— С сегодняшнего дня я ухожу с должности придворного врача.

— Отказано.

Взгляд принцессы был холоден, как иней посреди лета… Да нет, вовсе не холоден. В нём было скорее что-то от ребёнка или кошки, которые никак не хотят расставаться с игрушкой.

— Да почему?..

— А сам-то как думаешь, идиот?

Я почесал затылок. Честно говоря, понятия не имел.

Принцесса была красавицей — и такой же робкой и мелочной. Те, кто ни разу с ней не разговаривал, называли её первой красавицей империи. А я-то знал её как свою пациентку: жизни она толком не видела, из-за долгой болезни была бледнее снега, с людьми почти не общалась и потому вечно огрызалась.

Для меня она была просто ребёнком.

Принцесса Минт и Доктор Астрикс

[[image:/storage/reader-images/648b6924d788bf3a3c9a8866cb70269c54d1b234.webp]]

Минт

[[image:/storage/reader-images/304ffdbdf8f1e9a3e7b8ae46e9df02fdff918a0a.webp]]

[[image:/storage/reader-images/e748b72512c0f964dc3b34a6be28306592148a8e.webp]]

[[image:/storage/reader-images/f899353083da02b480a6d2ad61a77ab3c7fad8f0.webp]]

[[image:/storage/reader-images/1f8c69ee860871325d3bd0d362fdd5594fe98607.webp]]

[[image:/storage/reader-images/f2b5a5ce1a3ee7278b6930ce3497ee418fa4fe67.webp]]

[[image:/storage/reader-images/c5525b6578b5e3c066b0896887beca313cb82071.webp]]

Истина

[[image:/storage/reader-images/3a4a06ac89778c77203b11e07b94c70c45183593.webp]]

[[image:/storage/reader-images/c35b284781c3d2161c3932ed6c7474b34eb9e91f.webp]]

Хедвиг

[[image:/storage/reader-images/5d30f0e0e936db6ba0e79f496d63cfba0c0fdf55.webp]]

Это случилось несколько лет назад. По крайней мере, если я правильно помню.

В прошлой жизни я был врачом — точнее, работал в отделении неотложной помощи университетской больницы. В тот день всё начиналось как обычно: я был на ночном дежурстве в приёмном отделении, пока один человек не забил меня молотком. Похоже, у него были какие-то счёты с обществом. Подробностей я так и не узнал — умер слишком рано.

В приёмном покое под утро такое порой случается. Правда, до такого исхода доходит редко. Если бы он хоть немного помедлил с молотком, я, пожалуй, успел бы дослушать до второго предложения его манифеста. Глупая смерть. Врач — и умер в больнице. Хотя после нескольких ударов молотком по голове остаётся разве что молиться. Нет, пожалуй, даже это уже затруднительно.

Я родился в больнице, жил в больнице и умер в больнице. А потом врач, нелепо погибший раньше срока, открыл глаза в другом мире — придворным целителем. Вот так, без предупреждения, я переродился в ином мире.

Куда именно меня занесло, я не знал. На реальность всё происходящее походило не до конца, поэтому я подозревал, что оказался внутри какого-то вымышленного произведения. Централизованная империя, непомерно влиятельная и при этом удивительно праздная аристократия, весьма приличный для средневековья уровень жизни… Наверное, какое-нибудь романтическое фэнтези.

Произведения, где появлялась бы принцесса Минт, я не помнил, так что это было лишь предположение.

Что ж, могло быть и хуже. К счастью, местные целители ходили с посохами, поэтому людей с молотками я больше не боялся. Посох, если подумать, — разве не тот же молоток ростом с человека? Если в этой жизни ко мне снова заявится кто-нибудь с молотком, я сам проломлю ему голову посохом.

… Вообще-то я собирался рассказать не о молотках. На чём я остановился?

В общем, так я стал придворным целителем. Главной заботой дворцовых целителей была принцесса, страдавшая загадочной болезнью лёгких. С диагнозом и лечением особых трудностей не возникло. Приступы одышки, кашель, нехватка воздуха при нагрузке — типичная картина аллергической астмы. И предполагаемый раздражитель лежал на поверхности.

Во дворце за один день сжигали пять тысяч свечей. Безумцы.

И ведь нормальной вентиляции здесь тоже не было — ни вытяжки, ни хотя бы чего-то похожего. Целый день дышать свечным дымом и удивляться болезни лёгких? Скорее уж удивительно, что болели не все. Я сам кашлял почти без остановки с того дня, как поселился во дворце. Скорее всего, у принцессы была аллергия на парафин или дым.

Точнее, я подозревал аллергическую астму. При астме бронхи чрезмерно сужаются, человеку трудно выдыхать, появляется одышка. Для диагностики можно использовать метахолиновую провокационную пробу, спирометрию, анализы крови на аллергены, кожные аппликационные пробы… но ни один из этих четырёх методов здесь был недоступен. Подтвердить диагноз я не мог, поэтому начал лечение исходя из наиболее вероятной причины.

По косвенным признакам астма выглядела почти несомненной. Начал я с проклятых свечей. Они и мне порядком надоели. Даже если забыть о пожарной опасности, от запаха воска и дыма к концу дня хотелось задохнуться самому.

Мы заменили развешанные по дворцу десять тысяч свечей светильниками со светящимися камнями, я добавил к этому несколько лекарств, которые мог призывать благодаря дару перерождения, — и принцесса поправилась.

— Безымянный целитель снял проклятие, лежавшее на принцессе! Это чудо!

Я объяснял придворным, что никакого проклятия не было, но слушать меня особенно не желали. Всем куда больше нравилось говорить о чуде.

Если точнее, при её лёгкой астме я использовал β2-агонист длительного действия и бронходилататор. Ах да. Что ещё за дар перерождения?

Благодаря ему я могу призывать лекарства из прошлой жизни. Для особого дара после перерождения звучит мелковато, но выбирать мне не предлагали. Раз уж переродился, мог бы стать великим магом или героем. А я добрался до фэнтезийного мира лишь затем, чтобы продолжать прежнюю работу. Смешно.

Так я вылечил астму принцессы. После её выздоровления мне почти нечем было заниматься.

Поначалу безделье меня вполне устраивало. Одно время я вообще считал его жизненной целью. Но примерно через год стало так скучно, что я едва не умер от тоски… Нет. Любой настоящий врач, разумеется, должен быть рядом с пациентами.

А если серьёзно — кто знает, сколько людей в этом мире мучаются или умирают из-за здешнего уровня медицины? Мне нужны настоящие больные, а не давно выздоровевшая пациентка, которая держит врача при себе от скуки. Поэтому я решил оставить принцессу и уйти из дворца. Оставалось только объяснить это ей.

Не получилось. Совсем.

Империя Аркана, тронный зал императорского дворца. Я стоял перед троном на одном колене. Принцесса сидела напротив и выглядела слегка недовольной.

— Ваш ничтожный слуга приветствует… э-э… как там дальше? В общем, чрезвычайно важную принцессу империи.

— Совсем распустился. Теперь тебе даже титул собственной госпожи лень запоминать?

Передо мной сидела принцесса Минаретия, сокращённо — Минт. Ещё год назад она была известна своей болезненностью, а теперь превратилась в образцовую заносчивую аристократку с задранным носом.

Другие называли её первой красавицей империи, но, по-моему, слегка преувеличивали. Хорошенько поискать — наверняка найдётся ещё пара девушек не хуже.

Что до титула… да, запоминать его и правда было муторно. По ощущениям он менялся чуть ли не каждый месяц, а при каждой встрече полагалось выговаривать всю длинную формулу приветствия. Как её каждый раз помнить? Последнее время я обычно как-нибудь выкручивался, хотя замечания за это получал уже давно.

— Вы же недавно его поменяли. Вот я и забыл.

— Отставку не разрешаю.

— Да где это видано, чтобы человеку даже уволиться не давали?

— Потому что я так хочу.

Ох, нога уже затекла.

Я сел прямо на пол и скрестил руки на груди. Принцесса смотрела на меня сверху вниз с лёгкой насмешкой, явно находя происходящее забавным.

[[image:/storage/reader-images/816213125e5c5c3b56209bbfb69c2968c21b9403.png]]

— Псих. Может, ещё подушку принесёшь и прямо тут разляжешься?

— Ваше высочество, если не примете мою отставку, я просто перестану работать. А если и дальше будете отказывать — так и сделаю.

Принцесса усмехнулась.

— Доктор Астрикс, можешь не работать. Мне какая разница, работаешь ты или нет?

— Простите?

— Не хочешь работать — не работай. Отдыхай. Дворцовые дела оставь другим целителям.

Так. Это не по плану.

Такого поворота я точно не ожидал.

— Прошу прощения, ваше высочество. Но я всё же прошу принять мою отставку.

— Зачем тебе вообще уходить из дворца? Должна быть нормальная причина.

— Во дворце нет пациентов.

— А я?

Я покачал головой.

— Вы уже давно здоровы. Насколько помню, большая часть приступов исчезла, стоило убрать из дворца свечи. Лекарства тоже немного помогли.

Насколько я понимал, императорская семья вообще состояла из каких-то сверхлюдей. Болезнь принцессы была скорее исключением: кроме неё, я ни разу не видел больного члена семьи. Даже обычной простудой никто не заболевал.

Сейчас моя основная работа сводилась к тому, чтобы выдавать аспирин слугам, которые заглядывали в лазарет побездельничать, увильнуть от своих обязанностей или поглазеть на мой дар перерождения. К тому же я был далеко не единственным целителем при дворе. Сейчас даже декоративная ширма работала больше меня. А разговор с принцессой обычно заканчивался тем, что она огрызалась или цеплялась ко мне. Хорошо ещё, если обходилось без разноса.

— Астрикс. Я мало понимаю в целительстве, но мою болезнь в империи считали проклятием. Ни один целитель не смог меня вылечить. Только ты.

Я снова покачал головой.

— Это не проклятие, а астма. При реакции на определённые вещества бронхи сужаются и становится трудно дышать. Достаточно убрать раздражитель и использовать ингаляционные стероидные препараты, чтобы болезнь можно было спокойно контролировать…

Принцесса отмахнулась.

— Не об этом речь, умник. Я не просила читать мне лекцию по целительству. Я спрашиваю, почему ты больше не хочешь быть придворным врачом.

— Прошу прощения.

— Тебя чем-нибудь обидели?

— Не одним чем-нибудь. Если дадите мне несколько дней, я составлю полный список и представлю…

— Всё, зря спросила.

Я замолчал, обдумывая следующий ответ.

— Во дворце нет пациентов.

— Доктор, во дворце столько людей. Как это у тебя пациентов нет?

— Простите, но я устал целыми днями выдавать лекарства от головной боли и простуды. Врач должен лечить больных и учить будущих врачей, разве нет? Поэтому прошу принять мою отставку.

— Доктор Астрикс, с каких пор тебя так волнует общее благо? Может, ты просто из дворца сбежать хочешь?

— Я…

Принцесса не дала мне договорить.

— Лечить императорскую семью тебе наскучило настолько, что ты больше здесь оставаться не можешь? За такое тебя убить мало. Астрикс, до смерти не уволишься.

— Ваше высочество, ну пожалуйста.

— Астрикс, кто вообще заставляет тебя что-то делать? Можешь просто сидеть без дела. Если бездельничать не хочешь, найди себе угол во дворце и занимайся своими исследованиями. Я прошу только одного: оставайся придворным врачом. Неужели это так трудно?

Принцесса Минт смотрела на меня сверху вниз.

— Я не передумаю.

Я склонил голову. Принцесса задумалась и принялась разглядывать собственные ногти. Может, на этот раз отпустит?

Принцесса посмотрела на меня сверху вниз.

— Запру тебя во дворце. И на работу ходить не придётся. Просто не выпущу за ворота — а работать или нет, решай сам.

Что? Надо было молчать. Я мысленно перебрал всё, что успел сегодня наговорить. С какого момента всё пошло не так? Если подумать — вариантов слишком много. Открыл рот и в итоге сделал себе только хуже.

— Ваше высочество, подумайте прежде всего об империи. Разве миру не будет полезнее, если я смогу лечить больше больных и обучать больше студентов?

— Не думаю.

Даже мне самому аргумент показался слабым. Минт была не из тех, кто станет взвешивать собственное благополучие и интересы каких-то незнакомых людей. Если что, выберет она себя. Не то чтобы она была плохим человеком… Скорее в ней было что-то очень обывательское. Хотя сама принцесса, конечно, к простым обывателям отношения не имела. Возможно, дело было в том, что она слишком долго болела. Минт покачала головой.

— Сколько раз повторять? Потому что я так хочу. Допустим, ты уехал далеко. Что мне делать, если болезнь вдруг снова обострится?

— Тогда я вернусь.

— Астрикс, в этом и проблема. Что бы ни случилось, ты должен оставаться рядом с императорским двором. С другими членами семьи то же самое. Ты лучший целитель в стране, и твоё место — во дворце.

— Ваше высочество, прошу вас.

Минт ненадолго замолчала.

— Рассказывай. Куда ты собрался?

— На факультет целительства Академии. Буду профессором.

В Академии уже согласились меня принять. Рекомендательное письмо тоже было на руках. Более того, там заявили, что будут мне очень рады. Оставалось получить разрешение принцессы, которая вроде как была моим непосредственным начальником.

Какой ещё начальник.

Рабовладелица, скорее.

— Только не говори, что едешь туда с рекомендательным письмом от дворца.

— Э-э…

Я получил его несколько дней назад от принца. Тайком от Минт. Мы договорились ничего ей не говорить, но принцесса опять оказалась слишком сообразительной.

— Наглец. Бежишь вопреки воле члена императорской семьи и ещё собираешься стать профессором по рекомендации той же семьи. У тебя с головой всё в порядке?

Я резко склонил голову.

— Простите.

— Мне это не нравится. Но мне всё равно когда-нибудь придётся в Академию. Если ты туда поедешь, я отправлюсь с тобой.

Погодите. Получается, она всё-таки меня отпускает?

Пока принцесса не передумала, я торопливо поклонился. Минт всё ещё выглядела недовольной.

— Благодарю за милость, ваше высочество.

— Проваливай. Не хочу смотреть на твою довольную физиономию.

Я почти бегом покинул тронный зал. В этот раз я шёл туда, заранее готовясь к худшему. И всё же вышел живым. Правда, появилась проблема в виде принцессы, которая решила отправиться следом, но дорога в Академию теперь хотя бы была открыта. Пусть наполовину, но это свобода.

— Наконец-то я вырвался из этого проклятого дворца!

— Заткнись, придурок!

Ответ прилетел мне в спину мгновенно.

Похоже, у членов императорской семьи ещё и слух отличный. Я-то думал, через закрытые двери тронного зала она меня не услышит.

Первый принц империи — Манфред.

К слову, члены императорской и королевских семей фамилий не носят. Насколько я помню, логика тут такая: если за тебя и без того говорит целая страна, зачем ещё какая-то фамилия? Обычно их и называют по принципу «имя государства — личное имя». Получается, название страны фактически заменяет им фамилию. У некоторых высших аристократов устроено так же.

— Эй, нахал.

— Ваше высочество. Добрый день.

Принц всегда звал меня нахалом. В целом я даже догадывался почему, хотя, если честно, не считал, что настолько уж это заслужил.

Да и вообще, по-моему, не заслужил.

— Что-то случилось?

Как ни крути, именно благодаря ему я мог стать профессором Академии: рекомендательное письмо мне дал он. Точнее, письмо написал я сам, а принц просто поставил подпись.

Этот принц… то есть его высочество стоял у двери моего кабинета, небрежно привалившись к косяку. Судя по парадному рыцарскому мундиру, позже он собирался куда-то ехать.

— Слышал, из-за тебя моя сестра собралась в Академию. Что ты ей там наговорил?

Он злится?

Я на всякий случай покачал головой.

— Я её ни в чём не убеждал. Мне вообще-то самому хотелось сбежать от принцессы. Да и ей всё равно рано или поздно пришлось бы ехать в Академию, разве нет?

— Вот как.

Похоже, его это не особенно волновало.

Не знаю, связано ли это с тем, что Манфред был единственным сыном в императорской семье, но характер у него в целом был неплохой. Если не считать совершенно естественной для принца уверенности, что весь мир стоит ниже него.

Хотя, к сожалению, почти весь мир действительно стоял ниже принца Манфреда. И формально он даже не ошибался, когда обращался с людьми как с подчинёнными.

— В общем, присмотри там за ней. Здоровье у неё и так неважное, так что лишний раз не гоняй.

— Разумеется.

— Вот только твоему «разумеется» я что-то совсем не верю.

— Простите. Я постараюсь.

— Ладно. Болезнь у неё давняя, так что рядом с тобой ей, может, и правда будет спокойнее.

— Благодарю.

Манфред вышел из кабинета.

Это был дворцовый лазарет. Как обычно, придворные целители коротали время за картами; сегодня, похоже, играли в покер.

— О, Астрикс.

— Куда собрались?

— Уже домой?

Я посмотрел на карточный стол.

— Меня назначают профессором Академии. Скоро я покину дворцовый лазарет.

До этого целителей куда больше занимала собственная игра, но известие о моём уходе всё-таки привлекло их внимание.

— А рекомендательное письмо?

— Написал сам. Его высочество поставил подпись.

На меня посмотрела Вайолет, заместитель главы придворной медслужбы. Я стоял у неё за спиной и прекрасно видел карты: каре.

О, сегодня она неплохо заработает.

— Серьёзно?

— Там ведь тяжело.

— Работы, наверное, будет много.

Я пожал плечами.

— Узнаю на месте.

— Самый быстрый способ попасть в рай.

— Там даже умереть не дадут. Мой профессор трижды падал от переутомления, и каждый раз коллеги его чуть ли не воскрешали.

Вот это уже немного пугало.

— Если вы уйдёте, старшим придворным целителем стану я?

— Ага.

После моего ухода должность действительно переходила Вайолет.

— Может, всё-таки останетесь? Мне с императорской семьёй неловко, а вы с ними хотя бы разговаривать умеете.

— Разбирайтесь сами.

— В любом случае, удачи вам там.

Что мне понадобится?

Я принялся перебирать шкафы лазарета: когда-то призванные, но так и не использованные лекарства, старые черновики статей и прочее. Вещей набралось больше, чем я ожидал.

— Ставки сделаны.

— Доктор Астрикс, перестаньте шуметь и рыться в шкафах. Мы вообще-то играем.

— Вайолет, у вас каре.

Она уставилась на меня с таким выражением, будто не верила своим ушам, а затем сердито бросила карты на стол.

Время пролетело быстро. Сборами принцессы занимались слуги, а у меня, кое-как обживавшего дворец, имущества почти не было. Поэтому к отъезду мы были готовы почти сразу после того, как всё решилось.

Карета везла нас в Академию. Современный человек редко задумывается, насколько замечательная вещь — ровный асфальт. Даже обычная бетонная дорога уже совсем другое дело. А теперь представьте карету без подвески, да ещё и на деревянных колёсах.

Трясло невообразимо. Императорская карета наверняка была одной из лучших в этом мире, но двигалась так, словно мы ехали по бездорожью на квадроцикле или тракторе.

— Хорошая сегодня погода, ваше высочество.

— Помолчи.

Минт только делала вид, что ничего не боится. На самом деле она была довольно пугливой. Сейчас она изображала глубокую задумчивость, но руки и ноги всё время выдавали беспокойство.

Наверное, нервничала из-за самого выезда из дворца.

— Вас укачивает?

— Нет.

— Приклейте это за ухом. Пластырь от укачивания.

— Вот как?

Минт без лишних вопросов взяла пластырь.

— Препарат называется скополамин. Он всасывается через кожу. Блокирует мускариновые рецепторы и ослабляет передачу сигналов от вестибулярного аппарата внутреннего уха к рвотному центру ствола мозга, поэтому головокружение становится слабее.

Минт кивнула.

— Астрикс. Если бы мне нравилось сидеть и слушать непонятные слова, я бы наняла телохранителя-иностранца.

— Если бы вы не хотели меня слушать, ехали бы в другой карете. А говорить я всё равно буду.

Я и не столько для неё это произносил. Скорее повторял для себя, чтобы не забыть.

— Знаете, что такое Астрикс?

— Нет.

— Низкодозированный аспирин с антиагрегантным действием. У него есть и лёгкий обезболивающий эффект; кроме того, он снижает риск сердечно-сосудистых и цереброваскулярных заболеваний.

— Говори сколько хочешь.

Снова наступила тишина.

Я смотрел в окно. Принцесса делала вид, что читает, но уже несколько минут не переворачивала страницу. Пластырь от укачивания она получила, однако при такой тряске читать всё равно было слишком тяжело.

— Ваше высочество, что собой представляет Академия?

— Сегодня ты особенно разговорчив. Нервничаешь?

— Немного.

Проекция. Сама нервничает — вот и спрашивает меня.

Всё-таки ребёнок.

Академия оказалась дальше, чем я думал. Минт перебирала пальцами волосы. В целом она напоминала фарфоровую куклу: белоснежная кожа и почти всегда бесстрастное лицо — возможно, из-за долгой болезни.

— Всё ещё не понимаю. Зачем тебе так нужно в Академию? Настоящую причину назови, а не ту чушь, которую ты вчера рассказывал.

Что я там вчера говорил?

— Я считаю, что медицина этого мира сильно отстаёт. Даже небольших усилий нескольких людей хватит, чтобы очень многое изменить.

— И это вся причина?

— Да.

— Не похож ты на человека, готового так самоотверженно трудиться. Что с тобой случилось?

— Ваше высочество, простите, но вам ли такое говорить? Без меня вы бы давно умерли.

— Доктор оскорбляет императорскую семью так же непринуждённо, как дышит.

— Даже напомнить, что я вас спас, — уже оскорбление?

Минт коротко усмехнулась.

— Говори тише. Слуги услышат.

— Простите.

— Впрочем, мало у меня подданных, которые говорят в лицо всё, что думают, словно завтра не наступит. Если бы тебя действительно интересовали только деньги и власть, ты бы сам не рвался из дворца.

— Я тоже так считаю.

— Бесстыжий… Ты профессию выбрал неправильно. Твой язык опаснее любого целительства. Из тебя вышел бы отличный придворный шут.

— Вот как. Тогда до возвращения во дворец выучу какой-нибудь инструмент. Что вам нравится?

— Псих.

Кажется, настроение у Минт немного улучшилось.

Путешествие в карете оказалось долгим: до Академии предстояло ехать весь день. За окном тянулись улицы столицы.

— Ваше высочество, вы когда-нибудь выезжали за пределы столицы?

— Астрикс. Когда доберёмся до Академии, я подарю тебе южного попугая.

— Зачем?

— Похоже, тебе очень нравится вести бессмысленные разговоры. Вот и говори с попугаем сколько угодно, а окружающих не мучай.

— Хорошо.

Стоило мне замолчать, и она наверняка сама начала бы раздражаться от скуки. Принцесса принцессой, но выросла она настоящим тепличным цветком — болезнь только усилила это.

— Расскажи что-нибудь интересное.

— Кроме медицины я почти ничего не знаю.

Я посмотрел в окно.

— Глядя на город, вспомнил Вирхова. Он говорил, что медицина — это политика.

— Кто такой Вирхов? Твой старший коллега?

Поступил в Университет Фридриха Вильгельма в 1839 году.

Университет у нас был разный, да и старше он меня примерно на два века.

— Можно сказать и так. В общем, старшего коллегу Вирхова однажды отправили исследовать эпидемию в один из регионов. И там он кое-что понял.

— Что именно?

— Вместо того чтобы заниматься одной только эпидемией, он подробно описал неравенство и тяжёлые условия жизни местного населения и представил правительству почти трёхсотстраничный доклад.

Минт склонила голову набок.

— И что он предлагал?

— Для своего времени вещи революционные: ввести демократию, строить дороги, снизить налоги, открыть приюты для сирот и дома помощи бедным. Вирхов считал, что медицина меняет общество, а общество…

— Вирхов, значит. Послали целителя лечить людей, а он вместо этого полез не в своё дело. Бестолковый и самонадеянный тип.

Минт отмахнулась.

Через восемь дней после подачи того самого доклада Вирхов примкнул к революции против прусской власти. Только теперь я понял, что для светской беседы с принцессой выбрал, пожалуй, худшую тему из возможных. Простите, старший коллега Вирхов.

— Да, редкостная сволочь.

— История так себе.

— В любом случае на большинство болезней сильно влияет общество: недоедание, грязная среда, отсутствие чистой воды, чрезмерный труд. И всё это один целитель исправить не может.

— Звучит внушительно. Особенно от человека, который ещё вчера по шесть часов в день играл в карты.

Я замолчал.

Через несколько минут карета остановилась.

— Мы почти у Академии. Благодарю за труды: всё это время развлекал начальство пустой болтовнёй, чтобы оно не скучало.

— Не стоит благодарности, ваше высочество.

— Руку.

— Да.

Похоже, высокопоставленным аристократам не полагалось появляться на официальных мероприятиях в одиночку. При них обязательно должна была быть фрейлина, рыцарь охраны или какой-нибудь другой сопровождающий. И это, кстати, не то же самое, что слуги. Слуги в основном были простолюдинами, а фрейлины и рыцари охраны, пусть и разного положения, принадлежали к дворянству.

Какая нелепость. В студенческие годы я чуть ли не каждый день ел в одиночку и как-то выжил. Слабаки.

Сегодня дворец отправил четыре кареты: одну с багажом, одну с охраной, ещё одну со слугами и нашу. Минт вышла, опираясь на мою руку. Вокруг уже собрались любопытные.

— Эм… а до какого места мне вас сопровождать?

— Не знаю. Проводи немного.

Чужие взгляды ощущались почти физически.

Даже не слыша разговоров, я легко представлял, о чём думают окружающие: что это за тип ведёт под руку принцессу и входит с ней в Академию?

Минт я проводил, после чего отправился в выделенную мне профессорскую лабораторию. Книжные шкафы, стол, немного оборудования, оставшегося от предыдущего хозяина. Давно я не стоял в настоящей лаборатории. Всё выглядело старомодно, но многое было вполне узнаваемо: стаканы, колбы, весы, пинцеты, ложки. Жаль, ни микроскопа, ни микропипеток. Хотя микроскоп, возможно, удастся собрать хотя бы из нескольких увеличительных линз. Вариантов было много.

С микроскопом можно было бы попробовать окраску по Граму. Если научиться хотя бы приблизительно определять бактерии, возможности лечения расширятся в разы. С чего начать?

Первым делом стоило понять уровень студентов Академии и местного научного сообщества. Только тогда станет ясно, какие исследования имеет смысл начинать и какие идеи можно продвигать. Работы предстояло много.

Хотя нет. Прежде всего мне требовалось решить ещё более насущный вопрос. Для работы в больнице нужен ординатор, а для исследований — аспирант. Где выращивают аспирантов? На факультете целительства Академии.

Говорят, здесь собираются лучшие умы империи. Но дух эпохи и общий предел накопленных знаний так просто не перепрыгнуть. Преподавать я должен был начать примерно через месяц. Если не считать магии, здешний уровень соответствовал Средневековью, и рассказать этим варварам мне хотелось очень многое.

Но имелись и вполне практические ограничения. Насколько далеко мне удастся убедить местных учёных? Сколько современной науки вообще можно перенести в этот мир?

Что лучше всего дать студентам-целителям первым? Я немного подумал. На первых занятиях в больнице студентам-медикам прежде всего объясняют одну вещь. Мыть руки.

Конечно, одной фразой «мойте руки» занятие не ограничишь. Можно показать, как готовить дезинфицирующий раствор или питательную среду.

План первый: мытьё рук. Мыло здесь достать нетрудно. В больнице наверняка найдётся водопровод с проточной водой. Сам способ тоже ничего сложного не представлял. Хирургическая обработка рук длится по несколько минут и требует антисептика, но до этого ещё дойдём.

План второй: питательная среда. С питательной основой особых проблем не будет. Подойдут соевая мука, сахар, возможно молоко… Хотя молоко из-за молочнокислых бактерий, пожалуй, лучше не брать. Над этим ещё придётся подумать.

Главная проблема — агар. Если совсем просто, это желеобразная основа, на которой выращивают микроорганизмы. Обычно его получают из водорослей. А водорослей подходящего вида в этом мире я ещё не встречал. Не знаю даже, есть ли здесь что-нибудь похожее.

Наверное, можно заменить крахмалом. Из соевой муки и картофельного крахмала должно получиться что-то вроде плотной питательной массы. Чашки Петри в лаборатории уже были.

План третий: антисептик. В качестве антисептика можно использовать спирт. Перегнать водку или крепкий сорговый алкоголь до нужной концентрации вполне возможно.

Вопрос только в цене. Глупо ежедневно дезинфицировать руки напитком, который стоит целое состояние. По крепости обычная водка для антисептика вполне подошла бы, но сколько она здесь стоит, я понятия не имел.

Истина, целительница-стажёр Академии, тяжело вздохнула. Похоже, жизнь окончательно пошла под откос.

Надо было терпеть и держаться тихо. Пусть на неё сваливали всю грязную работу и помыкали из-за простого происхождения — ещё немного, и можно было бы спокойно закончить аспирантуру и стажировку. Но случившегося уже не отменить. Вернуться и извиниться тоже не получится, да и ничего это не изменит.

Сбежать из Академии? Невозможно. Диплом ещё не получен, а если уйти сейчас, идти будет некуда. Оставался один выход.

Она слышала, что в Академию назначили нового профессора. Что, если перейти к нему? Может, у него хотя бы не будут так травить новичков. Вдруг он не такой, как остальные академические идиоты. И главное: новому профессору наверняка понадобится аспирант. Значит, у Истины всё ещё был шанс закончить обучение.

[[image:/storage/reader-images/908b3c28d5983607fb2329da566777ed19a1cfa7.png]]

Только дайте мне выпуститься, профессор.

План был прост: первой добраться до лаборатории нового преподавателя и стать его первой аспиранткой.

Над тем, как именно строить исследования, стоило подумать ещё. Заодно восстановить в памяти историю развития медицины, которую я когда-то проходил в университете. Как вообще убеждать местное научное сообщество? Я как раз размышлял над этим, когда в дверь постучали.

Тук-тук.

Я поднял голову от бумаг. Ко мне вроде никто не должен был приходить. Я даже к старому декану Академии ещё не успел заглянуть. Кто там?

— Войдите.

На пороге стояла незнакомая девушка. Судя по стопке книг под мышкой, студентка Академии.

Зачем она пришла, выяснилось сразу.

— Простите… вы случайно не набираете аспирантов?

— Блять, конечно набираю.

Оговорился.

Девушка, едва переступившая порог, растерянно наклонила голову. Я кашлянул, словно это могло каким-то образом спрятать сказанное.

— Я ослышалась?

— Нет. Аспирантов набираю.

На слово «аспирант» профессорская душа отреагировала раньше разума, но всё-таки стоило выяснить, что за человек пришёл ко мне. Я внимательно посмотрел на девушку. Совсем молодая. Круглое лицо, светло-каштановые волосы собраны в хвост, тёмно-синие глаза. И вид такой, будто она не спала несколько суток. Хотя человек, который добровольно просится в аспирантуру, наверное, иначе выглядеть и не должен.

На ней были белая рубашка с бабочкой и чёрная мантия — вероятно, часть формы Академии. Кажется, я когда-то читал, что до Нового времени врачи чаще носили чёрные одеяния. Похоже на привычный образ чумного доктора из массовой культуры. Разве что клювовидную маску без особой причины здесь надевать незачем.

— О… хорошо.

— Садись для начала.

Будущая аспирантка устроилась напротив моего стола.

Только приехал в Академию — и уже нашёл аспирантку. Повезло.

— Меня зовут Истина Айвихарт. Я целительница-стажёр больницы при Императорской академии. Очень приятно познакомиться, профессор Астрикс.

Я кивнул.

— Я слышала, что к нам назначают нового профессора, который раньше служил при дворце. Вот и решила спросить, нельзя ли учиться у вас.

Всё звучало прекрасно. Да только… Я задумался над её словами. Истина беспокойно оглядывала комнату и постоянно что-то теребила пальцами.

Год только начался, занятия ещё толком не стартовали. Зачем уже сейчас бегать по лабораториям в поисках научного руководителя? Здесь наверняка была какая-то история.

— Ты ведь сама училась в Академии?

— Да!

— Истина, тогда здесь наверняка есть профессора, которых ты знаешь или у которых уже училась. Почему первым делом пришла ко мне?

— Э-э… это…

Она заметно занервничала и отвела глаза. Понятно. Где-то уже успела вляпаться. Возможно, проблемы с репутацией, а может, и со способностями.

Что с ней делать? Я и сам только что приехал, поэтому роскоши выбирать лучших аспирантов у меня не было. Уже хорошо, что кто-то пришёл, вообще ничего обо мне не зная. Но брать откровенную катастрофу тоже не хотелось.

— Что натворила?

— Э-э…

По лицу было ясно: попал в точку.

Истина немного помолчала и наконец ответила:

— Ничего особенного. Поспорила с одним старшим коллегой из-за разницы во взглядах. Потом всё пересказали не совсем так, как было… А у меня и происхождение, и связи не самые сильные.

Я немного подумал.

— Неделя.

— Что?

— До начала семестра ещё есть время. Поработаем вместе неделю, а потом решу, брать тебя окончательно или нет.

— А! Хорошо. Спасибо.

Истина поклонилась.

— С чего начнём?

Ну разумеется.

— Сколько здесь стоит водка?

— Простите?

Пожалуй, не лучший вопрос для первого знакомства. Ещё решит, что попала к алкоголику.

— В следующий раз принеси спиртное. Самое крепкое и прозрачное, какое найдёшь, и побольше. Деньги потом верну.

— А… какое вы любите?

— Я не пить собираюсь. Нужно для исследования. Чем прозрачнее и крепче, тем лучше.

— Поняла.

Она явно о чём-то задумалась.

— Что, ещё вопрос?

Через пару секунд Истина заговорила:

— Спиртное я достану как можно скорее. А насчёт занятий есть какие-нибудь указания? Например, какие курсы вы будете вести с нового семестра?

Вот как. Я поднялся.

— Хорошо. Рядом есть свободная аудитория?

— Полно.

— Тогда пойдём.

Мы дошли до одной из пустых аудиторий.

— Истина, в новом семестре у меня будет два основных курса. Первый — введение в клиническую медицину. Второй — практикум по физиологии.

— Понятно.

Мне требовалось что-то одновременно практическое и способное подтолкнуть местную науку вперёд.

— Если говорить о целях, то они тоже две. На первом курсе я хочу готовить целителей, которые сразу умеют работать с больными. На втором — исправлять ошибочные представления местной науки.

Истина склонила голову набок.

— Ошибочные?

— Знаешь, что такое бактерии?

— Бактерии?

Я кивнул.

— Не знаю, с какой стороны объяснять… Начать нужно с их существования и с того, почему необходимо обеззараживать руки. Бактерии — очень маленькие живые существа, почти как невидимые глазу букашки. Некоторые вызывают болезни, некоторые портят пищу.

— Разве большинство болезней не возникает из-за недостатка солнечного света, грязи и других вредных условий среды? Не потому, что человек встретился с каким-то определённым существом.

Я покачал головой. Теория миазмов. Согласно ей болезнь рождается из грязной, испорченной среды — прежде всего из дурного воздуха. Совсем бессмысленной эту идею назвать нельзя. Проблема в другом: она упускает, что причиной болезни может быть вполне конкретный возбудитель, а не абстрактная «нечистота».

— Зависит от болезни. Но инфекционные заболевания действительно вызывают бактерии. Например, пневмонию.

— Понятно.

— Большинство бактерий погибает от спирта. От мыла — тоже. Поэтому обработка рук — важная часть профилактики. А для нас, постоянно имеющих дело с больными, особенно.

Истина смотрела так, будто поняла далеко не всё.

— Представь открытую рану. Видела такие?

— Конечно.

— Если рана загрязнится, начинаются проблемы. Бактерии попадают внутрь, появляется воспаление, гной, отёк. Если обеззараживать инструменты и мыть руки перед операцией, риск таких осложнений можно заметно снизить.

— Значит, если налить на рану спирт, болезнь может пройти?

Я покачал головой.

— Бактерии погибнут, но лить крепкий спирт прямо в рану чаще вреднее, чем полезнее. А вот обработать кожу вокруг и инструменты, чтобы уменьшить загрязнение, вполне разумно.

Истина кивнула.

— Во дворце мне редко приходилось оперировать, но когда операцией руководил я, обеззараживалось всё, что в ней участвовало. Включая руки.

— Понятно… Пока ясно.

Я записал основные пункты мелом на доске.

— Теперь скажи: что нужно, чтобы доказать всё, что я только что рассказал?

— Если мы сможем увидеть этих маленьких существ, доказательство будет почти прямым. Лучше всего — увидеть их в самой ране.

Я кивнул.

— Верно. Увеличительные линзы помогут. А если они прозрачные, понадобится способ окрашивания, чтобы различать их лучше.

В глазах Истины наконец появилось понимание.

— Кажется, поняла, что именно нужно изучить.

— Говори.

— Сначала доказать существование бактерий, потом показать их с помощью увеличения и красителя, а после этого проверить, можно ли уничтожать их тем самым спиртом.

— Именно.

Истина оказалась способной ученицей. Она ещё не разобралась во всём, но схватила основу быстро.

— На сегодня изучи то, о чём мы говорили. Завтра сначала принеси спиртное, а потом продолжим: как доказать существование бактерий и как их уничтожать.

В этом мире я собирался без зазрения совести присвоить работы великих учёных прошлого.

Одних только исследователей бактерий хватало с избытком: Пастер, открывший бактерии, Листер, систематизировавший гигиену, Грам, классифицировавший их виды. На этот раз путь научного развития можно пройти без прежних веков проб и ошибок.

— Хорошо. Я поняла.

Истина вздохнула. Раз жизнь уже пошла наперекосяк, она ухватилась за последнюю соломинку. Но новый профессор, кажется, тоже был человеком странным. С порога заставил её покупать спиртное.

История с бактериями звучала небезосновательно, однако всё равно противоречила современным представлениям академической науки. Можно ли ему доверять?

— Посмотрим, Истина. До выпуска сделаю из тебя одного из главных специалистов имперской медицинской науки.

Если вдуматься, это можно было понять и наоборот: пока она не станет крупным специалистом, из аспирантуры её не выпустят.

Истина поняла: ей пиздец.

В Средние века и раннее Новое время большинство врачей одновременно были учёными. Некоторые заодно занимались философией, богословием или алхимией. Даже Пастер, разработавший вакцины и опровергавший теорию самозарождения, изначально был химиком. В какой-то мере эта традиция сохранилась и в современности: хороший врач регулярно участвует в исследованиях и публикует научные работы.

К чему я всё это рассказываю? К тому, что сейчас мне нужно придумать, как перегнать купленное Истиной спиртное до концентрации антисептика и при этом не сжечь лабораторию. Задача не самая простая.

— Значит, вы и правда просили купить водку не для того, чтобы её выпить?

— Я похож на алкоголика?

Аспирантка покачала головой.

— Профессор вполне может иногда выпить. Я решила, что это не моё дело.

Тоже верно. Истина принесла две ёмкости водки — больше, чем я ожидал. По грубой прикидке из них можно было получить примерно одну ёмкость концентрированного этанола или полторы — готового антисептика. Истина нахмурилась.

— И что вы собираетесь с этим делать?

— Кипятить водку.

— Чтобы потом пить?

— Нет. Я же сказал, это для опыта.

Почему её так тянет свести всё к выпивке?

— Этанол закипает раньше воды. Если держать первую ёмкость примерно при семидесяти пяти — девяноста пяти градусах, можно получить пары чистого этанола. Пропускаем их через охлаждённую трубку — и получаем чистый этанол.

Не обязательно было брать именно водку, но если перегонять вино, антисептик ещё и виноградом пахнуть будет. Да и по цене это вряд ли разумно.

Саму перегонку можно устроить с оборудованием лаборатории: колбы и горелки здесь есть. Правда, насколько выгодным окажется такой способ, я пока не знал.

— Кажется, поняла.

— Хорошо.

— Какая концентрация нужна?

— Раствор с содержанием этанола выше семидесяти пяти процентов.

Истина собрала волосы и сделала несколько записей в маленьком блокноте.

— Этанол — это… Нет, потом. Для начала запишу, что нам нужно прямо сейчас.

Отлично. Очень сообразительная.

Обычная водка содержит примерно сорок — пятьдесят процентов спирта. Этого тоже бывает достаточно для части задач, но привычные спиртовые антисептики находятся примерно в районе семидесяти пяти процентов. Посмотрим, что получится после перегонки.

— Значит, нужны огонь, термометр, колба, трубка для охлаждения пара и ёмкость для готового этанола?

Я кивнул.

— Почти всё должно быть у вас в лаборатории. Я схожу на факультет алхимии и посмотрю, нет ли там оборудования покрупнее.

Лаборатория факультета алхимии. У алхимиков стоял готовый перегонный аппарат. Значит, всё время, потраченное на поиски подходящих колб, ушло впустую.

— А конечная цель какая? Что будет, если всё это перегнать? Есть болезнь, которая проходит, если выпить чистый спирт?

Болезнь, которая проходит от спирта…

Нет. Зато болезней, которые от него появляются, хватает.

— Нет. Этанол нужен для обработки рук и инструментов. Иногда им можно обеззараживать кожу вокруг загрязнённых ран.

— Понятно.

Перегонный аппарат мы одолжили.

Он работал как положено.

— Про Вторую мировую войну ходит история — не знаю, где там правда, а где шутка. Будто советская армия использовала водку буквально для всего: и для боевого духа, и для обработки ран, и вместо топлива, и для уборки, и как антифриз, и как обезболивающее.

— Эм… я не знаю, о чём вы говорите.

Истина почесала голову.

— Звучит как шутка, но доля правды там есть. Этанол крепче семидесяти пяти процентов горит, подходит для обработки ран, а если его выпить — ещё и опьяняет.

Когда профессор говорит, студент слушает. Понимает он что-нибудь или нет — вопрос второстепенный.

— Я всё равно не очень понимаю, но смысл в том, что этанол может пригодиться для очень многого?

Хорошо, что Истина умела вылавливать смысл даже из моих историй. И даже когда не понимала, слушала добросовестно. Я кивнул.

Истина подняла бутылку с получившейся жидкостью. И тут я задумался. Мы ведь пока не знаем, насколько это вообще концентрированный этанол. Вдруг по крепости почти та же водка?

— Профессор, она выглядит как обычная вода. Только спиртом пахнет заметно сильнее.

Способ проверить был. Точного спиртомера у нас не было, но сверхточность и не требовалась. Чтобы приблизительно оценить долю этанола, достаточно измерить объём и массу раствора: жидкий этанол менее плотный, чем вода. Если совсем грубо, плотность этанола — около 0,8, воды — около 1. Чем ближе плотность нашего раствора к 0,8, тем лучше прошла перегонка.

— Какая плотность получилась?

— Сейчас взвешу.

Плотность — это масса, делённая на объём. Истина посмотрела на весы. Объём можно узнать по метке на колбе, массу — взвесить. Оставалось только вычесть массу самой колбы.

Через некоторое время она сказала:

— Получается чуть меньше килограмма на литр. Я немного забыла расчёт объёма, но вроде так.

— Покажи.

Я проверил вычисления.

0,85.

Точно определить процент этанола по одной плотности в наших условиях я не мог, но концентрация явно получилась высокой. У воды плотность около единицы, у чистого этанола, если округлить, около 0,8. Значит, нужные для антисептика семьдесят пять процентов мы, скорее всего, превысили.

Найти бы ещё замену глицеролу — можно было бы сделать и средство для обработки рук.

Потом. Я даже не помнил толком, как получать глицерол, да и обязательным он сейчас не был.

— Неплохо. Для начала хватит.

Истина кивнула.

С антисептиком вопрос был решён.

— Истина, кстати… водку ведь обычно и делают из более крепкого спирта, который потом разбавляют до питьевой крепости?

— Кажется, нет.

Неужели мы только что зря возились?

Истина покачала головой, но откуда мне знать — сам я водку никогда не делал.

— Ладно. Главное не то, как именно получен спирт. Главное, что его можно использовать для дезинфекции.

— Думаю, да.

По лицу Истины было видно: она охотно согласилась просто закрыть тему.

В следующий раз проще купить готовый крепкий дистиллят. Одной заботой меньше.

Теперь нужен микроскоп. Не доказав существование бактерий, я не смогу убедительно объяснить, зачем вообще нужен антисептик. Или нужна твёрдая питательная среда. Чтобы показать существование бактерий, необходим хотя бы один из этих способов, а лучше оба. До начала занятий ещё далеко. Можно подумать.

— Истина, знаешь, что такое гелидиум?

— А что это? Какая-то водоросль?

Если подумать, настоящий агар, возможно, вообще не обязателен. Для грубого опыта сгодится, наверное, почти любой углеводный порошок, который можно превратить в плотную массу.

Например, кукурузная мука.

— Истина, принеси потом соевую и кукурузную муку. Попробуем сделать питательную среду для бактерий.

— На этом бактерии вырастут?

Не знаю. Наверное. В университетской больнице я много раз пользовался готовыми средами и культуральными флаконами, но почти никогда не готовил их сам. Последний раз делал нечто подобное ещё в школе и в университете. Соя богата белком, так что питательной основой послужить должна. Но наверняка узнаем только на опыте.

К сожалению, до клинического применения таких самодельных сред было далеко. Разные составы подходят для разных бактерий, а как различать и подбирать их здесь, я пока совершенно не представлял. Над этим тоже придётся подумать.

— И ещё. Завтра принеси несколько увеличительных линз. Минимум три.

Истина наклонила голову.

— Хорошо. А где их взять?

Тебе виднее. Не мне же.

Как засунуть слона в холодильник?

Поручить аспиранту.

Важно не то, способен ли аспирант засунуть слона в холодильник. Если не способен аспирант, значит, это уже за пределами человеческих возможностей. Аспиранты, конечно, не рабы. Рабов хозяин обязан кормить, давать им спать и даже устраивать их семейную жизнь. Аспиранты могут не есть, не спать, а уж жениться им и вовсе…

В общем. Соевая мука, кукурузная мука и увеличительные линзы. Все три задания оказались в пределах человеческих возможностей. Чашки Петри и чайник уже были в лаборатории, так что приготовить простую питательную среду теперь не составляло труда. Собрать микроскоп из линз будет сложнее. Начнём с простого.

— Профессор, простите, а когда вы будете принимать пациентов?

Что?

Каких пациентов? Ко мне ещё никого не направляли. Моё отделение даже не открылось.

— Можно ведь сходить в больницу до официального начала работы. На экскурсию, что ли. Всё равно отделение нужно готовить.

А ведь разумно.

— Питательную среду тогда приготовь сама. А я попробую собрать микроскоп.

— Хорошо.

Истина закивала с такой силой, будто боялась, что я передумаю.

Пора было наконец заглянуть в больницу.

По совету Истины я всё-таки пришёл посмотреть больницу. Как устроены здешние больницы, я толком не знал. При дворце, конечно, тоже было нечто похожее, но судить по нему о нормальной медицине бессмысленно. Сегодня я собирался только осмотреться.

Истина указала на участок с несколькими кроватями. Судя по отсутствию постельного белья, пока ими никто не пользовался.

— Это ваше отделение, профессор Астрикс. Сейчас здесь пусто, но когда начнётся приём и назначат медсестёр, можно будет разместить двенадцать пациентов.

Выглядело внушительнее, чем я ожидал.

— Здесь лежат тяжёлые больные, которых профессора ведут лично. А там — общее отделение. Его по сменам обслуживают остальные целители.

Понятно.

Истина продолжила объяснять:

— Когда пациенту становится лучше, его переводят отсюда в общее отделение. Если в общем отделении состояние ухудшается — переводят сюда.

Я кивнул. То есть отдельно существовали профессорские палаты для сложных случаев и обычные, где всем занимались штатные целители.

Больница оказалась куда приличнее, чем я ожидал. Атмосфера старомодная, примерно как у лечебницы раннего Нового времени, но средневекового варварства в духе «в руку попала стрела — отрежем руку» я не увидел. Наверное, магия всё-таки заметно улучшала положение.

— А если в общем отделении попадётся случай, с которым вы сами не справитесь?

Истина задумалась.

— Тянем жребий, кто пойдёт спрашивать профессора. Обычно жертвой была я. Другие стажёры меня не очень любят…

Что за…

Подозрительно знакомая система.

— Ко мне можешь приходить без жребия. Всё равно это пациенты больницы. Лучше лишний раз перепроверить лечение, чем потом разбираться с последствиями.

— Спасибо!

Может, и будет раздражать, зато пациент не умрёт из-за того, что кто-то постеснялся спросить. С учётом уровня здешней медицины это особенно важно.

Я хотел как можно скорее начать писать статью. Но для этого оставалось ещё одно условие: найти подходящего профессора для совместной работы. Вдвоём всё-таки проще.

По каким критериям выбирать соавтора? Среди преподавателей Академии у меня не было ни знакомых, ни друзей. Можно было бы спросить бывших коллег при дворце, но ради одного вопроса связываться с ними издалека было лень.

Содержание исследования и дизайн эксперимента я всё равно возьму на себя — современных медицинских знаний для этого хватит. Значит, нужен человек, который действительно работает, не попытается присвоить исследование и желательно уже имеет имя в научном сообществе.

Тогда статью будет проще протолкнуть.

Я посмотрел на Истину.

— Истина, кто на факультете целительства самый нормальный человек? Из профессоров.

Она ненадолго задумалась.

— Профессор Клаус. Я ни разу не видела, чтобы он срывался на ком-то. И, кажется, он никогда не относился к студентам хуже только потому, что они из простолюдинов.

— Вот как?

Откуда мне знать. Она здесь училась, а я нет.

— А зачем вам?

— Если публиковаться одному, к работе могут отнестись с недоверием. Я только пришёл в Академию, поэтому хочу привлечь к статье кого-нибудь из местных профессоров.

С точки зрения здешней науки я вообще посторонний человек. Можно сказать совершенно правильные вещи и всё равно остаться незамеченным.

Так что чужая репутация мне пригодится.

— А я?

Я не сразу понял вопрос.

— Ты, конечно, тоже участвуешь.

— Хорошо.

— Но твоё имя пока вряд ли повысит доверие к статье. Поэтому нужен ещё кто-то.

Истина кивнула.

— Спасибо.

— Тогда позже зайдём к профессору Клаусу. Заодно обсудим, как будем строить исследование. Ты знаешь, где его кабинет?

Я посмотрел на неё. Истина уже собрала вещи и вышла. Похоже, оставалось идти следом. До кабинета Клауса мы добрались быстро. Снаружи ничего примечательного. Истина заметно нервничала.

— Можно просто так заходить к профессору?

— Я тоже профессор. Наверное, можно.

Тук-тук.

Я открыл дверь.

— Добрый день, профессор Клаус.

— Вы кто?

Клаус оказался самым обычным мужчиной средних лет.

Не толстым, но крепким и каким-то по-медвежьи добродушным. Уже по одному виду было понятно, почему Истина назвала его самым приятным профессором.

— Я Астрикс, новый преподаватель. Раньше служил придворным врачом, а теперь перешёл в Академию. А это моя аспирантка.

Истина резко поклонилась.

— Рад знакомству. Что привело?

Я сделал вид, будто на секунду задумался.

— Ещё при дворе я начал готовить исследование о первопричинах болезней. Но преподавательская должность в Академии для меня новая. Хотел спросить, не согласитесь ли вы помочь.

Клаус кивнул.

— В принципе не против. Но почему именно я?

Потому что моя аспирантка сказала, что вы самый удобный человек.

— Студенты и сотрудники больницы много хорошего о вас говорят. Что среди преподавателей факультета целительства именно вы сильнее всего и как учёный, и как человек.

Клаус замолчал.

Хм. Не переборщил?

— Ха-ха. Значит, люди всё-таки умеют разбираться.

Вот и хорошо. Не всегда нужно искать подвох. Мы с Истиной тихо выдохнули. Клаус почесал голову.

— Когда будет черновик исследования или хотя бы план, принесите. Посмотрим вместе.

Для начала успех.

Мы с Истиной вышли из его кабинета.

Клаус остался задумчиво смотреть на дверь. Что это вообще был за человек? По Академии уже ходили слухи: личный врач принцессы приезжает сюда вместе с самой принцессой. Говорили даже, что с ним лучше быть осторожнее. И вот этот самый профессор только что заявился в его кабинет.

Первое впечатление Клауса от Астрикса было… странным. Пришёл без предупреждения, наговорил непонятных вещей и при этом держался с такой уверенностью, что казался слегка не от мира сего. Может, так действует поддержка императорской семьи? Или это уверенность гения? А может, человек просто странный.

В любом случае Клаус решил по возможности помочь. Слух о том, что Астрикс был личным врачом принцессы, точно оказался правдой. Как и то, что именно он сопровождал Минаретию при выходе из кареты. Да и тема исследования звучала любопытно. Наверняка он не пришёл бы без каких-то наблюдений или идеи.

С моего приезда в Академию прошла почти неделя. Пора было всерьёз готовиться к работе. У профессора факультета целительства две основные обязанности: лечить пациентов и учить студентов. Если дробить дальше, пациенты бывают амбулаторными и стационарными, а преподавание — это занятия и исследования. Но в общих чертах всё именно так.

Значит, подготовить нужно три места: лабораторию, приёмный кабинет и отделение. Ещё надо сделать стетоскоп. И микроскоп… Работы будет много. Но отправлять пациента домой только потому, что у меня нет нужного инструмента, было бы совсем мерзко. Значит, подготовлю всё, что смогу.

И вот первый приём.

Мы с Истиной сидели в кабинете и ждали. Интересно, сколько пациентов придёт сегодня?

— Истина, с чем сюда обычно обращаются?

— С чем угодно. Я тоже думала, что из-за Академии будут в основном богатые и дворяне, но город огромный. Приходят самые разные люди.

Я кивнул.

— Кого ты недавно видела?

— Много травм. Чаще всего повреждения рук и ног. Пневмония тоже встречается часто.

Любопытно. В больнице моей прошлой жизни огромное число пациентов приходило с гипертонией, диабетом и другими хроническими болезнями взрослых. В неотложке же чаще всего встречались температура и боль в животе. То есть довольно неспецифические жалобы.

— При дворе я почти не вёл обычный приём, так что, Истина, ты мне немного…

Тук-тук-тук.

— Войдите!

Истина бросилась к двери и распахнула её перед пациентом.

Первой вошла…

— Ай!

Истина тихо вскрикнула и тут же закрыла рот ладонью. Принцесса даже не посмотрела в её сторону.

[[image:/storage/reader-images/246e467da29146985075f41c09ddfc6fdee25654.png]]

Моим первым пациентом оказалась Минт.

Честно говоря, я был разочарован. Я ведь ради того и приехал в Академию, чтобы перестать быть её врачом. И вот она снова здесь. Я склонил голову.

— Приветствую светлейшую принцессу Минаретию, драгоценнейшую луну империи. Добрый день, ваше высочество.

— Похоже, память к тебе вернулась.

— Именно так.

До сих пор неловко такое произносить.

Минт оглядела кабинет.

— Услышала, что ты открыл приёмный кабинет, и решила посмотреть. Доктор Астрикс, тебе нравится в Академии? Говорят, ты уже развил бурную деятельность.

Потрудиться действительно пришлось.

— Разумеется. Благодаря возможности, которую вы мне дали, я собираюсь переписать историю медицины империи.

— Вот как… Работай. Никак не пойму, ты высокомерный или скромный.

Минт пробормотала это себе под нос.

— Я просто честный. Там, где мне чего-то не хватает, могу показаться скромным. А там, где я действительно хорош, наверное, выгляжу высокомерно.

— Слишком много слов. Будем считать, что высокомерный.

Ладно. Пора к осмотру.

— Послушаю лёгкие.

Астма — не та болезнь, от которой легко избавиться окончательно. Минт стало намного лучше, а сама она и без того была почти сверхчеловеком, поэтому выглядела совершенно здоровой. Но стетоскоп всё ещё позволял услышать проблему.

В лёгких оставались свистящие хрипы — звук воздуха, которому мешают выйти наружу суженные бронхи.

— Стало лучше?

— Нет. По сравнению с прошлым осмотром почти без изменений. Хотя если вспомнить, какой вы были в самом начале, прогресс огромный.

— Значит, целитель плохой.

— Видимо, так.

— Ты уволен.

— Какая жалость.

Я немного подумал и поставил на стол флакон с тем же препаратом, которым она пользовалась раньше: бронходилататор длительного действия.

— То же самое лекарство?

— Да.

— Дозу увеличивать не нужно?

— В обычной жизни или при нагрузке задыхаетесь?

— Почти нет.

— Тогда менять лечение смысла нет.

Я покачал головой.

Одного всё-таки не хватало. Хорошо бы измерять жизненную ёмкость лёгких и объём дыхания, но при дворе подходящего оборудования найти не удалось.

— Кстати, тяжесть астмы можно оценивать по объёму воздуха при дыхании. Хотите, попробую сделать прибор?

Наверняка у алхимиков найдётся оборудование для измерения объёма газа. Если подумать, почти обязано найтись.

— Попробуй.

— Сделаю.

Я поклонился.

— Приходите ещё.

— Когда?

— Примерно через месяц. Или когда закончится лекарство. Если станет хуже — сразу.

— Хорошо.

Минт вышла из кабинета.

Только после того как дверь закрылась, Истина перестала стоять по стойке смирно и наконец расслабилась.

— Это… правда была принцесса?

— В Академии разве мало высокопоставленной знати?

— Принцессу я вижу впервые.

Иногда я забывал, насколько высокое положение занимает Минт. Когда знаешь человека лично, это почему-то быстро перестаёт ощущаться.

По лицу Истины было видно, что вопросов накопилось много.

— Что?

— Вы давно знакомы с принцессой?

— Я же говорил, что был придворным врачом.

— Ого. Всё равно удивительно. А что это у вас в ушах? Прибор для звука?

Стетоскоп я сделал ещё во время службы при дворе.

— Стетоскоп. С его помощью можно слушать звуки внутри тела. Обычно сердце и дыхание. Если набить руку — ещё шумы кишечника и сосудов.

— А-а…

Стетоскоп изобрели только в начале XIX века. Истина вполне могла никогда не видеть ничего подобного.

— Можно попробовать?

— Конечно.

Я передал ей стетоскоп. Истина с явным любопытством прикладывала головку то к груди, то к другим местам.

[[image:/storage/reader-images/bccd3f040aec3a78784ab55ceea0d937128ec64f.png]]

— А вы по одному звуку можете понять, чем пациент болен?

Не настолько всё просто.

— Иногда по сердцу или лёгким можно понять, в чём примерно проблема. Но точный диагноз только по звуку не поставишь.

Вот в этом и разница.

В больнице моей прошлой жизни существовало понятие подтверждённого диагноза. Генетический тест безошибочно покажет, какая именно бактерия перед нами, а большинство заболеваний в конце концов можно подтвердить биопсией, эндоскопией или КТ.

Здесь всё иначе. Надёжно проверить почти нечем. Если после лекарства или процедуры симптомы исчезли, врач просто заключает: видимо, угадал. В конце концов, для таких случаев здесь и существует целительная магия.

А потом началась настоящая работа. Это моё отделение.

Исследования пока пришлось отложить. Сегодня нужно заниматься пациентами. Истина тоже пришла со мной, так что говорить «оставил исследования на неё» было бы странно. Вот поэтому мне и нужны ещё аспиранты. В общем, научную работу мы переложили на будущих себя. Сегодня — больница.

Экстренных, тяжёлых и просто непонятных пациентов из общего отделения, оказывается, переводили к профессорам. Порядок немного напоминал телегу впереди лошади, но выбирать не приходилось. Я пока даже не представлял, что именно буду делать, поэтому просто сел в углу отделения. Истина рядом читала учебник.

— Учебник читать полезно. Правда, я не уверен, сколько там написано правильного.

— Но вам тоже, наверное, стоит его прочитать. Если вы будете знать, по чему учились мы, объяснять новое будет проще.

Верно.

Надо будет выделить день и ознакомиться.

— Истина, по твоему опыту, сколько пациентов сегодня поступит?

— Обычно очень много. Если ничего необычного не случится, к вечеру все койки будут заняты.

Ох.

Двенадцать тяжёлых пациентов на двоих — звучит не очень приятно.

— Но когда места закончатся, новых сюда не положат, пока кого-нибудь не выпишут или не переведут. Так что не настолько страшно, как кажется.

Я кивнул. Посмотрим, кого нам привезут. Спустя некоторое время появился первый пациент.

Он вошёл, придерживая повреждённую руку выше локтя, а предплечье выглядело так, будто к нему вообще нельзя прикасаться. Молодой мужчина в одежде для верховой езды. Скорее всего, студент Академии. Истина бросилась к нему, а я обратился к медсестре, которая помогла его довести.

— Вы знаете, что произошло?

— Это студент Академии, господин Беньямин. Несколько часов назад упал с лошади. Рука ударилась о каменный выступ, и кость сломалась.

Парень выглядел ровесником Истины. Каштановые волосы, лицо залито потом от боли. Лицо потом. Сначала рука.

Похоже, до этого он лежал в общем отделении. Предплечье сгибалось там, где никакого сустава быть не должно, — перелом несомненный. Какой именно? Оскольчатый, с раздробленной костью? Или относительно простой? По углу деформации даже при обычном переломе кость, вероятно, сломана как минимум в двух местах.

И раз рука до сих пор остаётся в таком положении, повреждение серьёзное. Либо мышцы и сухожилия сами удерживают сломанную конечность под этим углом. Ситуация опасная. Можно не только потерять функцию руки — при осложнениях рискует и жизнь. Тянуть нельзя.

— Сильно болит?

— А-а-а! Так болит, что я сейчас умру!

Поговорить нормально, похоже, не получится. Что поделать.

Я подошёл к койке и осмотрел повреждённую руку. Кровоподтёк, выраженный отёк. На глаз понять точную картину невозможно. Я надавил на край синяка.

— Здесь больно?

— А-А-А-А!

Очень. Сейчас главное — выяснить границы зоны, где давление вызывает резкую боль. По распределению боли можно приблизительно понять, где именно сломана кость, сколько участков повреждено и не задеты ли мышцы или нервы.

— А здесь?

— А-а-а-а-а!

Голос хороший.

— П-профессор, разве можно вот так давить на травму?

Истина спросила почти шёпотом. Можно. Иначе у нас вообще нет способа понять, что происходит. От осторожного нажатия рука, уже сломанная до такой степени, хуже не станет. Пациенту, конечно, будет больно.

— Истина. Даю минуту. Скажи, как бы ты обследовала и лечила этого пациента.

Она заговорила:

— Рука сломана, значит, нужно наложить шину. И он очень мучается от боли, поэтому дать обезболивающее. А дальше…

— Подумай ещё.

Оба ответа были неверными.

Я снова повернулся к пациенту.

— Как именно вы травмировались?

— Упал с лошади… а-а!

— Кость уже пытались вправлять?

— Н-нет.

Понятно.

Я вынул из кармана платок и протянул Истине. Она посмотрела на меня непонимающе.

— Дай ему закусить.

— Что вы собираетесь делать?

— Вправлять перелом.

— Но это же будет ужасно больно. Может, всё-таки сначала обезболить?

Я покачал головой.

Будь у нас рентген, я тоже начал бы с обезболивания. Но сейчас были причины этого не делать.

— После обезболивающего характер боли изменится. Тогда мы почти потеряем возможность понять, что именно произошло с рукой. Лекарство дадим через десять минут.

— Поняла.

Истина кивнула.

Я встретился с пациентом глазами.

— Десять минут! Через десять минут получите обезболивающее!

Теперь нужно было попробовать вправить кости. Уже заранее жаль парня. Даже попытка будет адски болезненной. Я стиснул зубы и посмотрел на повреждённую руку.

Всё зависит от того, как именно сломаны кости. Если перелом в одном-двух местах, при вправлении должно чувствоваться, как отломки возвращаются на место. А если кость раздроблена или переломов много, снаружи её хоть крути — толку не будет.

Пациенту просто станет очень больно. Левой рукой я крепко взял его за кисть, правую положил выше повреждённого участка. Будет больно. Очень больно…

— На счёт три попробую вправить кость.

— М-м-м-м!

Точно. У него же во рту кляп. Отвечать сейчас неудобно.

— Раз, два!

Я попытался выпрямить сломанную руку, но не почувствовал, чтобы костные отломки вообще соприкоснулись. Похоже, всё-таки оскольчатый перелом. Судя по тому, насколько свободно двигалась деформированная часть руки, повреждены и лучевая, и локтевая кости. Когда его принесли, предплечье вообще было сложено под невозможным углом. Теперь диагноз стал куда яснее.

— М-м! М-м-м-м! М-м-м!

— Видишь, Истина? Как я и говорил. При оскольчатом переломе кость так просто не встанет на место. Пациенту только больно до смерти.

— М-м-м!

Он пытался что-то сказать, но разобрать было невозможно. Наверное, хотел сообщить, что ему больно.

— Вот поэтому и нужен кляп. Ещё язык прикусит от боли — будет совсем плохо.

— П-поняла.

Истина энергично закивала.

Я снова посмотрел пациенту в глаза.

— Похоже, у вас оскольчатый перелом. Кость раздроблена. Если оставить всё как есть, одной целительной магией нормальную функцию руки уже не вернуть. Нужна операция.

Истина нахмурилась.

— О-операция? Разве это не слишком опасно? Может, хватит шины и фиксации бинтами?

Пациент что-то промычал сквозь кляп. Нет. Я покачал головой.

— Рука распухла почти вдвое. Как ты собираешься туго бинтовать такой отёк?

Он снова замычал. Я подозревал компартмент-синдром. При нём давление внутри фасциального футляра повышается настолько, что нарушается кровоснабжение мышц. В данном случае причиной, скорее всего, были травма и быстро нарастающий отёк.

— Истина, смотри. Рука сломана, кожа за пределами кровоподтёка бледная, пульс прощупывается плохо. Очень похоже на компартмент-синдром: из-за травмы давление внутри фасции стало ненормально высоким. Разве это не повод оперировать?

Истина изо всех сил всматривалась в руку, потом тяжело вздохнула.

— О-откуда мне это знать?.. Вы правда можете понять всё это, просто посмотрев на руку?

— Не уводи разговор в сторону. У нас мало времени.

— Не знаю.

Разумеется, не знает. Но в нашей профессии незнание иногда означает смерть пациента. Хорошо хоть сейчас рядом есть я. Я снова обратился к Беньямину.

— Вам нужна срочная операция. Если согласны, кивните.

— М-м! М-м-м!

Не уверен, что это был осознанный кивок. Может, он просто дёргал головой от страха.

Но без операции он действительно мог умереть. Проблема давно вышла за пределы одной сломанной руки.

— Медсёстры! Готовьте операционную.

Несколько медсестёр сразу подбежали.

Я повернулся к Истине.

— Мы тоже готовимся. Помнишь, что я говорил? Руки вымыть и обеззаразить, все инструменты обработать, волосы убрать, чтобы ничего не сыпалось в поле операции.

Подготовка к операции. Мы с Истиной обработали руки, надели мантии и маски. Маски, правда, выглядели своеобразно. Клювастые маски чумных докторов. Но лучше так, чем совсем ничего. Нормальной операционной здесь всё равно не было.

Не было анестезиолога. Не было аппарата искусственной вентиляции лёгких. Полноценный общий наркоз в таких условиях невозможен. Значит, придётся проводить ортопедическую операцию при сохранённом сознании. План был такой: пропофол в седативной дозе, фентаниловый пластырь, затем местная анестезия предплечья.

Будет больно. Но всё же лучше, чем навсегда потерять руку. Наверное. Истина выглядела обеспокоенной. Пациент — тоже.

И тут я подумал: его ведь надо было привязать, чтобы не дёрнулся? Впрочем, после фентанила он и так почти не двигался. Современные препараты я призвал своей способностью. Остальное тоже подготовили. Настоящую операцию в этом мире я проводил впервые. Нервничал, конечно.

— Истина, когда начнём, держи пациента и прижимай. Если он дёрнется во время операции, всё может закончиться очень плохо.

— Простите, но даже если кость сломана… что мы сможем сделать, разрезав руку? Я не уверена, что это хорошая идея.

Я посмотрел на неё.

— Истина, хватит. Не пугай пациента и нормально помогай. Откроем место перелома и соберём кости обратно.

— А потом?

— Зафиксируем их сеткой и металлической пластиной, чтобы кости оставались на месте. Если ничего не делать, он может навсегда остаться с неработающей рукой.

По выражению её глаз было видно: всё равно не верит.

— Я никогда о таком не слышала…

У меня был план. На стол я постелил прокипячённую ткань, поверх руки уложил так же прокипячённую простыню с отверстием. Пока всё нормально.

— Очищение.

Истина применила очищающую магию. Я обработал кожу вокруг повреждения спиртом.

— Вводим препараты.

Пациент кивнул. Анестезирующих средств было три. На грудь я наклеил фентаниловый пластырь, в вену руки ввёл пропофол, затем сделал местную инъекцию лидокаина. Стоило вынуть иглу, как из повреждённых тканей выступила межклеточная жидкость, будто из проколотого водяного шарика. Ещё один признак компартмент-синдрома.

Сейчас я подозревал перелом лучевой и локтевой костей плюс кровоизлияние и отёк внутри фасциального футляра. В обычной больнице переломы подтвердили бы рентгеном, а компартмент-синдром — анализом крови. Здесь оставался один способ узнать наверняка. Открыть руку и посмотреть.

— Начинаю разрез.

Я глубоко вдохнул и коснулся кожи скальпелем. Кожа. Подкожная клетчатка. Фасция. Когда я рассёк фасциальный футляр, наружу хлынула жидкость с кровью.

— Истина, посмотри. Давление внутри явно было очень высоким. Ещё несколько часов — и ткани руки могли начать отмирать.

— Ох… правда?

— А-А-А! Блять, как больно!

На этом урок анатомии закончим. Лучше не любоваться внутренностями руки и поскорее закончить операцию. Даже с обезболиванием пациент явно страдал сильнее, чем должен. Особенность организма? Плохо действует анестезия?

Пропофол часто используют для седации при эндоскопии. В быту это называют «наркозом во сне», хотя строго говоря наркозом он не является. Пропофол — седативный препарат. В достаточной дозе он погружает пациента в состояние, похожее на сон. Точный термин — седация с сохранением сознания. Но слишком большая доза способна угнетать дыхание, а сочетание с опиоидом увеличивает риск осложнений. Лучший вариант — закончить как можно быстрее.

— Вы ещё в сознании? Я уже использовал три препарата для анестезии. Похоже, у вас какая-то особенная устойчивость.

— А-А-А-А!

Я замолчал.

— Простите. Постараюсь закончить быстрее. Истина, снова дай ему кляп, а то ещё язык прикусит.

Она вложила пациенту в рот сложенный платок.

Через раскрытую рану я раздвинул мышцы и наконец добрался до костей.

— Истина, смотри. Видишь перелом между мышцами? Сейчас поставлю металлическую пластину и выровняю кость. Будет непросто.

— Удивительно.

Вообще-то я не ортопед. Операции видел в студенчестве, а в интернатуре несколько раз ассистировал. Но сейчас я был единственной надеждой этого парня. Если я ничего не сделаю, рукой он, скорее всего, нормально пользоваться уже не сможет. Если операция пойдёт плохо, в крайнем случае подключим целительную магию и постараемся хотя бы сохранить ему жизнь. Рука после этого может остаться неполноценной, но об этом будем думать, только если придётся.

Металлический фиксатор. Точнее, титановая пластина.

Формально это не лекарство, поэтому я не был уверен, сможет ли моя способность её призвать. Но почему-то смогла. Похоже, я могу получать предметы меньше ладони. Или всё, что предназначено для помещения в человеческое тело? Не знаю.

Я закрепил титановую пластину на кости. В отверстия один за другим вошли винты. Кажется, держится. Проверить прямо сейчас всё равно нечем.

— Истина. На лучевую кость пластину я уже поставил. С локтевой как лучше — добираться через этот разрез или делать ещё один? Через текущий мне не очень удобно.

Истина повернула ко мне клювастую маску.

— Э-э… наверное, ещё один разрез делать не стоит? Но вы зря меня спрашиваете. Я не знаю.

— Согласен. Попробуем добраться отсюда.

— М-м! М-м-м-м!

Ещё один разрез действительно был бы лишним. Я кивнул. Пациент, похоже, тоже всеми силами просил больше его не резать.

Операционная. Мы только что закончили основную часть операции на сломанной руке. Хорошо хоть сустав не пострадал — с таким повреждением моего опыта уже точно не хватило бы. Оставалось решить, делать второй разрез с другой стороны или попытаться добраться до локтевой кости через уже открытое поле.

Я посмотрел на лицо пациента. Понятно. Будет неприятно, но лучше аккуратно пройти глубже через текущий разрез и закрепить вторую кость. Ещё одна рана стала бы лишней нагрузкой.

— М-м-м! М-м-м-м!

Истина сильнее прижала руку пациента. Сейчас ему нельзя было дёргаться.

— А по каким признакам вы вообще решаете, нужна операция или нет?

— Хороший вопрос. Если кость просто треснула или сломана чисто, иногда хватит шины. Но когда она разбита в нескольких местах, как здесь, без операции человек может больше никогда нормально не пользоваться рукой.

— М-м! М-м-м-м!

Беньямин снова закричал сквозь кляп. Странно. У него фентаниловый пластырь, плюс я дал пропофол в седативной дозе. Почему он до сих пор настолько бодр? Неужели препараты действительно так плохо действуют? Как бы то ни было, операция почти закончена.

— Вы отлично держались.

Все винты уже были на месте. Я отложил инструменты. Уф. Не каждый день приходится собирать перелом у пациента, который всё это время смотрит на тебя открытыми глазами. Для меня, по крайней мере, это был первый такой опыт.

Кости мы зафиксировали. Надеюсь, внутри я не задел сосуд или нерв. Даже если задел — может, целительная магия справится? Честно говоря, если там серьёзно повреждён сосуд, я не уверен, что смог бы сейчас провести полноценную сосудистую операцию. Это уже за пределами моего опыта.

Я вернул на место раздвинутые мышцы и сухожилия и свёл края разреза. Похоже, сами мышцы целы. Отёк тоже должен постепенно уйти. Осталось зашить.

— Истина, чем у вас обычно ушивают раны?

— Мы?.. Не помню, из чего именно делают нить…

— Шёлк. Другие материалы могут вызвать аллергию из-за иммунной реакции. Здесь для швов лучше использовать только шёлковую нить.

Шёлк — это нить из коконов шелкопряда. Многие материалы вызывают слишком выраженную реакцию организма и для швов подходят плохо. Нейлон тоже можно использовать, но где его взять в этом мире — непонятно. А шёлк при дворе встречался постоянно. И в прошлой жизни шёлковые хирургические нити использовали достаточно часто. Точный механизм сейчас объяснять долго, но структура материала сравнительно неплохо переносится организмом.

— Истина, сама шить раны умеешь?

— Обычным шитьём занималась много, но человека никогда не зашивала. Операции у нас проводят редко, так что опыта нет.

Я кивнул.

— Тогда смотри внимательно.

— Хорошо.

— Потом потренируйся хотя бы на свиной туше. В следующий раз будешь накладывать швы сама.

— П-поняла.

Игла медленно пошла вдоль края раны.

— На руке буду класть узлы примерно через четыре миллиметра. Швы, думаю, можно снять дней через семь — но посмотрим по заживлению.

С целительной магией рана могла закрыться и быстрее, так что обещать ровно неделю не стоило. Ушивание заняло немало времени. Готово. И всё-таки нам повезло. Если бы основной проблемой оказался разрыв сухожилия или крупного сосуда, я бы здесь уже почти ничего не смог сделать.

— Истина. Повязку.

— А шина не нужна?

Не нужна.

Никакая шина или гипс не зафиксирует кость надёжнее металлической пластины, которую мы только что прикрутили напрямую.

— Здесь перелом уже закреплён изнутри. Шина только добавит неудобств.

— Понятно.

Я посмотрел на пациента.

— Когда отёк уменьшится, примерно с завтрашнего дня, рукой можно будет понемногу двигать. На полное восстановление я бы отвёл несколько недель, но, возможно, получится быстрее.

Похоже, лекарства наконец начали действовать. Беньямин только слабо кивнул.

— Истина, дождись, пока он уснёт, и каждые три часа записывай состояние.

— Хорошо.

— При таком раздробленном переломе из костного мозга может высвободиться жир и вызвать жировую эмболию. А продукты распада повреждённых мышц при компартмент-синдроме способны привести к почечной недостаточности.

Истина уставилась на меня совершенно пустым взглядом.

— Э-э…

— Просто записывай. Я буду неподалёку.

— Хорошо, спасибо.

Студенты, которых я видел в прошлой жизни, всё-таки были не настолько беспомощны. Хотя Истина здесь ни при чём. Что она может сделать с уровнем знаний своей эпохи? К тому же у них есть целительная магия. До моего возвращения хотя бы поддержать пациента живым должны суметь.

Надо быстрее публиковать исследования. Чем выше станет общий уровень медицины, тем меньше работы придётся тащить мне одному и тем больше пациентов получится спасти.

[Исцеление.]

Истина снова подняла посох, и отделение залил тёплый свет.

Операция всё-таки закончилась успешно. Мы с Истиной вернулись в лабораторию. Я не знал всех местных правил, но наверняка здесь тоже следовало вести записи об операциях и пребывании пациентов в отделении. Хорошо бы вообще завести нормальные бумажные истории болезни.

Бумажные медицинские карты… После волонтёрской работы в приюте для бездомных я таких почти не видел. В моей больнице всё давно было электронным. Значит, придётся ещё разбираться с документацией.

— Профессор… простите.

Истина мялась у стола.

Чего ей теперь?

— Что такое?

— Вы ведь действительно берёте меня в аспиранты?

Точно.

Я совсем забыл, что обещал через несколько дней решить окончательно.

— Конечно.

— Спасибо. Я буду стараться.

Истина поклонилась.

— Профессор, понимаю, что вы заняты, но у меня несколько вопросов по сегодняшнему пациенту.

— Спрашивай.

Она тут же достала откуда-то бумагу и перо.

— Я до конца не поняла, что такое компартмент-синдром. Тогда всё было слишком срочно, и я не успела расспросить.

Компартмент-синдром.

На самом деле не такая уж редкая проблема.

— Мышцы окружены фасциями, верно?

— Да.

— Если внутри фасциального футляра возникает кровотечение или сильный отёк, давление повышается. Лечат это рассечением фасции, чтобы давление снизить.

Истина почесала голову.

— Тогда ещё один вопрос. Почему повышение давления внутри фасции опасно?

— Потому что, когда оно становится выше давления крови в капиллярах, кровообращение прекращается. Ты не знаешь, что такое капилляры?

Вот она, проблема объяснений с самых основ. Она не знает капилляров, само понятие давления понимает смутно — разумеется, половина моих слов для неё звучит как шум. Ничего не поделаешь. Существование капилляров докажем в другой раз. Когда закончу микроскоп, их, наверное, можно будет увидеть.

— Представь, что внутри оболочки всё распухло настолько, что кровь туда больше не поступает.

— Теперь понятно. А что будет, если вовремя не рассечь фасцию?

Смерть.

Если не человека, то мышцы — точно.

— На поздней стадии мышечная ткань некротизируется. Продукты распада попадают в кровь и начинают повреждать весь организм. А что произойдёт, если поверх такого процесса использовать целительную магию, я вообще не знаю.

Истина кивнула.

— Поняла. Спасибо, что объяснили.

— Отдохни немного и возвращайся в отделение.

Она ушла. Я задумался. Кажется, капилляры открыли в семнадцатом веке. Так что ничего удивительного, что здесь о них не знают.

Определённо нужно набрать ещё аспирантов. Чем быстрее мы оформим исследования, тем быстрее с местными врачами можно будет разговаривать хотя бы на одном языке.

Тем временем в отделении профессора Астрикса. Беньямин Брисбен медленно открыл глаза. Последнее, что он помнил отчётливо, — целители собирались оперировать его и вводили какие-то лекарства. Сама операция, кажется, была ужасно болезненной, но в памяти всё расплылось. Остался только неприятный привкус от платка, который ему приходилось кусать.

Беньямин был наследником дома Брисбен и студентом Академии. Он разогнал лошадь во весь опор и однажды очень неудачно упал. Если подумать, чудо, что пострадала только рука.

— Где… я?

— В больнице.

Страшная боль почти исчезла. Место разреза всё ещё ныло — после операции иначе и быть не могло.

У койки стояла неприметная молодая целительница в чёрной мантии и маске чумного доктора. Из-за маски она немного напоминала посланницу смерти.

— Руку прооперировали. Думаю, уже завтра сможете немного ею двигать. Полностью восстановится за несколько недель.

— Это вы меня вылечили?

Истина покачала головой.

— Новый профессор. Он недавно приехал из дворца, раньше был личным врачом принцессы.

— Когда я смогу его увидеть?

Беньямин выглядел обеспокоенным.

Истина задумалась, как лучше ответить.

— Наверное, он ещё сегодня заглянет в отделение. Точно не знаю. Но если возникнет проблема, мы сразу его позовём.

— Я смогу пользоваться рукой?

Истина кивнула. Профессор сказал, что через несколько дней рука уже начнёт работать. Наверное, так и будет.

Операция закончилась удачно. Теперь, раз пациент уже был принят и прооперирован, следовало записать, что именно мы сделали.

В моей прошлой жизни в бесплатной клинике для бездомных, где не было нормальной электронной системы, карты вели просто: на каждого пациента заводили отдельный коричневый конверт и складывали туда все записи.

Почему бы не сделать примерно так же?

Истина посмотрела на меня и склонила голову.

— Профессор, а как вы ведёте записи о пациентах?

— А какие у нас варианты? Заводим папку, ставим дату и записываем всё, что происходило с пациентом в этот день.

Хлопотно, но другого пути здесь не было.

Я положил перед собой лист, первым делом указал дату и начал писать.

— Выполнена фиксация плечевой кости титановой пластиной. Операция завершена без явных осложнений.

— Из-за невозможности общего наркоза использованы седативный препарат, обезболивающее и местный анестетик. Желательно контролировать функцию печени и почек; серьёзных проблем не ожидается.

Хотя если такие проблемы всё-таки появятся, делать нам почти нечего.

Отсутствие анализов крови — огромная беда. Если однажды придётся диагностировать почечную недостаточность буквально по лицу пациента…

Ужас.

— Использованы пропофол внутривенно, фентанил в виде пластыря, лидокаин подкожно. Аллергических реакций и заметных побочных эффектов не выявлено.

— Состояние пациента стабильное.

Интересно, Истина что-нибудь добавит?

— Как он сейчас? Доложи состояние.

— Хорошо.

Она кивнула.

— Эм… А как именно докладывать?

— Сначала кто пациент. Потом почему госпитализирован, что мы сделали и в каком состоянии он сейчас. После этого обсуждаем, что делать дальше и на что обратить внимание при наблюдении.

Истина достала блокнот.

В прошлой жизни мне тоже постоянно приходилось докладывать пациентов. И главная проблема любого такого доклада очень проста.

Если сам плохо знаешь состояние пациента, рассказать о нём другому человеку невозможно.

Значит, приходится держать в голове всё важное. А если в докладе ошибёшься, обязательно найдётся кто-нибудь, кто тебя за это разнесёт.

— Пациент Беньямин. Студент Академии. Госпитализирован после падения с лошади с переломом руки и компартмент-синдромом. Выполнено рассечение фасции и фиксация перелома. Сейчас состояние стабильное.

Верно.

Я продолжил запись, а Истина заглянула мне через плечо.

— Подозрение на компартмент-синдром. Подтверждён во время рассечения фасции; давление снижено. Наблюдение.

— Подозрение на оскольчатый перелом. Подтверждён при ревизии раны, выполнена фиксация титановой пластиной. Все пальцы кисти двигаются нормально.

— Хорошо. Что дальше?

— Выписать?

Вот было бы прекрасно, если бы после такой операции пациента можно было отправить домой через сутки.

Увы.

— Рано. Когда кость начнёт срастаться, понадобится восстановление. Повреждены кость и сухожилия, так что возвращение функции займёт время и потребует работы.

Нужно проверить, как заживает разрез, срастается ли перелом и может ли он двигать рукой.

Хотя бы неделю понаблюдать.

Дальше всё зависело от того, насколько сильна целительная магия. Рана, вероятно, закроется за несколько дней, а вот сколько займёт восстановление функции — понятия не имею.

— Оставим на неделю. Всё-таки первый пациент.

— Поняла.

Истина кивнула, но уходить не стала. Мялась рядом — значит, хотела спросить ещё что-то.

— Если есть вопросы, садись и спрашивай.

Она мгновенно устроилась напротив.

Как будто только этого и ждала.

— Профессор, мне ещё вот что интересно. Кость ведь твёрдая, почти как камень. Как тогда она растёт и срастается?

— У дерева тоже есть годичные кольца. Примерно тот же принцип.

— У кости нет годичных колец.

Ого.

А она умная.

На самом деле механизм роста и сращения кости примерно такой.

Большая часть костной ткани состоит из волокон, создаваемых клетками, и кристаллов фосфата кальция. В кости есть разные клетки: остеокласты разрушают ткань, остеобласты строят новую. Оба процесса идут одновременно и создают своего рода динамическое равновесие.

Если кость треснула или сломалась, остеобласты работают активнее. Если где-то образовался лишний выступ, больше работы у остеокластов.

А с возрастом разрушение может начать преобладать — так развивается остеопороз. Это если говорить правильно. Но как объяснить всё это человеку, который никогда не слышал даже о клетках? Я ненадолго задумался над словами.

— Истина, что ты знаешь о микроскопическом строении тканей? Слово «клетка» слышала?

— Не уверена.

Для современного человека клеточное строение организма — школьная база. Но и в нашей истории до наблюдений Гука большинство людей не представляло ткани как совокупность отдельных клеток.

Скорее считали их непрерывным веществом.

На самом деле верен первый вариант.

Ладно. Пока обойдёмся без клеток.

— Кость постоянно немного разрушается и заново строится. Одни её части растворяются, другие нарастают. Поэтому она может расти и срастаться после перелома.

— Значит, поэтому у неё нет годичных колец.

Я кивнул. Кость постоянно перестраивается, так что кольцам взяться неоткуда. Да и после детства размеры большинства костей меняются незначительно.

Истина записала объяснение.

— То есть кость — живая часть организма? Не просто твёрдое вещество вроде камня?

— Конечно живая. Ты сама сегодня видела, что внутри кости есть сосуды. Вы разве не проводили анатомические вскрытия?

Истина кивнула.

— На младших курсах — нет. Обычно вскрытия начинают аспиранты, а меня, как вы знаете…

Точно.

Из прежней группы её выгнали.

Истина заметно сникла.

— Не переживай.

— О чём?

— Учись у меня, работай со мной. А потом тех, кто судит людей по происхождению и связям, просто задавишь знаниями и результатами.

— Спасибо.

И всё же надо будет заняться анатомией.

Врач, который работает под моим руководством и толком не проводил вскрытий, — это никуда не годится.

Исследования, которые я считал первоочередными, можно было свести к четырём историческим работам.

Первая.

«Микрография» Роберта Гука — одна из основ микроскопии. Сам Гук не умел окрашивать бактерии и потому их не открыл, но его работа дала базу для микроскопических наблюдений.

Обычный световой микроскоп плохо подходит для бактерий. Их желательно окрашивать или выращивать колонии, которые уже видно лучше.

Вторая.

Работа Пастера «Мемуар об организованных тельцах, находящихся в атмосфере».

Те самые знаменитые опыты с колбами с лебединой шеей, которые опровергли представление, будто причины гниения и болезней самозарождаются.

С их помощью можно показать, что микроорганизмы связаны с разложением и болезнями, а нагревание способно их уничтожать.

Третья.

Работа Ханса Кристиана Грама, с которой началась окраска по Граму — «Об избирательной окраске шизомицетов в срезах и сухих препаратах».

Честно говоря, точное название статьи Грама я уже помнил не идеально. Но именно оттуда пошёл сам метод.

Окраска по Граму плюс микроскоп — и бактерии можно наблюдать непосредственно. Дальше их уже получится различать по признакам, а со временем, возможно, даже подбирать антибиотики под конкретные группы.

Четвёртая.

Джозеф Листер и «Об антисептическом принципе в хирургической практике». Чтобы бороться с послеоперационными инфекциями, Листер предложил обеззараживать раны, инструменты и операционное поле. Да, тот самый Листер, в честь которого назвали «Листерин». Эта работа позволит объяснить, как именно вести себя в больнице, чтобы предотвращать инфекции.

В общем, план убеждения научного сообщества был таким. Повторить здесь эксперименты из этих четырёх работ и представить результаты местным учёным. Тогда этот мир узнает о микроорганизмах и антисептической хирургии на несколько веков раньше.

Звучит вполне осуществимо. Если мы сумеем нормально написать статьи.

Истина молча слушала мой план, потом почесала голову.

— То есть нам нужно написать сразу четыре статьи?

— По плану — да.

— Вам не кажется, что это слишком?

— Не мне одному. Вместе будем надрываться, Истина. Мы же теперь одна команда.

Что ещё за попытка незаметно оставить всю работу мне? Страдать будем коллективно. Это как головоломка.

Чем раньше удастся опубликовать хотя бы одно исследование, тем легче пойдут и лечение, и следующие работы.

Поработаем как следует несколько лет, Истина. Мы вполне можем изменить историю медицины этой империи. По её лицу уже было видно, насколько тяжёлым ей кажется ближайшее будущее.

Итак… первый этап плана.

Микроскоп.

Роберт Гук изобрёл микроскоп в XVII веке. Впервые людям удалось увидеть базовую структуру живых организмов, а его наблюдения помогли открыть клеточное строение.

Правда, человеческие клетки без окрашивания так просто не разглядишь. Гук увидел прежде всего клеточные стенки пробки.

Сейчас я стоял в лаборатории.

Если отбросить всё лишнее, микроскоп — это всего лишь две, иногда три линзы. Остальные детали нужны в основном затем, чтобы прибором было удобно пользоваться.

Шея затекла.

Неужели нет способа собрать эту штуку проще?

— Профессор, чем вы занимаетесь?

— А, вовремя пришла. Будем делать микроскоп.

— А что это?

Если объяснять совсем просто…

— Увеличительное стекло знаешь? Берём несколько линз и усиливаем увеличение. Допустим, одна увеличивает изображение в десять раз. Тогда две вместе теоретически дадут увеличение примерно в сто.

— Правда?

Понятия не имею.

Микроскопами я пользовался, но ни одного в жизни не собирал.

— Если правильно подобрать фокусные расстояния, должно сработать. Проблема в том, что сам я такой прибор никогда не делал…

Истина ненадолго задумалась.

— Может, спросить у часовщика или мастера по очкам? Если устройство не слишком сложное, они наверняка смогут что-нибудь собрать. Особенно если линз всего две.

Возможно.

Правда, для этого мне придётся нарисовать хотя бы приблизительный чертёж, а уверенности в себе тут немного. Сначала надо хоть как-то рассчитать фокус.

— Думаешь, получится?

— Даже если чертёж будет неидеальный, можно объяснить мастеру, что именно нужно. Если подробно описывать и пробовать, какой-нибудь рабочий вариант наверняка появится.

Звучало разумно.

— Транспортир есть?

— Позже достану.

В прошлой жизни мне вообще не требовалось самому смотреть в микроскоп. Отдал материал в патанатомию или лабораторную диагностику — и готово. Большую часть окраски, фиксации и подготовки препаратов всё равно делали лаборанты.

А теперь… Мне мало того что придётся самому работать с микроскопом — его ещё и собрать нужно. Весело будет и мне, и Истине.

Если хочу, чтобы нынешняя аспирантка не умерла от переработки раньше времени, надо как можно быстрее найти ещё людей. Заодно смогу навалить на них часть задач.

— Истина. А откуда обычно берут аспирантов? Тебе ведь одной всё это тащить тяжело.

— Э-э… Надёжнее всего, наверное, присмотреться к студентам старших курсов.

Значит, сначала придётся провести занятия.

Обычно часть учебных материалов и планов готовят ассистенты, но Истина пока слишком многого не знает. Придётся делать самому.

— Истина, на мои занятия тоже приходи.

— Хорошо!

— Пока думаю строить курс так, чтобы он помогал нашей работе. Смысл исследований ведь в том, чтобы появлялись целители, знающие то, чего сейчас никто не знает. Поэтому и эксперименты, которые будем проводить, постараюсь показывать студентам.

— Буду ждать.

Чего ты ждёшь, Истина.

Половину работы всё равно делать тебе.

Беньямин… или Бенжамин?

Наверное, просто разница в произношении.

Как бы то ни было, тот студент лежал в палате. На вид состояние было вполне приличным, отёк на руке заметно спал.

— Как себя чувствуете?

— Кажется, нормально. Я уже могу немного двигать рукой. Болит, но терпимо.

Я посмотрел на Беньямина.

— С движениями ещё сутки подождите. Пока кость не начала срастаться, лучше лишний раз не проверять её на прочность.

— А шина не нужна?

Не нужна. Внутри уже стоит металлическая пластина. Дополнительная шина крепче кость не сделает.

— Нет. Просто берегите руку: не ударяйте её и не делайте резких движений.

Пациент кивнул.

— А домой уже можно?

— Пока рано. Есть риск инфекции, да и движения кисти придётся восстанавливать.

Судя по выражению лица, понял.

Больница даже по меркам этой эпохи была довольно чистой. Повязки на ране меняли ежедневно, а иногда несколько раз за сутки.

— Хорошо.

— Вопросы есть?

— Рука немного болит.

— Ну… неудивительно. Мы её разрезали и прикрутили кость пластиной. Было бы странно, если бы совсем не болело.

Беньямин посмотрел на меня так, будто впервые встретил человека, которому нельзя доверять пациентов. Да, пожалуй, сформулировал неудачно. Я прикинул, как лучше спросить.

— Оцените боль по шкале от нуля до десяти. Ноль — не болит совсем, десять — самая сильная боль, какую можете представить.

— Э-э… три?

Способ кажется примитивным, но обычная числовая шкала — один из самых простых и полезных способов оценить боль.

Три балла — не так много.

Но стоит помнить: в норме боль должна быть нулевой. Даже единица, которая кажется пустяком, иногда не даёт человеку спать.

Пока хватит парацетамола.

— Раз боль умеренная, дадим парацетамол. Это лёгкое обезболивающее, должно немного уменьшить послеоперационную боль.

То есть обычный «Тайленол», если говорить торговым названием.

Я повернулся к Истине и передал ей флакон.

— Давай ему по три таблетки в день.

— До еды или после?

Без разницы.

— После еды.

Истина кивнула.

— Температура у него была?

— Нет.

Но может появиться. Отменять парацетамол из-за этого точно не стоит. И воспаление вокруг раны тоже нужно держать под контролем.

— Следи внимательно. Если отёк снова сильно увеличится, швы могут разойтись, а ткани — начать отмирать. Поэтому и даём препарат, который поможет уменьшить воспаление и боль.

— Поняла.

Я задумался ещё раз.

Нужен ли профилактический антибиотик?

Операцию мы делали в помещении без нормальной системы вентиляции с положительным давлением. В рану вполне могла попасть пыль.

Я снова повернулся к пациенту.

— Во время операции в рану могли попасть загрязнения. Поэтому введём цефазолин, чтобы снизить риск бактериальной инфекции.

Если подумать, профилактический антибиотик лучше было бы дать до операции. Но раз это профилактика, а не обязательный этап лечения, ещё не всё потеряно.

— А это что?

— Антибиотик для профилактики инфекции. Проще говоря, он снизит вероятность того, что рана начнёт гнить.

Пациент кивнул.

Только сейчас я подумал, как это выглядит со стороны: я просто достаю лекарства буквально из воздуха.

Я выпустил пузырёк воздуха из шприца с цефазолином.

— Сейчас будет укол. Два грамма цефазолина. Может быть немного больно.

Я ввёл препарат в здоровую руку. После этого риск инфекции должен стать совсем небольшим.

Беньямин поморщился. Колпачок на иглу — и обратно в карман. Почти закончили.

— Пальцы на пострадавшей руке все двигаются?

— Да. Только если шевелю ими, рука всё ещё побаливает.

Я сравнил обе кисти. На оперированной стороне все пять пальцев двигались нормально.

Что ещё я не проверил?

А.

Рабдомиолиз.

Он мог развиться как осложнение компартмент-синдрома.

— Цвет мочи не менялся?

— Нет. А почему должен был?

Пришлось подумать, как объяснить.

— При сильном повреждении мышц может развиться рабдомиолиз: разрушенные мышечные клетки выделяют вещества, которые вредят почкам. Один из признаков — изменение цвета мочи.

— Я ничего не понял.

Истина смотрела на меня примерно так же.

Ладно. Нужна версия проще.

Даже в прошлой жизни я не любил выкидывать важные детали только ради того, чтобы объяснение стало короче. Если пациент или родственник не понял, можно ведь объяснить ещё раз.

Но как сказать это совсем просто?

— Если мышца сильно повреждена, продукты её разрушения могут попасть в кровь и мочу. У вас цвет мочи обычный — это хороший признак.

Жаль.

Если бы здесь можно было сделать анализ крови, мы бы увидели показатели распада мышц, функцию почек и признаки инфекции обычными цифрами.

— И ещё одно. В самих пальцах нет мышц, которые ими двигают. Основные мышцы находятся в предплечье и тянут пальцы сухожилиями. Поэтому даже от одного движения пальцами может болеть место операции.

— Понятно.

— Вот смотрите.

Я показал ему сухожилия на внутренней стороне запястья. Истина тоже склонила голову набок.

— Они идут от кончиков пальцев к мышцам предплечья. А операция была примерно здесь. Поэтому двигаете пальцем — и тянет ткани возле повреждённого участка.

Беньямин кивнул.

Этого должно быть достаточно. Ничего особенно сложного.

— Тогда я пойду. Хорошо, что восстановление идёт нормально.

Студент на кровати кивнул. Истина вышла из палаты следом за мной.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Беньямин Брисбен. Тот самый студент, который сейчас лежал в палате со сломанной рукой. Беньямин смотрел на целителя перед собой.

— Ну… руку вам разрезали и кость пластиной закрепили. Было бы странно, если бы совсем не болело.

Честно говоря, в этот момент профессор показался ему сумасшедшим. Какой целитель вообще разговаривает с пациентом в таком тоне? Через несколько секунд тот, правда, поправился и начал объяснять нормально. Но Беньямин всё равно не рассердился.

Когда его только привезли, медсёстры говорили, что руку, возможно, придётся ампутировать или она навсегда останется бесполезной.

А после одной страшной процедуры он снова мог шевелить пальцами, и жгучая боль исчезла. Сама операция была кошмарной, но результат его вполне устраивал.

Наверное, этот целитель и позволял себе говорить так спокойно именно потому, что был уверен в результате.

Беньямин очень медленно пошевелил запястьем и пальцами повреждённой руки. Боль ещё оставалась, но рука слушалась.

В день перелома она вообще не двигалась.

Похоже, рука восстанавливалась нормально. Мы с Истиной вышли из отделения.

— Всё-таки пациент идёт на поправку.

— Ага.

— Метод действительно потрясающий. Всего лишь обрабатывать пациента и всё вокруг операционного стола спиртом — и рана уже не загнивает.

Можно сказать и так.

Я кивнул.

— Когда опубликуем исследование, все больницы империи должны начать работать примерно так же. Мыть руки, пользоваться чистыми инструментами — это вообще должно стать основой.

— Было бы здорово.

Истина ответила бодро.

Но даже прекрасный лебедь под водой яростно работает лапами.

Хотя наши врачебные халаты сейчас чёрные. Тогда мы скорее вороны.

В любом случае, чтобы добраться до цели, придётся поработать. Нужно собрать микроскоп, провести опыт Пастера с колбой с лебединой шеей… Препятствий впереди хватало.

Микроскоп.

Вот где настоящая проблема.

За ночь я кое-как набросал чертёж. Правильно ли рассчитал фокус — не знаю. Кажется, там ещё были какие-то диоптрии, но настолько глубоко я уже не помнил.

Главное, чертёж появился.

— Истина. Представь, что ты часовщик. По этому рисунку можно собрать микроскоп?

— Я не часовщик, поэтому не знаю. Но, наверное, можно. Устройство ведь намного проще часов, разве нет?

Наверное?

Технически ничего невозможного тут и правда не было. Просто никому в этом мире пока не приходило в голову складывать линзы ради стократного увеличения.

До сих пор смотреть при таком увеличении было почти не на что.

Но если люди узнают о микроорганизмах и поймут, что они могут вызывать болезни и гниение, спрос на микроскопы появится очень быстро.

Даже в эпоху молекулярной биологии бактерии по-прежнему классифицировали в том числе по цвету и форме после окраски по Граму. Метод быстрый и полезный.

— Кто знает. Может, мастеру хватит даже устного объяснения. Для начала попробуем по этому чертежу.

Я кивнул. Красители как-нибудь достанем. До момента, когда мы сможем различать бактерии по окраске Грама, уже не так далеко.

— Хорошо.

— Тогда… я заберу чертёж.

Истина осторожно взяла лист. Я смотрел ей вслед. Вот бы мне ещё десять аспирантов. Тогда и пациентов можно было бы вести нормально, и исследования двигались бы без остановки.

Работы слишком много. В такие моменты одна мысль становилась особенно навязчивой. Десять аспирантов.

Если бы их было хотя бы десять, исследования шли бы в несколько раз быстрее. Я задумался, где их раздобыть.

Можно, конечно, дождаться начала занятий и надеяться, что студенты вдохновятся моими лекциями настолько, что сами захотят пойти в аспирантуру.

Но сколько на это уйдёт времени?

Есть способ быстрее.

— Ваше высочество, у меня просьба.

— Доктор Астрикс… какая ещё? Послушаю, что ты придумал на этот раз.

[[IMAGE_12_01]]

— Помогите мне набрать аспирантов.

— Нет. Ищи сам.

— Ваше высочество, одного вашего слова хватит, чтобы мне привезли целый грузовик аспирантов. Получу людей, исследования пойдут быстрее, имперская наука тоже выиграет. Всем хорошо.

— Что ещё за грузовик, псих?

— Это…

— Ты мою власть за безразмерный кошелёк держишь? Когда тебе ничего не нужно, титул запоминать лень и принцесса для тебя ничего особенного. А как понадобились аспиранты — сразу выясняется, что одного моего слова достаточно, чтобы они выстроились в очередь.

Возразить было нечего.

Она права.

— От этого зависит будущее империи.

— Разбирайся сам. Почему ты каждый раз приходишь с этим ко мне?

— Ваше высочество…

Минт посмотрела на меня с насмешливым недоумением.

— Допустим, я соглашусь помочь. Что именно ты хочешь?

— Объявите, что я набираю аспирантов. Ваше имя привлечёт людей, и желающих станет намного больше.

Минт прижала пальцы к виску.

— Псих. У меня уже от одного твоего плана голова болит.

— Всё настолько плохо?

— Ты правда собираешься воспользоваться именем принцессы ради этого? Чтобы заманивать аспирантов?

— Вы недооцениваете, насколько они нужны.

Принцесса покачала головой.

Тук-тук.

Я постучал в дверь лаборатории профессора Клауса и осторожно вошёл.

Пусть мы теперь коллеги, но всё же он годился мне в отцы. Совсем уж бесцеремонно вести себя не стоило.

— Профессор Клаус.

— А, профессор Астрикс. Что привело сегодня?

— Скоро я читаю одну лекцию. На ней собираюсь рассказать студентам о новой теории. Хотел спросить, не сможете ли вы тоже прийти.

Клаус погладил бороду.

— Новую теорию вы хотите представить прямо студентам младших курсов? Обязательно делать это именно так?

— Студенты здесь скорее слушатели. Главное — исследование. Можно считать, что мы с вами обсуждаем теорию, а они заодно присутствуют. Им тоже будет полезно.

— Хм… Если освобожусь, послушаю с заднего ряда. А после занятия покажете то новое устройство и расскажете подробнее об исследовании.

Я поклонился.

Потрясающий человек.

Моя просьба вполне могла прозвучать нагло, а он просто согласился. Ещё и о студентах подумал.

Давно я не держал мел. Хотя нет. Кажется, я вообще почти никогда не писал мелом на доске. Интересно, получится ли нормально вести лекцию.

— Истина, после занятия отметишь присутствующих.

Она кивнула.

— Я долго думал, как строить этот курс. И пришёл к выводу, что лучше всего преподавать прямо на материале исследований, которыми сейчас занимаюсь.

Мел быстро заскользил по доске. На доске появились слова: «Причины болезней». Сегодня речь пойдёт именно об этом.

Я оглядел аудиторию. Клауса пока не было видно. Может, не придёт? Хотелось бы, чтобы всё-таки пришёл.

— Болезни можно условно разделить по причинам на четыре большие группы: инфекционные, дефицитные, наследственные и вызванные нарушением физиологических процессов.

Я снова посмотрел на студентов.

— Как вы думаете, откуда берутся эпидемические болезни?

По аудитории прошёл шум. Истина сидела впереди и старательно избегала моего взгляда. Пришла на лекцию и даже отвечать не хочет.

— Студент на первом ряду. Ответьте.

Я указал на первого попавшегося человека. Парень, который до этого клевал носом, резко поднял голову.

— Я?

— Вы.

— Э-э… Думаю, эпидемии возникают из-за грязной среды и плохого воздуха.

Наполовину верно.

— Социальная среда, в которой возникает болезнь, действительно важна. Когда приходит пациент, нужно выяснять, где он живёт, чем занимается и в каких условиях находится.

Студент кивнул.

— Но если говорить о непосредственной причине, большинство инфекционных болезней вызывают мельчайшие частицы. Болезнетворные частицы могут находиться в воздухе, воде или пище.

Для них это звучало как необычная гипотеза.

Аудитория снова загудела.

— Профессор, эти частицы можно увидеть?

— Невооружённым глазом — практически нет.

— Тогда сваливать причину болезни на то, существование чего нельзя доказать, кажется мне ненаучным. А вот грязный воздух можно хотя бы ощутить — например, по запаху.

…

Этот зас… студент соображает.

Пусть и неправ.

— Как вас зовут?

— Оливер.

Я кивнул.

— Оливер, замечание очень хорошее. Чтобы утверждать, что причиной болезни являются микрочастицы, действительно понадобятся доказательства.

И способов получить их несколько. Некоторые можно показать почти сразу.

— Допустим, мы выдвинули гипотезу, что я прав. Как её можно подтвердить или опровергнуть? Истина?

— А?

Истина уронила ручку.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Истина резко подняла голову от записей.

— Э-э… если взять очень сильное увеличительное стекло, наверное, их можно будет увидеть.

Она хотя бы примерно знала ответ.

— Верно. Как и сказал Оливер, лучший способ — сделать эти микрочастицы доступными непосредственному наблюдению.

Я оглядел аудиторию.

— В ближайшее время основная часть моих занятий будет посвящена тому, чтобы доказать существование этих частиц и выяснить их свойства. Оливер, выйдите вперёд.

Он осторожно подошёл к кафедре.

Я поставил перед ним недавно собранный микроскоп.

— Посмотрите сюда.

Прибор получился далеко не идеальным: фокус капризный, стекло мутновато, да и с освещением проблемы. Красителей у нас тоже пока не было. Бактерии через этот микроскоп он всё равно не увидит.

Поэтому я заранее навёл его на тихоходку, пойманную в пруду Академии. Для справки: тихоходка примерно в пятьсот раз крупнее бактерии.

— Что-то движется!

— Именно.

Оливер оторвался от окуляра.

— Это и есть причина болезней?

— Нет. Просто пример очень маленького живого организма.

Я повернулся к студентам.

— Истина. Каким условиям должна соответствовать наблюдаемая микрочастица, чтобы мы могли считать её причиной болезни?

Она нахмурилась.

На лице буквально читалось: почему опять я?

— Э-э… Для начала её, наверное, нужно обнаружить у больного.

— Верно.

Истина с облегчением выдохнула.

Я снова взял мел.

«Причина инфекционных болезней — микрочастицы».

Девушка, сидевшая рядом с Оливером, подняла руку.

Людям всё-таки нравится искать слабые места в чужих словах. Скажи я что-нибудь привычное, половина аудитории уже спала бы. А сейчас они слушали так, будто учуяли кровь и ждут, где я ошибусь. Прекрасно.

— Как вас зовут?

— Эми.

— Слушаю, Эми.

Странное имя.

— Болезни возникают в самых разных местах. Но у нас ведь нет доказательств, что эти частицы, о которых вы говорите, присутствуют повсюду.

— Справедливое замечание.

Я посмотрел на аудиторию.

— Тогда как доказать, что микрочастицы находятся в воздухе?

— Не знаю.

— Как Оливер только что убедился, микроорганизмы — живые существа. Значит, физическое или химическое воздействие может их убить.

Эми кивнула.

— Берём два одинаковых образца и нагреванием уничтожаем всё живое. Затем один оставляем в контакте с воздухом, а второй изолируем. После этого сравниваем.

— Кажется, понимаю. Вы хотите сказать, что после кипячения образец, защищённый от воздуха, не должен испортиться?

Именно.

Я нарисовал на доске две колбы.

Опыт Пастера.

Один из тех, что опровергли теорию самозарождения и показали: дело не в самом воздухе, а в микроорганизмах, которые с ним переносятся.

Позже обязательно проведём его.

— Подумайте ещё. Каким способом можно подтвердить существование микрочастиц?

Оливер снова поднял руку.

— Оливер.

— Если именно они вызывают болезнь, разве нельзя найти эти частицы в ране пациента?

Я кивнул.

— Мысль хорошая, но есть проблема.

— Я ошибся?

По сути он был прав. Только выполнить это будет непросто. Без окраски прозрачны и бактерии, и большинство человеческих клеток.

— Сможете ли вы отличить частицу, которую ищете, от собственных структур организма пациента? Есть и ограничение самого прибора: если бактерию не видно, это ещё не доказывает, что её там нет.

В реальности без окрашивания большинство клеток и бактерий действительно почти неразличимы.

Оливер задумался и нахмурился.

Я снова повернулся к доске.

«Уровни организации человеческого тела».

— Тогда вопрос к вам, профессор. Как вообще выглядят мельчайшие части человеческого организма?

Отличный вопрос.

— А как, по-вашему, они должны выглядеть? Попробуйте вывести ответ логически. Какая микроструктура лучше всего поддерживала бы жизнедеятельность?

Оливер почесал голову.

— Э-э…

На этот вопрос, как ни странно, можно ответить. Любой, кто хоть немного изучал биологию или физиологию, знает один из базовых принципов: структура тесно связана с функцией.

Это верно на всех уровнях живого — от лёгких, устроенных так, чтобы максимально увеличить площадь контакта с воздухом, до двойной спирали нуклеиновой кислоты, которую удобно разворачивать и копировать.

То же относится и к клетке — основной структуре, общей для живых организмов.

Можно ли вывести клеточную теорию одной логикой? Если хорошо подумать, отчасти да.

Оливер так и не ответил.

— Начнём проще. Вы ведь знаете, что человеческое тело примерно на семьдесят процентов состоит из воды?

Он кивнул.

— Но вода из нас не вытекает. Значит, нужна структура, которая удерживает много жидкости… Истина, попробуй.

— Что-то вроде губки?

— В этом есть смысл. Но из губки вода всё-таки капает. Значит, должны существовать оболочки, которые ограничивают её перемещение. Причём на разных уровнях.

Я указал в сторону аудитории.

— Эми. Попробуйте сформулировать.

Она кашлянула.

— Раз тело в основном состоит из воды, его структура должна быть пористой, но при этом на малом масштабе должны существовать оболочки, которые не дают воде свободно перемещаться?

Отличный ответ. Но оставался ещё один вопрос: на каком именно уровне находятся структуры, ограничивающие движение воды, а на каком — пористая структура? Тут уже сложнее.

Размер клетки — если совсем грубо — порядка ста микрометров. Пористую структуру ткани можно оценивать уже на масштабе нескольких миллиметров. То есть это разные уровни организации: пористость ткани — миллиметровый уровень, а полупроницаемая мембрана клетки — нано- и микрометровый.

Вот теперь всё сходилось. Чтобы вывести клеточную теорию, нужно понимать разницу уровней, но сейчас это было не главное.

На этот раз Истина подняла руку.

— Простите… а что вы называете «уровнем»?

Это уже не столько медицина, сколько общая наука. Как описать человеческое тело как систему?

— Проще всего представить уровень как масштаб, хотя дело не только в размере. Это ещё и степень, на которой мы организуем информацию о строении организма.

Истина смотрела пустыми глазами. Не поняла.

Я нарисовал на доске человечка.

— Это человек.

По аудитории прокатились смешки.

Я не шучу вообще-то.

Иногда объяснять нужно действительно с самого начала.

— Человек состоит из систем органов: дыхательной, пищеварительной и так далее.

— А. Это понятно.

— Система органов состоит из органов, органы — из тканей. А вот из чего состоят ткани?

Истина снова моргнула.

Системы, органы, ткани…

И что дальше?

Я вздохнул.

— Истина, ты ведь закончила основной курс. Почему у тебя на всё такой взгляд, будто слышишь впервые? Оливер, попробуй ответить.

Эми наблюдала за профессором.

Тем самым профессором из слухов. Говорили, что он приехал в Академию в императорской карете и лично сопровождал принцессу. Эми решила, что половину наверняка придумали. Теперь уже не была уверена.

«Я долго думал, как строить этот курс». То есть долго думал, как нас мучить.

«Лучше всего преподавать прямо на материале моих исследований». То есть студентам предлагается каким-то образом понимать то же самое, чем занимаются профессора.

Даже если понять получится, ещё вопрос, зачем это студенту первого цикла.

Клаус, кстати, действительно сидел в последнем ряду. А впереди расположилась аспирантка Астрикса.

Похоже на собрание исследовательской группы, которой стало скучно, и они решили использовать студентов как массовку.

Но если уж студенты здесь массовка, зачем постоянно задавать им вопросы?

Он ведь спрашивает вещи, которые они просто не могут знать. Мог бы спокойно разговаривать со своей аспиранткой.

«Проще всего представить уровень как масштаб, хотя дело не только в размере. Это ещё и степень, на которой мы организуем информацию о строении организма».

Заклинание какое-то. Чего только не услышишь. Само понятие уровней организации звучало скорее философски, чем медицински.

Профессор, видимо, заметил, что аудитория ничего не понимает, и повернулся к доске.

Нарисовал человечка из палочек. Интересно, что теперь объяснит?

— Это человек.

Точно сумасшедший. Эми невольно усмехнулась. Что вообще происходит на этой лекции?

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Лекция ещё не закончилась.

Истина и остальные студенты смотрели на меня. Кто-то уже заметно устал, но несколько человек всё ещё слушали с искренним интересом.

— Ещё раз. Система органов состоит из органов, органы — из тканей. Тогда из чего состоят ткани?

Истина снова моргнула. Системы, органы, ткани… И что дальше?

— Истина, ты ведь закончила основной курс. Почему у тебя на каждый вопрос такой вид, будто слышишь это впервые? Оливер, отвечай.

Это один из базовых принципов биологии. Структура и функция тесно связаны. Если минимальная единица живого поддерживает собственную жизнедеятельность, она тоже должна быть отделена от внешней среды и уметь контролировать то, что происходит внутри.

— Э-э… Не знаю.

— Попробуй рассуждать. Жизнь вообще возможна только потому, что организм отделяет внутреннюю среду от внешней и управляет ею. Значит, и самая маленькая единица живого должна быть устроена похожим образом. Как крошечная комната.

Это и есть клетка.

Я вернулся к рисунку на доске.

Организм. Системы органов. Органы. Ткани.

Последний уровень — минимальная единица, которая ещё поддерживает жизненные процессы.

«Клетка».

По лицам студентов было видно, что убедил я пока далеко не всех.

Но клеточная теория появилась не только потому, что кто-то однажды посмотрел в микроскоп. Это реальный принцип устройства живого, и при желании к нему можно хотя бы частично прийти логически.

— На сегодня всё. Если вопросов нет, закончим. Увидимся на следующей неделе.

На этом лекция и завершилась.

Вопросов не последовало. Хотя по некоторым лицам было видно, что их полно.

Но занятие и так затянулось, а держать людей после времени — удовольствие сомнительное. К тому же я сам устал. От стольких объяснений уже челюсть болела.

Возможно, закончил немного раньше, чем собирался, но всё главное сказал.

Как только студенты начали расходиться, Истина подошла ко мне с пачкой листов. Всё занятие она что-то записывала.

— Теперь я поняла, что вы имели в виду в прошлый раз! Конечно, доказательства ещё нужны, но раз микроскоп уже есть, это ведь можно сделать довольно быстро?

— Именно.

На ближайшее время план простой. Способ сделать питательную среду мы уже нашли. Теперь нужно вырастить бактерии, окрасить колонии и посмотреть образец под микроскопом. Если всё получится, сегодня или завтра получим первый нормальный результат.

— Сегодня тоже будем работать?

— Да. Покажу, как пользоваться чашками Петри.

— Хорошо.

В прошлой жизни под каждый вид бактерий продавались готовые питательные среды. Здесь такой роскоши, конечно, нет.

Интересно, что вырастет на нашей соевой смеси?

Скорее всего, какая-нибудь совершенно обычная флора вроде стафилококков или стрептококков. Впрочем, сейчас конкретный вид не так важен.

Лаборатория.

Мы с Истиной медленно разливали питательную смесь из чайника. Соево-крахмальная масса тонким слоем покрывала дно чашек Петри.

— Этого хватит?

Смесь начала застывать прямо на глазах, превращаясь в тонкую желеобразную пластинку.

Я кивнул, и Истина закрыла чашку крышкой.

Повозиться пришлось, но в итоге у нас было девять подготовленных чашек.

— Что теперь?

Теперь нужно внести бактерии. Способ простой.

Берёшь стерильный инструмент, набираешь раствор, в котором есть микроорганизмы, и наносишь его на поверхность среды. Бактерии, оказавшись в подходящих условиях, образуют колонии.

Колонию уже можно увидеть невооружённым глазом. Её можно отделить, перенести и использовать в дальнейших опытах. Можно даже подсчитать количество колоний и по нему приблизительно оценить, сколько бактерий было в исходном образце.

Я зажёг спиртовку и прокалил иглу в пламени.

Нужно немного подождать, пока и игла, и чашка остынут.

Сегодняшний образец был простейшим: обычная вода, в которую кто-то ненадолго опустил руку.

Я провёл иглой по поверхности среды.

— Наноси штрихи плотно, но так, чтобы линии не пересекались. Если проходить по одному месту несколько раз, колонии могут сливаться.

— Понятно.

— Нам нужно, чтобы бактерии выросли отдельными колониями. Не уверен, насколько хорошо сработает эта смесь, но хоть что-нибудь должно вырасти.

Бактерий вокруг огромное количество. Если не бактерии — вырастет хотя бы грибок.

Истина почесала голову.

— Вы же говорили, что бактерии слишком маленькие и их не видно. Какая разница, вырастут они или нет?

— В контролируемых условиях они образуют колонии. Одна колония — это множество бактерий, собравшихся в видимый комочек размером в несколько миллиметров. Его уже можно увидеть и взять инструментом.

Если колонии появятся, их можно будет окрашивать, переносить на стекло, смотреть под микроскопом и выращивать дальше для опытов.

— А откуда вы всё это знаете?

— Делал раньше.

Я протянул ей иглу.

— Теперь ты.

Истина уставилась на чашку.

Я посмотрел на часы. Четыре часа дня. Сколько обычно нужно бактериям, чтобы выросла колония?

Золотистому стафилококку хватает примерно двенадцати часов.

Сейчас было четыре утра, но у науки, как известно, расписания нет.

Я потряс Истину за плечо. Она уснула прямо в библиотеке, судя по всему, над книгами.

— Истина. Просыпайся.

— Пожалуйста… не надо… я больше не буду…

Во сне жалуется.

— Пойдём бактерии смотреть.

— Не хочу никаких бактерий…

Сама выбрала аспирантуру. Терпи.

Истина всклокочила волосы, потёрла глаза и медленно села. Через несколько секунд до неё наконец дошло, где она находится.

— Простите. Сделайте вид, что ничего не слышали.

— Хорошо.

Она отвела взгляд.

— Они уже выросли?

— По времени должны были.

— Тогда идём… Только, профессор, разве нельзя было посмотреть утром?

Мы добрались до лаборатории.

Посев удался. Правда, колоний оказалось неожиданно мало — меньше десяти на чашку. Почему?

Причина могла быть какой угодно. Но Истину это не волновало: она смотрела на чашки с восторгом.

— Всё получилось именно так, как вы сказали. И бактерии выросли, и колонии примерно такого размера. Теперь остаётся только посмотреть их под микроскопом?

Я кивнул.

— Да. Осталось увидеть их своими глазами.

— Просто любопытно… Если оставить чашку дальше, колонии будут расти бесконечно?

Нет.

У бактериальной колонии нет системы, которая доставляла бы кислород и питание к самому центру. Поэтому после определённого размера рост сильно замедляется.

— Когда колония становится слишком большой, внутренним клеткам уже не хватает питательных веществ. Так что бесконечно расти она не сможет.

Истина что-то записала.

— Сейчас принесу предметное стекло.

Я осторожно взял пинцетом кусочек одной колонии и перенёс на стекло.

Теперь нужно закрепить образец. Капля дистиллированной воды. Потом несколько раз провести стеклом над пламенем спиртовки, чтобы всё высохло и зафиксировалось. Почти готово. Оставалось окрашивание.

Истина капнула краситель на препарат.

И тут я вспомнил. Золотистый стафилококк лучше всего растёт примерно при температуре человеческого тела — около тридцати шести с половиной градусов. А мы оставили чашки при комнатной температуре. Вот почему рост оказался слабым.

Впрочем, одной колонии нам вполне хватит.

Теперь надо подождать.

— Спать хочу.

— Днём поспишь.

— А как бактерии вообще выглядят?

— Не особенно интересно. Чаще всего шарики или палочки. Иногда встречаются формы поэкзотичнее.

Например, возбудитель сифилиса имеет характерную спиральную форму.

Но с нашим оборудованием такое мы вряд ли увидим. Микроскоп и так едва дотягивает до минимального уровня, при котором можно разглядеть бактерии.

Пора.

Я положил стекло под объектив, настроил фокус…

Честно говоря, немного боялся, что ничего не получится.

Но видно.

Круглые фиолетовые точки, собранные гроздьями.

Даже навскидку похоже на стафилококк.

Теперь понятно, почему его назвали «виноградным»: клетки собираются в характерные гроздья, а после окраски по Граму обычно становятся фиолетовыми.

Я отодвинулся от окуляра.

— Истина, иди сюда.

Она прижалась глазом к микроскопу.

— Правда видно… Это и есть бактерии?

— Да.

Истина выпрямилась и села обратно.

Выглядела так, будто только что получила лучший подарок на день рождения.

— Это откроет человечеству совершенно новый мир. Возможно, главное открытие века.

Понимаю её восторг. Но радоваться пока рано. Это только начало.

Микроскоп создал Гук. Метод окраски — Грам.

А нам ещё предстоит повторить путь Листера, показав необходимость больничной антисептики, и Пастера — доказав, что микроорганизмы действительно лежат в основе многих болезней и процессов гниения.

— Начинаем оформлять результаты. Чем быстрее напишем статью, тем быстрее сможем её представить.

Истина кивнула.

Точно, я же ещё собирался зайти к Клаусу после занятия, но так и не дошёл.

С другой стороны, теперь у нас хотя бы есть настоящий результат. С ним разговаривать будет намного проще. Сначала приведём эксперимент в порядок, потом пойдём.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Доказательств у нас уже хватало.

Мы сумели вырастить бактерии, окрасить их и увидеть под микроскопом. Теперь оставалось показать результат остальным.

Клаус долго смотрел в окуляр.

— Этот микроскоп вы тоже сделали сами?

— Да.

— А фиолетовые крупинки — бактерии?

Я кивнул.

— То есть вы утверждаете, что эти микрочастицы — крошечные живые существа и именно они лежат в основе болезней. Но откуда мы знаем, что это не просто пыль?

Я указал на чашки Петри.

— Мы их вырастили. Кормили, создавали подходящие условия — и они размножались. Они настолько простые, что на привычное живое существо не похожи, но это жизнь в самом базовом виде.

Истина и Клаус то и дело возвращались к микроскопу. Понимаю, зрелище необычное, но хотелось бы уже перейти к самой работе.

— Хорошо. Что это живые организмы, вы показали. Следующий тезис — они вызывают болезни?

— Да.

— И прямых доказательств пока нет?

Экспериментальных — нет.

На нашей соевой среде болезнетворные виды ещё не факт что вообще вырастут. Возможно, если сделать среду на крови животных, результат будет лучше.

— Добудем и такие доказательства.

Клаус задумался.

— Тогда нынешняя статья будет прежде всего об открытии микроорганизмов при помощи микроскопа. Работа революционная, но без немедленного практического применения её влияние может оказаться слабее, чем вы рассчитываете.

Он помолчал ещё немного.

— И есть другая проблема. Вы раскрыли эксперимент студентам ещё до публикации. Теперь кто-нибудь может провести похожую работу и опередить вас.

Я об этом думал. Пусть слушатели всего лишь студенты, но раз часть исследования уже стала известна посторонним, полностью исключить риск чужой публикации нельзя. Только…

Я ведь и сам воспроизвожу работы великих учёных своей прошлой жизни. Особого чувства собственности на них у меня не было.

Если кто-то сумеет быстрее провести эксперимент и опубликоваться — прекрасно.

— Знание должно принадлежать всем. Я не собираюсь его прятать. Если кто-то сможет сделать исследование лучше и быстрее нас, пусть делает.

Хотя вряд ли. Вчера на занятии сидели в основном студенты. До уровня «украсть чужую идею и оперативно оформить собственную статью» им ещё далеко.

А если среди них действительно найдётся человек, способный перехватить одну из работ, которую я и сам взял из учебника, — тем лучше. Такой талант мне ещё пригодится.

Вернёмся к исследованию.

— В одном Истина права. Мы получили результат, который противоречит привычной картине мира и открывает совершенно новый способ наблюдений.

Бактериальные посевы, микроскопия… Окраску по Граму пока отложим. Там два этапа, а чем заменить нужные реактивы, я ещё не придумал.

— Не думаю, что статья обязана быть большой. Сделаем коротко: устройство микроскопа, наблюдения микромира и значение обнаруженных частиц.

— Поддерживаю.

Клаус посмотрел на меня.

— Но вы ведь утверждаете не только то, что эти частицы существуют. По-вашему, именно они вызывают большинство болезней?

— Инфекционных. То есть эпидемий и заразных болезней. Я также считаю, что они вызывают гниение, а спирт способен уничтожать их на поверхностях.

— Но доказательств этого пока нет?

— Пока нет. Если попадётся подходящий пациент, можно будет обнаружить бактерии в поражённой ткани или ране.

На этом этапе у нас были, по сути, микроскоп Гука и бактериальная окраска, вдохновлённая работой Грама. Чтобы надёжно показать, что микроорганизмы вызывают болезнь, лучше всего вырастить их непосредственно из поражённой ткани. Связь бактерий с гниением убедительно показал Пастер. Практическую необходимость антисептики в хирургии — Листер. До конца пути ещё далеко.

— Тогда оформляем статью. Не будем растягивать. Закончим к следующему понедельнику.

Стоило произнести «к понедельнику», как мы с Клаусом одновременно посмотрели на Истину.

Она сначала ничего не поняла, потом вздрогнула.

— А почему вы оба на меня смотрите?

— Истина, я быстро дам тебе основной текст и записи по эксперименту. До понедельника приведи всё в порядок и подготовь к печати. И рисунки эксперимента сделай.

Она растерялась.

— Я рисовать не умею.

— Попробуй. Не получится — тогда придумаем что-нибудь ещё.

Если аспирант не способен выполнить задачу, значит, задача, вероятно, вообще непосильна человеку. Так что почему бы сначала не поручить её аспиранту?

Истина с мрачным видом кивнула.

Потерпи немного. Когда найдём новых людей, работы у тебя хотя бы чуть-чуть поубавится.

В следующий понедельник мы представили факультету целительства сразу две статьи для весеннего выпуска научного журнала Академии.

Первая называлась «Наблюдение микромира», вторая — «О культивировании и наблюдении биологических микрочастиц».

Весенняя научная конференция факультета оказалась довольно скромным мероприятием. Для главного научного центра империи я ожидал чего-то крупнее.

Впрочем, конференция шла несколько дней, так что публика распределилась по секциям.

Всего участников — от профессоров до стажёров — было около сотни. В зале одновременно сидело лишь несколько десятков человек.

Клаус решил не приходить: сказал, что соавтору необязательно присутствовать при каждом докладе. Возможно, у него действительно были другие дела.

— Истина, выступаешь вместе со мной.

— Я? Хорошо!

— Отнесись серьёзно. Даже если наши выводы верны, от них не будет пользы, пока мы не убедим научное сообщество.

История полна работ, которые появились не вовремя и потому прошли незамеченными. Смена научной картины мира вообще редко бывает быстрой.

— Пойдём.

Люди любят представлять средневековых врачей полными безумцами: будто они принципиально не мыли руки или специально оперировали инструментами, на которых засохла кровь предыдущего пациента, считая это признаком опыта.

Невежества действительно хватало. Но операции сами по себе считались крайне опасным делом, а врачи, если в них оставалась хоть капля совести, старались лишний раз не лезть в голову и туловище. Я к тому, что изменить чужое представление о мире никогда не бывает просто. Тем более — целую научную парадигму.

— Как думаете, наши исследования вообще воспримут всерьёз?

— Мы и половины семестра ещё не проработали, а ты уже хоронишь карьеру. Если сегодня не воспримут — будем объяснять, пока не воспримут.

Истина кивнула.

Мы вышли к кафедре.

Несколько десятков взглядов сразу обратились к нам. Читали ли эти люди тезисы заранее — неизвестно.

Начнём с доклада.

— Добрый день. Я Астрикс, главный придворный целитель и профессор факультета целительства Императорской академии. Это моя аспирантка Истина. Благодарю за возможность выступить.

Истина глубоко поклонилась.

— Не знаю, успели ли вы прочесть краткое содержание наших работ, но я убеждён: то, что мы сегодня покажем, изменит историю имперской медицины. Просто потому, что существует огромное количество вещей, которых мы пока не способны увидеть.

Публика почти не отреагировала. Впрочем, никакой проекции с красивыми слайдами за спиной у меня не было. Что бы я ни говорил, часть зала всё равно будет дремать. Попробуем объяснить.

— Мир полон объектов, слишком маленьких для глаза. Первая работа посвящена способу увидеть их при помощи системы увеличительных линз.

— Все знают, что через увеличительное стекло предмет кажется крупнее. Если подобрать несколько линз с правильными фокусными расстояниями, увеличение можно усиливать многократно.

По лицам было видно: пока звучит сомнительно. Я немного подумал.

— У линзы есть фокус. Если правильно расположить несколько линз относительно друг друга, можно увеличить изображение не в два-три раза, а в десятки и даже сотни.

Стало ненамного лучше.

— Таким способом мы наблюдали микромир: решётчатую структуру растений, крошечных животных вроде тихоходок, части насекомых.

Но главное было не это.

— Нам также удалось выделить из раны пациента мельчайшие частицы, которые размножаются как живые организмы и вызывают болезни.

Разумеется, я говорил о бактериях. На этот раз мы использовали питательную среду с добавлением животной крови. Вырос самый обычный стафилококк, но важен был сам факт: мы получили его из раны пациента.

— Эти частицы встречаются во множестве мест. По нашим данным, именно они вызывают болезни и порчу пищи.

Наконец в зале начали смотреть внимательнее. Если кто-то предпочитает не слушать — его проблема.

— Есть вопросы?

Вот теперь реакция была бурной.

Руки поднялись сразу со всех сторон. Кто-то явно хотел возразить, кто-то выглядел ошарашенным, кто-то — по-настоящему заинтересованным.

— Если эти частицы повсюду, особенно на руках, выходит, вы не согласны с распространённым мнением, что хирургу не обязательно мыть руки перед операцией?

— На чём основано утверждение, что частицы живые? Ваш опыт можно воспроизвести?

— Микроскоп изготовлен при помощи магии? Можно ли повторить исследования с ним? Вы готовы раскрыть устройство?

Под градом вопросов я мельком посмотрел на Истину.

Ну что, я же говорил.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Сам доклад закончился быстро.

Никаких слайдов у меня не было, а если растянуть речь на полдня, слушать всё равно перестанут. Профессора тоже люди.

— Есть вопросы?

Вот тут аудитория ожила. Руки поднялись со всех сторон. Кто-то смотрел с выражением «сейчас я вас опровергну», кто-то — как на сумасшедшего, кто-то — с неподдельным любопытством. Главное, все смотрели. Под градом вопросов я мельком взглянул на Истину. Я же говорил.

— Да. Если говорить о микрочастицах, то есть бактериях, они встречаются практически везде. Поэтому, на мой взгляд, руки нужно мыть не только перед операцией, но вообще перед контактом с пациентом.

Я повернулся к следующему.

— Оснований считать окрашенные частицы живыми несколько. Они реагируют на температуру и другие воздействия, питаются, растут, а со временем их становится больше.

Ответ достаточно простой.

— А как вы это наблюдали?

— Примерно на второй странице статьи. Мы выращивали колонии микроорганизмов на питательной среде. Колонии уже видны невооружённым глазом.

Следующий.

— Микроскоп — не магический прибор. Он использует преломление света линзами. Применялась ли магия при изготовлении отдельных деталей, не знаю.

По сути, перед ними открылся совершенно новый мир. В ближайшие годы исследователи наверняка будут наперегонки рассматривать всевозможные микроорганизмы и записывать их свойства.

— Почему мы должны верить, что всё это правда? Результаты могли быть подделаны.

— Мы и сами могли что-то упустить. Но опыт достаточно прост, чтобы его повторить. Поэтому, если есть возможность, воспроизведите его независимо.

Зал гудел так, как ещё ни разу за эту конференцию.

— Болезни возникают из-за дурного воздуха. Это подтверждают гниение, неприятный запах из ран и другие явления. Я допускаю, что вы обнаружили микрочастицы, но доказательств, что именно они вызывают гниение и болезни, пока не вижу.

Справедливое сомнение. Именно здесь доказательств у нас пока мало. Сам факт присутствия бактерий в месте болезни ещё не доказывает, что они причина, а не следствие. Здесь пока не знают ни как микроорганизмы распространяются, ни каким образом вызывают заболевание. Лучше ответить осторожно.

— Эти гипотезы не обязательно полностью исключают друг друга. Если частицы настолько малы, часть из них при определённых условиях вполне может переноситься по воздуху. Возможно, «дурной воздух» — не совсем неверная идея. Вопрос в том, что именно находится в этом воздухе.

Проще говоря, проблема не в самом запахе.

— Ещё вопросы?

На первом ряду подняла руку знакомая целительница. Вайолет. Похоже, сегодня во дворцовом лазарете нашлось кому поддержать покерный стол и без неё.

— Да?

— Необычное утверждение требует серьёзных доказательств. Вы понимаете, что сегодня противоречите сразу нескольким общепринятым положениям?

— Конечно.

— Например, тому, что перед операцией руки мыть необязательно. Тому, что болезнь передаётся не частицами или насекомыми, а бесформенным загрязнённым воздухом. И даже представлению, что основная единица человеческого тела — мельчайшие тельца.

Вот сидела бы во дворце и играла в карты. Зачем пришла задавать неудобные вопросы?

— Насчёт рук я, честно говоря, вообще не понимаю, почему их решили не мыть. Если их можно вымыть, лучше вымыть.

— С этим трудно спорить.

— И утверждение, что болезнь переносится запахом, верно лишь отчасти. Запах можно ощутить, но эпидемия распространяется и тогда, когда никакого запаха нет.

Вайолет кивнула.

— Что касается строения человеческого тела, его можно наблюдать непосредственно под микроскопом. Здесь спорить почти не о чем: достаточно посмотреть.

— Тогда покажите.

Десятки голов сначала повернулись к Вайолет, потом ко мне. Вот зачем она это спросила. Показать я мог. Просто микроскоп не принёс — слишком хлопотно.

Я посмотрел на Истину.

— Сможешь принести микроскоп?

— Смогу. Только понадобится немного времени.

Мы находились в аудитории самой Академии. Сходить в лабораторию и вернуться вполне реально.

— Тогда сходи.

— Хорошо.

Истина выбежала из зала.

Все снова уставились на меня.

— Она вернётся через несколько минут. Принесёт микроскоп и образцы.

В зале сразу стало тихо. То ли люди ждали, то ли решили воспользоваться паузой и отдохнуть, то ли любопытство на минуту схлынуло.

— Раз уж появилось время… надеюсь, обед сегодня был вкусный?

Никто не ответил.

Только Вайолет продолжала смотреть на меня.

Минут через десять Истина вернулась с микроскопом, обмотанным одеялом, будто перевозила новорождённого. Боится уронить.

Прибор поставили на стол на сцене. Я настроил фокус.

Так, вроде достаточно.

— Хорошо. Выстраивайтесь в очередь.

Истина принесла три образца.

Окрашенную колонию золотистого стафилококка, образец эпителия человеческой щеки и тихоходку из академического пруда.

Я поставил перед микроскопом стул.

— Видно?

— Подождите… Да. Правда что-то есть.

— Настройте фокус.

Вайолет нахмурилась.

— О.

— Как я и говорил, существование клеток и этих частиц можно доказать обычным наблюдением. Вы сами их видите.

Очередь за её спиной становилась длиннее. Похоже, проверить хотели все.

Вайолет снова кивнула.

— И правда видно.

— Вот именно.

Вокруг микроскопа снова поднялся шум.

— Там действительно что-то есть.

— Как готовится образец?

— Мы тоже можем повторить опыт?

А если я запрещу, вы правда не будете?

Наука так не работает. Академический мир — джунгли, где сильный пожирает слабого.

— В этом и смысл науки. Повторяйте. Если понадобится помощь, напишите мне — чем смогу, помогу. Проверим всё, что можно проверить.

Истина рядом кивнула.

Очередь продолжала расти. Прошло немало времени. Ведущий конференции выглядел всё более растерянным. Ещё бы. Он сам стоял в очереди к микроскопу. Любопытство победило.

— Простите. Из-за доклада профессора Астрикса мы серьёзно выбились из расписания. К счастью, конференция идёт ещё два дня, поэтому часть выступлений придётся перенести.

На демонстрацию и вопросы ушёл почти лишний час. Ведущий вздохнул.

— Возражать мне трудно: я и сам всё это время смотрел в микроскоп. Прошу следующих докладчиков по возможности выступать короче.

Зал загудел.

Несколько человек из тех, чьи выступления отложили, недовольно зашумели.

Есть известная история об открытии структуры ДНК. Уотсон, Крик и Уилкинс получили за эту работу Нобелевскую премию уже после смерти Розалинд Франклин. Почему я вдруг вспомнил Франклин?

Её знаменитая рентгенограмма — «Фотография 51» — попала к конкурирующим исследователям до публикации и без её ведома. Этими исследователями как раз были будущие нобелевские лауреаты. Уотсон, Крик и Уилкинс использовали полученные данные при построении модели ДНК. Франклин умерла от рака яичников. Её непосредственные коллеги, работавшие над теми же исследованиями, премии тоже не получили.

К чему я веду? К тому, что учёные и в моём мире не всегда моргнув глазом присваивали чужие результаты — иногда даже результаты умерших коллег. А я сейчас воспроизвожу знания, которые сам прочитал в учебниках, так что изображать ревнивого владельца идей было бы особенно смешно.

К тому же медицинские результаты нужно публиковать как можно быстрее. Чем раньше информация распространится, тем больше людей она успеет спасти. Если кто-то сможет провести нужное исследование раньше меня — прекрасно.

— Что-то я сегодня слишком много говорил.

— Наверное, устали.

— Ты тоже. Микроскоп забрала?

— Да.

Отлично.

— Всё-таки хорошо, что конференция прошла удачно. Я боялась, что вашу работу просто высмеют или она затеряется.

— В статье написано то, в чём я уверен. Если кто-то не захочет это проверять — потеряет он, не я.

— Понятно.

В любом случае лучше так, чем если бы работу окончательно отвергли. Интерес проявили многие. Несколько человек уже собирались делать собственные микроскопы.

Профессор Клаус листал свежий выпуск факультетского журнала.

Статья Астрикса, где тот значился первым автором, действительно была напечатана.

Интересно, как прошёл доклад? Клаус ожидал, что хорошо. Даже если пока оставить в стороне качество доказательств, содержание было совершенно новым. Если уж не сторонников, то людей, которые с горящими глазами бросятся доказывать, что Астрикс неправ, работа точно соберёт достаточно.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Конференция закончилась.

В итоге я больше часа простоял перед залом: объяснял устройство микроскопа, рассказывал о подготовке образцов, отвечал на каждое возражение. Опять язык отваливается. Истина, наоборот, выглядела довольной.

— Я впервые была на научной конференции!

— Правда?

Если честно, я тоже впервые участвовал именно в такой.

В прошлой жизни я бывал на конференциях несколько раз, а при дворе случались мероприятия, которые назывались примерно так же.

Правда, там все немного делали вид, что читают статьи, а потом встреча превращалась либо в чаепитие, либо в попойку.

Пока светло — чай. Стемнело — алкоголь. Если так вспомнить, жил я тогда и правда как бездельник.

— Они всегда такие?

— Я бывал только на дворцовых. Так что не знаю.

— А дворцовые как проходили?

— Рассказать честно?

— Да.

— Тоже не знаю. Я всегда уходил раньше, чем эти идиоты открывали крепкое спиртное.

Одна из таких идиоток — Вайолет, которую мы только что видели. Не знаю, что с ней случилось, раз она вдруг решила прийти на нормальную конференцию. Может, наконец надоело весь день оттачивать мастерство игры в покер.

— А следующий эксперимент какой?

Следующим по плану был опыт Пастера с колбой с лебединой шеей, который должен показать роль микроорганизмов в гниении.

И параллельно — антисептическая хирургия по Листеру.

— Пока ничего особенно зрелищного. Будем отрабатывать чистую хирургию и отдельно доказывать причину гниения.

— Понятно. План уже есть?

Я кивнул.

«План» — громкое слово. По сути, я просто собирался ещё раз списать из учебника хорошо известные эксперименты.

— Сегодня иди отдыхай.

С завтрашнего дня снова лаборатория и пациенты.

Жаль только, что новых желающих идти ко мне в аспирантуру всё ещё не было. Почему, кстати? Причины я примерно представлял, но решил не портить настроение. Наверное, молодёжь нынче не стремится к науке. Или моих лекций пока просто слышало слишком мало студентов.

На следующий день ко мне в лабораторию пришёл Клаус.

Я поднял голову.

Наверное, из-за нашей совместной статьи.

— Добрый день.

— Вчера хорошо выступили, профессор Астрикс. По слухам, вы буквально перевернули весь зал и сорвали расписание конференции.

Было такое.

— Настолько громко получилось?

— Не знаю, что думают остальные, но лично я считаю: ваша работа может стать началом смены всей медицинской парадигмы. Некоторые мои коллеги думают так же.

Клаус сел напротив.

— Рад слышать.

— Что планируете дальше?

— Если коротко, пока у нас мало доказательств, что бактерии, которые мы увидели под микроскопом, действительно вызывают болезни и гниение. Хочу закрыть именно этот пробел — показать причинную связь.

— На пациентах?

Сомневаюсь, что прямо сейчас это получится.

Надёжного способа доказать причинность на людях у меня под рукой не было.

Для начала проще разобраться с теорией самозарождения и представлением о «дурном воздухе».

— Начнём с колбы с лебединой шеей. Берём две одинаковые колбы с кипячёным питательным раствором. Одну оставляем открытой, а у второй используем длинное изогнутое горло.

— И что это даст?

— Горлышко второй колбы перекрываем водой так, чтобы воздух проходил, а частицы — нет.

Клаус задумался.

— Тогда открытый раствор испортится гораздо быстрее. А второй, куда частицам попасть трудно, может вообще не загнить.

— Именно.

— Тогда времени у вас теперь будет меньше. После вчерашнего каждый медицинский исследователь в империи захочет повторить ваши опыты.

Для этого статьи и публикуют. Копирование результатов меня не беспокоило. Хотя… Если моя статья так хорошо расходится, может, мне хотя бы платить должны? Я ведь, наоборот, заплатил журналу за публикацию. Несправедливость какая-то. Может, потом написать книгу. За книгу, надеюсь, хоть какие-то деньги автору достаются.

Впрочем.

На следующий день мы с Истиной снова пришли в приёмный кабинет.

Занятия у меня были раз в неделю. Остальное время полагалось исследовать и лечить.

Сегодня — амбулаторный приём.

То есть пациенты, которых не нужно госпитализировать.

— Доброе утро, профессор.

— Доброе.

Первым оказался Беньямин. Тот самый парень со сломанной рукой. Его уже выписали, но я всё ещё переживал, нормально ли восстановятся движения пальцев. Я всё-таки не ортопед. Не исключено, что где-нибудь повредили нерв или сухожилие.

— Повторяйте за мной.

Я поднял обе руки и несколько раз сжал и разжал кулаки.

Беньямин повторил.

Сломана была одна рука. Движения пальцев выглядели почти симметрично. Значит, операция прошла нормально и восстановление тоже идёт хорошо. Даже лучше, чем я ожидал. Это целительная магия настолько ускоряет процесс? Нет. Будем считать, что я просто великолепно прооперировал.

— Я спрашивал других целителей. Они сказали, что без вас, скорее всего, рукой уже нормально не пользовался бы. Спасибо.

Возможно.

Если бы тогда просто наложили гипс или шину и пропустили компартмент-синдром, он мог бы не пережить и месяца.

— Может быть. Сейчас болит? Что с раной?

— Почти не болит. Иногда чешется.

— Ни в коем случае не расчёсывайте.

Беньямин поднял руку и показал швы.

Снимать их ещё рано. Рана не расходилась, покраснения тоже не было.

— Локоть двигается нормально?

— Да.

Он согнул и разогнул обе руки.

Вроде всё хорошо.

Но инфекция теоретически может проявиться и сейчас.

— Пока всё выглядит нормально. Не перегружайте руку. Если вокруг шва появятся сильное покраснение, зуд или жар — сразу в больницу.

— Хорошо.

— И совсем не держите руку неподвижной. Если вообще перестанете ею пользоваться, ткани вокруг места операции могут начать терять подвижность. Осторожные движения нужны.

Пусть будет немного неприятно.

Беньямин кивнул.

— Ещё раз спасибо. Я не думал, что рука так восстановится. Один мой знакомый тоже падал с лошади — у него потом кость срослась криво. И двигать рукой тяжело.

С этими словами он вышел.

Кто следующий? Пациентов оказалось немного. Неужели люди здесь редко болеют? Или больница слишком далеко? А может, просто ещё не привыкли к новому профессору.

Один пациент с простудой. Один — с ранним сифилисом. Пара человек с головной болью, причём выглядели так, будто пришли просто отдохнуть от работы.

— Кашель никак не проходит. Пил чай с мёдом, но толку мало, поэтому пришёл.

Три дня обычных средств от простуды и пероральный антибиотик.

— У меня там… появилось красное пятно.

Одна инъекция пенициллина.

Сифилис страшен без лечения, но перед современной медициной на ранней стадии он довольно беспомощен.

Одной инъекции самого базового антибиотика обычно хватает без особого труда.

— Голова болит.

Пациент при этом выглядел совершенно здоровым.

Я дал ему кусочек шоколада и сказал, что это лекарство.

Если действительно разболится — вернётся.

Полноценное неврологическое обследование здесь всё равно провести почти невозможно.

Наступило следующее утро.

Последние дни больных и правда было мало.

Хоть бы кто-нибудь снова неудачно упал с лошади.

Бум-бум-бум!

Пока я сидел и бессмысленно смотрел в одну точку, кто-то яростно застучал в дверь.

Через секунду внутрь просунулась Истина.

— Профессор! Вас кто-то ищет.

— Кто?

— Кажется, человек важный.

Она схватила меня за рукав и потащила в коридор.

Да что случилось?

Я пошёл за ней.

На крыше Академии стояли две крылатые рептилии.

Одна из них, услышав нас, расправила крылья.

— Что происходит?

— Говорят, это виверновые всадники.

Виверны расступились.

Между крыльями появился человек в чёрной одежде чумного доктора.

[[IMAGE_17_01]]

Обычный человек, к моему удивлению.

— Хедвиг. Жрица и целительница.

— Астрикс. Профессор Академии, бывший главный придворный целитель.

Хедвиг прочистила горло.

— Профессор Астрикс, мне нужно, чтобы вы отправились со мной как можно скорее. Дело серьёзное.

— Сначала расскажите.

— В городе неподалёку от столицы вспыхнула эпидемическая кишечная инфекция. На городском кладбище уже закончились гробы.

Настолько много умерших. По одному описанию я уже примерно понимал, что это может быть. Если речь об эпидемической кишечной инфекции, в первую очередь стоит думать о холере. Вопрос только в том, что там происходит на самом деле и как это остановить.

— Я поеду. Вы сказали, Хедвиг? Пока я собираю лекарства, зайдём в лабораторию и поговорим.

Чумной доктор кивнула.

На месте разберёмся.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

В 1831 году один парижский путеводитель писал, что воду из Сены пить можно, просто она обладает лёгким слабительным действием.

Слабительным.

То есть вызывает понос.

Вот это я понимаю — позитивное мышление.

«Выпил воды из Сены, подхватил заразу и теперь не слезаю с горшка? Как удачно, мне как раз нужно было слабительное».

Современный человек назвал бы это холерой.

Из этой истории можно сделать несколько выводов.

Во-первых, до современной эпохи холера была обычным делом.

Ещё бы.

До Пастера, следуя теории миазмов, сточные воды старались как можно быстрее спустить в реку — лишь бы поскорее убрать от людей источник дурного воздуха.

С нашей точки зрения — безумие.

Во-вторых, вода, заражённая холерой, не обязательно убивает каждого, кто её выпьет. Здоровый человек порой отделается тем, что один раз как следует пронесёт.

Я к чему.

Если в какой-то области от бактериальной дизентерии массово умирают люди, очень вероятно, что там есть и другие проблемы — например, недоедание.

Остальное решим после разговора с Хедвиг. Сначала послушаем, что она скажет.

— Сколько всадники могут подождать?

— Около часа.

— Тогда час обсудим ситуацию и вылетаем.

Я взял стопку бумаги и ручку.

— Начну сразу с ответа. Это одна из разновидностей бактериальной дизентерии, которая передаётся через воду, загрязнённую испражнениями. Лечение — восполнение жидкости и антибиотики, но в большинстве случаев достаточно первого: антибиотики большой пользы не дают.

Хедвиг посмотрела на меня с недоумением.

— Откуда вы это знаете?

— Потому что это очевидно. На месте ещё раз оценю ситуацию, но в девяти случаях из десяти окажусь прав.

Хедвиг кивнула.

— Продолжайте.

— Холерный вибрион и его токсин можно уничтожить кипячением воды…

— Тогда решение простое!

— Не совсем. Это профилактика, а не лечение. И у всех ли жителей города есть деньги и время, чтобы каждый день кипятить всю питьевую воду?

Не знаю.

Но если судить по истории, скорее всего, нет.

— Но ведь у нас нет доказательств, что болезнь передаётся через воду? Вашу мысль я понимаю.

Я кивнул.

— Что вода служит путём передачи, пока лишь моя гипотеза. На месте можно будет проверить её экспериментально.

Хедвиг снова кивнула.

Обсудить можно было ещё многое, но остальное лучше оставить до прибытия. Всё равно там придётся повторять те же объяснения.

Особенно местным чиновникам.

Виверны оказались намного быстрее, чем я ожидал.

Ветер трепал волосы и развевал полы мантии так, что говорить почти невозможно.

— Сколько ещё лететь?!

— Долго!

Шум ветра съедал половину слов.

— Как называется город?!

— Вольный город Лапис!

Ладно.

Разговор откладывается.

Ещё немного, и раньше полезной информации мы заработаем себе узлы на голосовых связках.

В прошлой жизни я несколько раз летал на самолёте. Но увидеть этот мир с высоты мне довелось впервые.

Воздух резал лицо, как нож.

В полёт отправились три виверны.

На одной летел я, на второй Хедвиг, на третьей Истина. Перед каждым из нас сидел всадник.

Вид открывался красивый, но города за пределами ухоженной столицы выглядели куда грязнее и серее, чем я ожидал. Лапис, вероятно, окажется таким же.

Через некоторое время мы прибыли.

Три виверны приземлились на площади в центре крепости.

Истина вцепилась в декоративную колонну и боролась с тошнотой.

— Сказала бы заранее — дал бы средство от укачивания.

— Я… я сама не знала, что меня укачивает.

— Не вырвет?

— Думаю… нет.

Я-то таблетку выпил заранее.

Надо было дать и ей.

— У городских ворот развернули временный лазарет. Там будем обсуждать дальнейшие действия.

— Людей хватает?

— Не совсем. Есть служители церкви, местные целители, и имперское правительство срочно прислало ещё несколько специалистов.

Хедвиг осмотрелась.

— Разберите вещи, осмотрите место и пациентов. Через час встречаемся у лазарета.

Я кивнул.

Истина по-прежнему стояла рядом и пыталась не смотреть вниз.

Сильно её всё-таки укачало.

Лечение холеры.

В большинстве случаев пациентам с бактериальной дизентерией антибиотики не нужны. Непосредственная причина смерти при такой болезни — обезвоживание.

Антибиотик, возможно, и спасёт кому-то жизнь, но совсем не обязательно. От него нельзя ждать такого же эффекта, как при многих других инфекциях: он может помочь с жаром или кашлем, но уже возникшее обезвоживание не устранит.

В лазарете лежали десятки больных.

Мне выделили пятерых.

А я собирался всего на день.

Похоже, командировка затянется.

Начнём с того, что можем сделать сразу.

— Истина, целительная магия.

— Да.

Она подняла посох и начала молитву.

Я занялся осмотром.

Первый пациент — обычный мужчина средних лет.

Скорее всего, простолюдин, а по земле на одежде — вероятно, крестьянин.

Жив.

Хотя выглядит плохо.

— Посмотрю конъюнктиву. Хорошо. Теперь откройте рот. И кожу проверю.

Я уже примерно понимал, что за болезнь передо мной, поэтому оставалось оценить только тяжесть состояния.

Не настолько ужасно, как могло быть.

Стандартное лечение холеры — доксициклин.

Я оставил несколько таблеток у кровати.

— По одной с каждым приёмом пищи.

Истина стояла рядом.

— Смотри. Самое важное при бактериальной дизентерии — обезвоживание. Конъюнктива сухая, язык потрескался, тургор кожи снижен.

— Вот что вы проверяли.

Типичные признаки.

Если обезвоживание усиливается, нарушается концентрация электролитов, нервные клетки начинают работать неправильно, объём крови падает, а вместе с ним — давление.

Лучшее лечение прямо сейчас — поставить капельницу.

Но важнее другое: объяснить причину болезни и остановить её распространение.

Я притащил стоявшую у стены вешалку.

— А зачем вешалка?

— Капельницу повесить.

Пакет с раствором оказался на крючке.

Я нашёл вену и ввёл иглу.

Пациент настороженно посмотрел.

— Что это?

— Разновидность магии.

Что ещё сказать?

По сути, это сейчас его спасательный круг.

Но поставить капельницу каждому пациенту в лазарете мы не сможем. Значит, нужно найти причину болезни и остановить эпидемию.

Меня позвали сюда не только лечить отдельных пациентов. Главная задача — найти причину и предложить способ остановить распространение.

— Куда мы теперь?

Не понимаю, у этих людей работа организована быстро или ужасно.

Никто ничего толком не объясняет, но все куда-то бегут и что-то делают. Сейчас меня опять ведут неизвестно куда.

Раз мы направляемся внутрь крепости, вероятно, на совещание.

— В зал совета. Перед баронессой Лаписа будут обсуждать меры против эпидемии.

— Понятно.

У этого всплеска обязательно должна быть точка начала.

В такой санитарной обстановке единичные случаи холеры могли возникать постоянно. Но чтобы число больных резко пошло вверх, должно было измениться что-то конкретное.

Например, загрязнился главный источник питьевой воды.

— Мы пришли.

Похоже, немного опоздали.

В зале уже собралось немало людей.

Во главе стола сидела женщина в шляпе с перьями. Выглядела так, будто не спала трое суток.

Вероятно, сама баронесса Лаписа или её ближайшая родственница.

Несколько присутствующих были в чёрных врачебных пальто и принесли с собой маски.

Теперь картина стала понятнее.

Хедвиг представляла имперское правительство. Её направили помогать властям Лаписа, а она, в свою очередь, привезла меня как специалиста.

— Нам с большим трудом удалось пригласить целителя императорского дворца, профессора Академии Астрикса.

Аплодисментов не было.

Женщина во главе стола лишь устало вздохнула.

— Профессор Астрикс. Я Раплания из Лаписа. Рассчитываю на вашу помощь.

— Благодарю.

Я поклонился.

— Тогда продолжим. Чтобы остановить распространение эпидемии, нам прежде всего нужно устранить её источник…

Источник они не знали.

— Число больных растёт почти по экспоненте. Одной целительной магией долго не удержимся, даже если продолжим привозить новых целителей.

— Сейчас мы разводим в разных районах большие костры, чтобы очищать воздух от миазмов, и стараемся ограничивать массовые собрания…

Запрет скоплений людей — мысль вполне современная.

Только бактериальная дизентерия вообще не передаётся просто оттого, что люди встречаются друг с другом.

Раплания посмотрела на меня.

— Что вы думаете, профессор?

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Запрет массовых собраний — вполне современная мера.

Но бактериальная дизентерия вообще не передаётся просто оттого, что люди встречаются друг с другом. Хотя, конечно, толпиться во время эпидемии тоже ничего хорошего.

Раплания смотрела на меня.

Остальные за столом тоже ждали ответа.

— Что вы думаете, профессор?

Всё довольно просто.

— Как я уже говорил по дороге, инфекционную дизентерию обычно вызывают бактерии, обитающие в воде. Ваши нынешние меры не совсем бесполезны, но саму ситуацию они, скорее всего, не переломят.

— Есть доказательства?

Доказательства…

Можно попытаться вырастить холерный вибрион из колодезной воды или биологических жидкостей больных, но, скорее всего, ничего не получится.

Тогда пойдём путём Джона Сноу.

— Проверьте, как распределены по городу дома заболевших. Уверен, эпидемия расходится от загрязнённых колодцев.

Раплания повернулась к чиновникам.

— Это можно проверить?

— Не знаем. Сейчас проверим.

Несколько писарей тут же поднялись.

Взгляды снова вернулись ко мне.

— Допустим, это и будет доказательством. Что вы предлагаете делать, профессор Астрикс?

— В первую очередь нужно определить, какие источники питьевой воды загрязнены.

Я задумался.

— Вариантов несколько. Можно улучшить качество воды активированным углём или установить песчаные фильтры.

— Продолжайте.

— А что можно сделать прямо сейчас?

Прямо сейчас…

Я посмотрел на хозяйку города.

— Сколько в городе спиртного?

Эпоха Великих географических открытий.

На дальние морские переходы приходилось брать огромное количество питьевой воды.

Морскую не выпьешь.

На крупном паруснике могли находиться сотни людей, так что воды требовалось очень много. А в тяжёлых условиях плавания обычная пресная вода постоянно портилась.

Британский флот решал эту проблему простым способом: добавлял в питьевую воду ром. Уже один-два процента алкоголя способны подавить размножение большинства бактерий.

— То есть вы хотите вылить спиртное прямо в колодцы?

— Да.

— И этого будет достаточно?

— Да.

Раплания тяжело вздохнула.

— Есть и другой вариант. Власти могут раздавать безопасную воду централизованно. Или хотя бы приготовить для жителей слабый алкогольный напиток крепостью около трёх процентов.

— Других способов нет? Потому что пока это звучит безумно. Что скажут остальные?

Хедвиг немного подумала и заговорила.

— Я тоже впервые слышу о таком методе. И никогда не слышала, чтобы спиртное лечило эту болезнь. Версия о том, что причиной эпидемии стала вода, возможна, но расходится с мнением большинства учёных.

— Значит, вы против, Хедвиг?

— Не обязательно. Просто я впервые это слышу. Такое вполне может оказаться правдой.

Раплания выглядела всё тревожнее. Руки не находили места, пальцы то и дело теребили чёрные волосы.

— Хорошо. Мы это рассмотрим. Но объясните остальные методы.

— Конечно.

Песчаный фильтр.

— Можно очищать воду через песок.

— Как?

— Просто пропускать воду через мелкий чистый песок. Загрязнения будут задерживаться. Нужны активированный уголь, песок и ведро.

— И как собрать такой фильтр?

Всё буквально так, как я сказал.

— Завернуть песок и активированный уголь в чистую ткань и положить в ведро. Только в дне придётся сделать отверстие.

— Это уже звучит реализуемо.

Я кивнул.

— Но всё, о чём вы говорите, — профилактика. Даже если полностью принять вашу гипотезу, что делать с теми, кто уже заболел?

Я задумался.

Можно попытаться раздать антибиотики как можно большему числу пациентов, но эффект будет почти нулевым.

Во-первых, больных слишком много, чтобы справиться таким способом. Во-вторых, при холере причиной смерти практически всегда становится обезвоживание.

Чудесного лечения у меня тоже нет.

— У большинства больных эпидемической кишечной инфекцией причиной смерти становится обезвоживание. Прежде всего нужно обеспечить чистую и безопасную питьевую воду.

— Вот как?

На этот раз Хедвиг кивнула.

— Тогда попробуем действовать по вашему плану. Вы пока продолжайте работать в лазарете, а мы со своей стороны постараемся сделать всё, что вы перечислили.

Жаль останавливаться на половине.

Если сразу принять более активные меры, эффект будет гораздо сильнее.

Нужен видимый результат…

Инкубационный период холеры и других эпидемических кишечных инфекций обычно составляет день-два.

Уже послезавтра станет примерно ясно, работают ли наши меры.

Точно.

Этим можно их убедить.

— Баронесса Раплания.

— Слушаю.

— Инкубационный период таких эпидемических кишечных инфекций обычно около суток. Если сегодня или завтра максимально активно взяться за проблему, уже через один-два дня будет видно, помогли меры или нет.

— Два дня…

Раплания снова посмотрела на Хедвиг.

— Это правда?

— Профессор знает такие болезни лучше меня.

…

Ещё один тяжёлый вздох.

— Хорошо. До завтра делаем всё, что возможно, по плану профессора Астрикса. Всё равно никто не предложил ничего лучше.

— Сделаю всё, что смогу.

Вокруг Лаписа было чуть больше двадцати колодцев.

Сколько из них заражено, неизвестно.

Самое срочное — очистить колодцы.

Но такая работа займёт не день и не два, поэтому пока сделаем то, что можем.

Лапис выделил нам нескольких солдат.

Мы сели в повозку и отправились по городу.

— План такой. Обходим все двадцать колодцев. В каждый льём водку, очищаем территорию вокруг, обеззараживаем верёвки, вёдра и всё остальное.

— Поняла.

С доступными запасами ситуация была примерно такой же.

Для нас приготовили двадцать бочек крепкой водки и ещё двадцать бочек другого спиртного. Немного жалко было смешивать хороший алкоголь ради дезинфекции, но сейчас не до этого.

— А этого точно хватит?

— Думаю, да.

Точный объём бочек я не знал, но литров шестьдесят в каждой наверняка было.

Одной такой бочки должно без труда хватить примерно на две тысячи литров воды.

И ещё важнее: этанол легче воды.

Если отдельно не перемешать, крепкая водка будет держаться у поверхности. Возможно, концентрация алкоголя там окажется даже слишком высокой.

На месте увидим.

До первого колодца мы добрались быстро.

Повозка остановилась. Возле колодца и здесь толпилось много людей.

— Судя по толпе, поблизости, похоже, много больных…

— Наверное.

Ладно.

Работаем.

Задача простая.

— Отойдите немного! Мы пришли очистить колодец!

Толпа быстро расступилась.

Неудивительно. Одежда чумного доктора выглядит достаточно зловеще.

Мы тщательно протёрли ведро и верёвку тканью, пропитанной спиртом.

Теперь главный момент.

Целую бочку крепкой водки вылили прямо в колодец. Брызги смешались с водой, и вверх сразу ударил запах спирта.

— Всё?

Истина зачерпнула ведро воды.

На вид — обычная.

— Попробовать?

— Ты с ума сошла? Только понюхай.

— Немного пахнет спиртом.

Ну и хорошо.

Колодцев было двадцать.

Закончив работу, мы вернулись в лазарет.

Сюда тоже привезли много крепкой водки.

Нельзя исключать заражение прямо внутри лазарета. Особенно важно защитить медиков на передовой — они чаще всех сталкиваются с возбудителем.

Думаю, этого должно хватить.

— В лазарете нужно протереть водкой всё, к чему прикасаются руками. Бактерии могут переноситься и здесь. И воду пациентам тоже давайте с добавлением алкоголя.

— М-м.

Чистой воды действительно катастрофически не хватало.

Хедвиг кивнула.

— Думаю, вы правы. Так и сделаем.

Мало что распределяется так несправедливо, как болезни.

Очень многие из них тесно связаны с социальной и культурной средой, в которой живёт больной — или будущий больной.

Холера — один из самых наглядных примеров.

Где обычно находится загрязнённый колодец?

В бедном районе.

Где самая высокая скученность населения?

Разумеется, в бедном районе.

Если говорить совсем прямо, там же обычно хуже и с бытовыми знаниями, и с гигиеной.

В книгах и историях про холеру всё часто заканчивается фразой: «Нужно было просто кипятить воду».

В реальности всё совсем не так просто.

Нельзя относиться к болезни настолько легкомысленно.

— Истина, у нас кто-нибудь умер?

— В нашем отделении пока нет. В других были смерти. И ещё… больных становится всё больше. Похоже, болезнь всё ещё распространяется.

— Понятно. Хорошая работа.

— Я сейчас сама умру.

Сегодня и правда было ужасно тяжело.

Сначала больные, потом колодцы, потом снова больные.

Судя по числу пациентов и их состоянию, сегодня мы, скорее всего, вообще не поспим.

— Тут вокруг люди, которые правда умирают, Истина. Всё-таки лучше, чем самой лежать на койке.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Ночь уже наступила.

Но болезни не ложатся спать с заходом солнца, а значит, и нам отдыхать было рано.

Хотя ещё немного — и я сам стану пациентом.

Кажется, в крепости Лаписа для гостей приготовили комнаты, но выбраться из лазарета времени не нашлось. Я ненадолго задремал в чём-то вроде гамака в углу.

Истина вообще умудрялась клевать носом стоя.

Ничего нового.

В неотложке моей прошлой жизни тоже работали в три смены.

Когда рядом один за другим умирают люди, как-то неловко просто развернуться и уйти домой.

Из моих пациентов, к счастью, никто не умер: мы усердно носили им воду со спиртом и следили, чтобы они пили.

И от этой мысли становилось только хуже.

Человек не должен умирать лишь потому, что медицинский работник один раз не успел подать ему воды.

Но вчера такие люди наверняка были.

Ничего не поделаешь.

Не спать я ещё могу. Раздвоиться — нет.

— Истина, рассвело. Поднимайся, работать пора.

— За ночь… люди…

За ночь умерли несколько человек.

То ли от бессонницы, то ли от пережитого у Истины слегка дрожали руки.

Я посмотрел на неё.

— Среди наших пациентов кто-нибудь умер?

— Нет.

— Тогда пока не думай об остальном. Иначе сама свалишься.

Больница — место, куда привозят умирающих. Кто-то неизбежно умирает.

Мы всю ночь носились по лазарету как проклятые.

Утром хотя бы пришла новая смена, и людей стало немного больше.

Теперь главное — посмотреть, сколько новых больных появится сегодня.

Очень хотелось верить, что меньше.

— Сегодня пациентов станет меньше, да?

— Надеюсь.

Точно никто не знает.

Вчера мы объехали все колодцы и влили туда водку. Сработало это или нет — станет ясно только по числу новых случаев.

Хотя часть тех, кто лежит у нас сейчас, похоже, уже можно будет выписать сегодня.

Если обстановка успокоится, возможно, скоро вернёмся домой.

— Профессор Астрикс, сможете ненадолго пройти в зал совета? Баронесса вас вызывает.

Чумной доктор в белом одеянии.

Снова Хедвиг.

Появились хорошие новости?

Может, число заболевших наконец резко пошло вниз.

Из-за клювастой маски лица почти не видно, но, скорее всего, она устала не меньше нашего.

Лазарет за ночь превратился в поле боя.

— Что случилось?

— Хотят обсудить дальнейшие действия.

— Сейчас приду.

Надо проверить, что успели сделать городские чиновники и сколько ещё санитарных работ потребуется сегодня.

Надеюсь, они действительно работали.

До зала совета добрались быстро.

Внутри снова было полно людей, и выглядели все так, будто тоже не спали.

Наверное, хороший признак.

— Давайте быстро. Дел много.

Под глазами Раплании за ночь появились ещё более тёмные круги, но, увидев меня, она заметно оживилась.

Значит, есть результат.

— Тогда сразу к делу. Мы всю ночь обходили город и отмечали дома заболевших. Вы оказались правы: случаи действительно группируются вокруг нескольких конкретных колодцев.

— Понятно.

— То есть всё сходится? Холера — водная инфекция, её вызывает питьевая вода, загрязнённая испражнениями, а решение — чистая вода?

— По тому, что мы видим сейчас, именно так. И наши меры, похоже, уже начали действовать.

Раплания кивнула.

— Раз всё подтверждается, продолжим по вашему плану. На чём остановились?

Я, если честно, переживал.

Когда Джон Сноу в моём мире впервые предложил фекально-оральный путь передачи холеры, власти признали, что его меры помогают, но саму теорию принимать долго не хотели.

Причина была почти смешной.

Обществу просто было слишком неприятно соглашаться с мыслью, что люди заражаются через воду, в которую попали чужие испражнения.

Но реальность от этого не меняется.

К счастью, Раплания, похоже, не собиралась спорить с фактами.

И если всё идёт так, как я думаю, сегодня новых пациентов должно быть уже заметно меньше.

— Вчера мы добавили в колодцы крепкую водку, но это временная мера. За день-два спирт, скорее всего, испарится.

— Что дальше?

Нужна многоуровневая защита.

— Прежде всего выяснить, почему загрязнились источники. Часть колодцев, возможно, придётся выкопать заново. Людям стоит рекомендовать кипятить воду, особенно если речь о маленьких детях. И возле основных источников нужно поставить песчаные фильтры.

В Англии во время вспышек бывало, что власти временно запрещали пить некипячёную воду.

Насколько люди действительно соблюдали запрет — другой вопрос.

Есть и известная история, что работники пивоварен холерой вообще не заражались.

— Раздайте населению пиво, прикажите пить кипячёную воду и установите фильтры возле колодцев. И отдельно объясните, что главное лечение эпидемической кишечной инфекции — восполнение жидкости.

Раплания кивнула.

— А более окончательное решение?

— Теперь, когда мы знаем источник и умеем сдерживать распространение, положение уже лучше. Но если говорить о корне проблемы…

Нужно перестраивать водоснабжение и канализацию.

Если я сейчас это скажу, меня возненавидят?

Доктор Вирхов, вы снова правы.

Хотя Вирхов пошёл ещё дальше и требовал введения демократии, снижения налогов, развития инфраструктуры и строительства дорог.

Поэтому его и записали в революционеры.

Я осторожно подобрал слова.

— Эпидемические кишечные инфекции возникают, когда сходятся сразу несколько проблем: недоедание, плохая канализация и водоснабжение, загрязнённые источники питьевой воды, низкий уровень гигиены.

Раплания слегка прищурилась.

— Да?

— Окончательное решение есть. Но оно потребует много времени и денег.

Вот эту часть она слышать не хотела.

— Понятно.

— Это задача на будущее. Сейчас даже песчаные фильтры уже могут решить большую часть проблемы. Не стоит сразу представлять самое худшее.

— Кстати, как вообще работает этот песчаный фильтр? Мы подготовили их по вашим указаниям, но я не понимаю принцип.

Принцип простой.

Пропускаем воду через толщу песка.

Можно спросить: если бактерии такие маленькие, почему песок должен их остановить?

Останавливает.

Хотя причина сложнее, чем кажется.

Бактерии, поселившиеся в песке, образуют биоплёнку. Как ни странно, другие бактерии через эту плёнку пройти не могут.

Получается почти идеальная полупроницаемая мембрана.

А мелкие примеси дополнительно адсорбирует активированный уголь.

Если кто-то не знает, что такое активированный уголь, — можно считать, что это древесный уголь.

В общем.

Мы переместились в мастерскую внутри крепости.

Сам фильтр был технически очень прост. Ничего такого, с чем местные ремесленники не справились бы.

— Профессор, вы уверены, что обычного песка и угля достаточно? Даже бактерии задержит?

— Да.

Я уже достаточно подробно объяснил всё это самому себе.

Повторять вслух не хотелось.

Чиновники, судя по всему, действительно не спали.

Несколько фильтров уже были готовы.

Пропускаем воду…

На выходе и правда получается очищенная вода.

Разумеется, при условии, что ведро и труба после фильтра сами не загрязнены.

Но это всё равно лучше, чем ничего.

— Кажется, сработало.

— И правда.

Для полноценной биоплёнки понадобится примерно сутки.

Насколько заметным окажется эффект сразу, пока не ясно.

Следующее утро.

Как я уже говорил, медианный инкубационный период холеры — около суток.

Если наши меры сработали, число новых больных должно было заметно снизиться.

Интересно, снизилось?

В лазарете действительно стало тише.

— Намного спокойнее, чем в первый день.

— Не сглазь. Сейчас кто-нибудь появится.

Мы открыли двери.

Перед входом не было ни одного человека.

Никто не пришёл ночью из-за обострившейся болезни и не занял очередь заранее.

— Что…

Истина застыла.

Рано праздновать.

За день пациенты наверняка ещё появятся.

Просто к рассвету здесь впервые никто не ждал помощи.

— Похоже, сработало?

— Похоже…

— Давай по шагам. Мы предположили, что эпидемическая кишечная инфекция передаётся через воду.

— Да.

— Потом подтвердили гипотезу по географическому распределению заболевших. После этого очистили все источники воды. И вот результат.

Истина ненадолго задумалась.

— Даже обидно. Сколько людей за всё время умерло от таких эпидемий — не сосчитать. А оказывается, проблему можно было решить настолько просто.

Просто?

Я после трёх суток дежурств едва стою на ногах.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Всю дорогу я ссылался на исследования Джона Сноу, но, кажется, так ни разу толком не объяснил, что именно он сделал.

А сделал он вот что.

В 1854 году Сноу отметил на карте места проживания больных холерой.

На карте стало видно, что пациенты брали воду из определённого колодца, а рядом с ним находился источник фекального загрязнения.

Этот случай показал, что эпидемия распространяется не из-за некоего «дурного воздуха», а через конкретный источник заражения — бактерии. В случае холеры — через воду.

Для своего времени вывод был революционным.

Британское общество не сразу поверило Сноу, но меры, основанные на его работе, оказались эффективными, поэтому их всё-таки применяли: запрещали пить некипячёную воду в очагах эпидемии и закрывали опасные колодцы.

И самому Сноу для этого понадобилось немало смелости. Тогда все считали, что болезни рождаются из загрязнённого воздуха, а он лично ходил по вонючим бедным кварталам, заходил в дома больных и проводил эпидемиологическое расследование.

Исследование буквально добывалось с риском для жизни.

И стало не только научным достижением, но и одной из основ современной эпидемиологии.

Истина смотрела на меня с вопросом.

— …

— Я хочу оформить этот случай как статью.

— Понятно.

— Большой она не будет. Напишем примерно следующее: сделали такие-то наблюдения, после таких-то мер эпидемию удалось взять под контроль, значит, механизм распространения, вероятно, такой.

Главное — карта.

Истина кивнула.

— Только карту ведь делали не мы. Можно получить ту, на которой чиновники отмечали заболевших? Они же её составляли?

Не знаю.

Наверное, Раплания отдаст, если сказать, что нужно для исследования.

— Давай заканчивать здесь и возвращаться в Академию. С оставшимися пациентами местные целители уже справятся. Да и исследования надо продолжать.

— Согласна. По сравнению с первым днём больных стало намного меньше.

Кто-то умер, кто-то поправился и ушёл домой. Новых пациентов тоже стало заметно меньше.

Похоже, обстановка действительно стабилизировалась.

Третий день в Лаписе.

Лазарет постепенно возвращался к нормальной жизни.

Мы снова отправились к баронессе.

На этот раз Раплания сидела не в зале совета, а в собственном кабинете.

Наверное, это тоже хороший знак.

Тук-тук-тук.

— Войдите.

Дверь со скрипом открылась.

— Приветствую вас, баронесса Лаписа.

— А, целители. Здравствуйте.

Кабинет Раплании выглядел довольно необычно.

Не было ни позолоты, ни особенно дорогой мебели. Зато три стены почти целиком занимали книги.

Мы с Истиной поклонились.

— Похоже, эпидемию удалось взять под контроль. Мы хотели бы вернуться в Академию.

— Конечно. Там ведь тоже ждут ваши пациенты?

Наверное.

Мы отсутствовали несколько дней, и я понятия не имел, что происходило в больнице.

Но за несколько дней ничего катастрофического случиться не должно.

— Именно.

— Не знаю, как вас благодарить. Сколько ни говори — всё будет мало. Если бы не профессор… Даже думать не хочу, чем бы всё закончилось.

— Я лишь сделал то, что должен был.

— То, что должны были…

Раплания немного замялась.

— Что-то случилось?

— Возможно, это прозвучит банально. Я здесь фактически регент. Отец уже стар, поэтому вместо него этим занимаюсь я.

Похоже, за этим стоит целая семейная история.

— Понимаю.

— И такая эпидемия началась почти сразу после моей коронации. Если бы мы не справились… даже не представляю, что было бы.

Для правительницы Раплания и правда выглядела очень молодой.

Когда я услышал слово «баронесса», почему-то представил пожилого мужчину или хотя бы взрослого человека лет сорока.

А здесь сидела девушка, которая ещё не до конца избавилась от студенческого вида.

Судя по работе местных чиновников, управление всё равно у них неплохое.

Не моя проблема.

Я снова поклонился.

— Простите за просьбу. Можно получить документы и карты, которые вы составляли во время эпидемии? Они нужны для научной работы.

Раплания посмотрела на меня странно.

Я не понял, что это за выражение.

Раздражение?

Любопытство?

— Забирайте.

— Благодарю.

— Профессор Астрикс. Все материалы вам отдадут, но я хотела спросить о другом. Я бы и дальше хотела работать с вами. Сумею ли я оплатить вашу цену?

Я что, профессиональный спортсмен, чтобы за меня платить выкуп?

Я покачал головой.

Я ведь столько возился, чтобы перебраться в Академию.

Нет уж.

Пока останусь там.

Тем более для исследований место отличное.

— В ближайшее время я не собираюсь уходить из Академии. Мне кажется правильным находиться там, где больше всего учеников и пациентов.

— Понимаю.

Если подумать, особых страданий ради Академии я вообще не пережил.

Несколько раз поругался с Минт, которая не хотела меня отпускать, и всё.

— Тогда мы пойдём. Я оставил Хедвиг краткую памятку — примерно три страницы о профилактике и лечении эпидемической кишечной инфекции. Если понадобится, можете пользоваться.

Раплания удивилась.

— Разве такие вещи можно вот так раздавать?

— Больница — не лавка с секретным семейным рецептом. Если есть хороший способ спасать людей, им нужно делиться.

В общем.

— Тогда мы отправляемся. Если эпидемическая кишечная инфекция вспыхнет снова, сразу пишите в Академию. Постараюсь помочь.

— Хорошо. Надеюсь, скоро увидимся.

— В нашем случае лучше не видеть друг друга как можно дольше, баронесса.

Чем реже человек встречается с врачом, тем лучше.

А с чумным доктором — тем более.

Мы попрощались и вышли.

Интересно, обратно тоже дадут виверн?

Если придётся ехать в карете, дорога будет намного тяжелее.

Раплания осталась в кабинете и тихо усмехнулась.

Странные всё-таки люди.

Два целителя, прилетевшие из Академии.

Позже она расспросила Хедвиг подробнее и узнала, что профессор начал говорить об эпидемической кишечной инфекции и заражённой воде ещё до того, как виверны долетели до Лаписа.

То есть он даже не видел город.

Услышал только слово «дизентерия» и сразу заявил, что болезнь передаётся через воду, что нужно делать и где искать причину.

Разговор шёл примерно так.

— Если бы не профессор Астрикс, не знаю, чем бы всё закончилось. Он едва приехал — и уже за день разобрался в причине и предложил решение.

— Не то что за день. Ещё до вылета из Академии он заявил, что эпидемическая кишечная инфекция передаётся через воду и прежде всего нужно остановить этот путь заражения.

— Серьёзно?

— Да. Говорил про обезвоживание, загрязнённые источники и очистку колодцев.

После того как всё подтвердилось, объяснения звучали почти очевидно.

— Любопытно. Он что, предсказывает будущее?

— Среди целителей о нём давно ходят слухи. Говорят, когда-то никому не известный целитель спас принцессу, которая умирала от загадочной болезни лёгких.

— Вот как.

Но была ещё одна деталь.

Раплания специально рассказала ему, что исполняет обязанности вместо старого отца и что эпидемия случилась сразу после начала её правления.

Астрикс словно вообще не услышал.

Она сказала:

«Возможно, это прозвучит банально. Я фактически регент. Отец уже стар, поэтому вместо него этим занимаюсь я. И такая эпидемия началась почти сразу после моей коронации. Если бы мы не справились…»

А профессор ответил:

«Простите за просьбу. Можно получить документы и карты, которые вы составляли во время эпидемии? Они нужны для научной работы».

Полное отсутствие интереса.

«Спасибо, что помогли. Моему отцу тяжело, я недавно заняла его место…»

«Понятно. Давайте материалы для исследования».

То ли он совсем не умеет читать намёки, то ли просто невоспитанный.

Если честно, это уже почти безумие.

Снова моя лаборатория в Академии.

Вот это да.

В документах, которые дала Раплания, почти всё уже было готово для статьи.

Карта с распределением случаев.

Описание принятых мер и результатов.

Аргументы, почему передача через воду лучше объясняет вспышку, чем теория миазмов.

Почти ничего не нужно собирать заново.

Похоже, чиновники Лаписа буквально записывали всё, что я говорил.

Даже карту подготовили.

— Истина, публикуй сама.

— Что? Что именно?

Что-что.

— Статью. Я пойду ответственным автором.

— Я?!

Кажется, это уже её любимая реплика.

Но другой аспирантки у меня всё равно нет. И, если честно, когда Истине поручаешь работу, она обычно справляется.

— А кому ещё?

— Э-э… Я постараюсь.

Истина кивнула.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Скрип.

Утром я открыл дверь лаборатории и увидел Минт, сидевшую за моим столом.

Закрыл дверь.

Понятно.

От недосыпа уже мерещится.

Открыл снова.

Нет, всё на месте.

Принцесса по-прежнему сидела за моим столом и, судя по лицу, была чем-то недовольна.

Надо тщательно выбирать слова.

У Минт хватало прозвищ: кукла светского общества, луна императорского дома, первая девушка империи.

А сегодня — девушка, которая без всякой причины пришла меня донимать.

— Хотела тебя увидеть, а тебя несколько дней не было. Где пропадал?

Несмотря на внешность, особой милоты в её манере говорить никогда не было.

Наверное, ожидаемо.

— Простите?

— Где ты был?

В срочной командировке.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Нет.

Тогда зачем ей вообще знать, куда я езжу?

Я ненадолго задумался.

— Ничего особенного. В Лаписе началась эпидемия, меня срочно вызвали туда консультантом по санитарным мерам. Несколько дней провёл на месте.

— Эпидемия — и «ничего особенного». Удивительный человек.

— Эпидемия, конечно, дело серьёзное. Я имел в виду, что моя поездка сама по себе ничего выдающегося не представляла. Ваше высочество, можно мне хотя бы сесть?

Минт покачала головой.

Я всё равно сел.

Моё место занимала она, поэтому пришлось устроиться в кресле для посетителей прямо напротив собственного стола.

В общем, теперь я видел свой кабинет глазами Истины.

— В следующий раз сначала сообщай, куда собираешься.

— Это шутка или приказ?

Минт вопрос проигнорировала.

— Значит, ездил останавливать эпидемию. Как всё прошло?

Тон оставался безразличным, но по лицу было видно: ей интересно.

Я подумал, с какой части начать.

— На месте было тяжело. Умерших оказалось столько, что могил не хватало, людей хоронили в общих ямах. Но само решение оказалось довольно простым. Распространение удалось остановить, поэтому я и вернулся.

— Что за решение?

— Влили крепкий алкоголь в колодцы.

Минт посмотрела на меня сверху вниз.

На этот раз — как на идиота.

— Алкоголь в колодцы?

— Да.

— Каждый раз, когда ты что-нибудь объясняешь, я перестаю понимать происходящее. Какая связь между алкоголем и эпидемией?

— Эпидемическую кишечную инфекцию вызывают бактерии, живущие в воде. При контакте со спиртом большинство бактерий погибает, поэтому достаточно налить спирт в колодец — и большую часть проблемы можно решить.

— И всё?

— Да.

— Невероятно. По всей империи наверняка сотни городов и деревень были разорены эпидемической кишечной инфекцией. И всё это время решение было настолько простым?

Я кивнул.

— Мы скоро опубликуем исследование.

— Мрачно. Страшно представить, сколько людей умерло только потому, что никто этого не знал.

Минт на несколько секунд уставилась в пустоту.

— Лапис… Это ведь владение той молодой регентши? Баронессы Раплании?

Молодой?

По-моему, она даже немного старше Минт.

— Кажется, да. Мы встречались.

— И как она?

Реакция Минт показалась странной.

Она что, недолюбливает Рапланию?

— Не знаю, какая она в обычной жизни, но с нами сотрудничала нормально. Благодаря этому ситуацию удалось переломить за пару дней.

— Наверняка теперь сияет от гордости. Такая катастрофа случилась во время её регентства, а она сумела с ней справиться.

Минт покачала головой.

— По-моему, эпидемия должна скорее испортить настроение.

— Само бедствие — несчастье. А вот то, как правитель справляется с бедствием, уже показатель его способностей. В этом смысле для неё итог удачный.

Если подумать, логика есть.

Но именно так смотрят на вещи высшие аристократы?

Немного бесчеловечно.

— Пожалуй.

— Теперь Лапис станет ещё самоувереннее.

— Возможно.

Мне-то что.

— Вы не любите Рапланию?

— Не настолько. Просто знакомы. Мы встречались раньше.

Наверное, в высшем обществе им приходится пересекаться.

Тем более Лапис не так далеко от столицы и Академии.

— Она рассказывала, что правит вместо больного отца.

— Старого барона? Он не болен. Просто очень стар.

Я его не видел.

Минт, видимо, встречала на придворных мероприятиях.

— Она ещё сделала мне что-то вроде предложения. Спрашивала, не хочу ли работать в её владениях.

— Вот как? И что ты ответил?

На лице Минт на мгновение мелькнуло раздражение.

Понятия не имею, какая именно часть ей не понравилась.

Лучше ответить аккуратно.

— Разумеется, отказался. Я только приехал преподавать в Академию. Здесь и исследования, и студенты — уходить сейчас бессмысленно.

— Хорошо.

Минт кивнула.

— А теперь освободите мой стол, ваше высочество.

— Не хочу.

— Тогда сидите.

Не ребёнок же.

Хотя…

Может, как раз ребёнок.

Пусть делает что хочет.

Если принцесса решила занять мой стол и не вставать, силой я её оттуда не стащу.

За воротник, что ли, вытаскивать?

Но и работу отменять нельзя.

Я устроился напротив и начал перебирать бумаги.

Что там у меня дальше?

Пациентов сейчас почти нет.

Значит, исследования.

Статью по холере я, конечно, свалил на Истину, но всё равно надо продолжать работу. Если повезёт, удастся даже выделить и окрасить сам холерный вибрион.

Но важнее общий принцип.

Нужно окончательно показать, что бактерии не возникают сами собой, а передаются от конкретного источника загрязнения — через контакт, воздух, воду и другие пути. И что из этого следует необходимость гигиены как в быту, так и в медицине.

Только тогда можно будет говорить о начале современной медицины в этом мире.

Порядок исследований немного поменялся.

Сначала опубликуем карту эпидемии по Сноу.

Потом — опыт Пастера против самозарождения.

После — работу Листера.

— Ваше высочество, у вас сегодня занятий нет?

— Нет.

Она же не собирается провести здесь весь день?

— Вы уже обедали?

— А тебе зачем?

— Пытаюсь поддерживать вежливую беседу.

Минт посмотрела на меня с явным подозрением.

Сама сидит в чужой лаборатории и не уходит, а потом смотрит так, будто странный здесь я.

— Кстати. Помогите мне найти ещё аспирантов. Одной Истины слишком мало, работа идёт медленно.

— Вернись во дворец. Там десяток придворных целителей будет у тебя на побегушках.

Кто?

Придворные целители?

Так это же сплошные картёжники, любители выпить и заядлые курильщики.

И пациентов там почти нет.

Лаборатории хуже, доступ к прежним исследованиям и оборудованию тоже.

Я не просто так оттуда ушёл.

— При вас, пожалуй, стоит осторожнее выбирать слова.

— Нормальные люди всегда следят за словами перед принцессой. Тебе одному этого понятия не досталось.

— А занятия вам нравятся?

— Очень грубо сменил тему.

Минт немного подумала.

— Вполне. Пока ничего сложного. И похоже, здесь действительно не делают скидок только потому, что студент из высшей знати.

— Право властвовать тоже приходится завоёвывать. Рад, что учиться вам не тяжело. Значит, не зря я вас лечил.

— Ты удивительно хорошо умеешь действовать людям на нервы.

Я ведь ничего такого не сказал.

В какой-то момент я решил, что хватит.

Если захочет казнить — пусть казнит.

Я ущипнул Минт за щёку и буквально сдвинул её с кресла.

— Всё. Выходите.

— Ай! Наглец. Не толкай меня.

— Вот ведь.

Принцесса ещё примерно полчаса бесцельно просидела в лаборатории, после чего наконец ушла.

Иногда она бывает совершенно невыносимой.

Посмотришь в такие моменты — ребёнок ребёнком.

— Наконец-то.

Как только дверь закрылась, вошла Истина.

— Профессор, почему её высочество так долго не уходила?

— Сам хотел бы знать. Догони и спроси.

— Я ждала, пока она выйдет. Сидела прямо у двери с книгой. А она всё не уходила.

Я кивнул.

— Долго ждала?

— Когда принцесса вышла, она посмотрела на меня таким взглядом… Будто пыталась понять, кто я такая и почему сижу на полу с книгой.

Бедняга.

Картинка действительно получалась забавная: Истина, устав ждать, устраивается на полу возле двери и читает; Минт выходит, молча смотрит сверху вниз на странного человека у порога — и идёт дальше.

— Ладно. Как статья?

— Я как раз из-за неё пришла.

— Слушаю.

— Фекально-оральный путь означает, что эпидемическая кишечная инфекция распространяется через питьевую воду, загрязнённую испражнениями, правильно?

Логический вывод довольно прямой.

Если знаешь, что холера переносится мельчайшими живыми частицами и понимаешь характер симптомов, вариантов немного.

— При холере возникает диарея. Значит, именно испражнения и должны становиться источником дальнейшего заражения. Я ведь всё время повторяю: бактерии — живые организмы.

— Понятно.

Структура и функция связаны.

Свойства болезни невозможно отделить от её механизма.

С холерой то же самое.

— Болезнь, которая вызывает чихание, скорее всего, распространяется с мокротой или каплями слюны. А эпидемическая кишечная инфекция вызывает диарею — значит, распространяется через испражнения. Логика ясна?

— Неприятная логика.

— Зато рабочая.

Истина записала.

— Профессор, найдите ещё аспирантов.

— Я бы с удовольствием. Штук десять. Тогда и лаборатория, и отделение, и занятия будут под присмотром.

Чем больше раб…

Нет.

Учеников — тем лучше.

— Почему тогда не берёте?

— Потому что никто не приходит. Профессоров здесь, кажется, почти больше, чем желающих идти в аспирантуру. Даже второго человека найти трудно.

Истина вздохнула.

— Пожалуй.

Изначально я хотел использовать имя Минт как рекламу и собрать толпу кандидатов.

Намекнул ей на это.

В ответ получил только вопрос, что я вообще несу.

Впрочем, хорошо уже, что не мешает.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Давно не сидел в обычном приёмном кабинете.

Тихо. Спокойно.

После Лаписа особенно приятно.

Там временный лазарет из-за эпидемии превратился в ад. А здесь никто не толпится у дверей, и, кажется, ни один пациент не собирается умереть прямо у меня на руках.

Истина занималась другими делами, так что сегодня я принимал один.

Большинство людей приходили с чем-то неопасным.

Посмотрим, что будет первым.

Тук-тук.

После короткого стука дверь открылась.

— Добрый день, профессор. Я слышал, что вы лучший врач на всём континенте. Это правда?

— Возможно.

Вошедший студент Академии на больного совершенно не походил.

— А душевные болезни вы тоже лечите?

Загадка разрешилась быстрее, чем я ожидал.

Душевные болезни.

Некоторые лечатся, некоторые — нет.

Я не психиатр и хорошим советчиком себя тоже никогда не считал.

Антидепрессант, конечно, призвать могу, но будет ли он тут хоть к месту?

— Садитесь. Вы сказали, проблема душевная. Как вас зовут?

— Лайлас. Второй курс рыцарского факультета.

Происхождение он не назвал.

Возможно, мелкий дворянин или простолюдин.

Пока лишь догадка.

Но социальные данные всё равно стоит записывать: иногда они важны для диагноза. Эндемичные болезни в разных районах, условия жизни, работа…

Не факт, что здесь пригодится, но знать полезно.

— Хорошо. Что вас беспокоит?

— Трудно говорить.

— Всё, что вы скажете на приёме, останется между нами. Можете говорить свободно.

— Возможно, прозвучит глупо… Я ужасно скучаю по одной девушке. Я её очень люблю.

А.

Любовная драма.

И что мне с этим делать?

Хотя…

Речь и жесты у него немного театральные. В теории можно подумать о маниакальном эпизоде или биполярном расстройстве.

Сильно притянуто, конечно.

Надо послушать ещё.

— Похоже, вы из-за этого сильно переживаете?

— Очень!

Так, всё-таки психиатрия?

— Бывали периоды сильной подавленности? Несколько суток без сна? Попытки навредить себе?

— Нет.

Тогда зачем ты пришёл в больницу?

Ладно.

Рано делать выводы.

— Почему решили обратиться к врачу?

Вот сейчас ответ многое прояснит.

Если кто-то другой настоял, чтобы он пришёл, вероятность серьёзной психической проблемы возрастает.

Если есть физические симптомы — нужно искать обычную болезнь.

Будь это современная университетская больница, пришлось бы думать ещё о гормональных нарушениях и целом списке причин.

Но здесь диагностические возможности ограничены, поэтому придётся идти от самого вероятного.

Студент ответил:

— Сердце ужасно болит. Если долго её не вижу, в груди становится так тяжело, что терпеть невозможно.

Сердце болит.

Может, конечно, всё и правда от нервов.

Но есть куда более частая стресс-зависимая причина жжения и боли в груди.

— Рефлюкс-эзофагит.

— Простите?

— Это я себе.

Я записал несколько возможных диагнозов.

Проблема в том, что нормально подтвердить рефлюкс-эзофагит нужно эндоскопией.

Эндоскопа у нас, конечно, нет.

— Алкоголь употребляете?

— Да.

— Тогда уточним характер боли. Сердце как будто колотится и сбивается? Жжёт изнутри? Или давит и сжимает?

— Жжёт и будто тесно в груди.

Если бы первым делом говорил про перебои — я бы думал об аритмии.

Сжимающая тяжесть заставила бы исключать инфаркт.

А жжение больше всего похоже на рефлюкс.

Из этих трёх вариантов самый безобидный.

— Для начала сходите и признайтесь этой девушке.

— Я тоже чувствую, что пустота в сердце не исчезнет, пока я не открою ей свои чувства.

— Э-э… Я немного не это имел в виду.

Я такого не говорил.

Хотя парень высокий, учится в Академии, с положением всё в порядке.

Может, у него даже получится.

Расспросы продолжались ещё несколько минут.

— По симптомам больше всего похоже на рефлюкс-эзофагит. Постарайтесь меньше нервничать, не пейте алкоголь и спите на левом боку.

— Тогда сердце перестанет болеть?

Выглядит нелепо, но сам он, похоже, совершенно искренний и вполне добрый парень.

Даже ругаться не хочется.

— Должно стать легче. Если через неделю жжение останется сильным — приходите снова.

— После разговора уже легче! Теперь я смогу всем сказать, что слава лучшего целителя империи не преувеличена.

— Как хотите.

Американские горки вместо приёма.

Сначала я подозревал психиатрическую проблему.

Потом болезнь сердца.

Потом снова психиатрию.

А в итоге — пищевод.

Если избегать стресса, возможно, всё пройдёт само.

Таблетки пока давать не буду.

Остальной приём закончился спокойно.

Кроме влюблённого рыцаря ничего необычного.

Чаще всего обычные простуды и мелочи.

Я вернулся в лабораторию.

В углу Истина мучилась с картой и циркулем.

Что она делает?

— Из отделения вернулся.

— Хорошо.

— А ты чем занята?

— Статьёй по эпидемии. Отдала её на перекрёстную проверку. Сказали, если проверка пройдёт, работу примут в журнал.

Когда мы подавали статью с именем Клауса, эту процедуру будто вообще провели формально и очень быстро.

Всё-таки репутация автора много решает?

Неважно.

Если научное сообщество откажется принимать доказанный результат, я возьму имя Минт и отправлю материалы прямо имперскому правительству.

С успешной практикой спорить сложнее.

В истории Сноу было примерно так же: теория могла раздражать учёных, но когда меры по ней работали, просто игнорировать её становилось всё труднее.

— Всё будет нормально.

Истина почесала голову.

— К занятию готова?

— Да. Старательно готовилась.

Скоро лекция.

Из-за поездки в Лапис я пропустил несколько занятий и теперь заметно отстал от расписания.

Наконец снова аудитория.

— Итак, сегодняшняя тема…

Что?

Я нахмурился и ещё раз оглядел зал.

Новых студентов стало больше — это ладно.

Но откуда здесь столько взрослых мужчин?

Профессора.

Я замолчал.

— Простите, а вы все зачем пришли?

Если возникла проблема — первым делом аспирант.

Я посмотрел на Истину, сидевшую ближе всех к кафедре.

Она тут же поднялась и подошла.

Отлично.

Решение нашлось.

— Я вчера подала статью по эпидемической кишечной инфекции на перекрёстную проверку. Наверное, профессора и аспиранты пришли из-за неё…

А.

— Да. Мы хотели обсудить с вами последнее исследование. То самое, которое сейчас проходит проверку.

Я посмотрел по сторонам.

Вот цирк.

Аспиранты с кипами бумаги и чернильницами.

Профессора с лицами людей, пришедших на бой.

Студенты младших курсов один за другим осторожно перебираются подальше.

Даже неловко.

Человек пришёл послушать обычную лекцию, а аудиторию внезапно оккупировала толпа профессоров и исследователей.

Хотя погодите.

Мне самому тоже странно.

Почему научный спор нужно устраивать именно посреди моего занятия?

Чудные люди.

Нет.

Если подумать иначе — им просто очень интересно.

Значит, рукопись Истины впечатлила.

И то, что мы сделали в Лаписе, тоже.

— Вы хотите обсудить меры против эпидемической кишечной инфекции и результаты наблюдений?

Зал загудел.

Похоже, только сейчас обычные студенты начали понимать, что происходит.

С заднего ряда поднял руку Клаус.

— Профессор Астрикс, оставьте сегодня обычную программу. Расскажите лучше про эпидемию.

Выглядело так, словно школьники выпрашивают у классного руководителя историю про первую любовь.

Я вздохнул.

То, что люди примчались сразу после подачи на проверку, при желании можно трактовать как готовность утащить идею и опубликоваться первыми.

Причём готовность очень демонстративную.

Но с другой стороны…

Значит, наука будет развиваться быстрее.

— Хорошо. Спрашивайте что хотите.

На душе всё равно было неспокойно.

Теперь это чем отличается от конференции?

Хотя конференция — это ведь просто место, где собралось достаточно учёных.

— Тогда сделаем так. Минут десять я кратко расскажу, что увидел в Лаписе и какую гипотезу мы проверили. После этого отвечу на вопросы.

Оливер поднял руку.

— Оливер, что?

— А обычное занятие?

— Хотите, чтобы я потом включил всё это в экзамен?

Оливер тут же опустил руку.

— Для тех, кто не знает контекста: недавно меня направили в владение Лапис, где началась эпидемическая кишечная инфекция. Мы с Истиной участвовали в лечении и профилактике, а затем подготовили работу по этому случаю.

Истина рядом кивнула.

— Разберём три вещи: что это за болезнь, первичную профилактику и вторичную профилактику. В конце расскажу, что именно произошло в Лаписе.

Я к этому выступлению вообще не готовился.

Но что поделать.

— Начнём с первого пункта.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Это моя аудитория.

Истина подала работу по эпидемической кишечной инфекции на перекрёстную проверку.

И теперь профессора, которым стало интересно, самовольно захватили моё занятие.

Невежливо.

Но я решил смотреть на это с хорошей стороны.

Если люди настолько рвутся спорить о новых исследованиях, значит, у медицины в этом мире всё-таки есть будущее.

Есть одна вещь, которая отличает медицину от многих других наук.

В конце концов, результат важнее красивой теории.

Лечение — не инженерия и не наука.

Это искусство.

Аудитория ненадолго затихла, затем снова загудела.

— Интересно, как отреагировала баронесса Лаписа.

Я посмотрел в сторону голоса.

— Неловко это говорить, но целителя в первую очередь должен интересовать результат лечения, а не настроение правителя.

Оливер опустил голову.

— Простите.

Мне-то за что извиняться.

— В любом случае, после введения санитарных мер прошла примерно неделя. Новых случаев эпидемической кишечной инфекции во владении Лапис больше не зарегистрировано.

— Понятно.

Крофелтер снова поднял руку.

— Если профилактика действительно сработала, как вы лечили уже заболевших? И насколько это было эффективно?

Манера у него немного раздражала, но вопрос правильный.

И это как раз стоит повторить.

Даже человек, который пришёл спорить, всё равно внимательно слушает.

— Непосредственная причина смерти при эпидемической кишечной инфекции — обезвоживание. Мы давали пациентам воду с солью и небольшим количеством алкоголя.

— И это всё?

— В зависимости от состояния могут понадобиться дополнительные меры. Но самое важное — именно восполнение жидкости.

— Вот как…

Я понимал этот вздох.

Кто бы мог заранее представить, что лечение в первую очередь сводится к воде с солью и каплей спирта?

Тем более тяжело принять мысль, сколько людей умерло только потому, что никто этого не понимал.

Я тихо выдохнул.

— Ещё вопросы?

Кажется, я сделал всё возможное.

Ответил на каждый вопрос.

На некоторые — по два раза.

Представил и немало экспериментальных доказательств.

Если и после этого не поверят, остаётся следующая статья.

Я посмотрел на Крофелтера, который, похоже, и был одним из главных организаторов сегодняшнего нашествия.

— Профессор Крофелтер?

— Больше вопросов нет.

— Тогда, кажется, время занятия закончилось. Я пойду.

Победа.

Мы с Истиной вышли из аудитории, оставив за спиной шумящих профессоров, аспирантов и студентов, которые торопливо собирали вещи.

Обычные студенты исчезли почти сразу.

А профессора и аспиранты остались и начали обсуждение.

Без особой причины.

Раз уж собрались — почему бы не поспорить?

В общей суматохе первым заговорил Крофелтер.

— Кто вообще этот профессор?

— Обычный шарлатан. Получил должность благодаря службе при дворе и теперь, прикрываясь связями, без всякого уважения к научному сообществу заявляет что хочет.

— Но принцессу он действительно вылечил?

Мнения быстро разделились.

Одни считали Астрикса шарлатаном.

Другие напоминали, что он спас принцессу.

Третьи говорили, что в его аргументах есть смысл.

Обсуждали уже не только теории, но и самого профессора — происхождение, прошлое, связи.

Правда, известно о нём было немного.

— Кто-нибудь писал в Лапис? Что говорит баронесса? Эти меры действительно дали результат?

Спор снова вернулся к самому важному.

Сработала ли политика, которую провели по рекомендациям Астрикса?

Крофелтер кивнул.

Он был человеком педантичным и первым делом отправил запрос, чтобы проверить заявления.

— Писал. Баронесса отзывается исключительно положительно. Говорит, профессор спас сотни, возможно тысячи людей и фактически удержал владение от катастрофы.

Если точнее, её письмо выглядело примерно так.

«Профессор Астрикс? Он произвёл на меня впечатление выдающегося целителя».

«Сначала я тоже сомневалась. Но он сказал, что у болезни короткий инкубационный период и достаточно одного дня, чтобы увидеть результат предложенных мер».

«С такой логикой трудно спорить. Если человек обещает проверяемый результат уже завтра, проще дать ему этот день».

«Я считаю, что профессор Астрикс спас мой город. Если увидите его, передайте мою благодарность».

«И спросите, не передумал ли он насчёт работы в Лаписе. Кстати, вы с ним близко знакомы?»

Вот что написала Раплания.

— Это ещё не доказательство.

— Но микроскоп ведь тоже создал Астрикс? Я как раз думал собрать аналог и попробовать исследования самостоятельно.

— Практический эффект, похоже, действительно был.

— У кого-нибудь уже есть рабочий микроскоп? Если удастся обнаружить бактерию-возбудителя, спор станет намного проще.

— Как ни крути, научное сообщество он уже перевернул. Теперь и сторонникам, и противникам придётся приводить реальные доказательства.

Вот к чему всё свелось.

Если кто-то считает Астрикса неправым, ему придётся проверять его утверждения его же методами.

Если кто-то считает правым — то же самое.

Получалось забавно.

Верят они профессору или нет, исследовательская работа у всех будет почти одинаковой.

И в этом смысле Астрикс уже выиграл.

Правильны его выводы или нет — вопрос стал вторичным.

Даже если он где-то ошибся, достаточно признать опровержение.

Зато теперь все присутствующие должны научиться проверять гипотезы экспериментально.

— Статью всё-таки примут?

— Конечно. Так или иначе, её должны прочесть все. Тем более практический результат подтверждён.

Профессора один за другим кивнули.

Занятие закончено.

В отделении только несколько пациентов с простудой.

На сегодня почти ничего срочного.

Можно было бы сразу повторить исследования Пастера и Листера, получить ещё более сильные доказательства и окончательно закрепить микробную теорию.

Но работа по Лапису ещё не успела улечься.

Наверное, стоит дать научному сообществу хотя бы пару недель.

— Истина. Как думаешь, после сегодняшнего занятия студенты наконец проникнутся и толпой пойдут ко мне в аспирантуру?

Истина энергично покачала головой.

— После такого занятия они, скорее всего, будут просыпаться по ночам от кошмаров при одном вашем имени.

Не преувеличивает?

— Настолько плохо?

— Мне казалось, будто я защищаю диссертацию перед сотнями людей. И это при том, что я почти всё время молчала.

А.

Пожалуй, понимаю.

Я посмотрел на неё.

— Значит, новых аспирантов не будет?

— Думаю, нет.

— Может, хотя бы ассистента найти?

Ассистент мало поможет.

Чтобы разгрузить Истину, человек должен уметь работать с пациентами и владеть целительной магией.

Обычный помощник в отделении бесполезен.

— Истина, у тебя друзей нет?

— Друзья? Если предложить другу идти в аспирантуру, он ведь перестанет быть дру…

Она кашлянула.

— Никого подходящего не вспоминаю.

— Жаль.

Я вздохнул.

Может, взять платок с хлороформом и просто кого-нибудь похитить?

— Кстати, профессор. Кажется, баронесса Лаписа прислала письмо. Плотный конверт, две восковые печати…

— Правда? Давай.

Истина достала конверт из рукава.

Одна печать крепилась на шнуре в углу, вторая запечатывала клапан.

Я вскрыл письмо.

«Здравствуйте, профессор Астрикс.

Я слышала, что вы представили исследование по нашей эпидемии. Похоже, перекрёстная проверка ещё не закончена. Меня тоже спрашивали о результатах, и я постаралась отозваться о вашей работе как можно лучше.

Говорят, вы знакомы с профессором Крофелтером. Надеюсь, мой ответ научному сообществу поможет и вашей работе, и развитию медицины».

Знакомы?

О чём она?

Наверное, решила, что раз Крофелтер написал с вопросами о проверке статьи, мы с ним приятели.

Небольшое недоразумение.

«Моё предложение о работе всё ещё в силе. Если когда-нибудь захотите сотрудничать со мной, приезжайте».

Не сдаётся.

Если уж куда-то возвращаться ради должности, то проще обратно во дворец.

Зачем мне переезжать в Лапис?

«Даже если работать не захотите, приезжайте просто в гости. Я всегда буду рада человеку, который спас моё владение.

Баронесса Лаписа Раплания».

Я сложил письмо и убрал в стол.

Если когда-нибудь срочно понадобятся деньги, буду знать, у кого просить.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Сегодня я снова принимал пациентов. Хорошо хоть стационар почти пустовал: лежали лишь несколько человек с пневмонией и простудой.

Зато на амбулаторном приёме народу хватало.

— Лизелотта.

Первое впечатление о пациенте… Нет, пожалуй, не так. По цвету лица, походке и тому, как человек входит в кабинет, уже можно понять довольно многое.

Сегодня передо мной снова была, судя по виду, студентка Академии. Шла она слегка пошатываясь, хотя до падения дело явно не доходило.

В русых с золотистым оттенком волосах проглядывал каштановый цвет, глаза тоже были карими с рыжинкой. Волосы девушка свернула кольцами по бокам головы — почти как у принцессы Леи из «Звёздных войн» или как западная версия причёски Пукки. Между двумя пучками по спине свисали длинные пряди — то ли специально оставила, то ли просто не убрала.

Вот, пожалуй, и всё, что можно было понять по внешности.

Причин для шаткой походки множество: обезвоживание, голод, усталость, проблемы с ногами… да хоть врождённая неуклюжесть. Но последнее не похоже. По лицу видно, что симптомы действительно мешают ей жить: выглядит усталой и мрачной, причём это не просто тревога из-за болезни.

— Рассказывайте.

— Уже несколько дней меня тошнит и тяжело ходить. Когда встаю, всё перед глазами начинает кружиться, а через несколько минут становится легче.

В голову сразу пришло несколько диагнозов.

Головокружение — жалоба распространённая, но относиться к ней легкомысленно нельзя. Оно сильно портит повседневную жизнь, а иногда указывает на серьёзную проблему с нервной системой или мозгом.

— Откройте глаза пошире.

Для начала надо проверить нистагм — непроизвольные движения глаз. Спонтанный нистагм бывает признаком куда более серьёзных заболеваний, вплоть до опухоли мозга.

Так… глаза не дёргаются.

— Когда именно начинается головокружение?

— Когда встаю после того, как посидела.

— То есть при движении головы?

Голова человека постоянно автоматически подстраивается так, чтобы сохранять ориентацию в пространстве. Сознательно мы это не контролируем: мозг, в том числе через мозжечок, сам компенсирует наклон и поворот.

Лёг, повернул голову, наклонился — мозг получает сигнал о новом положении и корректирует восприятие.

Если головокружение возникает именно при смене положения, причин может быть несколько, от воспаления уха до самого частого варианта — доброкачественного пароксизмального позиционного головокружения.

Если совсем просто: внезапно кружится голова при определённом положении тела. А «доброкачественное» означает, что никакой опасной болезни за этим обычно не стоит.

Но сначала закончим неврологический осмотр.

— Голову не двигайте. Следите глазами только за моим пальцем. Хорошо.

Ничего подозрительного.

— Это серьёзно?

— Похоже, что нет.

Если диагноз верный, ничего страшного действительно нет. От ДППГ не умирают и серьёзного вреда организму оно не наносит.

Лекарства, которое устраняет причину, тут нет. Зато иногда достаточно определённым образом повернуть голову, чтобы всё прошло: причина обычно в том, что крошечные отолиты во внутреннем ухе смещаются со своего места и начинают раздражать чувствительную систему равновесия.

Для их возвращения и существует манёвр Эпли.

— Сядьте на кушетку.

— Зачем?

— Подтвердим диагноз. Больше всего похоже на отолитиаз: маленький камешек во внутреннем ухе сместился и теперь вызывает головокружение.

Лизелотта уставилась на меня.

— Это вообще возможно?

— Да.

— В ухе правда есть камни?

Не верит.

Понятно. Если человек вообще ничего не знает о внутреннем строении уха, объяснение звучит довольно дико.

Как бы сказать проще?

— Я вскрывал человеческое тело. Там они есть.

— А-а.

Лизелотта кивнула.

При вскрытии во внутреннем ухе действительно можно увидеть улитку, а внутри — эти маленькие камешки.

— Что мне делать?

Проба Дикса—Холлпайка.

Почему она так называется, понятия не имею. Два человека придумали вместе? Североевропейские фамилии?

Неважно.

Это стандартная позиционная проба.

— Поверните голову в ту сторону, где сильнее кружится. Теперь в таком положении быстро ложитесь назад. Я придержу затылок, просто расслабьтесь.

Лизелотта послушалась.

Если это ДППГ, сейчас должен появиться нистагм.

Я внимательно посмотрел на её глаза.

Есть. Правый глаз заметно подёргивается.

— Закройте левый. Как видите?

— Немного мутно.

Любопытно.

Получается, сама пациентка почти не замечает, как у неё движется глаз? Ощущает только дискомфорт и размытость.

— Можете снова сесть.

Теперь диагноз можно объяснить.

— Так что у меня?

— Доброкачественное пароксизмальное позиционное головокружение. Если проще…

— Позиционное? Я ни в каких таких позициях не была.

…

Она сейчас серьёзно?

— Я о положении тела. Вы же сами сказали, что голова кружится, когда меняете положение. Отсюда и название.

Я отвернулся, чтобы не рассмеяться.

Лизелотта покраснела.

— А… простите.

— Орган равновесия получает неверный сигнал о положении головы, поэтому мозг воспринимает её положение не так, как оно есть на самом деле. Таблеткой причину не убрать. Сейчас попробуем вернуть сместившийся отолит на место.

— Хорошо.

— Сядьте снова.

Она села на край кушетки.

— Начинаем манёвр Эпли. Поверните голову вправо примерно на сорок пять градусов. Хорошо. Теперь быстро ложитесь назад, голову не поворачивайте — я её придержу. Ждём тридцать секунд.

Первый этап.

— Теперь поверните голову на девяносто градусов влево. То есть смотреть должны примерно под сорок пять градусов влево. Ещё тридцать секунд.

Второй.

— Теперь полностью повернитесь на левый бок. В этом положении тоже тридцать секунд.

Третий этап закончен.

Лизелотта поднялась.

— Ещё кружится?

— Почти нет.

Сработало или ненадолго — посмотрим. Позиционное головокружение любит возвращаться.

Но всё равно лучше, чем беспричинная мигрень или неизвестное головокружение.

Хуже было бы найти опухоль мозга. Оперировать мозг в этом мире я точно не собирался.

— Если станет совсем тяжело, можно использовать лекарства от головокружения, но причину они не устранят. Если симптомы вернутся, повторите те же движения. Не поможет — приходите снова.

— Спасибо.

Лизелотта поклонилась.

Снова лаборатория.

Повторим ещё раз.

Сколько раз за последние дни я уже упоминал Пастера? Много. Но времени, материалов и внимания научного сообщества до сих пор не хватало.

Мы уже выпустили три статьи, включая работу Истины. Учёные наверняка начинают уставать от нас. Следующую публикацию стоило немного отложить.

— Истина. Пастер.

Имя она слышала от меня столько раз, что уже должна была выучить всё наизусть.

Истина кашлянула.

— Опыт Пастера опровергает представление, будто личинки, плесень и другие живые организмы самопроизвольно возникают в органическом веществе. Он показывает общий принцип: жизнь возникает от жизни. Стерилизованное органическое вещество не портится до тех пор, пока не соприкоснётся с частицами из внешнего воздуха. Сама постановка опыта…

Долго.

Очень долго.

— Хорошо.

Точно выучила.

Я указал на стоявшие в углу лаборатории колбы с лебедиными шеями.

Истина перевела взгляд.

— Теперь мы можем провести этот опыт?

— Истина. Подумай немного.

— Э-э… о чём?

Мы постоянно пользуемся питательными средами.

На свежей среде сами по себе бактериальные колонии почти никогда не появляются. Если появляются — значит, мы плохо соблюдали чистоту или что-то пережило кипячение.

Истина моргнула.

— Мы ведь постоянно готовим питательные среды. Сначала кипятим их для стерилизации. И пока после кипячения среда не соприкоснётся с внешней средой, там ничего не растёт.

Она кивнула.

— А. И правда.

— Потому что бактерии погибают при кипячении.

— То есть после кипячения все бактерии внутри умирают?

В целом верно. Бывают исключения, но сейчас важна общая картина.

— После кипячения все бактерии внутри погибают. Пока мы не откроем сосуд и специально не внесём культуру, ничего не растёт.

Достаточно коснуться охлаждённой стерильной среды пальцем — и вскоре появится рост. До этого там пусто.

По сути, мы каждый раз проводим миниатюрную версию опыта Пастера.

— Сам эксперимент нужен прежде всего для того, чтобы показать это другим. Мы-то уже пользуемся тем же принципом каждый раз, когда готовим среду.

Истина вздохнула.

— Всё это непросто.

— Сам опыт простой.

Подготовка закончена.

Осталось провести опыт Пастера, написать статью и снова сбежать с чужим достижением.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Декан факультета целительства Императорской академии.

Фредолин Фишер.

Он перелистывал новые статьи в научном журнале и прикидывал, на что исследователи умудрились потратить очередную порцию денег.

Факультет был большим, но профессоров-целителей всё-таки не тысячи. При желании декан мог просматривать почти все новые работы лично.

По крайней мере, пока они не скапливались горой. В обычный день их выходило всего несколько.

— Господин Мориц, вы это видели?

— Что именно?

— Новый профессор уже три статьи выпустил. Микроскоп, бактерии и эпидемическая кишечная инфекция.

— А. Да, о нём сейчас много говорят.

— Правда?

— Вы ведь помните, что его рекомендовал императорский двор? Одни называют его шарлатаном, другие уверяют, что мастер он первоклассный.

— Надо перечитать внимательнее. А вы что думаете о статьях? Дельные или чушь?

— На мой взгляд, пробелы есть. Иногда выводы будто перескакивают через несколько ступеней. Но сами работы интересные.

Декан снова перелистнул страницы.

— Болезнетворные микрочастицы? За такое коллеги наверняка его уже прокляли. Разве это не противоречит общепринятой теории?

— Похоже, мнение пока меньшинства. Он утверждает, что доказал всё экспериментально.

— Вот как.

— И с эпидемической кишечной инфекцией вроде нашёл рабочее решение. По крайней мере, так следует из документов, которые правительница Лаписа отправила в Академию и научное общество.

Молодой профессор непонятного происхождения, назначенный сверху. Новые теории, новые эксперименты — и научное сообщество уже полыхает.

— Забавно. Надо как-нибудь посмотреть на него лично.

— Стоит.

Фишеру стало любопытно увидеть человека, который в одиночку бросил вызов половине медицинской науки.

Хотя, скорее всего, во многом он всё-таки ошибался.

Молодой профессор выглядел так, будто докторскую степень получил совсем недавно. Но масштаб замыслов декан считал достойным уважения.

И всё же…

В науке не помогают ни происхождение, ни высокие покровители. Даже бывший придворный целитель, если хочет что-то доказать, обязан показать экспериментальные данные.

Пастер, Пастер, Пастер.

Наверняка многие уже устали слышать это имя.

Я их понимал.

Только мы ещё даже не приблизились к концу.

Опровержение самозарождения, микробная теория, пастеризация молока, принципы вакцинации, способы разведения шелкопряда… Этот человек успел сделать слишком много.

Ничего не поделаешь.

Похоже, ещё лет десять придётся постоянно вспоминать Пастера. В моём мире его имя в конце концов печатали чуть ли не на каждом пакете молока.

— Вообще-то и этот опыт мы ставим прежде всего для остальных. Мы сами уже знаем принцип и постоянно используем его при работе с питательными средами.

Истина вздохнула.

— Всё равно сложно.

— Сам опыт элементарный.

Подготовка закончилась.

Осталось провести опыт Пастера и унести отсюда ещё одну его статью.

Одолжите исследование, великий предшественник.

А теперь — аудитория.

Сегодня к занятию я подготовился чуть тщательнее обычного.

Зал, как всегда, был полон студентов. И, к счастью, на этот раз никакие наглые профессора не пытались захватить мою лекцию.

Если бы научное сообщество заранее знало сегодняшнюю тему, свободных мест наверняка снова не осталось бы.

Рядом с кафедрой стояли две большие колбы с лебедиными шеями — такие, чтобы их было видно даже с последних рядов.

Я оглядел аудиторию.

— Кажется, я уже об этом говорил. Как доказать, что плесень и гниение возникают не сами по себе и не из-за запаха, а из-за микрочастиц, которые переносятся по воздуху?

Истина смотрела на меня с первого ряда.

Я повторял одно и то же не первый раз, но со студентами иначе нельзя. И важнее даже не запомнить вывод — им нужно самим дойти до него и понять логику опыта.

— Начнём с гипотезы. Она должна быть сформулирована так, чтобы её можно было опровергнуть. Как именно?

Тишина.

— Оливер. Попробуйте.

— Пища гниёт из-за контакта с микрочастицами из воздуха, то есть с другими живыми организмами.

— Хорошо.

Я записал его формулировку на доске.

Мел сломался.

— Итак. Эта гипотеза противоречит тому, что принято считать истиной в обществе и науке. Необычное утверждение требует сильных доказательств, поэтому эксперимент должен быть построен так, чтобы к его логике было трудно придраться.

— Можно вызвать гниение в контролируемых условиях и сравнить результаты.

Истина кивнула.

— Нужны образцы, которые ещё не загрязнены. Один подвергаем воздействию частиц из воздуха, другой — нет.

— Верно. Лучше иметь экспериментальную группу, где мы сознательно меняем условие, и контрольную, с которой её можно сравнить. Если конкретизировать…

Я снова посмотрел по залу.

Через несколько секунд руку подняла Эми.

— Да, Эми.

— Э-э… взять стерилизованную пищу и разделить на две группы: контрольную оставить в контакте с воздухом, а экспериментальную защитить от него.

— Именно.

Схема опыта готова: стерилизуем пищу, один образец оставляем доступным частицам из воздуха, другой защищаем и наблюдаем, где появится гниение.

— С планом разобрались. Теперь посмотрим на предположения, на которых он держится.

— Предположения?

Истина почесала затылок на первом ряду.

Без них всё равно не обойтись.

— Первое: способ стерилизации. Если мы прокипятим пищу и применим очищающую магию, достаточно ли этого, чтобы уничтожить бактерии?

По залу прошёл шёпот.

— Профессор, но разве это влияет на сам результат? Нужно ли вообще учитывать такой вопрос?

С точки зрения студента понятно, почему это кажется лишним: ведь такой довод может потом стать оружием против нашего же эксперимента.

Но научный метод работает не так.

— Может и не повлиять. Однако цель эксперимента — проверить утверждение, которое можно опровергнуть. Если заранее бояться возможного опровержения, заниматься наукой будет трудно.

Предположения тоже нужно разбирать. В рамках этого опыта мы не проверяем их напрямую — значит, обязаны хотя бы ясно понимать, на чём строим вывод.

Я вернулся к доске.

— Итак, мы предполагаем, что после кипячения мясного бульона и очищающей магии микрочастиц в нём не останется. Логически это правдоподобно, но само по себе тоже требует отдельной проверки.

Зал снова зашумел. Зашуршали бумага и перья.

— Второе. Как не перекрыть движение самого воздуха, но при этом остановить пыль и микрочастицы, которые он переносит?

Пастер перекрывал горло колбы водой. Воздух при этом проходил, а пыль и частицы задерживались.

С задних рядов поднялась рука.

— Вода. Газ сможет проходить, а частицы останутся в воде. Вы ведь поэтому и принесли колбы с лебедиными шеями?

Для обычного студента ответ подозрительно хороший.

— Очень хо… Госпожа Вайолет, а вы что там делаете?

— Слушаю лекцию.

Одна из придворных целительниц.

Опять пришла.

— В последнее время я вас вижу подозрительно часто. У вас во дворце совсем работы нет?

— Нет.

Ну да.

Наверное, это всё-таки полезнее, чем сидеть в дворцовом лазарете и играть в покер.

Я тихо вздохнул и продолжил писать.

— Итак, второе предположение: вода пропускает газ, но задерживает взвешенные в нём частицы.

Звучит разумно и на самом деле верно, но здесь это ещё не доказано экспериментально.

Поэтому отметить нужно.

— Как видите, наш опыт опирается как минимум на два крупных предположения. Когда получим результат — положительный или отрицательный, — придётся помнить о них при интерпретации.

Я положил мел и снова повернулся к аудитории.

Пора к самому опыту.

Кажется, мы обсуждаем его уже дня три.

Снова подробно объяснять не нужно. На саму постановку ушло всего несколько минут.

Готово.

— Посмотрим через несколько дней. Если защищённый от частиц воздуха образец не испортится, а открытый начнёт гнить, наша гипотеза будет доказана. Из четырёх возможных сочетаний результатов — только в этом случае.

Студенты закивали.

— На сегодня всё. Спасибо за работу. На следующем занятии посмотрим, что произошло с колбами.

Я положил мел.

Студенты начали собираться и выходить.

Как обычно, из аудитории мы уходили вместе с Истиной.

Хочется верить, что опыт сработает, но гарантии нет.

В мясном бульоне, который мы сочли стерильным, могли остаться бактерии или другое загрязнение. А может, наоборот, даже контрольный образец не испортится, и ничего внятного мы не увидим.

Пока не проверишь — не узнаешь.

Перед лекцией я сделал пробный опыт. Примерно через два дня в открытом бульоне завелись плодовые мушки. Они, правда, успели раньше плесени и почти не дали ей разрастись.

— Думаете, всё получится?

— Гарантий нет.

— Кстати, статью про холеру, кажется, приняли к публикации. И, похоже, её вместе с работой о микроскопе отправили ещё и за пределы Академии.

— Хорошо.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Опыт завершился за два дня.

Обе колбы с лебедиными шеями я накрыл чёрной тканью, чтобы не портить сюрприз. Что там внутри, я и сам ещё не видел.

— Добрый день.

Студенты снова смотрели на меня из аудитории.

Сегодня зал был забит под завязку. Кажется, среди слушателей затесались и аспиранты.

Слух об эксперименте разошёлся?

По крайней мере, профессоров не видно — и на том спасибо.

Я вышел к кафедре. Аудитория сразу затихла.

— Я, кстати, тоже ещё не заглядывал внутрь.

Тянуть дальше смысла не было. Это всё-таки не развлекательное шоу.

Я повернулся и снял ткань с обеих колб.

— А.

Результат был ожидаемым.

Именно таким, о каком мы говорили. С чего бы ему отличаться от вывода Пастера, если опыт мы почти полностью повторили?

В открытой колбе уже появилась плесень, а в бульоне копошились личинки.

В колбе, горло которой было перекрыто водой, заметных изменений не произошло.

После короткой паузы по залу прокатились вздохи.

— Ну что, результат есть.

Аудитория загудела.

Кто-то — вероятно, аспирант-разведчик из чужой лаборатории — задавал вопросы прямо с места. Кто-то поднимал руку, кто-то спорил с соседом.

Но общий вывод был один.

Я снова оказался прав.

Вопросов слишком много, по одному отвечать сразу неудобно.

Я вернулся к кафедре и встретился взглядом с Истиной.

Та выглядела весьма довольной.

Ещё бы — опыт удался.

— У кого есть вопросы?

У очень многих.

Шум не стихал.

— Профессор, вы считаете, что этим опытом теория миазмов полностью опровергнута?

— А вещество, вызывающее гниение, точно совпадает с тем, что вызывает болезни?

— Может быть, вода в горле колбы просто не пропустила сами миазмы? Вы учитывали такую возможность?

— На чём собираетесь строить статью?

Голова уже болит.

— Вы ведь не студенты младших курсов?

Очевидно же.

Студенту положено многого не знать. Люди, которые сейчас засыпают меня такими вопросами, на обычных первокурсников не похожи.

Наверняка чужие лаборатории прислали разведку.

— Энн. Магистрантка профессора Крофелтера.

Одной этой фразы хватило, чтобы девушка по имени Энн подавила весь зал.

То есть примерно: «Я пришла сюда спорить от имени Крофелтера».

Студенты, похоже, объявление войны уважили.

— Значит, шпионка.

— Кто?

— Продолжайте вопрос.

Энн кашлянула.

— Хорошо. Вы действительно считаете, что этот опыт полностью опровергает теорию миазмов? То есть причина не в газах?

«Полностью».

Опасное слово для учёного.

В науке почти не бывает окончательных истин, а теория, которую невозможно опровергнуть хотя бы в принципе, вообще плохо подходит на роль научной.

— Я не считаю, что причина гниения — сам газ. Но это не значит, что абсолютно всё в теории миазмов неверно. Болезни, связанные с плохим воздухом, конечно, существуют. Вопрос в том, что именно содержится в этом воздухе. Я считаю, что проблема в переносимых им микрочастицах.

Энн кивнула.

— Подождите. Эти частицы настолько малы, что доказать их присутствие можно только косвенно?

— Если вы предлагаете просто увеличить воздух и посмотреть, то пока это практически невозможно.

Без электронного микроскопа — точно.

Энн посмотрела на меня так, будто ожидала именно такого ответа.

Я, впрочем, и возражение предвидел.

И подготовился.

Потерпи немного, Энн.

— Каков примерно размер тех частиц, о которых вы говорите?

Кишечная палочка — около микрометра.

Очень маленькая штука.

— В десятки раз меньше толщины человеческого волоса.

— Значит, даже самым современным оборудованием их почти невозможно наблюдать непосредственно?

Я кивнул.

— Без выращивания культуры — практически. Когда бактерии размножаются и образуют колонию, их уже можно хотя бы увидеть как массу, взять образец и окрасить.

Получалось, что аспирантка спорит со мной, но на самом деле это даже полезно.

Лучше скептик, который ищет слабое место, чем слушатель, который просто восхищённо кивает.

Если мне предстоит убеждать противников, нужно понимать, какие возражения им приходят в голову.

— Тогда ваша гипотеза сохраняет прежний недостаток. Вы вводите невидимые микрочастицы, вызывающие болезнь, и этим делаете объяснение сложнее теории миазмов, причём сам тезис почти невозможно опровергнуть.

Бритва Оккама.

Если несколько гипотез объясняют одно явление, предпочтение обычно отдаётся той, что делает меньше лишних допущений.

То есть проще предположить, что вреден сам воздух, чем населять его невидимыми частицами.

На первый взгляд логично.

Только частицы в воздухе действительно существуют — это уже не вопрос удобства теории.

— Энн, ведь доказано, что газы способны проходить через воду: растворяться в ней и снова выходить наружу. Значит, экспериментальная колба была доступна «миазмам», но не взвешенным частицам.

Энн ненадолго задумалась.

— Да. Это верно.

— Истина. Можешь придумать способ экспериментально проверить сомнение, которое только что высказала Энн?

— Э-э… нет?

Ничего страшного.

Я могу.

Если кто-то думал, что я просто украл у Пастера постановку опыта и на этом успокоился, он меня недооценил.

Я заранее подготовился и к этому возражению.

— Энн, выйдите вперёд. Если в воздухе действительно есть микрочастицы, должен существовать механизм, которым они распространяются, верно?

— Наверное.

Ещё одна победа.

Я указал на стоящий в стороне микроскоп.

— Посмотрите. А потом расскажите всем, что видите.

Энн прильнула к окуляру.

— А.

Бактерии вообще разглядывать трудно.

Чтобы увидеть их строение, нужен микроскоп примерно с тысячекратным увеличением.

Наш даёт всего несколько сотен.

Максимум — убедиться, что какие-то бактерии присутствуют. Детально изучать форму и устройство почти невозможно.

Но плесень и грибные нити куда крупнее.

Их структура доступна даже нашему примитивному прибору.

Знаете, что такое плесень?

Знаете, что такое плесень? Это структура гриба, которая рассеивает споры — те самые микрочастицы, вызывающие гниение.

Если Энн поймёт, что именно видит, спор, по сути, закончен.

Мы уже показали две вещи: открытый образец гниёт, а защищённый от частиц воздуха — нет. Теперь осталось показать, что плесень распространяет микрочастицы, вызывающие гниение. Похоже, после этого все возражения будут разбиты.

— Я вижу… какие-то тонкие структуры, похожие на крошечные растения…

Энн внезапно прикрыла рот рукой.

Поняла.

— Видите?

— Да… Это точно образец плесени? Эти маленькие образования — органы, которыми она распространяет частицы?

Именно.

Быстро соображает.

— Микроскопические структуры плесени. Они служат для распространения спор — то есть тех частиц, которые затем дают начало новому росту и гниению. Вы видите их?

Бактерии в воздухе наш прибор почти не покажет.

Но грибные споры значительно крупнее, поэтому их можно наблюдать даже с нашим микроскопом.

— Это… Ничего себе.

— Для вас этого достаточно как индуктивного доказательства?

— Профессор, похоже, вы правы.

Энн кивнула.

— Тогда ещё раз подведём итог. Признак гниения — появление плесени. Как вы только что увидели, у плесени есть структуры, распространяющие микрочастицы по воздуху. И мы экспериментально показали, что если преградить этим частицам путь, гниение не начинается.

В аудитории стало мёртво тихо.

Слышно было только шорох бумаги и скрип перьев.

— На этом всё. Остались вопросы?

Никто не поднял руку.

— Тогда занятие окончено.

Минт перелистывала письма, пришедшие на её имя.

Обычно их и так было десятки: приветствия, просьбы, вопросы, попытки выпросить покровительство.

Но в последнее время заметно участились письма об одном конкретном человеке.

Астрикс когда-то рассказывал ей про какого-то учёного, который говорил, что медицина — это политика.

Содержания разговора Минт уже почти не помнила.

Зато было ясно другое: правителей империи перемены в медицине интересовали очень сильно.

Похоже, регентша Лаписа усердно рассказывала всем, как избавилась от ужаса эпидемической кишечной инфекции. Для имперской знати это стало новой темой светских разговоров.

То, что для обычных людей означало страх смерти, для высшего общества превращалось в занимательную новость.

Неприятно.

Хотя хотя бы интерес к проблеме мог привести к попыткам её решить.

И всё же…

Нужно было оставить Астрикса при дворце.

Так его цена скоро вообще взлетит до небес.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Научное сообщество окончательно перевернулось с ног на голову. Шум вокруг статьи о холере ещё не успел утихнуть — да что там, даже последствия работы о микроскопе толком не улеглись.

Если перевернуть что-то дважды, оно вернётся в исходное положение? Нет. На этот раз переворот уже третий, так что можно считать, что медицинский мир окончательно встал вверх дном.

За какой-то месяц по нему ударили трижды подряд. Причём на этот раз всё началось даже не с полноценной статьи.

Началось всё с Энн — магистрантки, которая, как обычно, отправилась разузнать, какие ещё «сказки» рассказывает профессор Астрикс. Вернулась она бледная как стена.

Бах!

Дверь лаборатории профессора Крофелтера распахнулась. Энн, вся в поту, буквально влетела внутрь.

— Профессор!

— Что случилось? Кто-то умер?

С таким видом она ворвалась, что Крофелтера трудно было винить за подобную мысль. Но Энн отчаянно замотала головой.

— Теорию миазмов… на сегодняшнем занятии полностью опровергли!

— Энн, что ты такое говоришь?

Звучало совершенно нелепо.

Как можно посреди обычной лекции для студентов взять и опровергнуть один из столпов современной медицины? Крофелтер почесал голову.

— Там у плесени… на нитях такие головки, как ростки сои…

— Успокойся и расскажи по порядку.

Энн попыталась отдышаться.

— Профессор Астрикс с самого назначения постоянно выступает против теории миазмов, верно?

— Верно.

Словно она ему лично чем-то насолила. Не успел приехать — уже заявил, что обнаружил микрочастицы, вызывающие эпидемии, потом объявил, что причиной эпидемической кишечной инфекции служат мельчайшие частицы в воде. И всё это без передышки, день за днём.

Даже занятия студентов использует.

— Похоже, сегодня он наконец добил её окончательно. В две колбы налили прокипячённый мясной бульон. Одну оставили открытой, у другой горло перекрыли водой. И, как он предсказывал, гниение началось только в открытой.

— Любопытно. Но само по себе это ещё не окончательное доказательство.

— Главное было потом. Плесень рассмотрели под микроскопом, и у неё обнаружились структуры, которые рассеивают споры.

Крофелтер нахмурился.

— Споры?

— Микрочастицы, которыми плесень размножается.

До сих пор общепринятым считалось, что плесень либо самопроизвольно возникает в старой пище, либо появляется как реакция на миазмы. Многие вообще не считали её полноценным живым организмом.

И вот ещё одно старое представление оказалось под ударом.

Причём на этот раз — проверяемым экспериментом.

— Он показал, что существуют микрочастицы, вызывающие гниение, и объяснил, как они распространяются по воздуху… По сути, спор закрыт.

Крофелтер задумался.

— То есть профессор Астрикс только что прямо на студенческой лекции показал те самые болезнетворные микрочастицы, о которых всё это время говорил, и ещё привёл доказательство, что они могут переноситься по воздуху?

Именно так.

Энн энергично закивала.

— Хм. Хорошо. Молодец, что всё выяснила.

Крофелтер не был человеком, который игнорирует доказательства. Если ему покажут действительно убедительные данные, он вполне способен пересмотреть свою позицию.

Но почему?

Почему кому-то вообще приходит в голову посреди занятия для студентов опровергать один из столпов современной медицины?

Сколько ни думай — нормальным это не выглядит.

Он что, сумасшедший?

— Кто вообще так делает? Куда вероятнее, что он показал студентам какой-нибудь фокус и теперь учит их ерунде.

— Я сама видела, как ставили опыт с колбой с лебединой шеей. И то, что видно под микроскопом, тоже вряд ли можно подделать.

Энн и сама искала слабое место.

Но ничего не придумала.

Что там вообще фальсифицировать? Колбы? Ещё куда ни шло. Но микроскопическое строение плесени так просто не подделаешь.

— Значит, всё-таки так.

— Я не могу придумать ни одного внятного возражения.

— Энн. Ты правда считаешь, что возражать нечего? Может, нам тоже пора перейти на их сторону?

Энн кивнула. Крофелтер прикрыл лоб ладонью и снова задумался.

Причина гниения — плесень. Точнее, плесень является одной из причин разложения.

У неё обнаружены микроскопические структуры, рассеивающие частицы по воздуху. Кроме того, появился опыт, показывающий, что стерилизованный раствор не гниёт, если перекрыть этим частицам путь.

Практически идеальное опровержение.

Конечно, сначала нужно увидеть нормальную публикацию.

Но если Энн всё пересказала верно, следующая научная конференция снова превратится в поле боя.

— Иди, Энн. Сегодня хорошо поработала.

— Спасибо.

Крофелтер достал бумагу и перо.

«О микроскопическом строении плесени.

Профессор Фишер. На сегодняшней лекции профессора Астрикса студентам продемонстрировали микроскопическое строение плесени.

Утверждается, что обнаружены структуры, распространяющие по воздуху напоминающие семена микрочастицы, — те самые, которые профессор Астрикс связывает с эпидемиями, воспалением и гниением.

Вы когда-нибудь наблюдали нечто подобное? Гипотеза настолько непривычна, что принимать её без независимой проверки мне кажется преждевременным».

Сегодня Минт снова сидела у меня в лаборатории. На этот раз хотя бы не за моим столом, а на диване.

— Эй.

— Опять вы… А, не так. Прошу прощения. Приветствую досточтимую принцессу.

— Вот и хорошо.

Сегодня она была в обычной форме Академии. Волосы собраны в хвост, поверх белой рубашки — кардиган.

Юбка сама по себе была вполне приличной длины, но Минт сидела нога на ногу, так что ноги всё равно были заметны. Галстук, видимо, завязывать ей было лень: он просто висел на воротнике, словно пойманная змея.

Если честно, именно галстук сильнее всего бросался в глаза.

— Галстук хотя бы завяжите. А то выглядите как проблемная ученица.

— Правда?

Минт неохотно принялась завязывать его.

— Так зачем вы сегодня пришли?

— Помоги мне с учёбой.

— Простите, но как я буду учить предмету, которого сам в жизни не изучал?

— Не получится?

Пожалуй, будет трудно.

— Отличный шанс стать наставником будущей правительницы. Будь моим домашним учителем. Предмет выучишь — что там может быть настолько сложного? Ты же умный.

Понятия не имею, кем она меня считает. Иногда — сторожевой собакой.

Иногда, простудившись, с совершенно серьёзным лицом спрашивает, не смертельно ли это.

А временами смотрит так, будто ожидает, что я решу вообще любую проблему.

Вот только я не могу решать всё подряд.

И времени у меня тоже нет.

— Ваше высочество, я занят.

— И что? Не будешь?

— Не буду.

— Жаль.

— Простите за прямоту, но когда вы собираетесь уйти из моей лаборатории?

— Вот в этом твоя проблема. Каждый раз одно и то же: «Ваше высочество, когда вы уйдёте?», «Ваше высочество, вам пора». Подданный встречает госпожу — должен хотя бы спросить, как она поживает, изобразить дружелюбие.

Стоит мне попытаться завести светскую беседу — она сама говорит не молоть ерунду.

Я бы с радостью делал так, как ей нравится, только понять бы ещё как.

— Как прошли сегодняшние занятия, ваше высочество?

— Не мели ерунду.

Она сейчас издевается?

— Если хотите договориться, ведите себя как человек, стоящий выше меня: скажите, чего хотите и что предлагаете взамен.

— Стань моим наставником. Пока не согласишься, из лаборатории не уйду.

Это уже не переговоры.

Это каприз.

Я встретился с Минт взглядом. В глазах — полное отсутствие срочных дел и твёрдая решимость победить.

— Ваше высочество, вы же не ребёнок.

— А если ребёнок? Заплачу щедро.

— Это уже похоже на плату за дружбу…

— Что ещё за плата за дружбу?

Я замолчал.

Объясню — ничем хорошим не кончится. Я, конечно, постоянно дразню Минт, но намеренно задеть её по-настоящему не хотелось.

К тому же появлялось ощущение, будто издеваюсь над ребёнком.

Я тяжело вздохнул, изображая капитуляцию.

— Хорошо. С будущей недели буду помогать вам с учёбой. А теперь увидимся в следующий раз.

— Ужинал?

— Да.

— Второй раз поесть нельзя?

— Нет, спасибо.

Всё замечательно, но мне пора работать.

Я взял Минт за рукав и поднял с дивана. Принцесса недовольно посмотрела на меня снизу вверх.

Потом я осторожно вытеснил её из лаборатории книгой, как щитом. В конце концов Минт, что-то ворча себе под нос, вышла за дверь.

С другими людьми она вроде ведёт себя вполне нормально.

Почему именно со мной то ли капризничает, то ли устраивает представление — не понимаю.

Тем временем в коридоре перед лабораторией Астрикса.

Минт остановилась перед девушкой, которая сидела прямо на полу, листала бумаги и держалась за голову.

Истина подняла взгляд.

— И-и! Ваше высочество, добрый день.

— Ты любишь сидеть на полу?

— Да, я люблю пол… Нет! То есть нет.

— Тогда почему сидишь?

Сказать «потому что вы заняли лабораторию» Истина не могла.

Не только не сказала — она даже не была человеком, который способен всерьёз рассматривать такой вариант.

Принцесса ещё несколько секунд смотрела то на дверь лаборатории, то на несчастную девушку на полу, а затем ушла.

Истина принялась собирать разбросанные вокруг вещи.

Обидно. Очень обидно.

Похоже, внутри шёл какой-то важный разговор. Влезешь — принцесса рассердится. Не зайдёшь вовремя — профессор будет недоволен.

И как тут жить?

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Под небом и над землёй.

Всё, куда доходили ветер и солнечный свет, принадлежало императорскому дому. Но даже это не могло исправить настроение принцессы Минт.

Минт была недовольна.

Стоило приехать в Академию — и все вокруг только боялись её, потому что она принцесса. А с одним конкретным человеком теперь удавалось видеться реже.

Лучше бы он просто вернулся вместе с ней во дворец.

Похоже, где-то утекли мои личные данные.

Не думал, что даже в другом мире бывает почтовый спам.

Хотя, может, факультет целительства просто передаёт мне вообще все письма, которые приходят на моё имя. Как бы то ни было, корреспонденция копилась, а читать её целиком уже не хватало сил.

Я просматривал в основном письма от знакомых людей.

Например, от баронессы Лаписа.

«Профессор Астрикс, хотел бы узнать ваше мнение по одному вопросу общественного здравоохранения. Буду благодарен, если ответите, как только прочтёте это письмо. Ваше время будет оплачено.

Баронесса Лаписа».

А вот на это действительно стоило ответить.

Следующее — от принца.

«Как там Минт? Она не отвечает.

Нахал, небось делаешь вид, что писем не получал. Это официальный документ императорского двора. Ответ пришли минимум на две страницы».

Мы даже не виделись с тех пор.

Откуда он понял, что я собираюсь проигнорировать письмо?

Не зря всё-таки принц. Даже чутьё какое-то сверхчеловеческое.

Несколько писем от знакомых действительно требовали ответа.

А остального откуда столько?

А.

Вдруг среди этой кипы затесалось заявление какого-нибудь свежего, полного энтузиазма студента, который хочет ко мне в аспирантуру?

Я долго рылся в письмах.

Ни одного.

Хотя если студент действительно хотел бы поступить ко мне, наверное, сначала пришёл бы лично.

Эх.

Тогда что это всё?

Большая часть писем оказалась от целителей за пределами Академии.

Примерно половина — возражения.

«Вы неправы».

«Можно ли повторить ваш опыт?»

«У нас вот это не получилось».

«А вот в этой части, кажется, есть смысл».

Читать всё по одному явно не выйдет.

Потом поручу Истине.

Как бы то ни было.

Научное сообщество лихорадило, но работу никто не отменял. Нужно принимать пациентов, следить за отделением. Если не буду делать я — придётся Истине.

Из всех людей, приходивших в больницу, до меня доходила лишь часть. Большинство обращалось с несложными заболеваниями, получало целительную магию и уходило домой.

— Хорошо хоть стационар почти пустой.

Стоило мне тихо это сказать, как в дверь лаборатории ударили.

Бам-бам-бам!

Срочный стук означал только одно.

Истина просунула голову в дверь. Я мысленно вздохнул.

— Профессор! Новые пациенты в стационаре.

— Даже фраза, сказанная самому себе, уже считается плохой приметой?

— Простите?

— Ничего. Что за пациенты?

Истина раскрыла блокнот.

— Несколько. У одного сильный кровоподтёк в левой верхней части живота, кружится голова и темнеет в глазах. У другого в области голеностопа что-то громко хрустнуло…

От первого описания мне стало не по себе.

— Подожди. Синяк слева под рёбрами и темнеет в глазах? Сколько времени прошло после травмы?

— Не знаю. Он только что поступил в больницу, и я сразу пришла к вам…

Я уже бежал к отделению.

— Профессор! Он просто сонный. По дороге ему несколько раз применяли целительную магию, а из-за боли дали обезболивающие травы, после этого ему стало легче…

— Если он сейчас уснёт — сдохнет!

Пациент, конечно, может быть просто уставшим.

Но человеку с массивным кровотечением нельзя позволять просто засыпать, когда сознание уже начинает угасать.

— Одеялом его не укрывали?

— Одеялом? У него в палате есть.

Плохо.

Укрывать сейчас нельзя.

— Истина! Набери полное ведро воды!

Бах!

Я ворвался в своё отделение.

Так. Тот травмированный пациент, о котором говорила Истина, всё ещё держит глаза открытыми.

Хорошо.

Снова молодой мужчина, хотя на студента Академии уже не похож. Судя по одежде, и не простолюдин.

Лицо бледное, веки тяжёлые, взгляд сонный.

Больше всего похоже на угнетение сознания из-за кровопотери.

Причина — травма.

Какой орган повреждён, пока неизвестно, но по месту кровоподтёка первым делом нужно думать о селезёнке.

Я тут же сорвал с пациента одеяло, бросил его на пол и встряхнул мужчину за плечо.

— Не засыпайте! Сейчас заснёте — можете умереть!

— Что?

— Просыпайтесь!

— М-м… Я устал…

Нет. Глаза не закрывай.

— Назовите своё имя!

— Кайлас Копперфилд. Я… тренировался на учебной арене Академии, потом… э-э… а…

Сознание уже плавает.

Этот человек умирает.

Кто он такой, на самом деле сейчас неважно.

Важно, что он получил травму верхней части живота и его уровень сознания снижается.

Имя услышал — достаточно.

Истина быстро вернулась и поставила рядом полное ведро.

Я тут же вылил воду на пациента.

— Что вы…

— Проснулись?

Пациент и вся койка вокруг него промокли насквозь.

Я взял приготовленное полотенце.

Все смотрели на меня как на сумасшедшего.

Но причина была.

Во время Второй мировой… или, может, Первой мировой.

В общем, во время войны, когда огнестрельных ранений было много, полевые врачи заметили странную вещь.

Среди раненых солдат те, кого после попадания пули укрывали одеялом, выживали хуже тех, кто так и оставался лежать без него.

Почему?

Причин могло быть несколько, но важнее всего следующее.

Когда человеку тепло, активируется парасимпатическая регуляция периферических сосудов.

Сосуды на периферии расширяются, и кровоток к мозгу и сердцу уменьшается.

Если это происходит на фоне массивной кровопотери, крови для нормальной работы мозга может стать недостаточно — человеку начинает казаться, что его просто клонит в сон.

А если в таком состоянии спокойно заснуть, можно уже не проснуться.

У этого пациента подозрение на внутреннее кровотечение.

С учётом места кровоподтёка — вероятнее всего, селезёнка.

— А пациент с разорванным сухожилием на ноге разве не срочнее того, кто просто хочет спать?

— От разорванного сухожилия на ноге не умирают.

Ахиллово сухожилие.

В худшем случае тот пациент всё равно сможет передвигаться на костылях.

А внутреннее кровотечение после травмы и последующее угасание сознания могут убить человека за несколько часов.

Промокший Кайлас смотрел на меня с полным непониманием и дрожал от холода.

Мне его, конечно, было жалко.

Но если он перестанет дрожать, может умереть.

Я прижал пальцы к его шее и посчитал пульс.

Восемнадцать ударов за десять секунд.

Около ста восьми в минуту.

Вроде ещё в пределах нормы.

Хотя, возможно, уже учащён.

— Сознание прояснилось?

— Х-холодно.

— Постарайтесь не отключаться.

И тут я вспомнил ещё одну проблему.

Надо сделать тонометр.

Мне нужно знать его давление.

Подозреваю внутреннее кровотечение, хочу проверить жизненные показатели — а прибора для измерения давления нет.

После травмы оно, скорее всего, и так снизилось.

Можно ли определить давление без тонометра?

Подумай.

Чем его заменить?

Пульсом?

Нет.

Если сильно прижать артерию на запястье, почувствовать разницу в давлении всё равно невозможно.

Что вообще такое артериальное давление?

Это давление, с которым кровь течёт по артериям. Обычно оценивают два значения — систолическое и диастолическое.

Стоп.

А зачем мне сейчас само число?

Я хочу понять, хватает ли пациенту кровотока.

Есть хотя бы косвенный способ.

Я попытался нащупать пульс на его запястье.

Не нашёл.

У разных людей бывает по-разному, но обычно пульс на лучевой артерии начинает уверенно определяться, когда систолическое давление выше примерно восьмидесяти.

Есть ещё один косвенный метод.

Он показывает не артериальное, а венозное давление.

Можно оценить яремную вену на шее и посмотреть, на какой высоте заметна её пульсация.

Я осторожно прижал пальцем шею пациента.

Пульсация яремной вены определялась примерно в трёх сантиметрах над грудиной.

Ожидаемое центральное венозное давление — около двух миллиметров ртутного столба.

Давление низкое.

Бледность. Снижение уровня сознания. Отсутствие пульса на запястье. Низкое центральное венозное давление.

Если сложить признаки вместе, из-за кровотечения давление у него уже сильно упало.

Оставалось одно.

— Господин Кайлас! Вам нужно принять решение.

— Какое?

Хотелось бы, чтобы он пришёл в себя окончательно и действительно обдумал ответ.

Но сознание у пациента уже настолько затуманено, что любой выбор может оказаться решением, принятым вполусне.

А от него зависит жизнь.

— Скажу коротко. Похоже, у вас внутреннее кровотечение. Если ничего не делать, я не думаю, что вы доживёте до завтрашнего утра.

— Что?

— Целительную магию уже применяли. Если вы откажетесь от операции, мы будем магией и лекарствами поддерживать вас в живых до тех пор, пока вы не уснёте.

— Мне… вроде не настолько плохо…

Странно.

При разрыве селезёнки боль обычно должна быть очень сильной.

Возможно, в момент травмы болело куда сильнее, а потом боль ослабла.

Или её приглушили целительная магия и обезболивающие травы.

Но сейчас это не главное.

— Я считаю, что нужна операция. При этом я не могу гарантировать, что вы переживёте её, не могу обещать успех и точно знаю, что побочные эффекты у такого вмешательства будут обязательно.

— А если не оперироваться, я умру?

Я задумался над формулировкой.

У врачей бывает такая проблема.

Мы говорим пациенту, что он сам принимает решение о медицинском вмешательстве…

Но более односторонний выбор трудно представить даже под угрозой ножа.

Не согласишься на операцию — умрёшь.

Будем оперировать?

По сути, остаётся только спросить, не хочет ли человек умереть.

Кайласу ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

Ладно.

Начинаем операцию как можно быстрее.

Если спасу его, всё остальное простят.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Предполагаемый диагноз — разрыв селезёнки. Внутреннее кровотечение после травмы обычно возникает из-за повреждения внутренних органов. Чаще всего страдают печень и селезёнка. Если бы разорвалась печень, понадобилась бы резекция её доли — операция, которую я здесь не проведу. К счастью, по месту удара больше всего похоже на селезёнку. С ней всё проще.

Её можно удалить целиком. Без селезёнки человек жить способен. Значит, операция — спленэктомия. Она не относится к невозможным и не требует ювелирной точности. Риск всё равно огромный, но если ничего не делать, пациент, похоже, просто умрёт. Придётся брать нож.

— Первый принцип Гиппократа. Истина, знаешь какой?

— Гиппо… кого? Что это?

— Не навреди.

— А-а. Наверное, это и правда самое важное. Хуже всего, если пациент пострадает уже из-за нас.

Именно об этом нам сейчас и стоило помнить. Я не мог подтвердить диагноз нормальными методами. Не мог гарантировать успех операции. И даже если операция пройдёт успешно, не мог обещать хороший результат после неё. Такова реальность. Но одно я знал точно.

Несмотря на всё, что мы делали до операции, давление у пациента продолжало падать, а сознание — угасать. Пульс уже поднялся примерно до ста двадцати, дыхание — до тридцати в минуту. Ещё немного, и начнётся гиповолемический шок. Не знаю, почему он вообще до сих пор держался — из-за лекарств, целительной магии или по какой-то другой причине. Но без вмешательства он скоро умрёт. Выбора нет.

Нужно оперировать. Проверим, что у нас есть. Обеззараженная маска. Обычной хирургической нет, поэтому возьму маску чумного доктора: рот закрывает, волосы тоже не посыплются в рану. Обработанные перчатки. Руки. Очищающая магия. Раскалённый инструмент для прижигания — его сейчас как раз должны готовить.

[Очищение.] [Очищение.] Истина стояла рядом и ждала. Из отделения выделили ещё двух медсестёр. Они прошли ту же обработку. Но всё это лишь жалкое подражание современной операционной. Мы даже не можем не допустить, чтобы по помещению летала пыль. С анестезией — то же, что в прошлый раз.

Проблема общей анестезии не столько в самом препарате, сколько в оборудовании. Нужны газообразные анестетики, анестезиолог, а при большой операции ещё и аппарат, который будет поддерживать дыхание. Я этого здесь не воспроизведу. Даже если усыпить пациента полностью, я не уверен, что потом сумею его разбудить. Поэтому — пропофол в седативной дозе. Фентаниловый пластырь от боли.

Лидокаин для местной анестезии в зоне разреза. Больше я в этих условиях сделать не мог.

— Пожалуйста, закройте пациенту обзор тканью. Не хочу, чтобы он видел место операции.

Все три препарата уже введены.

— Профессор… это вообще получится?

— Получится.

Сама операция — выполнима. Смогу ли именно я сделать её здесь — совсем другой вопрос. Как же мерзко. Проблемой был буквально каждый этап. Спленэктомию обычно проводят под контролем лапароскопа.

— Там… всё нормально?

— Постарайтесь поспать.

— А зачем мне держат руки и ноги?

Затем, что если ты дёрнешься, пока у тебя в животе нож, ничего хорошего не будет. Обычно используют специальное оборудование, нагнетают углекислый газ в брюшную полость и промывают область вокруг органов физиологическим раствором, одновременно удаляя жидкость. Итак. Ничего из этого у меня нет. Остаётся один вариант.

Открыть живот и работать напрямую. Разрез кожи. Разрез подкожной клетчатки. Мышечный слой. Наконец показались соединительные ткани брюшной полости. Где проходят сосуды, я не вижу, поэтому дальше пришлось резать очень осторожно. Вот и органы. Нет. Ничего не видно. Чёрт. Об этом я не подумал. Есть вещь, о которой студенты — и начинающие врачи вроде меня — постоянно забывают.

Мы имеем дело не с нормальным человеческим телом. Перед нами больной человек. У этого пациента разорвана селезёнка и огромная кровопотеря. Навскидку он мог потерять около литра крови. И куда, по-вашему, она делась? Внутри живота всё выглядело так, будто кто-то залил его красной краской. В брюшной полости тянулись тонкие листки брыжейки, и теперь все они были залиты кровью. Ничего не различить. Что делать?

Зашить обратно и признаться, что не могу? Нет. За неимением лучшего придётся работать руками. Способ оставался один. Осторожно ввести руку внутрь и на ощупь найти селезёнку, стараясь по дороге не повредить сосуды и нервы. Насколько тяжёлой, сложной и мучительной должна быть операция, чтобы смерть казалась лучше?

Хотя если в конце всё будет работать нормально, наверное, неважно.

— Держите его крепче.

Попробуем вспомнить расположение органов. Если смотреть сверху: слева от меня печень. Дальше желудок. Селезёнка должна находиться за желудком и правее него с моей точки зрения — ближе к спине пациента. Перекрыть нужно два крупных сосуда. Селезёночную артерию и селезёночную вену. Справлюсь?

— Ножницы для прижигания готовы?

— Что? Какие ножницы?

— Да! Готовы!

— Что такое «ножницы для прижигания»?!

Что с этим человеком? Мы дали ему три препарата сразу, а он всё ещё слышит каждое слово. Не мог родиться человеком, который хотя бы нормально засыпает?

— Прижмите пациента сильнее. Сейчас будет очень больно. Если из-за боли начнёте дёргаться — можете умереть.

— Что?!

Раздался мерзкий влажный звук, словно рука вошла в грязь. Пальцы оказались внутри брюшной полости. Сначала нащупался крупный орган — желудок. Дальше сосуды. Брыжейка рвалась там, где проходили пальцы.

— А-а-а! А-а-а-а-а!

Ожидаемо. Уф. К счастью, он хотя бы не бился всем телом. Или просто не мог из-за пропофола. Селезёнка находилась у правого края желудка с моей стороны. Её нужно удалить. Но если просто перерезать сосуды, кровь хлынет ещё сильнее. Так нельзя. Нужны раскалённые ножницы. Зато теперь селезёнка наконец была видна. Я насколько смог убрал пропитанную кровью брыжейку.

— Разведите края разреза как можно шире. Сейчас ввожу ножницы.

— Что это вообще за ножницы?!

Да что ещё. Обычные ножницы, раскалённые в огне. К счастью, сами внутренние органы напрямую не болят.

— Селезёночная артерия. Вена. Иглу.

Артерию и вену я перерезал раскалёнными ножницами. На всякий случай дополнительно перевязал и прошил. Оставались мелкие сосуды, идущие к селезёнке. Что с ними? Я перерезал и их, после чего прижал плоскость раскалённых ножниц к местам среза. Наверное, этого должно хватить для прижигания и остановки крови.

Наверное. Теперь селезёнку нужно вынуть. Она оставалась довольно плотной, но из нескольких мест сочилась кровь — будто кто-то ударил ложкой по желе и растрескал его. Чувствую, аккуратно она не выйдет. Если снова шарить внутри рукой, можно повредить ещё сосуд или нерв. Пациент тоже может внезапно дёрнуться.

Хм. Селезёнку всё равно выбрасывать. Зачем рисковать? Я просто осторожно вонзил в неё пальцы и вытащил целиком. Так. Пациент ещё жив?

— Истина, проверь пульс.

— На шее есть.

Жив.

— Всё основное закончено. Осталось закрыть разрез. Вы хорошо держались.

Хотелось бы проверить, не осталось ли внутри кровотечения. Но я не представлял, как это сделать, кроме как внимательно смотреть. Для начала… Из тех сосудов, которые я перерезал, кровь не идёт. Значит, наверное, всё хорошо. С мелкими сосудами всё равно ничего больше не сделать. Скорее всего, они закроются сами.

Остаётся зашить. Мы прошли через несколько слоёв тканей, но, насколько я помнил, тщательное раздельное ушивание каждого слоя само по себе не обязательно улучшает результат. Хотя бывают ситуации, где это всё-таки важно. Теперь швы. И операция закончена.

Это заняло вечность. Внутри маски скопилось столько пота, что он уже плескался при движении, а руки в перчатках размокли. Но операция всё-таки закончилась. При такой кровопотере пациенту обычно понадобилось бы переливание. Только я не знаю его группу крови. Да и идея брать кровь у одного человека и сразу переливать другому без всякой проверки мне совсем не нравилась.

Если он потерял около литра, теоретически организм способен пережить это и без переливания. Подключим внутривенный раствор. Пусть ещё пьёт раствор с водой и солями. Я снова встряхнул пациента.

— Теперь мне можно спать?

— Я же сказал: заснёте — умрёте.

— А… понял.

— До заката не спать.

Странно. Он никак не должен выглядеть настолько нормально. Лицо всё ещё бледное, но разговаривает уже почти как здоровый. Почему? Адреналин? До операции он был почти в гиповолемическом шоке и едва сохранял сознание. А действие седативных и обезболивающих препаратов ещё даже не должно было закончиться. Само удаление селезёнки не создаёт новую кровь. Почему ему стало настолько лучше?

Этого я уже не знаю. Бывают люди со странной физиологией. Или можно списать всё на целительную магию. Если она вмешалась в обычную картину, мне спорить не с чем. [Исцеление.] Главное, сейчас он выглядит стабильным. Понаблюдаем неделю. Когда именно его можно будет выписать, пока не знаю.

— Не засыпайте, просто спокойно отдыхайте.

Кайлас — кажется, так его звали — сидел на кровати с совершенно пустым взглядом. Рядом современная капельница медленно отсчитывала каплю за каплей. Чувство такое, будто я что-то забыл.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Из-за операции на селезёнке я чуть не забыл ещё об одном пациенте. Не то чтобы он умирал или требовал немедленной помощи.

— Профессор… вы правда только что вытащили орган, вцепившись в него пальцами?

Другого выхода не было. Разорванная селезёнка продолжала кровить, а удалить её нужно было как можно быстрее. Времени аккуратно извлекать орган у меня просто не было. Хорошо хоть этот пациент, похоже, стабилен. Относительно, конечно. Разрыв ахиллова сухожилия — тоже серьёзная травма. Просто рядом с разорванной селезёнкой выглядит менее страшно.

И главное — операция здесь не обязательна.

— Этот тоже пострадал на тренировочном бою?

— Похоже на то.

В идеале врачу не стоит эмоционально оценивать обстоятельства травмы. Но что они там вообще творят?

— Насколько жестоко они дерутся? За один день два человека получили травмы, которые могут оставить их инвалидами. Рыцарей у них что, девать некуда?

— Вообще-то хватает.

— Правда?

— Даже в знатном доме титул обычно наследует только один ребёнок. А конкуренция среди тех, кто хочет стать рыцарем, очень высокая. Наверное, у них есть причины так выкладываться.

Истина произнесла это тихо. Я почесал затылок. Может быть. Но если бы сегодня дежурил не я или моё отделение оказалось заполнено, один из этих двоих мог бы умереть, а второй остаться калекой.

— Всё равно убивать друг друга на учебном поединке — перебор.

— Сегодня и правда как-то хуже обычного.

— У них соревнование?

— Похоже. Сейчас объясню, дело в том, что…

— Кажется, пациент очнулся. Идём.

Я поднялся, Истина последовала за мной. Наверное, турнир действительно крупный. Но сейчас не время разбираться в чужом мероприятии. Перед нами пациент, которому всё-таки нужна помощь. Пока мы около трёх часов занимались селезёнкой, этот человек получил только первую помощь и обычный уход. С его точки зрения ситуация, конечно, обидная.

Но от разрыва ахиллова сухожилия обычно не умирают. Поэтому случаи, угрожающие жизни, действительно были важнее. Теперь займёмся им.

— По описанию похоже на разрыв ахиллова сухожилия. Особенно если в момент травмы раздался громкий хлопок. Истина, знаешь, какое лечение обычно лучше всего?

Она задумалась.

— Ахиллово сухожилие… то, что идёт к пятке?

— Да.

— Будете оперировать?

После Беньямина это вполне логичный ответ. Но при разрыве ахиллова сухожилия значимой разницы в исходах операции и консервативного лечения нет. На занятиях по ортопедии наш профессор говорил прямо: будь он пациентом — сам бы предпочёл обойтись без операции. Любое вмешательство несёт риск инфекции. А если после операции разовьётся бактериальное воспаление ахиллова сухожилия, лечить его трудно даже современной медицине.

Даже антибиотики мало что изменят: сосуды ведь не проходят внутри сухожилия, поэтому заметной разницы в исходе они не дадут. А уж в нашей самодельной операционной никто не гарантирует отсутствие инфекции. Кроме того, целительная магия и местная сверхчеловеческая способность к восстановлению вполне могут сократить срок заживления без операции.

Преимуществ у вмешательства немного. Да, после хирургического восстановления человек иногда раньше возвращается к нагрузке. Но есть ещё одна решающая проблема: я совершенно не уверен, что смогу правильно сшить сухожилие. Селезёнку можно было просто удалить. Сломанную кость — закрепить пластиной.

А сухожилие требует куда более точной работы. Я такой операции никогда не делал и даже не представлял, как здесь добиться хорошего соединения. Вывод простой. Оперировать незачем. Есть достаточно хороший другой вариант.

— Операции не будет.

— Тогда что делать?

— Ахиллово сухожилие может срастись и без операции. Нужно зафиксировать стопу: шиной или гипсовой повязкой. Несколько недель придётся провести так.

— И это лучший вариант?

— Я бы сам операцию не выбрал.

Истина кивнула. Тактика определена. Пора лечить. Я отодвинул занавеску возле койки и встретился глазами с пациентом.

— Как вас зовут?

— Айрес.

Айрес. На вид он казался постарше, но всё равно оказался молодым мужчиной. Если подумать, он ведь студент Академии. Просто учится на рыцарском факультете и выглядит грубее большинства студентов. Возможно, тот парень с разорванной селезёнкой тоже участвовал в том же турнире и учится там же. Может, они вообще ровесники. А я уже мысленно записал этого в дядьки.

Неловко.

— Нога сейчас болит?

— Когда травмировался, раздался громкий хлопок и боль была ужасная. Сейчас почти не болит.

У всех здесь железные нервы.

— Понятно.

— Что у меня?

Я подобрал формулировку.

— Разорвано сухожилие, которое соединяет мышцы голени с пяткой. Оно называется ахилловым.

— И что теперь?

Ходить будет труднее.

— Пока сухожилие не срастётся, вы не сможете нормально отталкиваться стопой — например, вставать на носок. Но при правильном лечении функция должна восстановиться.

— Как будете лечить?

— Зафиксируем ногу. Минимум месяц ахиллово сухожилие нельзя нагружать.

— Месяц? Долго.

— Лучше месяц, чем потом всю жизнь не иметь возможности нормально бегать.

На это пациент спорить не стал. На удивление, при разрыве ахиллова сухожилия человек иногда всё ещё способен ходить. Именно поэтому некоторые даже не обращаются в больницу сразу и упускают время для лечения. Хорошо, что Айрес пришёл сразу.

— Других вариантов нет?

— В наших условиях — нет.

Он вздохнул.

— Неприятно.

Другого разумного пути я тоже не видел. Здесь реально сделать только одно: несколько недель держать стопу в правильном положении.

— Хорошо. Делайте, как считаете нужным.

— Тогда сначала нужно окончательно подтвердить диагноз. Можно осмотреть ногу?

Айрес кивнул, сел на край койки и вытянул обе ноги. Мы с Истиной наклонились и стали сравнивать. Где именно травма?

Как подтвердить разрыв ахиллова сухожилия? В современной больнице я бы, конечно, первым делом сделал рентген. Но рентгена здесь нет. Что остаётся?

— Истина. Пока мы только предполагаем, что сухожилие разорвано. Как это доказать?

— Можно… прощупать место травмы? Наверное, там будет чувствоваться разрыв.

Пациент заметно напрягся.

— Только не давите сильно на больное место.

Справедливо. И без того травмированная нога заметно распухла.

— Лучший способ — сравнивать обе стороны. Это вообще полезный принцип. Смотри: на здоровой ноге сухожилие за пяткой натянуто, а на травмированной — нет.

— А!

Асимметрия. На неё всегда нужно обращать внимание.

— Простите. Мне всё-таки придётся аккуратно прощупать сухожилие и убедиться, что его концы не сместились так, что сами уже не соприкоснутся.

Истина нахмурилась.

— Но если оно разорвано, как оно вообще срастётся?

— Объяснение сложное. Мышцы и сухожилия окружены фасциальными оболочками. Даже после разрыва концы сухожилия остаются внутри одной системы тканей. Если удерживать их близко друг к другу, они могут снова соединиться.

Полного восстановления гарантировать, конечно, нельзя. Так. Вот место разрыва. Я нащупал оба конца и осторожно сопоставил их.

— Потяните носок вниз.

Когда стопа находится в положении подошвенного сгибания, ахиллово сухожилие укорачивается. Значит, разорванные концы оказываются ближе друг к другу, и шанс нормального сращения выше. Посмотрим.

— Хорошо. Зафиксируем ногу именно так.

Не знаю только, есть ли здесь нормальная гипсовая повязка.

— Когда я смогу вернуться к обычной жизни?

— Ногу придётся тщательно обездвижить — шиной или гипсом. На это уйдёт несколько дней, а потом ещё потребуется время на заживление.

Пациент медленно кивнул. Мне его было немного жаль. Полное восстановление функции гарантировать всё равно нельзя.

— И костыли вам сделаем.

Но, думаю, серьёзных проблем не будет.

— Сейчас отёк слишком сильный. Сначала подождём, пока он немного спадёт, и только потом наложим гипс.

Чем уменьшить отёк? Можно было бы дать нестероидное противовоспалительное, но, насколько я помнил, оно может мешать восстановлению сухожилий. Лучше пока не трогать.

Мы ненадолго вышли из отделения. С новыми пациентами, похоже, придётся повозиться, поэтому отдыхать нужно при любой возможности. Полную картину событий я понял только спустя несколько свободных минут.

На рыцарском факультете Академии проходил ежегодный турнир по фехтованию. Каждую весну туда съезжались рыцари и вообще все, кто умеет обращаться с мечом, чтобы соревноваться друг с другом. И каждый год несколько человек получали травмы. После того как я успешно вылечил Беньямина, всех пострадавших с нынешнего турнира — среди участников которого было много представителей знатных рыцарских домов — решили отправлять прямо ко мне.

— Вот как всё получилось.

— Так сразу и надо было сказать.

Истина замялась.

— Я собиралась. Но вы начали кричать, побежали к пациенту и велели принести ведро воды. Я просто не успела объяснить.

Я правда так сделал? Похоже на то.

— Ладно. Главное, что всё закончилось нормально.

Кайлас — тот, у кого разорвалась селезёнка. Айрес — этот пациент. Пока не подготовят гипсовую повязку, на ногу ему поставили шину. Сам гипс сделать здесь можно, но материалы обещали подготовить только к завтра.

— Обычно после турнира каждый год привозят нескольких пострадавших. А в этот раз, похоже, никто не останется с серьёзными последствиями. Наверняка все будут довольны.

Наверное. Я прислонился к стене. Истина просто села на пол. Устал. Когда разберёмся с этими двумя пациентами, надо хотя бы немного полежать.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Сегодня в отделении снова было тихо. То есть обычный покой: крики, хаос, разрушение и смерть. Но ситуация всё-таки постепенно стабилизировалась. Пациентов с простудой отправим домой с рассветом. Пострадавшим на турнире, похоже, придётся задержаться ещё день-два. Хотя нет.

Тот, у кого повреждено ахиллово сухожилие, сможет уйти, как только подготовим гипсовую повязку. А Кайлас после удаления селезёнки останется ещё на несколько дней.

— Как пациент?

— Стабильно. Слежу, чтобы в области операции не появилось воспаление.

— Не появилось?

Истина покачала головой. По лицу, правда, было видно: её интересует что-то ещё.

— Профессор… а как вы вообще поняли, что было с теми травмированными пациентами? Откуда знали, как их лечить?

Как понял? Если собираешься лечить людей, приходится знать болезни. А что ещё делать? Истина склонила голову. Я немного подумал.

— Когда я учился в университете, один профессор рассказывал нам, что вид змеи можно определить по форме зубов.

— Ого. Даже такое бывает?

— И кто-то из студентов спросил: «Нам что, ради работы врачом ещё и змей по зубам различать надо?»

— Логично.

— Я и сам не умею определять змей по зубам. И грибы по одному описанию внешности тоже не различу. Разве человек способен всё это удержать в голове?

Но дело не в этом.

— А если однажды к тебе привезут человека, которого укусила неизвестная змея? Откуда ты знаешь, что такого никогда не случится?

Может случиться. А может, и нет.

— Смысл был вот в чём.

— Нужно знать всё?

Профессор, который меня учил, сказал иначе. «Можно и не знать. Но если не знаешь, из-за этого однажды кто-то может умереть».

— Если пациент умрёт, это не обязательно будет твоей виной. И невозможно запомнить каждую мелочь на свете. Но если дополнительное знание однажды позволит спасти хотя бы одного человека…

Не хочу звучать сентиментально. Просто так оно и работает. Нужно знать. Не знаешь — выясни. Других вариантов нет.

— Понятно.

— Болезни, с которыми часто сталкиваешься или вполне можешь столкнуться, нужно знать как можно лучше. После травмы падает давление — думай о внутреннем кровотечении. При внутреннем кровотечении чаще всего повреждены печень или селезёнка. Селезёнка находится слева под рёбрами. И её можно удалить.

Примерно так я и рассуждал.

— Сложно.

— Сложно.

Ничего не поделаешь. Делаем то, что можем.

— Я вот, например, заранее не подумал сделать тонометр. Поэтому и с этим пациентом пришлось выкручиваться, чтобы хотя бы примерно понять давление.

Точнее, мне раньше даже не приходило в голову, что здесь вообще можно собрать нормальный прибор для его измерения. Но без него неудобно.

— А что такое давление?

— Что?

Истина смотрела совершенно искренне. Я знал, что здесь нет тонометров. Но не подозревал, что она вообще не знает понятия артериального давления. Подождите. А какую тогда теорию кровообращения здесь считают правильной? Что принимали до открытия циркуляции крови? Я ведь когда-то знал. Теперь не помню. Кажется, считалось, что кровь образуется в печени?

— Как что? Давление, с которым кровь течёт по сосудам.

Вот ещё одна вещь, которую я упустил. Внутреннее кровотечение. Падение давления. Потеря сознания из-за недостатка кровотока. Вся эта цепочка имеет смысл только если человек понимает, что кровь циркулирует. Истина этого не знала. Значит, половина моих объяснений во время прошлой операции для неё звучала как бессвязный бред. Я долго молчал, потом спросил:

— Истина. А как ты вообще представляешь, где образуется кровь и куда потом девается?

— Э-э… Наверное, кровь создаётся в печени и потом расходится по всему телу?

А. Точно. До открытия кровообращения учёные следовали представлениям Галена — римского врача и философа. Считалось, что кровь образуется, распространяется по телу, а затем расходуется тканями. С точки зрения современного человека это кажется странным. Но у людей той эпохи не было способа увидеть капилляры. Ткани и правда могли казаться чем-то вроде губки, которая впитывает кровь.

Так что сама логика не совсем нелепая. Просто если посмотреть с помощью более совершенных методов, выясняется, что всё устроено иначе. Доказательств можно привести много. Посчитать объём кровотока. Увидеть капилляры под микроскопом. Вот ведь. Научное сообщество ещё даже не отошло от наших бактерий. Если сейчас снова собрать конференцию или позвать профессоров, разговор опять сведётся к ним. Другого выхода, пожалуй, нет.

Расскажу об этом как можно большему числу людей на обычных занятиях и постараюсь быстрее подготовить демонстрацию. Дел внезапно стало ещё больше.

— Позже сходим в одно место.

— Куда?

Когда состояние пациентов окончательно стабилизируется, мне понадобится кое-что для следующего занятия. Похоже, пришло время наконец достать это.

— Сначала закончим в отделении. Потом пойдём.

— Хорошо.

Турнир сейчас не главная проблема. Как только эти двое станут немного стабильнее, я объясню Истине, что такое давление, и начну делать тонометр.

Медицинским исследованиям нужны тела умерших. Ничего не поделаешь. Человек, который ни разу не вскрывал труп, не должен впервые открывать человеческое тело уже у живого пациента. Да и назначать лечение тому, чего никогда не видел собственными глазами, не лучшая идея. К тому же тела нужны не только для обучения. Иногда без них невозможно провести нормальный эксперимент.

Из известных примеров — история, когда американские военные использовали пожертвованные тела для испытаний защитного снаряжения от взрывов, а потом это попало в новости. Но это к делу не относится.

— А это… чей вообще труп?

— Понятия не имею.

— Откуда он взялся?

Мы находились в подземелье Академии. На столе лежало человеческое тело. Мы с Истиной стояли над ним в масках чумных докторов.

— На месте казней продавали.

— И его можно было просто купить?

Я кивнул.

— Почему тебя всё так интересует? Продавали — я и купил. Сам подробностей не знаю.

— Профессор, когда вы говорите, что купили человеческий труп, у человека обычно возникает несколько вопросов.

Взял на всякий случай. Кстати, последние несколько дней на тело накладывали сохраняющую магию.

— С этим ведь всё нормально?

Честно говоря, не уверен. Имперские законы могут быть какими угодно, но возможность купить труп почти как матрас всё равно кажется подозрительной. Может, мне продали только потому, что я врач?

— Ладно. Сначала осмотрим.

В подвал я принёс несколько вёдер воды и стеклянные сосуды со спиртом. План простой: извлечь органы, законсервировать их в алкоголе и потом использовать как учебные препараты. Главное сейчас — строение и функция.

— Начинаем.

Я взял скальпель. Интересно, на занятие труп в аудиторию не понесёшь. Значит, студентов придётся спускать сюда? Тоже звучит странно. Пока сосредоточимся на Истине. Сначала нужно научить и убедить её. Я поднял пилу.

— Истина, где находится сердце?

— В центре грудной клетки.

— Верно. Отсюда и досюда идут рёбра. Разрежем грудную клетку и достанем сердце. Ты работаешь с другой стороны. Осторожно.

Истина подавила рвотный позыв, приложила пилу возле ключицы и начала пилить. В современной больнице для этого использовали инструмент, больше похожий на тяжёлые ножницы по металлу. Хруст. Хруст. Ломались рёбра.

— Уф…

В прошлой жизни получить тело для обучения было непросто. Здесь, оказывается, достаточно заплатить. Хоть какой-то плюс. Минус в другом. Учебные тела, которые я видел в современной больнице, были прекрасно законсервированы. Это — нет. Внутри кое-где скопилась кровь. Нервы и другие тонкие ткани уже начали разлагаться, поэтому часть мелких структур мы можем просто не увидеть. Впрочем.

Грудная клетка открыта. Я закончил работу большими ножницами и полностью снял переднюю часть грудной стенки. Лёгкие и сердце оказались перед нами.

— Вот сердце. Доставай.

Истина взяла скальпель, перерезала крупные сосуды и осторожно извлекла сердце.

— Теперь промой водой.

Сгустки крови мешают рассматривать структуру. Истина молча промыла орган. Тёмно-красные сгустки смыло в таз.

— Структура и функция. Помнишь?

— Да.

— Сколько крупных отверстий?

— Э-э… Четыре.

Верно. К ним подходят аорта, полая вена, лёгочная артерия и лёгочная вена. Полая вена, конечно, разделяется на верхнюю и нижнюю, но крупных путей всё равно можно выделить четыре. Главное здесь другое. Сердце — не просто место, откуда кровь выходит. Кровь сюда возвращается. Она не расходуется тканями. Она движется по кругу.

— Что можно понять, просто посмотрев на сердце?

— Пока не знаю.

Истина медленно повертела орган в руках.

— Тогда скажи: какое оно на ощупь?

— Очень плотное.

За клювастой маской глаза Истины сузились. Похоже, она всё ещё не понимала, к чему я веду. Ничего. Пойдём медленно.

— Дай сюда.

Я взял сердце у неё из рук. Посмотрим. Начать стоит с аортального клапана.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta

Смерть, тела и целители. Иногда мне приходит в голову одна мысль. В больницу множество людей приходит умирать, а мы провожаем их в последний путь. В этом смысле от проводников в загробный мир мы отличаемся не так уж сильно. Сегодняшняя работа тоже была продолжением этой роли. Только на этот раз перед нами был уже не пациент, а человек, чей путь закончился раньше. Вскрытие.

Истина склонила голову.

— Истина, я ведь уже говорил: строение тесно связано с функцией. Посмотри на входы крупных сосудов. Видишь вот эти складки?

Речь шла о клапанах в местах соединения сердца с крупными сосудами.

— Вижу.

— Тогда подумай: в какую сторону такая структура мешает течь крови?

Истина осторожно коснулась клапана пальцем в перчатке. По лицу было видно, что пока не понимает.

— Подождите… Этот открывается внутрь, значит, мешает жидкости выходить. А этот, наоборот, открывается наружу, поэтому… А!

Кровь движется только в одном направлении.

— Теперь понимаешь, что я имею в виду, когда говорю, что кровь течёт?

— Удивительно.

Есть вещи, которые невозможно понять, пока не увидишь своими глазами. Если разобраться в строении сердца, его функция становится куда очевиднее. Артерия на ощупь толще вены. Можно просунуть палец под клапан или налить немного воды и сразу увидеть, почему клапан работает только в одну сторону.

Да и само сердце на ощупь необычное. Одна из самых выносливых мышц человеческого тела — при жизни она не отдыхает ни секунды. Но вернёмся к делу. Два крупных пути, по которым жидкость входит, и два, по которым выходит. Из одного только строения уже можно предположить: сердце не создаёт кровь и не просто отправляет её в ткани. Оно гонит её по кругу.

Я вернул сердце Истине.

— Видишь четыре камеры? Две поменьше, куда кровь входит, и две покрупнее, откуда выходит.

— Вижу.

— Разрежь. Нужно посмотреть внутрь.

Истина взяла нож и раскрыла сердце. Мы открыли левый желудочек. Стали видны митральный и аортальный клапаны. Главное — направление. Разумеется, устроены они противоположно друг другу.

— Смотри. Митральный клапан пропускает кровь только внутрь желудочка. А аортальный — только наружу.

Если раскрыть левый желудочек, видно и сам митральный клапан: его створки соединены со стенкой плотными тяжами, похожими на крепкие связки. Значит, нагрузка на них большая.

— Если совсем просто: сколько крови в сердце вошло, столько из него и выйдет.

— М-м.

— Идея, что кровь где-то там просто «расходуется», может казаться здравой, пока сердце не вскроешь. А после вскрытия она уже не очень сходится с устройством органа.

— Вот как…

Хотя именно это сейчас считалось научной нормой. Понятие экспериментальной медицины здесь ещё толком не укоренилось. Куда естественнее казалась мысль, будто ткани просто «съедают» поступающую кровь. На деле всё иначе.

— Вспомни пульс. Или крупную рану. Кровь не стоит на месте — она идёт сильным потоком.

Вышедшая из сердца кровь в итоге возвращается обратно. По дороге меняется её состав, ткани получают питательные вещества и отдают продукты обмена, но сам принцип остаётся прежним.

— Значит, кровь идёт по сосудам через всё тело и возвращается в сердце. Если снова приложить сердце к месту в грудной клетке…

Мешали ещё не удалённые соединительные ткани. Ну да. На учебном вскрытии в прошлой жизни на такую работу уходили часы. Здесь за несколько минут всё аккуратно расчистить было невозможно. Я указал пальцем на дугу аорты. Истина проследила взглядом.

— Видишь?

— Да.

— Этот толстый и упругий сосуд сверху — аорта. Через неё кровь уходит ко всему телу. А обратно кровь возвращается по полым венам. Давление в них ниже, поэтому стенки тоньше. Есть верхняя полая вена и нижняя.

Всё равно видно плохо. Я вытер кончик перчатки салфеткой, а затем пальцами убрал вокруг верхней полой вены смешавшиеся кровь и соединительные ткани.

— Теперь?

— А… да.

— Проследи путь сосудов. Кровь возвращается к правому предсердию, оттуда идёт в правый желудочек, затем в лёгкие и после возвращается к левым отделам сердца, откуда всё началось.

Истина подняла руку, собираясь почесать голову. Я тут же шлёпнул её по запястью. Она замерла, посмотрела на перчатку и поняла. Всё в крови и жидкости из тела. Лезть такой рукой к волосам — плохая идея. Условия у нас, конечно, далеко не идеальные. На вскрытиях в моей прошлой жизни мы работали в одноразовых халатах, защитных щитках, масках и перчатках. Сейчас защита была куда примитивнее.

— Осторожнее.

— Поняла.

Истина снова посмотрела на сердце.

— То есть ваша теория кровообращения в том, что кровь проходит через лёгкие, затем через всё тело и возвращается обратно по крупным сосудам?

Не совсем. Кровообращение устроено тоньше.

— Малый и большой круг почти не смешиваются, если не считать самого сердца. Но в целом — да.

Истина нахмурилась.

— Мне кажется, на эту теорию будут нападать даже сильнее, чем на вашу теорию бактерий. Для людей она звучит очень непривычно. Жидкость, которая по трубкам движется по всему телу… почти как механизм.

— Правда?

— Я имею в виду, её будет трудно принять. Сейчас же считается, что тело — единая непрерывная система, а здоровье зависит от баланса её составляющих.

Кажется, я слышал о чём-то таком. Древняя теория, где болезни связывали с нарушением баланса составляющих организма. Четыре стихии, четыре жидкости тела. Да и слова вроде «сангвиник» и «меланхолик» выросли примерно из этой системы представлений.

— То есть ты думаешь, снова придётся спорить со всем научным сообществом?

Истина покачала головой.

— Не обязательно. Просто спор будет ещё жёстче, чем вокруг бактерий. С микробной теорией у вас хотя бы был практический и проверяемый результат в Лаписе…

А здесь пока такого нет. Понятно. Но и эту теорию невозможно просто отмахнуть: доказательств циркуляции крови очень много. Нужно лишь решить, как их подать. К тому же научное сообщество ещё не успело оправиться от бактерий. Половина исследователей наверняка до сих пор возится с микроскопами и красителями.

Если я прямо сейчас выйду и заявлю: «Всё, что вы знаете о крови, тоже неверно», не факт, что кто-то вообще станет слушать. Нужно дать им время.

— И всё же… мне кажется, вы и здесь правы.

— Почему?

— Вы искали у пациента давление. Значит, у вас есть способ численно оценивать, с какой силой или скоростью кровь движется внутри тела. А это значит…

Истина задумалась.

— Вы исходите из вещей, о существовании которых нынешняя Академия даже не подозревает.

— Не уверен, что всё настолько драматично.

— Для вас это, наверное, просто очевидность. Как «из муки делают хлеб».

Артериальное давление я бы не назвал знанием запредельного уровня. Но для Академии и нынешней науки действительно существовало много вещей, которые пока даже трудно вообразить. Значит, и новой теории кровообращения придётся дать время распространиться и пройти проверку. Научное сообщество не резиновое. Если через пару недель я снова принесу очередную статью, кто-нибудь обязательно скажет: «Опять? Да сколько можно?»

В прошлый раз такие уже были. Подождём хотя бы несколько дней. Проблема лишь в том, что статью о холере до сих пор тянут с окончательной публикацией. Хотя разве работы, которые могут прямо сейчас спасать людей, не должны выпускать быстрее? Я задумался, как объяснить Истине ещё один момент.

— Помнишь, как я проверял пульс тому пациенту?

— Да.

— По пульсации яремной вены можно примерно оценить венозное давление. А если на запястье прощупывается пульс на лучевой артерии, можно хотя бы приблизительно понять диапазон артериального давления.

Высота пульсации яремной вены относительно грудины позволяет оценить центральное венозное давление. А если на запястье уверенно прощупывается пульс, систолическое давление обычно не ниже примерно восьмидесяти. Кстати, в экстренной ситуации врачи часто проверяют пульс на шее — на сонной артерии его проще всего быстро найти.

Методы очень грубые. Но лучше иметь хоть приблизительную оценку, чем вообще ничего. Особенно в случае того пациента после удаления селезёнки. Удалять орган без достаточных оснований нельзя. Чем больше подтверждающих признаков, тем лучше. Я выдохнул.

— Заканчиваем. Истина, постарайся привести тело в порядок насколько возможно, а сердце положи в стеклянный сосуд со спиртом. Сохраним и потом покажем на занятии.

Тело, которое мы сегодня вскрывали, хранилось плохо. Внутри уже образовались сгустки крови, многие структуры просматривались отвратительно. Интересно, получится ли в следующий раз достать тело посвежее? Для занятия оно пригодилось бы гораздо больше. Хотя можно перевернуть сам подход. Зачем тащить тело в аудиторию?

Пусть студенты сами придут сюда. Достанем новое тело и проведём занятие прямо в подземелье. Надо подумать. Плюх! С плеском сердце опустилось в стеклянный сосуд. Ах да.

«Даритель тела» здесь не подходит. Он ведь ничего нам добровольно не дарил. Назвать его, что ли, посмертным вкладчиком в науку?

Истина всё ещё выглядела слегка неуютно, но уже держала стеклянный сосуд с сердцем обеими руками.

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta