[[image:https://ranobelib.me/uploads/ranobe/275939/chapters/4602202/934471b8-d0fb-4aaf-8cfc-3c42d4ded2b8.jpg]]

Писк.

Ритмичный, раздражающий писк приборов — вот и всё, что осталось от моей первой жизни. Он то ускорялся, то сбивался, а я лежал и смотрел в белый больничный потолок, думая о страшно глупом: что на ноутбуке остался недописанный проект, а в холодильнике так и стоит нетронутый пудинг.

Меня зовут Акайо Судзуки. Точнее, звали. Мне было восемнадцать, я учился на третьем курсе колледжа на программиста и строил планы из трёх пунктов: стать фрилансером, хорошо зарабатывать и увидеть мир. Не успел выполнить ни одного.

Больное сердце, которое барахлило с самого детства, в тот день решило, что с него хватит. Писк слился в одну тонкую, протяжную ноту.

«Вот и всё, — успел подумать я. — Даже ошибку исправить не успел».

Тьма.

А потом я задышал.

Боль в груди исчезла. Просто взяла и испарилась, как будто её удалили командой. Вместо неё пришло мягкое тепло. Я открыл глаза и увидел не потолок палаты, а тяжёлый балдахин над огромной кроватью и резные каменные своды.

Я переродился.

Теперь меня зовут Джон, и я — младший сын герцога. В другом мире, в другом теле и, как выяснилось позже, в очень неудобном положении.

С того дня, как я открыл глаза в этом мире, прошло шесть лет.

— Сорок седьмая попытка, — пробормотал я, сидя на кровати, скрестив ноги. — Результат прежний: ноль.

Я честно закрыл глаза, честно «потянулся» к тому, что все вокруг называли маной, и честно ничего не почувствовал. Как будто пытался услышать звук в комнате, где нет воздуха.

Вздохнув, я посмотрел на зеркало в углу. Оттуда на меня глядел шестилетний мальчишка с тёмными волосами и тёмными глазами. Обычный. Слишком обычный для рода, где у каждого в жилах течёт кровь героя, а в глазах горит алое пламя.

Из-за этих глаз я иногда чувствовал себя подкидышем.

Первые годы слились в одно размытое пятно: младенческая колыбель, чужая речь, бесконечные няньки. К трём годам я худо-бедно начал понимать местный язык, а к шести добрался до огромной семейной библиотеки. Листая тяжёлые фолианты с историческими хрониками, я окончательно убедился: это не сон и не бред, а самый настоящий мир меча и магии.

Мы жили в Восточной империи Мид. Три века назад её основали четыре легендарных героя. Первый взошёл на императорский престол, а остальные трое стали великими герцогами. Наш род вёл начало от одного из них — Роана Леонхарда.

Наследие героя чувствовалось во всём. В роду действовало строгое правило: титул и владения получает первенец, независимо от пола. Поэтому наследницей была моя старшая сестра Селестия, которой недавно исполнилось десять. Тёмные волосы, алые глаза — родовая черта Леонхардов. Но дело было не только во внешности: она была гением. В десять лет Селестия побеждала в спарринге взрослых рыцарей и повелевала стихиями так легко, будто это были домашние питомцы.

А я…

Когда мне исполнилось четыре, придворный маг проверил мой дар, долго хмурился, а потом вынес вердикт: «Бездарен». Я не просто не умел колдовать. Я вообще не чувствовал ману. Для потомка великого героя это был позор.

Отец, герцог Валериан фон Леонхард, посмотрел на меня тогда так, будто в его безупречной коллекции обнаружилась трещина. Холодно, коротко и без слов. С того дня он практически перестал замечать моё существование.

Зато мама, герцогиня Элеонора, и Селестия будто решили любить меня за двоих. Мама, с нежными золотистыми волосами и мягкими голубыми глазами, часто обнимала меня и шептала, что я всё равно её любимый сын. А Селестия после тренировок первым делом прибегала ко мне и грозно обещала, что защитит своего «милого младшего братика» от кого угодно.

Семья меня любила. И именно поэтому было так больно.

Потому что я уже один раз прожил жизнь, в которой от меня ничего не зависело. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как сердце отсчитывает последние удары. Во второй раз я не собирался стать обузой для тех, кто меня любит.

Я не хотел снова быть бесполезным.

— Ну, баг так баг, — сказал я пустой комнате и спрыгнул с кровати.

В прошлой жизни я зарабатывал на хлеб кодом, а хороший программист не бросает проект только потому, что при первой сборке вылезла ошибка. Нужно просто найти причину.

Я погрузился в теорию магии и часами наблюдал за тренировками сестры. Постепенно меня осенило: магия у меня, возможно, есть. Проблема в другом. В прошлом мире её не существовало, и мой мозг просто не понимал, каково это — чувствовать новый орган или поток энергии внутри. Мне нужен был «мануал».

Дождавшись, пока Селестия закончит упражнения с мечом, я подошёл к ней.

— Сестра... А как это — чувствовать магию? — спросил я, глядя на неё снизу вверх. — Ты можешь объяснить, на что это похоже?

Селестия аккуратно убрала меч в ножны, задумалась, но почти сразу просияла.

— О, братик хочет узнать про магию! Так, подожди... — она приложила палец к губам и важно нахмурилась. — Ну, мана течёт по всему телу, прямо как кровь по венам.

— Как кровь? — переспросил я.

— Ага! А управляет ею разум. Мозг — главный центр. Ты концентрируешься, заставляешь ману сгущаться, например, в ладони... Смотри-смотри, вот так!

Она протянула руку и выпрямила пальцы. В ту же секунду над её ладонью с тихим шипением вспыхнул ровный, идеальный огненный шар. Сестра гордо вскинула подбородок, явно ожидая восхищения.

— Круто, — честно выдохнул я. — А огонь откуда берётся?

— Из воздуха, глупенький! — Селестия хихикнула. — В природе есть четыре базовых элемента: огонь, вода, земля и воздух. Свет и тьма — это отдельная история, про них потом расскажу, там всё сложно. Так вот, эти четыре элемента растворены в пространстве вокруг нас. Ты выпускаешь внутреннюю ману и даёшь чёткую команду, и твоя энергия соединяется с элементом снаружи. Вуаля! Получается огненный шар или водяной щит.

В её алых глазах плясали отблески пламени. Я впитывал каждое слово, будто это была важнейшая лекция в моей жизни, а в голове, привыкшей к коду, сама собой выстраивалась цепочка:

Внутренняя мана = переменная. Мозг = компилятор и функция. Внешний элемент = библиотека данных.

— Спасибо, сестра! — искренне выдохнул я.

Селестия погасила пламя, порывисто шагнула ко мне и крепко обняла, уткнувшись носом в мои тёмные волосы.

— Ну что ты, братик, я всегда рада помочь! — весело пробормотала она. — И даже если у тебя ничего не получится, не переживай. Я буду рядом и защищу тебя от всего на свете, обещаю!

Я улыбнулся, обнимая её в ответ. А про себя подумал: «Спасибо. Но защищать меня тебе придётся недолго».

Прошло несколько дней, потом ещё несколько. Я не выпускал из рук книги по теории магии и каждое утро шёл на тренировочную площадку, где рыцари отрабатывали удары и устраивали спарринги. Звон стали, резкие выкрики, песок из-под сапог... Я устраивался на краю площадки и смотрел во все глаза, стараясь запомнить каждое движение.

Просто смотреть мне быстро надоело. Раздобыв деревянный меч, больше похожий на палку, я стал повторять за рыцарями их стойки и удары. Руки у шестилетнего ребёнка слабые, и после первой же тренировки я еле дошёл до комнаты. Но останавливаться не собирался.

Вечерами я запирался у себя, садился на кровать, закрывал глаза и пытался нащупать ту самую ману. «Течёт по телу, как кровь по венам», — повторял я про себя. Я вслушивался в стук сердца, в пульс на запястье, в тепло, разбегающееся по пальцам... и ничего не чувствовал. Пусто, как в экране без сигнала.

Баги не исправляются за один вечер. Я упорно повторял упражнение день за днём, и так прошло несколько месяцев.

А потом, однажды вечером, я в очередной раз сел на кровать и, скорее от усталости, чем от надежды, мысленно произнёс:

«Инициализация».

Не знаю, почему именно это слово. Привычка. Так начинается любая программа.

И в абсолютной тишине моей головы что-то тихо, едва слышно щёлкнуло.

Не тепло. Не поток. Скорее звук, с которым запускается компилятор.

Я распахнул глаза. Сердце, то самое, ненадёжное, забилось быстрее.

Я не спал почти всю ночь.

Щелчок не повторился, но то, что он запустил, никуда не делось. Сначала это было похоже на едва уловимую вибрацию под рёбрами, как у ноутбука, который включили в соседней комнате. Я боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть её. Потом вибрация стала тонкой нитью тепла, нить поползла к плечам, к локтям, к кончикам пальцев... К рассвету я уже мог отличить её от пульса. Пульс — это толчки. Это было ровное течение.

Мана.

Настоящая, моя собственная. Не «возможно, есть», а есть.

— Получилось, — прошептал я пустой комнате и тут же зажал рот ладонью. Шёл пятый час утра, а я чуть не закричал от радости.

Завтрака я ждать не стал. Когда я влетел на тренировочную площадку, Селестия как раз разминалась с мечом, и мой крик «Сестра!» застал её посреди взмаха.

— Я почувствовал ману! Правда! Она течёт вот тут, и тут, и... — я махнул рукой, пытаясь показать всё сразу.

Меч выскользнул из её пальцев и воткнулся в песок.

— Правда?! — Селестия подлетела ко мне, схватила за плечи и затрясла так, что у меня клацнули зубы. — Правда-правда?! Братик, это же здорово! Я знала, я с самого начала знала, что ты не бездарный!

— Ты ничего такого не говорила, — выдавил я, пытаясь удержать голову на месте.

— Значит, думала! Очень громко! — Она подхватила меня и закружилась, смеясь, и я на секунду забыл, что внутри мне почти девятнадцать. — С этого дня тренируемся вместе! Я буду твоей наставницей, самой строгой на свете!

Строгой она, конечно, не была. Но старалась.

— Только предупреждаю, — серьёзно сказала Селестия, когда немного успокоилась, — чувствовать ману и управлять ею — разные вещи. Если выпустишь без контроля, она просто разбежится или обожжёт. Сначала учись удерживать её в теле.

Я кивнул. Программисту такое объяснять не нужно: знать, что у тебя есть переменная, ещё не значит уметь с ней работать.

— А что делать после? — спросил я. — Я пока не умею даже направить её в ладонь.

— Начни с меча, — Селестия подняла клинок и провела пальцем вдоль лезвия. — Рыцари так и поступают. Меч длинный, прямой, ему не нужна форма заклинания. Просто проводишь ману по руке и вкладываешь в удар. Научишься держать поток, тогда и до настоящих заклинаний дорастёшь.

Я мысленно усмехнулся. Сначала научиться передавать сигнал, а потом писать программы. Звучало разумно.

Так начались мои новые тренировки. Каждое утро мы с сестрой выходили на площадку: она с настоящим мечом, я с деревянным, больше похожим на палку. Я бил по воздуху, пытаясь провести тонкий поток маны по руке до самого кончика клинка и не потерять его по дороге. Поначалу он рвался и гас на полпути, и после каждой тренировки я валился с ног, будто пробежал марафон. Но с каждым днём нить держалась чуть дольше.

Через месяц я смог провести ману сквозь целый взмах от плеча до кончика меча.

Селестия, наблюдавшая за мной со скрещёнными руками, нахмурилась.

— Странно, — протянула она. — У новичков мана обычно прыгает: то густо, то пусто. А у тебя течёт ровно, как у взрослого мастера.

— Наверное, я просто очень сосредоточенный, — ответил я.

— Наверное, — кивнула она, всё ещё хмурясь, а потом улыбнулась. — Ладно, ещё сто взмахов!

Я застонал, но поднял палку. Магия мне пока не давалась, но путь к ней наконец появился.

Четыре года пролетели, как один длинный тренировочный день.

В то утро, когда Селестии исполнилось четырнадцать, к воротам поместья подали карету с гербом нашего рода. Сестре предстояло уехать в Императорскую академию, где пять лет учились потомки героев и самые одарённые юноши и девушки империи.

— Не смей перетруждаться, понял? — Селестия присела передо мной, сжала мои плечи и строго свела брови. — И ешь нормально. И письма читай. Я буду писать каждую неделю!

— Каждую неделю? — усмехнулся я. — Тебе же будет некогда.

— Для тебя найдётся время! — Она вдруг шмыгнула носом и отвернулась, изо всех сил делая вид, что в глаз попала пылинка. — Береги себя, братик.

— И ты, сестра.

Она обняла меня так крепко, будто хотела запомнить на все эти годы, а потом, не оглядываясь, запрыгнула в карету. Колёса прогрохотали по мощёной дороге, и двор опустел.

Два дня было непривычно тихо. Потом я взял меч и пошёл на площадку. Хандрить мне было некогда.

Мне исполнилось десять. С той ночи, когда внутри щёлкнуло, прошло четыре года, и за это время я научился главному: контролировать ману так, как хотел. Направлять, замедлять, сгущать, удерживать. Для настоящих магов это, наверное, пустяк. Для меня это было четыре года упрямства и сотни мокрых от пота рубашек.

По меркам прошлого мира здешняя цивилизация была не слишком развитой. Вместо заводов были мастерские, вместо электричества магические светильники, вместо учебников рукописные фолианты. Зато в магии и создании артефактов местные учёные продвинулись далеко.

И здесь мне крупно повезло. Я знал физику. Я мог использовать ману как инструмент, а знания из прошлой жизни как чертёж. Стоило представить, какие формулы получатся, если смешать местную магию с законами физики, как я не удержался и тихо хихикнул, как злодей из дешёвой манги.

Впрочем, сейчас было не до формул.

На вытоптанном песке тренировочной площадки возвышался валун ростом почти с меня и шириной в две мои спины. Я встал перед ним с облегчённым тренировочным мечом, выдохнул и закрыл глаза.

Мана течёт по телу. Концентрация. Точность.

Я направил поток от груди к плечу, по руке и в клинок. Не по всей длине: только в самую кромку лезвия, в линию тоньше волоса. Чем тоньше концентрация, тем чище разрез. Этому меня научили и книги, и сестра.

Первая форма рода Леонхард: Алый Разрез.

Меч прошёл по воздуху почти без звука. Раз, два, три...

Секунду ничего не происходило. Потом верхняя часть валуна медленно съехала вбок, раскололась и рассыпалась на ровные кубы, будто их выточили по линейке. Я подошёл ближе и провёл ладонью по срезу. Гладко, как полированный камень.

— Идеально, — выдохнул я и невольно улыбнулся.

Но это было только начало. Я отложил меч, поднял правую руку и сосредоточился на кончиках пальцев. Мана послушно собралась в них, сгустилась и вытянулась тонкой полупрозрачной нитью, дрожащей, как струна. Я заставил её висеть в воздухе, чуть изгибаться, тянуться...

Секунд через десять в голове зазвенело, пальцы похолодели, а колени стали ватными. Нить растаяла.

— Ух... — Я опустился на песок, глядя на дрожащие руки. Резерв почти опустел. — Это мой предел на сегодня.

Объём маны можно увеличивать, как мышцы: нагрузкой, терпением, временем. Но тело вмещает ману, как сосуд, и если растягивать его слишком быстро, он треснет. Моё тело было слишком юным, чтобы выдержать большее. Поэтому спешить было нельзя.

«Не прыгай выше головы, — напомнил я себе. — Баги не исправляют на скорую руку».

Я вытер пот, посмотрел на аккуратные кубы камня и улыбнулся. Через четыре года мне исполнится четырнадцать. Через четыре года я поступлю в Императорскую академию и снова увижу сестру.

А пока надо было подниматься и идти за водой.

Вечером длинный стол в обеденном зале казался пустым. Раньше его наполнял звонкий голос Селестии, а теперь слышался только стук столовых приборов.

Отец сидел во главе стола, прямой, как клинок, и, как всегда, просматривал какие-то бумаги, не прерывая еды. Мама сидела рядом со мной и время от времени подкладывала мне лучшие кусочки, будто я мог исчезнуть, если останусь голодным.

Мама знала, что я чувствую ману, с того самого дня, как это случилось. Знал и отец. Но четыре года тренировок были для них только словами, а мне хотелось показать.

— Мама, — сказал я, — хочешь кое-что увидеть?

— Конечно, милый.

Я положил вилку и протянул руку над скатертью. Мана послушно собралась в пальцах и вытянулась тонкой дрожащей нитью, повисшей над тарелкой. Она не рвалась, не гасла, не дрожала. Я держал её ровно, как натянутую струну: десять секунд, пятнадцать, двадцать...

Мама ахнула и прижала ладони ко рту. Её голубые глаза наполнились слезами.

— Джон... — прошептала она. — Как подумаю, что ещё четыре года назад ты...

Она не договорила, просто притянула меня к себе и крепко обняла, и я услышал, как бьётся её сердце.

За столом шелестнула бумага. Я поднял глаза. Отец смотрел на нить в моей руке. Секунду, может быть, две. Холодно, оценивающе, так смотрят на вещь в лавке, которую пока не решили купить.

— Вот как, — сказал он.

Тем же тоном, каким говорят о погоде. Потом снова опустил глаза к документам, доел свой ужин, поднялся, кивнул маме и вышел из зала. Ни слова больше.

Нить в моей руке дрогнула и растаяла.

— Не обижайся на отца, — тихо сказала мама, поглаживая меня по волосам. — У него много дел.

— Я не обижаюсь, — ответил я, и это было почти правдой.

В прошлой жизни мои родители тоже пропадали на работе с утра до ночи. Но они никогда не смотрели на меня так, будто я пустое место.

Ладно. Пусть не замечает.

Когда-нибудь обязательно заметит.

К одиннадцати годам я столкнулся с неприятной истиной: мана без заклинаний — это процессор без операционной системы. Греется, гудит, а толку никакого.

Заклинания, конечно, существовали. Но то, как их создавали в этом мире, повергало меня в тихий ужас.

— Просто представь огненный шар, — говорила Селестия, — и он появится.

Представь. Образ, настроение, вдохновение. Сестра как-то призналась в письме, что когда она злится, её шары выходят вдвое больше. Магия по настроению. Для программиста это звучало как функция, результат которой зависит от погоды за окном.

Ответ нашёлся в самом пыльном углу семейной библиотеки, среди трактатов по артефакторике. Там заклинания записывали формулами из рун и символов. Мастера заучивали их наизусть, как стихи, а на вопрос «почему это работает» только пожимали плечами: «Так написано в старых книгах».

Я листал страницу за страницей и чувствовал, как внутри разгорается знакомый азарт. Это была не магия. Это был легаси-код: работает, но никто не понимает как, и все боятся его трогать.

— Ничего, — пробормотал я. — Сейчас будем рефакторить.

Воздух был самым удобным материалом для первых опытов. Он вокруг везде, ничего искать не нужно. И, главное, воздух не пустота. Это газ, у которого есть давление, плотность и скорость. Школьная физика, и она вдруг могла стать магией.

Я завёл тетрадь и записывал всё на родном языке прошлой жизни. Никто в империи не разобрал бы там ни слова, и лучшей шифровки придумать было нельзя. На обложке я вывел: «Проект „Магия“. Версия 0.1».

Опыты я проводил в пустой оранжерее в дальнем конце сада, куда давно никто не заглядывал. Первая попытка: объём с кулак, давление втрое выше окружающего, направление вперёд. Я вытянул руку и выпустил ману...

Ничего. Ни ветерка.

— Библиотеку забыл подключить, — сообразил я и хлопнул себя по лбу. Внешний элемент не придёт сам: ману нужно связать с воздухом вокруг, как и объясняла Селестия.

Вторая попытка вышла гораздо успешнее. Точнее, слишком успешно.

Хлопок раздался такой, что в ушах зазвенело. Три стеклянные панели оранжереи разлетелись на осколки, а меня отбросило на спину, и я долго лежал, хватая ртом воздух и глядя на дыру в крыше.

— Давление, — выдохнул я. — Надо было снизить давление...

Ушло ещё несколько часов. Я пересчитывал параметры, правил записи, пробовал снова и снова. Руки дрожали, мана была на исходе, а на каменной скамье передо мной лежал единственный бедный лист, сорванный с оранжерейного куста.

Выдох. Тонкая струя сжатого воздуха сорвалась с ладони, подхватила лист, и он, чуть дрожа, поднялся над скамьёй, проплыл через всю оранжерею и мягко опустился мне прямо на ладонь.

Я замер.

Потом повторил. Лист снова поднялся, поплыл и опустился на ладонь. Третий раз, четвёртый. Десять раз подряд, один и тот же результат.

Не заклинание по настроению. Функция с параметрами, дающая каждый раз одно и то же.

— Хи-хи-хи, — тихо, зловеще хихикнул я и тут же испуганно оглянулся: не слышит ли кто.

Расход маны оказался заметно меньше, чем указывалось в книге для самого простого заклинания ветра. Результат скромнее: один листок. Зато стабильный и понятный.

Версия 0.1. Один листок, один шаг. Но с чего-то надо начинать.

Утром я пришёл в оранжерею с метлой и ведром, надеясь убрать следы преступления до того, как их заметят. Опоздал.

Старый садовник Йорген стоял посреди битого стекла, сдвинув шапку на затылок, и задумчиво разглядывал дыру в крыше. Он служил в поместье дольше, чем я жил на свете, и знал каждый куст в этом саду по имени.

— Сквозняк, — произнёс он наконец, не оборачиваясь.

— Сквозняк, — быстро согласился я.

— Сильный, видать. Три стекла выбил.

— Очень сильный.

Йорген неторопливо повернулся. Лицо у него было морщинистое и невозмутимое, как кора старого дуба, но в глазах пряталось что-то подозрительно похожее на смешинки.

— Молодой господин, если в следующий раз сквозняк надумает выбить стёкла, вы уж предупредите. Я хоть шляпу сниму, из уважения.

Я открыл рот, закрыл его и ощутил, как краснеют уши.

— Предупрежу, — выдавил я.

— Вот и славно, — кивнул старик и вручил мне вторую метлу. — А теперь подметайте. Сквозняки сами за собой не убирают.

С того дня оранжерея стала моей лабораторией, а Йорген — единственным человеком в поместье, который не задавал вопросов. Он только изредка подкладывал на скамью чистые тряпки и лишний кувшин воды. Когда твои эксперименты то и дело кончаются взрывом или пожаром, такие вещи ценишь куда больше, чем слова.

Они, как выяснилось, пригодились.

За следующие месяцы я исправил два десятка багов, и каждый обошёлся мне недёшево. «Водяная плёнка», призванная удерживать воду в форме тонкого купола, в первый раз превратилась в фонтан и затопила оранжерею по щиколотку. Во второй раз купол получился идеальным, но продержался ровно три секунды, после чего обрушился мне на голову. Над «искрой» я возился неделю: сначала она не зажигалась, потом зажигалась слишком хорошо и спалила мне левую бровь.

— Ожог первой степени, — констатировал я, разглядывая себя в тазике с водой. — Баг в условиях остановки.

Мама, увидев меня за ужином без брови, ахнула и спросила, что случилось. Я ответил, что неудачно подошёл к камину. Отец не поднял глаз от тарелки.

Зато к двенадцатой версии воздушного толчка я мог каждый раз сбивать с ветки конкретное яблоко, не задев соседнее.

Письма от Селестии приходили каждую неделю, как и было обещано. Их приносил один и тот же курьер, всегда с таким видом, будто доставляет государственные тайны.

«Дорогой братик! У меня потрясающие новости! Меня приняли в Орден академии вместе с принцем Максимилианом! Его Высочество очень сильный и очень вежливый, но на тренировках совсем не поддаётся. Мы уже дважды сходились в спарринге. Счёт один — один! (Я бы выиграла, если бы не поскользнулась.)

Ты ешь нормально?? Мама пишет, что ты опять забываешь про обед и сидишь в библиотеке до ночи! Ешь, слышишь?!

Ещё слухи: наследник герцога Кронберга (он твой ровесник!) уже на весь свет хвастается, что через три года сдаст вступительный экзамен лучше всех. Какой заносчивый! Надеюсь, ты его обгонишь!

А ещё мы с тобой будем учиться вместе целый год, потому что потом я выпущусь. Так что поступи с первого раза, хорошо?

Скучаю! Твоя самая строгая наставница».

На полях красовался корявый рисунок: человечек с мечом и подпись «Это я!».

Я читал её письма вечерами, лёжа в кровати, и каждый раз улыбался как дурак.

Отвечал я коротко: «Всё хорошо. Читаю. Тренируюсь». Про нить маны, про оранжерею и про тетрадь с формулами я не написал ни слова. Не потому, что не доверял сестре. Просто хотел увидеть её лицо, когда она увидит всё сама.

Слух о «бездарном сыне Леонхардов» к тому времени разошёлся по всей империи, и опровергать его я не спешил. Пусть думают что хотят.

Но в тот вечер, перечитывая строчку «Ты ешь нормально??», я вдруг замер.

Эту фразу я слышал в прошлой жизни каждый день. Мама писала мне сообщения, пока я учился в колледже и сидел над проектами до ночи. «Поел? Не засиживайся допоздна. Позвони, если что». Я отвечал «ага», «потом», «некогда» и откладывал телефон.

Они с отцом работали с утра до ночи, чтобы у меня было всё: учёба, ноутбук, возможность не думать о деньгах. Они ни разу не сказали мне «нет». А я мечтал только об одном: вырасти, заработать и вернуть им всё до последней копейки.

Не успел.

Они остались там. А я лежал в чужой кровати, в чужом теле и читал письма чужой сестры, которая писала те же слова.

Горло сдавило. Я перевернулся на спину и уставился в темноту.

Я не знал, как у них дела. Не знал, идёт ли там время. Не знал даже, существует ли ещё тот мир, откуда я пришёл. Но кое-что я знал точно. Если я попал сюда, значит, мир не один. Теория струн, многомировая интерпретация, параллельные вселенные: в прошлой жизни я читал об этом ради удовольствия. Красивые формулы, не подкреплённые экспериментом. Теперь же я сам был экспериментом, если, конечно, не считать, что я просто сошёл с ума.

А если есть другие миры, значит, между ними может существовать путь.

Теория. Только теория. Но я был программистом, а программист знает: если нужной функции нет, её надо написать.

— Должен быть путь назад, — прошептал я в темноту. — Даже если на это уйдут годы. Даже если века.

К двенадцати годам у меня накопилась целая тетрадь «функций»: воздушный толчок (версия 1.7), водяная плёнка, не дающая воде растекаться, и искра, поджигающая сухую траву строго на расстоянии вытянутой руки.

Расход маны падал, точность росла. Объём резерва тоже рос, но мучительно медленно, будто я наполнял бассейн чайной ложкой.

Именно эта медленность и сводила меня с ума.

После той ночи с письмами я не мог думать ни о чём другом. Если время в моём прежнем мире идёт так же, как здесь, то мама и отец с каждым днём становятся старше. Каждый день, потраченный на «плавный рост», был днём, украденным у них. Вслух я этого не говорил, но мысль сидела в голове, как заноза.

Поэтому однажды я нарушил собственное правило.

Идея была простой и красивой. Алый Разрез резал только то, чего касался клинок. Воздушный толчок бил только на расстоянии вытянутой руки. А если соединить? Пустить сжатый воздух вдоль кромки меча, чтобы удар долетал дальше клинка?

Я прикинул параметры в тетради, поставил на краю площадки соломенное чучело в десяти шагах и встал напротив.

Мана по руке. В клинок. Давление. Направление. Высвобождение.

Первая попытка оборвалась на полпути: резерв упал наполовину, а поток развалился. Вторая забрала ещё четверть. Я знал, что пора остановиться. Книги, сестра, собственный опыт твердили одно и то же: «Не прыгай выше головы».

— Ещё раз, — сказал я. — Последний.

Маны почти не осталось, и я выскребал из себя остатки, цепляясь за поток, как за обрывающуюся верёвку. Меч прошёл по воздуху, и тонкая невидимая линия ушла вперёд.

Чучело на мгновение замерло. Потом его верхняя часть аккуратно съехала вбок и упала на песок.

Получилось.

Я успел улыбнуться. На долю секунды в груди вспыхнуло торжество.

А потом пришла боль.

Не мышечная усталость. Грудь сдавило так, будто на неё положили камень. Та самая, старая, забытая боль: писк приборов, белый потолок, тонкая протяжная нота. Колени подогнулись, песок ударил в лицо, и мир погас.

Очнулся я в своей постели. За окном стояла ночь, а на краю кровати, уронив голову на сложенные руки, спала мама. Мою ладонь она не выпускала.

Я шевельнулся, и она тут же вскинула голову. Глаза у неё были красные, опухшие.

— Джон... — выдохнула она и прижала мою ладонь к своей щеке. — Слава богам...

— Мама, я...

— Лекарь сказал, что ты вычерпал себя до дна. — Голос у неё дрожал. — Мана, жизненные силы... Он сказал, что ещё чуть-чуть, и...

Она не договорила. Я не стал просить.

— Молчи. — Мама наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Мне всё равно, станешь ты великим магом или нет, слышишь? Мне не нужен герой. Мне нужен ты. Живой.

Я смотрел в потолок и не мог вымолвить ни слова.

Я думал, что спешу ради родителей, оставшихся в другом мире. А на самом деле ровно так же ранил ту, что сейчас сидела рядом. Две семьи, две матери, и ни одну из них я не имел права заставлять плакать.

Отец в те дни был в отъезде по делам герцогства. Не уверен, что он вообще узнал.

Утром, когда сил хватило, чтобы сесть, я открыл тетрадь и дописал на первой странице новое правило:

«Правило № 1. Резерв глубже последней четверти не трогать. Никогда».

Чуть ниже, немного подумав, я добавил:

«Вернуться живым — тоже условие задачи».

Мама, конечно, написала Селестии. Ответ пришёл через четыре дня и был толщиной с небольшую книгу.

«ДЖОН ФОН ЛЕОНХАРД!!!

Я пишу это на тренировке, поэтому почерк такой, а рука дрожит не от страха, а от злости! (Ладно, и от страха тоже.) Как ты мог?! Мама написала, что ты чуть не… Нет, я даже писать это не буду.

Слушай меня внимательно, младший братец. Если ты ещё раз так сделаешь, я приеду и сама тебя поколочу. Деревянным мечом. Ты знаешь, что я это умею. Я не шучу!

Принц спросил, почему у меня такое лицо. Я сказала, что у меня глупый младший брат. Он ответил, что у него тоже есть младшая сестра, и он меня понимает. Теперь мы друзья. Это твоя заслуга, так что можешь не извиняться.

Но извиниться всё равно надо. Письменно. На трёх страницах.

Твоя самая сердитая сестра.

P. S. Я люблю тебя. Не вздумай умирать».

На полях вместо человечка был нарисован маленький меч с очень сердитым лицом.

Извинение я написал на пяти страницах и ни слова из него не соврал.

Любой проект без плана обречён. Этому меня учили ещё в колледже: хороший проект начинается не с кода, а с плана.

После случившегося я сел и составил его: «дорожную карту» на два года, до четырнадцати лет. Три ветки.

Первая: тело. Ежедневные тренировки с мечом и осторожное наращивание резерва: каждый день чуть-чуть больше и ни капли сверх.

Вторая: теория. Письмо от сестры расставило всё по местам:

«Экзамен делится на две части: теорию (история империи, теория магии, основы артефакторики и математика) и практику. На практике оценивают не силу, а контроль, точность и скорость. За каждую часть по сто баллов. Тебе, с твоей маниакальной аккуратностью, это должно даваться легко!»

Третья: точность. Эту ветку я полюбил больше всех.

Силой я Селестию не догнал бы никогда. Зато контролем...

К тринадцати я мог протянуть нить маны сквозь ушко иглы с десяти шагов. Правда, только при абсолютной тишине и если никто не чихнёт. Однажды во время тренировки в саду чихнул старый Йорген, нить сорвалась, и я потом полчаса объяснял самому себе, что злиться на ни в чём не повинного старика бессмысленно.

Дни складывались в одну ровную линию. Утром меч. Днём библиотека и учебники. Вечером тетрадь и формулы. Мама ни разу не спросила, чем я занят, но каждый вечер молча ставила рядом чашку тёплого молока с мёдом.

Слуги шептались по углам: «Бедная герцогиня, такой позор...» Я делал вид, что не слышу. Низкие ожидания — лучший союзник, который только может быть у человека, собирающегося всех удивить.

Когда мне исполнилось тринадцать, пришло время подавать заявку на вступительный экзамен. Бумага требовала подписи главы рода.

Я стоял перед дверью отцовского кабинета, наверное, минут пять. В последний раз я был здесь много лет назад, ещё до вердикта придворного мага.

— Войди, — прозвучало изнутри.

Кабинет оказался таким же, как я помнил: высокие шкафы, огромная карта империи на стене, фамильный меч над камином. Отец сидел за столом и не поднял головы.

— Заявка на экзамен в академию, — сказал я и положил бумагу на край стола.

Он пробежал глазами строчки, взял перо и поставил подпись. Резко, размашисто, как удар клинка.

— Все потомки героев сдают этот экзамен. Такова традиция.

— Да, отец.

— Не позорь фамилию.

Я поклонился.

— Постараюсь.

Отец уже снова склонился над бумагами. Разговор был окончен.

Когда я закрыл за собой дверь, то вдруг обнаружил, что улыбаюсь. Впервые за долгие годы отец сказал мне хоть что-то, кроме безразличия. Пусть даже это было требование.

За месяц до дня рождения я в последний раз пришёл в оранжерею.

Стёкла в крыше давно сменили, хотя Йорген каждый раз ворчал, что «сквозняки в этом доме совсем распоясались». На каменной скамье по-прежнему лежал обожжённый с краю лист, тот самый, первый, который поднялся в воздух и опустился мне на ладонь. Я хранил его между страниц тетради.

— Уезжаете, — сказал Йорген, появившись в дверях с лейкой.

— Через месяц.

— В академию, значит. — Он помолчал и долго разглядывал горшок с фиалками, будто тот требовал срочного внимания. — Хорошее место. Умных там много. Будет с кем сквозняки обсуждать.

Я рассмеялся, и он тоже, коротко и сухо, как скрипнула старая дверь.

— Берегите себя, молодой господин, — добавил он уже серьёзно. — Я в вашу возню с этим садом не вмешивался, но видел, как вы возвращались оттуда не раз. Бледный, будто с того света. Так вот: не нужно быть первым везде. Бывает достаточно вернуться живым.

Я не нашёл, что ответить. Йорген сунул мне в руки маленький горшочек с чахлым побегом.

— Это розмарин. Он неприхотливый. Полейте раз в неделю, и будет вам напоминание о доме.

Побег я потом всю дорогу бережно держал на коленях.

Утром в день моего четырнадцатилетия я долго стоял перед зеркалом.

Из него смотрел высокий худой подросток с тёмными волосами и тёмными глазами. Алый цвет так и не пришёл. Я давно перестал ждать чуда: подкидыш так подкидыш.

Зато в зеркале отражался человек, который успел пройти путь от «бездарен» до тетради с формулами, от шатающегося ребёнка с палкой до мальчишки, способного рассечь валун на кубики и провести нить маны сквозь ушко иглы.

И кое-кого ещё. Человека, который в темноте шептал: «Должен быть путь назад».

Внизу меня ждал пирог, возле которого стояла мама. Она держала в руках свёрток.

— С днём рождения, милый.

В свёртке оказался дорожный плащ из тёмной плотной ткани. На подкладке был вышит герб Леонхардов, а чуть в стороне, неумело, но с любовью, маленький золотой цветок.

— Я шила его по вечерам, — призналась мама и смущённо улыбнулась. — Получилось не очень ровно.

— Он идеальный, — сказал я, и это была чистая правда.

Мама обняла меня так крепко, что я услышал, как бьётся её сердце, и её слёзы намочили мне плечо.

— Пиши мне, — прошептала она. — И ешь, слышишь? И не перетруждайся...

— Ты говоришь, как Селестия, — усмехнулся я.

— Потому что мы обе тебя любим, — ответила мама и отпустила меня.

Отец, как всегда, уехал накануне по делам герцогства. Я не удивился. Почти.

Карета тронулась, и поместье Леонхардов начало медленно уменьшаться за окном. Я смотрел в заднее стекло, пока последняя башня не скрылась за деревьями. У ворот одинокая фигурка в шапке махала мне рукой, а чуть дальше стояла мама и прижимала ладонь ко рту.

Я откинулся на сиденье. Горшочек с розмарином покачивался у меня на коленях.

Дорога заняла три дня. На первую ночь мы остановились в придорожной гостинице, где под низким потолком густо пахло жареным луком и дымом. Хозяин, широкоплечий усач, подал мне похлёбку и без любопытства разглядел мой плащ с гербом.

— Леонхард, значит. В академию?

— На экзамен.

— Ага. Скоро их там много съедется. — Он поставил на стол кружку. — Вон, купцы вчера говорили, в этом году на вступительный сразу четверо потомков героев. Принцесса Изольда, наследники Эшенвальда и Кронберга, ну и вы, выходит.

— Все четверо сразу? — переспросил я.

— Так заведено: в год, когда у всех подросшие. Говорят, наследник Кронберга, Ульрих, всем растрезвонил, что займёт первое место. Гордый мальчишка. — Он усмехнулся в усы. — А про вас-то, простите за прямоту, больше слухи другие. Мол, сын герцога, да без дара.

Я зачерпнул ложкой похлёбку и улыбнулся.

— Слухам иногда полезно не верить.

— Да я что, — хозяин пожал плечами. — Мне всё одно, лишь бы платили.

В ту ночь я долго лежал на жёсткой койке и слушал, как за стеной кто-то храпит. Завтра мне предстояло увидеть сестру. Послезавтра — экзамен. Тетрадь лежала под подушкой, и я с удивлением заметил, что совсем не боюсь.

Не из-за уверенности в себе. Просто четырнадцать лет назад я уже умирал, и с тех пор всё остальное казалось не таким страшным.

Я развернул последнее письмо Селестии:

«Жду тебя у ворот академии! Я договорилась с привратником, чтобы он пропустил тебя без экзамена. Шучу! Не договорилась. Но ты всё равно пройдёшь! Я так по тебе соскучилась, что стала тренироваться на пять минут меньше. (Нет, неправда. Я стала тренироваться ещё усерднее. Но скучала очень!)

Твоя сестра».

Я улыбнулся, сложил письмо и убрал его в карман.

На третий день дорога вывела карету из густого леса на открытый холм. Кучер придержал лошадей, и я высунулся в окно.

Четырнадцать лет назад я открыл глаза под каменными сводами и не знал, зачем. Теперь знал. Где-то там, за стеной миров, ждали мама и отец, которым я так и не успел сказать главное. И я собирался вернуться. Не знал, сколько на это уйдёт времени и какой ценой. Но собирался.

Внизу, в долине, раскинулся огромный город, а над ним, на скалистом уступе, поднимались белые башни Императорской академии. Шпили, тонкие и острые, как иглы, были воткнуты в закатное небо, и в последних лучах солнца они горели золотом.

Я достал тетрадь, перевернул страницу и вывел первую строку нового проекта:

«Академия. Версия 1.0».

У ворот академии меня ждал не тот, кого я ожидал увидеть.

Вместо Селестии, которая обещала встретить меня лично, перед кованой аркой стоял паренёк в тёмно-синей форме с серебряной нашивкой Ордена на плече. Он окинул меня взглядом, сверился с запиской в руке и спросил:

— Джон фон Леонхард?

— Это я.

— Вам письмо от госпожи Селестии.

Я развернул листок. Почерк у сестры был такой, будто она писала на бегу, одной рукой придерживая меч.

«Братик, прости-прости-прости! Принц вызвал весь Орден на срочный сбор, а когда Максимилиан вызывает, ослушаться нельзя. (Он очень вежливый, но очень страшный, когда сердится!) Увидимся после экзамена! Обязательно! Я приду в зал и буду кричать так, что ты меня услышишь. Или лучше не надо кричать. Но я буду там в мыслях!

Не нервничай и поешь! Твоя сестра».

Я невольно улыбнулся и убрал письмо в карман.

— Экзамен в западном крыле, — добавил посыльный, указывая рукой вглубь двора. — Следуйте за указателями.

Указатели не понадобились. Поток людей нёс меня, как река щепку.

Императорская академия оказалась именно такой, какой я представлял её по книжным гравюрам: огромной, белокаменной и неприлично фэнтезийной.

Широкие лестницы вели вверх по склону холма. Над внутренним двором парили в воздухе сотни крошечных светящихся шаров, и по их дрожащему свету можно было читать надписи на стенах. По дорожкам шагали группы студентов в форме, и у каждого на груди блестел знак отличия. Где-то справа с лёгким хлопком вспыхнул огонь, и кто-то громко засмеялся. Под аркой старшекурсники тренировали заклинание ветра, подбрасывая в воздух чьи-то шапки.

Я шёл, задрав голову, и чувствовал себя героем детской сказки, которому показали волшебный замок.

Мир меча и магии, — подумал я. — Настоящий. Не мои книги, не мой сад. Настоящий.

Но по мере того как я шагал вглубь двора, волшебство потихоньку выцветало. Слишком уж отчётливо мне вспоминался вчерашний день.

У городских ворот нашу карету задержала длинная повозка с решётчатым кузовом. В ней сидели люди. Человек двадцать, взрослые и дети, с тусклыми пустыми глазами и железными ошейниками на шеях. Конвоир лениво подгонял лошадей кнутом, а привратник, не отрывая глаз от бумаг, равнодушно поставил печать: «Партия для аукциона. Пошлина уплачена».

Я думал, что ослышался. Потом спросил кучера.

— Рабы, молодой господин, — пожал плечами тот. — Обычное дело. Закон разрешает.

Закон разрешает.

Я тогда отвернулся и промолчал. А теперь, стоя посреди этого сияющего двора, с мерцающими огоньками над головой и белокаменными башнями, вдруг почувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается.

Красиво. Но красота была построена на чьих-то плечах.

Я мотнул головой, отгоняя мысли. Не сейчас. Сейчас у меня экзамен.

Зал для вступительных испытаний оказался огромным амфитеатром с рядами скамей, поднимающихся к высоким сводам. Внизу, на каменном полу, выстроились парты и деревянные стойки для практических заданий. Сквозь витражные окна на скамьи падали пятна красного, синего и золотого света.

Мест хватало на несколько сотен человек, и почти все были уже заняты. Первогодки шумели, шептались, нервно смеялись. Кто-то лихорадочно листал конспекты. Кто-то, наоборот, откинулся на спинку и с нарочитой небрежностью разглядывал потолок.

Я нашёл пустое место в одном из верхних рядов, у колонны, сел и принялся осматриваться. В конце концов, сидеть и ждать экзаменатора можно было с пользой.

Первым, кого я заметил, оказался наследник герцога Кронберга.

Узнать его было нетрудно. Селестия в письмах описывала его вполне точно: «заносчивый, как павлин». Высокий для своих лет мальчик с пепельно-светлыми волосами и холодными серыми глазами, одетый в форму, которая сидела на нём как влитая. Он вальяжно развалился на скамье в третьем ряду, вытянув ноги, и лениво оглядывал зал взглядом человека, который уже заранее решил, что всё здесь ему принадлежит. По бокам от него устроились двое приятелей, одинаково выпрямленные и одинаково заискивающе улыбающиеся.

Ульрих фон Кронберг, — подумал я. — Вот ты какой.

Чуть левее, в самом центре зала, собралась целая толпа. Девочки и мальчики в дорогих плащах теснились вокруг одного места на скамье, кто-то подавал ей воду, кто-то ловил каждое слово и смеялся над каждой шуткой. Сама виновница суеты, девочка с золотистыми волосами, заплетёнными в сложную косу, и янтарными глазами, вежливо улыбалась и кивала, слушая сразу четверых.

Принцесса Изольда, — понял я. — Младшая сестра наследного принца. Окружена так плотно, что к ней и воздух не пробьётся.

И наконец, чуть в стороне от всех, в одиночестве сидела ещё одна девочка.

Она была моей ровесницей. Серебристые волосы до плеч, спокойное лицо без единой улыбки, прямая спина. На коленях лежала книга в тёмном переплёте, и она читала, не поднимая глаз. Подойти к ней пытались дважды: сначала какой-то юноша с важным видом, потом две девочки. Она не удостоила ни тех, ни других даже взглядом. Просто перевернула страницу.

Эвелина фон Эшенвальд, — подумал я. — Ну да, такое лицо сложно перепутать.

Все четверо были здесь. Четыре наследника героев, четыре фамилии из учебников. Только вот пятому, то есть мне, на этой сцене места, кажется, пока не отводилось.

Я хмыкнул и отвернулся к окну, собираясь потратить оставшееся время на повторение конспектов.

И тут услышал смех.

Смеялись внизу, в стороне от «звёздного» ряда, у одной из боковых парт. Громко, с нарочитой развязностью, так смеются люди, которые хотят, чтобы их слышали.

Я скосил глаза и увидел.

Посреди ряда, прижавшись спиной к стене, стоял худенький мальчик. Такой же примерно возраста, как и я, но на вид слабее и ниже. Тёмно-русые волосы, выцветшая серая куртка, давно заштопанная на локтях, чистые, но стоптанные башмаки. У него не было герба на груди. Вообще никаких знаков, только маленькая оловянная пряжка на ремне.

Простолюдин. Это читалось в каждой детали, как печать на документе.

Перед ним с самым довольным видом стояли двое мальчишек в безупречных аристократических камзолах. Первый, коренастый, с лоснящимся лицом, держал в руке потрёпанную тетрадь и вертел её, как игрушку. Второй, тонкий и длинноносый, подпирал стену рядом и ухмылялся.

— Что это у нас такое? — протянул коренастый и демонстративно раскрыл тетрадь. — «Задачи по геометрии и счёту»? Ты что, правда собираешься это решать? В императорской академии? Ты хоть знаешь, куда пришёл?

— Отдайте, пожалуйста, — тихо сказал мальчик. Голос у него не дрожал, но руки, сжатые в кулаки, побелели в костяшках. — Это не ваше.

— Не наше? — коренастый картинно приподнял брови и оглянулся на приятеля. — Слышал, Дитмар? Он нам объясняет, что наше, а что не наше.

— Дерзкий, — хмыкнул тот, которого назвали Дитмаром. — Давай проверим, что за чудо тут написано.

Он вырвал тетрадь, пролистнул несколько страниц и скривился.

— Каракули. Руки у тебя из чего растут, червяк?

— Я переписал это от руки в деревенской библиотеке, — упрямо сказал мальчик. Его щёки пылали. — Три месяца переписывал. Верните.

— Три месяца, — повторил коренастый и расхохотался. — Слушай, Дитмар, он три месяца копировал бумажки! Вот ведь труженик!

— Может, ему лучше вернуться в свою грязную деревню и поковыряться в огороде? — лениво добавил Дитмар. — Академия не для таких.

Эти слова упали в зал, как камень в воду.

Я огляделся. Вокруг были десятки людей. Кто-то отвернулся, будто ничего не замечал. Кто-то неловко усмехнулся. Кто-то наблюдал с любопытством, как за уличным представлением. Девочки рядом с принцессой на секунду замерли, потом смущённо переглянулись и вернулись к своему разговору.

Никто не двинулся с места.

А ещё через ряд, развалившись на скамье, с довольной улыбкой наблюдал за происходящим Ульрих фон Кронберг. Не вмешиваясь, не одёргивая приятелей, просто наслаждаясь зрелищем, как зритель в театре.

Мальчик побледнел. Тетрадь была в руках у Дитмара, и тот, помахав ею в воздухе, собрался было швырнуть её на пол.

— Ну-ка...

— Хватит.

Слово вырвалось само.

Я не планировал вмешиваться. Честно.

Пока шёл вниз по ступеням, в голове лихорадочно крутилась одна и та же мысль: «Не лезь. Ты не герой. Ты приехал сюда за одним: сдать экзамен и выжить. Это не твоё дело».

Только ноги почему-то продолжали идти.

Я остановился в паре шагов от них и посмотрел на того, кто держал тетрадь.

— Эй. Отдайте его вещь.

Они обернулись.

Коренастый и Дитмар уставились на меня с одинаковым недоумением. Пауза длилась секунду, потом с лица Дитмара сползла ухмылка, а в глазах появился неприятный блеск.

— А это ещё кто?

— Хм? — Ульрих фон Кронберг, который до сих пор лениво наблюдал со своего места, поднялся и неторопливо подошёл. Коренастый Гельмут и длинноносый Дитмар расступились, давая ему дорогу. Он смерил меня взглядом, от ботинок до макушки, и приподнял бровь. — Ты вообще кто такой?

Прежде чем я успел открыть рот, Дитмар вдруг прищурился и показал пальцем на мой плащ.

— Подожди... Этот герб. Золотой цветок на чёрном поле. Тёмные волосы и тёмные глаза. — Он обернулся к Ульриху и расплылся в мерзкой улыбке. — Это не сын ли герцога Леонхарда?

Ульрих фыркнул. Потом усмехнулся шире, и в серых глазах заблестел неприкрытый интерес.

— А-а-а, понятно. Значит, ты тот самый никчёмный сын герцога, которого даже магия не признала, — протянул он и громко рассмеялся. — Хах-ха-ха! Вот это встреча!

Смех подхватили приятели. Секунду спустя зал, до этого притихший, заполнился шёпотом.

Леонхард. Тот самый? Бездарный? Не может быть...

Я чувствовал на себе сотни взглядов. Любопытных, насмешливых, брезгливых. Взгляд принцессы, которая впервые за всё это время перестала улыбаться. Тяжёлый, изучающий взгляд откуда-то слева.

Лицо моё оставалось спокойным. Это я умел. Четыре года с отцом научат чему угодно.

А вот внутри всё кипело.

Какая же мерзость, — думал я, глядя, как довольно скалятся эти мальчишки. — Им по четырнадцать, а ведут себя так, будто весь мир их собственность.

В этом мире существовала иерархия, и аристократы мерили людей не по поступкам, а по крови. Простолюдины для них были чем-то вроде мебели: можно пнуть, можно выбросить, можно не заметить. А где-то за стенами этого сверкающего двора на железных цепях сидели люди, которых закон разрешал продавать и покупать.

Я думал, что этот мир окажется радужным и добрым, — мрачно усмехнулся я про себя. — Все эти замки, волшебные огни, потомки легендарных героев. Но стоило выехать за ворота поместья, и вот тебе, пожалуйста: рабство по закону, дети, которые считают других людей мусором, и весь мир делает вид, что так и надо. А ведь потомки героев, те самые, что должны оберегать этот мир, пальцем о палец не ударили.

Впрочем, это был не мой вопрос. Я не герой. Я пришёл сюда за одним: найти путь домой. Нечего прыгать выше головы.

Тогда какого чёрта я сейчас стою здесь и смотрю на этих троих так, словно собираюсь...

— Что, молчишь? — Ульрих шагнул ближе, и его лицо оказалось совсем рядом. — Бездарный не только в магии, но и в словах? Или от страха язык проглотил?

— Нет, — спокойно сказал я. — Просто думаю, как вежливо попросить тебя ещё раз вернуть тетрадь.

В зале кто-то тихо ахнул.

Улыбка Ульриха на мгновение дрогнула. Потом на лице появилось выражение, какое бывает у человека, которому вместо ожидаемого мышонка показали зубы.

— Повтори, — тихо проговорил он.

Я открыл рот.

Идея в голове была простая и очень глупая. Бросить вызов. Назначить дуэль после экзамена, на тренировочной площадке, при всех. В конце концов, я не бездарь. У меня есть мана, я владею магией и могу почти на равных сражаться с сестрой, которую в академии считают вторым сильнейшим учеником после принца. Но всё равно не стану драться с такими малолетками в полную силу. Показать этому самодовольному гордецу...

И в этот момент массивные двери зала с грохотом распахнулись.

— Всем занять свои места!

Голос был низкий, сухой и привычный к тому, чтобы его слушались. В зал широкими шагами вошёл седой мужчина в тёмно-зелёной мантии, с жёстким лицом и тростью, постукивающей по каменному полу. За ним следовали двое помощников с толстыми папками.

Магистр-экзаменатор.

Эффект был мгновенным. Шёпот стих, как будто его срезали ножом. Первогодки засуетились, торопливо рассаживаясь по местам. Двое приятелей Ульриха мигом отступили от нас на пару шагов.

— Дитмар, — коротко бросил Ульрих, не отводя от меня серых глаз.

Тот, помедлив, швырнул тетрадь на ближайшую парту. Она проехалась по дереву и остановилась прямо у ног мальчика-простолюдина.

— Мы ещё поговорим, Леонхард, — тихо сказал Ульрих, и в его голосе, тихом, как лезвие, не было и следа недавней весёлости. — После экзамена. Не вздумай исчезнуть.

Он развернулся и пошёл к своему месту, не торопясь, как человек, у которого впереди много времени.

Я выдохнул. Только сейчас заметил, что стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони.

Чудом пронесло, — подумал я. — Или не пронесло, а только отложилось.

— Спасибо.

Я обернулся. Мальчик, прижимая к груди тетрадь, смотрел на меня снизу вверх. Глаза у него были тёмно-карие, усталые, как у человека, которого слишком давно учили не просить и не ждать. Он замялся, будто хотел сказать что-то ещё, но слов не нашёл. Потом неловко кивнул и поспешил на своё место.

На потёртой обложке тетради крупными корявыми буквами было выведено: «Финн Хольц».

Я вернулся на своё место у колонны и сел, всё ещё чувствуя, как колотится сердце.

Только когда магистр начал зачитывать правила, я вдруг ощутил на себе чей-то взгляд. Не насмешливый и не любопытный. Холодный, спокойный и изучающий.

Эвелина фон Эшенвальд сидела всё там же, с книгой на коленях. Но впервые за всё время она подняла голову и смотрела прямо на меня. Секунду, другую. Потом, не меняя выражения лица, снова опустила глаза к странице.

А в первом ряду, окружённая своими приближёнными, принцесса Изольда, не улыбаясь, тихо что-то спросила у соседки и снова повернулась в мою сторону.

Отлично, — устало подумал я. — Я ещё даже ни одной задачи не решил, а на меня уже смотрят сразу три из четырёх наследников.

Тетрадь с надписью «Академия. Версия 1.0» лежала на коленях. Я открыл её на чистой странице и вывел первую строчку:

«Правило № 2. Не лезть в чужие драки».

Подумал секунду. Вздохнул. И приписал ниже, мелко-мелко:

«(Не получилось)».