хочу идти с вами в набег, — указал я, хотя вообще-то вполне мог бы. За два года я здорово вырос и окреп. Стал выше, плечи у меня раздались, а в двенадцать лет на всей ферме уже никто не мог победить меня в драке.

Никто из братьев. Даже если они нападали на меня вместе. А зимой я наконец победил отца в поединке один на один.

Физически я был достаточно силён, чтобы сражаться. Но я не хотел. Пока ещё. Отчасти потому, что понимал разницу между учебным боем и настоящей битвой. Я не хотел причинять братьям серьёзный вред, а они – мне. Если не считать синяков. И отчасти потому, что Брандр был прав: я ещё не дорос. Я ещё не был мужчиной. Ещё два года, и вот тогда я стану сильнее. Способнее. Торопиться мне было некуда.

— Я хочу пойти на Сигурблот. Когда всё закончится и вы отправитесь в набег, я просто вернусь домой пешком, — уточнил я.

«Сигурблот» проходил каждый год с наступлением оттепели. Все отправлялись в город Алабу, где люди в огромном количестве продавали свои товары, разрешали споры, а затем ярл решал, куда весной и летом поведёт корабли в набег. Мне полагалось впервые отправиться туда лишь тогда, когда я получу свой наплечный браслет – металлическое кольцо, означавшее, что я стал мужчиной, и на котором буду приносить священные клятвы.

Аста подала голос из жилой комнаты, где вместе с моей матерью работала за ткацким станком.

— Зигфрид, а почему тебе так сильно хочется попасть на Сигурблот? Ты ведь рискуешь этим разгневать своего отца, когда пытаешься провернуть такое втихую.

Мама на это тихонько рассмеялась:

— Наказание никогда не волновало Зигфрида, если в итоге он получает желаемое, — заметила она, бросив на меня понимающий взгляд. В ответ я без тени раскаяния хихикнул. Тут она была совершенно права. Самостоятельность моя считалась ценным качеством. Вот только не настолько ценным, когда ради желаемого я раз за разом ослушивался отца.

— Потому что я хочу пойти в город и освоить ремесло, — ответил я.

Кузнечное дело, плотницкое – какое-нибудь полезное ремесло. Не только ради опыта в ремесле, но и потому, что это сделало бы меня ценным человеком. Я смог бы отправиться куда угодно и везде заработать себе на жизнь. Кузнецы и плотники нужны всем, потому что всем требуются инструменты, которые надо изготавливать и чинить, а ещё у всех них есть дома. Были и другие ремёсла – резьба по кости или, если совсем прижмёт, кожевенное дело, – но кузнечное и плотницкое были самыми ценными.

Аста посмотрела на меня:

— Так рано? Ты же ещё слишком мал, чтобы уже волноваться о том, как будешь зарабатывать себе на жизнь в будущем, — с некоторой тревогой сказала она.

— Но скоро-то я всё равно стану мужчиной, а жить на ферме вечно мне не хочется. Скоро она будет принадлежать Брандру, а вам понадобится урожай, чтобы кормить свою семью, — сказал я, кивнув на её округлившийся живот. Она положила на него руку, и на её губах появилась лёгкая улыбка.

— Ты всегда можешь остаться на ферме, Зигфрид. Я не хочу выгонять тебя из собственного дома, — сказала Аста, с теплом глядя на меня. Поначалу я не знал, что о ней думать, но, привыкнув к ней, вполне её полюбил. Она была молодой. Всего на несколько лет старше меня, но в ней от природы было что-то материнское.

Брандр приобнял меня за плечи:

— Вот прям как и сказала моя женушка, братец мой. Тебе здесь всегда рады, — сказал он и, подняв руку, похлопал меня по щеке. И похоже, говорил он искренне. Именно поэтому я улыбнулся ему снизу вверх.

— То есть ты совсем не против, если я останусь здесь аж до самой старости и седины? — спросил я и заметил, как в его глазах на миг мелькнула паника. Я рассмеялся, а он в отместку тут же взял меня в захват за шею.

— Оставайся сколько хочешь, — сказала Аста, пока я пытался выбраться из захвата.

— Какая же ты добрая, Аста. Зря только досталась моему брату, — отметил я, выскользнув из захвата, когда мой брат снова потянулся ко мне. На лице у него играла улыбка, а я нырнул под его ладонью, которая могла бы выбить из меня всё дерьмо. Открытой ладонью бить разрешалось. А вот сжатые кулаки оставляли для настоящей драки.

— Я передумал, Зигфрид – можешь убираться с фермы хоть прямо сейчас! — рявкнул он и толкнул меня, когда я проскользнул мимо, хотя сам он почти полностью заполнял дверной проём. Моя матушка крикнула, чтобы мы шли разбираться на улицу, но Брандр за мной не последовал. С любовью показав ему неприличный жест, я вышел наружу заняться хозяйством. Посевы уже были в земле, а животных уже накормили.

Дела на ферме ещё оставались, но основная работа уже была сделана. Выйдя на улицу, я увидел, что отец уже собрался и был готов отправляться. Вместе с Тормондом, Хальфданом, Хави, Хальдуром и Кирком – последние двое тоже были моими старшими братьями. Все «мужчины» собирались на Сигурблот. И, подозреваю, потом все они отправятся в набег. А значит, следующую неделю-другую здесь останемся только я и девчонки.

Отец бросил на меня понимающий взгляд, но всё же подозвал рукой:

— Знаю, тебе это говорить не нужно, но, пока нас не будет, ты остаёшься мужчиной в доме. А значит, твоя обязанность – защищать остальных и обеспечивать их, — сказал он, после чего опустился передо мной на одно колено. То, что теперь наши глаза оказались на одном уровне, больше говорило о его росте, чем о моей невысокости. — Ты сильный и умный мальчик. Я знаю, что оставляю семью в надёжных руках.

Я со всей серьёзностью кивнул. Те же самые слова я слышал от него, когда один за другим мои братья становились старшими мужчинами, остававшимися на ферме.

— Со мной им ничего не угрожает, — сказал я и заслужил от отца улыбку. Я и не понимал, насколько редко он улыбался, пока Старая Ведьма, как её называли, не заверила его, что никакие злые духи мной не овладели.

Тот случай окончательно убедил меня, что никому нельзя рассказывать ни о посланиях богов, ни о знаниях, которые они мне даровали. Люди попросту не поймут. Они скорее станут бояться этого и меня самого, чем радоваться тому, что я получил такой дар. Эту тайну придётся мне унести с собой в могилу.

— Знаю, — сказал отец, сжав моё плечо, пока к нам подходил готовый к дороге Брандр. Подошли и женщины – мои сёстры, мама, Ида и Аста. Мы все помахали им на прощание и пожелали безопасной дороги. Я смотрел, как они идут к воротам, а затем скрываются в лесу. И вот их не стало, и какое-то время мы остались одни.

После их ухода жизнь вошла в привычный ритм. Поскольку все мужчины ушли, мне пришлось взять на себя большую часть их работы. Девчонки тоже помогали, но львиная доля досталась мне главным образом потому, что за их обычные обязанности и дела мне выдавалось огромное количество заданий. Опыта каждое приносило совсем немного, но по сравнению с моим обычным развитием, которое ползло со скоростью ледника, теперь я мчался вперёд с невероятной быстротой.

Уровень 5

Военное дело: 4

Дипломатия: 1

Управление: 1

Интриги: 1

Учёность: 4

Мои характеристики определялись средним значением трёх подкатегорий. Доблесть и Физическая форма были довольно высокими, но Тактика всё ещё оставалась очень низкой, поэтому и Военное дело у меня было невысоким. То же самое относилось ко всем остальным характеристикам. За последние два года повышались они медленно. Я надеялся, что темп ускорится, когда я стану мужчиной и смогу покинуть ферму, чтобы повидать большой мир.

Зато я выяснил, что достижение определённого рубежа уровня даёт мне дополнительное очко навыка, которое можно потратить на любой навык по своему выбору. Более того, чем выше становился мой уровень, тем лучше были варианты, доступные мне при достижении следующего рубежа. Дополнительное очко навыка я пока не потратил. Я решил приберечь его, пока обдумывал, какие навыки выбрать.

Кроме того, мне предлагались навыки, называвшиеся Дарами, и они отличались от обычных. На выбор было три Дара – «Удача игрока», «Оборотень» и «Дубовая кожа». «Удача игрока» приносила бы мне благосклонность богов всякий раз, когда я играл на что-нибудь. Я бы выигрывал не каждую партию, но большинство. «Оборотень» был пугающим вариантом – он позволял мне входить в животное и действовать через него. Я знал, что это опасно, потому что слышал рассказы о берсерках, которые так делали.

А потом они утрачивали способность вернуться в человеческий облик, и дух медведя или волка навсегда вселялся в их тело. Они впадали в ярость – животные не понимали, что происходит, – и их убивали. Желательно до того, как они успевали убить кого-нибудь ещё. Поэтому выбирать этот Дар мне было страшно.

«Дубовая кожа» делала мою кожу такой же трудной для рассечения, как кора дуба. Этот вариант казался самым безопасным, поэтому я выбрал его.

А ещё я наконец получил по навыку за Управление и Учёность – в подкатегориях Управления имуществом и Ремесла. В Управлении выбор был довольно скудным: всего два варианта – «Быстрый счёт», позволявший мне с одного взгляда мгновенно определить количество чего-либо, и «Мысленные весы», благодаря которым я мог на глаз узнать вес предмета. Оба варианта были по-своему полезны.

В этом мире расплачивались в основном золотом и серебром, но ценность их определялась весом. Например, за свинью я мог отрубить кусок от серебряного подсвечника. Сколько именно я заплатил бы, зависело от того, сколько серебра отрежу. Возможность на глаз определить вес серебра, которое кто-то отдавал мне или которое отдавал я сам, могла сберечь или, наоборот, стоить мне денег, если обменяться товарами не получалось.

Учёность предлагала мне навыки ремёсел: «Кузнец», «Плотник» и «Кожевник». Последний, впрочем, отпадал, потому что кожевники считались изгоями. Главным образом из-за запаха, который не исчезал, сколько ни отмывайся. Поэтому я хотел выбрать «Кузнеца» или «Плотника». Наверное, можно было просто взять один из них, но меня уже однажды водили к Мудрой Женщине за то, что я странный. К тому же половина пользы от освоения ремесла заключалась в связях, которые оно давало. Если бы я подошёл к тэну или ярлу и заявил, что я кузнец, первым делом меня бы спросили, кто меня учил.

А поскольку сказать, что меня научили боги, я не мог, мне пришлось бы утверждать, что я самоучка. Если повезёт, мне дадут возможность доказать свои умения, изготовив что-нибудь, на что способен только искусный кузнец. А если ничего такого не будет, мне вообще не позволят заниматься своим ремеслом.

Так или иначе, дни шли, а я старался выжать максимум из нахлынувшего на меня потока опыта. Даже после долгого рабочего дня я помогал с ткачеством, раз уж рядом не было мужчин, которые могли бы надо мной за это потешаться. Заодно выяснилось, что девчонки ужасно много сплетничают. Кое-что о своих братьях я определённо узнал. Кое-что, чего я был бы рад никогда не узнать, пусть это и немного повысило мои Интриги.

Перемены, однако, имеют привычку подкрадываться незаметно, так что не замечаешь их до тех пор, пока они не врежут тебе по лицу с такой силой, что зубы застучат. Перемены, пришедшие на ферму, пока мои отец и братья были в отъезде, не стали исключением.

— Они идут, — услышал я тихий шёпот и поднял голову от козы, которую доил в построенном для них хлеву. Я резко вскинул голову, узнав прочему-то голос, хотя сам он был мне незнаком. Словно каким-то магнитом, мой взгляд потянуло к источнику шёпота, пока я не встретился с парой золотисто-жёлтых глаз. Их я узнал. Как и лицо, которому они принадлежали.

За прошедшие два года та девочка из хижины выросла примерно так же, как и я, превратившись в юную девушку. Она стала выше, немного округлилась в бёдрах и груди. Лицо у неё всё ещё казалось слегка измождённым, словно досыта ей удавалось поесть лишь изредка. Её длинные чёрные волосы были убраны наверх – признак того, что у неё либо уже есть муж, либо она его не ищет. Её глаза обрамляла сажа, а под её плотной одеждой я заметил ожерелье, которое отец отдал Мудрой Женщине.

Я приоткрыл рот, уже был готов задать вопрос, но проглотил его. Почему она здесь, как сумела подобраться настолько близко, что я ничего не заметил, и всё остальное могло подождать.

— Кто идёт? — спросил я, поднимаясь и прихватывая наполовину наполненное молоком ведро, из которого потом сделают сыр. Девушка та стояла в дверях и долго смотрела на меня с совершенно непроницаемым лицом.

— Люди, которые собираются убить вас и забрать всё, что у вас есть, — ответила она, отступая назад, а затем она исчезла из виду. Эти слова камнем рухнули мне в сердце. Ведро выпало из моих пальцев, а я бросился за ней к двери.

Выйдя под вечернее солнце, девушки я не увидел. Будто она растворилась в воздухе. Но сейчас это было неважно. К нам шли люди, и они готовились нас убить.

У меня не было ни единой вменяемой причины считать её слова правдой. Может, это была дурная шутка или ещё что-нибудь, но я нутром чувствовал, что она не врёт. Чувствовал это самой глубиной души.

Я со всех ног рванул от загона к дому и едва не снёс дверь с петель, влетев внутрь. Девушки мгновенно умолкли и уставились на меня широко раскрытыми глазами. Я встретился взглядом с мамой.

— Сюда идут люди, — сказал я, и на её лице лишь на миг мелькнуло удивление, прежде чем оно посуровело.

Она бросила на пол гребень от ткацкого станка:

— Аста, Хельга, Сольвейг, Зигфрид – спрячьтесь, — приказала она таким голосом, что никому спорить не хотелось, и направилась в свою комнату. Я последовал за ней и увидел, как она берёт топор и один из отцовских щитов. Она посмотрела на меня. — Зигфрид...

— Я не стану прятаться, — сказал я, хватая бородовидный топор. Весил он примерно столько же, сколько мой тренировочный, только этот был заточен до смертельной остроты. — Я умею драться. Лучше иди с остальными. На случай, если они прорвутся мимо меня, — серьёзно сказал я. Мама открыла рот, собираясь возразить, но через мгновение закрыла его и коротко кивнула, увидев решимость в моих глазах.

— Пощады там не будет, Зигфрид. Не колеблись, — сказала она и направилась в главную комнату, пока я снова выходил наружу. До встречи с отцом мама была девой щита, воительницей. До этого момента я никогда не видел эту её сторону. Остальным девушкам с таким не повезло, но со мной и мамой им ничто не будет угрожать. Я их защищу. И неважно, что для этого мне придётся сделать. Неважно, кого мне придётся убить.

Любой, кто попытается тронуть мою семью, умрёт.

Я их убью.

И точка.

Выйдя на улицу, я посмотрел на далёкую кромку леса. Между мной и деревьями была примерно тысяча шагов, а зрение у меня всегда было отличным. Поэтому я заметил движение людей, прятавшихся среди деревьев. Они думали, что укрыты тенями, но то тут, то там среди листвы выдавали себя древко топора или край щита. Они наблюдали за нами. Ждали, чтобы убедиться, что на ферме больше никого нет, прежде чем напасть.

Я взял пращу и спокойно направился к своим запасам камней. За долгие годы их накопилась целая куча – каждый такой был гладким и идеально подходил по размеру для пращи. Я вложил камень и начал раскручивать пращу.

Много кто предпочитал луки из-за их дальности. Хороший лучник мог поразить цель за сотни шагов. С луком я стрелял куда лучше просто хорошего лучника, но всё равно я предпочитал пращу. Люди смотрели на неё свысока, называя оружием, для которого не требуется никакого умения, но я убедился, что ничто не валит животных быстрее, чем пущенный на огромной скорости камень. При попадании он дробил кости, так что даже если зверь не погибал мгновенно, далеко уйти тот уже не мог. В конце концов, со сломанными рёбрами особо не побегаешь.

Из-за ствола дерева выглянул мужик и посмотрел прямо на меня. На долю секунды наши взгляды встретились, а затем я изо всех сил метнул камень вперёд. Маленький камешек размазался в воздухе и полетел в другого человека словно кулак. Мгновение спустя он врезался тому в глаз с такой силой, что сбил ему с головы шлем, а сам он рухнул навзничь.

Я только что убил человека.

Но долго об этом открытии я не размышлял. У меня не было времени.

Я собирался убить ещё.

Из леса донёсся боевой клич, и скрывавшиеся там фигуры двинулись вперёд. Всего их было десять, кажется. По крайней мере, столько я насчитал быстрым взглядом, пока вкладывал в пращу следующий камень, раскручивал её над головой и резко выбрасывал вперёд. Ещё один человек рухнул, а голова его откинулась назад, когда камень вмял ему лоб от силы удара.

— Поднять щиты! — услышал я чей-то голос, пока люди приближались через наши поля. Я как раз заряжал третий камень и увидел перед собой множество раскрашенных щитов. Осталось девять, подумал я и метнул следующий камень, на этот раз целясь в открытую коленную чашечку одного из чужих людей. Камень врезался в неё с такой силой, что дробит кости; нога под человеком подломилась, а сам он издал мучительный вопль. — На мальчишку! — услышал я крик того же человека, что и раньше, но определить, кто именно это был, не сумел.

Я остался стоять на месте, спокойно зарядил пращу и выстрелил в приближавшийся отряд налётчиков. Ещё один из них рухнул, когда у того подломилась нога. Осталось шестеро. Потом пятеро, когда я выстрелил снова. Расстояние между нами стремительно сокращалось, и я успел сделать лишь ещё один выстрел: камень врезался в лодыжку бегущего на меня викинга, но тот, в отличие от остальных, не упал.

Бросив пращу, я поднял щит и перехватил свой топор. Сердце у меня билось ровно, кровь гудела в моих жилах, а я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие. А затем я развернулся и со всех ног бросился к дому. Позади меня раздались крики, люди кинулись следом, а я вбежал в дверной проём и покатил щит в одну из комнат. Дом казался пустым – по крайней мере, именно так он выглядел, когда я спрятался за дверью.

Через несколько секунд я услышал шаги вошедшего следом человека. Сквозь небольшую щель в деревянной двери я увидел, как мужик переступает порог моего дома. На нём была кольчуга, звенья которой позвякивали при каждом его шаге. Он стоял лицом к внутренней части дома, и пока никто его не прикрывал. Разведчик. Остальные наверняка ждали снаружи. Я слышал, как они переговариваются и проклинают меня себе под нос. Я убил нескольких их товарищей. И намеревался убить ещё.

Чтобы это доказать, я пинком захлопнул дверь, выдав своё присутствие тому, кто находился в комнате. Он обернулся ко мне и, разворачиваясь лицом, поднял топор и щит.

Я уклонился от удара и, пригнувшись, перебросил топор себе в другую руку. Я позволил рукоятке проскользнуть между моими пальцами, пока не оказалось так, что я держал её за самый конец, а затем воспользовался дополнительной длиной, чтобы зацепить лезвием топора дальнюю ногу человека и выбить её из-под него. Мужик рухнул плашмя на спину, и от удара у него вышибло воздух из лёгких.

Налётчик засуетился, пытаясь поднять щит, но на секунду опоздал. Лезвие моего топора нашло его горло там, где кольчуга уже не защищала, и, выдёргивая оружие, я забрызгал себе лицо горячей кровью. Не теряя ни секунды, я схватил его щит, пока он истекал кровью, и проскочил мимо так, чтобы не стоять спиной ко входу, как раз когда запертую дверь выбили внутрь, расколов дерево. И едва это произошло, я метнул топор: моё оружие завертелось в воздухе и вонзилось в ногу человека, выбившего дверь. Он рухнул с криком боли, когда топор засел у него в бедре. Я подхватил оружие, выпавшее из рук уже мёртвого мужчины, и вогнал его в череп нападавшему.

Когда тот рухнул на землю, а я остался один стоять в дверном проёме, трое оставшихся мужиков смотрели на меня с неверием и яростью. Люди послабее уже бежали бы. Их набег явно провалился – слишком много из них умерли. Но это были норманны. Воины, мечтавшие попасть в Вальгаллу, доказав себя в бою. Бегство покрыло бы их позором и лишило того загробного мира, к которому они стремились.

— Если войдёте сюда, — медленно сказал я, и мой юный голос никак не вязался с убийственным намерением, пока я наступал на лежащего в дверях мужчину и выдирал украденный топор из его головы, — я вас убью.

— Или мы убьём тебя, паренёк, — ответил один из них. Тот самый, что раньше выкрикивал приказы. Голос у него звучал почти дружелюбно. — Молод ты или нет, но уже доказал, что ты воин. Не станем мы недооценивать тебя лишь потому, что у тебя на яйцах ещё волос не выросло.

Я прищурился, пока двое остальных начали расходиться в стороны.

— Слушай, а как тебе такое? — обратился он. — Выходи оттуда, и мы сразимся один на один. Если победишь, набег закончится и мы мирно уйдём. Если же проиграешь... станешь моим трэллом или мы заберём всё ценное из дома. Включая твою мать и сестёр.

Он пытался меня разозлить. Я молча смотрел в ответ; я его не знал. Чёрные волосы и чёрная борода, тёмные глаза, жёлтые зубы под кривым носом. Выглядел он так, будто ему не помешала бы хорошая баня, чтобы смыть грязь, копившуюся наверняка не меньше года. Остальные мужики выглядели примерно так же. И всё же на них были кольчуги.

Кольчуги встречались нечасто. Не думаю, что они были чем-то особенно редким, но обычным делом их точно не назовёшь. Из всех мужчин моей семьи кольчуга была только у отца, да и от неё – всего один рукав. Для кузнецов её изготовление было нудным и долгим занятием, а за то же время можно было выковать дюжину топоров или сотню подков. На всех троих мужиках были кольчужные рубахи, как и на двух убитых мной. Откуда они их взяли? Как раздобыли?

— Ладно, — ровно ответил я. — Но я хочу, чтобы вы кое-что уяснили. Один или трое – вообще никакой разницы. Вы все – все трое – умрёте, — мой голос был холоден. Настолько холоден, что улыбка исчезла с лица предводителя. И говорил я совершенно серьёзно.

Эти люди пришли убить меня и мою семью. Пришли ограбить нас. Забрать наше имущество, надругаться над моими сёстрами и матерью. Если они добьются своего, ребёнок Асты так и не вырастет. Брандр и остальные вернутся на пепелище. Я этого не допущу. Сегодня умрут либо они, либо я, и это точно буду не я.

— Верю, — сказал предводитель, поднимая щит. Остальные сделали то же самое, лица их выражали мрачную решимость. Когда всё стало ясно, я вышел из дома прямо в засаду, добровольно и прекрасно понимая, что меня ждёт. Первым атаковал тот, что стоял слева, с криком рубанув меня сверху.

Бой был одной из тех вещей, которые во мне просто отзывались. В каком-то смысле почти как считать. Сложение, над которым не приходится думать. Отчасти дело было в инстинктах, годами вбивавшихся в меня ежедневными спаррингами с отцом и братьями. Отчасти просто... в опыте. По похожей схеме я научился пользоваться пращой – со временем ты просто начинаешь чувствовать, когда нужно отпустить камень, чтобы он полетел туда, куда хочешь.

В бою я испытывал то же самое. Когда мужик рубанул сверху, мне просто казалось естественным шагнуть в сторону, зацепить топором край его щита и рвануть на себя, заставляя его слишком сильно податься вперёд. Когда он пошатнулся, от смерти его на миг спас второй мужик, ударивший меня своим топором. Этот удар я принял на свой щит, позволив лезвию врубиться в его край.

Резко дёрнув щит в сторону, я рубанул своим топором и попал ему в локоть, прямо под тем местом, где заканчивался у него кольчужный рукав. Моё лицо снова залило кровью, когда рука мужика отвалилась, а его отсечённая конечность ударилась о мой щит и рухнула на землю, причём его топор так и остался торчать в моём щите. Он даже не успел закричать: я сменил хват, шагнул мимо и полоснул острым лезвием топора по его горлу. Мужик рухнул на землю, захлёбываясь собственной кровью.

Следом на меня напал их предводитель, его топор обрушился так быстро, словно это была молния. Доски моего щита затрещали и раскололись, когда я принял удар, а затем он толкнул меня своим щитом. Он был на голову выше меня и килограммов на двадцать тяжелее. Наверняка он рассчитывал сбить меня с ног одним толчком. Вместо этого я лишь легко отскочил назад, уверенно и проворно переступив ногами. Отпустив щит, я схватился за рукоятку застрявшего в нём топора и вырвал его. Быстро прокрутив теперь оба оружия в руках, чтобы почувствовать их, я приготовился.

Слева от меня последовала атака: первый мужик из троих, кто на меня набросился, уже пришёл в себя и теперь яростно рубил топором. Я уклонялся, и его лезвие каждый раз проходило в волоске от меня. При каждом взмахе я слышал свист чужого топора в воздухе, но охотно отходил назад. Предводитель обходил меня с фланга, намереваясь нанести смертельный удар, пока мужик передо мной отвлекает моё внимание. Мои братья постоянно пользовались той же тактикой. По крайней мере, пока она не перестала работать.

Я уклонился ещё от одного удара мужика передо мной, но на этот раз ответил своим ударом. Когда его оружие пошло вниз, я обратным хватом развернул топор у меня в правой руке, зацепил своим топором его бородовидный топор и яростным рывком вырвал оружие из его рук, словно вытаскивал гвоздь, одновременно выбивая ему ногу ударом пятки в колено. Колено у него не сломалось, но равновесие он всё равно потерял, чего хватило, чтобы я проскользнул вокруг него, вынудив предводителя прервать свою атаку.

А затем я заставил его защищаться. Я набросился на обезоруженного мужика с обоими топорами: одним я зацепил край его щита и распахнул его защиту, а вторым тут же врубился ему в лицо. Предводитель нанёс удар, пытаясь воспользоваться временем, которое потребовалось бы мне, чтобы высвободить оружие из чужого лица и насмерть зарубить безоружного, так что в итоге мне пришлось бросить свой топор, когда оставшийся налётчик едва не отсёк мне руку.

Я развернулся к нему. Сразу было понятно, что по опыту он на голову превосходит остальных. Он сражался как мой отец. Прорех в своей защите тот почти не оставлял. На мои обманные движения он реагировал хорошо. Легко двигался, сохранял холодную голову и, судя по удару, который я заблокировал рукояткой топора, был силён.

Именно поэтому в ходе атаки я впервые применил Навык против живого человека. Божественная сила хлынула по моим жилам, когда я рубанул топором и обрушил его на чужой щит. Тот разлетелся так, словно по нему ударил сам Тор, превратившись в щепки и ничуть не замедлив мою атаку. Лезвие топора врубилось человеку в рёбра, прорвало его кольчугу, рассекло плоть и остановилось лишь о кость с другой стороны. Выдернув топор, я, пока другой человек был оглушён, пнул его в живот, отправив на задницу.

Упав на землю, он попытался остановить кровь, хлеставшую из вырубленного мной куска его тела; губы у него были забрызганы кровью.

— Несколько баб и мальчишка. Вот что мне сказали. Они не... упомянули, что ты, мать твою, дренг-малолетка, — с тихим смехом сказал он, и кровавая слюна осела в его бороде.

Я стоял над ним с бесстрастным лицом, пока его кровь впитывалась в утоптанную землю.

— Кто вас послал? — спросил я и получил в ответ улыбку, полную окровавленных зубов.

— Кое-кто... кому нужна... ваша ферма, — проговорил он, заметно слабея с каждым словом. Я поджал губы; я понятия не имел, кто бы это мог быть. Я знал, что владеть землёй – удача, выпадающая далеко не каждому, но «кое-кто, кому нужна ваша ферма» вообще никак не сужало круг подозреваемых. Земля, которую мы обрабатывали, много лет назад была подарена моему отцу ярлом. Она была ценной. Это я понимал. Вполне логично, что кто-то захотел бы её у нас отнять. Поэтому такой ответ оказался совершенно бесполезным.

— Кто... — начал я, но понял, что мужчина уже умер и смотрит перед собой остекленевшими глазами. Я быстро пнул его, чтобы убедиться, что он действительно сдох, а не притворяется. Он не шевельнулся.

Вот ведь засада. Надо было целиться мне куда-нибудь в не сильно важное. Потому что если его кто-то послал, значит, этот кто-то мог прислать других. Я посмотрел на тех, кто лежал в поле с раздробленными коленями. С окровавленным топором в руке я направился к ним. Я задал тот же вопрос и получил тот же ответ. Не потому, что они не хотели говорить. Их просто держали в неведении. Только предводитель знал, кто отправил их за нами.

Им обещали женщин как добычу и щедрую награду после того, как дело будет сделано.

— Зигфрид? — услышал я голос моей матушки, вышедшей в поле. Я посмотрел на неё и заметил некоторую настороженность в её взгляде. Вполне справедливую, учитывая, что я был весь залит кровью нескольких людей. Кровь покрывала мне лицо, пропитала мою рубаху, запуталась в волосах... Ощущение было мерзким. — Что с ними делать? — спросила она, и мне показалось, что это было своего рода испытание. Какого именно, я толком не понимал.

Ответ я уже знал:

— Они ничего не знают о том, кто приказал напасть. Только то, что все пришли из Алабу и до этого друг друга не знали, — сказал я и увидел, как её взгляд стал жёстче. — Не вижу смысла оставлять их в живых, — честно сказал я.

Они напали на мой дом. Они заслуживали смерти. Все до единого.

Мама коротко кивнула:

— Хорошо. Тогда убей его, — ровно приказала она. Я посмотрел вниз на мужчину, и тот спокойно встретил мой взгляд. Его судьба была решена. Умереть достойно – единственный оставшийся у него шанс впечатлить богов.

Я поднял топор и опустил его ему на голову, убив мужчину. Выдернув оружие, я подошёл ко второму, которого покалечил, и сделал то же самое. Едва я закончил и его кровь начала впитываться в землю, как меня обхватили две руки и крепко прижали к себе.

— Ты хорошо справился, Зигфрид, — тихо сказала мне мама. — Ты поступил как мужчина – защитил свою семью. Сегодня ты стал мужчиной, сын мой. Не по возрасту, а по поступку, а этого некоторые не достигают, даже став куда старше тебя. Не давай этому тревожить твои мысли. Ты должен гордиться сделанным, — продолжила она, мягко шепча мне на ухо. Убеждая, что я поступил правильно.

Я убил людей. Был залит их кровью. На нас совершенно неожиданно напали. Живот у меня грозился взбунтоваться, но я подавил тошноту и посмотрел в сторону леса, пока мама обнимала меня сзади. Убить человека оказалось не то же самое, что убить белку или рыбу. В этом было нечто большее. Обоюдность. Опасность того, что, будь они чуточку лучше, они могли бы убить меня.

Я защитил семью. Заслужил похвалу богов. И всё же убивать людей было... иначе. Совсем иначе. И я не мог сказать, что это отличие было приятным.

Мой взгляд метался по сторонам в поисках нового врага, который мог бы выскочить из леса и напасть. До этого момента я даже не замечал, что на самом деле дрожу, а прилив сил уже покинул меня, оставив меня слабым и обессиленным.

Вопреки всякой вероятности мой взгляд встретился со взглядом золотоглазой девушки на опушке. Она выглядывала из-за дерева и с некоторого расстояния бесстрастно смотрела на меня. Я одними губами произнёс: «Спасибо».

В ответ уголки её губ едва заметно дрогнули в улыбке, после чего она шагнула за дерево и исчезла из виду.

На этот раз... мне не требовалось никакого предчувствия, чтобы понять, что мы встретимся снова. Я это знал. И сам позабочусь о том, чтобы так и случилось.

Мне довелось понять, что перемены – штука непостоянная. Иногда они обрушиваются на тебя приливной волной и уносят в открытое море. А иногда приходят медленно. Постепенно. Как ледник. От перемен нельзя убежать. Нельзя и спрятаться. Перемены были одной из основ мира – добиться их легко, а вот управлять ими почти невозможно.

Потому что, когда что-то менялось, прежняя «норма» исчезала навсегда. И людям приходилось приспосабливаться к новой «норме».

Мои отец и братья вернулись только через две недели – всё это время они ходили на восток в набег за едой и добычей. За эти две недели жизнь снова успокоилась и стала почти такой же, как прежде. Я выполнял свой ежедневный ритуал. Делал работу по хозяйству. Проверял ловушки и рыболовные снасти. Ткал вместе с девушками и, кажется, даже сумел уговорить маму разрешить мне научиться играть на лютне.

Но это была лишь мелочь. Настоящая перемена заключалась в том, что теперь мой взгляд постоянно обшаривал опушку леса в поисках чужаков. Топор всегда был при мне. Мой запас камней для пращи рос. Мёртвых воинов раздели, а тела сожгли, так что их снаряжение досталось мне. Из нескольких кольчуг, оказавшихся теперь в моём распоряжении, одну я с тех пор носил постоянно. По всей ферме у меня появились тайники с оружием и доспехами, чтобы, где бы я ни находился, я мог быть готовым к следующему нападению.

Всё изменилось. Всю мою жизнь ферма казалась такой... отрезанной от остального мира. Безопасной.

Теперь же безопасной она больше не казалась. И я сомневался, что когда-нибудь снова покажется. Теперь я знал, насколько хрупким был этот покой.

Когда мои братья вернулись и узнали, что на ферму напали, новость им совсем не пришлась по душе. А после того, как выяснилось, что я один убил одиннадцать человек, все стали как-то странно на меня поглядывать. Отец всегда говорил, что из меня выйдет великий воин, но сомневаюсь, что остальные реально в это верили. Брандр благодарил меня со слезами на глазах. Остальные просто радовались, что им было куда возвращаться.

Отец же сел перед очагом с кружкой эля:

— Я знаю, кто это сделал, — тихо сказал он после того, как мама и остальные всё ему рассказали. — Один говнюк по имени Кальф. У него большая ферма возле Алабу. Больше нашей. Когда-то она была меньше... но он давно мутит всякое с ярлом Хорриком. Он у него в милости. Поэтому, если соседняя земля вдруг остаётся без хозяина и никто не может заявить на неё законное право, мало кого удивит, что она достанется ему.

После его слов повисла оглушительная тишина. Вся семья собралась вместе. Через мгновение Брандр заговорил:

— Ты тоже в милости у ярла. Неужели Кальф и правда рискнул бы навлечь его гнев, напав на нас?

Отец фыркнул:

— Мы с ярлом Хорриком уже старые мужики, а эту ферму я заслужил, доказав себя в бою. Напав на нас, Кальф хотел опозорить меня. Что толку от воина, который больше не способен защитить собственный дом? — спросил отец, допивая кружку и глубоко вдыхая. Он протянул руку, обхватил меня за плечи и притянул ближе. — После такого Кальфу и делать почти ничего не пришлось бы. Ещё один-два набега, сжечь урожай, перебить скот, чтобы окончательно закрепить мой позор... а потом я бы умер. А тебе, Брандр, предложили бы продать ферму, которую ярл всё равно мог бы отобрать. Предложение такое было бы паршивым, но всё же лучше смерти.

Он говорил об этом совершенно бесстрастно, а затем потянул меня за ухо:

— По крайней мере, так всё и произошло бы, если бы здесь не было малютки Зигфрида, — по кругу раздалось «сколь!», семья подняла кружки в мою честь, а братья один за другим похлопали меня по спине. — И хорошо ещё, что нападение на ферму принесло нам больше добычи, чем наш же набег.

Мама слегка удивилась:

— Всё настолько плохо?

Хави подал голос:

— Там голод. В прошлом году урожай был плохим, люди обнищали. Половина рабов, которых мы взяли, умерла по дороге сюда, — он говорил с досадой и бросил в огонь палку. — И славы там тоже никакой не было. Мы просто избавляли их от мучений, будто целую деревню больных собак.

— Будет ещё один набег, — спокойно сказал отец. — Ярл Хоррик говорил со мной об этом перед нашим возвращением. Он хочет идти на юг, в налёт на саксов или франков и забрать их богатства себе.

— Я останусь на ферме, — решил Брандр, покачав головой. Похоже, с набегами он закончил. По крайней мере, на этот год. Тормонд и Хальфдан быстро сказали то же самое. За ними и остальные братья, хотя некоторые заметно неохотнее.

Отец кивнул:

— Угу, я примерно этого и ожидал... поэтому пойдём только мы с Зигфридом, — решил он, и я тут же вскинул голову. Увидев моё недоумение, отец рассмеялся. — Теперь ты мужчина, сын. Можешь получить свой наплечный браслет и сделать всё официально. Заодно неплохо будет рассказать ярлу Хоррику о нападении на ферму.

Это... было раньше, чем я ожидал. И ещё...

— Теперь наша очередь присматривать за семьёй, Зигфрид, — сказал Брандр, сразу поняв, что именно меня беспокоило: а что, если на ферму снова нападут, пока меня не будет? Я посмотрел на остальных у очага. Все поддерживали это решение. Значит, спорить было бессмысленно.

Я поднял взгляд на отца:

— Когда выходим?

— Утром. С первым светом, — решил он, что было довольно скоро, учитывая, что вернулся он лишь сегодня. Но никто не возразил.

— А мы можем навестить Мудрую Женщину? — попросил я, и брови отца резко поползли вверх. — Её дочь предупредила меня о нападении. Если бы не она, я бы ничего не узнал, пока не стало бы слишком поздно. Она дала нам время подготовиться и застать их врасплох раньше, чем они напали.

Мама обеспокоенно посмотрела на меня:

— Её дочь? У Мудрой Женщины нет дочерей. Ты же только что сказал, что тебя предупредила девушка.

Я нахмурился:

— Я видел её, когда отец водил меня туда. Она представила её как одну из своих дочерей, — объяснил я, и отец хмыкнул.

— Ведьма из Диких земель, — со вздохом произнёс он. — Мудрая Женщина воспитывает девушек, которые каким-то образом находят дорогу к ней, и учит их своим обычаям. Странной магии, проклятиям, а потом отправляет в мир исполнять волю богов. И, подозреваю, её собственную тоже. По крайней мере, о таком я слышал. До сих пор причин верить в это не было, — затем он пристально посмотрел на меня. — Зачем тебе вообще навещать Мудрую Женщину?

— Поблагодарить её, — тут же ответил я. А ещё выяснить, откуда она знала о нападении. Это была судьба? Она говорила с богами, и те послали её предупредить меня? Или она сама была с теми людьми, а потом предала их? Я не знал, и отсутствие ясного ответа меня ужасно раздражало.

Отец рассмеялся:

— Не нужно, парень. Если она ведьма, не сомневаюсь, она и так всё знает. А теперь все спать. Завтра у нас у всех будет долгий день, — сказал он и столкнул меня с бревна, служившего мне сиденьем. Я шлёпнулся спиной на земляной пол, перекатился и тут же вскочил. Отец ухмыльнулся, а я отправился в комнату, которую делил с Хави и Кирком.

Но я не спал. Ещё долго я лежал без сна, даже когда весь дом наполнился разномастным храпом. И тогда мой слух уловил едва различимый шёпот отца, Иды и матери.

— У Кальфа нет причин нападать на нас, — тихо сказала Ида. — В чём вообще смысл? Это не он. Между нами полно других ферм, с которыми он мог бы провернуть то же самое.

— Наша ферма слишком хорошо себя показывает, Ида, — ровно ответил отец. Спокойно. Словно давно ожидал чего-то подобного. — С тех самых пор как мы начали всё делать по способу Зигфрида, урожаи у нас стали обильными. Это не осталось незамеченным. Ни ярлом Хорриком, ни Кальфом с такими, как он.

Значит, нападение на ферму произошло из-за меня. Это была не моя вина. Я это знал. Виноват был тот сучёныш, который пытался убить мою семью.

— А союз с соседями угрожает Кальфу, — пояснила мама. — Вдвоём наши хозяйства сравняются с его, а милости ярла ему никогда не заслужить, если мы продолжим производить больше него. Поэтому-то он и хочет убить нас до того, как это произойдёт.

Я услышал, как отец вздохнул:

— Политика. Ненавижу, мать её, политику.

— Но играть в неё придётся, Эрик. Хотим мы того или нет – а придётся.

Город Алабу был... невероятным, иначе и не скажешь. Я никогда прежде не видел ничего подобного. По сравнению с маленькой деревушкой Айварстед это был совершенно иной мир. Город стоял у воды, на той самой реке, к которой примыкал край нашей фермы. Никаких стен вокруг не было. Дома здесь были одноэтажные, с покатыми крышами, улицы – сплошная грязь, а в самых худших местах поверх этой грязи просто бросили несколько досок.

Мимо нас шли люди: одни совали нам под нос товары, другие предлагали свои услуги. Животные разгуливали по улицам так, будто тоже были горожанами. В конце главной дороги находились причалы, у которых стояло несколько кораблей. Самым высоким зданием был длинный дом – длинное, как и следовало из названия, здание, которое было раза в три больше окружавших его построек. А ещё оно было шире их. Высокая крыша делала его ещё примерно на два этажа выше обычного дома. Я и не знал, что люди вообще способны построить нечто настолько умопомрачительно огромное.

Всё это было совершенно невероятно, и я пытался охватить взглядом сразу всё.

— Сколько людей здесь живёт? — спросил я отца, пока он вёл меня к длинному дому, проталкиваясь сквозь толпу. Народу здесь было вот настолько много. Даже на празднествах в Айварстеде, когда все собирались вместе, чтобы чествовать и благодарить богов, людей там было несравнимо меньше.

— Без понятия. Тысяча как минимум. Может, чуть больше, но на две тысячи я бы не поставил. Даже на полторы, — ответил отец, грубо оттолкнув человека, который в него врезался, и продолжил идти. Значит, тысяча пятьсот человек? Я попытался представить перед собой такую толпу и даже не смог вообразить, как она должна выглядеть. — Совсем не то, что на ферме, а?

Мы с улыбками переглянулись с отцом и вошли в длинный дом. Здание это было широким, и первым делом я увидел очень длинный стол, протянувшийся прямо по центру зала. Потолок здесь поднимался высоко, а ещё здесь был недостроенный второй этаж – помост для собравшихся важных людей, чтобы они могли в буквальном смысле стоять выше тех, кто ниже их по положению. Для тэнов, торговцев и прочей знати. Всё было обращено к двум большим креслам, покрытым шкурами; тронам длинного дома. В помещении толпилось множество людей, пахло жареным мясом и дымом от очагов. Зал гудел от общего шума десятков перекрывавших друг друга голосов, пока я жадно разглядывал всё вокруг.

— Совсем иначе, — согласился я. Мой взгляд метался между бородатыми мужчинами и улыбающимися женщинами. Они разговаривали, спорили, шутили, смеялись. Зал был полон веселья...

— Эрик! А я-то думал, ты уже отправился домой к своей жёнушке, — раздался обращённый к нам голос, который иначе как громовым и не назовёшь. Все повернулись к его обладателю. Там стоял высокий мужчина с гривой тёмных волос, тёмно-синими глазами и заплетённой в косу бородой. Он был крепко сложен и слегка пузат, но при таких мощных руках и широкой груди никому бы и в голову не пришло назвать его толстым.

— Ярл Хоррик! Я уже вернулся, не мог же я позволить тебе уйти без нас, — ответил отец, шагнув вперёд, и они со смехом обнялись. Разойдясь, отец протянул руку назад, схватил меня за плечо и вытолкнул вперёд. — А это мой младшенький, Зигфрид. Он пришёл за своим браслетом.

Услышав это, ярл Хоррик удивлённо посмотрел на меня, окинув взглядом с головы до ног. Я смотрел в ответ; всю жизнь я слышал об этом человеке, но видел его впервые. На вид он был примерно ровесником отца, а возможно, и старше. Волосы у него всё ещё оставались тёмными, без единой седины, хотя его лицо избороздили морщины. Я заметил у него морщинки от улыбок. Похоже, он был из тех, кто часто смеётся.

— Так ты и есть Зигфрид. Твой отец всю дорогу только о тебе и говорил. Я уже чуть не выкинул его в реку, лишь бы хоть немного побыть в тишине, — наконец сказал ярл Хоррик со смешком и протянул руки. Он ущипнул меня за гладкие щёки, потянул за уши, а потом взъерошил волосы. — Ха! Он не такой страшненький, как ты в его возрасте, — подметил он отцу, а затем многозначительно посмотрел на него. — Но ты ведь сам говорил, что браслет он получит только в следующем году.

На невысказанный вопрос ярла отец кивнул:

— Говорил. Но, пока нас не было, мой мальчик стал мужчиной, — сказал он, повысив голос и привлекая внимание всего зала. — На мой дом напали налётчики. Всего одиннадцать человек – с топорами, щитами и копьями. На них были кольчуги, а у предводителя их при себе был кошель с монетами, — продолжил отец, снял с пояса кошель и протянул его ярлу Хоррику, с лица которого исчезла улыбка.

Никакого кошеля у налётчиков не было. Отец солгал.

— Но Зигфрид, мой сын, защитил наш дом. Он сразился с этими людьми. Один. Со всеми. Теперь их трупы кормят моих свиней, а мой мальчик доказал, что он мужчина, — сказал отец, и я почувствовал, как оказался в центре внимания всего зала. По толпе прокатился приглушённый ропот, а ярл задумчиво посмотрел на меня.

— Я знаю твоего отца почти всю свою жизнь, Зигфрид, — заговорил ярл Хоррик, и зал тут же стих. — И ни разу не ловил его на лжи. Даже когда предпочёл бы, чтобы он соврал. Поэтому спрашиваю тебя: это правда? Ты один убил одиннадцать человек? Совсем без помощи? — спросил он, положив руки мне на плечи и всматриваясь в глаза так, словно мог увидеть в них правду.

Я расправил плечи и кивнул:

— Меня предупредила одна из диких ведьм, — сказал я и ощутил, как настроение в зале переменилось. — Она сказала, что на нас нападут, и благодаря этому я успел взять пращу и топор, пока они ещё занимали позиции. Первого я свалил прежде, чем они поняли, что я их заметил. Остальных я убил, пока они бежали через поле, или раздробил им колени. Двоих я заманил в дом, забежав внутрь, а потом убил, когда они последовали за мной. Последних троих я убил в поединке... ну, он вроде как должен был быть один на один, но они себя обесчестили. А потом умерли.

Ярл кивнул:

— Честный. Весь в отца. Теперь я понимаю, что он имел в виду, когда рассказывал о тебе. Каждый отец так говорит, но в твоём случае... подозреваю, здесь не только родительское бахвальство и пустые слова, — он хлопнул меня по плечу. — Идём. Пора сделать тебя мужчиной.

Он направился к трону, жестом подзывая людей. Отец слегка улыбнулся мне и наклонился, пока мы шли следом за ярлом:

— Про ведьму можно было и не упоминать, — тихо заметил он.

— Честь надо отдавать тому, кто её заслужил, — ответил я. Навестить её я пока так и не смог. Жила она в противоположной от города стороне. И да, я уже поблагодарил её, но для меня этого было мало. Без её предупреждения всё могло сложиться совсем иначе. Я мог не заметить налётчиков, пока они не ворвались бы в сам дом. Или пока не подкрались бы ко мне. Сказать, что она помогла спасти мою семью, было ничуть не преувеличением.

Слава имела значение. Для некоторых она была единственным, что вообще имело значение. Они тратили всю жизнь на то, чтобы прославиться и заслужить сагу, которую скальды будут рассказывать до конца времён. Я ничем от них не отличался. Внимание богов у меня уже было, но мысль о том, что истории о моих деяниях будут рассказывать моим прапраправнукам как сагу... именно этого желал каждый воин. Встать в один ряд с сагами о конунге Хрольве Краки или Беовульфе. И по той же причине я не собирался лишать заслуженной славы женщину, которая помогла спасти мою семью.

Отец лишь усмехнулся, а тем временем началась довольно поспешно устроенная церемония. Из спальни вышла одна из жён ярла, облачённая в дорогие меха. Она была молодой. Примерно ровесница Асты, то есть максимум лет девятнадцати. И красивой. Очень красивой. Светлые волосы, голубые глаза, бледная кожа и высокие скулы – кажется, её звали Ойдис. Третья жена ярла. Она ухмыльнулась мне, уселась на трон и спокойно сложила руки на коленях.

— Собирайтесь, засранцы эдакие! Все сюда! — рявкнул ярл Хоррик, жестом велев всем столпиться вокруг меня. Затем он приказал мне опуститься на колено перед троном, что я и сделал. Он глубоко вдохнул, явно довольный количеством свидетелей. На его губах играла лёгкая улыбка, пока он оглядывал собравшихся, а затем он вновь посмотрел на меня. — Зигфрид, сын Эрика, — начал он, принимая меч, который подал ему слуга. Ярл положил его плашмя себе на ладони, а другой слуга посыпал отполированный клинок землёй и солью.

— Прими это подношение земли и соли, чтобы помнить: ты вышел из земли и из моря, — произнёс он так, словно много раз репетировал эту речь и столько же раз её произносил. Об этой части церемонии я уже слышал, поэтому знал, что делать. Наклонившись, я слизнул с клинка соль и землю и снова выпрямился. Ярл Хоррик без всяких церемоний бросил меч рабу, после чего принял отполированный золотой наплечный браслет, концы которого изображали двух оскаленных драконов. — Этот браслет предназначался моему собственному сыну, который вот-вот станет мужчиной. Но, быть может, сама судьба распорядилась так, чтобы ты оказался здесь именно в день, когда его закончили.

Он наклонился ко мне:

— Этот браслет священен для нашего народа. Любую клятву, принесённую на нём, нужно исполнить любой ценой, иначе ты лишишься места в Вальгалле. Нарушивший священную клятву становится нидингом – мерзким созданием без чести, проклятым вечно скитаться по этой земле. Но ещё браслет этот символизирует твою верность мне, твоему ярлу. Что скажешь, Зигфрид? Знаю, я старый толстый медведь, но вождь из меня вполне приличный. А всех, кто говорит иначе, можешь спокойно не слушать, — по залу прокатился смех.

Я кивнул:

— Клянусь тебе в верности. Твои враги станут моими врагами, — добавил я, и, судя по улыбке, это его впечатлило.

— Вот теперь мне уже спокойнее. Давай, надевай! — подбодрил он, радуясь, похоже, не меньше меня, и протянул мне браслет. Я поспешно надел его, поднял до локтя и залюбовался работой. Браслет представлял собой двух змееобразных драконов, переплетённых друг с другом. Наверное, стоил он целое состояние. Я улыбнулся, глядя на него, и тут я почувствовал прикосновение к подбородку.

Об этой части я тоже слышал от остальных. Брандр жаловался, что ему досталась старуха, пока отец его не стукнул. А вот Хави рассказывал, что его целовала самая прекрасная женщина на свете, и именно поэтому я знал её имя, хотя очень-преочень не хотел снова слышать его из уст Хави во сне.

Ойдис улыбнулась, обхватила мои щёки ладонями и наклонилась, поцеловав меня в губы. Поцелуй был коротким, но первым в моей жизни – губы у неё оказались мягкими, отметил я в лёгком оцепенении. Когда она отстранилась, толпа громко взревела. Люди топали ногами и хлопали в ладоши. Ойдис отпустила моё лицо, а ярл потрепал меня по голове и посмотрел на отца, который казался невероятно гордым.

— Семеро твоих сыновей дожили до возраста мужчины, Эрик. Боги и вправду благословили твою семью, — сказал он, обнимая меня за плечи. — И, надо думать, младший отправится с нами в следующий набег?

Отец улыбнулся:

— Боюсь, это больше не мне решать. Он мужчина. Теперь его судьбу должны решать он сам и боги, — ответил он, вызвав очередной радостный выкрик у стоявших позади. Все выжидающе посмотрели на меня, уже предугадывая ответ.

Будто я мог отказаться. Всю жизнь я видел лишь ферму и Айварстед. Город Алабу оказался за пределами всего, что я когда-либо мог представить. Какие ещё невероятные вещи ждали на далёких берегах? А кроме того, набеги помогали обеспечивать мою семью. Времена изобилия не длятся вечно. Набеги означали, что, если случится неурожай или следующие налётчики действительно сделают то, о чём говорил отец, и сожгут ферму, это ещё не будет означать для нас верную смерть.

Причин идти в набег было много. Ради славы, почёта и благополучия семьи.

— Если возьмёте меня, — ответил я, обращаясь скорее к ярлу, чем к толпе. Тот хлопнул меня по плечу своей огромной ладонью.

— Возьмём, возьмём! Не терпится собственными глазами увидеть твою доблесть в бою, — рассмеялся ярл. Я чувствовал, что он не до конца искренен. Отчасти эти слова предназначались толпе, а отчасти, подозреваю, он всё-таки не верил, что я в самом деле убил одиннадцать человек, несмотря на собственные заявления. Я мог его понять, хотя сомнения в моих способностях неприятно задевали мою гордость. Ростом я был лишь немногим больше половины отцовского и мужчиной считался всего несколько минут. — Наши корабли снова наполнятся людьми, и мы поплывём на юг, в более богатые земли. Там мы найдём славу и добычу, как то решили боги; ведь именно поэтому Фрейя поразила восточные земли голодом. Чтобы через три дня мы отправились на юг!

Толпа взревела снова, и на этот раз громче всего. Но сейчас я почти не обращал на неё внимания. Три дня в городе? Мне не терпелось узнать, что ещё он может предложить.

Став мужчиной, я, как выяснилось, вовсе не начал внезапно получать соответствующее отношение.

— Две серебряные монеты, — сказал я.

Я стоял на рыночной площади, скрестив руки на груди, пока мужчина передо мной проводил пальцами по звеньям кольчуги, которую я привёз в город. Я привёз не все кольчуги и не собирался продавать всё, что у меня было, но от лишних кольчуг я надеялся избавиться.

К счастью, сейчас был сезон набегов, так что желающих приобрести немного дополнительной защиты хватало.

— Половина серебряной монеты, парниша. Хотя она и этого не стоит! К тому же боги ко мне благосклонны, так что кольчуга мне вообще не нужна, — сказал он, и будь у меня по унции серебра за каждую подобную фразу, услышанную за последние три дня, я, наверное, уже смог бы купить целый флот.

В торге у меня не было никакого опыта. И, если честно, не думаю, что особым талантом я отличался. Но учиться этому было мне необходимо, и, по-моему, я учился быстро. Дипломатия у меня росла уже за сами попытки торговаться, независимо от того, удавалось что-то продать или нет, хотя за успешную сделку опыта давали больше, так что, по крайней мере, боги считали, что я становлюсь в этом лучше. А каждая успешно проданная кольчуга приносила мне ещё несколько серебряных монет и немного опыта Управления.

— Но боги помогают тем, кто помогает себе сам! — быстро возразил я. — Если человек прыгнет со скалы, боги не заставят у него за спиной вырасти крылья. Они просто посмеются, пока он падает! Так зачем искушать судьбу и заканчивать свою историю раньше времени? — аргументировал я, и мужчина выразительно задумался. День нашей смерти был предначертан судьбой, но ведь не каждая травма тоже. Наверное. Не знаю. Тонкости судьбы я лучше оставлю годи. — Полторы монеты, — добавил я, и мужчина улыбнулся:

— По рукам!

Он протянул руку и схватил меня за предплечье, скрепляя сделку. Затем он достал из сумки кусок серебра, который когда-то, похоже, был частью подсвечника, а вместе с ним молоток и зубило. Положив серебро на деревяшку, на которой я до этого сидел, он приставил зубило и посмотрел на меня:

— Честно? — спросил он.

Я кивнул; на глаз серебра там действительно было примерно на полторы монеты.

После этого он ударил молотком и отколол для меня кусок серебра. Я передал ему кольчугу, а серебро убрал в свой мешочек, который с каждым днём становился всё тяжелее. С собой я привёз шесть лишних кольчуг и продал все до единой, набив серебром свой увесистый кошель. Не сказать, что это было огромное богатство, но и мелочью такую сумму не назовёшь. Большая её часть отправится в общий семейный запас – на чёрный день, если вдруг придётся покупать еду. Немного я оставлю себе.

Планы на эти деньги у меня были, но пока даже без добычи с набегов семья в деньгах не нуждалась. Мой заработок просто даст нам дополнительную подстраховку.

Вдалеке протрубил рог, и я мгновенно повернул голову на звук. Подхватив свои сумку, щит и топор, я поспешил к пристани. Там уже собиралась толпа: люди стекались к причалам, чтобы попрощаться с уходившими. Обычно перед отправлением устраивали какой-нибудь пир, но после прошлого набега пир уже был, а воинам не терпелось поскорее выйти в море и возместить потери. Я протиснулся сквозь стену тел к пристани и увидел, как корабли загружают припасами на дорогу.

Моя помощь никому не требовалась и была не нужна, поэтому до официального отплытия у меня оставалось полно времени на торг и исследование города. Я поговорил с кузнецом и плотниками. Ни одному из них ученик не требовался, так что мои шансы обучиться одному из этих ремёсел накрылись. Но зато я договорился купить кузнечные инструменты.

В конце концов, кузнечное дело было тем ремеслом, где я мог хотя бы правдоподобно наврать. Да, отсутствие связи с настоящим мастером усложнит поиски человека, готового позволить мне доказать, что я чего-то стою как кузнец, но невозможным это не делало. А объяснить, откуда у меня вообще взялось такое мастерство, можно было тем, что, пусть в кузнечном деле и были свои тонкости и приёмы, я якобы научился им, наблюдая за кузнецом во время пребывания в городе. Получив инструменты, я смогу попробовать устроить кузницу у нас на ферме. Там буду что-нибудь делать, получать опыт и продвигаться дальше благодаря своему навыку в области Ремесла.

— Дорогу! Расступитесь! — крикнул я, проталкиваясь вперёд. Ещё одна вещь, которую я усвоил за время в Алабу: если хочешь чего-то добиться в городе, без определённой наглости никуда не деться.

К пристани я добрался как раз вовремя и увидел ярла с отцом у одного из кораблей. В этот набег отправлялись либо те, кто остался и на второй поход, либо бездельники, которых не взяли в первый.

Качество воинов было уже похуже: далеко не все опытные налётчики могли так надолго оставить дома и семьи. Это ещё могло аукнуться нам, но... я был уверен, что мы с отцом выживем.

При моём приближении оба мужчины замолчали, и у меня закралось подозрение, что говорили они обо мне. Отец обсуждал с ярлом нападение на наше владение. На самом деле в этом вопросе сделать можно было немного. Отец даже не назвал наиболее вероятного виновника, потому что всё свелось бы к его словам против чужих. У нас попросту не хватало доказательств для обвинений.

Всё указывало на то, что ничего предпринято не будет. Просто потому, что предпринять ничего нельзя.

Я ничего об этом не сказал и поднялся на корабль, впервые в своей жизни. Положив свои вещи рядом с отцовскими, я уселся у борта, пока остальные поднимались на судно. На пристани было шумно и тесно, в воздухе грохотал барабан, люди выкрикивали последние прощания.

Очень скоро мы оттолкнулись от причала и двинулись в путь. Я невольно перегнулся через борт, пока мы работали вёслами, двигая руками в одном ритме с отцом, сидевшим рядом со мной. Толпа на берегу всё ещё не расходилась: люди махали руками и кричали нам вслед, а их слова разносились над водой.

И, вопреки всякой вероятности, мой взгляд встретился с золотыми глазами дикой ведьмы. Она стояла среди толпы, очень легко сливаясь с окружающими. Похоже, она заметила, что я смотрю на неё, так как на её губах появилась едва заметная улыбка, и она слегка кивнула мне. Затем она отошла назад и растворилась в толпе, так что я больше не мог её увидеть.

Я ещё немного поискал её взглядом, а потом отвернулся вперёд.

По мере того как мы плыли к незнакомому берегу, возбуждение во мне понемногу сменялось тревогой. Она искала меня и просто не успела найти раньше...?

Или её появление было предзнаменованием того, что ждало нас впереди?

— Твою налево, — выругался я, рухнув на землю и приземлившись на мягкую траву и грязь, когда ноги подогнулись подо мной. За мой счёт раздалось немало смешков, и громче всех смеялся отец. Опираясь на топор и щит, я поднялся и с их помощью удержался на ногах. Без них я тут же свалился бы снова, потому что меня повело в сторону; моё тело всё ещё пыталось подстроиться под волны, которых больше не было.

— Скоро снова привыкнешь к суше, сынок. А так, хоть этим ты меня порадовал – всех моих сыновей укачивало в море, кроме тебя. А ведь я так надеялся увидеть, как ты вцепишься в борт корабля. Нет ничего лучше, когда впервые смотришь, как молодые мужчины выходят в море, — сказал отец, похлопав меня по спине так сильно, что я полетел вперёд и растянулся ничком. — Посиди чутка, пока тело не вспомнит, как стоять на земле, — добавил он и отправился разгружать корабли.

Мы плыли три дня, каждую ночь останавливаясь и всё время держа курс на юг. Шли мы близко к берегу, оставляя его слева, пока не увидели сушу уже прямо перед собой. После этого ещё день мы двигались вдоль побережья, прежде чем ярл Хоррик заметил среди деревьев ворона и решил, что это знак Одина. Провидцем он не был, так что выглядело странно, что он толкует знамения Одина, но иногда боги в самом деле разговаривали с нами через очевидные знаки. Уж я-то об этом знал лучше большинства.

Мы пристали к берегу, подтянули корабли к побережью и сошли на сушу. Я понятия не имел, жили ли поблизости люди, но в равной степени надеялся и на то, что жили, и на то, что нет.

Во время плавания до меня окончательно дошло, зачем я сюда пришёл. Я был здесь, чтобы убивать людей ради их богатства и средств к существованию. Люди будут умирать. Женщин будут насиловать. Дети увидят, как их семьи распадаются из-за смерти или рабства, если сами не окажутся в рабстве. Немногим, пережившим такой набег, придётся с непосильным трудом восстанавливаться. Вполне возможно, мы всё равно подведём их к смерти, просто позже, когда придёт зима, а они не успеют заново накопить достаточно еды. Просто их смерть задержится на год.

И я ничего не мог с этим поделать. Я был всего лишь воином, одним из многих. Не мне было решать, что мы делаем, где грабим и что станет с побеждёнными. Возможно, однажды, если боги будут ко мне благосклонны и я докажу себя, я стану тэном, и тогда смогу принимать такие решения. Но пока мне оставалось смириться с тем, что теперь я по другую сторону. Я был викингом.

Пока я заново привыкал держать равновесие, разведчиков отправили выяснить, есть ли поблизости поселения. В ожидании мы поставили временный лагерь. И хорошо, потому что высадились мы в начале второй половины дня, а разведчики начали возвращаться лишь к ночи. Все они нашли дорогу, куда можно идти: в одну сторону такая дорога вела неизвестно куда – ничего там обнаружить не удалось, – а в другую сторону дорога вела к деревне у устья реки, до которой мы просто не дошли по воде.

Теперь направление было выбрано. Воины молились богам о защите в бою. Я тоже вознёс молитвы, но по большей части использовал это время, чтобы смириться с тем, что мне предстояло сделать. У кораблей оставили двух охранников, а остальные двинулись по найденной разведчиками дороге. Пешком мы шли добрый час, прежде чем нам приказали пригнуться и держаться ниже. Всего нас было около сотни, скорее даже меньше, так что бесшумным наше приближение назвать было невозможно.

И всё же каким-то образом нам удалось подобраться к деревне незамеченными. Она оказалась довольно большой и, как и говорили, стояла прямо на берегу реки, а две её половины разделял длинный мост. Никаких стен у неё не было. Несколько десятков деревянных домов с соломенными крышами, грязные дороги между ними и несколько загонов для скота. За три дня в море луна успела убыть до едва заметного серпа, и света на деревню почти не падало.

— Сначала нам нужно захватить мост, — тихо сказал ярл Хоррик. — Река шире, чем я думал, — признал он, и стало понятно, почему такое решение не приняли заранее. Видимо, он ожидал увидеть канаву, которую можно перепрыгнуть. Вместо этого через деревню текла довольно широкая река, а поперёк неё был перекинут длинный мост из нескольких толстых брёвен, связанных верёвками. Кажется, когда-то это были две отдельные деревни, которые потом соединили мостом. Что сами дома, что их расположение по разные стороны реки заметно отличались. — Десяти человек на это должно хватить.

— Может, сперва попробуем прокрасться в деревню? — предложил я и заслужил несколько неодобрительных взглядов от стоявших вокруг мужчин. То, что я теперь считался мужчиной, ещё не означало, что со мной обращались как со взрослым. Моё слово весило меньше, а некоторые явно считали, что его вообще не стоит слушать. Но ярл Хоррик задумался.

— Опасная затея, но достойная. Разрежем деревню пополам, — решил ярл Хоррик. — Сам вызовешься? — спросил он, и мне не пришлось думать, прежде чем кивнуть. Он улыбнулся и твёрдо кивнул в знак одобрения. Затем он начал выбирать остальных, кто пойдёт со мной, а я принялся снимать кольчугу. Когда я стянул её через голову, я заметил, что ярл смотрит на меня с весельем.

— Разве не ты много дней кряду продавал эти кольчуги воинам на рынке, рассказывая, что нельзя искушать судьбу? — спросил он, явно забавляясь тем, что теперь на мне осталась одна туника. Праща была заткнута у меня за пояс, в руках я держал топор и щит. Копьё, возможно, пригодилось бы больше, но я ещё не дорос до полного роста мужчины, а самое короткое копьё, которое мне попадалось, было больше двух метров. Дистанция – вещь, конечно, хорошая, но копью нужен рычаг, которого я пока не мог обеспечить.

— Никогда не верь ни единому слову торгаша, — посоветовал я, и ярл едва заметно подавил смех.

— Ну так иди и заставь отца гордиться тобой, парень. Пока ты не вынудил меня самого выдать наше местоположение, — сказал он и подтолкнул меня вперёд. Я двинулся через подлесок, чувствуя себя намного легче без кольчуги. Хотя защиту я всё же предпочёл бы оставить. Если бы не постоянный звон, так бы я и поступил. Я заметил, что остальные последовали моему примеру, и все вместе мы направились к мосту.

Добравшись до одного из домов, я услышал за деревянной стеной тяжёлое дыхание и стоны, и этого хватило, чтобы понять, почему наше приближение осталось незамеченным. Выйдя к передней стороне дома, я пригнулся и осмотрел нечто вроде деревенской площади – в хаотичном расположении местных построек определённая система всё же была, но она оставляла множество закутков, где можно было спрятаться или, наоборот, не заметить того, кто наблюдает за нами. Я вглядывался в темноту, держась теней. Никого я не видел, хотя вокруг то и дело доносились звуки людей.

Крадучись вперёд, я продолжал внимательно смотреть по сторонам. Слева от меня послышался хрип, и я как раз успел увидеть, как один из воинов вонзил топор в голову человеку, мочившемуся на стену собственного дома. Он подхватил тело, тихо опустил его на землю и пошёл дальше. Я сделал то же самое и направился к мосту, пока не заметил мужчину у колодца. Тот крутил ворот, опуская ведро.

Моя хватка на топоре усилилась, когда я двинулся к нему, зная, что должен сделать. Мне оставалось только сделать это.

Мужчина ругался себе под нос на языке, которого я не понимал, заглядывая в колодец. Наверное, он боялся, что ведро за что-то зацепилось. Такое иногда случалось. Он не замечал меня, пока я приближался, бесшумно ступая шаг за шагом. Я крепко сжал топор и отвёл его назад...

А затем с глухим стуком вогнал лезвие ему в затылок. Рукоятка топора дала нужный мне рычаг, и с его помощью я осторожно опустил мужчину на землю, уложив так, будто он просто потерял сознание – если не обращать внимания на всю кровь, – после чего я выдернул топор. Я посмотрел на него: небритые щёки, немытые волосы, заляпанная туника, уже пропитывавшаяся кровью.

— Прости, — сказал я ему, но это было всё, что я мог дать, прежде чем отправиться к мосту. Остальные постепенно подтягивались, и у некоторых оружие тоже было мокрым от крови. Когда собрались все, мы перешли на другую сторону, а я шёл последним. Мост был вполне добротным, достаточно широким, чтобы трое человек могли идти по нему плечом к плечу. Воины впереди сомкнулись в стену щитов, накладывая их друг на друга и образуя сплошную защиту. Ещё двое следили за тылом, а я и ещё один мужик приготовили дальнобойное оружие. Он предпочитал лук, вот глупец. Если бы только он знал истинную мощь пращи.

Когда мы заняли позиции, протрубил рог, и спокойная деревня мгновенно погрузилась в полный хаос. Воины хлынули внутрь, выбивая двери и врываясь в дома. Несколько человек успели выбежать наружу, наскоро вооружившись тем, что попалось под руку. Я заметил, как отец бросился на одного из них, взмахнул боевым топором и попал человеку в шею, отделив голову от тела, а затем двинулся дальше ещё до того, как та коснулась земли.

Но долго смотреть назад я не стал. Вторая половина деревни уже просыпалась: люди выбегали из домов, а там уже не было наших воинов, которые могли бы отвлечь их от нас. Они ринулись вперёд с рыболовными крючьями, топорами, мотыгами и даже косой. Праща завертелась у меня в руке, уже заряженная камнем из моего запаса, а затем я метнул его в одного из сельчан с такой силой, что его голова резко дёрнулась назад и он замертво рухнул на спину.

Люди врезались в стену щитов, пока я заряжал следующий камень. Я убил ещё одного, затем искалечил другого, прежде чем услышал свист стрелы. Она пробила одного из воинов в переднем ряду щитовой стены и вышла у него из затылка. Я резко повернул голову к источнику выстрела и увидел подростка с луком, который уже накладывал следующую стрелу.

Я метнул в него камень, попал ему в глаз, и он рухнул. А вместе с ним рухнула и стена щитов. В брешь, оставшуюся после того, как мёртвый человек выпустил щит, метнулся рыболовный крюк и угодил в глаз нашему воину, который поспешил занять его место. Мужики закричали, когда противники начали прорываться сквозь строй, вынудив меня бросить пращу и схватиться за топор. Я рванул вперёд, врубил топор в грудь человеку с крюком и оттолкнул его назад.

Мотыга обрушилась на мой щит, когда я вступил в общую свалку, решив, что боги обязательно должны стать свидетелями моей храбрости. Воздух был наполнен шумом – боевыми кличами, криками боли, воплями ужаса, плачем детей и грохотом металла о дерево. Воняло медью, а рядом со мной рухнул ещё один воин, позволив защитникам обойти меня с фланга. Тут я узнал, что смерть пахнет дерьмом.

Я принял на щит удар тесака и ответил «Мощным ударом» по колену его владельца, прорубив его насквозь. Мужчина рухнул, а я плечом врезался в другого перед собой, толкая его назад, и одновременно рубанул топором, угодив тому в плечо. Лезвие вошло так глубоко, что почти достигло древка. Ещё раз ударив его щитом, я вырвал своё оружие, забрызгавшись по ходу кровью и ошмётками. Едва освободив топор, я тут же взмахнул им снова – на этот раз по сельчанину с косой, который рубил по нам из-за спин остальных, пытаясь зацепить кого-нибудь лезвием по голове.

С одним из наших воинов ему это удалось – коса вонзилась тому в плечо, но за это владелец косы заплатил рукой, которую я отрубил. Он закричал и попятился, прижимая к себе обрубок. Вперёд выступил ещё один житель деревни, но тут же получил топором в лицо и рухнул. Передо мной начали скапливаться тела, сапоги скользили в крови и грязи, а земля темнела, превращаясь в густую жижу.

Жители, стоявшие позади, похоже, поняли, что бой складывается не в их пользу, и начали отступать, разворачиваясь и убегая. Я не собирался им мешать, продолжая разбираться с теми, кто остался и сражался, но горстка наших, переживших короткую осаду, сорвалась следом – кто-то в погоню, кто-то грабить. Я глубоко нахмурился, двинулся вперёд и убил ещё одного жителя – последнего, кто остался сражаться. Быстро взглянув в сторону, я увидел добрых два десятка тел, наваленных у выхода с моста.

Мой взгляд встретился со взглядом того человека с косой, который всё ещё прижимал к себе руку. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами с совершенно обескровленного лица и что-то сказал. «Полиглот» облегчал мне изучение языков, но не позволял мгновенно их понимать. Я указал на его руку и поднял топор, ясно давая понять, что имею в виду. Мужчина тяжело сглотнул и покачал головой.

Тогда я топором оторвал рукав у одного из трупов. Подойдя к мужчине, я перетянул им обрубок, чтобы хоть немного остановить кровь. Затем я толкнул его на землю и показал на тела. Его расширенные глаза метнулись к ним, затем ко мне, после чего он слегка кивнул и притворился мёртвым.

Не думаю, что это его спасёт, но убить человека в бою оказалось проще, чем добить уже беспомощного. Особенно когда он ничего не сделал ни мне, ни моим близким.

— Зигфрид! — услышал я окрик отца и обернулся. Он и ещё несколько воинов бежали через мост к нам. — Ищи свою добычу, парень! Ты был молодцом! — крикнул он, и в его голосе звучала яростная, ничем не сдерживаемая гордость. Честно говоря, не думаю, что он когда-либо гордился мной сильнее, чем в тот момент; даже когда я защитил ферму, потому что теперь он видел всё своими глазами.

Я кивнул и посмотрел на дома вокруг. Изнутри доносились крики, а у нескольких двери уже стояли распахнутыми, пока жильцы спасались бегством. Я побежал к одному из домов в надежде, что он окажется пустым. Внутри всё напоминало мне мой собственный дом – жилая комната с очагом, земляной пол и стена с двумя дверями. Но довольно быстро выяснилось, что дом не пуст.

В одном из углов стояла кровать, а на ней лежал старик. Он смотрел на меня с ненавистью, натянув одеяло до груди. Остальные члены семьи бросили его, когда бежали: тот был слишком старым и слабым, чтобы уйти вместе с ними. Я оглядел комнату и отметил, что она выглядела бедно. Здесь не было даже тех мелких удобств, которые обычно позволяли себе простой люд.

— Хм, — протянул я, заметив деревянный кувшин с водой. Я схватил его, продолжая следить за стариком. Я понюхал; пахло водой, как и должно. Удовлетворившись, я взял чашу и подошёл к его кровати. Ненависть в его взгляде сменилась осторожным любопытством, когда я налил ему воды и протянул чашу. Он следил за мной поверх края, жадно выпивая содержимое. Поставив кувшин рядом, я отошёл и принялся осматривать остальной дом. Я нашёл кладовую, в которой почти не было еды. Потом спальню с одной кроватью.

Осмотрев её, я понял, что бежавшие жильцы забрали богатства с собой: в углу комнаты зияла недавно выкопанная яма. Значит, задерживаться здесь смысла не было. Я прихватил яблоко, кивнул старику, и тот неуверенно кивнул в ответ, после чего вышел и направился к следующему дому. Несколько ближайших домов я пропустил и пошёл к тем, что стояли дальше, на окраине деревни, пока позади продолжался хаос.

Следующая дверь оказалась заперта изнутри. Ничего такого, с чем не справился бы «Мощный удар», вскоре превративший её в щепки. Я пнул обломки двери внутрь и увидел там семью, решившую забаррикадироваться в доме. Судя по виду, мужчина и двое его сыновей. У них было настоящее оружие. Старший даже носил стёганку с нашитыми металлическими пластинами и держал щит, а у всех троих были копья. Они защищали двух женщин, мать и дочь, а ещё младенца.

Едва завидев меня, они зарычали и выставили вперёд копья, пытаясь не подпустить. Ребёнок заплакал, испуганный грохотом моего появления и криками мужчин; женщины завизжали, и всё вместе превратилось в ужасную какофонию. Я оглядел их и заметил, что они куда чище остальных жителей, которых я видел. Дом этот тоже был больше. Зажиточная семья, обосновавшаяся здесь уже после того, как деревня появилась?

Вся эта картина казалась мне почти знакомой. Своими глазами я такого никогда не видел, но после нападения на ферму мне снилось, что могло бы произойти, если бы я не получил то судьбоносное предупреждение или если бы меня там вообще не оказалось. Только теперь роли поменялись. Я находился на месте налётчиков, которые надругались бы и убили бы мою семью. От этой мысли живот у меня сжался сильнее, чем от чего-либо ещё.

Я отошёл на шаг и молча показал на дверь. Говорить смысла не было. Я понимал их не лучше, чем они меня. Глаза мужчины в стёганке сузились, он впился в меня взглядом, но, похоже, на миг задумался над предложением. Я давал им выход. Возможность сбежать. Выжить. Они могли решить, что это ловушка, но, учитывая, сколько крови было на мне, должны были понимать, что деревню мы уже почти взяли.

И тут один из сыновей, подросток, заорал во весь голос и бросился вперёд, явно намереваясь проткнуть меня копьём. Храбрый он, да вот только глупый. Я среагировал, отбил наконечник древком топора, рванул вперёд и врезал краем щита ему в лицо. После такого решение за остальных членов семьи было принято: второй сын бросился на меня, а за ним и отец. Пощадить одного человека в поединке я ещё мог, но вот двоих против одного, когда они пытались меня убить?

В конце концов, свою жизнь я ценил слишком сильно. Достаточно сильно, чтобы не рисковать ею ради того, чтобы не убить их. Я швырнул яблоко, которое прихватил, в лицо второму сыну, попал ему в голову и заставил того отшатнуться.

Копьё было отличным оружием, пока требовалось держать противника на расстоянии, но в тесноте оно быстро превращалось в помеху. Я взмахнул топором, применяя «Мощный удар», попал ему по шее и одним движением снёс ему голову. Мужчина заревел от ярости, женщины закричали от ужаса. Отец кинулся на меня, поняв, что на такой дистанции копьё бесполезно.

Но он недооценил мою скорость. Едва топор прошёл сквозь шею его сына, как уже этот же топор летел обратно. Я перевернул своё оружие и обратным движением ударил сбоку по голове мужчины, а лезвие остановилось, врубившись ему в переносицу. Я выдернул топор, пока мужчина падал, а мать с воплем горя бросилась к нему. По её щекам текли слёзы, когда она подняла на меня взгляд, ругаясь и плюясь. Сын, который первым начал драку, уже вставал на ноги, в ужасе глядя на случившееся.

Я вздохнул, покачал головой и подошёл к нему. Хотя он был на несколько лет старше меня, я без труда поднял его на ноги и практически вышвырнул за дверь.

— Убирайтесь, бегите, дурачье, — рявкнул я, показывая им, чтобы уходили, пока ещё могут.

Дочь, похоже, поняла, потому что тут же выбежала наружу, прижимая к себе всё ещё кричащего младенца. Сын вернулся внутрь, схватил мать и оттащил её от тела мужа. Выволакивая её из дома, он зло посмотрел на меня, на что я лишь фыркнул.

— Я пытался, — сказал я ему и отмахнулся. Затем я посмотрел на двух мёртвых, снова вздохнув. — Я пытался, — повторил я и начал обыскивать дом. Больше внутри никого не было, а сам дом, как я и предполагал, оказался гораздо богаче предыдущего. Кубки были металлическими, тарелки тоже. Кровать покрывали мягкие меха, кладовая была набита едой. Я начал складывать всё в кучу возле тел: кувшин, в котором было вино, аккуратно сплетённые корзины, несколько шкур, кубки, тарелки и подсвечник.

Зайдя в спальню, я перевернул кровать вместе с тюфяком, набитым соломой, и обнаружил там то, что и ожидал. Я уже видел, что одна семья зарыла своё богатство; у меня самого пространство под кроватью было любимым местом для тайников, поэтому решил, что и здесь могли спрятать что-нибудь под полом. И я оказался прав: земля под кроватью была заметно рыхлее, чем в остальной комнате. Я принялся разрывать её топором и вскоре наткнулся на закопанный сундук. Хотя скорее даже ларец.

Сломав замок, я открыл его и увидел несколько мешочков из мешковины. Один оказался кошелём, тяжёлым от монет. Даже очень тяжёлым. Открыв его, я увидел серебряные пенни. Десятки. По весу там было примерно двести граммов. В остальных лежали драгоценности. Небольшой необработанный сапфир. Два куска янтаря и несколько других блестящих камней. Но я нахмурился, заметив среди них кусок металла. Достав его и перевернув в руке, я не мог понять, что он делает среди драгоценных камней.

Я прищурился и поднёс кусок металла к топору – и тут я почувствовал это. Притяжение.

— Из какой... магии ты вообще сделан? — спросил я странный кусок металла и сунул его себе в сапог. Почему его тянуло к моему топору? Почему его хранили вместе с драгоценностями? Это явно какой-то загадочный артефакт, поэтому я решил оставить его себе. Он был маленьким и при беглом осмотре почти незаметным. Сложив добычу обратно в ларец, я вынес его и поставил рядом с остальным. Затем я вернулся в кладовую и набрал сушёных продуктов, зерна и соли.

Добыча вышла хорошая. Отец, похоже, тоже так решил, когда вошёл внутрь с чуть округлившимися от удивления глазами, увидев содержимое комнаты.

— Отличнейшая первая добыча. Нашёл что-нибудь особенное? — спросил он и с нахмуренным лицом пнул трупы. Увидев драгоценности, он изумлённо вскинул брови и тут же присел рассмотреть их. — Синий отдай ярлу Хоррику. Остальное оставь себе. По праву оно твоё.

Я кивнул и захлопнул ларец. Положив его в корзину и свалив сверху остальную добычу, я с помощью отца выволок всё наружу, пока тот следил, чтобы никто не подкрался сзади. Криков стало заметно меньше, и это означало, что большая часть деревни, вероятно, уже была мертва. Живот у меня неприятно сжался, когда я увидел воина, который хватал людей и тащил их к дому, где согнали оставшихся жителей деревни. Все они были женщинами.

Я на миг закрыл глаза, стиснул зубы и глубоко вдохнул. Я знал, что это произойдёт. Знал ещё до того, как мы сюда пришли. И знал, что абсолютно ничего не могу с этим поделать.

Потому что женщину, которая с криком пыталась вырваться, тащил ярл Хоррик. Он помахал нам рукой с улыбкой на лице, при этом весь был залит кровью не меньше моего:

— Эрик! Зигфрид! Дуйте к нам! Ничто так не гасит огонь в крови, как мягкость женщины!

— Позже присоединимся, ярл Хоррик. Пока вы все будете мочить свои фитили, мы успеем разбогатеть на добыче, — со смехом ответил отец, и ярл Хоррик тоже рассмеялся, уходя прочь. Если он заметил, что я к ним не присоединился, то ничего не сказал. Когда ярл с победным криком выбил дверь, отец тихо обратился ко мне: — Привыкай, Зигфрид. Такое бывает в набегах. Очерстви своё сердце.

Я поджал губы:

— Они ведут себя как животные. Люди, напавшие на нашу ферму, сделали бы то же самое с мамой, моими сёстрами или Астой, если бы меня там не было.

Отец резко повернулся ко мне, и лицо его стало серьёзнее, чем я когда-либо видел. Я невольно замер, но взгляда не отвёл.

— Но ты там был, Зигфрид. И защитил свою семью. А эти люди не смогли. Им не хватило силы остановить нас. Боги благоволили нам, а не им, поэтому всё это с ними и случилось. Ярл Хоррик был прав: прошлый неудачный набег был нужен, чтобы этот удался.

— А если бы я оказался недостаточно сильным, ты сказал бы то же самое? — спросил я, не обращая внимания на то, как помрачнело его лицо. От этой лицемерной логики во рту у меня стояла горечь, которую было трудно проглотить. Мы были налётчиками. Эта деревня была той же фермой. Меня хвалили за то, что я защитил ферму, а теперь хвалили за то, что я убиваю семьи в этой деревне. Казалось, я один видел, насколько чудовищно это лицемерно. — Победа в бою не даёт никому пра...

Я мог уклониться от удара, но не стал. Отец шлёпнул меня по голове, раздувая ноздри:

— Даёт, Зигфрид. Победа в бою даёт тебе полное право решать судьбу побеждённых. Это право дано нам богами, потому что именно они даровали нам победу, — рявкнул он, но уже через мгновение на его лице появилось сожаление. — Ты всегда был добросердечным мальчиком. Я переживал, как ты выдержишь настоящий бой, но ты доказал, что можешь быть воином. Но если ты хочешь быть воином, тебе придётся принять и это. Такова доля побеждённых... и для милосердия здесь нет места.

Мы остановились перед мостом, и я посмотрел на человека, которого пощадил. Пока я грабил дома, кто-то раскроил ему голову топором.

— Понимаешь, парень? — спросил меня отец.

Я сжал губы в тонкую линию. Мне казалось, что я понимал, но увидеть всё своими глазами оказалось куда тяжелее, чем я ожидал. Убийство... его я вполне мог рационализировать. В конце концов, принять его я был способен. Рабство? С этим посложнее, но и его я тоже мог принять. В мире полно тяжёлой работы, и раб, который выполняет то, чего никто другой делать не хочет, имел определённый смысл.

А вот изнасилованию я не находил никакого оправдания. Это просто насилие над человеком, потому что ты его хочешь, а он не может дать тебе отпор. Вот и всё. Никакой пользы. Одна жестокость ради самой жестокости.

Я медленно кивнул, опустив взгляд на убитого человека. Отец протянул руку, потёр то место на моей голове, по которому ударил, и вздохнул:

— Я придумаю для ярла Хоррика причину, почему ты не можешь присоединиться к остальным.

Я снова кивнул, не произнося благодарности вслух. Подняв взгляд, я увидел на его лице печальную улыбку. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут раздался звук рога.

Мы оба резко повернули головы. До кораблей было около часа ходьбы, а звук шёл куда ближе. Намного, намного, намного ближе.

Отец толкнул меня:

— На нас напали! К оружию! Живо выметайтесь оттуда! — заорал он во всё горло, и люди начали выскакивать из дома, некоторые со спущенными до щиколоток штанами и кровью на членах. Я не обращал на них внимания и бросил всю свою добычу, заметив источник звука.

Из леса хлынули воины: кто-то верхом, кто-то с голым торсом и огромными топорами. Они выкрикивали боевые кличи, обещая месть на незнакомом языке. Один из наших воинов выбежал из дома рядом с тем местом, где они ворвались в деревню, и тут же был зарублен. Всадник на лошади понёсся вперёд, галопом пересёк мост с криком и занесённой булавой. Стиснув зубы, я метнул топор и попал ему прямо в грудь с такой силой, что его будто великан вышиб из седла ногой. Человек замертво рухнул на землю, но его конь пронёсся дальше мимо нас.

— Стена щитов! Стена щитов! — закричал ярл Хоррик. — Держать мост! — заорал он, пока я подхватывал другой топор у одного из павших воинов. За первым уже неслись остальные враги, перепрыгивая через его тело на пути к нам. Мост служил узким местом, стягивая их всех в одну точку, но я заметил проблему. Наши корабли находились на другой стороне реки. В темноте было трудно понять, сколько врагов пришло, но казалось, что много. И подходили всё новые враги.

Как бы то ни было, нам нужно было пробиваться через них. Мы находились на их земле. Они могли знать другой путь через реку, и тогда нас обошли бы с фланга. Стоило им перейти к обороне, и мы столкнулись бы с той же проблемой, с которой столкнулись они при атаке на нас: узкий проход свёл бы на нет наше численное превосходство.

Я глубоко вдохнул и впервые за эту ночь издал боевой клич, перекрывая их вопли, когда бросился через мост. Я услышал, как отец ругнулся и закричал мне возвращаться, а стена щитов сомкнулась позади меня как раз в тот миг, когда я встретил первого воина.

Мне было всё равно. Убивать настоящих воинов мне нравилось куда больше, чем беспомощных и неподготовленных сельчан.

Сейчас мне оставалось только сражаться за свою жизнь.

Существует особый, неописуемый ужас в том, чтобы смотреть, как твой сын бросается на врага без малейшего намёка на страх. Зигфрид атаковал в одиночку, гонимый вперёд непонятно чем, пока остальные из нас выстраивали стену щитов, которую он возглавлял. Позади встали лучники, а оставшиеся без дела мужики подняли их повыше, чтобы те могли прицелиться. Позиция выходила крепкой. Оборонительной. И всё же Зигфрид бросился вперёд, навстречу несущимся на них врагам.

И, словно волна о камень, они разбились о его сына.

Часть его была в ужасе от того, что вот-вот увидит смерть любимого сына. Другая же его часть гордилась им сильнее, чем можно было выразить словами. Потому что за всю свою жизнь он ни разу не видел, чтобы кто-то сражался так, как его сын. Одним взмахом Зигфрид срубил наконечник копья, метнувшегося к нему, будто змеиный язык, а затем продолжил наступать: краем щита он врезал саксонскому воину в горло, смял его и тут же двинулся дальше, одним ударом топора расколов щит и врубившись в грудь следующему воину.

Его сын нёс врагам смерть. Каждое его движение либо убивало, либо подготавливало смертельный удар. Это было почти красиво. Нет, это было красиво – над ними сияли луна и звёзды, их слабый свет заставлял воду и кровь тускло блестеть, позволяя всем видеть славу его сына. Они смотрели, как тот продвигается через мост, по ходу дела убивая саксонцев одного за другим.

Всадник на лошади рванул вперёд, но топор Зигфрида врезался ему в голову. Мужчина замертво рухнул на землю, и Зигфриду пришлось подобрать боевой топор у одного из павших врагов.

Им он убил следующего воина. Одним взмахом лезвие вошло тому у ключицы, прорубило рёбра, словно мягкий хлеб, перерезало позвоночник и прошло насквозь. За все свои годы Эрик никогда не видел ничего подобного. Он состоял в дружине Хоррика с тех самых пор, как сам был мальчишкой. Участвовал в стольких сражениях, что уже не мог их сосчитать, но ничего подобного своему сыну не видел никогда.

— Боги милостивые, — пробормотал Хоррик, пока его мальчик продолжал наступать. Прошло всего несколько секунд, а уже около двадцати мужей лежали мёртвыми. Эрик посмотрел на старого друга и увидел, как тот оценивает обстановку и их положение. А затем Хоррик пришёл к тому же выводу, к которому Зигфрид пришёл ещё в начале боя. — Вперёд! Вперёд! Мы должны прорваться! — закричал он, и Эрик ринулся помогать сыну.

Зигфрид почти добрался до другого конца моста и ничуть не замедлялся. Оставшиеся враги сбились вместе, образовав живую стену. Не совсем стену щитов, но этого хватило. Сердце Эрика замерло, когда они окружили его сына, пытаясь задавить числом. Эрик ещё никогда в жизни не нёсся так быстро, как в тот миг, когда Зигфрид ненадолго исчез из виду, поглощённый толпой саксонцев.

Он врезался в их ряды, с яростным воем вонзив топор в саксонца так глубоко, что хоронить того, пожалуй, придётся вместе с этим же оружием. Выпустив рукоятку, Эрик ударил кулаком другого человека в висок, а мгновение спустя вновь появился Зигфрид и всадил тому топор в горло.

Его мальчик был ранен, но невозможно было понять, сколько крови принадлежало ему, а сколько врагам. Боевой топор он потерял и теперь с убийственным мастерством орудовал двумя бородовидными топорами. У его ног лежало множество мёртвых саксонцев, и даже окружив его, они так и не смогли его убить. Эрик закричал, выпуская наружу ярость от того, что эти люди посмели ранить его мальчика, и бросился в бой. Остальные их воины врезались в уцелевших саксонцев, и так началась настоящая рубка. Зигфрид упорно лез на самый острый край боя, пробиваясь туда, где схватка была яростнее всего, и убивал любого, кто вставал у него на пути.

Из ночной тьмы ранее вышло добрых сорок саксонцев. Эрик был уверен, что не меньше трети из них его сын убил самолично.

— Ра-а-а! — взревел Зигфрид, одним топором отводя наконечник копья, а вторым тут же срубая саксонцу голову. Внезапно он резко откинулся назад, и стрела просвистела мимо него, вонзившись в незащищённый бок одного из их воинов. Тот рухнул на землю, пока Эрик убивал другого врага, выпуская тому кишки топором. Зигфрид метнул один из своих топоров и с расстояния больше тридцати пяти метров попал лучнику в голову, а затем бросил второй топор, угодив им уже во всадника на коне, который гарцевал неподалёку и выкрикивал приказы на своём чужом языке.

Человек свалился из седла с топором в плече и тяжело рухнул на землю. А с падением предводителя дрогнули и саксонцы. Кто-то бросился бежать, оставляя боевых товарищей умирать от их рук. Через несколько минут всё было кончено, и Эрик запрокинул голову, издав победный выкрик.

— Добить раненых, — приказал Хоррик, хлопая мужиков по плечам, пока те оценивали собственные раны и потери. Из пятидесяти человек, приплывших сюда, десятерых они потеряли во время нападения на деревню и последующей внезапной атаки. Ещё трое не доживут до утра, пятеро получили ранения разной тяжести. На деле это означало, что в строю у них осталось тридцать бойцов.

— Нам понадобятся рабы для вёсел, — заметил Эрик. Три корабля, по дюжине гребцов на каждый. Хоррик кивнул.

— Уходим немедленно. Соберите рабов – мужиков и баб, детей оставьте. Они только замедлят нас. Когда окажемся вне опасности, принесём богам жертву за эту победу! — крикнул он, и люди громко поддержали его. Тогда же им можно будет позаботиться и о собственных мертвецах. Затем, понизив голос, Хоррик обратился к Эрику: — Твой парнишка благословлён, Эрик. Боги раздери, даже представить не могу, каким он станет, когда окончательно вырастет. Он один зарубил почти сорок человек.

Эрик кивнул, посмотрев на сына. Для своего возраста тот был высоким, но до взрослого мужчины всё ещё не дотягивал. Он продолжит расти и крепнуть. Судя по всему, со временем он станет ростом не ниже самого Эрика.

— Я всегда боялся, что для боя он будет слишком мягок, — признался Эрик. Всё было именно так, как он ранее говорил Зигфриду: в некоторых вещах его мальчик оставался мягкосердечным. Когда он впервые убил оленя, то разревелся как маленькая девчонка. Он всё рыдал и рыдал, пока не выдохся и не уснул.

И хотя время закалило его, вот только мягкость в нём никуда не исчезла. Одного взгляда на его лицо, когда он увидел, как ярл тащит прочь женщину, Эрику хватило, чтобы всё понять. Он боялся, что сын будет колебаться в бою. Что дрогнет перед той ценой в крови, которую приходится платить за победу. Но нет. Даже не близко.

— На поле боя он станет настоящим кошмаром, — сказал Хоррик, и Эрик понял, что Зигфрид заслужил его расположение. Быть может, ему даже предложат место в дружине. Для Зигфрида это была бы хорошая жизнь – стать телохранителем ярла. — Боги, да он уже сейчас такой.

Эрик посмотрел на сына, который осматривал свои раны и обнаруживал, что все они неглубокие. После первого настоящего сражения у него останется несколько шрамов, но ни один не помешает его воинскому мастерству. А ведь его тогда окружили...

— С братьями он никогда так не дрался. Всегда был бойцом хоть куда, но... я не знал, что он способен на такое, — признался Эрик самому себе, пока Зигфрид собирал свои топоры. А ещё кольчугу, которую даже не удосужился надеть.

— Когда вернёмся в Алабу, будет что отпраздновать, — сказал Хоррик. — И будет что обсудить.

Эрик сдержал улыбку и кивнул. За будущее его семьи можно было не опасаться.

Во время битвы я поднял уровень и теперь был шестого уровня. Моё Военное дело тоже выросло до пяти благодаря огромному скачку в Тактике и Доблести. За достижение нового рубежа уровня я получил ещё одно очко навыка, которое мог потратить в ветке Военного дела. Поскольку у меня всё ещё оставалось свободное очко за пятый уровень, теперь дополнительных очков было два – одно можно было вложить куда угодно, а второе требовалось потратить именно на Военное дело.

В Доблести у меня для выбора оставался мой старый вариант – «Твёрдая рука», благодаря которому мой прицел больше никогда не дрогнет. Однако появились и два новых варианта: «Сокрушение защиты» и «Непробиваемая оборона» – первое гарантировало, что никто не сможет заблокировать мои атаки, а второе не позволяло никому достать меня, пока я активно защищаюсь.

Учитывая добрый десяток порезов и царапин по всему телу, я выбрал «Непробиваемую оборону». «Мощный удар» и без того в каком-то смысле делал то же самое, так что ещё сильнее вкладываться в атаку особого смысла не было.

В Тактике я достиг первого рубежа и получил выбор между «Вдохновляющим лидером», «Агрессивным нападающим» и «Стойким защитником». Каждый повышал боевой дух, когда я сражался соответственно во главе войска, в нападении или в обороне. Учитывая обычаи моего народа, выбор был очевиден, и я взял «Вдохновляющего лидера». Дополнительное очко Военного дела пока никуда тратить я не стал, надеясь позднее вложить его в навык получше.

Прошедшая битва также заметно подняла мне показатель, которым я пользовался настолько редко, что почти забыл о его существовании, Престиж. Он так долго держался у меня на нуле, что, когда внезапно подскочил до двадцати, я чуть глазам своим не поверил. Правда, ничего мне это пока не давало. Я всё ещё оставался в области неизвестности, но двадцать всё-таки лучше нуля.

Заодно я наконец выбрал «Быстрый счёт» в качестве навыка Управления. В битве он бы пригодился, и я знал, что пригодится в будущих.

— Корабль, — произнёс я на германском, повторяя за пленным саксом. Корпус нашего корабля был набит чуть ли не до отказа добычей из деревни, но главным образом едой, животными... и людьми. Большинство из них без устали гребли, поскольку на обратном пути нам дул ветер с севера.

Тот, с кем я разговаривал, сейчас отдыхал, пока я грёб вместо него. Поскольку мы находились в море, моё ежедневное задание изменилось: теперь мне требовалось пройти на вёслах определённое расстояние. А сакс был только рад позволить мне грести часами, если взамен мог учить меня своему языку.

— Да, это... корабль. Корабль в море, — сказал мужчина, и я понял, что сильно недооценивал мощь «Полиглота». С тех пор как я начал учиться другому языку, прошло всего три дня, а мы уже могли более-менее свободно общаться. Начали мы с основ – кто, что, когда, где, почему. Потом перешли к обычным фразам вроде «да пребудут с тобой боги». Теперь он давал мне слова вроде «овца», «курица», «человек», «воин», «корабль», «море», «река», «вода» и так далее. При таком темпе ещё неделя, и я буду свободно говорить по-германски. — Куда мы плывём, мой господин?

— Я не господин. Мы плывём в Алабу, — ответил я, продолжая грести. Меня раздражало, что приходилось держаться общего темпа, который казался мучительно медленным. Зато теперь я хотя бы примерно понимал, где живу. Северная часть Ютландии, река, перерезающая самый верх полуострова и превращающая оконечность Дании в остров. Алабу стоял у восточного края этой реки. Моё представление о мире заметно расширилось.

— Что будет там? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Я (...) рабом?

Я повторил непонятное слово, и он пояснил, что сказал «стану». В ответ на вопрос я взглянул на ярла Хоррика, который с самого отплытия не переставал радоваться. Если честно, по-моему, с тех пор как мы вышли в море, он вообще ни разу не протрезвел. Я снова посмотрел на мужчину и кивнул:

— Скорее всего.

Смягчать ответ мне не было смысла.

Он вздохнул:

— Если повезёт, мне достанется добрый (...) — последнее слово я не понял, но, судя по всему, оно означало «хозяин». Я почти не сомневался, на что он намекал: он надеется, что куплю его именно я, однако отвечать я ничего не стал, чтобы не давать ложной надежды. На мои деньги у меня уже были планы. И покупка рабов в них не входила. — Жизнь-то такая не самая плохая. Тяжёлая, это да, но не плохая. Хотя я бы (...) пасть от твоего клинка в бою. В этом была бы честь.

Похоже, подобные чувства разделяли и остальные. После битвы меня стали заметно больше уважать. Не то чтобы раньше со мной обращались без уважения, скорее... от меня легко отмахивались из-за возраста. Теперь же, когда я говорил, люди слушали. Меня звали участвовать в играх, которыми коротали время, и ко мне относились как к равному. Отец на это дал отмашку, потому что перестал постоянно следить за мной. Хотя, скорее всего, главным образом потому, что ему поручили командовать одним из других кораблей.

Теперь меня уважали. Уважали как великого воина. У меня аж грудь распирало от гордости: одобрение богов значило для меня очень и очень многое, но и одобрение других воинов для меня было почти столь же важно.

— Для меня тоже было бы честью сразиться с тобой, — ответил я главным образом затем, чтобы не создавать неловкость. Судя по лёгкой улыбке мужчины, он это понял.

— Ну лучше уж вы, чем франки, — заметил Вильфред, так звали человека, учившего меня своему языку. — С вами-то я хоть знаю, что мёртвых не проклянёт их христианский бог, — горько пробормотал он себе под нос.

Я насторожился:

— Франки? Христиане?

Он мрачно кивнул:

— Угу. Их король почти захватил всю Саксонию. И по праву стал бы её королём, если бы король Видукинд не продолжал с ним сражаться. Он бьётся где может, но... эти христиане и их мёртвый бог не успокоятся, пока каждый «язычник» либо не крестится, либо не умрёт. И похоже, смерть им по нраву больше.

Кто вообще станет поклоняться мёртвому богу? В этом не было никакого смысла – мёртвый бог ведь ничего не может сделать. Он, ну, мёртв. Какая у него тогда может быть сила? Что бы ни мог бог при жизни, после смерти он лишался всего, точно так же, как могучий воин после гибели становился всего лишь очередным трупом.

Вильфред перевёл взгляд на ярла Хоррика и прищурился:

— Вашему главарю лучше бы идти дальше на запад. Франки – вот настоящие враги что для нас, что для нашего образа жизни. Королю Сигфреду не помешало бы заключить союз с королём Видукиндом. Это единственная надежда Саксонии прогнать захватчиков... а когда падём мы, следом падёт и ваша родина.

Он покачал головой, и казалось, политика досаждала ему куда сильнее собственного рабства.

Король Сигфред. Это имя я знал, пусть главным образом по ругательствам, которые отец время от времени бормотал в его адрес. Особо он об этом не рассказывал, но я знал, что между ярлом Хорриком и королём Сигфредом тянется давняя кровная вражда, начавшаяся ещё тогда, когда оба были мальчишками. Как-то раз я даже спросил отца, почему меня назвали почти так же, как человека, которого ярл Хоррик ненавидит настолько сильно.

Отец ответил, что меня назвали в честь героя, убившего могучего дракона, а не короля Сигфреда... но даже тогда его слова почему-то казались ложью.

Однако слова Вильфреда породили во мне новую тревогу – я понятия не имел, правду ли он говорит. Моей родине действительно угрожало вторжение? Следовало ли мне бояться христиан и их бога? Когда остальные рассказывали о Саксонии, она казалась огромным королевством, но теперь её захватили франки. И, судя по словам Вильфреда, саксы при этом страшно страдали.

Звук рога отвлёк меня, и я посмотрел на ярла Хоррика. Тот широко улыбнулся мне:

— Мы дома! И нас будут встречать как героев! — сказал он.

Мы продолжали грести, впереди показалась знакомая береговая линия, а затем вошли в залив и поднялись вверх по реке. Я не отрывал взгляда от берега и вскоре увидел родные места с непривычной стороны. К сожалению, когда мы проходили мимо дома, я никого там не заметил. Отец, похоже, был раздосадован не меньше моего. Мы продолжили подниматься по реке, и вскоре впереди показался город Алабу.

И встретили нас действительно как героев. Когда наши корабли заметили, у причалов собралась целая толпа, и стоило нам пристать к берегу, как люди громко возликовали, увидев, насколько доверху нагружены суда.

Некоторые были убиты горем, узнав о смерти близких. Среди них была и женщина на последних месяцах беременности, но они утешали себя мыслью, что павшие теперь пируют в Вальгалле. Всего мы потеряли пятнадцать человек. Десятерых в бою, ещё пятеро умерли от ран по пути домой.

Нас провели в длинный дом, пока остальные разгружали корабли. Внутри яблоку негде было упасть, и уже начинался пир, во главе которого стоял ярл Хоррик:

— Боги даровали нам великое богатство! Сам Один послал знак и указал на деревню, на которую мы налетели, а затем Тор ниспослал испытание, дабы мы доказали, что достойны добычи! Из леса на нас хлынуло больше сотни саксонцев – и не знаю, жили ли они там или задумали то же самое, что и мы!

Толпа взревела, а я отметил, что число саксонцев он раздул больше чем вдвое.

— Нас всех застали со спущенными штанами – а некоторых буквально!

Снова раздался рёв, на этот раз вперемешку со смехом.

— Зигфрид, иди сюда, — сказал ярл Хоррик, пока я сидел за длинным столом рядом с отцом. Отец предупреждал, что так будет. Меня собирались чествовать, и он заранее объяснил, что от меня потребуется.

Он называл это игрой. Политикой. Что не было похоже на те игры, в которые мне нравилось играть.

Пока я шёл к ярлу, люди хлопали меня по спине. Рядом с ярлом на одном троне сидела жена, а возле второго трона, свободного, стояла женщина постарше, хотя всё ещё достаточно молодая. Хоррик поднялся, широко улыбаясь так, чтобы видели все:

— А вот и Зигфрид! Некоторые из вас, возможно, уже знают его благодаря его засранцу-отцу! — добродушно объявил он, вызвав у отца смех. — Всего несколько дней назад он пришёл сюда, чтобы стать мужчиной. И скажу честно: когда я услышал, что малютка Зигфрид прикончил дюжину взрослых мужиков, я засомневался, — сказал он, подняв кружку и состроив гримасу.

— Я подумал: «Какому мальчишке под силу убить дюжину взрослых мужиков?» Решил, что наверняка всё приукрашено! Точно так же, как я только что сказал вам, будто саксонцев было сто! — признался он, и толпа встретила признание восторженно. — И так я буду рассказывать эту историю каждый раз! К концу года окажется, что мы сразились сразу с тремя армиями!

Толпа была от него в полном восторге, пока я подходил, а люди продолжали хлопать меня по спине.

Он умел обращаться с людьми, подумал я. Точно знал, как завести толпу. Прямо сейчас он мог сказать что угодно, и люди всё равно ели бы у него с рук. Теперь я понимал, почему он оставался ярлом почти тридцать лет, став старым человеком в ремесле, где большинство погибает задолго до такого возраста.

— Но вот что я вам скажу, людишки Алабу: ни единого ложного слова не будет в том, что Зигфрид в одиночку переломил ход битвы. За всю жизнь я не видел воина лучше. Когда саксонцы ударили нам в спину, Зигфрид один остановил их натиск на мосту. Он рубил их так же легко, как земледелец косит траву, и падали они столь же легко. Настолько велик этот воин, что саксонцы почти позабыли о пятидесяти закалённых бойцах, потому что угрозой страшнее считали Зигфрида! — он прервался, позволяя толпе реветь так громко, что казалось, ещё немного – и стены развалятся.

Воины начали размеренно топать ногами, и остальные подхватили ритм. Вскоре весь зал топал в унисон, земля дрожала под ногами, люди выли, а моя слава росла с каждой секундой. Все глаза были обращены на меня, и я вдруг остро осознал, что на мне нет даже приличной туники, волосы у меня растрёпаны и я уже два дня не мылся с тех пор, как смыл с себя всю кровь.

— За это Зигфрид получит четверть всей добычи, — объявил ярл Хоррик, и воины, с которыми я сражался, одобрительно закричали. — Это награда за его деяния в бою. Но подозреваю, что его сага только начинается. И как я могу не захотеть стать её частью?!

Толпа снова заревела, пока ярл Хоррик не поднял руку, призывая всех к тишине.

— Эрик! Вставай, гад ты эдакий! — крикнул он, и отец поднялся. — Друг мой, ты служил мне верой и правдой. Как воину я всегда мог доверить тебе свою жизнь. Как другу всегда мог рассчитывать на твою честность. Как подданный ты всегда исправно отдавал мне всё, что должен.

Отец выпрямился и расправил плечи.

— У тебя много сыновей. У меня много дочерей. Большинство уже обещаны другим, но помолвка моей младшенькой, Гунджилл, распалась из-за смерти её жениха. На глазах у всех вас, моих людей, я хочу наконец связать наши семьи – выдать мою младшую дочь за твоего младшего сына.

Я женюсь? Я несколько раз моргнул, совершенно изумившись таким поворотом. Судя по лицу отца, он тоже.

Следом вывели девушку, которая выглядела на несколько лет старше меня. Тёмно-каштановые волосы были собраны у неё в длинную косу, лицо круглое, а её голубые глаза отливали зеленью. Одета она была нарядно, значит, всё это подготовили заранее. Девушка неуверенно улыбнулась мне, разглядывая меня примерно так же, как я её. Я улыбнулся в ответ главным образом потому, что не знал, что ещё делать.

— Ничто другое не обрадует меня сильнее, друг мой. Пусть наши семьи соединятся супружеством и кровью, — произнёс отец, и голос его разнёсся по залу. И вот так я оказался обручён.

Это... произошло быстро. Гунджилл подошла и встала рядом со мной. Мы снова посмотрели друг на друга, и я заметил, что ростом мы примерно одинаковы: я был высоким для своего возраста, а она – немного ниже среднего.

— Её приданым станет ферма – двадцать гектаров богатой дичью и плодородной землёй, — объявил ярл Хоррик, улыбаясь мне. — Свадьба состоится, когда она достигнет нужного возраста, так что у тебя будет время подготовить для моей дочери достойный свадебный дар. Ты будешь обрабатывать эту землю, а всё богатство, которое она принесёт до свадьбы, пойдёт на её свадебный дар.

Значит, до свадьбы оставалось около двух лет. И ещё это означало, что у меня будет двадцать гектаров – судя по словам, часть там занимают поля под обработку, а часть – лес. Для приданого это было щедро. Земля стоила невероятно дорого, а мне дарили хозяйство больше того, которым сейчас владела моя семья.

Я склонил голову:

— Я благодарю вас, мой господин. Я дам ей то, чего она достойна. И докажу, что заслуживаю оказанную мне милость. Клянусь, — сказал я, протянув руку и сжав свой наплечный браслет.

Улыбка ярла стала шире, и он коротко кивнул.

— Хорошо! Тогда отпразднуем же наше возвращение и помолвку моей дочери! — крикнул он, и зал снова взорвался одобрительными воплями.

Праздник продолжился с новой силой, ведь теперь поводов напиться было ещё больше. Я на мгновение перестал обращать внимание на происходящее и посмотрел на Гунджилл, которая таращилась на меня широко раскрытыми глазами.

Первой набралась смелости заговорить она:

— Можешь звать меня Джилл, — сказала она с улыбкой, казавшейся настолько хрупкой, что могла рассыпаться от малейшего прикосновения. Она явно не знала, как себя вести. Не то чтобы боялась, скорее, у меня складывалось впечатление, что для неё всё случившееся стало такой же неожиданностью, как для меня. — Все так зовут меня. Отец... любит давать дочерям имена, начинающиеся на «Гун», так что... так проще... различать нас...

Она умолкла, словно уже жалела, что рассказала это.

— Тогда Джилл, — сказал я, улыбнувшись ей так, чтобы хоть немного её успокоить. Я знал, что когда-нибудь женюсь. Всё-таки обязанность каждого мужчины – жениться, завести детей, а потом научить своих детей и, возможно, внуков тому, что значит быть мужчиной. Но всё это всегда казалось мне таким далёким. Я никак не ожидал жениться настолько скоро. Тем более на дочери ярла. Я... совершенно не представлял, что теперь должен делать, и, похоже, от моего замешательства она нервничала всё сильнее. — Надеюсь, мы поладим? Я... обещаю никогда плохо с тобой не обращаться. Я... хотел бы, чтобы ты была счастлива?

С каждым словом мне казалось, что я говорю что-то не то.

Но мои неуклюжие попытки её успокоить почему-то сработали. Джилл хоть и слегка, но уже искренне улыбнулась, прежде чем слуга позвал её прочь:

— Я тоже хотела бы, чтобы мы были счастливы, Зигфрид, — сказала она, пока её уводили, а меня уже подталкивали к пиршественному столу.

Наверное, для начала вышло неплохо, но долго размышлять об этом мне не дали.

Меня усадили на почётное место, и моя чаша из рога ни разу не успевала опустеть больше чем наполовину. Праздник был в самом разгаре, когда я вдруг понял, что ярл Хоррик что-то мне говорит. Я не напился вхлам, однако никогда прежде я не напивался настолько сильно. Понял я, что он обращается ко мне, лишь где-то на середине его фразы:

— ...пир? — спросил он, и моего медленного моргания оказалось достаточно вместо ответа.

Он громко расхохотался:

— Я уже и забыть успел, сколько тебе лет, парень. Но напиться – дело-то хорошее! — радостно заявил он и хлопнул меня по плечу так сильно, что я едва не свалился со стула.

— Почему... — начал я и лишь после того, как слово сорвалось с губ, осознал, что заговорил. Он посмотрел на меня, а я силой заставил свой язык слушаться. — ...вы дали мне двадцать гектаров земли? Это... очень много... — пробормотал я, моргая и пытаясь прогнать туман, застилавший мне зрение. Ярл Хоррик несколько мгновений пристально смотрел на меня. В его глазах мелькнул блеск, показавшийся мне почти... расчётливым.

Земля ценилась сильно. Хорошая пахотная земля – ещё сильнее. Двадцать гектаров были невероятным богатством, особенно для человека моего возраста. И всё это за одну битву. В этом не было никакого смысла. Что-то здесь не сходилось. И пусть я был немного пьян, этого я всё равно не мог не заметить.

Ярл Хоррик глубоко вдохнул и жестом велел рабу снова наполнить мой рог:

— Тебе когда-нибудь объясняли, зачем нужен свадебный дар, то есть выкуп за невесту? — спросил он, отвечая вопросом на вопрос. Я открыл рот, чтобы ответить, но он продолжил, не дав мне времени. — Это защита для жены. Средство ей обеспечить себя, если её муж погибнет в бою или какая-нибудь хворь его возьмёт. Поэтому можно сказать, что выкуп за невесту показывает, чего стоит мужчина. Потому что ценность мужчины определяется тем, насколько хорошо он способен обеспечить свою семью, — ярл Хоррик говорил медленно и тихо, так что шум пира заглушал его для всех, кроме меня.

— У твоего отца большая семья, — продолжил он, и я полностью сосредоточился на его словах. — Боги ему благоволят: почти все его отпрыски дожили до взрослого возраста. Такое случается очень редко. Но это также означает, что на нём лежит обязанность прокормить большую семью. Одной вашей ферме не по силе такое. Она даже слишком мала, чтобы я мог получать с неё положенное мне. Ваш достаток пополняют охота, рыбалка... и продажа излишков ячменя, овса, репы и лука, — ярл Хоррик улыбнулся мне, и я очень быстро начал трезветь.

— Уже видишь противоречие? Хорошо. Терпеть не могу тех, кто напивается до потери рассудка, — сказал ярл Хоррик и протянул мне свой рог. Внутри был не мёд и не эль. Там была вода. — Много лет вашей ферме с трудом удавалось выплачивать всё положенное. Не раз твоему отцу приходилось брать из своих запасов, чтобы покрыть разницу, потому что вашей семье, полной растущих дитяток, угрожал голод. Я знаю об этом, потому что люди, у которых он покупал еду, отчитываются передо мной. Потому-то меня так и удивило, что в последние годы твой отец не просто перестал покупать продукты... но и сам начал продавать излишки.

Я тяжело сглотнул, и, несмотря на грохот праздника, весь зал словно начал исчезать вокруг меня. Я всего этого не знал. Как я это видел, ферма давала достаточно еды, чтобы прокормить нас всех и выплатить всё положенное без каких-либо покупок. Получается, отец в этом отношении нам лгал. Или, по крайней мере, мне. Но злиться на него я не мог. Он ставил наше пропитание выше выплат, а затем тратил богатство, которое копил для Вальгаллы, лишь бы мы не лишились фермы.

Немногие поступили бы так же.

— Это испытание? — спросил я, и ярл Хоррик кивнул.

— Ты уже доказал, что даже в своём возрасте являешься могучим воином. Я тогда говорил серьёзно, Зигфрид. Через несколько лет, когда ты станешь мужчиной не только духом, но и телом, ты будешь нести настоящий ужас на поле боя. Теперь же я хочу увидеть, чего ты стоишь как мужчина... как муж моей дочери, которую я очень люблю, — прямо сказал он, протянул руку и забрал свой рог с водой. Он поднёс его к губам, после чего велел слуге снова наполнить. — Поэтому я хочу, чтобы через труд на этой земле ты показал мне, какую жизнь способен обеспечить моей дочери.

У меня появилось тягостное ощущение, что он чего-то не договаривает или намеренно что-то опускает, но хоть убей, я не мог понять, что именно. У меня оставалось лишь неприятное чувство...

А ещё мысль, что ярл Хоррик был куда хитрее, чем все привыкли считать.

— А что случилось с прежним владельцем фермы? — спросил Хави, когда мы пересекли границу моей фермы. Земля здесь оказалась довольно разнообразной. Возле реки, текущей на восток к Алабу, тянулась равнина; моя ферма находилась западнее родительской. Вдоль границы выделенных мне двадцати гектаров были и пологие холмы, покрытые густым лесом.

— Казнили. За уклонение от налогов, — ответил я, пользуясь знаниями, которые получил, немного поспрашивав об огромном участке земли, доставшемся мне. История тут была такая: прежний владелец, уже человек в годах, начал забрасывать хозяйство и пренебрегать своими выплатами ради накопления богатства для Вальгаллы. Сначала он просто кое-где экономил – здесь придержал, там припрятал – но чем больше ему удавалось сберечь, тем сильнее он урезал расходы, пока ферма не пришла в упадок. Несколько раз ему давали по шапке за неспособность выплатить налоги, а вместо денег ему пришлось отдать нескольких трэллов, но в остальном больших проблем не возникало.

Однако в прошлом году всё дошло до предела. Почувствовав приближение смерти, он прогнал всех работников, принёс в жертву всех рабов ради богатого урожая, а затем попытался обрабатывать землю самостоятельно. Только вот выяснилось, что для такого изнурительного труда он уже слишком стар. Тогда он где-то закопал свои накопления, возможно, прямо на этих землях, но наверняка никто не знал. А когда явились сборщики налогов, он велел им лизнуть его жопу, затеял драку, после чего ему отрубили голову. Дальше ферму обыскали и вынесли всё, что представляло хоть какую-то ценность, хотя ценного там оказалось немного.

В общем, земля вернулась ярлу Хоррику и снова стала частью его владений, но, по словам отца, ярл использовал её как приманку, заставляя своих вассалов добиваться его благосклонности. В результате пашня пришла в запустение и около года простояла невозделанной. Это означало, что начинать мне придётся практически с нуля, хотя в этом имелся и плюс: за прошедшее время почва успела немного восстановиться.

— Постарайся не закончить так же, ладно? — сказал Тормонд и щёлкнул меня по уху, пока мы шли дальше. Он вместе с Хави и Кирком отправился на мою ферму со мной, остальные же остались на нашей семейной ферме примерно в дне пути отсюда. До Алабу от меня было около двух дней пешком, скорее даже полтора, так что, в общем-то, не слишком далеко. А ещё Мудрая Женщина теперь была практически моей соседкой. Я понял это ещё по дороге сюда, когда заметил те же ориентиры, мимо которых мы проходили в тот раз, когда отец решил, что я одержим. К югу от моих владений находилась земледельческая община – деревня, названия которой я не знал.

— Половина лета уже прошла, а к полям даже не прикасались. Первый год будет тяжёлым. Хотя второй должен быть получше, — сказал я, продолжая идти, пока наконец не увидел саму ферму. Лес закончился, открывая равнину и поля, заросшие травой и сорняками. Пашни здесь было несколько гектаров, явно больше, чем на ферме моей семьи. Там же возле реки стоял дом.

Выглядел он разграбленным. Когда пришли сборщики налогов, они, похоже, перевернули весь дом в поисках спрятанных стариком богатств или хоть чего-нибудь ценного, чем можно было покрыть его долг после смерти. Дверь была выбита, крыша провалилась под прошлогодним снегом... В общем, выглядело всё плохо.

— Вот потому-то мы здесь, младший брат, — сказал Кирк, осматривая хозяйство. — И они тоже, — добавил он, указав на тех, кто шёл следом.

Я оглянулся на группу из пяти мужчин, а ещё женщин. У всех них волосы были коротко острижены. Они молча шли за нами, опустив головы.

Я выбрал их в счёт своей доли в четверть от всей добычи. Нас с братьями просто не хватило бы, чтобы поднять ферму такого размера, особенно с той скоростью, которая требовалась, поэтому я выбрал нескольких умелых трэллов. Чтобы большая работа стала легче, нужно много рук, и часть этих рук была военной добычей.

Вместе с ними шла небольшая орава животных. Овцы, козы, свиньи и куры. А ещё телега, которая была набита припасами – семенами, инструментами и всем подобным. Обошлось это в небольшое состояние, хотя часть расходов покрыл ярл, а кое-что подарила моя семья. Серебро, заработанное мной на продаже кольчуг, исчезло мгновенно. Как и небольшая часть добычи из набега, доставшаяся лично мне. Драгоценные камни всё ещё оставались при мне, но это было палкой о двух концах: если я продам их, мне придётся раскрыть, что они у меня вообще есть.

Ярл Хоррик оказался куда умнее, чем мне сначала казалось. Сильно подозреваю, сообразительностью он не уступал своей общительности. И я знал, что такие вложения он без присмотра не оставит. Отец предупредил меня, что кто-то из рабов может оказаться шпионом. Кто именно, я понятия не имел. В любом случае, пока этот шпион хорошо трудится, пусть докладывает всё, что пожелает. Мне всё равно нечего было скрывать.

— Ну ладно, за работу, — сказал я и решительно двинулся вперёд, намереваясь укротить эту землю. И именно этим мы и занялись.

Потянулись месяцы тяжёлого труда. Лошадь таскала плуг, позволяя нам быстро вспахивать землю, выдирать сорняки и перемешивать навоз с почвой. Семена мы разбрасывали вручную. Я надеялся, что со временем сумею придумать способ ускорить этот процесс, но для этого мне требовалось повышать Учёность, которая росла по мере того, как я всё свободнее говорил по-германски или создавал инструменты для хозяйства.

Рабов озадачила введённая мной четырёхпольная система севооборота. Мы посадили ячмень, рожь, клевер и репу. Но они делали то, что им говорили, и это радовало. Полностью засеять поля заняло у нас немало времени, даже больше, чем мне хотелось. Из двадцати гектаров пашня занимала лишь около шести, всё остальное же покрывал лес. И только закончив с полями, мы смогли заняться другими делами.

Дом пребывал в совершенно ужасном состоянии. Настолько отвратительном, что проще было бы снести его и построить заново. Однако в нём сохранилось достаточно крепкой древесины, чтобы я всё же решил восстановить старое здание. Крышу залатали, дверь поставили заново, комнаты отремонтировали. Впервые в жизни у меня появилась собственная спальня, которую не приходилось делить с несколькими братьями и парой овец. Древесину мы получали валкой деревьев, а затем я обрабатывал её благодаря очку навыка, вложенному в Плотницкое дело. Дополнительное очко за уровень я вложил в Кузнечное дело, хотя меня сильно ограничивало количество доступного железа.

Я всеми силами старался скрыть странность своих знаний, делая вид, будто учусь у трэллов. Из восьми рабов, которых я выбрал, один был учеником кузнеца, другой – старым плотником, а остальные либо были простыми работниками, либо обладали каким-нибудь особым умением, которое оправдывало заплаченную за них цену.

На восстановление дома ушло несколько дней, но, закончив, я смог перейти к другим проектам. Например, построить отдельное жильё для рабов, которое одновременно служило загоном для животных, потому что жить под одной крышей с людьми, которыми я владел и которых держал в рабстве... если честно, звучало не слишком разумно, даже если они, похоже, в основном нормально ко мне относились, прямо как Ида к отцу. Ну, то есть, может, не совсем так, как Ида относилась к отцу.

Думаю, мой возраст этому помогал. По телосложению я всё ещё оставался мальчиком, пусть меня уже и считали мужчиной. К тому же я говорил с ними на их языке, одновременно обучая нашему.

Я начал делать больше рыболовных ловушек и силков. Потом мебель, чтобы заполнить довольно пустой дом. Ещё я построил мастерскую, рядом с которой со временем должна была появиться кузница, чтобы я мог работать с металлом и с деревом. И всё это между работой на земле. В этом году использовать всю пашню было невозможно – мы просто начали слишком поздно – однако засеянные поля и так получились немаленькими, а на следующий год хозяйство фермы станет гораздо больше.

Месяцы пролетели как один миг. Каждый день я просыпался раньше петухов, выполнял свой ежедневный ритуал, начинал работать по хозяйству, проверял, что попалось в ловушки, и ложился только тогда, когда луна уже висела высоко над головой. Дел было просто слишком много, а часов в сутках постоянно не хватало. Каждый день был изнурительным и тяжёлым, и даже непрерывный поток опыта не делал работу приятнее. Я ложился спать с ноющим телом, просыпался с ощущением, будто весь превратился в одну огромную потянутую мышцу, а затем пахал до тех пор, пока ночью снова не валился без сил. Получался бесконечный круг, где каждый новый день ничем не отличался от предыдущего.

Пока однажды всё внезапно не изменилось.

Я еле волочил ноги к дому и толкнул дверь, петли которой тихо застонали. Ржавые петли я специально оставил. Они скрипели достаточно громко, чтобы разбудить меня, если кто-нибудь попытается пробраться внутрь, пока я сплю. Войдя, я замер, увидев, что у очага кто-то стоит: перед мерцающим огнём, над которым висел чёрный котелок, находилась женщина.

Она была одета во всё тёмное и почти сливалась с тенями дома. Плечи у неё оставались обнажёнными, а её чёрные волосы были скручены в узел и закреплены, открывая её тонкую шею.

— Не стой столбом, болван. Это всё-таки твой собственный дом, — сказала она, грея руки у огня.

Уже наступила осень. Скоро придёт время собирать урожай. По крайней мере, я на это надеялся. Мы едва укладывались в срок, и резкое похолодание перед зимой могло погубить посевы.

А учитывая, что становилось всё холоднее, именно этого я и боялся.

Я прекрасно знал, кто она такая. Войдя глубже в дом, я настороженно следил за ней, пока закрывал дверь.

— Надеюсь, ты не пришла предупредить о новом нападении. Я уже много дней кряду не могу поднять руки выше головы, — признался я, обошёл комнату и прислонился к стене.

Девушка, дикая ведьма, оглянулась через плечо, и на меня посмотрел золотой глаз.

— Я не предвестница смерти, — с укором ответила она, хотя насчёт этого я не был уверен. — Ни для тебя, ни для других, во что бы там некоторые ни стремились верить.

Высказавшись, она снова повернулась к огню, так и не объяснив, зачем пришла.

— Рад слышать. Покушать не хочешь? Эля? — спросил я.

Она снова посмотрела на меня. На этот раз уголок её губ едва заметно приподнялся.

— Интересно всё же: что за мужчина так легко приглашает дикую ведьму к своему очагу и в свой дом? — спросила она, повернувшись ко мне и скрестив руки на груди.

— Вежливый, наверное, — беззаботно ответил я, и она тихо фыркнула от смеха. — Может, я бы относился к тебе настороженнее, если бы ты не спасла меня и мою семью. Но ты это сделала. И за это я тебе благодарен. Правда. Тёплая еда и эль – меньшее, что я могу предложить, — сказал я.

Её глаза совсем немного сузились. С подозрением.

У меня... складывалось впечатление, что, где бы она ни появлялась, её не очень часто встречали настолько радушно.

Ведьм следовало одновременно уважать и бояться. Людям нужна была сила их магии: они хотели использовать ведьм как провидиц, чтобы толковать знамения богов, лечить болезни... или насылать их. Но та же сила превращала ведьм в чужаков. Делала их другими.

А за непохожесть убивают – что я сам едва не выяснил на собственном опыте.

— Я хотел отблагодарить тебя не только словами, но мне тогда пришлось уйти в набег. Спасибо, что пришла меня проводить, — сказал я, давая понять, что тогда её заметил.

Она поджала губы:

— Ты здесь уже много лун. Мой дом всего в двух шагах отсюда, а от тебя я так и не дождалась ни поступка, ни дара, — заметила она с откровенно высокомерным видом. Затем она приподняла бровь и чуть склонила голову. — Хм? Только не говори, что осыпаешь меня красивыми словами лишь потому, что хочешь оказаться у меня меж бёдер. Ужель так, в том было бы сплошное разочарование.

— Я был немного занят, — сказал я, обводя рукой всё вокруг и постукивая ногой по деревянному полу. Братья считали это напрасной тратой хорошей древесины. Мне было всё равно. Я устал от земляных полов, которые каждую весну превращались в грязь. — Боюсь, до зимы у меня не будет времени даже подумать. Тогда, может быть, мои скромные подношения в виде рыбы и хлеба будут цениться повыше.

— Возможно, — признала она с лёгким кивком. — Я видела, как неустанно ты трудился. Можно подумать, что раб здесь ты, а те подневольные – твои хозяева, — с усмешкой заметила она. На несколько мгновений между нами повисла тишина, пока мы изучали друг друга. Впервые я увидел её несколько лет назад в заброшенном здании. Потом она внезапно появилась вновь, предупредила о нападении и исчезла будто ветер. Затем через несколько недель она возникла на пристани, чтобы проводить меня... а теперь снова была здесь. И призналась, что, возможно, наблюдала за мной уже много месяцев.

Она следила за мной. Ходила по пятам. Зачем, я не мог даже предположить.

— Я так и не узнал твоего имени, — заметил я и подошёл к кувшину с водой из реки. Взяв две чашки, я наполнил обе и протянул одну ей. Как выяснилось, вода эта была безопасной. По крайней мере, до сих пор никто после неё не заболел.

— Потому что я его тебе не называла, — ответила она, принимая чашку, но отпила только после меня. — Зато я знаю тебя. Зигфрид Эриксон, величайший воин своего века, как утверждают некоторые глупцы. Любимец богов и дикой ведьмы – ведь по какой ещё причине я спасла бы тебя в трудную минуту? Разумеется, всё потому, что я в тебя влюблена, — сарказм буквально сочился из её слов. Она пренебрежительно фыркнула, сузив свои поразительные золотые глаза, будто вызывая меня поверить в это.

Ясно...

— Тогда зачем ты это сделала? — спросил я, не отводя взгляда. — Ты просто появилась и ушла в закат. Откуда ты знала? Почему ты предупредила меня? — продолжил я, усаживаясь в сделанный мною стул. Получился он довольно паршивым. Мне он совершенно не нравился. Но чтобы развалиться в нём у огня, годился. Усевшись, я внимательно наблюдал за ней, пытаясь что-нибудь понять по языку её тела, однако видел лишь ауру загадочности и то, что она держится настороже.

Она наклонила голову и тоже села. Нахмурившись, несколько мгновений она обдумывала ответ:

— Тебе благоволят боги, а теперь ещё и ярл. Возможно, однажды ты добьёшься расположения и короля Сигфреда. Я наблюдала за тобой и спасла тебя... чтобы ты оказался у меня в долгу. Без моего вмешательства твоя семья погибла бы, а возможно, и ты сам. Великим воином ты, может, и являешься, но далеко не всякая смерть приходит на поле боя, — без обиняков сказала она.

Тут она не ошибалась. Над подачей, правда, ей стоило бы поработать, но сама мысль была верной.

Долги обладали вполне осязаемой ценностью. Если ты кому-то должен, долг необходимо вернуть. Неоплаченный долг мог стать разницей между жизнью и смертью как для должника, так и для того, кому были должны. Я был у неё в долгу, и она пришла получить своё.

— Тогда, боюсь, ты зря проделала этот путь. Я всё равно собирался отплатить тебе за то, что ты сделала, независимо от того, потребовала бы ты долг или нет. Ты могла остаться дома, а я сам пришёл бы к тебе, — отметил я, и она уже совершенно открыто изобразила довольство.

— Как, однако, благородно. Весьма удобная черта, — заметила она, умудрившись произнести слово так, словно это было оскорбление. — Но в этом было бы мало смысла. Хочешь отплатить мне? Я спасла твой дом и очаг, что привело к тому, что ярл признал тебя мужчиной, а это, в свою очередь, привело тебя к этой ферме и невесте. Так что отдашь мне то, что должен: дом и очаг.

В её голосе звучал вызов, безмолвное предложение поспорить.

Что мне и следовало сделать.

— Ты хочешь жить на моей ферме? — спросил я, желая точно понять, чего она от меня требует.

— Не в твоём доме и не в твоей постели. Ты построишь мне отдельный дом на своей земле. И будешь обеспечивать меня – мясом, питьём и теплом, — заявила она таким тоном, будто возражения не предусматривались. — Сделай это, и я сочту долг выплаченным.

Она требовала слишком многого. Даже больше. По сути, она хотела стать ещё одним ртом, который мне придётся кормить. Я и без того не знал, хватит ли нам запасов на меня, братьев и рабов. Температура уже падала, так что урожай мог погибнуть прежде, чем мы успеем его убрать. Она, по сути, просилась ко мне нахлебницей. Не этого я ожидал. До конца моей жизни мне придётся её содержать, пока сама она не будет делать ни шиша ради урожая.

Но в то же время она была права. Если бы быть благородным было так просто, эту черту не ценили бы настолько высоко, и неважно, что она сама о ней там думала.

— Почему я? — спросил я, наклонив голову и вперившись в неё взглядом. Ей было лет четырнадцать-пятнадцать. Достаточно, чтобы считаться взрослой женщиной. Если ей хотелось лёгкой жизни, она могла явиться к любому ярлу или тэну и предложить себя как провидицу или ведьму. Они были бы в восторге от человека, способного толковать волю богов так, как ей вздумается, и окружили бы её заботой. — Я понимаю, что мне благоволят, но я пока ничего из себя не представляю. Эту самую благосклонность могут отнять у меня в любой момент и по любой причине. Если твоя цель – жить без забот, есть варианты получше меня.

Её губы сжались в тонкую линию. Ей явно не понравилось, что я задаю вопросы.

— Какая разница? — спросила она, явно насупившись. Она что-то скрывала. Что именно, я не понимал. Но само то, что ей нужен дом на моей земле, хотя лачуга её матери находилась меньше чем в дне пути отсюда... о чём-то да говорило. О чём именно, я не знал, но говорило. — Ты связан честью и обязан исполнить мою просьбу, разве нет?

Я медленно кивнул:

— Обязан. Но не настолько, чтобы позволить тебе собой пользоваться. Я вовсе не против того, чтобы ты осталась, просто хочу знать, почему. И чего именно ты хочешь. Если собираешься здесь жить, вполне разумно, что я хочу познакомиться с новой соседкой, разве нет? — заметил я.

Похоже, её основательно подбешивало, что я привёл веский довод, но при этом недовольной она не выглядела.

— А разве это не очевидно? Однажды ты станешь важным человеком. Твоя ценность как воина заставит ярлов и королей осыпать тебя богатством и милостями, чтобы переманить на свою сторону и заставить исполнять их волю. Или, может, под покровом чести и скромности скрывается честолюбие? — спросила она, а затем едва заметно улыбнулась. — И в этом нет ничего плохого. Честолюбие всего лишь означает, что ты понимаешь собственную ценность. Если станешь ярлом, а быть может, даже королём, я тоже получу с этого выгоду.

Она фыркнула:

— Моя мать считает, что мне надобно оставаться в той хижине, а каждую зиму там голодать и дрожать от холода. Спрашиваешь, чего я хочу? Моё желание заключается лишь в том, чтобы получить то, что мне полагается: красивые безделушки, вкусную еду и тёплый очаг. Ты всего лишь средство всё это получить.

Хм...

— Довольно прямолинейно, — сказал я, откинувшись на стуле.

И ещё это было очень много слов для того, чтобы признать мою правоту: она хотела быть нахлебницей. Точнее, жить за счёт важного человека. И я её, в общем-то, понимал. Если бы существовала возможность ничего не делать и при этом не просто не умереть, а жить припеваючи, меня самого тянуло бы ею воспользоваться.

— Разве честность не добродетель? — спросила она, совершенно не раскаиваясь ни в своих желаниях, ни в амбициях.

Я немного подумал, а потом кивнул:

— Хорошо. Утром начну строить тебе дом.

Её глаза на миг расширились, и я понял, что она ожидала большего сопротивления. Возможно, торга, каких-нибудь уступок с обеих сторон. Наверное, мне и стоило поторговаться. Но какими бы ни были причины, по которым она решила потребовать долг, отрицать сам долг перед ней было невозможно мне.

— Вот так просто? — спросила она, разглядывая меня словно свернувшаяся перед броском змея. Точно так же, как при нашей первой встрече.

— Мне всё-таки кое-что нужно, — сказал я.

Её губы искривились, но прежде чем она успела плюнуть ядом, я продолжил:

— Твоё имя. Если, конечно, тебе не нравится, когда тебя зовут «эй, ты» или «ведьма».

Это полностью сбило с неё спесь. Её злобная гримаса исчезла – явно не такой просьбы она ожидала.

Она долго смотрела на меня. Так долго, что я уже начал думать, будто откажется. Но затем она слегка кивнула:

— Я Морриган, — представилась она почти... неуверенно. Будто давно не произносила собственного имени. Либо так и было, либо имя она назвала выдуманное, но я не понимал, какую выгоду ей могло принести враньё о собственном имени.

Я устало улыбнулся:

— Приятно познакомиться, Морриган. Если хочешь остаться на ночь, можешь занять кровать. И запри дверь изнутри, если так тебе будет спокойнее, — добавил я, когда она открыла рот, собираясь что-то сказать. — Я посплю здесь. Не впервой.

Морриган поджала губы и посмотрела на меня так, словно пыталась заглянуть насквозь. Получалось у неё хуже, чем у её матери. Что бы она ни искала, она либо нашла это, либо убедилась в его отсутствии, потому что кивнула:

— Хорошо. Наверно, мне надобно поблагодарить тебя за щедрость. Я понимаю, что причин отказать мне у тебя куда больше, чем дать согласие, — сказала она, поднимаясь и направляясь в сторону спальни, так и не выразив мне настоящей благодарности. Напоследок она задержала на мне долгий взгляд, затем вошла в комнату, закрыла дверь и заперла её изнутри – на случай, если я всё-таки решу пойти следом.

Я тихо вздохнул, чувствуя, как тяжелеют веки. Вот уж такого я совершенно не ожидал. Я вообще не знал, чего ожидать, но точно не этого. Однако оно того стоило. За месяцы на ферме мой показатель Управления рос с каждым днём. А теперь, когда здесь будет Морриган, появлялся шанс научиться тому, что знала она. Как ни посмотри, знание оставалось знанием, и оно помогло бы мне дальше повышать Учёность.

А Учёность мне понадобится, если я хочу, чтобы эта ферма процветала.

Мы едва-едва успели. Резкое похолодание всё-таки ударило, принеся зиму раньше, чем я надеялся. Ячмень успели собрать один раз, а второй урожай сняли буквально в последний момент перед морозами и первым снегом. Репа тоже уродилась неплохо, хотя кое-где вышло как повезёт. Клевер мы успели скосить несколько раз благодаря тому, как быстро он рос, то же самое было и с травой на сено.

Как только урожай убрали, я сразу принялся сеять озимые культуры. Овёс, озимую рожь, чеснок и капусту. Семена будут расти зимой, и с наступлением весны у меня уже должен появиться урожай. По крайней мере, я на это надеялся.

Налоги ярлу Хоррику, к счастью, я заплатил едой. На продажу за серебро урожая не хватило, но я этого и ожидал. В следующем году всё будет иначе, потому что мне уже не придётся осваивать землю, начиная с середины сезона. Времени на несколько урожаев там будет больше, и это ещё без учёта набегов, в которые я собирался ходить.

Морриган обосновалась в домике, который я построил для неё у края своих земель, глубоко в лесу. Братья старались держаться от неё подальше и выразительно молчали о ней. Они не решались даже обсуждать её за спиной, опасаясь, что она каким-нибудь образом узнает и в ответ проклянёт их. А зная характер Морриган, я вполне мог представить, что на проклятия и порчи она бы не скупилась. Домик у неё получился вполне приличным; растущий опыт плотника многому меня научил.

Несмотря на то что она жила на моей земле, видел я её редко. Раз в пару недель, когда, как и обещал, относил ей еду. Кажется, её это полностью устраивало.

Обычно зима была временем отдыха. Можно было играть, заниматься чем-нибудь в доме, плести корзины, например, или шить одежду. Я же решил использовать зиму, чтобы выполнить ещё больше работы. Вместо того чтобы часами сидеть в доме за хнефатафлом, я отвоёвывал землю у леса, намереваясь расчистить ещё несколько гектаров под пашню. На следующий год я надеялся увеличить поля втрое.

Вот это уже покажет ярлу Хоррику, что я за мужчина и способен ли обеспечить его дочери достойную жизнь.

Работа эта была тяжёлой. Деревья нужно было валить, но настоящей проблемой становились пни. Из-за холода земля промёрзла и почти не поддавалась, поэтому вырвать всю корневую систему было намного тяжелее, чем должно было быть. Но сделать это всё равно требовалось. Лес – это, конечно, хорошо, но пашня всё же лучше. Да и вырубать всё подчистую я не собирался, так что животным это слишком сильно навредить не должно.

Так я и оказался посреди леса с верёвкой вокруг пояса, второй конец которой был обмотан вокруг пня, и тянул я изо всех сил. На руках у меня вздувались жилы, ступни упирались в покрытую снегом землю, а с тёмного неба продолжал падать снег. Моя рубаха висела на ближайшей ветке, оставляя меня один на один с пронизывающим холодом. Я вспотел от работы и не хотел пропитывать одежду потом, а затем надевать её обратно. Так мне и заболеть недолго.

Стиснув зубы, я потянул верёвку, мои мозолистые ладони покраснели и саднили, словно мою кожу вот-вот содрёт, а пальцы мои побелели от напряжения. Пень очень медленно начал подниматься. Всего на пару сантиметров, но начало было положено. Я остановился, подошёл к нему и голыми руками принялся выдирать корни, ослабляя хватку дерева за землю, а затем снова взялся за верёвку. Потянув ещё сильнее, я услышал, как мёрзлая почва начинает уступать, а корни всё слабее держатся за землю.

Я стал сильнее. Поначалу, чтобы выкорчевать пни, мне требовалась помощь тягловой лошади. Теперь же, посреди зимы, я мог справляться сам. Мои ежедневные упражнения оставались прежними, но физическая составляющая Военного дела продолжала расти всякий раз, когда я заставлял себя выкладываться сильнее. У человека должен был быть предел. Момент, после которого уже невозможно стать лучше, сколько бы сил и желания ты ни вкладывал.

На меня этот предел не распространялся. Или, по крайней мере, находился гораздо дальше, чем у обычного человека. Каждый раз, когда я доходил до предела, я отдыхал, позволял своему телу восстановиться, а на следующий день я мог зайти чуть дальше. Чаще всего разницу я даже не замечал, пока спустя несколько месяцев не обнаруживал, что выполняю работу тягловой лошади просто потому, что самому получается быстрее. А Агро мне нравился. Я куда охотнее оставлю его в тёплом хлеву, чем потащу мёрзнуть вместе со мной.

— Сука, сука, сука, сука...! — процедил я сквозь зубы, делая шаг назад, когда корни наконец начали всерьёз поддаваться. Главные корни доставляли немало проблем, но больше всего мешали мелкие ответвления, цеплявшиеся за землю. Стоило только сдвинуть дело с мёртвой точки, и дальше оставалось тянуть, пока весь пень не выйдет наружу. И будто подтверждая эту мысль, земля наконец отпустила пень, и я свалился на задницу, когда тот вырвался из почвы. Я жадно хватал воздух, а дыхание у меня вырывалось белым паром.

Убрав волосы с лица и стряхнув снег с задницы, я потащил пень туда, где складывал остальные. Их набралось уже несколько десятков. Стволы, очищенные от ветвей, лежали аккуратными рядами. Почти всё из этого я собирался продать как древесину, но кое-что оставлю для собственных проектов. Пни мы порубим на дрова или пустим на что-нибудь ещё, чему найдётся применение.

Дело шло медленно, но всё же шло. В ямы, оставшиеся после вырванных пней, я засыплю удобрение, чтобы обогатить почву перед первым весенним урожаем. Пока же всё шло достаточно хорошо. Мы двигались к тому, чтобы следующий год оказался удачным.

Вернувшись к линии леса, которая с каждым днём отодвигалась всё дальше, я схватил топор и принялся рубить следующий ствол. После стольких месяцев, кажется, я уже и уснуть бы не смог, если только не был совершенно измотан. Ещё одно дерево, и я закончу на сегодня. Воздух наполнялся стуком топора о древесину. Лезвие у него немного затупилось, но при достаточной грубой силе это не имело особого значения. Зимой всегда было тихо: животные прятались в своих убежищах и ждали весны.

Кроме тех, что охотились на спрятавшихся.

В подлеске хрустнула ветка. Я остановил топор за мгновение до того, как он врезался в дерево, и повернул голову на звук. Я ожидал увидеть кого-нибудь из братьев, пришедшего сказать, что пора заканчивать. Или, может быть, Морриган, если ей что-то понадобилось.

Но я никак не ожидал увидеть огромного волка. Его глаза блестели во тьме, а остальное его тело почти полностью растворялось в густых тенях из-за угольно-чёрной шерсти. Свет, пробивавшийся сквозь голые ветви над головой зверя, позволял различить лишь его очертания. Но даже так было ясно, что передо мной крался громадный чёрный волк, тяжёлое тело которого бугрилось мышцами. Вдали мерцали другие глаза, и все они находились примерно на голову ниже, чем у замеченного мной вожака.

А затем он запрокинул голову и громко завыл.

Лес тут же ожил, а я оказался полностью окружён.

Я слишком поздно понял свою ошибку. После того как я защитил свой дом, а потом ещё после набега... вся эта похвала вскружила мне голову, а я даже не заметил. Все вокруг твердили, что я великий воин, каких ещё не бывало, что настолько я выдающийся, что мне дали двадцать гектаров земли. Я стал настолько силён, что мог голой физической мощью буквально подчинять себе землю...

Моя ошибка заключалась в том, что я решил, что, раз я хорошо убиваю людей, значит, способен убить что угодно. Я поверил в то, что обо мне говорили, – будто я благословлён и избран богами. Будто не могу пасть в бою. Будто могу убить любого врага перед собой, сколько бы их ни было. Я стал слишком самоуверенным.

Чёрный волк стал весьма наглядным тому напоминанием – его шкура была черна, как у Фенрира. Я нисколько не сомневался, что его послал Всеотец, чтобы напомнить: я не бог. Я всего лишь человек. Причём молодой. И умереть могу точно так же.

Волки завыли, и «Быстрый счёт» подсказал, что вокруг меня не меньше десяти из них. Мой обострённый слух уловил, как стая пробирается ко мне через снег и подлесок со всех сторон. Но смотрел я только на огромного волка. Он держался позади, наблюдая, а затем сделал шаг вперёд и вошёл в полосу лунного света. Шерсть у него была угольно-чёрной, настолько тёмной, будто поглощала падавший на неё свет. Волк не спешил вмешиваться, позволяя стае делать всю работу, и смотрел на меня так, словно видел насквозь.

Я крепче сжал топор, вдохнул обжигающе холодный воздух и выдохнул облачко пара. За моей спиной раздалось рычание, и начался бой. Я развернулся и рубанул топором, попав волку по шее, а едва тот рухнул, как на меня бросились ещё трое. Двое разошлись по бокам, кусая за пятки и изматывая меня, пока третий прыгнул прямо вперёд. Стоило мне ударить его, как остальные двое волков тут же атаковали. В отличие от людей, волчья стая действовала почти безупречно слаженно. Я почувствовал, как клыки впились мне в бедро, пока я убивал волка, метившего мне в горло, а тем же взмахом зацепил ещё одного рядом.

Зарычав от боли, я обрушил обух топора ему на макушку и «Мощным ударом» раздробил ему череп. Но тут другой волк врезался в меня со спины, впился зубами в плечо и затряс головой, всё глубже раздирая мою плоть острыми клыками. Я вскинул руку, схватил его за загривок, сорвал с себя, швырнул на землю и вонзил топор в его открывшееся брюхо.

На всё ушли секунды. Настоящая схватка не на жизнь, а на смерть решалась за одно мгновение. Пять волков лежали мёртвыми, а моя нога и плечо уже были ранены. Я чувствовал, как горячая кровь течёт по моей коже, стекает по груди и спине. Снова глубоко вдохнув и выдохнув, я перенёс вес с повреждённой ноги. Я посмотрел на самого большого волка, пока оставшаяся половина стаи медленно приближалась, рычала и щёлкала зубами в воздухе, пытаясь отвлечь внимание, или делала выпад вперёд и тут же отскакивала обратно.

Чёрный волк двинулся ко мне. И тогда я заметил, что под его чёрной шерстью действительно видно, как перекатываются его мышцы. Голова у него была опущена, морда искажена рычанием, глаза неотрывно следили за мной. Я пригнулся, готовясь к тому, что будет дальше. Я сделал третий вдох, и, как понял секунду спустя, именно он меня и спас, когда волк прыгнул. Я ударил топором и впервые за много лет промахнулся – зверь уклонился. В моей защите открылась брешь, и волк мгновенно ею воспользовался, бросившись к моему горлу и сбив меня с ног.

Мы оба рухнули на землю, но я чувствовал лишь чудовищное давление на шее, словно её сжимали раскалённые тиски. Я среагировал инстинктивно: схватил волка за голову, не давая ему дёрнуть ею назад и вырвать мне горло, а другой рукой нащупал топор и вслепую рубанул в сторону его головы.

Я ударил дважды. Первый удар вышел неудачным: лезвие легло под плохим углом и лишь скользнуло по густой шерсти волка. Но теперь я знал, где именно находится голова, поэтому перехватил топор удобнее, и, пока огромный зверь вдавливал меня в покрытую снегом землю, вырывался из моей хватки и пытался разорвать мне горло, второй мой удар лёг точно в цель. Лезвие вошло в голову волка, тот заскулил, но лишь сильнее сжал челюсти.

Третий удар решил дело. Я почувствовал, как давление на моём горле заметно ослабло, когда зверь попытался отойти. Я позволил ему, фактически запихнув уже свободную руку ему в пасть, чтобы он не передумал и не попытался закончить начатое. Волк отскочил от меня, словно обжёгся, а я кое-как поднялся на ноги, прижав ладонь к шее, чтобы остановить там сочившуюся кровь. Раз я всё ещё был жив, сонную артерию он не прокусил. Но казалось, крови из шеи у меня идёт очень много.

Снег окрасился в красный – моей кровью и волчьей. Зверь смотрел на меня, его шерсть была залита кровью, а я увидел, что попал прямо над одним из его золотых глаз. Он зарычал на меня, и я зарычал в ответ, перенося вес перед новой атакой. Остальные волки щёлкали зубами, и я тяжело сглотнул...

Но чёрный волк отвернулся.

Ни сигнала, ни какого-либо другого знака не было – он просто развернулся и побежал, а остальные тут же бросились следом. Я тяжело опёрся на топор, всматриваясь во тьму и пытаясь услышать, куда они направились, чтобы понять, не уловка ли это. Но через несколько секунд стало ясно, что стоять здесь у меня просто нет времени. Кровь стекала по моему предплечью и телу, а штаны мои насквозь промокли.

Тяжело сглотнув, я быстро принял решение. До неё было дальше, зато на ферме никто ничего не знал о лечении. Порез у нас прижигали или набивали грязью, чтобы замедлить кровь. В моём состоянии такое с равной вероятностью могло просто меня убить. Поэтому я повернул к домику Морриган и пошёл. Каждый мой шаг отзывался вспышкой боли в ноге, но к боли я привык. В такое время с ней приходилось жить. Как и с необходимостью постоянно доводить себя до предела.

За мной в сгущавшемся снегу оставался след из красных отпечатков. Я не мог понять, сколько крови потерял, но голова у меня уже начинала кружиться. Я проигнорировал это и упрямо шёл дальше, пока между деревьями не заметил мерцающий огонёк, который, надеюсь, был не тем самым светом, к которому, как все говорят, нельзя идти. Я выдохнул долго и хрипло, продолжая двигаться по знакомой тропе, которую сам и протоптал, пока наконец не увидел построенный мною домик. Он был небольшим, с покатой крышей и огороженным местом под маленький огород, но в целом крепким.

Добравшись до него, я слегка пошатнулся и забарабанил кулаком в дверь. С другой стороны почти сразу отозвались:

— Убирайся, глупец...

Дверь распахнулась. Морриган была одета в тёплые меха, на её лице застыло раздражение. Но стоило ей увидеть меня, как оно мгновенно сменилось удивлением, а затем беспокойством.

Я сумел слабо улыбнуться:

— Прости за беспокойство, — сказал я, когда мои ноги начали подкашиваться, а зрение моё померкло.

Последнее, что я увидел, – это стремительно приближающийся пол. Ударился ли я о него или Морриган успела меня подхватить, оставалось только гадать.

Сознание возвращалось ко мне медленно, накатывая и отступая, словно прилив. Иногда я слышал, как люди разговаривают, но никак не мог разобрать слов. Потом меня снова затягивало в беспамятство, пока в какой-то момент я просто не открыл глаза.

Я чувствовал, что вокруг моего горла что-то обмотано, а моя кожа была будто липкой. Но во рту всё было ещё хуже: будто язык казался губкой, впитавшей всю влагу внутри. Я лежал на кровати и слышал потрескивание огня. Попытавшись повернуть голову, я почувствовал вспышку боли в мышцах шеи и тут же отказался от этой затеи. Открыв глаза пошире, я скосил взгляд и увидел очаг.

Перед чёрным котлом стояла Морриган, бросая внутрь пучок трав. В стороне, к моему удивлению, находился Хави. Он стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, внимательно наблюдая за работой Морриган. Потом он взглянул на меня и...

— Зигфрид! Ты очнулся! — воскликнул он и бросился ко мне. С глазами как блюдцами Хави осмотрел меня. — Что случилось?

Я набрал во рту слюны, собираясь заговорить, но Морриган оттеснила Хави:

— Подвинься, болван. Ему нужна вода, — сказала она и протянула мне чашку. Я несколько мгновений с подозрением смотрел на воду, чем заслужил ухмылку от неё. — Талый снег, — пояснила она, прекрасно понимая, в чём дело.

Я сделал глоток и сразу почувствовал облегчение, словно пылавший внутри меня огонь наконец залили водой.

— Волки, — прохрипел я.

Хави кивнул:

— Мы нашли тела.

— Был один большой. Очень большой. Чуть меня не прикончил, — сказал я, осторожно проверяя состояние своего тела. Плечо казалось скованным, нога тоже. — Сколько я...?

— Ты пролежал целый день. В моей кровати, — ответила Морриган с таким видом, будто это страшно её раздражало. Но всё же не настолько, чтобы заставить меня спать на полу. — Ты ввалился ко мне полумёртвым. И мёртвым бы и остался, если б не я. Это уже второй раз, когда я спасаю тебе жизнь.

Я хмыкнул:

— Должен тебе.

Хави виновато отвёл взгляд, а Морриган резко повернулась к нему и одарила уничтожающим взглядом:

— Видишь, придурок ты недалёкий? Я ничего не сделала твоему брату, кроме того, что помогла ему. Ещё раз обвинишь меня в том, что я кого-то околдовала, и сам окажешься проклят, — рявкнула она, и Хави заметно побледнел.

Я снова хмыкнул:

— Морриган ничего такого не сделает, — с трудом выдавил я, отводя словесный удар от Хави, пока тот не решил сбежать куда-нибудь за холмы. — Все целы?

Хави кивнул:

— Со всеми всё хорошо, и с животиной тоже. Волков освежевали, так что на зиму у нас прибавилось мяса. Тормонд вместе с трэллами продолжает корчевать деревья... Как ты себя чувствуешь, Зигфрид? Я не привык видеть тебя лежащим в постели.

Я посмотрел на Морриган и увидел, как её губы сжались в тонкую линию:

— Шрамы у тебя останутся, но пока слишком рано говорить, насколько они повлияют на твою подвижность. Чтобы исцелиться, нужно хотеть исцелиться. Одни мои травы и молитвы всю работу не сделают.

— Принесём козу в жертву богам, чтобы помочь тебе поправиться, — сказал Хави, и я кивнул. Потеря козы будет болезненной – из молока всё-таки можно было делать сыр, а он идеально подходил для зимы, – но жертву нужно принести, и я не собирался оскорблять богов чем-то недостойным.

— Тот волк... его послали боги. Иначе и быть не могло. Он был вдвое крупнее остальных, а ещё чёрный, как Фенрир, — сказал я, сделал ещё глоток воды и начал осторожно сдвигаться назад, пока не сумел сесть. — Боги хотели напомнить мне, что я вовсе не неуязвим, — я глубоко вдохнул. — И отлично с этим справились, — признал я.

С людьми драка была грязной и неслаженной. Когда оказываешься в самой гуще, они мешают друг другу, и это уже половина победы. Просто потому, что люди не хотят умирать.

Ну а когда ты оказываешься прямо перед ними, орёшь и весь покрыт кровью, большинство людей старается скорее отступить, чем прикончить тебя, или просто начинает беспорядочно размахивать оружием. Они сражаются, чтобы выжить, а не чтобы убить врага. Волки же действовали как единое целое. Каждый помогал свалить меня – либо отвлекал, либо атаковал вместе с другими. А тот чёрный волк...

С тем волком... что-то в нём было не так. От слова совсем. Он вёл себя неестественно. Так чем же ещё это могло быть, если не знаком богов? Может, испытанием Одина или Тора, чтобы я доказал им свою силу и заодно вспомнил, что всего лишь человек? Я был им за это благодарен. Шрамы останутся мне напоминанием, которое я никогда не забуду, и не дадут мне погибнуть из-за той же глупой ошибки.

— Богам вовсе не обязательно было насылать на тебя стаю волков. Могли просто посмотреть, как мы в очередной раз выбиваем из тебя всю дурь, — сказал Хави, и его плечи расслабились: теперь, увидев, что со мной всё в порядке, он наконец отпустил напряжение.

Морриган, впрочем, успокаиваться не спешила.

— Ступай отсюда, — сказала она, отгоняя его рукой. — Ему нужно отдыхать, а с тобой, заламывающим руки и нависающим над ним, никакого отдыха не будет.

Хави посмотрел на меня, и я слегка кивнул, тут же получив за это вспышку боли. Отдых мне действительно был нужен, да и один вопрос я не хотел задавать при остальных.

— Скоро снова буду на ногах. Скажи остальным, чтобы не волновались, — сказал я.

Хави в последний раз посмотрел на Морриган и вышел. Дверь закрылась, а я вздохнул, поджав губы от боли. Морриган посмотрела на меня, и я несколько мгновений вглядывался в её глаза.

— Прости за них. Они просто... не понимают, — сказал я.

На её лице на мгновение мелькнуло удивление, прежде чем она пренебрежительно фыркнула:

— Будто мне есть дело до слов пустоголовых дураков, — полностью отмахнулась она от этой мысли. — А тебе, возможно, стоит подумать о том, что полночь – не лучшее время для прогулок. Зимой многие звери голодают. С таким же успехом мог бы обмазаться мёдом и поджарить себя над открытым огнём, — отчитала она меня, усаживаясь рядом.

Её руки грубо ухватили меня за подбородок и приподняли голову, чтобы проверить повязки на шее.

Она одобрительно хмыкнула:

— Кровь остановилась, значит, ни одна крупная жила не разорвана и не прокушена. Можно было бы назвать это благосклонностью богов, но я подозреваю совсем иное. Я видела, как ты в одиночку корчуешь пни. Твои раны настолько лёгкие потому, что мышцы у тебя плотнее, чем у обычного человека, — изложила она свою теорию и как-то странно посмотрела на меня.

В её голосе звучало подозрение. «Дубовая кожа» оказалась Даром, которым я пользовался куда чаще, чем когда-либо ожидал. Вероятно, она спасла мне жизнь не меньше, чем Морриган. Я не осмелился ни подтвердить, ни опровергнуть её догадку – Мудрая Женщина сразу понимала, когда я лгу, а обладала ли Морриган той же магией, я не знал.

— Через сколько я смогу снова работать? — спросил я.

Морриган задумчиво нахмурилась:

— Чтобы плоть срослась? Неделя. Может, две... Мне тебя к кровати привязать? — спросила она, явно не порадовавшись моей кислой физиономии. — Поступи как любой другой человек с рабами и оставь работу им, болван.

Я мрачно нахмурился и глубже опустился на кровать.

— Они там до смерти замёрзнут, — недовольно пробормотал я.

Две недели? Да это почти вечность. Я ведь как раз шёл по плану с расчисткой нового участка и подготовкой к весне... этот проклятый волк. Я почти надеялся, что он всё ещё где-то поблизости, чтобы я мог убить его и носить его шкуру как грёбаный плащ – вот настолько он мне досадил.

Морриган закатила глаза так сильно, что появилась вполне реальная опасность, что они выпадут у неё из головы.

— Тогда купи ещё, — сказала она так, словно это было совершенно очевидно.

— Рабы не перестают быть людьми только потому, что стали рабами, — возразил я.

По взгляду Морриган было ясно, что разницы она не видит. Или видит, но ей всё равно. Для лекаря она не слишком высоко ценила жизнь. И это лишь подчёркивало тот факт, что, будь на моём месте кто-то другой, она, скорее всего, просто оставила бы его истекать кровью.

— У меня нет свободных денег. Всё вложено в ферму. Нам нужен хороший год, — вздохнул я.

Услышав это, Морриган поджала губы. Она тяжело вздохнула, причём я прекрасно видел, что делает она это напоказ.

— В таком случае я не стану возражать против того, чтобы проследить, как бы твоя собственность не передохла, когда они неизбежно изобретут очередной способ убиться, — предложила она без особого энтузиазма.

— Какая щедрость, — легко заметил я, хотя мне всё равно это не нравилось.

Сам я тяжёлой работы не боялся. Моё тело подходило для неё куда лучше обычного, не говоря уже о наградах за задания. А для трэллов это будет просто изнурительный труд ради самого труда. Они не получат тех же преимуществ от процветания фермы.

Тяжёлый труд должен вознаграждаться.

— Моя щедрость безгранична, — ответила Морриган и откинула одеяло, открывая мою ногу.

Она осмотрела наложенную повязку там и осторожно отогнула край, под которым обнаружился... мёд. Разорванная плоть была стянута толстой нитью и щедро смазана мёдом, а с другой стороны повязки лежала рыбья кожа. Заметив мой взгляд, она пояснила:

— Мёд защищает от заражения, а рыбья кожа нужна из-за масел. Она поможет со шрамами, чтобы зажившая плоть не стала тугой и ломкой. Однако, как я уже сказала, само восстановление зависит от тебя. Если хочешь вернуть полный диапазон движений, придётся хотеть вернуть его полностью, — подчеркнула она и снова наложила повязку.

Боги помогают тем, кто помогает себе сам.

— Ты хороший лекарь, — заметил я.

Морриган тихо фыркнула, хотя я всё же заметил, что похвала ей понравилась.

— Всё благодаря моей матери, — ответила она с лёгким пожатием плеч.

— Как она, кстати? Ей без тебя там не одиноко? — спросил я, пока Морриган проделывала то же самое с другой раной, наклонившись надо мной и осматривая моё плечо. Там повреждения выглядели гораздо аккуратнее – почти прямые линии.

Морриган цокнула языком:

— Сомневаюсь. Просто приютит очередную дочь, когда какая-нибудь приблудится, — равнодушно ответила она. В её голосе не было ни капли привязанности. — Если бы всё зависело от неё, та лачуга навсегда осталась бы моим домом. «Таков наш путь» – вот что говорила она. А меня совершенно не прельщает убогое существование, где я варю любовные зелья для пустоголовых девиц или рассказываю мужикам, что нужно сделать, чтобы у них перестало жечь, когда они мочатся.

Хах.

— Или убеждать родителей, что их сын не одержим нечистым духом, — добавил я.

Она тихо усмехнулась:

— Я до сих пор не вполне уверена, что ты не одержим, но мне всё равно, — призналась Морриган. — Для меня это ничего не меняет. Наши судьбы связаны. Значит, придётся следить, чтобы ты не умудрился себя прикончить. Поэтому твои тайны я буду хранить как свои, а твои интересы станут моими, — сообщила она, поднимаясь и нависая надо мной. Золотые глаза смотрели на меня с чем-то почти похожим на теплоту, хотя настороженность в них всё ещё никуда не исчезла. — По крайней мере, пока ты не докажешь, что недостоин моей помощи.

Я удобнее устроился на кровати, наконец позволяя себе отдохнуть:

— Тогда я никогда не докажу, что недостоин.

Понадобилась неделя, чтобы мои раны закрылись и плоть моя срослась, но из-за швов мне пришлось ждать ещё три дня, прежде чем я смог снять повязки. Вставать я начал раньше, когда боль заметно ослабла. Правда, ничего толком делать я всё равно не мог – иначе швы разошлись бы. Всё это время я развлекал себя общением с Морриган, к её немалому неудовольствию. Скука действительно убивала разум, так что заниматься хоть чем-нибудь было необходимо.

Сначала мы сыграли несколько сотен партий в хнефатафл. Потом быстро перешли к загадкам, в которых я оказался совершенно ужасен. После этого она начала показывать мне травы и грибы, называла их и рассказывала, для чего они нужны. Своими знаниями она делилась неохотно – наверное, потому что считала именно их источником своей ценности для меня, – но всё равно я успел узнать немало.

Братья продолжали начатую мной работу и за полторы недели расчистили большую часть участка примерно в сорок соток. Несколько десятков деревьев были свалены и очищены от ветвей. Я занялся резьбой по дереву, чтобы заодно набирать опыт Ремесла. Морриган часто замечала, что я не бываю доволен, если ничем не занят, и сам я никогда не осознавал этого настолько отчётливо, пока она не указала мне на это.

Все тринадцать лет моей жизни вращались вокруг повышения моих характеристик. Я всегда старался заниматься чем-нибудь, что принесёт опыт. Дрался с братьями, мастерил ловушки, выполнял работу по дому. Я постоянно что-то делал. Для всех остальных зима была почти временем отдыха, но я не мог успокоиться, пока каждый час каждого дня не был занят чем-нибудь полезным.

И как только мне позволили вернуться к работе, я с удвоенной энергией снова погрузился в ежедневный труд. Оставшиеся деревья на участке были срублены, пни выкорчеваны, а новая пашня подготовлена к весне. Количество дерьма, которое я закопал в землю, было поистине эпическим. Закончив с этим, я обратил внимание на огромный избыток древесины. Всё на дрова не пустишь, да и резьба по дереву почти никак не уменьшала десятки сложенных рядами стволов.

Поэтому я занялся улучшением фермы. Построил загон для животных побольше. Вокруг полей поставил высокий забор, чтобы не пускать волков – те, что напали на меня, больше не возвращались, но, если всё же вернутся, облегчать им задачу я не собирался. В домике Морриган появился деревянный пол, а к самому домику я проложил каменную дорожку, к её немалому раздражению. С остальных брёвен я снял кору и начал распускать их на доски, чтобы было проще продавать в Алабу.

Дни складывались в недели, а моё тело продолжало заживать. На плече у меня остался неприятный шрам, но хуже всего выглядел след на моей шее. Из-за него Хави и Тормонд начали звать меня Поцелованным Волком. Очень скоро моя слабость, появившаяся после полутора недель безделья, сменилась новой силой, когда я окончательно восстановился. Сначала всё шло медленно, но я пришёл в форму. А вскоре я начал доказывать, что стал ещё лучше, чем прежде.

К тому времени, когда снег перестал падать и зима впервые отступила, я достиг новых рубежей в Управлении, Учёности и Военном деле.

Кузнечное дело почти не использовалось, потому что необходимые для него приблуды стоили дорого, но они были обязательным условием. В Ремесле мне предложили три варианта: «Раннее скандинавское кораблестроение», «Основы земледелия» и «Основы строительства». С первым всё было понятно, а вот два последних требовали пояснений. Земледелие позволило бы создавать примитивные механизмы для работы на ферме – в описании в качестве примера показывалась сеялка, которая, как я надеялся, заметно ускорит засев полей. Строительство же обучило бы меня более продвинутым способам возведения зданий, например утеплению или устройству надёжного второго этажа.

Глубина знаний Одина превосходила всё, что я мог вообразить. Само строительство длинных кораблей было тщательно охраняемым секретом, передаваемым от мастера к ученику, но слово «Раннее» подразумевало существование более совершенных вариантов. Из будущего. Если одни только «Основы земледелия» и «Основы строительства» могли полностью изменить работу фермы, то как выглядели продвинутые Земледелие и Строительство? Я даже представить не мог.

Я остановился на Земледелии. Кораблестроение казалось куда интереснее, но настоящей необходимости в нём не было. В конце концов, у ярла Хоррика имелись вполне исправные корабли, которыми можно было пользоваться. Вот если их потопят или серьёзно повредят – тогда да, другое дело. А пока это было бы пустой тратой вложений. Строительство выглядело более полезным выбором, но, учитывая размеры моей фермы и то, что строителем по ремеслу я не был, Земледелие всё равно имело больше смысла.

Во второй раз я достиг рубежа в Естественных знаниях. Германский язык был полностью освоен, и теперь я говорил на нём свободно, словно учил его с рождения. Благодаря этому у меня появились три навыка на выбор – оставшийся с прошлого раза «Алхимик», а также «Навигация» и «Первая помощь». «Алхимик» позволил бы мне перегонять вещества и со временем создавать всякие средства вроде настоек. С «Первой помощью» всё было понятно. «Навигация» обучила бы меня методам точного ориентирования как на суше, так и на море.

После нападения мой выбор по очевидным причинам пал на «Первую помощь». Некоторые полученные знания казались загадочными – я совершенно не понимал, почему кипячение ножа перед тем, как вырезать застрявший в человеке наконечник стрелы, должно снижать риск заражения... но кто я такой, чтобы оспаривать мудрость богов? Эти знания могли спасти не только мою жизнь, но и чужую. А дополнительное очко навыка Учёности, полученное за достижение пятого уровня характеристики, я вложил в «Навигацию». В дальнейшем она будет невероятно важна.

«Управление имуществом» в ветке Управления достигло первого рубежа и предложило мне выбор между «Богатством земли» и «Богатством руд». Оба варианта давали карту всех моих двадцати гектаров: первый навык показывал мне, где находится наиболее плодородная почва, второй – где залегают какие-нибудь рудные жилы, например железо или, возможно, что-нибудь более ценное вроде серебра или золота.

Добыча руды была опасным делом – гномы, трудившиеся под горами, ревниво охраняли свои богатства. Если бы я обнаружил хороший источник какой-нибудь руды, мне пришлось бы идти к ярлу и просить его договориться с гномами от моего имени, как делали все, когда находили драгоценные металлы или камни. В зависимости от того, о чём ярл Хоррик сумел бы с ними договориться, ему могло оказаться выгоднее просто отобрать у меня ферму.

Давать ему хоть малейший повод для этого я не хотел, поэтому выбрал «Богатство земли». В первую очередь я всё-таки был земледельцем.

Последним оставалось Военное дело. Я получил ещё один навык Физической формы. Из прежних вариантов оставался «Острый глаз», а двумя новыми были «Быстрое исцеление» и «Чуткий сон». Первый вдвое сокращал время восстановления после ранений, второй позволял обходиться всего четырьмя часами сна в сутки. «Чуткий сон» выглядел крайне заманчиво хотя бы потому, что давал мне больше часов для работы. Но я всё же выбрал «Быстрое исцеление». Оно было ситуативнее и требовало сначала получить ранение, однако после полутора недель, проведённых в постели, я просто не мог заставить себя выбрать что-нибудь другое.

С новыми навыками я продолжил работать до последних дней зимы. В преддверии весны я изготовил сеялку. Потом сделал ручное устройство с металлическими зубьями, чтобы прочёсывать шерсть с овец. И наделал ещё множество других вещей, облегчавших повседневную работу.

А потом однажды я понял, что проработал всю зиму напролёт, потому что из-под снега начала проступать зелень.

Вернулась весна. А вместе с ней вернулось ещё больше работы.

Агро, мой тягловой конь, помогал пахать поля со скоростью, которой людям было не достичь. Сеялка тоже значительно ускорила дело, потому что теперь не приходилось всё делать вручную. Животных выпустили из загона пастись, поскольку вокруг владений уже стоял большой забор. Мы посеяли первый ячмень, а также репу, лук, рожь и капусту. Овёс всё ещё сидел в земле после зимней спячки, зато озимую рожь быстро собрали и снова засеяли. Даже с дополнительными сорока сотками мы закончили на несколько дней раньше срока.

Моя телега постепенно заполнялась самыми разными товарами – вырезанными мной вещами, досками, продуктами, поделками трэллов и братьев, которыми они коротали время, а также шкурами зверей, добытых за зиму. В целом для первого урожая и первой продукции фермы получилось очень неплохо, и я собирался пораньше отправиться в Алабу на Сигурблот. На свой первый Сигурблот. Я надеялся попасть на рынок заранее, чтобы у меня было больше времени продать товары.

Однако, оставалось ещё одно дело.

— Вы хотите стать свободными? — спросил я трэллов на ферме по-германски, пока братья продолжали грузить телегу.

Вопрос, похоже, застал их врасплох. Все замерли и посмотрели на меня широко раскрытыми глазами.

— Я взял вас к себе в рабов, потому что мне нужна была помощь, чтобы поднять ферму. Теперь она уже налажена, так что причин оставаться рабами у вас больше нет.

— Ты заставляешь нас уйти? — спросил предводитель группы, которого звали Эбба.

В его голосе слышалось беспокойство, и, когда я покачал головой, напряжение его немного отпустило.

— Нет. Вы все можете остаться здесь свободными мужчинами и женщинами. Но если хотите уйти, я могу довезти вас до Алабу. И, может, дать немного припасов, если решите попытаться добраться до родины, — сказал я, поднимая мешок зерна и укладывая его в телегу, которая стремительно становилась всё тяжелее. Для всего груза места уже явно не хватит. — Я спрашиваю лишь потому, что не хочу продолжать держать вас рабами теперь, когда в этом больше нет нужды.

Эбба осмотрел ферму, поля с уже посеянными семенами, бродящих вокруг животных, а затем остальных, кому я задал тот же вопрос. Ответила в итоге Лютгард, единственная женщина среди взятых мной трэллов:

— Не могу говорить за остальных, но, если выбор правда за нами, я хотела бы остаться. Ты говоришь на нашем языке, поэтому жизнь здесь не так уж сильно отличается от дома. Мне здесь неплохо.

Несколько человек согласно кивнули.

Я посмотрел на Эбба, и тот тоже кивнул:

— Думаю, мы останемся. По крайней мере, пока, — добавил он, признавая, что когда-нибудь, по меньшей мере сам, всё же захочет уйти. И теперь он был совершенно свободен это сделать.

Я улыбнулся и уселся на телегу. Старое дерево застонало под моим весом.

— Тогда как ваш хозяин я дарую вам всем свободу. Присмотрите за фермой, пока я буду на Сигурблоте, — сказал я, обращаясь не только к ним, но и к старшему брату Тормонду, который оставался следить за хозяйством.

— Береги себя, младший брат. Жизнь на ферме подходит мне далеко не так хорошо, как тебе, — сказал он и протянул руку.

Я сжал его предплечье:

— Грязь отмывается легче крови.

Кивнув ему, я посмотрел на Хави и Кирка. Оба были готовы.

— Следи за лесом, — предупредил я Тормонда, прекрасно понимая, что на мою ферму могут напасть так же легко, как когда-то на родительскую.

Кальфа я до сих пор не видел, но, если именно он стоял за тем нападением, сомневаюсь, что нынешнее положение вещей его радовало.

Словно подтверждая мои мысли, я присмотрелся к линии деревьев и увидел Морриган, наблюдавшую за нашим отъездом. Я слегка кивнул ей и, кажется, заметил на её лице мимолётную улыбку... Но это уже не имело значения.

Потому что мы отправлялись в Алабу. Торговать. Заводить связи...

И узнать, куда отправимся в следующий набег.

Несмотря на мои надежды, когда мы въехали в Алабу, город уже вовсю кипел жизнью. Не так, как во время моего первого визита, но всё равно казалось, будто людей здесь раза в два больше, чем город вообще способен вместить. На меня посматривали с некоторым интересом, поскольку с высоты телеги и лошади я возвышался над толпой. Направлялся я к длинному дому, чтобы поговорить с ярлом – именно он мог разрешить мне поставить прилавок на рынке, и именно он мог купить мои излишки еды. Если по какой-то причине ему они не понадобятся, тогда мне можно будет попытаться продать их торговцам.

Один минус заключался в том, что заработанные деньги я всё равно не смогу оставить себе. Каждая унция серебра уйдёт ярлу в счёт свадебного дара за его дочь. И так будет ещё два или три года, пока она не станет женщиной в глазах людей. Оглядываясь назад, сделка для меня выходила довольно паршивая. Мне приходилось полагаться на набеги как на источник личного дохода, поскольку формально ферма пока вообще ничего мне не приносила.

Но заниматься ею всё равно стоило мне. Через несколько лет, когда я действительно начну зарабатывать на ферме, вся тяжёлая работа окупится.

— Поглядывай, не увидишь ли отца, ладно? — сказал мне Кирк, когда я спрыгнул с телеги, и плащ из волчьей шкуры опустился мне на плечи, едва не задев грязь. Каждую оттепель происходило одно и то же – тающий снег превращал всю землю в густую липкую жижу. Я понятия не имел, как люди терпят плащи, волочащиеся по земле. Да, выглядит это со стороны, может, чуточку красиво, но оно точно не стоит того, чтобы потом таскать на подоле полкило налипшей грязи.

— Ты тоже посматривай. Хотя они могут добираться сюда ещё несколько дней, — ответил я, кивнул братьям и оставил их у телеги. Держа путь к длинному дому, я увидел, что внутри уже собралась толпа. Я добрался до задних рядов и начал проталкиваться вперёд, но не успел далеко уйти, как услышал знакомый громогласный голос ярла Хоррика.

— Я услышал достаточно – обоих до этого видели пьющими вместе, а Биргера поймали на жульничестве. Это не убийство, — сказал он, к явному облегчению толпы, хотя, пока я пробирался вперёд, кое-где всё же послышалось недовольное ворчание. — Однако ты бежал с места преступления вместо того, чтобы остаться возле тела и объявить о своих намерениях...

— Я боялся за свою жизнь, ярл Хоррик! — возразил мужчина, и я как раз успел пробиться к передним рядам, чтобы увидеть, как ярл Хоррик мрачно на него смотрит.

— Как я уже начал говорить, такое нельзя оставлять без последствий. Наши обычаи существуют не просто так. Если б ты боялся мести, это я ещё мог бы понять, но нам пришлось тащить тебя сюда, пока ты брыкался и визжал как девчонка малая, вместо того чтобы самому прийти и по-мужски объяснить, что произошло. Поэтому город Алабу тебя поколотит. Участвовать будут все, без исключения, — с явным раздражением произнёс он, и одобрительный рёв толпы не смог полностью заглушить отчаянный стон осуждённого.

С таким же успехом это мог быть смертный приговор. Город был переполнен. Сам я ни разу не видел исполнения такого наказания, но приговорённому предстояло пройти сквозь живой коридор из людей, которые на каждом шагу будут бить его кулаками и ногами, швырять тухлую еду и камни.

Мужчину увели, а ярл Хоррик жестом позвал следующего. Вперёд вышел здоровяк.

— У тебя послание от короля Сигфреда. Есть какая-то причина, почему ты решил дождаться Сигурблота, а не передать послание раньше? — спросил он с явным недовольством. Притом настолько явным, что, похоже, вообще предпочёл бы не давать мужчине говорить, но убийства гонцов было вполне достаточно, чтобы начинались войны.

— Да, ярл Хоррик. Я пришёл говорить о франках и их короле, Карле Великом, — ответил мужчина, и хмурое выражение ярла Хоррика превратилось уже в настоящий оскал. — На юге король Видукинд вернулся в Саксонию, а саксонские ярлы подняли восстание. Король Сигфред пообещал отправить свои войска на помощь саксам, чтобы прогнать франков и их бога, — его голос разносился по длинному дому, и говорил он не только с ярлом Хорриком, но и со всеми нами.

Посланник кивнул в сторону человека на троне:

— Король Сигфред уже давно уважает твою независимость, ярл Хоррик. Поэтому он просит тебя присоединиться к нему. У франков полно богатой добычи! Их женщины мягкие, а сами франки слабы...

— Будь оно и правда так, твоему королю не понадобилась бы моя помощь. И уж тем более мою независимость он уважает лишь потому, что прекрасно знает: отнять её у меня он не сможет. Мои воины сильнее и храбрее! Если дело дойдёт до битвы, они с лихвой компенсируют разницу в численности! — заявил он, и толпа ответила восторженным рёвом на эту похвальбу.

Похоже, его независимость уже давно была камнем преткновения между ярлом Хорриком и королём Сигфредом. Ярл Хоррик владел обширными землями и имел достаточно верных ему людей, чтобы король не спешил объявлять войну ему ради этих владений. Что же до того, почему Хоррик был ярлом, а не королём, всё упиралось в одно: ему не присягали другие ярлы. А Сигфреду – присягали.

Посланник даже не запнулся:

— Именно поэтому король Сигфред хочет, чтобы ты отправился с нами! Чтобы сражался вместе с нами! Вместе мы будем непобедимы! — последние слова он буквально прокричал, и толпа взревела в ответ не менее громко, чем до этого поддерживала ярла Хоррика. От его внимания это явно не ускользнуло. — Честь, слава и богатство будут нашими!

В каком-то смысле это была битва характеров. И пока толпа с жадностью поглощала каждое слово посланника. Все любят, когда их хвалят. Всем нравится считать себя самыми сильными, умными и быстрыми, а ещё больше нравится знать, что так же о них думают другие.

Но подобное решение нельзя было принимать сгоряча. Истории между ярлом Хорриком и королём Сигфредом я не знал, поэтому не мог судить, что там происходило. Зато я понимал, что война – это не то же самое, что набег. В Алабу жило больше тысячи человек, а в прошлый набег отправилось всего пятьдесят воинов. Капля в море, по сути.

Война же означала куда более серьёзную мобилизацию. Сотни воинов. Целый флот кораблей. Еду, чтобы всех их кормить. И отсутствовать мы будем гораздо дольше – недели или месяцы вместо нескольких дней. Я не знал, какие армии способны выставить франки, но, полагаю, больше наших, раз Саксонию все описывали как огромную страну.

— Ты складно толкуешь, тэн Уббе. Ты дал мне много пищи для размышлений. Какое бы решение я ни принял, можешь быть уверен: оно будет тщательно обдумано, — сказал ярл Хоррик, выигрывая себе время. Тэн Уббе слегка кивнул, понимая, что на этом его возможность закончилась. Он развернулся и направился к выходу, по пути окинув взглядом меня и остальных. Правда, увидев шрам на моей шее, он задержал взгляд на мне чуть дольше, чем на других, но ничего не сказал и покинул длинный дом.

— На сегодня всё. Я решу, куда поведёт нас путь, после того как поговорю с богами. Если у кого-то остались нерешённые споры, обращайтесь к Законоговорителю, — сказал ярл Хоррик и отпустил всех жестом. Я уже собирался уйти вместе с толпой, но ярл заметил меня и подозвал к себе. Он подался вперёд на троне, рядом с ним сидела одна из его жён. — Похоже, зима у тебя выдалась насыщенная, Зигфрид.

Я криво усмехнулся:

— Насыщеннее, чем у большинства. Пара волков меня поцеловала, — сказал я, демонстрируя шрам на шее.

— Я видела немало укусов, но ни разу не встречала следа от волчьих зубов такого размера, — заметила его жена Ойдис, и я перестал вытягивать шею.

— Это был не обычный волк. Вдвое крупнее самого большого в его стае, — сказал я, жестом указав на бело-серую шкуру, лежавшую у меня на плечах. — Я выбил ему глаз, но он ушёл.

Ярл Хоррик усмехнулся:

— Значит, зверь и вправду был грозный, Поцелованный Волком.

Не думаю, что он до конца мне поверил. Или, по крайней мере, считал, что я преувеличиваю.

— Был. Я искал его всю зиму, но следов так и не нашёл. Если к тебе когда-нибудь придёт кто-нибудь с рассказом об огромном чёрном волке без одного глаза, дай мне знать. Я собираюсь вернуть ему тот поцелуй, что он мне оставил, — сказал я, и оба, несмотря на напряжение в комнате, слегка улыбнулись. — В остальном зима прошла продуктивно. У меня двадцать пять бушелей ячменя, пятьдесят – репы и лука, десять – чеснока. Ещё есть древесина, готовые доски, корзины, резные изделия и шкуры.

Пока я говорил, веселье на лице ярла Хоррика исчезло, сменившись предельной серьёзностью:

— Прежний хозяин этой фермы приносил мне вдвое меньше даже в те времена, когда ещё исправно платил положенное. И на человека, который морил себя голодом, ты не похож, — заметил он, окинув меня взглядом с головы до ног.

— Следующий урожай должен быть больше. Самая тяжёлая часть – то есть привести ферму в порядок – уже позади. Земля там щедрая, — ответил я, и ярл Хоррик коротко рассмеялся.

— Похоже на то. Всё привёз сейчас? — спросил он, поднимаясь. — И где остальные земледельцы? Сомневаюсь, что Кальф настолько горит желанием позволить тебе представлять деревню Лейра, — добавил он, и у меня появилось чувство, будто я чего-то не понимаю.

Я несколько мгновений переводил взгляд с него на его жену:

— ...Я... должен был прийти с кем-то ещё? — спросил я, и вместо раздражения жена ярла тихонько рассмеялась.

— Да, должен был. Твоя ферма относится к деревне Лейра, — сообщил ярл Хоррик.

— ...Относится? — переспросил я, пытаясь понять, когда именно мне должны были это объяснить, потому что никто этого не сделал. Насколько я знал, я был сам по себе.

Ярл фыркнул от смеха:

— О, ещё как. В следующий раз сначала иди в деревню. Там всю произведённую еду собирают вместе, а затем деревня отправляет людей продавать излишки. Так все получают одинаковую цену и никто не обвиняет других в обмане из-за того, что кому-то удалось найти покупателя получше. Личные же вещи можно продавать свободно, — затем он посмотрел на меня уже без улыбки. — Ты молод, но теперь мужчина. Такая ошибка простительна лишь один раз. Повторится – станешь изгоем в городе и в деревне.

Я кивнул, запоминая услышанное. Быть изгоем в деревне меня, если честно, волновало не особо. Я её даже не видел и ни с кем оттуда не знаком. А вот с городом всё было иначе. Так что придётся мне играть по правилам.

— Больше не повторится, — сказал я. Я даже не думал об этом с такой стороны. Да и вообще никогда толком не воспринимал себя частью какой-либо общины.

Ярл Хоррик наклонился ближе:

— Похоже, у тебя появился враг в лице Кальфа. Именно он должен был рассказать тебе обо всём и принять тебя в деревню, — сказал он и подмигнул. И только тогда до меня дошло, что меня намеренно подставили, чтобы я выглядел дураком. Злости я не чувствовал. Скорее... разочарование в себе за то, что так легко попался.

Хотя это было враньём. Я злился, да ещё как.

— Понятно, — напряжённо ответил я, лениво размышляя, не вызвать ли этого человека на поединок и не отрубить ли ему голову. Оскорбление нынешнее было недостаточно серьёзным, чтобы очертить квадрат, особенно если всё можно списать на честную ошибку. Ошибкой это не было, но Кальфу ничто не мешало утверждать обратное. И пусть боги вынесли бы свой приговор через того, кто выйдет из квадрата живым, смертные всё равно не перестанут чесать языками о причинах поединка.

Убить его было вполне допустимым ответом. Нужно было лишь сделать всё как положено – по правилам ярла и богов.

— Хорошо. Поверю тебе на слово, что все бушели полновесные, и куплю их по честной цене... а учитывая, что древесина внезапно стала гораздо ценнее, за доски дам особенно хорошо, — сказал ярл Хоррик, даже не упоминая размер платы. Да и смысла не было. По сути, он платил самому себе. Плоды моего труда с таким же успехом могли быть бесплатными.

— Спасибо, ярл Хоррик, — сказал я и кивком принял предложенную цену. Отец говорил, что одно из самых основных правил торга – ты должен иметь возможность послать вторую сторону целовать тебе сраку. Если не можешь этого сделать, значит, и торговаться тебе не с чего. А я точно не мог торговаться сейчас.

— Остальное продавай сам, — сказал он, снова привлекая моё внимание. — Найди хорошую цену. Сколько прибыли оставишь себе, а сколько пойдёт в свадебный дар моей дочери, решай сам, — добавил он, и я сразу почувствовал очередное испытание.

Он хотел посмотреть, насколько выгодно я сумею сторговаться? Или проверить, сколько серебра я предпочту прикарманить вместо того, чтобы вложить в свадебный дар?

— Советую торговаться побыстрее, Зигфрид. В ближайшие дни времени будет мало, — сказал он и серьёзно посмотрел на меня, недвусмысленно намекая, к чему всё идёт. Я на мгновение замешкался, а затем кивнул, показывая, что понял.

В Алабу оттепель отмечали по-разному. Люди не только продавали свои товары, но и пили, встречаясь с теми, кого не видели месяцами или даже годами. Родственники встречались с родственниками, старые друзья наверстывали упущенное и так далее, и тому подобное. Поскольку остальных членов моей семьи в городе не было, а из Айварстеда я никого не заметил, моё внимание переключилось на состязания.

Бой был способом заслужить почёт у богов, а состязания – способом обрести почёт в глазах людей. По всему городу проводились разнообразные игры и соревнования вроде загадок, которых я избегал так же старательно, как и поэзии, но были и куда более физические испытания, которые привлекали меня сильнее. Перетягивание каната, борьба, метание камней и подъём камней. Именно в последнем я и решил поучаствовать.

Передо мной лежали округлые камни разных размеров и веса. Напротив них стояли старые круглые подставки разной высоты. Камни варьировались от размера человеческой головы до такого, что занимал бы голову, грудь и плечи взрослого мужика. Всего было двенадцать камней, которые требовалось как можно быстрее поднять и установить на деревянные подставки, соревнуясь ещё с дюжиной мужчин, каждый из которых тоже хотел выиграть первым.

Толпа кричала и приветствовала нас, пока зазывала объявлял начало состязания. Люди делали ставки, и я пожалел, что сам не поставил на себя. Можно было бы заработать немало серебра, потому что я был на голову, а то и на плечи ниже всех остальных и безусловно самым молодым среди участников.

— Участники! На места... приготовились... начали! — крикнул зазывала, и мы все рванули к первой подставке.

Ни у кого с первым камнем проблем не возникло. Если подумать, он был не таким уж тяжёлым. Второй весил примерно в полтора раза больше, но и его без особого труда водрузили на деревянный столб. Третий был ещё в полтора раза тяжелее второго, так же как четвёртый, пятый и шестой. Примерно на середине состязания некоторым участникам уже стало трудно поднимать камни и устанавливать их на подставки.

За зиму моё тело привыкло к тяжёлому труду. По годам я был молод, но обладал силой взрослого мужика. Главной проблемой для меня оставался рост. И всё же, пока некоторые начали мучиться уже с шестым камнем, я быстро перешёл к седьмому, потом восьмому и девятому, к немалому удивлению ревущей толпы. Чем тяжелее становились камни, тем выше были подставки, и больше всего хлопот мне доставил десятый. Мне пришлось начинать поднимать камни над головой, чтобы поставить их сверху.

В руках, груди и спине у меня приятно жгло, когда я перешёл к одиннадцатому камню и понял, что заметно вырвался вперёд. Один мужик уронил девятый камень, тот свалился с подставки, и участника сняли с соревнования. Единственный другой мужик, дошедший до десятого, с трудом поднимал его, весь покраснев от напряжения. Одиннадцатый камень мне пришлось поднять над головой, и я едва не опрокинул подставку, но она устояла, позволяя мне перейти к последнему камню.

Когда я водрузил его на подставку, толпа взорвалась криками, а боги наградили меня Доблестью и Престижем. Меня тут же окружили ликующие люди, и я увидел широкую улыбку Кирка.

— Ты сделал меня богатым, Зигфрид! — прокричал он, дав понять, что не забыл поставить на меня. Я улыбнулся в ответ, пока со всех сторон меня хлопали по спине и плечам.

— Молодец! Молодец! — услышал я чей-то крик и, обернувшись, увидел мужчину примерно возраста Тормонда, то есть ему уже исполнилось двадцать. Даже одного взгляда хватало, чтобы понять, кто он такой. Если его дорогая одежда ещё оставляла сомнения, то поразительное сходство с ярлом Хорриком их окончательно развеяло. Сын ярла протянул мне руку для приветствия, и, когда мы сцепились предплечьями, его ладонь почти полностью обхватила мою руку. — Я Торфинн Хорриксон. А ты тот самый мужчина, который женится на моей младшей сестре. Вижу, рассказы о тебе не преувеличены.

— Для меня честь познакомиться с тобой, Торфинн, — ответил я, застигнутый врасплох и потому по привычке выбрав вежливость. Я просто не знал, как ещё себя вести. С ярлом Хорриком я сражался бок о бок и, пусть не слишком близко, всё же был знаком. А вот его старшего сына Торфинна я совершенно не знал.

— Взаимно, Зигфрид, — ответил он, после чего посмотрел на другого мужчину. Высокого, широкогрудого, с животом, натягивающим ярко-красную тунику. Густая борода совпадала цветом с его каштановыми волосами. Он смотрел на меня сверху вниз глазами, которые казались чуть слишком проницательными. — Хочу познакомить тебя с моим хорошим другом. Это Кальф, — представил его Торфинн, и все мысли о том, чтобы вызвать этого человека на хольмганг, мгновенно вылетели у меня из головы, когда я понял, что Кальфа только что назвали другом Торфинна.

— А ты похож на Эрика, — отметил Кальф, протягивая руку. Я лишь мгновение смотрел на неё, прежде чем всё же сцепил с ним предплечья и сжал его сильнее, чем требовалось, отчего его глаза едва заметно расширились. — И ты тоже. Кирк, если не ошибаюсь?

Кирк выпятил грудь:

— Да, не ошибаешься, — произнёс он, и по тону его было ясно, что он тоже понял, кто перед нами. Похоже, не я один не спал, когда родители обсуждали нападение на ферму.

— Кальф – один из крупнейших фригольдеров во владениях моего отца, — начал Торфинн, похоже, заметив зарождавшееся между нами напряжение.

Кальф выглядел совершенно спокойным и ничуть не удивлённым. Чего нельзя было сказать о Торфинне. Он что, не знал, что его друг пытался убить всю нашу семью? Стоило ли мне ему рассказать? Но доказательств никаких у меня не было. Жаль, что рядом нет отца. Он бы знал, как поступить.

— И пусть отец этого вслух не говорит, — продолжил Торфинн, — его впечатлило, как ты всего за полгода поднял ферму. Поэтому я решил, что вам с Кальфом стоит познакомиться и обсудить... чем там вообще занимаются земледельцы.

В его голосе слышалась нотка, ясно дававшая понять, что просьбой это на самом деле не было. Кальф хотел узнать, почему наши фермы – что моя, что отцовская – дают настолько много. А после того, что он сделал, я скорее дождусь его смерти, чем поделюсь этой информацией.

— Да ничего особенного, — вмешался Кирк, скрестив руки на груди и прищурившись на Кальфа. — Осенью и зимой нормально так гоняли рабов, расчистили лес и получили больше земли под пашню.

Было очевидно, что Кальф этому не поверил, но Торфинн улыбнулся и хлопнул его по спине:

— Вот видишь? Я же говорил. Тебе просто нужно купить побольше рабов, — сказал Торфинн и слегка кивнул нам с Кирком.

— Да, пожалуй, — согласился Кальф, внимательно оглядывая нас обоих. Напряжение между нами всё нарастало, пока не протрубил рог, объявляя очередное состязание. — Вам стоит идти. Участвуйте в играх, пока ещё можете, — сказал он, и я отчётливо услышал угрозу в его голосе.

— Пока ещё можем? — резко переспросил я, и Кальф явно растерялся от того, что я сразу зацепился за последние слова.

— Пока вы молоды, — ответил за него Торфинн. — Доживёте до его возраста – только и будете жаловаться на больную спину да на то, что не так поспали. Да будут с тобой боги, Зигфрид. Они тебе понадобятся, потому что в перетягивании каната я собираюсь тебя победить, — со смехом сказал он и увёл Кальфа прочь.

Мы с Кирком молча смотрели им вслед. Потом мы переглянулись, и Кирк озвучил то, о чём думал я:

— Нужно рассказать отцу.

Несколько дней я провёл на рынке, продавая всё как безумный. Мои братья в этом тоже помогали. Товаров было много, и одни расходились лучше других. Шкуры раскупили почти сразу, стоило мне их выставить. Зима закончилась совсем недавно, и люди ещё не успели забыть холод. Резные деревянные изделия тоже продавались хорошо. Мебель – тоже. А вот корзины шли хуже, потому что на рынке их и без того хватало.

С каждой продажей я получал опыт Управления и Дипломатии. Крупная продажа продовольствия тоже засчиталась, хотя серебра в руках у меня от неё не прибавилось, и принесла больше опыта разом, чем я когда-либо получал прежде. Одной этой сделки совсем чуть-чуть не хватило на новый навык. Но спустя два дня мой прилавок заметно опустел, а карманы мои стали гораздо тяжелее. А с последней продажей я получил сразу два очка навыка.

Первое моё новое очко было в Дипломатии, в характеристике Переговоров. На выбор мне предлагались «Подвешенный язык» и «Распознавание лжи». Оба варианта были хороши: первый помогал не ляпнуть лишнего, второй – замечать, когда человек врёт. Учитывая обстоятельства, я выбрал «Распознавание лжи».

А в Управлении, в Экономических ресурсах, мне предложили «Оценку стоимости» и «Искажение стоимости». Первая позволяла мне при осмотре инстинктивно понимать, сколько стоит предмет. Вторая способность делала стоимость принадлежащих мне вещей более зависимой от чужого восприятия, позволяя мне немного завышать цену. Я выбрал «Оценку стоимости». Немного лишнего серебра, конечно, приятно, но не менее приятно не пройти мимо вещи, решив, что она ничего не стоит, когда на самом деле за неё можно выручить целое состояние.

В город стекалось всё больше людей, усиливая конкуренцию, но одновременно в обороте становилось больше денег. Уже ко второму дню я продал все товары, накопленные за зиму, и получил с этого неплохую прибыль. Всё ещё меньше, чем когда продавал кольчуги, но прибыль эта оставалась вполне достойной.

За это время я вновь встретился с отцом и Хальфданом, которые принесли новости с фермы. За зиму я стал дядей. У Брандра и Асты родился ребёнок, и, по всем словам, это был здоровый мальчик, которого назвали Арне в честь отца моего отца. Остальные передавали, что скучают по нам и любят нас. После полугода бесконечной работы на ферме было приятно снова их увидеть, несмотря на то что расстояние между нами было совсем небольшим. Одна только поездка в гости означала бы потерю целой недели работы.

Брандр остался дома заботиться о семье. А Хальдур, как оказалось, перебрался на другую ферму и работал там. Свадьба Хельги должна была состояться через несколько месяцев, так что мне требовалось приготовить подарок...

Странное это ощущение. Столько лет я прожил на семейной ферме, а всего за полгода почувствовал себя совершенно оторванным от происходящего.

Но до свадьбы оставалось ещё несколько месяцев. И всё сильнее казалось, что я всё равно на неё не попаду. Слухи о предложении отправиться на войну против франков уже разошлись повсюду. А поскольку прошлогодний набег на юг оказался настолько прибыльным, люди считали те земли невероятно богатыми. Естественно, о франках, которые будут эти богатства защищать, почти никто особенно не думал.

Общее мнение всё сильнее склонялось к войне. Ещё до официального решения намерения ярла Хоррика уже были известны. Его дружине и тэнам – к первым относился и мой отец – велели готовить оружие. Точить топоры, мастерить щиты, подготавливать хозяйства к долгому отсутствию и перед уходом постараться зачать жёнам ещё по одному сыну. В моём случае я отправил Кирка обратно на ферму за моим оружием, а отец сделал то же самое для Хальфдана.

Когда мы стояли в длинном доме на одном из балконов над битком набитой толпой, всё происходящее уже было простой формальностью.

— Тэн Уббе, я обдумал твоё предложение. Поначалу я решил, что это очередная попытка твоего короля лишить меня власти. О, как же давно он мечтает о городе Алабу... — сказал ярл Хоррик, и улыбка на его лице ничуть не смягчала яда в его словах. — Я обратился к богам, говорил с провидцами и искал знамение. Нерешительность мне несвойственна, но на этот раз я никак не мог поступить иначе.

Его улыбка стала шире:

— А потом сам Один послал мне знак. Я смотрел на свой город и увидел, как ворон облетел его не один... не два, а три раза, прежде чем взял курс на юг. Боги ясно объявили свою волю, и их голос услышан! Мы выступим вместе с королём Сигфредом на помощь саксам! Призыв к оружию уже разослан! Мир содрогнётся, а франки заплачут, завидев наше войско! — выкрикнул он и вскинул кружку с элем, а множество людей последовало его примеру, наполнив зал одобрительными криками.

Отец наклонился ко мне и заговорил, практически перекрикивая толпу, но я всё же едва разобрал его слова:

— Смотри внимательно, сын. Вот как нужно вести за собой людей, — сказал он и снова выпрямился. Я ничего не ответил.

Потому что ярл Хоррик солгал. Почти незаметно. Я бы точно не заметил, если бы специально не искал признаков лжи. Там была чуть изменившаяся манера речи в сочетании с одним жестом. Ярл Хоррик обычно не жестикулировал во время речи – его руки почти всегда оставались неподвижными.

Кроме того момента, когда он рассказывал о знаке богов. Никакого знака не было. Не было никакого ворона.

Решение идти на войну целиком принадлежало ему.

Подготовка к войне отнимала много времени. Сначала призыв к оружию должен был дойти до всех деревень и ферм, потом людям требовалось подготовиться, а после добраться до места сбора. Всех призывали приносить собственные запасы еды. Как именно собирались кормить всё войско, я понятия не имел, потому что к подобным обсуждениям меня не допускали. Знал я лишь одно: каждый здоровый мужик, которого могли отпустить из дома и без которого там можно было обойтись, отправлялся в Алабу на войну.

Я проводил время за тренировками. Спарринговался с воинами, которые постепенно прибывали в город, и доказывал им, чего стою. Те, кто меня не знал, видели лишь безбородого юнца, но после того, как распробовали мой сапог у себя в заднице, уважения становилось немножечко больше. Мой престиж медленно рос, понемногу прибавляясь. Отец выглядел довольным.

В Алабу собирался флот – самому ярлу Хоррику принадлежало больше двадцати кораблей, но его тэны привели собственные суда и воинов, доведя общее число примерно до семидесяти. Этого едва хватало, чтобы вместить тысячу воинов, стекавшихся в Алабу со всех владений ярла Хоррика. Я должен был плыть на флагмане вместе с ярлом Хорриком и отцом. Моих братьев распределили по другим кораблям, но сражаться мы будем вместе.

Прошло достаточно времени, чтобы я смирился с тем, что отправляюсь на войну. Нет, даже не просто смирился... я немного предвкушал её. Это был отличный шанс доказать себя – не только ярлу Хоррику, но и другим тэнам, ярлам и королям. Я мог прославить своё имя. Мешало мне лишь то, что ещё как минимум три тысячи воинов хотели ровно того же.

— Та девчонка на тебя пялится, — заметил Хальфдан, лёжа на земле после того, как я сбил его с ног. Он тяжело дышал. Мы тренировались за пределами города, потому что внутри становилось слишком тесно.

Я посмотрел в указанную сторону и увидел, что он прав. Девчушка действительно смотрела на меня. Сначала я подумал, что это Морриган, но ошибся. Эта девушка была младше. На несколько лет младше меня, со светло-каштановыми, почти светлыми волосами, в простом платье. В руках она держала круглый щит.

Я совершенно не представлял, кто она такая. Лицо не казалось мне особенно знакомым, но я точно где-то видел её раньше...

Поняв, что я её заметил, девушка направилась к нам, а следом за ней шёл огромный коренастый воин. Охранник.

Оу.

Это моя невеста.

Она спокойно подошла ближе, хотя по всё сильнее красневшим щекам я заметил, что с каждым шагом нервничает она всё больше. Остановившись чуть дальше, чем можно было дотянуться рукой, она сунула щит мне вперёд – доски на нём были попеременно выкрашены в красный и белый, умбон сходился в остриё, а по краю щита шла металлическая окантовка.

— Этот щит для тебя. Чтобы защищал тебя в грядущих битвах, — сказала Джилл так, словно заранее отрепетировала эту фразу. Затем на её лице мелькнуло сомнение. — Ты ведь будешь сражаться?

Я кивнул, бросил тренировочные топоры и обеими руками принял щит:

— Буду. Там, где битва будет самой жаркой, так что спасибо за дополнительную защиту, — сказал я, и она зарделась ещё сильнее, пока я проверял вес щита. Он оказался тяжелее привычного, зато сделан был гораздо лучше. Я открыл рот, собираясь продолжить, но Джилл внезапно развернулась и бросилась прочь так, словно духи Хель уже кусали её за пятки.

У меня отвисла челюсть. Я медленно поднял взгляд на мужчину, который охранял её и теперь смотрел вслед своей подопечной, удирающей куда подальше. Он встретился со мной взглядом и через мгновение слегка пожал плечами.

— Она стеснительная, — сказал он так, будто это объясняло произошедшее. А затем он просто ушёл следом за ней. Я посмотрел на удаляющуюся Джилл, затем на щит.

Когда Хальфдан никак не мог перестать ржать, я стукнул его этим щитом.

В следующий раз Джилл я увидел лишь в день отплытия. Предстояло провести обряды, то есть склонить богов благосклонно смотреть на уходящее войско. Устроили большой пир, хотя на фоне жертвоприношений он казался почти фоновым делом. Я стоял на рыночной площади среди людей, окружавших обнажённую женщину, чью наготу скрывала лишь краска на теле. Она была раскрашена в красный и чёрный, причём красным были нанесены сложные узоры и руны.

Над головой у неё переливалось северное сияние, мерцали бесчисленные звёзды и половина луны. Город освещали факелы, а бой барабанов и стук костей наполняли в остальном безмолвные улицы. Я видел семью ярла – самого Хоррика, двух его жён, Джилл, ещё одну незнакомую девушку и его старшего сына Торфинна. Они тоже были раскрашены, хотя всё ещё носили дорогую одежду.

В центре образованного людьми круга стояла третья и любимая жена ярла Хоррика, Ойдис. Она не шевелилась, а перед ней находилось корыто, сделанное из древесной коры.

Сначала к ней принесли курицу. Отработанным движением она перерезала ей горло и сцедила кровь в корыто. Потом вывели свинью, и Ойдис сделала то же самое. Потом козу. Затем быка. Остальные животные умерли почти без сопротивления, но быка удерживали десять мужчин, обвязав его тело толстыми верёвками, пока он лягался и пытался забодать любого, кто подходил слишком близко.

— Зигфрид Поцелованный Волком, — внезапно произнесла Ойдис, и её голос разнёсся над хриплым дыханием быка, а барабаны в тот же миг смолкли. — Выйди вперёд, — приказала она, и показалось, будто весь город разом посмотрел прямо на меня. Я шагнул вперёд, настороженно глядя на неё. Она не улыбнулась, но её взгляд чуть смягчился. — Именно ты сразишь быка, — решила она, и краем глаза я заметил, как ярл Хоррик нахмурился.

Похоже, этого не планировали. И это хорошо. Потому что я бы предпочёл заранее знать, если собираюсь делать нечто подобное.

Вперёд вышел мужчина в белом одеянии и протянул мне большой топор. Борода лезвия у него уходила вниз примерно на пятнадцать сантиметров, делая его широколезвийным топором. Лёгким толчком мужик направил меня к разъярённому быку, который начинал биться ещё сильнее с каждым моим шагом. Я отчётливо чувствовал на себе все взгляды, но не сбился с шага.

Я много раз наблюдал обряды своего народа. И сам много раз участвовал в них. Жертвоприношения ради богатого урожая, жертвоприношения ради удачи перед тем, как отец и остальные уходили в набег. Но это было немного иначе. Это была жертва ради всего войска. Любая моя ошибка могла стать дурным знамением. Знаком того, что боги не благословили этот поход. Или, что ещё хуже, что он противоречит их воле.

Поэтому я старался выглядеть уверенно, пока шёл вперёд. Бык, словно почувствовав приближение смерти, забился изо всех сил. Тот резко мотал телом из стороны в сторону, дёргал головой и громко ревел. Барабаны снова загрохотали, но даже они не могли заглушить шум, который производил зверь. А потом, без всякого предупреждения, один из мужчин, удерживавших ногу животного, потерял хватку. Верёвка выскользнула из рук, и бык тут же воспользовался открывшейся возможностью.

Он рванулся вперёд, сбив с ног ещё двух мужиков, после чего начал разворачивать рога в их сторону. Один закричал от паники, когда остриё рога устремилось ему в живот. Он бы погиб, но я поднял топор над головой и сделал последний шаг. Обрушив «Мощный удар», я попал точно в середину толстой бычьей шеи. Лезвие прорубило плотные мышцы, сухожилия и позвоночник с такой силой, что в конце замаха топор глубоко вошёл в землю.

Вместо того чтобы быть насаженным на рога, мужчина получил прямо на колени тяжёлую голову быка. Сам бык ещё мгновение продолжал стоять, словно не понимал, что уже мёртв, и его тело по инерции всё ещё пыталось завершить движение, чтобы забодать мужчину, пока наконец мощная туша не подломилась и рухнула грудой, а из обрубка его шеи хлынула кровь.

Мужчины в белом тут же подскочили ближе, подставляя чаши под рану и собирая кровь. Ойдис вышла вперёд, взяла одну из протянутых ей чаш и погрузила её в корыто с кровью, наполнив до краёв. Она ничего не говорила, но после смерти быка в каждом её движении появилась особая напряжённость. Ритм барабанов ускорился, люди били по ним всё яростнее. Ойдис передала чашу с кровью человеку в белом и приняла от другого связку сухих прутьев.

Окунув их в корыто и пропитав кровью, она повернулась ко мне:

— Боги благоволят тебе! Боги благоволят нам! — выкрикнула Ойдис и брызнула мне кровью в лицо. Люди в белом начали делать то же самое, окуная свои связки в кровь и окропляя сначала семью ярла, затем мою, после чего двинулись через всё войско, благословляя кровью принесённых в жертву животных каждого, кто встречался им на пути.

Люди радовались доброму знамению – могучему зверю, обезглавленному одним ударом. Они называли это предвестием грядущих битв.

Я лишь надеялся, что они правы.

Я надеялся, что, раз уж путешествую вместе с дружиной ярла Хоррика, пусть сам в неё и не вхожу, то хотя бы примерно буду понимать, что происходит. Но когда начался поход, я не понимал вообще ничего. Почти сотня кораблей вышла из Алабу под пожелания удачи от примерно тысячи семей, и мы отправились уже знакомым путём на юг, к Саксонии. Ветер всю дорогу был попутным, пока наконец мы не достигли устья той самой реки, возле которой стояла разграбленная нами деревня.

На душе у меня стало тяжело, когда мы проплывали мимо неё, а на берег там не вышел ни один человек. Я мог лишь надеяться, что жители поступили разумно и прячутся, но следы оставленных нами разрушений никуда не исчезли. И всё указывало на то, что деревню эту бросили. Я ничего не сказал, даже когда отец ободряюще положил руку мне на плечо. В прошлом году мы пришли сюда грабить саксов, а теперь направлялись их освобождать. Ирония во всей красе.

В конце концов, я оставался таким же неведающим, как и все остальные, когда после некоторого времени пути вверх по реке нам наконец приказали высаживаться. Корабли оставили под охраной сотни воинов, а остальные двинулись на запад. Если у ярла Хоррика и был какой-то план, делиться им он не собирался. Я вызвался в разведчики, но ярл Хоррик отказал, так что я продолжал оставаться в полном неведении.

Мне оставалось лишь послушно выполнять приказы – идти, разбивать лагерь, спать, сворачивать лагерь и снова идти. Так я и узнал, что армии передвигаются невероятно медленно. Каждый день мы проходили много километров, но казалось, будто на установку и сворачивание лагеря уходит больше времени, чем на сам марш. Прошло два дня, прежде чем один из разведчиков вернулся с незнакомым мужчиной, который, как выяснилось, прибыл из лагеря короля Сигфреда, находившегося примерно в дне пути.

И мы продолжили марш. Ещё через день мы добрались до лагеря с множеством палаток – из-за густого леса их было трудно разглядеть даже вблизи. Нас провели внутрь, и два наших войска объединились. Саксонские и датские воины долго разглядывали друг друга, а когда мы добрались до центра лагеря, я впервые повстречал сразу двух королей.

Они стояли перед открытой палаткой: это были двое мужчин обычного телосложения, но при этом резко отличавшиеся друг от друга. У одного были угольно-чёрные волосы, короткая борода вдоль линии челюсти, а вместо короны на голове железный обруч. Нос у него был несколько длинноват и явно когда-то ломался, причём не один раз. На плечах у него лежала медвежья шкура, под ней была кольчуга, а на поясе у него висел меч. Первый меч, который я вообще видел, – в Скандинавии они были редкими и дорогими. Меч служил знаком высокого положения и принадлежал важным тэнам, ярлам или королям.

Второй мужчина был старше. Густая бурая борода по цвету подходила к его коротким коричневым волосам. Глаза у него были ярко-зелёными, а на голове сидела золотая корона. На груди у него был застёгнут красный плащ с заколкой в виде дубового листа, а под ним виднелся чешуйчатый доспех. На ногах у него были дорогие кожаные сапоги и штаны, а на поясе, как и у стоявшего рядом мужчины, висел меч.

Я не понимал, кто из них кто, но всё быстро прояснилось, когда темноволосый сделал шаг вперёд, протянул руку и заговорил по-норманнски:

— Ярл Хоррик. Давно не виделись! Вижу, на наше приглашение ты откликнулся во всю силу, — сказал король Сигфред, сцепляясь с ярлом Хорриком предплечьями.

— Верно, такую возможность я упустить не мог, — согласился тот, кивнув королю Сигфреду, а затем посмотрел на короля Видукинда и тоже слегка склонил голову. — Я привёл тысячу воинов, и все из них жаждут франкской крови. В ваших посланиях почему-то не было сказано, сколько людей приведёте вы.

Король Сигфред слегка улыбнулся:

— Всего со мной две тысячи воинов. У короля Видукинда – пятьсот, — ответил он, так что вместе у нас было три с половиной тысячи человек.

Ярл Хоррик внешне никак не отреагировал, но я заметил признак. Он явно ожидал куда больше. И, признаться, я тоже. Как вообще получилось, что именно саксы выставили меньше всего воинов?

Саксонский король-мятежник улыбнулся:

— Их станет больше, — произнёс он на ломаном норманнском. — Знать саксонская... осторожна, — последнее слово он произнёс на германском, обращаясь к Сигфреду.

— Осторожна, — подсказал я по-норманнски и заслужил слегка удивлённые взгляды обоих королей и ярла Хоррика.

— Ты знаешь язык моего народа? — спросил король Видукинд уже по-германски, и я слегка кивнул. Это явно его обрадовало. — Тогда передай своему ярлу, что после нашей первой победы моё войско станет значительно больше. Знать запугана франкской жестокостью, а после прежнего неудачного восстания опасается, что и это закончится поражением, — приказал он с той лёгкостью, с какой говорит человек, привыкший, что ему подчиняются.

Я повернулся к удивлённому ярлу Хоррику и перевёл сказанное, отчего тот глубоко нахмурился.

— Ты говоришь о франкском гарнизоне в Зигибурге, — сказал он, и, хотя я совершенно не представлял, где это находится, перевёл его слова королю Видукинду.

Похоже, я сам вызвался стать переводчиком между ними. Ярл Хоррик, судя по всему, не знал ни слова по-германски, а норманнский короля Видукинда был довольно плох. Объясниться он мог, но явно чувствовал себя куда увереннее, говоря на родном языке.

Король Видукинд кивнул:

— Именно так. Король Карл оставил там тысячу воинов, чтобы при необходимости усмирить область. Если хотим двигаться дальше, сначала нужно разобраться с этой армией, иначе, когда он соберёт свои силы против нас, мы окажемся в окружении, — объяснил он и жестом указал на палатку, пока я переводил.

Ярл Хоррик последовал за двумя королями внутрь, а заодно протянул руку и потянул меня с собой.

Пока мы шли, он тихо приказал мне:

— После этого послушай, что говорят саксы.

Внутри палатки на столе стояли две модели из палочек и камней, обе изображали крепости. Ничего подобного я прежде не видел, особенно если модели хотя бы приблизительно соответствовали действительности, – это были высокие каменные стены на вершинах крутых холмов.

— Зигибург и Эресбург. Две крепости, которые наши предки возвели для защиты границы, а теперь король Карл использует их против нас. Моя родня и мой народ не восстанут, пока ощущают франкский кинжал у горла. Чтобы восстание вообще получило поддержку, обе крепости должны пасть, причём быстро, — сказал король Видукинд, а мне пришлось поспешно переводить каждую его фразу. — В каждой такой крепости по семьсот человек и много припасов, поэтому осада сыграет только против нас.

Король Сигфред кивнул:

— Скорость – вот наш союзник. Разведчики короля Карла, скорее всего, уже докладывают о нашем появлении. Саксония должна открыто восстать, собрать войска и подготовиться к войне прежде, чем франки выступят против нас.

Ярл Хоррик нахмурился:

— Штурм обойдётся нам дорого. Штурм, затем форсированный марш, а потом ещё один штурм... это уже смахивает на потворство смерти и катастрофе.

Я перевёл слова короля Сигфреда и ярла Хоррика, заслужив кивок от короля Видукинда.

— Всё так. Поэтому я предлагаю разделить силы. Вашими объединёнными армиями возьмите Зигибург как можно быстрее, а я выступлю на Эресбург. Я знаю тамошнего командира – пылкий молодой человек, которому не терпится себя проявить. Моя голова станет для него слишком соблазнительной добычей. Он выйдет из крепости, а я отойду сюда, — говоря это, он достал ещё одну модель: густой лес на пологих холмах, через которые протекала река.

— От крепости сюда около часа марша. Я отойду к броду, одна из ваших армий зайдёт ему в тыл, а вторая захватит крепость, пока там останется лишь часть гарнизона, — сказал он, расставляя модели так, чтобы показать примерные расстояния.

— Если ошибёмся со временем, тебя раздавят у реки, — сразу заметил слабое место в плане ярл Хоррик. — И нет никакой гарантии, что он вообще выйдет из крепости.

Король Видукинд кивнул:

— Время здесь решает всё. Как только крепость падёт, отправьте ко мне гонца, и я приведу план в действие. Вам понадобится полдня, чтобы добраться до другой крепости, а потом до места сражения. Любая задержка здесь может стоить жизни моим людям, поэтому попрошу вас не мешкать, — сказал он, глядя на короля Сигфреда и ярла Хоррика. — Расстояние работает на нас, потому что разведчики, которые заметят передвижение ваших армий, не успеют добраться до другой крепости. Предупреждение о вашем марше придёт слишком поздно. Ну, что скажете?

Король Сигфред пожал плечами:

— По этому плану больше всех рискуешь ты. Если уверен, что он сработает, у меня нет причин тебе не верить.

Я перевёл его слова, после чего все посмотрели на ярла Хоррика. Тот нахмурился и тоже пожал плечами.

— Если сработает – план хороший. Если нет – плохой, — сказал он, тем самым молчаливо соглашаясь.

Так была определена стратегия нашего первого шага в войне, и мы выступили.

Я очень быстро понял, что способность работать переводчиком делает меня куда ценнее, чем я предполагал. Король Видукинд нарочито не спрашивал, откуда я знаю германский, понимая, что, скорее всего, выучил его у раба, захваченного в его землях. Я также выполнил приказ ярла Хоррика и прислушивался к разговорам саксонских воинов, некоторое время шедших вместе с нами. Это понемногу повышало мои Интриги, так что я был только рад этим заниматься.

Я выяснил, что саксы горят желанием сражаться. Каждый из них пришёл сюда из жажды мести, а вовсе не из какой-то особой преданности королевству Саксония, и за королём Видукиндом они следовали потому, что он жаждал мести сильнее всех. Плохого о нём почти никто не говорил – хороший предводитель, которого люди уважали. Когда я передал всё это ярлу Хоррику, тот только хмыкнул, явно недовольный, но не мной.

Я думаю, он искал какой-нибудь подвох. Не за добычей он сюда пришёл. Он защищал собственные интересы. Я подозревал, что Хоррик боится: если Саксония сумеет отбить франков... Видукинд отплатит королю Сигфреду за помощь и двинется на север, чтобы завоевать Алабу для королевства Сигфреда. По крайней мере, так мне казалось.

Из-за обязанностей переводчика я почти не видел семью. С отцом я пересекался лишь время от времени, когда передавал сообщения ярлу Хоррику. При марше армии возникала масса проблем со снабжением. Впереди шли разведчики, чтобы мы случайно не врезались лоб в лоб во франкское войско, фуражиры возвращались с ягодами, орехами и добытой на охоте дичью. Еда постоянно оставалась проблемой, особенно потому, что грабить попадавшиеся по дороге деревни было нельзя – это противоречило всей цели нашего похода.

Правда, некоторых это всё равно не останавливало. Я присутствовал, когда раз за разом приходили вести о том, что то одно, то другое датское войско разграбило деревню ради дополнительных припасов или какая-нибудь группа отделилась, чтобы разорить монастырь. Становилось очевидно, что настоящей дисциплины в армии нет. Как и настоящего единства. Среди датских войск хватало соперничества и кровной вражды – как между разными отрядами, так и внутри них самих. Саксы в большинстве своём не знали нашего языка, поэтому в лучшем случае держались от наших людей отчуждённо.

Всё это больше напоминало огромную ораву налётчиков, чем настоящую армию.

По крайней мере, пока мы не добрались до крепости Зигибург. Она стояла на вершине высокого крутого холма в окружении высоких стен из сложенного камня. Судя по всему, когда-то их белили, но теперь им отчаянно требовался новый слой побелки. Над главной дорогой возвышались две башни, между которыми находились ворота. Сама крепость представляла собой вытянутый прямоугольник, и я заметил несколько мест, пришедших в упадок. Где-то каменная кладка осыпалась, открывая людей на стенах и показывая, что ходят они по деревянному настилу, а не по камню.

Крепость не выглядела достаточно большой, чтобы вместить тысячу человек. Вокруг неё были заметны следы постоянной жизни, так что, надо думать, внутри сейчас было очень тесно.

Я подошёл вместе с ярлом Хорриком и королём Сигфредом, пока король Видукинд готовился продолжить путь к Эресбургу. Затем я передал их требование:

— Сдавайтесь без боя, и с вами обойдутся достойно. Ваша крепость уже обречена. Мы всё равно её возьмём, а если придётся платить за это кровью, то выжившие ответят за цену, которую нам придётся заплатить, — прокричал я в сторону ворот, заметив человека на стене.

Он был вооружён и одет заметно лучше солдат рядом. Грязно-светлую бороду он держал аккуратно подстриженной, а зелёный плащ у него был застёгнут золотой пряжкой. На нём был полный чешуйчатый доспех, защищавший куда лучше кольчуги или стёганки. Он презрительно посмотрел на меня сверху вниз:

— Удивительно, что псина умеет говорить на языке цивилизованных людей, — сказал он мне по-германски.

— Что он сказал? — спросил ярл Хоррик.

Я вздохнул:

— Поносит меня, — признался я, вызвав смешок у короля Сигфреда.

Затем я снова крикнул по-германски:

— Так вы сдаётесь или нет?

— Дважды Саксонию сокрушала мощь Франкской империи. Так будет и в третий раз, — ответил он, и я раздражённо выдохнул.

— Это да или нет? Мудак, — пробормотал я последнее слово уже по-норманнски, глядя вверх на командира гарнизона.

Его губы сжались, и я задумался, не знает ли он всё-таки норманнский.

— Подойдёте к этим стенам, и найдёте здесь свою смерть, северные псы! Я отрублю вам руки и ноги, прежде чем убить, и отправлю вас калеками в самые глубины ада! Мои люди будут пировать на ваших женщинах, наши тела будут скользкими от вашей крови, а они понесут детей от убийц собственных мужей! — мужчина плюнул в мою сторону, промахнувшись на добрых пятнадцать метров.

— Теперь понятно, почему христиан никто не любит, — не удержался я.

Вильфред был прав – похоже, им действительно нравилась жестокость. Хотя, с другой стороны, это мы пришли на них нападать, так что, возможно, ожидать более тёплого приёма было глупо.

Я повернулся к двум правителям, собираясь перевести, но король Сигфред поднял руку.

На его губах мелькнула лёгкая усмешка, выдававшая его веселье:

— Думаю, ответ я и сам понял. Возьмём крепость кровью и железом. Да будет так, — сказал он с явным предвкушением, после чего отошёл и начал отдавать приказы о подготовке.

Ярл Хоррик посмотрел на меня, сжав губы в тонкую линию.

— Поцелованный Волком, — обратился он ко мне прозвищем, которое стремительно набирало популярность. — Нам нужно взять стены быстро. Чем быстрее, тем лучше. Я хочу, чтобы ты шёл в первой волне.

Настоящей войны я почти не знал, но отец объяснил мне основы. Первую волну обычно отдавали берсеркам. Сам я ни одного такого никогда не встречал, но мать рассказывала мне множество историй о безумных берсерках – будто в них вселялись духи зверей, вроде волков или медведей, после чего они в слепой ярости нападали на всех вокруг.

Но их силу отрицать было невозможно. Именно поэтому они сражались впереди всей армии.

Их задачей было стать молотом, разбивающим вражеский строй. Доспехов они не носили. Шли в атаку первыми и, подобно ударным войскам, прорубали бреши во вражеской стене щитов, открывая путь остальным воинам, чтобы те ворвались внутрь и окончательно сломали строй. Это считалось почётным местом. Не носить доспехов означало показать свою храбрость, а место впереди всей армии свидетельствовало о том, что твоё воинское мастерство признано и тебе доверяют проложить путь для остальных.

Ярл оказывал мне огромную честь. И поручал огромную задачу.

— Каждый человек на счету, Зигфрид. Я не доверяю Сигфреду. Подозреваю, что этим походом он хочет ослабить наши силы и истощить нашу боевую мощь, — сказал ярл Хоррик, глядя на крепость. — Взятие этой крепости дорого нам обойдётся, и Сигфред собирается сделать так, чтобы основную часть потерь понесли мои люди. Поэтому я хочу видеть тебя в первой волне. Закрепись на стене. А ещё лучше – найди способ открыть ворота. Сделаешь это, и получишь мою долю добычи внутри. Если падёшь в бою, знай: я отдам её твоей семье.

Я немного подумал, уже куда настороженнее разглядывая стены. Решение ко мне пришло быстро.

— И ферма достанется одному из моих братьев, — добавил я своё условие.

Ярл Хоррик рассмеялся и хлопнул меня по спине:

— Добро. И рад, что у тебя наконец прорезался голос. Никогда не доверяю человеку, если он не торгуется, — сказал он и оставил меня одного.

А я продолжил смотреть на крепость, выискивая на стенах место для атаки.

К бою все готовились основательно. Главным среди приготовлений были жертвоприношения. Я стоял неподвижно, пока меня раскрашивали сажей, кровью и белой известью. Рядом находились и другие, все намного старше меня. Среди тех, кому выпала честь идти в первой волне, я был самым молодым с огромным отрывом. Лицо мне раскрасили красным и чёрным, уши обвели известью, а на груди и плечах мне вывели закрученные узоры.

На мне оставались только штаны и сапоги, пока мои братья наблюдали со стороны – одни с облегчением, что выбрали не их, другие с завистью, что такой чести удостоились не они, а остальные переживали, что я не вернусь. Как только шаман закончил, Хальфдан протянул мне щит – тот самый, который подарила Джилл. Я воспользовался сделанной мною перевязью и тут же испортил нанесённый на спину рисунок, закрепив щит за плечами.

За поясом у меня висели два бородовидных топора, поскольку на тесных стенах требовалось именно такое оружие. Любое длинное оружие только мешало бы. Убедившись, что всё закреплено, я размял плечи и, глубоко вдохнув, посмотрел в небо. Опустив взгляд, я увидел собравшихся вокруг братьев, которые хотели провести со мной ещё мгновение.

— Покажи им врата Хель, Зигфрид, — сказал Хальфдан и кивнул.

— Я вчера был с рабыней и потянул спину. Так что всю тяжёлую работу придётся сделать тебе, младший брат, — сказал Хави, хлопнув меня по плечу. На лице у него была тревожная ухмылка. Кирк ничего не сказал, лишь кивнул. За всеми ними стоял отец, и лоб его прорезали морщины тревоги. Но когда протрубил рог, он всё равно кивнул.

— Иди и добудь себе славу, сын, — сказал он, отпуская меня.

Я напоследок задержал взгляд на каждом из них, затем ушёл и присоединился к остальным. Люди поднимали лестницы, но я шёл не с ними. Вместо этого я подошёл к концу длинного шеста, больше похожего на тонкое дерево. Я схватился за один конец и зажал его под мышкой, удерживая топоры свободной рукой. Остальные воины взялись за остальную часть.

Нам предстояло бежать к крепости вверх по склону, а хороших мест для атаки с земли почти не было. Густой подлесок замедлит нас, как и сам холм. Однако из-за запущенности стен имелось несколько подходящих целей. Лестницы понесут рядом с нами, а воины с шестами будут целиться в осыпающиеся участки укреплений, чтобы враги не смогли оттолкнуть лестницы от стены.

Мы выстроились, и я увидел противников на укреплениях: их луки были натянуты, стрелы направлены на нас. Я всё отчётливее осознавал, что на мне нет никаких доспехов. Пока они не стреляли, берегли боезапас, но долго это не продлится. На стенах виднелись щиты, короткие кинжалы, топоры и копья. Самые разные люди держали оборону.

Я снова глубоко вдохнул, готовясь, и стал ждать сигнала.

И тогда он прозвучал – протяжный зов рога.

Я рванул вперёд, и десять воинов позади сделали то же самое, устремляясь вверх по холму. Я увидел, как из направленных на нас луков вылетел первый залп. Даже с «Быстрым счётом» я не мог сосчитать все стрелы, медленно падавшие в нашу сторону, а затем они с глухими стуками посыпались вокруг. Почти сразу раздались крики, когда люди начали падать со стрелами в телах. Одна такая стрела едва не попала мне в ступню, другая пролетела совсем рядом и вонзилась в человека прямо позади меня. Он рухнул на землю, но останавливаться мы не могли.

Продолжая наступать, мы добрались до вершины холма и почти сразу после первого залпа пережили второй залп – теперь стреляли с другой стороны стены. Мы потеряли ещё одного человека, а одна стрела угодила в мой щит, но сам я остался невредим. Сердце грохотало у меня в груди, будто пыталось разбить рёбра, пока я шёл против этого потока вперёд, к стене. Вокруг падали всё новые люди. Но недостаточно, чтобы остановить наступление.

Третий залп обрушился на нас прямо перед стеной, и стрелы падали уже точно на наши головы. Меня снова не задело, но ещё двое рухнули. Через мгновение мы достигли стены, оставшиеся люди подняли шест руками, а я со всей силы прыгнул вверх. Инерция понесла меня к стене, и совместными усилиями, сделав всего два коротких шага, я оказался наверху. Там меня встретила сплошная стена людей, и оружие тут же блеснуло в мою сторону.

«Непробиваемая оборона» спасла мне жизнь. Оба топора, зажатые пока в одной моей руке, метались в стороны, отводя наконечники копий и кинжалы, рвавшиеся ко мне. Едва я оказался наверху и крепко встал на ноги, я перекинул второй топор в другую руку и начал наносить короткие, неглубокие Мощные удары, рубя стену тел перед собой. Люди падали на месте, а напиравшая сзади толпа толкала их трупы вперёд, сама пытаясь занять освободившееся место.

Это совершенно не походило на прежние битвы. Я рубил и кромсал, кровь лилась на меня, словно водопад, но людской поток ничуть не ослабевал. За считанные секунды я, должно быть, убил с дюжину людей, их тела громоздились у моих ног или падали со стены за спиной, однако продвинуться вперёд мне никак не удавалось. Пока внезапно не удалось. В сплошной стене тел, давившей на меня и пытавшейся сбросить вниз, образовалась крошечная брешь. Остальные оттягивали на себя часть внимания, пусть, насколько я мог судить, на самой стене пока находился только я.

Бросившись в проём, я повернулся спиной к одной стороне вражеской стены и почувствовал, как удары посыпались на щит за моей спиной. Выдержав их, я продолжил наступать и обнаружил невероятную мощь в сочетании своих способностей против орущей стены людей. Одним топором я поддерживал «Непробиваемую оборону», почти без усилий и даже не задумываясь перехватывая и отводя удары. Вторым же топором я рубил всех перед собой Мощными ударами. Мои топоры без малейшей заминки менялись ролями – один становился оружием нападения, другой защиты, и наоборот, позволяя мне быстро продвигаться вперёд, оставляя у ног всё новые трупы.

Крови было так, так много. Она пропитала мне штаны, наполнила сапоги и покрывала каждый сантиметр моего тела. Кровь впитывалась в деревянные настилы вдоль стен – дополнительные помосты, построенные, чтобы на укреплениях могло сражаться больше людей. Вокруг я слышал только крики – люди кричали от боли, страха, ярости и ужаса. Вонь дерьма от мёртвых и выпотрошенных была настолько сильной, что я буквально ощущал её вкус на языке.

От смерти мне всё равно не уйти. Она придёт за мной, что бы я ни делал. Если судьба решила, что сегодня мой день умереть, значит, сегодня я умру. Вот и всё. Поэтому я сражался не ради жизни. Я сражался ради славы. Ради богатства. Доля ярла – совсем не мелочь, а такая огромная битва наверняка привлечёт внимание богов. А если я всё же паду... тогда меня обязательно встретят в Вальгалле.

У меня из горла вырвался крик, слившись с хором вокруг, а давление на меня ослабло, когда на стены начали взбираться новые воины. Я добрался до запертой двери, рубя всех на пути. Ударом ноги, усиленным «Мощным ударом», я убил охранявшего её человека и проломился внутрь. Влетев в башню, я понял, насколько сильно разрушил дверь, уже по тому, что щит у меня за спиной ни за что не зацепился. Но внимания этому я не уделил, потому что на меня бросились находившиеся внутри – лучники, до этого стрелявшие через бойницы, и люди, отступившие в башню в поисках защиты.

Я убивал их. Даже не уверен, как. Всё превратилось в размытое месиво боя, лишённых мысли взмахов оружием и врагов, которые просто падали передо мной. Из-за такого большого количества Мощных ударов руки у меня начали ныть от перенапряжения. Усталость пробрала меня до самых костей, словно сами кости в моих руках натужно держали вес топоров при каждом замахе. Моё оружие будто становилось тяжелее с каждым ударом, но я не замедлялся. Я спускался по лестнице башни, убивая всех, кого мог, и прокладывал путь воинам, шедшим следом.

Добравшись до нижнего этажа, я выбил дверь и увидел во дворе ещё больше людей. Они выстроились стеной копий, направив наконечники в мою сторону. На остальных стенах бой всё ещё продолжался: я видел, как людей там сталкивают с настилов, а наших воинов отбрасывают назад. Единственное место, где нам удалось добиться хоть какого-то успеха, – стена, через которую прорвался я. Они собирались удерживать единственный безопасный спуск со стен. Узкое место, пусть и временное.

Я рванул вперёд и врезался в строй, отбрасывая усталость прочь. Я сражался. Убивал. Убивал снова. И вырезал всё, что вставало у меня на пути.

Я продолжал рубить, а усталость с каждым моим взмахом становилась всё сильнее, пока наконец моя защита не дала слабину. Я почувствовал тяжёлый удар сбоку по голове и на миг пошатнулся. Когда я остановился, у меня возникло ощущение, будто дух вышел из моего тела и позволил мне разом увидеть всё вокруг. Я настолько сосредоточился на том, что происходило непосредственно передо мной, что почти не замечал самой битвы.

Я увидел человека, который держал собственные кишки, вываливавшиеся у него из живота, и тщетно пытался затолкать их обратно, крича на пропитанной кровью земле. Я увидел другого человека, бросившего оружие и кричавшего по-германски, что сдаётся, но норманнские воины не понимали ни слова. Мне на лицо брызнула кровь, когда топор вошёл ему в череп.

Я увидел воительницу, которую полдюжины раз ударили лезвием в живот, прежде чем вонзить оружие по рукоять ей в горло. Я увидел воина, кричавшего о валькириях – не от славы и восторга, а от страха, пока копьё не оборвало его крик, пробив ему горло. Я видел, как норманны и франки орали друг на друга во всё горло, проклиная и желая смерти противнику, обмениваясь ударами, хотя обе стороны были ранены настолько тяжело, что ни одной не суждено было пережить битву.

Я увидел всё. Мужество, храбрость, славу и честь. А вместе с ними страх, растерянность, мучение, ужас и смерть.

А затем без предупреждения меня словно силком швырнуло обратно в собственное тело. Оскалившись, я убил ударившего меня человека и продолжил свой путь.

Воины шли по моему следу, пока я проламывался сквозь строй врага, а стоило его линии разрушиться, как длинные копья стали противнику лишь помехой. Вокруг царила хаотичная свалка, и единственным ориентиром, благодаря которому я вообще понимал направление, – две башни, отмечавшие главные ворота. Я понятия не имел, сколько людей ещё стояло между мной и ними, знал я только то, что с каждым взмахом моего топора расстояние сокращалось на ширину одного человеческого тела.

И вдруг я оказался прямо перед воротами, прорубив путь через резервных солдат. Я заметил командира гарнизона и бросился к нему. Его охранники устремились мне навстречу, пытаясь защитить своего начальника, но воины, прорвавшиеся следом за мной, разобрались с ними. Я понятия не имел, кто именно был этот человек и насколько ценным пленником мог бы стать, поэтому крутанул топор и ударил его в висок, свалив на землю. В ушах у меня стояли крики и грохот дерева о металл. Я двинулся дальше, доверяя людям за спиной прикрывать меня, пока я вытаскивал клинья, удерживавшие ворота закрытыми.

С усилием я поднял засов и отбросил его себе за спину, а затем распахнул ворота. Наши воины хлынули внутрь, едва не затоптав меня.

Командира, которого я пытался пощадить, затоптали под ногами врывавшиеся через ворота люди, так что все мои усилия оказались напрасны.

Впрочем, долго скорбеть о его вероятной смерти я не стал. Я быстро вернулся в бой, снова бросившись в самую гущу. Сопротивление внутри крепости рушилось, хотя врагов оставалось ещё немало.

Я заметил нескольких наших воинов, рубивших деревянную дверь внутри крепости. Присоединившись, я ударил ногой, и доски треснули – не от Мощного удара, а просто от моей грубой силы. Остальные воины снова принялись рубить, а после ещё одного пинка дверь слетела с петель. За ней находилось большое, богато украшенное помещение. От количества красок на стенах у меня едва не заболели в глазах – от самого пола до высокого потолка тянулись изображения мужчин и женщин.

Перед каменным алтарём молилось больше дюжины людей, и в животе у меня неприятно сжалось, когда норманнские воины набросились на них, рубя без малейшего милосердия или сожаления. Кровь забрызгала расписанный интерьер церкви, а верующие кричали своему Богу, моля о пощаде. Зрелище это было ужасным. Один человек пополз прочь по трупу, но получил топор в спину. Другой вцепился в ноги воина, умоляя сохранить ему жизнь, и в ответ тому перерезали горло. Ещё один схватил подсвечник и начал размахивать им, осыпая нас проклятиями, отчего наши воины рассмеялись.

Мне было трудно им сочувствовать. Я не знал, кто эти люди, но они сидели здесь и молились своему Богу вместо того, чтобы сражаться снаружи. Хуже того, своим страхом и мольбами они доказали, что трусы. Единственным, кого я хоть немного уважал, был дряхлый старик, твёрдо решивший перед смертью проломить хотя бы одному датчанину голову подсвечником. Я не знал, верят ли христиане в Вальгаллу, но был уверен, что его там примут.

Я прошёл мимо бойни к алтарю. На нём стоял какой-то предмет – крест с мёртвым человеком на нём. Странная вещица, но на забрызганных кровью изображениях на стенах я увидел того же мужчину, несущего крест, на котором потом умер. Любопытно. Но сильнее всего моё внимание привлекло то, из чего были сделаны крест и мёртвый человек, – серебро. Более того, в крест были вставлены драгоценные камни. Без сомнения, это была самая ценная вещь, которую я когда-либо видел.

Я взял крест и ощутил его вес. В нём было не меньше двух килограммов серебра и драгоценностей. Больше денег, чем я заработал за всю свою жизнь.

— Они и правда поклоняются мёртвому богу, — пробормотал я, глядя на мужчину в терновом венце. Я не понимал. Это просто не имело смысла. Я думал, что Вильфред, возможно, всё выдумал, но он говорил правду. Они не просто поклонялись мёртвому богу – их подношения были невероятно богатыми. Килограммы серебра, серебряные и золотые подсвечники с дорогими на вид свечами. И само помещение было настолько богато цветами...

Какой силой он мог обладать, будучи трупом, чтобы заслуживать такое поклонение и такие дары?

— Нет! Не трогай крест! — услышал я крик.

Мужчина выскочил из укрытия за алтарём, наглядно показав, что мне стоило сперва зачистить помещение, а уже потом заниматься грабежом. Он бросился на меня, протягивая руки к кресту. Я ударил его древком топора в горло, сбил с равновесия, а затем повалил его на землю ударом креста.

Щека у него кровоточила, рассечённая моей священной дубинкой, и мужчина прижал к лицу руку, с ужасом глядя на меня снизу вверх. Я быстро осмотрел его – причёска, одежды, шарф, свисавший с плеч... Наклонившись, я провёл окровавленными пальцами по ткани его одежды и обнаружил, что это самый мягкий материал, которого я когда-либо касался. Я прищурился, продолжая изучать мужчину: тёмные волосы, тёмные глаза, слегка полноватое тело и намечавшийся второй подбородок. На лице у того застыл чистый ужас, и было понятно почему. Я был с головы до ног залит кровью. Я буквально чувствовал, как она засыхает на моей коже с каждой секундой.

Один из воинов подошёл и поднял топор, но я остановил его, вскинув руку. К моему удивлению, он послушался и с вопросом посмотрел на меня. Я присел и приставил лезвие топора к шее священника.

— Ты франк? — спросил я, заставив его тяжело сглотнуть.

Он, дрожа, кивнул. Пока всё неплохо.

— Значит, ты говоришь по-франкски?

Он открыл рот, но слова не выходили из него несколько мгновений.

— Я... я говорю... зачем? — спросил он дрожащим от страха голосом.

Я улыбнулся ему так, что он обмочился.

Похоже, я нашёл себе нового учителя.

— М-м-мх... — простонал я, слыша где-то неподалёку приглушённые крики. Будто кто-то пытался кричать, зажав что-то зубами. Вся верхняя половина моего тела неописуемо болела, словно я потянул каждую мышцу в руках, плечах и спине. И если к ощущению после слишком сильного перенапряжения я привык, то в этот раз я реально перестарался. Вряд ли я следующую неделю смогу поднять руки выше головы. Хотя нет, стоп... у меня же есть «Быстрое исцеление». Значит, несколько дней.

Стоило мне пошевелить головой, как я открыл глаза и обнаружил, что они полностью залеплены засохшей кровью. Мне пришлось буквально отдирать себя от кровати, на которую я рухнул лицом, – причём кровать была не моей. Я просто ввалился в первую попавшуюся в лагере и отключился. Когда я с тихим стоном заставил себя сесть, голова у меня бессильно свесилась вперёд, а на лицо мне упали слипшиеся пряди волос, наглядно показывая, что даже они насквозь пропитались чужой кровью.

Я мельком взглянул на свои руки и рассеянно отметил, что мелкие порезы и царапины на них чем-то замазаны. Пока я спал, мои раны обработали. Там было несколько порезов, несколько ссадин, и только теперь я заметил, что в бою мне ещё и рассекли икру. Всё было обработано и перевязано. Пока я спал, потому что сам я этого совершенно не помнил.

Сколько людей я убил в той битве? Скольким людям принадлежала кровь, которой я оказался залит с головы до ног? Казалось, очень многих. Больше дюжины. Может... дюжины две или три. Может, даже четыре. Сотню – хотя вряд ли. Это уже слишком. Но людей я всё равно убил много. И получил за это награду.

Моя Доблесть достигла очередного рубежа. И после такой битвы ничего удивительного. Убийство людей давало гораздо больше опыта, чем спарринги с братьями, а людей к этому моменту я убил уже немало. Из прежних моих вариантов осталось «Сокрушение защиты», но появились два новых навыка: «Предсказание траектории» и «Автоматическое действие». Оба были... интересными.

«Предсказание траектории» позволяло мне видеть точное место, куда попадёт предмет, а ещё весь путь его полёта – будь то стрела, дротик или что угодно ещё. Причём как мои снаряды, так и, что ещё полезнее, летящие в мою сторону. А вот «Автоматическое действие» было куда любопытнее – почти... нечеловеческим. Я мог сохранить определённые действия, которые совершал, и при возникновении подходящего условия они выполнялись бы без единой сознательной мысли с моей стороны. Если кто-то рубит меня по шее, я могу выставить блок, который остановит удар. Более того, можно было пойти дальше и превратить его в контратаку, убив противника. А если он заблокирует её, задать ещё одно движение в ответ на то, что сделает он.

В теории бой становился бы... автоматическим. Мне вообще не пришлось бы о нём думать. Настоящий дар богов, и я прекрасно понимал, насколько могущественным он меня сделает. Но всё равно я не хотел его брать. Да и как я мог? Какая вообще честь в бою, если противник никогда не сможет даже коснуться меня? Если мне не требовалось ни усилий, ни мыслей, каким образом я заслуживал бы свои победы? В этом нет славы. Нет чести. Это... я даже не знал, что это такое.

Нет. Нет, это явно испытание богов. Проверка, стану ли я бездумно выбирать силу вместо того, чтобы чтить их как должно. И это испытание я не провалю.

Поэтому я выбрал «Предсказание траектории». Оно должно было прикрыть мою самую очевидную слабость против метательного оружия, а заодно улучшить мою меткость. Может, мне стоит раздобыть лук. Я любил свою пращу, но, какой бы мощной она ни была, обычно я успевал сделать всего несколько выстрелов из неё, прежде чем мне приходилось вступать в ближний бой. С хорошим луком и достаточной дистанцией я смог бы убить с дюжину человек ещё до того, как они вообще приблизятся ко мне.

— Ты проснулся, — раздался чей-то голос, и я посмотрел на незнакомого мужчину, настороженно наблюдавшего за мной. Я понятия не имел, кто это такой.

— ...Я занял твою кровать? Прости, — сказал я, с тихим стоном поднимаясь, а мужчина недоверчиво усмехнулся, продолжая меня разглядывать. — Я тогда устал, и выбирать пришлось между ней и землёй, — пояснил я. Он смотрел на меня с каким-то настороженным трепетом. Хотя, может, «трепетом» – не совсем то слово. Примерно так люди смотрели на ярла Хоррика или короля Сигфреда. С уважением.

— Ещё бы, Поцелованный Волком, — с явным весельем заметил он. — За твоим ручным святошей присмотрели. Его не казнили, — добавил он, заставив меня нахмуриться, отчего засохшая кровь на моём лице потрескалась. Видимо, мужчина заметил мою реакцию, потому что пояснил: — Твой ярл решил, что ещё слишком рано брать побеждённых в трэллы, а держать их пленниками обошлось бы слишком дорого. Большинство защитников казнили.

На несколько мгновений повисла тишина, пока я осмысливал услышанное. Под конец битвы я уже почти ничего вокруг не воспринимал, но к тому моменту, когда помог ворваться в ту комнату, люди уже сдавались. Мы слишком быстро взяли стены, а после открытия ворот защитники поняли, что надежды у них нет. Они сдались. Значит, казнили сотни пленников.

Такая мера казалась жестокой, но я и сам не знал, что ещё можно было сделать с пленными. Какой бы мерзкий привкус это ни оставляло, предложить лучшего решения я не мог, а значит, не имел права осуждать. Оставалось лишь надеяться, что казнённые умерли достойно и тем самым впечатлили своего Бога.

Я кивнул:

— Когда выступаем на Эресбург? — спросил я, и мужчина слегка кивнул.

— Меня как раз послали тебя разбудить. Скоро выдвигаемся, — сообщил он. — Ярл Хоррик и король Сигфред хотят, чтобы ты к ним присоединился, — добавил он и уже собрался уходить, но остановился, словно только сейчас осознав, что я с головы до ног покрыт кровью. — Могу сказать им, что ты подойдёшь, когда отмоешься? — предложил он, и я благодарно кивнул.

— Спасибо, — сказал я и сразу направился туда, где, как знал, протекала река. Течение было медленным, вода мутной, по обе стороны тянулся берег. Я выбрал вариант почище, зашёл в реку и ногтями начал соскребать с себя засохшую кровь. Единственными относительно чистыми местами у меня оставались спина, которую защищал щит, и штаны. Даже ступни у меня были в крови.

Окунув голову в мутную воду, я яростно принялся оттирать себе кожу под волосами. Добрых десять минут купался в холодной реке, а потом ещё десять вычищал кровь из-под ногтей. Когда я наконец выбрался на берег, кожа на моих пальцах уже вся сморщилась, а там меня встретил мой отец, появившийся неизвестно когда. Он протянул мне чистую одежду, но ничего не говорил, пока я не оделся.

— Закрепиться на стене или открыть ворота, — произнёс отец, когда я закончил, и посмотрел на меня сверху вниз с совершенно непроницаемым выражением. — Ты ведь понимаешь, что значит «или», да? Одно или другое, — объяснил он, внимательно всматриваясь в моё лицо голубыми глазами.

— Оно как-то само так вышло? — попытался оправдаться я, слегка пожав плечами. — Когда я оказался на стене, увидел, сколько их там, и они пытались вытеснить нас с захваченного участка. Ярл Хоррик сказал, что хочет сократить потери, поэтому... — я замолчал, когда отец громко вздохнул.

— Зигфрид, я тебя люблю. Ты заставляешь меня, блин, так сильно тобой гордиться, но иногда мне хочется свернуть твою маленькую шейку, — признался он и обнял меня. Какие-то очень противоречивые сигналы здесь посылали. — Не знаю, что тобой движет, сын. Ты всегда старался превзойти самого себя... но пусть день нашей смерти и записан судьбой, тебе необязательно нестись ему навстречу с таким безрассудством.

Наверное, со стороны всё и правда выглядело именно так. Я отступил, разрывая объятия:

— Я не собираюсь в ближайшее время умирать. Просто делал всё, что мог, — ответил я.

Ярл Хоррик был прав насчёт того, что нужно сделать всё возможное для сокращения потерь. Насколько я слышал, штурмы крепостей были долгими и кровавыми. Сделав всё посильное, я спас жизни и время, которое теперь можно было использовать против франков.

Полностью изменить ход войны было мне не под силу. Я мог сделать лишь столько, сколько мог. Участие в той битве в каком-то смысле расширило моё восприятие. Сколько бы всего я ни сделал, в конечном счёте я оставался лишь крохотной частью сражения. Количество убитых мною людей практически ничего не значило. Самым важным моим поступком, сильнее всего повлиявшим на битву, стало открытие ворот, чтобы в бой смогло вступить больше наших воинов. Именно это принесло нам победу.

Чтобы победить, недостаточно быть великим воином. Битвы выигрывает тот, кто оказывается в правильном месте в правильное время и совершает правильное действие. Великим воином быть полезно лишь потому, что так проще оказаться там, где нужно и когда нужно. А вот понять, какое именно действие будет правильным, могли сказать только время или стратегия. Моя Доблесть выросла, но сильнее всего изменилось моё понимание Тактики.

Отец ещё некоторое время всматривался в моё лицо, а затем медленно кивнул:

— Я тебя услышал, сын.

— С остальными всё хорошо? — спросил я, когда мы двинулись обратно к лагерю. Сквозь деревья я видел, как люди сворачивают стоянку. Хотя, судя по всему, часть воинов собиралась остаться в крепости – наверное, чтобы её никто не занял после нашего ухода.

— Да. Просто дуются, что ты их затмил. Всю ночь только о тебе и говорили, — ответил отец, заставив меня взглянуть на него.

— Ночь? — переспросил я и едва не споткнулся о корень. Я был рад, что с остальными всё в порядке, но последняя часть удивила меня куда сильнее.

Отец тихо рассмеялся:

— Ты проспал полдня и всю ночь, парень, — сообщил он, разрушив моё предположение, что прошло всего несколько часов. — Мы ждали, чтобы Видукинд успел уйти вперёд и наш гонец его догнал. Нам понадобится полдня марша, чтобы наверстать расстояние. Либо он уже мёртв, либо его план сработал, либо нам придётся штурмовать ещё одну крепость, — добавил он с безразличным пожатием плеч, словно любой из вариантов его вполне устраивал.

У меня было полдня на восстановление. Когда мои мышцы немного размялись, стало уже полегче, хотя всё моё тело по-прежнему страшно болело. И всё же я выпрямился, увидев ярла Хоррика и короля Сигфреда, тихо разговаривавших друг с другом. Заодно я заметил человека, которого я... забрал, похитил и обратил в рабство. Хм. Я знал, что люди говорили, будто в пылу боя просто делаешь что придётся, но я случайно похитил и поработил человека. Священника христианской религии. Случайно. Вроде как.

Священник опустил глаза в землю и прижимал к себе тяжёлый серебряный крест с драгоценными камнями, словно это было его единственным спасением. Губы у него шевелились в молитве на языке, который звучал чуждо, даже более чуждо, чем франкский. Он знал ещё один язык? Если да, то это ещё одна причина пока его не отпускать. Мало того что освобождение почти наверняка означало бы его смерть, так ещё здесь и два языка по цене одного.

— Поцелованный Волком! А я уж думал, придётся нести тебя в бой на руках, — поприветствовал меня король Сигфред, и я заметил, как по лицу ярла Хоррика на кратчайшее мгновение скользнула кислая гримаса, прежде чем он тоже повернулся ко мне. Рядом с ним верхом ехал его сын Торфинн, с некоторым интересом наблюдавший за мной, но ничего не сказавший.

Я слегка улыбнулся, совершенно не представляя, как положено обращаться с королём. Никто меня этому не учил, потому что никто и не думал, что я когда-нибудь действительно встречу такого. Поэтому просто продолжил вести себя так же, как прежде:

— Я вполне мог всё проспать, — сказал я, вызвав добродушные смешки.

— Твоему священнику и твоей добыче ничего не угрожает, хотя зачем тебе ручной священник – выше моего понимания, — заметил ярл Хоррик, бросив неприязненный взгляд на бормотавшего молитву пленника. — Я также выделил тебе сундук с заслуженной наградой – моей долей добычи из крепости, — сообщил он с улыбкой, которую мне было трудно понять. В воздухе словно из ниоткуда возникло напряжение.

На самом деле оно всегда существовало между ними двумя. Раньше я видел их не так часто, но теперь становилось очевидно, что неприязнь между ними была куда глубже простой политики. Они друг друга не любили. Точка. Или, по крайней мере, ярл Хоррик совершенно точно терпеть не мог короля данов. А теперь это начало затрагивать и меня. Что и подтвердилось, когда заговорил король Сигфред:

— Твои трофеи повезут с обозом, но я узнал, что тебе кое-чего недостаёт. Такому прекрасному воину не пристало ходить по земле вместе с простыми людьми, — сказал он, и по его жесту человек, державший коня за повод, тут же вывел животное вперёд. Конь этот был крепкого сложения, каштановой масти, со светлой гривой. На спине у того лежали меха и шкуры, служившие подстилкой для долгой езды.

А-а. Кажется, я начинал понимать, откуда взялось это напряжение.

Я кивнул королю Сигфреду:

— Благодарю за такой щедрый подарок. У него есть имя? — спросил я, пока ярл Хоррик сохранял настолько бесстрастное лицо, что сразу становилось понятно, насколько же он взбешён. Король дарил мне подарки. Конь был демонстрацией богатства. Даже Агро, моя лошадь для работы, показывал окружающим, что у меня водятся деньги, пусть на самом деле их почти и не было. Но между старой тягловой лошадью и боевым конём лежала огромная пропасть. На последних ездили только тэны, ярлы и короли. Я не был ни одним из них.

Я погладил зверя, давая ему привыкнуть ко мне, пока он смотрел на меня умными глазами. Король Сигфред покачал головой:

— Нет. Считай это моим подарком. Благодаря твоим стараниям мы взяли крепость почти мигом, — сказал он, пока я забирался на коня. Было немного непривычно. Шкуры крепились ремнями, конь переместил вес, когда я сел ему на спину, но уже через мгновение я устроился и смотрел на всех сверху вниз. Наши взгляды встретились с отцом, и тот одарил меня очень многозначительным взглядом.

Слов не требовалось. Взгляд говорил всё.

Следи за языком и ничего не обещай.

Ярл Хоррик кивнул:

— Верно. Мы рассчитывали провести здесь как минимум неделю. А уж о том, чтобы взять крепость с первого штурма, и речи не было. Люди говорят, что ты сражался словно сам Тор, — заметил он, и в его словах слышалась какая-то странная нотка. Он явно меня задабривал, словно хотел напомнить, кому именно я должен быть благодарен, но вместе с этим в нём ощущалось и какое-то тихое беспокойство, когда мы двинулись вперёд во главе с ярлом Хорриком и королём Сигфредом. Его сын открыто кривился, будто укусил что-то горькое, но сразу стёр выражение со своего лица, заметив, что я смотрю. Я воспользовался моментом и взглянул на священника. Тот поднял на меня испуганные глаза, а я жестом приказал следовать за нами.

— Преувеличивают, — сказал я, быстро привыкая к верховой езде. Я слегка придерживал коня за гриву, направляя его, но по большей части позволял... Эпоне самому выбирать путь. Отец шёл рядом с нами, а позади двигались дружины обоих правителей – в общей сложности около шестидесяти человек, шагающих по грунтовой дороге, которая стремительно превращалась в склизкое месиво.

— Скромный, — заметил король Сигфред. — Но не спеши отмахиваться от похвалы. Особенно когда её говорит король, — добавил он, даже не оборачиваясь. — Мне рассказывали, что это уже далеко не первый случай, когда ты проявил себя в бою. В одиночку отбил нападение на ферму, спас почти провалившийся набег... а теперь взял стены крепости для целой армии. Это, Поцелованный Волком, уже закономерность.

Король под конец посмотрел на меня.

Я совершенно не понимал, как вести себя в подобной ситуации. Жаль, что я не развивал Дипломатию сильнее. Или хотя бы Интриги. Хоть что-нибудь, что избавило бы меня от ощущения, будто каждый раз, открывая рот, я вот-вот выдам что-то совершенно лишнее. Нужно было мне брать «Подвешенный язык», когда была возможность.

— Закономерность, которая, надеемся, сохранится, — вмешался ярл Хоррик, бросив на меня взгляд. — Щиту, который подарила тебе моя дочь, досталось изрядно. Доски заменили, умбон восстановили. К следующей битве он будет готов.

И именно сейчас ярл Хоррик решил напомнить, что я помолвлен с его дочерью. Я сказал «напомнить», потому что предназначалось это напоминание в той же мере мне, как и королю Сигфреду.

— Благодарю, ярл Хоррик, — сказал я тем же тоном, каким благодарил за подаренного коня, и приготовился к очень долгой и очень неловкой дороге.

Постепенно, по мере того как тянулись часы, всё стихло и погрузилось в неловкое молчание. Зато у меня появилось время поговорить со священником, которому становилось всё труднее поспевать за нами. Переход был не особенно долгим, но восемь часов пешком оказались серьёзным испытанием для грузного мужчины. К тому же он ни на миг не ослаблял мёртвой хватки на своём кресте, а это явно ему не помогало.

— Как тебя зовут? — спросил я по-германски, заставив его поднять на меня взгляд.

— Отто, господин, — представился он с лёгкой дрожью в голосе.

— Я не господин, — быстро поправил я, заставив его тяжело сглотнуть и отвести взгляд.

— Что со мной будет? — спросил он, и вопрос этот был вполне справедливым. Я бы на его месте тоже хотел знать.

— Пока что ты мой раб, — прямо сказал я, не пытаясь щадить его чувства. Он стиснул крест так сильно, что костяшки его пальцев побелели. — Ты будешь учить меня франкскому. И ещё я слышал, как ты что-то бормотал. Это был франкский? — спросил я, и он нерешительно покачал головой.

Он тяжело сглотнул:

— Это была молитва, господин. Богу. На... э-э... латыни, господин, — объяснил он, начав слегка запинаться, когда я нахмурился. Пугливый он всё-таки, отметил я.

Но сказанное им привлекло моё внимание.

— Твой бог мёртв. Как он может слышать твои молитвы? — спросил я, указывая на крест, который он нёс. Гвозди в ладонях и ступнях, возможно, сами по себе его и не убили бы, но рана между рёбрами наверняка пробила ему сердце. А от такого умирают.

Отто открыл рот, закрыл его, затем снова открыл и нервно облизнул губы, прежде чем после долгой паузы наконец нашёл слова:

— Это Иисус Христос, Сын Божий и наш Спаситель. Он умер за наши грехи, чтобы нам могли простить наши проступки и прегрешения, если мы раскаемся в них и будем славить имя Его, — объяснил он медленно, даже осторожно.

— А-а, тогда понятнее, — признал я. За этим явно стояла целая история, но мысль о том, что они поклоняются не просто мёртвому богу, звучала куда разумнее. — Значит, он не твой бог?

— Нет, он Бог, — поправил Отто, и всё снова стало куда менее понятно. — Он... э-э... есть Отец, Сын и Святой Дух – и все они Бог. Иисус был Сыном Божьим, но при этом Он был Богом, — объяснял он довольно путано, и я надеялся, что виной тому страх, потому что с каждой секундой я понимал всё меньше. — Это проще понять, если принять, что Бог всемогущ. Он может быть Собой и в то же время не быть Собой.

Я нахмурился:

— Никто не всемогущ. Даже Один вынужден склоняться перед волей судьбы, — возразил я. Ну и запутанная же у них религия. — Если бы он был всемогущ, нас бы отбросили от ваших стен. Вы бы выиграли битву, и мы бы сейчас не вели этот нелепый разговор.

Отто, что удивительно, улыбнулся, явно немного осмелев:

— Пути Господни неисповедимы, и всё происходит согласно Его замыслу. Наше поражение горько, это правда. Многие погибли, многие пострадали. Но я верю, что вам просто не суждено было потерпеть поражение у тех стен. Оно ждёт вас дальше в глубине страны – от руки великого короля Карла, — заявил он, гордо расправив грудь.

Торфинн замедлил шаг.

— Что он говорит? — спросил он, кивнув на священника.

— Что Карл нас победит, — ответил я, и Торфинн презрительно фыркнул. Я разделял его возмущение, хоть и выражал его не так открыто. Священник говорил о вещах, которых не понимал. Если нам суждено проиграть, значит, такова судьба. И воля богов. Но не его Бога. Я снова посмотрел на Отто. — Почему ты так уверен, что он нас победит?

— Такова воля Бога, — без промедления ответил Отто.

— А если наши боги желают нашей победы? — спросил я. — У нас могучая армия в несколько тысяч человек.

Отто выглядел почти оскорблённым, быстро позабыв о страхе, стоило задеть его гордость.

— У короля Карла тоже есть армия! Он располагает десятками тысяч солдат, и все они готовы исполнить волю Бога, — сказал он, и я поджал губы. Это заметили и он, и Торфинн. — Теперь-то вы понимаете своё безрассудство? Покайтесь и впустите Бога в своё сердце, и, уверен, Он явит вам милость. А если нет, то вас примут в Раю.

Я отвернулся от него и обратился к Торфинну:

— Он говорит, что король франков Карл командует несколькими десятками тысяч человек, — сказал я, заставив Торфинна глубоко нахмуриться.

Не оборачиваясь к нам, ярл Хоррик отмахнулся:

— Брешит. Когда франки покоряли Саксонию, у них было не больше пяти тысяч воинов. Вот предел их силы. Он преувеличивает, чтобы влить тебе в уши яд сомнений. Не слушай его, — он говорил уверенно, и, признаюсь, это немного успокоило худшие мои опасения.

Торфинн кивнул, явно повеселев:

— А когда мы освободим Саксонию, то сможем сравняться с ними числом. Даже если саксы мягкие, как девчонки, — заметил он, вызвав смешок ярла Хоррика. Но мне не казалось, что всё будет настолько просто.

Как бы то ни было, пищу для размышлений я получил. Но пока у меня были более насущные заботы.

— Проиграем мы или нет, ты научишь меня франкскому и латыни, — сказал я Отто. — Если победит твой бог, тебя освободят, а я буду мёртв. Если победят мои боги, то, когда научишь меня тому, что знаешь о языках... и своей религии, я тебя отпущу, — добавил я, и брови Отто взлетели вверх. Думаю, он ожидал получить свободу разве что вместе с ударом топора.

— Вы хотите обратиться? — спросил он, и в его голосе отчётливо прозвучала надежда.

— Я просто хочу учиться, — пояснил я. Отто заметно разочаровался, но тут же приобрёл странно решительный вид. Я буквально видел, как обращение меня к небесному свету становится его личной миссией, и мешать я ему в этом не собирался. Так он будет охотнее меня учить. А я хотел учиться. В своей вере в богов я не сомневался – каждый день я видел доказательства тому хотя бы во время своего ежедневного ритуала. Обращаться в другую веру я точно не собирался, а знания оставались знаниями. Даже Всеотец Один учился у йотунов, своих врагов. — Расскажи мне ваши притчи, истории и чему они должны учить.

Мне стоило ожидать, что первым делом он выставит вперёд крест и произнесёт незнакомое слово:

— Иисус, — сказал он, а затем повторил слово по-франкски. Потом он указал на крест, назвав его сначала по-франкски, а затем на латыни. Я повторил оба слова, а «Полиглот» разложил языки у меня в голове по отдельности.

Всю дорогу Отто указывал на разные вещи и называл их по-франкски и на латыни, а моё понимание языков понемногу росло. Иисус, крест, одежда, лошадь, земля, грязь, трава, деревья и так далее. Он учил меня и простым предложениям – для начала вроде «Иисус, наш Господь и Спаситель, умер за наши грехи» и «Гори в аду, язычник». Скорость, с которой я всё запоминал, только сильнее его воодушевляла. По крайней мере, с этим дорога проходила быстрее.

Но всё резко закончилось, когда солнце поднялось в зенит. Разведчик во весь дух примчался к королю Сигфреду и ярлу Хоррику, выкрикивая:

— Франки вышли из крепости! Они наступают на саксов! Саксов прижали к берегу реки!

Король Сигфред пришпорил коня и едва не сбил разведчика, доставившего весть.

— План сработал! Вперёд! В бой! — крикнул он, и Отто испуганно посмотрел на меня, не понимая происходящего. Объяснять было некогда – меня уже подхватила волна воинов, рванувших вперёд.

По мере того как мы ускоряли марш, строй армии быстро менялся. До этого мы двигались неровной колонной, и я находился впереди, но, несмотря на всё ещё густой лес вокруг, теперь войско разворачивалось в линию. Отто вместе с остальными трэллами отошёл к обозу, а я оказался во главе армии. Даже в ускоренном темпе добирались мы не мгновенно, но спустя некоторое время между деревьями впереди показалась поляна.

И люди.

Франкская армия стояла к нам спиной, выстраиваясь в боевой порядок. Моему «Быстрому счёту» понадобилось несколько долгих секунд, чтобы насчитать шестьсот человек. Основу их строя составляли щиты и копья, а перед стеной копий стояла тонкая линия лучников, осыпавших стрелами войско короля Видукинда. Саксы терпели обстрел, надеясь, что мы успеем прийти.

Когда протрубил рог, возвещая о нашем прибытии, и армия начала выходить из-за деревьев, ярл Хоррик сказал:

— Останься с нами, Зигфрид. И смотри. Битва выглядит совсем иначе, когда ты не находишься в самой гуще. Поэтому сиди и смотри, — «и учись» осталось невысказанным, пока наша линия строилась.

В тот миг, когда раздался рог, франкская армия едва не обделалась со страху. Их командир резко обернулся, и на его лице застыло неподдельное потрясение.

Впереди строя короля Видукинда стояли люди без доспехов. В руках у них были метательные копья, щиты и топоры. За ними тянулась сплошная стена перекрывающих друг друга щитов, почти не оставлявшая передовым воинам возможности отступить обратно под её защиту. Лучники в тылу начали обстреливать франков, которые поспешно перестраивались навстречу новой угрозе.

Приказ начать сражение отдал король Видукинд. В тот миг, когда строй франков оказался сильнее всего нарушен перестроением, его люди бросились вперёд. Они пронеслись через поляну и врезались во франкскую армию, и я увидел, как масса людей прогнулась от удара. Строй врага не рассыпался мгновенно, как я почему-то ожидал. Саксы тоже не прорубили в нём проход. Это было похоже на столкновение двух тяжёлых предметов, и франки просто оказались мягче.

Норманнская армия ринулась вперёд, и воины первой линии куда сильнее ударили по ещё не до конца сформированной стене копий противника. Я видел, как людей рубят насмерть, а некоторых снимают франкские лучники. Через несколько секунд подошла остальная армия, ударив франкам в тыл, и те оказались полностью окружены.

До нас издалека доносились крики и вопли. Линии сражения двигались, словно песок: франки выпирали в одном месте, но их оттесняли в другом. Я видел, как ломаются копья, как взлетают и опускаются топоры. Всё выглядело совершенно не так, как я себе представлял. Отдельных поединков почти не было. Чёткие линии франков, норманнов и саксов никуда не исчезали – они лишь смещались в одну сторону, когда на них давили, или в другую, когда давили уже они сами.

Я искал хоть что-нибудь, что могло бы закончить сражение раньше, как открытые ворота решили исход битвы за крепость. Какой-нибудь манёвр, после которого враг поймёт, что проиграл. Но найти такое оказалось куда сложнее, чем при штурме крепости, особенно когда я толком не знал, что именно ищу. Если бы я находился там, хватило бы просто прорваться через их линию? А если убить командира, которого я пару раз видел отдающим приказы и сражающимся вместе со своими людьми?

Как вообще одержать решительную победу в такой битве? Сколько я ни смотрел, ответа я так и не находил.

Да и сама битва длилась гораздо дольше, чем я ожидал. Я внимательно наблюдал, пытаясь высмотреть короля Видукинда, моих отца или братьев, но различал лишь сплошное море людей. Я думал, что, увидев себя полностью окружёнными, франки сломаются – либо сдадутся, либо попытаются прорваться в одном месте. Вместо этого я просидел на коне целых два часа, прежде чем командир франкской армии сорвал с себя плащ и, сидя верхом, начал размахивать им из стороны в сторону в знак капитуляции.

На сторонах саксонцев и норманнов протрубили рога, и за следующую долгую минуту бой словно постепенно угас сам собой. Франки начали бросать оружие, хотя многие всё ещё держали его наготове на случай, если сражение возобновится. И вот так битва закончилась.

Я нарушил многочасовое молчание:

— Всё совсем иначе.

И это действительно было так. Битвы длились часами. В них был постоянный прилив и отлив. Целостность строя имела огромное значение. Как и наличие нескольких линий, потому что я видел, как франки сменяли передний ряд, когда люди у них начинали уставать. Наши так не делали.

Если бы франки не сдались, сражение могло продолжаться ещё часа два. А то и дольше.

Король Сигфред кивнул:

— Именно. Что бы ты сделал иначе? — прямо спросил он, посмотрев на меня. На мгновение я растерялся, совершенно не зная, что ответить. Настоящее полевое сражение настолько отличалось от моих представлений, что я даже не был уверен, имеют ли мои идеи хоть какой-то смысл. Но спустя мгновение я всё же нашёл слова:

— Оставил бы им путь для бегства? — произнёс я, хотя прозвучало это скорее как вопрос. — Не найти в мире создания яростнее крысы, загнанной в угол. Но дай ей путь к бегству, и она всегда убежит, — сказал я, заставив ярла Хоррика задумчиво хмыкнуть.

— Тогда мы позволили бы им перегруппироваться, — заметил он, «но только если бы мы не бросились следом», осталось невысказанным.

Я ничего не ответил – весь мой опыт игры в хнефатафл совершенно не подготовил меня к такому. Пусть я и достиг рубежа в Тактике, эта битва наглядно показала, насколько мало я на самом деле понимаю. Она полностью изменила мой взгляд на настоящую войну.

Я был благодарен за возможность это увидеть.

Но благодарность медленно сменилась сожалением, когда я увидел, как с поля уносят раненых. Благодаря росту моего отца и его волосам мне наконец удалось разглядеть его среди всех остальных... и тогда я заметил, что он кого-то несёт, а на лице у отца застыло отчаяние.

В тот же миг я понял, что только что потерял ещё одного брата.

Мы потеряли около восьмидесяти человек. На фоне произошедшей битвы это казалось почти ничем. Ещё сотня получила ранения, и ожидалось, что некоторые из них от этих ран умрут. Но сражение всё равно праздновали как великую победу. Гарнизон Зигибурга сдался, когда король Сигфред отправил туда тысячу воинов в качестве демонстрации силы, а значит, всего за несколько дней мы взяли обе крепости.

Король Видукинд уже отправился разносить вести о победе среди саксонских вельмож, рассчитывая, что многие из них сбросят франкские цепи.

Даже тех немногих знаний о войне, которыми я обладал, хватало, чтобы понять: дела у нас идут хорошо. Невероятно хорошо, даже. В армии царил высокий дух – отчуждённость между разными её частями заметно ослабла после того, как люди сражались плечом к плечу, вместе проливали кровь и убивали. Шли празднования и жертвоприношения...

И всё же мне казалось, будто на плечи мне обрушилось всё небо, пока я смотрел на погребальные костры. На следующий день после нашей победы по полю боя было разбросано несколько таких костров. Передо мной стоял отец с факелом в руке, а жрецы молились богам, прося принять в свои чертоги всех погибших в битве.

Кирк лежал на своём костре, с топором и щитом в руках. Лицо его было бескровным, глаза закрыты смертью. Ему сложили отдельный костёр – знак почёта для нашей семьи. С того места, где я стоял, раны на нём не было видно, но я знал, что именно его убило. Разрез поперёк горла.

Хави прошептал, пока мы прощались ещё с одним старшим братом:

— Он был прямо рядом со мной. Мы стояли бок о бок... пытались добраться до франков... а потом его просто не стало. Я заметил не сразу. Только позже, когда начал его искать, но... — голос Хави затих. Он не плакал, но в нём слышалась тяжёлая, глубокая печаль.

Эту историю я уже слышал. И сам осмотрел рану. Вывод мог быть только один:

— Нашего брата убили со злым умыслом, — произнёс я, и Хави едва заметно кивнул.

Удар нанесли со спины. Хави твёрдо утверждал, что франк убить Кирка не мог, потому что сам он за всю битву вообще ни разу не увидел франка вблизи. Стена из тел там была слишком плотной, чтобы он сумел добраться до переднего края сражения.

Кто-то перерезал моему брату горло со спины. Разрез был слишком длинным и глубоким, чтобы оказаться чем-то иным, кроме намеренного и злонамеренного убийства.

— Мы должны отомстить за его смерть, — сказал Хави, и я кивнул.

Месть была священным долгом – если кто-то убивал члена твоего рода, честь требовала убить его в ответ. Кем бы он ни был. Возможно, убийца нашего брата мстил за смерть, которую кто-то из моей семьи причинил его семье. У отца было немало кровных вражд с другими родами – какие-то начал он сам, другие унаследовал. Но даже если Кирка убили в отместку, его смерть всё равно требовала ответа.

Мы убьём того, кто убил нашего брата. И неважно, кто он. Неважно, где он. Неважно, почему он это сделал. Он умрёт... и умрёт с воплем.

Когда жрецы закончили молитвы, отец шагнул вперёд:

— У каждого из нас есть назначенный судьбой день, — произнёс он с печалью в голосе. — Я надеялся, что мой придёт раньше, чем мне снова придётся увидеть смерть одного из своих детей. Но мужайтесь – теперь Кирк пирует с богами в Вальгалле. Он вместе с предками и обменивается с ними историями.

Хави слабо улыбнулся:

— Кирк обрадуется, когда снова увидит Ульфа, — сказал он, вспоминая нашего пса, который несколько лет назад умер от старости. Все верные собаки попадали в Вальгаллу. Им там были рады даже больше, чем людям – ведь собаки всегда оставались преданными и надёжными.

— Ему там лучше, чем нам здесь, — закончил я, соглашаясь с ними, и смотрел, как отец поднёс факел к костру. Растопка быстро загорелась, пламя начало расползаться и расти. Я смотрел, как огонь поглощает тело моего брата. Поляну заполнили запах палёных волос и дым, но никто ничего не говорил. Мы стояли молча и смотрели, как пламя пожирает Кирка. Не знаю, о чём думали остальные. Я же вспоминал его.

Мы никогда не были особенно близки с ним. По крайней мере, до последних шести месяцев на ферме. Кирк был похож на Хальдура – недостаточно старше меня, чтобы видеть во мне совсем маленького брата, но достаточно, чтобы в детстве считать себя слишком взрослым для игр со мной. Наверное, за те разы, когда мать заставляла его играть со мной, он получал от неё больше подзатыльников, чем насчитывала вся наша армия.

Но он был моим братом. Я любил его. Судьба поступила жестоко, забрав его у нашей семьи. Тем более руками какого-то нидинга, который его прирезал. И всё же изменить я ничего не мог. Мне оставалось лишь принять, что Кирк теперь в Вальгалле, пирует и веселится вместе с богами, что он счастливее, чем когда-либо был при жизни. А нам остаётся совершить в жизни великие деяния, чтобы было чем впечатлить его при следующей встрече... и вместе с тем сполна отплатить кровью за его убийство.

На поляне собралось множество людей, но слышен был лишь треск огня. Пламя поднималось всё выше и выше, выпуская в ночное небо чёрный маслянистый дым. Со временем оно начало угасать, а костёр – оседать, когда обугленные брёвна ослабли и стали ломаться. Прошёл час, и в конце концов остались лишь почерневшие кости и пепел. Отец собрал кости, чтобы отвезти их домой и похоронить в могиле на нашей земле.

Первым ушёл отец, а Хави последовал за ним. Я в последний раз посмотрел на костёр Кирка, затем развернулся и направился обратно в лагерь. У места, где расположилась наша семья, я увидел Отто. Крест, который он носил, лежал запертым в моём сундуке, и без него священник выглядел почти голым. Вместо прежнего креста он соорудил себе другой из нескольких палочек и ниток, выдернутых из одежды; этот был куда менее впечатляющим. Увидев меня, Отто поднял голову и прервал свою молитву.

— Я... соболезную твоей утрате, — сказал Отто, когда я провёл ладонью по своему лицу и опустился на свою постель. — Я не знал твоего брата, но... я молился за него. Он не познал света Божьего, но не по своей вине. Я надеюсь, наш Небесный Отец примет его в Рай.

Я лёг, повернувшись к нему спиной, и проглотил резкий ответ, уже рвавшийся с языка.

— Я благодарю тебя за молитвы в том духе, в каком они были произнесены, но мой брат в Вальгалле. Со всеми нашими предками и родичами. Не в твоём Раю, — огрызнулся я резче, чем хотел. Я услышал, как Отто за моей спиной словно сник, но ничего больше не сказал.

Вместо этого я закрыл глаза, надеясь уснуть без сновидений. Особенно теперь, когда сами боги дали мне задание.

Отомстить за брата.

Армия решила двигаться дальше, чтобы воспользоваться созданным нами преимуществом. Судя по тому, что мне удавалось услышать, король Видукинд находил всё больше сторонников – точных чисел никто не называл, но поддержки среди них оказалось достаточно, чтобы ярл Хоррик и король Сигфред решили выступить вглубь франкских земель без саксов, которые должны были присоединиться к нам позже. Запасы продовольствия из обеих крепостей разграбили для нужд нашей армии, так что какое-то время о еде нам можно было не беспокоиться.

Но хотя решение наступать на франкские земли уже было принято, два предводителя армии совершенно по-разному представляли, куда именно следует идти. Король Сигфред с грохотом ударил ладонью по столу в своём шатре:

— Мы пойдём к городу франков. Король Видукинд много рассказывал о Франкфурте при моём дворе – говорил, что это величайшая жемчужина во всём Франкском королевстве. На каждой улице там по христианской церкви, а сам город полнится богатствами!

Ярл Хоррик зарычал и с такой силой ударил обеими руками по столу, что одна из кружек опрокинулась:

— Мы должны идти к большой реке! Пограничные города будут ждать нашего нападения и подготовятся. А вот к удару на глубину в самое сердце королевства, за большой рекой, они готовы не будут.

— Ты боишься франков, трус? Кишка тонка принять бой?! — огрызнулся король Сигфред, вскакивая на ноги так резко, что слюна брызнула с его губ. Ярл Хоррик налился густой краской и задрожал от оскорбления. От любых остатков учтивости между ними не осталось и следа, и почти целый час они буквально бодались друг с другом. — Твой план, дурак ты этакий, оставит нас по ту сторону огромной реки, без кораблей и в нескольких днях пути от подкреплений!

— А твой погубит людей просто ради твоего тщеславия! Мы пришли сюда выиграть войну, а не просто пограбить! — огрызнулся Хоррик и одним движением смёл со стола всё содержимое с такой силой, что кружка с элем едва не угодила в меня. Я отступил в сторону у входа в шатёр и оглядел остальных людей, наблюдавших за ссорой. Несмотря на вспыхнувшие страсти, большинство выглядело удивительно спокойно.

Торфинн свирепо смотрел на короля Сигфреда, а телохранитель короля Сигфреда так же мрачно смотрел на Торфинна. Здесь были и другие, но, похоже, никто пока особенно не опасался, что кто-нибудь вот-вот схватится за оружие.

— Вот именно поэтому мы и должны ударить по Франкфурту! Это великий город, полный людей! Он служит опорным пунктом для короля франков и местом, где тот может собирать свои армии. А если мы уйдём вглубь страны, Франкфурт станет кинжалом у нас в боку, — прорычал король Сигфред, схватил сам стол и отшвырнул его в сторону. Вот теперь люди начали заметно беспокоиться.

Я понятия не имел, что нам следует делать. План ярла Хоррика звучал опасно, но сулил огромную выгоду. План короля Сигфреда, похоже, стоил бы нам больше всего людей, зато Франкфурт был куда более ценной целью и его захват действительно мог помочь в войне. Но я просто слишком мало знал. Насколько велик Франкфурт? Где он вообще находится? Почему он настолько важен? В двух прошедших битвах мы потеряли больше сотни боеспособных людей. Если Франкфурт был ещё одной крепостью, причём более крупной, чем две уже взятые нами, то сколько же тогда людей потребуется, чтобы захватить его?

Сможем ли мы вообще его взять?

Я не знал. И теперь особенно ясно понимал, насколько же мало знаю.

— Если сами решить мы не можем, значит, нужно спросить богов, — сказал ярл Хоррик, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Казалось, он из последних сил удерживается от того, чтобы перегнуться через пространство между ними и вцепиться в глотку короля Сигфреда. Король шумно раздувал ноздри, но всё же резко кивнул, соглашаясь. — Мой прорицатель спросит богов, что нам делать.

Однако король Сигфред презрительно усмехнулся:

— Спросят мои прорицатели, — процедил он, и ярл Хоррик задрожал от ярости.

— Ты смеешь обвинять меня во лжи? В том, что я солгу о воле богов?! — взревел ярл Хоррик, покраснев настолько сильно, что его лицо почти стало багровым.

Я переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как напряжение всё нарастает: ещё немного, и спор наверняка закончится дракой. Король Сигфред несколько мгновений двигал челюстью, словно сдерживая первый рвавшийся с языка ответ.

Наконец он прорычал:

— Мы спросим и тех и других. Если ответы окажутся разными, значит, один из нас – лживый, бесчестный, безбожный кусок дерьма, — произнёс король Сигфред, после чего резко развернулся, плащ его взметнулся за спиной, и король вышел из командной палатки.

Ярл Хоррик зарычал и пнул отшвырнутый в сторону стол, раздробив одну из его ножек в щепки. Грудь у него тяжело вздымалась, пока сторонники короля Сигфреда покидали шатёр.

— Его оскорбления нельзя оставлять без ответа, отец! За такое вызывают на хольмганг! — заявил Торфинн, тут же повернувшись к отцу, но ярл Хоррик грубо толкнул его, и Торфинн рухнул на задницу. Хоррик навис над сыном, в его глазах бушевала ярость, и на миг мне показалось, что он сейчас сорвёт злость именно на нём.

Но вместо этого ярл глубоко вдохнул и раздражённо выдохнул:

— Я знаю, дурья ты башка. Знаю. Почему, а, почему я, по-твоему, терплю его оскорбления? Ну? — потребовал он ответа. Торфинн открыл рот, но так ничего и не сказал. Я вдруг почувствовал, что вообще не должен здесь находиться. Такое не предназначалось для чужих глаз. Торфинна унижали перед всеми, и по тому, как быстро краснели его щёки, он прекрасно это понимал. — Потому что У НЕГО БОЛЬШЕ ЛЮДЕЙ! Думай, прежде чем открывать пасть, мальчишка. Боги... и ведь такой олух – мой сын, — выплюнул Хоррик и, больше ничего не сказав, стремительно вышел.

В шатре повисла тяжёлая тишина. Все старательно смотрели куда угодно, только не на Торфинна, который медленно поднялся на ноги. Несмотря на мои попытки отвести глаза, на мгновение мы всё же встретились взглядами. Мужчина постарше выглядел так, будто вот-вот либо расплачется, либо кого-нибудь убьёт.

— ВОН! — заорал он на меня, затем схватил трэллку, прислуживавшую ярлу Хоррику, и вытолкал её наружу. — Все ВОН!

Я поспешно подчинился, вышел из шатра и пошёл дальше. По дороге я разглядывал лица тех, кто украдкой посматривал в сторону командного шатра, и гадал, не убил ли кто-то из них моего брата. Отец тоже постоянно осматривался, пытаясь заметить кого-нибудь из родов, с которыми у нашей семьи была кровная вражда, но пока никого такого мы не нашли.

Хотя простые воины начали ладить заметно лучше, предводители объединённой армии едва не перегрызали друг другу глотки. Я вернулся к палатке нашей семьи, где Отто тихо молился. Когда я вошёл, он поспешно закончил молитву.

Франкский я осваивал с невероятной скоростью. С латынью же дело шло хуже, однако, подозреваю, потому что сам Отто владел ею не особенно хорошо. Я уже знал два языка, и, похоже, на третий мне понадобится вдвое меньше времени, чем когда-то на германский. Мы давно ушли дальше отдельных слов: теперь мы разговаривали предложениями и разбирали описания. За время марша и последующие дни я продвинулся от плохого владения языком почти до свободного.

Боги вынесли свой приговор. И прорицатели обоих предводителей дали один и тот же ответ – мы должны идти к Франкфурту.

Ярл Хоррик проглотил свою ярость. С большим трудом. А король Сигфред даже не пытался скрыть ликование.

В какой-то момент во время марша король Сигфред сказал мне:

— Мне жаль слышать о смерти твоего брата, Зигфрид.

Мы отправили разведчиков вперёд – для того, чтобы найти Франкфурт и чтобы случайно не наткнуться на чужую армию. Они обнаружили несколько деревень, которые были разграблены, и указали нам направление.

— Убийстве, — поправил я. После его смерти хорошего настроения у меня почти не бывало. Я понимал, что никак не смог бы спасти Кирка. В тот день ему было суждено умереть. Неважно, оказался бы я рядом или нет. Судьбу нельзя было отвергнуть. Ни мне, ни даже богам. Но легче от этого мне не становилось. Пока моего брата убивали, я просто сидел и смотрел на битву. И с этим мне было трудно смириться.

Король Сигфред чуть изменился в лице и взглянул на меня на ходу:

— Убийстве, значит. Я помогу тебе найти убийцу – иного и быть не может. Среди нас ходит бесчестная тварь. Её нужно убить.

Я благодарно кивнул, хотя понятия не имел, с чего начинать поиски убийцы.

— Наверняка они снова попытаются ударить по моей семье. Надеюсь, следующим они выберут меня, — сказал я. Последние дни марша я нарочно оставлял себя уязвимым. Спал с открытым пологом палатки или вообще в одиночестве. Купался в каждом попадавшемся озере и реке. Делал всё, чтобы убийце захотелось нанести удар. — Я сделаю ему «кровавого орла». Ему и всем его сообщникам, — мрачно пробормотал я себе под нос.

Король Сигфред кивнул, словно другого ответа и не ожидал:

— Если это старая кровная вражда, возможно, они решили воспользоваться случаем и помешать возвышению твоей семьи. Если нет – скорее всего, это завистливый род, — серьёзно сказал он. Я напрягся, стиснув челюсть. — Ты не виноват, Поцелованный Волком. Такова природа людей. Они желают того, чего у них нет. А когда видят, как кто-то поднимается выше, пытаются стащить его вниз.

И мой брат стал жертвой этой... ревности? Зависти?

Когда я доберусь до убийцы Кирка...

— Мой король! Мы увидели город! — выкрикнул разведчик, и король Сигфред тут же пришпорил коня и помчался вперёд. Я быстро последовал за ним, желая увидеть место, которое нам предстояло атаковать. Местность вокруг менялась почти каждый день: то мы шли по длинным холмистым равнинам, то пробирались через заболоченные места из-за множества мелких рек, то оказывались в густом лесу. А иногда всё это встречалось одновременно.

Мы поднялись на вершину холма, и вдали я увидел Франкфурт. Первым делом даже с такого расстояния бросалось в глаза, что город этот куда больше Алабу. Вокруг него тянулась каменная стена, но с высоты были видны крыши домов, и многие из них тоже оказались каменными. Город этот был настолько огромен, что внутри его стен легко поместились бы два или три Алабу. Сам он стоял на холме, хотя и более низком, чем окружающие его возвышенности.

Но почти сразу я заметил и кое-что другое. Под стенами города стояли палатки. Много палаток. Из-за угла обзора я не мог определить точное число, но уже сам факт их наличия говорил, что мы наткнулись на нечто совсем иное, чем ожидали.

— Стены невысокие, — задумчиво произнёс король Сигфред. Прежнего воодушевления в его голосе уже не слышалось. — Зима только закончилась, а в городе такого размера много ртов, которые нужно кормить, — он словно пытался рассуждать вслух, убедить самого себя, что прийти сюда было правильным решением.

Мы нашли Франкфурт и, судя по всему, франкскую армию. Возможно, она ещё только собиралась. А может, это уже были все их силы. Я не мог определить. Но будь я на их месте, завёл бы эту армию внутрь города. Я уже видел, насколько сильно стены способны изменить ход сражения.

— Они выйдут в поле, — уверенно заявил король Сигфред, после чего развернул коня и поехал обратно к армии, оставив меня смотреть на город.

— Нам нужно узнать, сколько их там, — сказал ярл Хоррик, глубоко нахмурившись. — Если их мало, они войдут в город и будут защищать стены. Если много, нам лучше отступить – время всё равно потрачено не зря. Теперь мы знаем, где находится их армия. Но если силы примерно равны, они будут достаточно уверены в себе, чтобы выйти в поле. Припасов, чтобы держать осаду, у них нет... хотя осада – последнее, чего хотим мы сами.

Король Сигфред кивнул:

— Она выдаст королю франков наше местоположение и даст ему время собрать войска. Всё полученное нами преимущество пропадёт, — сказал он, и вся прежняя враждебность между ними словно испарилась, стоило им сосредоточиться на общем враге. — Но чтобы понять, что они предпримут, нужно знать их численность.

— В любом случае, думаю, стоит попытаться выманить их наружу. Показать войско поменьше, чтобы убедить их принять бой, а когда они покинут безопасность стен – обрушиться на них всей нашей силой. Надо также выбрать поле боя: обязательно использовать реку себе на пользу и найти место, где можно спрятать столько воинов, сколько потребуется, — произнёс ярл Хоррик, задумчиво поглаживая бороду.

Торфинн нерешительно вмешался, явно опасаясь отцовского гнева:

— У нас есть саксы и франки. Давайте отправим их шпионами.

Ярл Хоррик покачал головой:

— Нет. Мы не можем доверять ни тем, ни другим – никто не гарантирует, что они нас не предадут. И мы пока даже не знаем, известно ли врагу о нашем присутствии, — я начинал понимать, что война во многом состоит из догадок и бесконечных «а что, если». Казалось, главная цель в этом деле – заставить противника гадать больше, чем гадаешь ты сам, а потом ударить его тем, что у тебя действительно есть.

Король Сигфред повернулся ко мне:

— Поцелованный Волком, насколько хорошо ты уже говоришь по-франкски? — спросил он, и все в снова переполненном командном шатре выжидающе посмотрели на меня.

— Свободно пока не говорю, но поддержать разговор смогу без особых проблем, — ответил я, отчего ярл Хоррик нахмурился.

— Ты ведь всего несколько дней назад начал его учить? — растерянно спросил он, словно не мог решить, выдумываю я или говорю правду.

Король Сигфред вдруг заговорил по-франкски:

— Я лениво лечу по воздуху, но всегда занят. Люблю разноцветные цветы, а когда идёт снег, прячусь внутри. Кто я?

К моему удивлению, говорил он не особенно свободно, совсем не как Отто. Будто заранее выучил эту загадку.

Я ненавидел загадки. Но по сравнению с теми, которыми любила мучить меня Морриган, эта была простой:

— Пчела? — ответил я по-франкски, и король Сигфред кивнул.

— Язык он знает хорошо. Не ответь он – значило бы, либо солгал, либо дурак, — сказал король, показывая, что я прошёл его проверку. Ярл Хоррик выглядел впечатлённым, а Торфинн отвернулся, скрывая от меня своё выражение лица. — Поцелованный Волком, ты отправишься во вражеский лагерь и узнаешь их численность. Если получится – выясни, что они знают о нас и куда собираются держать путь. Возвращайся как можно быстрее: наше нынешнее положение слишком уязвимо.

Я посмотрел на ярла Хоррика. Тот явно изо всех сил старался не свирепо уставиться на короля Сигфреда за то, что тот отдаёт мне приказ, но затем он перевёл взгляд на меня и кивнул:

— Иди, — скомандовал он.

И я пошёл.

Волосы могли меня выдать, но шрам на моей шее привлёк бы ещё больше внимания. Поэтому мне подобрали маскировку – франкскую одежду и шарф, прикрывавший мне шею, а также франкские щит и копьё, то самое оружие, с которым ополченец и должен был явиться на службу. Ещё до конца дня я уже шагал к Франкфурту, подходя к нему с другой стороны, не той, где расположилась наша армия. Она тем временем двигалась севернее, ориентируясь по реке.

Я думал, что буду нервничать. Или бояться. Всё-таки я в одиночку шёл к вражеской армии, без какой-либо поддержки. Но чувствовал я себя спокойно. Уверенно даже. Если всё пойдёт плохо, я просто убегу. Нет ни трусости, ни бесчестья в том, чтобы бежать, когда в одиночку сталкиваешься с целой армией. Судьба не даст мне умереть. Я был в этом уверен. Если боги благоволили мне – а они сами дали мне задание отомстить за убийство брата, – значит, судьбой мне предназначено свершить эту месть. Следовательно, во время этой миссии я не умру. А вот добьюсь ли успеха – другой вопрос. Но я обязательно выживу.

По мере приближения я начал считать. Сначала палатки. Их оказалось очень много: идя вдоль реки, я видел огромное скопление за пределами города. Заодно я заметил, что укрепления не окружали Франкфурт целиком. Там была крепкая стена, местами старая и осыпавшаяся, а прорехи в ней закрывал деревянный частокол.

Для прибывающих ополченцев имелся хорошо заметный вход, и я увидел группу, направлявшуюся туда. Когда я пристроился к ним, один мужик посмотрел на меня:

— А где остальные? — спросил он по-франкски, и я поджал губы.

— Их больше нет, — коротко ответил я, и чтобы говорить как можно меньше, и чтобы сразу пресечь лишние вопросы. Мужик побледнел, явно предположив худшее. Как и остальные двенадцать человек рядом с ним. Я расспрашивал Отто о франкских армиях, и он рассказал мне всё, что знал: каждая деревня, получившая призыв, обязана была отправить установленное минимальное число воинов в назначенное место. В данном случае – во Франкфурт.

— Безбожные язычники, — пробормотал мужик и перекрестился так же, как Отто после каждой молитвы.

После этого я пошёл вместе с ними. Мы подошли ко входу, где стояла группа людей в чешуйчатых доспехах с копьями и щитами. Рядом за столом сидел ещё один человек – с пером в руке он что-то записывал на листе пергамента.

— Деревня и число? — спросил он.

Вот сейчас умение читать по-франкски пригодилось бы мне невероятно. Мне достаточно было бы схватить этот лист и убежать, и тогда мне не пришлось бы оставаться здесь, считая людей и палатки.

Человек, с которым я разговаривал, снял шапку и почтительно поклонился:

— Двенадцать. Хиденрод.

Писец кивнул и пропустил их внутрь. Меня же он остановил. Он поднял глаза и сразу отметил цвет моих волос.

— Один. Фульда, — солгал я, назвав первую выдуманную деревню, пришедшую в голову.

Он прищурился:

— Это саксонская деревня. И она участвует в восстании, — строго заметил он.

Вот как? Я этого не знал. Саксонское название я выбрал специально, надеясь, что так будет легче объяснить мой заметный акцент во франкском. В крайнем случае мне можно было перейти на германский, которым я владел свободно.

Я покачал головой:

— Я не знал, господин. Мне только сказали, что сюда нужно идти, если хочу сражаться с данами и предателями, — ответил я.

Писец поджал губы.

Я старался этого не показывать, но начал напрягаться, совершенно не понимая, что делаю не так.

Он неожиданно спросил меня:

— Назови десять заповедей.

Я посмотрел сначала на него, затем на солдат, которые начали менять стойки, а потом перечислил все десять заповедей. По порядку. Настойчивое желание Отто рассказывать мне о Славе Божьей, похоже, только что спасло всю миссию.

Когда я закончил, писец кивнул:

— Прочти молитву перед едой, — приказал он.

И я снова подчинился, хотя на этот раз мне пришлось вставить несколько германских слов: я боялся исковеркать франкский перевод. Не думаю, что его Бог вообще услышал бы мою молитву. Чтобы боги тебя услышали, слова должны идти из самой глубины сердца. По крайней мере, так всегда говорила моя матушка.

Когда я произнёс «аминь», суровость исчезла из его взгляда:

— Хорошо. Рад видеть, что хотя бы некоторые из вашего народа сумели обрести свет Божий. Проходи. Подселим тебя в палатку, где не хватает человека.

Поблагодарив мужчину, я вошёл во франкский лагерь и официально стал шпионом. Первым делом в глаза мне бросился организованный хаос. Палатки стояли группами, затем шёл свободный промежуток, потом следующая группа, образуя подобие улиц. Всё почти напоминало деревню или небольшой город. Поскольку никто не сказал, куда мне идти, я принялся бродить по лагерю, запоминая людей и устройство всей стоянки.

Лагерь этот оказался очень похож на наш собственный, только франки были организованнее. Исследуя лагерь, я выяснил, что каждая палатка рассчитана примерно на дюжину человек, хотя где-то жило больше, а где-то меньше. Были и те, кто сопровождал войско и выполнял работу вместо солдат, позволяя тем сосредоточиться на сражениях: кузнецы, плотники, повара и прочие.

«Быстрый счёт» позволял мне без труда удерживать общую сумму в голове, пока я снова и снова прибавлял к ней новые числа. Почти два часа я бродил по лагерю, занимаясь только подсчётом палаток. Число всё росло и росло, и оно продолжало расти, пока у меня внутри не начало неприятно сжиматься.

К тому моменту, когда я добрался почти до самого города, мной было насчитано больше трёхсот палаток. Примерно по двенадцать человек в каждой – это... много. Очень много. Армия была не просто равна нашей, а превосходила её. Примерно тогда же я наткнулся на конюшни возле входа в город – там были лошади. Очень много лошадей. Некоторые размерами и статью заставляли наших казаться пони.

И тут до меня дошло, что тем же способом я никак не смогу подсчитать тех, кто находится внутри Франкфурта. Сколько их там было? Ещё несколько сотен? Ещё несколько тысяч? Город вполне мог вместить такое число. Нужно было лишь заставить их выйти наружу.

Я настолько потерялся в мыслях о масштабах франкской армии, что едва не угодил под копыта. Единственным предупреждением для меня стало громкое ржание коня. Я резко повернулся, уже готовясь отпрыгнуть в сторону, но это оказалось ненужным. Всадник быстро осадил огромного чёрного жеребца и посмотрел на меня с лёгким раздражением.

Мужчина этот был уже немолод, хотя всё же моложе моего отца или ярла Хоррика. Длинная густая борода того же каштанового оттенка, что и волосы, ниспадала ему на грудь, а его голубые глаза смотрели на меня сверху вниз. Одет он был в самую дорогую одежду, какую мне когда-либо доводилось видеть, – расшитую, украшенную драгоценными камнями и выполненную с невероятным мастерством. Я понял, кто передо мной, ещё до того, как поднял взгляд выше и увидел золотой обруч короны на его голове.

Похоже, боги привели меня прямо к франкскому королю – Карлу Великому.

— Эй ты, мальчик, — обратился он ко мне властным голосом. — Кто ты такой?

Ох.

Вот это уже было плохо.