· • -- ٠ ⋆.˚𓇼 ⋆.˚ ٠ -- • ·

Было время, когда русалка верила, что сможет спасти принца.

Комната насквозь пропахла солёной водой и рыбой. Этот тяжёлый запах въелся в отсыревшие стены, в старые доски пола и, казалось, даже в воздух, которым здесь приходилось дышать.

Русалка лежала, прижавшись к краю ванны, и с трудом втягивала воздух в лёгкие; каждый вдох сопровождался слабым свистом. Мужчина, одиноко сидевший в полумраке, долго и неподвижно смотрел на неё, погружённый в собственные мысли.

Мокрые чёрные волосы русалки рассыпались по груди тяжёлыми прядями и едва заметно поднимались вместе с каждым неровным вдохом, а высохшая на коже соль оставила белёсые следы, мерцавшие в скудном вечернем свете.

Иссиня-чёрный хвост едва помещался в старой ванне, настолько тесной, что даже ребёнку пришлось бы лежать в ней, поджав ноги. Время от времени хвост слабо вздрагивал, и тогда потрескавшаяся ванна жалобно поскрипывала, вторя покоробившимся половицам, а вода переливалась через выщербленный край и медленно растекалась по полу тёмными блестящими лужами.

Плотные шторы почти полностью скрывали старую деревянную раму, оставляя лишь узкую щель, сквозь которую внутрь просачивался свет. Тонкая полоска ложилась поперёк пола и постепенно меняла оттенок вместе с уходящим днём: сначала золотилась, затем наливалась тёплым красноватым цветом, а к вечеру становилась густо-багряной.

Лишь когда этот свет окончательно покраснел, русалка, всё это время лежавшая почти без движения, наконец открыла глаза. Дрогнули длинные ресницы, медленно поднялись веки, и она попыталась распрямить затёкшее тело, однако стоило немного изменить положение, как пол под ванной протяжно застонал.

Этот скрип вывел мужчину из оцепенения. Он поднялся, взял лежавшие рядом пузырёк и шприц, а затем без всяких раздумий опустился на колени слева от ванны, прямо в воду, успевшую натечь на пол. Русалка невольно подумала, что те, кому приходилось стирать его одежду, наверняка ненавидели эту привычку всей душой.

Её взгляд ненадолго остановился на тонкой игле, холодно блеснувшей в тусклом свете, после чего медленно прошёлся по комнате. Подгнившие доски, стены, проступившие пятнами плесени, грязная ванна с потрескавшейся эмалью, шприц, которым, судя по его виду, пользовались уже далеко не впервые, — всё вокруг было настолько далеко от чистоты и безопасности, насколько вообще возможно.

Но на что ещё ей теперь оставалось рассчитывать?

Чего-то подобного она ожидала ещё тогда, когда, рассекая хвостом толщу воды, поднималась к поверхности и оставляла позади привычный морской мир.

Их взгляды ненадолго встретились. Мужчина первым отвёл глаза, почти украдкой, будто её спокойный, слишком ясный взгляд оказался для него неприятнее любого упрёка. Русалка проследила за этим движением и попыталась заговорить, однако пересохшее горло не подчинилось, выпустив наружу лишь слабый хриплый выдох.

Она медленно провела языком по потрескавшимся губам, смочила их слюной и несколько раз сомкнула и разомкнула, пока они наконец не перестали болезненно липнуть друг к другу. Только после этого из горла вырвался тихий, надломленный голос:

— Куда делись остальные русалки?

Мужчина ответил почти сразу, не поднимая головы:

— Их всех уже продали.

Слова прозвучали слишком спокойно, почти буднично, и от этой обыденности становилось только тяжелее.

— И что с ними стало потом?

На этот вопрос мужчина уже не ответил, и повисшую между ними тишину нарушил лишь едва слышный звон — игла случайно коснулась края стеклянного пузырька. Русалка заметила, как в его глазах на краткий миг проступило нечто похожее на вину, однако стоило ему моргнуть, как это чувство бесследно исчезло, не успев укорениться глубже.

Впрочем, даже успев его заметить, она понимала, насколько мало эта вина значила. Она существовала где-то на поверхности, не меняла ни одного его поступка и не обладала достаточной силой, чтобы хоть чему-нибудь помешать, отчего невольно напоминала самого мужчину — такого же бессильного перед происходящим и давно привыкшего с ним мириться.

Русалка медленно вдохнула, чувствуя, как вместе с воздухом в лёгкие проникает тяжёлый запах соли. В нём ещё угадывалось далёкое напоминание о море, однако не было ни прохлады ветра, ни влажного запаха водорослей, ни свежести бескрайней воды — лишь застоявшаяся сырость и резкая едкая примесь, неприятно щипавшая в носу.

И всё же рассудок пока не изменял ей настолько, чтобы она позволила себе забыть об осторожности. Что бы ни происходило дальше, этому человеку совершенно не обязательно было знать, ради чего она на самом деле покинула море и поднялась на поверхность.

— Сколько обычно держат здесь таких, как я?

— Если задерживаются надолго, то не больше четырёх дней.

— А я-то думала…

Она так и не закончила фразу, позволив словам раствориться в тяжёлом сыром воздухе, а мужчина тем временем молча набрал лекарство в шприц. Желтоватая жидкость неспешно заполнила стеклянный цилиндр, после чего он отставил пузырёк в сторону и бережно взял русалку за левую руку, приподнимая её с осторожностью, которой сам, казалось, не замечал.

Белая рука безвольно поддалась его движению, а русалка всё это время продолжала смотреть на него удивительно ясными, чистыми глазами. Под этим безмолвным взглядом мужчина вдруг резко втянул воздух, словно на мгновение позабыл, как дышать, однако она вскоре отвернулась и устремила глаза на воду, тихо колыхавшуюся вокруг её хвоста.

Глядя на слабую рябь, русалка невольно вспомнила настоящее море — широкое, холодное, бескрайнее и живое, где вода никогда не знала неподвижности и свободно уходила далеко за горизонт. Рядом с ним тесная ванна казалась особенно жалкой, а заключённая в ней вода — почти мёртвой.

Когда игла проколола кожу, русалка медленно сомкнула веки, и мужчина успел увидеть, как яркая бирюза её глаз исчезает под тёмными ресницами, оставляя после себя едва ли не болезненно прекрасное воспоминание об оттенке, которого у человеческих глаз попросту не существовало.

· • -- ٠ ⋆.˚𓇼 ⋆.˚ ٠ -- • ·

В комнате, где спала русалка, стояла вязкая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь редким плеском воды. Поначалу даже этот негромкий звук раздражал мужчину, потому что всякий раз напоминал: теперь он здесь не один. Однако постепенно и к нему удалось привыкнуть.

Как обычно, мужчина долго сидел у окна, всматриваясь в узкую щель между плотно задёрнутыми шторами, за которой едва угадывался внешний мир. Лишь спустя некоторое время он отвёл взгляд и посмотрел в сторону ванны, где неподвижно лежала русалка.

Само осознание того, что теперь в этой тесной комнате вместе с ним дышит ещё одно живое существо, всякий раз отзывалось внутри странным, непривычным беспокойством. Ему не нравилось ни это ощущение, ни сама картина, которая невольно складывалась перед глазами: мужчина, женщина и ванна в одном тесном помещении, где невозможно отойти достаточно далеко, чтобы перестать чувствовать чужое присутствие.

С верхнего этажа мерно доносился скрип кровати, и мужчина с почти болезненным упорством сосредоточился на этом звуке, стараясь не позволить воспоминаниям подняться со дна памяти. Всё, что будила в нём эта тесная комната, он предпочёл бы навсегда оставить погребённым, однако даже посторонний шум не мог заглушить прошлое надолго.

Вскоре скрип наверху оборвался, и наступившая после него тишина показалась ещё тяжелее прежней. Мужчина помрачнел, хотя прекрасно понимал, что и сам этот звук едва ли мог напомнить о чём-нибудь хорошем, а затем устало подумал, что от подобных вещей всё равно никуда не деться.

Городские закоулки испокон веков принимали тех, кому было что скрывать и чего стыдиться. Сюда стекались люди, которым не находилось места среди тех, кто мог позволить себе жить открыто, спокойно и не оглядываться через плечо, опасаясь, что прошлое однажды настигнет их.

Он и сам давно принадлежал к их числу.

После изгнания выбирать ему особенно не пришлось, поэтому он оказался здесь — среди сырости, грязи и чужих тайн, где продолжал цепляться за жизнь единственным доступным способом, продавая всё живое, чему кто-нибудь был готов назначить цену.

Через эту комнату прошло столько существ, что их лица давно начали смешиваться в памяти, однако исход почти всегда был одинаков: рано или поздно они уходили, унося с собой ненависть к нему. Одни проклинали его вслух, не скрывая ни ярости, ни отчаяния, другие молчали, но смотрели так, что никаких слов уже не требовалось.

Перед его глазами сменилось бесчисленное множество «товаров», и он давно перестал утешать себя мыслью, будто всего лишь наблюдает со стороны, потому что прекрасно понимал: в происходящем он был таким же соучастником, как и остальные. Для тех, кто оказывался здесь, этого было достаточно, чтобы видеть в нём одного из виновников собственной участи.

Встречая эти обвиняющие взгляды раз за разом, мужчина всё чаще ловил себя на мрачной мысли, что весь смысл его существования, должно быть, сводится к одному — молча принимать чужую ненависть и упрёки.

Сколько бы людей ни появлялось в его жизни, всё неизменно заканчивалось одинаково — в конце концов каждый находил причину возложить вину именно на него.

Русалку он встретил впервые. Впервые понадобилась и ванна, до этого без всякой пользы стоявшая в стороне, и впервые перед ним оказалось существо, в глазах которого не было ни упрёка, ни ненависти, ни молчаливого проклятия.

В памяти вновь прозвучал её тихий вопрос:

«Куда делись остальные русалки?»

Он прекрасно знал ответ: всех их уже продали.

С того самого дня, когда его вытолкнули в городские закоулки, мужчина научился закрывать глаза почти на всё, что происходило вокруг, лишь бы хоть немного продлить собственную жизнь, хотя в глубине души прекрасно понимал, что и без того обречён умереть.

Иногда внутри всё же поднимался бессильный протест, и тогда он с отчаянным упрямством твердил себе:

«Все идут на что угодно, лишь бы остаться в живых, так почему мне нельзя поступать точно так же?»

И всё-таки даже в такие минуты он знал, что его случай немного отличается от остальных.

Впервые он увидел русалку вчера утром, когда комната утопала в особенно густом полумраке. Как обычно, мужчина сидел один и смотрел на закрытое шторами окно, за которым всё равно невозможно было ничего разглядеть, когда дверь внезапно приоткрылась ровно настолько, чтобы в образовавшийся проём с трудом мог протиснуться худой человек.

Через эту узкую щель в комнату без всяких церемоний швырнули русалку с иссиня-чёрным хвостом, бросив ему вслед короткий приказ:

— Присмотри за ней как следует.

Русалка с мокрым шлепком упала на пол и осталась неподвижно лежать на старых досках, а мужчина некоторое время лишь смотрел на неё, будто позабыв, что от него вообще требуется. Даже в почти полной темноте иссиня-чёрная чешуя тускло поблёскивала, а длинные чёрные волосы, мокрыми прядями рассыпавшиеся по полу, почему-то всё равно казались удивительно мягкими.

Лишь спустя несколько мгновений он опомнился и торопливо принялся наполнять ванну водой.

Когда мужчина подхватил русалку на руки, чтобы переложить её туда, холодное влажное тело безвольно легло ему на руки, и от этого прикосновения внутри что-то неприятно дрогнуло.

Уложив её в воду, он почти сразу выскочил из комнаты, раздобыл соль, растворил её и вылил получившийся раствор в ванну, рассудив, что существу, всю жизнь прожившему в море, непременно нужна солёная вода. Правда, от самой соли, которую ему удалось достать, исходил резкий едкий запах, совсем не похожий на свежий морской воздух.

Теперь, оглядываясь назад, мужчина и сам не мог понять, отчего действовал с такой отчаянной поспешностью. Наверняка немало людей смотрело на него с пренебрежением, пока он метался по всему зданию в насквозь промокшей одежде, облепившей тело, однако тогда ему не было до чужих взглядов никакого дела.

Разумеется, русалки считались существами настолько прекрасными и редкими, что любой человек сразу понял бы их ценность. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться: живую русалку можно продать за огромные деньги, тогда как мёртвая почти наверняка утратит большую часть стоимости.

Но чем больше мужчина вспоминал собственную суету, тем сильнее его преследовал один и тот же вопрос.

Почему он вообще прилагал столько усилий?

Зачем ему понадобилось специально искать соль, растворять её в воде и беспокоиться о том, хватит ли русалке воздуха?

Эта мысль настигла его прямо посреди беготни и заставила внезапно остановиться. Он застыл, почти не двигаясь, и долго смотрел сверху вниз на русалку, лежавшую в стороне, пока промокшая одежда, плотно прилипшая к коже, постепенно согревалась от тепла его тела. Почему-то именно эта влажная, уже почти тёплая ткань вызывала особенно неприятное ощущение, и, чувствуя её на себе, мужчина молча наблюдал за слабым мерцанием чешуи в полумраке.

Именно тогда русалка открыла глаза.

Они оказались яркими, прозрачными, бирюзовыми — того же оттенка, что море, которое он когда-то видел в самый жаркий летний день. Русалка посмотрела на него с такой странной ясностью, будто в её взгляде не было ни страха, ни обвинения, ни даже вопроса, а затем спокойно снова сомкнула веки.

В памяти сама собой всплыла старая сказка о русалке, которая спасла принца, едва не унесённого бурей под воду, полюбила его и в конце концов превратилась в морскую пену.

Мужчина упрямо убеждал себя, что любой человек, впервые встретив существо, знакомое с детства лишь по сказкам, растерялся бы точно так же, а значит, в его поведении не было ничего необычного. И всё же одновременно он с горькой насмешкой напоминал себе, что возраст, когда подобные небылицы ещё можно принимать всерьёз, давно остался позади.

Даже надтреснутый голос русалки звучал таинственно и непривычно, и мужчина снова вспомнил вопрос, который она задала ему этим тихим, почти иссушенным голосом:

«Сколько времени здесь обычно проводят?»

Для него самого ответ на подобный вопрос не имел значения. Товар он здесь или человек — оставаться в этом месте ему предстояло до самой смерти, и почему-то он старательно не позволял себе об этом забыть, раз за разом напоминая, что из этой комнаты ему не вырваться и однажды именно здесь всё закончится.

Под утро русалка снова открыла глаза.

Похоже, её организм постепенно привыкал к лекарству, потому что с каждым разом ей требовалось всё меньше времени, чтобы прийти в сознание. Затуманенный прежде взгляд понемногу прояснялся, сонная отрешённость отступала, и в бирюзовые глаза медленно возвращался живой свет.

Убедившись, что русалка окончательно очнулась, мужчина сразу отвернулся и снова уставился на скрытое шторами окно, однако она продолжала молча смотреть на него, причём делала это настолько естественно, будто вовсе не видела ничего странного в том, чтобы так долго разглядывать человека.

Лишь когда её взгляд наконец оторвался от него и начал медленно скользить по комнате, мужчина почувствовал неожиданное облегчение и невольно проследил за тем, что именно она рассматривает.

Комната была настолько тесной, что от одной стены до другой едва ли набралось бы пять шагов, а царивший повсюду беспорядок зрительно сжимал и без того крохотное пространство ещё сильнее. Когда-то прибитые к стенам полки давно обрушились, вещи беспорядочно валялись прямо на полу, а сломанный стул был оттащен в угол и брошен там за ненадобностью; куда ни посмотри, всё вокруг носило на себе следы долгого запустения и медленного разрушения.

К счастью, русалка ничего не спросила, однако её молчание почему-то не приносило облегчения. Неторопливый взгляд скользил по каждому углу комнаты, задерживался на сломанных вещах и осыпавшихся стенах, и чем дольше она смотрела, тем сильнее мужчине казалось, что на самом деле разглядывает она вовсе не убогое помещение, а его самого — такого же потрёпанного жизнью, заброшенного и сломленного, как всё, что его окружало.

Не желая и дальше терпеть это странное, почти невыносимое ощущение, мужчина решил, что проще всего будет снова погрузить русалку в сон, и протянул руку к пузырьку с лекарством, оставленному на подоконнике.

В этот момент она медленно выдохнула и чуть глубже опустилась в воду, отчего по тесной комнате прокатился протяжный плеск. Затем русалка слегка повернула голову и посмотрела на него, и, когда их взгляды встретились, рука мужчины едва заметно дрогнула.

Пальцы сами собой ослабли, стеклянный пузырёк выскользнул из ладони, с сухим стуком ударился о пол и покатился по старым доскам, расплескав остатки лекарства. Желтоватая жидкость растеклась по дереву тёмным влажным пятном, а мужчина ещё несколько мгновений неподвижно смотрел на неё, будто не сразу понял, что произошло.

Тяжело вздохнув, он по привычке хотел опуститься на стул, но лишь тогда вспомнил, что тот давно сломан и теперь бесполезно валяется в углу, поэтому направился к стоявшей в стороне кровати. Стоило ему сесть, как старый матрас жалобно заскрипел под его весом, и почти сразу ему ответил доносившийся сверху знакомый скрип другой кровати.

Этот звук не прекращался почти никогда и каждый раз неприятно, почти болезненно задевал что-то глубоко внутри, хотя мужчина давно научился делать вид, что подобные вещи его совершенно не касаются. Здесь было проще ко всему привыкнуть, чем позволить себе каждый раз чувствовать отвращение, жалость или страх, ведь иначе в этих закоулках невозможно было бы протянуть и нескольких дней.

Рано или поздно русалка тоже начнёт его винить.

Он не сомневался в этом, потому что слишком много раз видел, с какой лёгкостью люди отказывали в ценности тем, кто не принадлежал к человеческому роду, и слишком хорошо знал, во что превращалась чужая жизнь, едва человек решал, что имеет право назначить ей цену. Какой бы ясной и спокойной ни была сейчас бирюза её глаз, однажды в них всё равно появится то же выражение, которое он видел уже бесчисленное множество раз.

И тогда русалка посмотрит на него так же, как смотрели все остальные.