Тетрадь Поздравлений shinobury Скучающему Рюку, богу Поздравлений, не хватает горячей яблочной шарлотки с корицей. Ломка толкает его уронить на Токио Тетрадь. Сорок секунд — и тот, чьё имя вписано, испытывает смертельный гиперкатарсис: сердце рвётся от эндорфинов, раскаяние бьёт маниакальным припадком, либо паническая попытка осчастливить ближнего ведёт к нелепой гибели. Лайт Ягами — лицеист с идеальной репутацией, сын начальника полиции, социопат, который морозит окружающих льдом. Его убеждение: день рождения 28 февраля стоит над всем календарём. Он решает навязанным экстазом выжечь преступность и объявляет себя Богом Нового Мира. Город погружается в гротеск: кающиеся уголовники рисуют торты жиром, сводки полны жертв серпантина. Карателя в сети зовут Кирой — в этом имени звенят Killer и мишурный блеск. Против такого бога выступает L — детектив-затворник, поборник меланхолии и экзистенциальной тоски. Он требует права не есть торт. Дуэль умов, где цена ошибки — жизнь: пожизненное заключение или летальная доза счастья. ==================== Перерождение именинника Том I. Тоска именинника Глава 1. Перерождение именинника Из служебного блокнота патрульного Тоты Мацуды: «28 ноября. 16:40. Дождь идет третий день. Ботинки промокли насквозь. В отделе опять кто-то принес торт и съел его без меня. Записываю, чтобы не забыть: до моего дня рождения четырнадцатого декабря осталось шестнадцать дней. Записываю, потому что больше никто об этом не вспомнит». Там, где кончается небо, простирается пустыня цвета пепла и старой глазури. Ветра в ней не бывает. Время застыло, точно остывший чай. Из серого песка сиротливо торчат кости, похожие на бисквитные коржи, позабытые в раскаленной духовке на добрую сотню лет. Над этими костями восседают боги поздравлений. Они расположились кружком на гребне окаменевшей дюны и коротали вечность за игрой. Вместо фишек у них служили черепа, и на каждый был нахлобучен картонный колпак с полинявшими звездами. Когда-то эти колпаки были праздничными, но теперь бумага выгорела, резинки безнадежно растянулись, и черепа походили на запоздалых гостей, засидевшихся на чужой унылой вечеринке. — Твой ход, — проскрипел один из богов. Голос его напоминал скрежет тупого ножа по пустой тарелке. Рюк не ответил. Он сидел чуть поодаль, вглядываясь сквозь пепельный провал туда, где под слоями тяжелых облаков мерцал человеческий мир. Этот мир лучился огнями: окнами домов, неоновыми вывесками, фарами бегущих машин и огоньками свечей на тортах. С головокружительной высоты все они сливались в одну исполинскую именинную композицию, где ни одна свеча не гасла. — Рюк, ты снова смотришь вниз? — Скучно, — протянул Рюк и осклабился в длинной, неприлично широкой улыбке. — Здесь невыносимо скучно. Мы никого не поздравляем. Только спим, режемся в кости и ждем, пока кто-нибудь вспомнит, зачем мы вообще существуем. — Поздравлять людей? Но зачем? Им и так весело. Рюк поднялся во весь рост. Его кожистые, рваные крылья, напоминающие упаковочную бумагу, которую в спешке раздирали нетерпеливые детские руки, медленно расправились за спиной. За поясом у него покоилась тетрадь. Вторая. Он добыл ее не совсем честным путем, но в мире богов поздравлений честность давным-давно вышла из обихода вместе с самим чувством праздника. — Им вовсе не весело, — возразил Рюк. — Им только кажется. А это совершенно разные вещи. И он разжал когтистые пальцы. Токио встретил этот день без малейшей надежды. Дождь зарядил с самого утра — мелкий, промозглый, колючий. Он не столько падал, сколько висел в воздухе, словно неотправленное сообщение. Усталый город отражался в лужах дважды: один раз по-настоящему, а второй — перевернутым и еще более измученным. В классе старшей школы Дайкоку царила духота, пахло влажными шерстяными куртками. Учитель замер у доски, держа распечатку на вытянутой руке, точно священный свиток. — Мессенджер «Макс», — декламировал он с той подчеркнутой торжественностью, с которой в былые времена читали оды. — Это не просто мобильное приложение. Это ваш дом, ваша семья, ваше все. Повторяйте за мной: скачай. — Скачай, — нестройным хором отозвался класс. — Пользуйся. — Пользуйся. — Боготвори. На этом слове ученики запнулись, но преподаватель окинул их столь грозным взглядом, что сорок притихших голосов все же выдохнули: — Боготвори... Лайт Ягами не повторял за всеми. Он сидел у окна, безукоризненно прямой, с идеальным узлом форменного галстука, и молча смотрел на струи дождя. Его тетради лежали строго под прямым углом к краю парты. Ручки были выстроены по ранжиру. В его телефоне не стоял мессенджер «Макс», зато был подробный календарь с днями рождения абсолютно всех одноклассников, учителей, соседей по лестничной клетке и, на всякий случай, всех сотрудников полицейского участка, где служил его отец. Лайт по праву считался лучшим учеником префектуры. Он был вежлив до той пугающей степени, которая невольно вызывала у окружающих глухое беспокойство. И он ни разу в жизни не забыл поздравить человека. При этом Лайт смертельно скучал. «Этот мир безнадежно черств, — размышлял он, наблюдая за медленно ползущими по стеклу каплями. — Черств, как забытый бисквит под засохшей пленкой. Люди проходят мимо, забывая сказать элементарное спасибо. Толкаются в метро. Грубят продавцам. Забывают поздравить собственных матерей, а затем искренне недоумевают, отчего вокруг так холодно». Он бросил взгляд на экран телефона. До двадцать восьмого февраля оставалось девяносто два дня. Каждый год в эту дату Лайт просыпался ровно в пять утра и лежал без движения, чутко вслушиваясь в тишину квартиры. Он ждал стука в дверь. Каждый год родные приходили: мама, сестра, порой даже отец. Но в те сорок секунд между пробуждением и первым робким стуком Лайт успевал пережить свой личный конец света. А вдруг в этот раз забудут? Внезапно за окном мелькнуло нечто черное. Это была не птица — птицы так не падают. Небольшой плотный прямоугольник летел строго вертикально, словно рассекая пустоту без малейшего сопротивления воздуха. Предмет рухнул на школьный газон, утонув в мокрой траве, и замер. Никто, кроме Лайта, этого не заметил. После занятий он подошел к находке не сразу. Выждал, пока школьный двор окончательно опустеет. Сделал вид, будто поправляет туфли. Огляделся по сторонам. И лишь убедившись, что остался один, наклонился за предметом. Обложка оказалась черной, матовой и слегка бархатистой на ощупь, точно коробка из-под дорогого шоколада. В центре белыми буквами с изящными завитушками, выведенными с поразительным старанием, красовалась надпись: «BIRTHDAY NOTE». Чуть ниже, мелким аккуратным шрифтом на японском, пояснялось: «Тетрадь поздравлений». Лайт открыл первую страницу. Правила пользования: «Человек, чье имя будет вписано в эту тетрадь, непременно будет поздравлен. Тетрадь не сработает, если пишущий не держит в памяти лицо поздравляемого. Таким образом, тезки не пострадают от ошибки. Если в течение сорока секунд после внесения имени указать повод, поздравление исполнится в точности с предписанием. Если повод не указан, адресата настигнет внезапный и всепоглощающий приступ сердечности. После фиксации повода у автора остается ровно шесть минут и сорок секунд на то, чтобы подробно описать сценарий торжества и все обстоятельства вручения подарка». Лайт захлопнул тетрадь и взглянул на хмурое свинцовое небо. — Какая глупость, — вслух произнес он с кривой усмешкой. — Чей-то дурацкий розыгрыш. Дурной тон. Он швырнул тетрадь обратно в траву и зашагал прочь. Однако, отойдя буквально на пару метров, вдруг замер как вкопанный. «А что, если в этом есть хоть доля правды?» — шевельнулась шальная мысль. Лайт обернулся, подобрал тетрадь во второй раз и быстро спрятал ее в школьную сумку. Дома встретило привычное тепло. Мать, Сатико Ягами, в прихожей первым делом осведомилась об успеваемости. Услышав о высшем балле за контрольную, она расцвела так, словно ей только что преподнесли роскошный букет. Сестра Саю сидела в гостиной перед телевизором, увлеченная очередным шоу айдолов. Отца не было — он редко возвращался со службы раньше полуночи. Лайт поднялся к себе, запер замок и опустился за рабочий стол. Его комната являла собой царство безупречного порядка. Книги на полках были выстроены строго по высоте корешков, учебники разложены по предметам. Вдоль дальней стены громоздились аккуратные стопки открыток — сотни, тысячи карточек, тщательно рассортированных по месяцам года. Январь, февраль, март... На каждой виднелся бумажный стикер с пометками: «Кодзи Мураками, сосед снизу, 3 апреля, разводит карпов»; «Учительница Сато, 19 июня, терпеть не может розовый цвет»; «Таксист, подвозивший маму: имени не знаю, родился где-то в августе». Лайт положил черную тетрадь прямо по центру столешницы и щелкнул кнопкой маленького телевизора. Обычные новости: дожди, дорожные заторы. И вдруг экстренное сообщение: в детском саду района Синдзюку мужчина, вооруженный ножом, захватил воспитателей и шестерых малышей. Здание окружили отряды полиции. Личность преступника установлена — Куро Отохарада, ранее судимый рецидивист. На экране возник мутный снимок из картотеки: злобное небритое лицо с потухшим взглядом человека, дошедшего до предела усталости. Лайт перевел взгляд с экрана на тетрадь, а затем снова на снимок. «Это обычная шутка, — убеждал себя юноша. — Бессмысленная мистификация. Но если это розыгрыш, ничего дурного не произойдет. А значит, я совершенно ничем не рискую». Он раскрыл блокнот, взял любимую ручку и твердой рукой, безупречным каллиграфическим почерком вывел: «Куро Отохарада». Секундная стрелка наручных часов заскользила с мучительной медлительностью. Тридцать секунд. Тридцать пять. Сорок. Тишина. Лайт с облегчением выдохнул и потянулся к тетради, чтобы закрыть ее, как вдруг диктор в студии осекся на полуслове, прижал ладонь к уху и произнес изменившимся, дрогнувшим голосом: — Срочное сообщение... Заложники только что освобождены! Повторяю, все дети целы. По словам представителей полиции, преступник неожиданно выронил оружие, издал нечленораздельный крик и сломя голову бросился в коридор. Очевидцы утверждают, что он кричал... прошу прощения, цитирую дословно: «Я же опаздываю на торт!» Картинка сменилась любительской съемкой спецназа. Коридор детского сада, рисунки жирафов на голубых стенах, распахнутые двери крошечной детской уборной. На кафельном полу, нелепо подогнув ноги, лежал сам Куро Отохарада. Под подошвой его ботинка темнела раздавленная кожура банана, оставшаяся после детского полдника. Мужчина уперся лбом в низкую фаянсовую раковину и крепко, безмятежно спал. На лице рецидивиста блуждала блаженная детская улыбка. А вокруг него по мокрой плитке было рассыпано разноцветное конфетти. Откуда оно взялось в туалетной комнате, никто из оцепления объяснить не смог. — Он жив? — послышался приглушенный голос за кадром. — Дышит. Набил изрядную шишку, не более. Но он... он улыбается во сне. И бормочет: «Обязательно со свечками...» Лайт бережно отложил ручку. Пальцы мелко дрожали. «Простое совпадение, — приказал он себе. — Сорок секунд... Случайность, не более». Но с этого вечера покой покинул его. Два дня Лайт не притрагивался к тетради. Он исправно посещал уроки, ходил на курсы, безукоризненно отвечал у доски и привычно улыбался. Внутри же без устали работал холодный аналитический ум, методично отсекая нелепые гипотезы: галлюцинация, искусный розыгрыш, редчайшее стечение обстоятельств? С каждой минутой эти объяснения казались все более беспомощными. На третий день случай подвернулся сам собой. Возвращаясь поздно вечером с подготовительных курсов, Лайт заметил неладное возле круглосуточного магазина. В мутных зеленоватых отблесках витрины блестел мокрый асфальт. У края дороги стоял тяжелый мотоцикл с хромированными трубами, вокруг которого крутились трое парней в кожаных куртках. Один из них, рослый и наглый, держал за локоть испуганную девушку, не позволяя ей вырваться. — Да брось ломаться, — гремел он на всю улицу с той развязной уверенностью, которая свойственна уличным хулиганам. — Прокатимся с ветерком! Что, не нравлюсь? Да от меня все девчонки в округе без ума! — Отпустите, пожалуйста... — «Пожалуйста»! — заржал парень, оглядываясь на приятелей. — Слыхали? Вежливая какая! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой? Я — Такуо Сибуимару! Здесь любая бродячая собака меня уважает! Лайт замер в густой тени автобусного павильона. Он вглядывался в черты лица Сибуимару так, словно решал сложнейшую геометрическую теорему. Имя прозвучало четко. Лицо превосходно освещено неоновой вывеской. Все условия соблюдены. Прикрыв колени полой длинного пальто, Лайт достал тетрадь и быстро записал: «Такуо Сибуимару». Затем, выдержав короткую паузу и помня о правиле указания повода, торопливо приписал чуть ниже: «Внезапно вспоминает, что сегодня день рождения его родной бабушки. Испытывает глубокое раскаяние за свое поведение. Отпускает девушку, вежливо перед ней извиняется и на полной скорости мчится за тортом, пока кондитерская лавка не закрылась на ночь». Юноша перечитал написанное. Ни тени злого умысла, ни капли вреда. Только искренняя забота, вежливость и сладкий подарок. Взгляд на циферблат. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сибуимару мгновенно застыл. Пальцы его разжались сами собой. Он поглядел на девушку с таким ошеломлением, словно увидел ее впервые в жизни. Дерзкие черты лица вдруг разгладились, сделавшись растерянными и жалобными, как у внезапно разбуженного ребенка. — Бабушка... — прохрипел хулиган, хватаясь за ворот куртки. — Чего заклинило, Такуо? — удивился приятель. — У нее же юбилей... Восемьдесят лет! — Глаза парня моментально налились слезами. — А я... я даже не набрал ее номер. Годами не звоню! Какой же я... — Он повернулся к перепуганной школьнице и отвесил ей глубокий, комичный поклон. — Простите меня великодушно! Умоляю, простите! Я чудовище, а не внук! Мне срочно нужен праздничный торт! Скорее за тортом! Он одним махом запрыгнул в седло мотоцикла. Мотор взревел на всю улицу, заставив дружков шарахнуться в сторону. — Такуо, ты сдурел?! Куда тебя несет?! — В кондитерскую, она работает до десяти! — донеслось сквозь грохот выхлопной трубы. — Бабуля обожает клубничный с кремом! Мотоцикл сорвался с места. Лайт наблюдал за происходящим не отрываясь. Он видел, как байк на огромной скорости вылетает на перекресток. Видел, как переднее колесо внезапно наезжает на длинную ленту блестящего розового серпантина, невесть откуда взявшуюся на сыром асфальте. Мотоцикл повело в сторону — плавно, почти грациозно. И в то же мгновение из-за угла неторопливо и неотвратимо вынырнул белоснежный автофургон. На борту машины красовался нарисованный торт и яркая надпись: «Сладкие мечты. Взбитые сливки оптом». Раздался звук, который еще долго отдавался в ушах Лайта. Это был грандиозный, влажный шлепок, словно десятиэтажный свадебный торт сбросили с крыши на мостовую. Задние створки фургона распахнулись от удара. Сибуимару буквально утонул внутри в густом белоснежном облаке. Нежная пена медленно осела на асфальт, покрыла кузов фургона, тротуар и оцепеневших приятелей байкера. Повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением холостого хода. Пожилой шофер в помятом поварском колпаке сидел в кабине, вцепившись в баранку и не в силах закрыть рот. Из сугроба белых сливок торчали только пыльные мотоциклетные ботинки. Они слабо шевельнулись, и из глубины кондитерской массы раздался приглушенный, абсолютно счастливый вздох: — Главное... чтобы с клубникой... Лайт стоял в круглосуточном, побелев как мел. — Я же просто велел ему купить торт... — прошептал он пересохшими губами. — Всего лишь купить торт! Он резко развернулся и зашагал прочь, срываясь на быстрый шаг, переходящий в бег. Сердце колотилось в горле. Первым порывом было вернуться, помочь, вытащить незадачливого внука из кондитерского плена, промыть ему глаза, дождаться скорой помощи. Но вой сирен уже приближался со стороны района Сибуя. Лайт отчетливо понимал: останься он там, и станет главным подозреваемым. Хотя подозреваемым в чем? В том, что принудил хулигана поздравить свою бабушку? «Тетрадь действительно работает, — лихорадочно думал он, поднимаясь к себе в комнату. — Она подлинная. Но люди... люди катастрофически неуклюжи! Я дал человеку шанс проявить доброту, а он едва не захлебнулся во взбитых сливках. Я предоставил все для простого счастья, а он не совладал с управлением. Выходит, предписания нужно формулировать точнее. Предусматривать малейшую деталь. Брать абсолютный контроль на себя». Спустя пять дней, третьего декабря, в комнате Лайта стояла идеальная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пера. Тетрадь заполнилась уже на треть. Почерк оставался безупречным. Имена юноша черпал из криминальных хроник, вечерних новостей и городских форумов, где горожане сетовали на бытовое хамство и несправедливость. Каждому Лайт придумывал безукоризненный сценарий исправления: навестить мать, не виденную годами; угостить коллег домашней выпечкой; крепко обнять ненавистного соседа по парковке. И каждый вечер телепередачи пестрели невероятными сюжетами: закоренелые грубияны внезапно заливались слезами умиления, бросались в объятия прохожих или в неистовой спешке за подарками путались в собственных шарфах, засыпая на газонах под дождем из праздничного конфетти. Лайт внутренне содрогался от каждого такого репортажа, но продолжал писать. Внезапно за его спиной послышался шорох. Юноша не вздрогнул. Он методично завершил строчку, положил ручку строго параллельно обрезу тетрадного листа и лишь затем неторопливо обернулся на стуле. Прямо посреди комнаты, между стопкой поздравлений за апрель и аккуратной пирамидой открыток за май, высилось загадочное существо. Ростом оно упиралось почти в самый потолок — сухое, долговязое, с неестественно тонкими руками и узловатыми пальцами, напоминающими оплавившиеся праздничные свечи. На макушке торчали всклокоченные черные волосы, похожие на пучья старой перьевой метелки. Круглые желтые глаза глядели с бессмысленным озорством, а рот растягивался в колоссальной улыбке клоуна, которого забыли отпустить домой после затянувшегося детского утренника. На плече гостя косо сидел крошечный картонный колпак. — А ты совсем не испугался, — глухо, с легкой ленивой хрипотцой проговорило существо. — Я ожидал тебя, Рюк, — спокойно ответил Лайт. Бог поздравлений недоуменно моргнул круглыми глазами. — Откуда тебе известно мое имя? — Ты сам нацарапал его на форзаце, — Лайт приподнял тетрадь, указав на корявые каракули в уголке: «Собственность Рюка. Кто нашел — пусть забирает, мне без разницы». — Ведь ты бог поздравлений, верно? — Он самый, — Рюк с любопытством огляделся по сторонам, с изумлением разглядывая ряды поздравительных карточек. Он подцепил когтем открытку с пушистым котенком и покрутил в воздухе. — Слушай, парень, ты за пять дней настрочил больше поздравлений, чем я за всю свою бессмертную жизнь. Ты вообще когда-нибудь спишь? — Мне некогда тратить время на сон, — сухо отрезал Лайт. Рюк утробно хихикнул: — Тетрадь, упавшая в мир людей, по нашим законам становится собственностью того, кто ее поднял. Теперь она твоя. Если надоест — отдай любому прохожему, и я сотру твои воспоминания без следа. Если оставишь у себя — я буду таскаться за тобой хвостом до самого твоего конца. Ну, или пока тебе все это не наскучит. — С какой целью ты сбросил ее на землю? — От тоски смертной, — Рюк дернул узловатыми плечами, заставив крылья сухо зашуршать. — Там, наверху, никто праздников не устраивает. Только в черепа режемся целыми вечностями. Вот я и рассудил: вдруг у смертных выйдет что-нибудь позабавнее? Лайт поднялся с места и не спеша подошел к окну. Внизу под непрекращающимся дождем текли автомобили, расчерчивая мокрый асфальт алыми огнями габаритов, точно бесконечными лентами серпантина. — Поначалу я тоже счел это чьей-то глупой выходкой, Рюк, — негромко произнес он, глядя в темноту. — Но затем осознал истину. Этот мир безнадежно черств и одинок. Люди разобщены. Они не говорят теплых слов, не помнят дат и забывают о самом важном. Кто-то обязан был положить этому конец. Он резко повернулся. В зрачках юноши отразился свет настольной лампы, на миг придавая взгляду багровый, пугающий оттенок. — Я сделаю это общество по-настоящему добрым. Каждый человек получит свое поздравление. Каждый бессердечный хам будет растроган до глубины души. Самые закоренелые грубияны научатся плакать от светлого восторга. И тогда, Рюк... Лайт выдержал театральную, полную драматизма паузу. За стеклом, точно вторя его словам, сверкнул беззвучный сполох молнии. — ...я стану Богом Нового Мира! Рюк несколько секунд ошарашенно таращился на подростка, а затем запрокинул голову и зашелся раскатистым хриплым хохотом, от которого стопка майских открыток слегка накренилась. — Ох уж эти люди! — выдавил он сквозь смех. — До чего же вы все-таки занятные создания! Этой же ненастной ночью, в двух кварталах от злополучного магазина, где Сибуимару нашел свое сладкое пристанище, патрульный Тота Мацуда отчаянно ежился от холода возле полосатой ленты оцепления. Ему досталась неблагодарная задача сторожить место закрытого инцидента. Все давно завершилось: помятый мотоцикл увезли на штрафстоянку, фургон со взбитыми сливками отбуксировали в гараж, а самого виновника доставили в больницу, где он, по слухам, первым делом плюхнулся за стойку дежурной медсестры, вцепился в служебный телефон и два часа со слезами благодарил бабушку. Конвой у палаты тем не менее решили не снимать: дежурная часть категорически не понимала, по какой статье оформлять протокол о внезапной любви к родственникам. Мацуда переминался с ноги на ногу. Под подошвами что-то подозрительно похрустывало. Офицер опустил глаза. В трещинах тротуарной плитки, в мутных лужах и водостоках ярко переливались крохотные блестящие кругляши. Золотые, алые, серебряные конфетти. Дождь был бессилен их смыть — они продолжали мерцать в свете одинокого фонаря, словно осколки упавших звезд. Патрульный присел на корточки, подцепил ногтем намокший кругляш конфетти и задумчиво поднес к лицу. — Кира-кира...¹ — пробормотал он, глядя на таинственный блеск. — Все сияет... Кира-кира... Мимо как раз шагал запоздалый репортер криминальной хроники с тяжелым фотоаппаратом на груди. Услышав шепот, газетчик резко остановился: — Что вы сказали, господин офицер? — Да так, ничего особенного, — смутился Мацуда. — Просто блестит красиво на асфальте. Сверкает. Кира-кира. Журналист не спеша извлек из кармана блокнот и черкнул пару строк. Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «3 декабря, 23:55. Опять дежурство у кондитерского фургона. Везде конфетти, буквально повсюду. Сболтнул газетчику про "кира-кира". Тот сразу занес в блокнот. Наверняка глупость выйдет. До моего дня рождения осталось одиннадцать дней. Надо бы купить себе торт заранее в магазине. Сам не куплю — никто ведь не догадается подарить». _ _ _ _ ​¹ Кира-кира (яп. キラキラ) — японское звукоподражание со значением «сверкающий», «блестящий» (как конфетти или ёлочная мишура) ---------- Противостояние с тортом Глава 2. Противостояние с тортом Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «5 декабря. Все первые полосы теперь пестрят словом "Кира". А ведь это я его случайно придумал! Разумеется, никто мне не поверит. Когда я заикнулся об этом Айдзаве, он только буркнул: "Мацуда, не мешайся под ногами и принеси свежий кофе". Я принес. Он даже спасибо не сказал. Сдается мне, если этот Кира действительно объявился, Айдзава окажется в его списке следующим». Зал заседаний Интерпола изначально проектировали для принятия исторических решений, влияющих на судьбы целых государств. Именно поэтому здесь царили могильный холод, идеальная акустика и давящая казенная пустота. Вокруг круглого стола, напоминавшего грандиозный торт без украшений, застыли сорок кожаных кресел. В них расположились делегаты в строгих дипломатических костюмах с национальными значками на лацканах. Все они шумно спорили, перебивая друг друга. — Двести семьдесят три зафиксированных случая всего за одну неделю! — Это массовое помешательство! Опаснейшие рецидивисты рыдают в камерах, требуя цветные карандаши! — В Лионе грабитель вернул банку всю наличность до последнего сантима и лично испек управляющей вишневый пирог! — В Чикаго глава наркокартеля бросил сходку, помчался на утренник к племяннику, намертво запутался в гирляндах и уснул верхом на праздничной елке! — На каждом месте происшествия находят тонны конфетти! Японские СМИ окрестили этот феномен именем «Кира»! — Перед нами изощренная психологическая атака! — настаивал представитель американской стороны. — Это чистой воды эмоциональный террор! Чуть в стороне от распаленной толпы неподвижно сидел Соитиро Ягами, глава Национального полицейского управления Японии. Прямая спина, строгий темный костюм, тяжелая оправа очков. Он молча смотрел на свои ладони, почему-то вспоминая безупречного сына Лайта, который накануне за ужином участливо поинтересовался, успел ли отец поздравить сослуживцев с памятными датами. Соитиро никак не мог взять в толк, отчего эта невинная мысль терзает его именно сейчас. — Господа, — председатель поднял ладонь, и шум в зале мгновенно стих. — Полагаю, мы пришли к общему согласию. У нас остался лишь один выход. Нам требуется помощь L. Это имя повисло в пространстве, словно брошенная на дно колодца тяжелая монета. L. Человек-фантом. Никто в мире не видел его лица, не слышал подлинного имени, не представлял его возраста и места обитания. Ходили слухи, что он вовсе никогда не спит. Было доподлинно известно лишь одно: он довел до конца любое расследование, за которое брался, но ни одно из них не заинтересовало его настолько, чтобы показаться людям лично. Створки тяжелых дверей бесшумно разошлись. В зал ступил незнакомец в темном длиннополом пальто и надвинутой на лоб широкополой шляпе. Высокий, сухой старик держался прямо, точно трость в дорогой подставке. В руках он бережно держал раскрытый ноутбук. Молча приблизившись к центральной части стола, визитер установил устройство экраном к собравшимся и отступил на шаг назад. На белоснежном фоне монитора выделялась лишь одна черная готическая литера: «L». — Приветствую вас, господа, — раздался из динамиков голос. Искусственно искаженный, плоский, механический, начисто лишенный возраста и человеческих интонаций. — Я — L. В зале послышался сдавленный вздох. — Данный прецедент, — методично продолжал динамик, — не имеет аналогов в криминалистике по своей дерзости и тонкости исполнения. Мы столкнулись с субъектом, который насильственно навязывает людям счастье. Без их воли. Без малейшего предупреждения. Он вторгается в чужое сознание и выжимает из преступников слезы раскаяния, словно крем из кондитерского шприца. Возникла пауза. Бездушный синтезатор речи не умел делать выразительных остановок, однако L искусно выдерживал тишину, отчего присутствующим становилось не по себе. — Я хочу особо подчеркнуть, господа: каждый человек обладает неотъемлемым правом быть угрюмым. Правом ненавидеть празднества. Правом отказаться от предложенного торта. Кира самым бесцеремонным образом попирает эту свободу. Его действия — не благодеяние. Это тоталитаризм торта в чистом виде. — Но позвольте возразить! — подал голос один из европейских делегатов. — Ведь никто фактически не погиб! Пара ушибов, шишки, испорченная кремом одежда... Стоит ли поднимать панику? — Пока не погиб, — холодно парировал L. — Ключевое слово — «пока». Для поимки преступника мне понадобится всесторонняя поддержка японских коллег. Кира действует с территории Японии. Соитиро Ягами удивленно вскинул брови: — На чем основана подобная уверенность? — Первая выходка произошла именно здесь. Случай с Отохарадой в детском саду Синдзюку. Более того, тот репортаж транслировался исключительно региональными японскими телеканалами. Кира начал с того, что оказалось у него под рукой. Он здесь. И в самое ближайшее время я это наглядно докажу. Тем временем в своей комнате Лайт Ягами сосредоточенно выполнял домашнее задание. Он решал уравнения с поразительной скоростью, ни на секунду не сбиваясь, пока вторая половина его разума вела методичный подсчет новых кандидатов. Тетрадь покоилась в тайнике рабочего стола под хитрым вторым дном, устройство которого заслуживало отдельного внимания. Экран телевизора работал без звука. Рюк висел вниз головой под самым потолком, уцепившись за карниз, точно гигантская летучая мышь, и лениво наблюдал за юношей. ​— Слышь, Лайт, — заканючил он, — шарлотка чё, совсем кончилась? ​— Внизу, на кухне. На плите, остывает, — не оборачиваясь, бросил Лайт. ​— Ну так сгоняй, принеси. ​— Позже. ​— Нет, давай прямо сейчас! — голос бога сделался тонким и противным, напоминая свист надтреснутой праздничной дудки. — У вас, смертных, такая шарлотка... пышная, горячая, корицей на весь дом несёт! Не то что наше сухое, трухлявое крошево, словно позапрошлогодние вафли. Меня аж трясёт всего! Тяжело вздохнув, Лайт отложил ручку, спустился на первый этаж и вернулся с тарелкой, от которой поднимался густой пар. На ней лежал внушительный, ещё пышущий жаром ломоть. ​Рюк перехватил его когтями прямо на лету, не дав тарелке коснуться стола, и целиком закинул в бездонную пасть. Сожрал в один присест — шумно, неприлично чавкая, обжигаясь, выпучивая круглые глаза и с хрустом облизывая когти от карамельной корочки. — Знаешь, чисто для справки, — проговорил Бог Поздравлений, слизывая сладкий сок с пальцев, — я ведь вовсе не на твоей стороне. Мне вообще плевать, кто победит. Я здесь исключительно ради развлечения. — Мне это прекрасно известно, — холодно отозвался Лайт. В этот момент картинка на экране внезапно прервалась. Вместо рекламы вспыхнула тревожная плашка: «Экстренный выпуск. Прямая трансляция Интерпола». Лайт потянулся к пульту и прибавил громкость. В пустой белой студии стоял единственный стол и простой стул. На нем сидел плотный темноволосый мужчина лет сорока в строгом костюме. Его жесткое, не знавшее улыбок лицо выражало глубокую неприязнь. Бегущая строка внизу кадра гласила: «Линд Л. Тейлор». — Добрый вечер, — заговорил человек по-английски с синхронным японским переводом. Голос его звучал сухо, точно шелест наждака. — Я... Линд Л. Тейлор. Более известный миру под псевдонимом L. Лайт замер, не выпуская пульта. — Обращаюсь к тебе, Кира, — Тейлор буравил взглядом объектив телекамеры. — Твои поступки омерзительны. Ты грубо вламываешься в чужие судьбы. Ты принуждаешь людей к слезам и устраиваешь клоунаду с конфетти на местах тяжелых преступлений. Ты не божество. Ты никакой не спаситель. Ты всего лишь ничтожный, закомплексованный глупец, не способный совладать с собственными навязчивыми идеями. Рюк прекратил жевать огрызок: — Ого. Кажется, этот тип поливает тебя помоями на весь свет. Лайт молчал. Лицо его постепенно теряло краски, каменея от глухой, ледяной ярости. — Ты мелочен и жалок, — продолжал Тейлор без тени страха. — Ты одержим дешевым вниманием. Я абсолютно убежден, что ты не помнишь даже дат рождения собственных близких. Эта фраза переполнила чашу терпения. Лайт плавно выдвинул средний ящик стола. Нащупал потайную защелку. Извлек черную тетрадь, раскрыл ее на чистой странице и стиснул перо. «Этот пустозвон посмел во всеуслышание заявить, будто я способен забыть о чьем-то празднике? — пульсировало в висках юноши. — Он сам сух, как черствый сухарь. Ему, должно быть, в жизни не прислали ни единой открытки. Этот несчастный нуждается в принудительном торжестве острее, чем кто бы то ни было на планете!» Кончик пера коснулся бумаги, выводя ровные буквы: «Линд Л. Тейлор». Лайт принципиально не стал вписывать повод. Пусть все свершится по умолчанию: чистейший и безоговорочный приступ сердечности. Взгляд на секундную стрелку. На экране самозваный детектив не унимался: — Я найду тебя, где бы ты ни прятался. Я выведу тебя на чистую... Речь внезапно оборвалась. Выражение лица Тейлора начало стремительно меняться — так преображается ночное небо перед первыми лучами зари. Суровые морщины у губ сгладились, брови изумленно взметнулись вверх. Темные глаза широко распахнулись и заблестели от выступившей влаги. За кадром послышалась паническая возня аппаратной. Режиссер прямого эфира, по всей видимости, в ужасе наблюдал, как на коммутаторе вспыхнули сразу все входящие телефонные линии. Сотни, тысячи звонков одновременно атаковали студию. И звукооператор, растерявшись, вывел первый попавшийся вызов прямо в служебный наушник оратора. — ...Мистер Линд? Дорогой мистер Тейлор! С днем рождения вас! Мы всем сердцем любим вас! — восторженно защебетал далекий голос. Тейлор вздрогнул всем телом, прижимая ладонь к уху: — У меня... но ведь у меня сегодня нет никакого праздника... — едва слышно пролепетал он. — С праздником, Линд! Счастья вам! — прорвался сквозь помехи детский крик. Затем женский, старческий, молодой. Эфир взорвался многоголосым теплом. Осака, Саппоро, забытые деревни на Окинаве — вся страна, повинуясь неведомому порыву, бросилась поздравлять угрюмого чужака. С именинами, с хорошим днем, просто с фактом его существования. — Меня... — голос Тейлора сорвался на сдавленный всхлип. — Меня сорок лет никто не поздравлял... Сорок долгих лет. Даже родная мать... Он неуклюже поднялся с кресла. Крупные слезы катились по щекам, смывая напускную строгость. Мужчина сделал неверный шаг к объективу, обхватил тяжелую студийную камеру обеими руками и с нежностью прижался мокрой щекой прямо к линзе. На экранах миллионов зрителей осталось лишь его огромное, расплывшееся от счастья лицо. — Спасибо вам... — всхлипывал он в микрофон-петличку. — Спасибо, спасибо, вам, добрые люди!.. Ноги мужчины подогнулись, и он мягко соскользнул вниз по штативу. Линд Л. Тейлор свернулся калачиком прямо на полу аппаратной и безмятежно уснул, подложив ладонь под щеку, точно разомлевший кот на залитом солнцем подоконнике. А сверху, из-под раскаленных студийных софитов, на его спящую фигуру плавно посыпались сверкающие хлопья конфетти. Лайт наблюдал за триумфом со слабой победоносной улыбкой. — Видишь, Рюк? — шепнул он. — Вот истинная цена человеческого признания. Бог поздравлений предпочел промолчать. Внезапно картинка студии погасла. Экран вновь залила ослепительная белизна, в центре которой красовалась все та же готическая буква «L». — Поразительно, — раздался монотонный механический голос. Лайт похолодел. — Я допускал подобную вероятность, однако до конца сомневался в успехе, — без тени эмоций продолжал невидимый собеседник. — Кира, ты действительно способен дистанционно воздействовать на человеческие чувства. Невероятно. Я бы ни за что не поверил чужим докладам, если бы не убедился лично. Тишина в эфире стала звенящей. — Должен поставить тебя в известность: субъект, которого ты только что довел до экстаза, не имеет ко мне никакого отношения. Линд Л. Тейлор — заключенный камеры смертников, закоренелый циник, принципиально ненавидевший праздничные церемонии. Он пошел на сделку добровольно, а полиция гарантировала секретность. Ты одарил его вниманием лишь потому, что он публично задел твое самолюбие. Весьма показательный психологический маркер. Лайт стиснул ручку с такой силой, что побелели суставы пальцев. — Но я реален, Кира, — ровно продолжал динамик. — Настоящий L перед тобой. Рискни. Попробуй поздравить меня прямо сейчас! Рюк даже перестал болтать ногами под потолком. — Ну же! Чего ты медлишь? Одари меня своей навязчивой заботой! — подстегивал голос. Лайт впился взглядом в пустой экран. Белое пятно, черная буква. Ни лица, ни имени. Он был абсолютно бессилен. — Что такое, Кира? — в интонации синтезатора прорезались язвительные нотки. — Не выходит? Значит, существуют люди, до которых твоя благодать дотянуться не в силах. Прекрасная зацепка для следствия. Короткая пауза. — И последнее. Эта трансляция вовсе не была международной, вопреки объявлению. Ее показывали только в одном регионе Японии — в округе Канто. Ты находишься именно здесь, Кира. Ледяная волна окатила Лайта с головы до ног, сковывая дыхание. — Первое происшествие с Отохарадой произошло в Канто. Ты выбрал жертву из ближайшего окружения. Круг подозреваемых колоссально сузился. Я доберусь до тебя, Кира. И верну каждому право искренне ненавидеть собственные праздники, если человеку так угодно. — Он издевается... — прошипел Лайт. — Мне ясны твои иллюзии, Кира, — отчеканил L. — Ты возомнил себя благодетелем. Но то, что ты творишь — неприкрытое насилие. Приторное, липкое, утопленное в креме, но насилие. Человек имеет святое право на дурное расположение духа. И я защищу это право любой ценой. Лайт медленно поднялся со своего места, буравя взглядом монитор: — Я найду тебя, L... Я выведаю твое настоящее имя, увижу твое лицо и пришлю тебе самую роскошную открытку в твоей жизни! — Я найду тебя первым, — отозвался динамик, словно читая мысли подростка. — Я несу миру праздник! — процедил Лайт. — Справедливость заключается в праве отказаться от навязанного торжества, — парировал L. Экран потух. Рюк покачался на карнизе, повертел в когтях яблочный огрызок и вновь расплылся в нечеловеческой ухмылке: — Ну и кашу вы заварили... Смертные, право слово, до чего же с вами весело! Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «6 декабря. Общее совещание следственной группы. Нам представили L. Вернее, букву с экрана ноутбука. Эта буква вещала почти сорок минут без перерыва. Шеф Ягами слушал с каменным лицом. Айдзава строчил в блокноте страницу за страницей. Я тоже усердно делал вид, что записываю, пока не понял, что ручка перестала писать еще на второй минуте. Никто вокруг не заметил. А вот буква с экрана, сдается мне, все прекрасно видела». ---------- Сделка со свечкой Глава 3. Сделка со свечкой Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «9 декабря. L прислал аналитическую сводку: абсолютно все инциденты происходят строго после трех часов дня по будням либо в дневные часы на выходных. Детектив предполагает, что Кира — обычный школьник или студент. Айдзава в бешенстве: "Школьник?! Нас дурачит сопливый малолетка?!" Я брякнул, что мне и самому порой кажется, будто надо мной верховодит какой-то школьник. Все уставились на меня так, будто я сознался в измене. Пришлось срочно идти за свежим кофе для себя и всех остальных». В полночь комнату Лайта освещал лишь желтый круг настольной лампы, напоминавший ровный бисквитный корж. Внутри светового пятна аккуратно лежали тетрадь, ручка и граненый стакан с водой. Все остальное пространство тонуло во мраке, где на ковре, неестественно изломав конечности, корчился Рюк. ​— Шарлотки... — сипел бог поздравлений. — Хоть кусочек... хоть корочку от пирога… ​— Я скормил тебе три здоровенных ломтя утром, — не отрывая взгляда от записей, отозвался юноша. ​— То было утром! А сейчас уже ночь! — Рюк изогнулся вопросительным знаком, затем вывернул суставы назад, встал на когтистые руки и повис вверх тормашками, нервно шевеля длинными пальцами. — Когда у богов поздравлений кончается корица, начинается самая настоящая ломка! Меня всего крутит, как серпантин в хлопушке! ​— Твои физиологические трудности меня не касаются. ​— Они коснутся тебя самым непосредственным образом, — зловеще пообещал гость, — как только я от тоски примусь орать праздничные куплеты во всё горло. ​Лайт поморщился и бросил ручку: ​— Жди здесь. Сейчас отрежу. ​Спустя пару минут Рюк уже довольно урчал, расправив крылья прямо на кровати Лайта и уставившись в потолок масляными сытыми глазами: — Послушай, парень... Хочешь, поделюсь одной любопытной тайной? — Смотря какой. — Насчет глаз, — Рюк приподнялся на локте. — Мы, боги поздравлений, обладаем особым зрением. Стоит нам глянуть на смертного, как мы сразу видим его полное имя. И дату рождения — прямо над макушкой, в виде аккуратной светящейся таблички, точь-в-точь как ценник на праздничном торте. Лайт плавно развернулся к нему: — Продолжай. — Ты можешь заполучить такой же взор. Это простая сделка. Ты отдаешь мне ровно половину оставшихся... — бог сделал многозначительную паузу, подбирая формулировку, — ...дней рождения. — Что за бред? — Половину твоих будущих праздников, — осклабился Рюк. — Механика элементарная: если судьбой тебе было отмерено встретить еще шестьдесят дат двадцать восьмого февраля, то отпразднуешь ты только тридцать. Остальные тридцать просто испарятся из реальности. Ни мать, ни сестра, ни друзья — никто о них не вспомнит. Ты сам проснешься двадцать восьмого февраля, а день окажется самым серым, унылым понедельником, и ни единая душа не постучит в твою дверь. Лайт слушал не шевелясь, окаменев лицом. — Но зато, — искушал Рюк, — ты в мгновение ока щелкнешь своего драгоценного L! Один взгляд на экран или фотографию — и ты знаешь его имя. Черкнешь строчку, и гений-детектив уже рыдает в три ручья, умоляя о прощении! Пауза затянулась. За окном прошуршали шины редкого автомобиля, из-за стены донеслись глухие басы магнитофона Саю. — Я отказываюсь, — отрезал Лайт. — Отказываешься? — Категорически, — Лайт встал и подошёл к окну. — Ты хоть понимаешь, на что замахнулся, Рюк? Отдать половину моих дат? Мой праздник — двадцать восьмого февраля, абсолютный финал зимы! Меня до бешенства доводят даже високосные годы, когда какой-то жалкий лишний день нагло вклинивается следом и размывает мой триумф. И ты всерьёз полагаешь, что после этого я добровольно вычеркну половину своих двадцать восьмых февраля из календаря? Голос юноши дрогнул, но он тут же взял себя в руки: — Бог Нового Мира не имеет права допустить, чтобы о его рождении посмели забыть. Это разрушит саму основу моей философии. Я не уступлю тебе ни единого двадцать восьмого февраля. Ни за что. Рюк долго разглядывал школьника, наклонив голову набок: — Ну, дело твое. Передумаешь — только шепни, я всегда поблизости. На следующее утро Лайт всецело сосредоточился на вопросах конспирации. Он полностью освободил рабочий стол. На дно ящика легла подогнанная по миллиметру деревянная пластина. Под нее, в узкую полость, отправилась Тетрадь. Сверху лег обычный школьный дневник с примерными отметками и невинными записями. Внутренний механизм юноша оснастил тугой пружиной от хлопушки, соединенной с тончайшей струной и тюбиком водостойкого канцелярского клея с блестками. — Следи за руками, Рюк, — инструктировал он висящего духа. — Любой, кто сунется сюда с обыском, наткнется на дневник. Если попытаться сорвать фальшивое дно силой, сработает детонатор: хлопушка намертво зальет Тетрадь блестящим клеем. Страницы спекутся в монолит, прочесть ничего не удастся. — А если полезешь ты сам? — Для этого существует секрет, — Лайт продемонстрировал стержень обычной шариковой ручки, вставил его в незаметное микроскопическое отверстие в углу паза, провернул — и пластина послушно откинулась вверх. — Видишь? Все абсолютно безопасно. Рюк тихо присвистнул: — Ну ты и параноик, парень. — Я перфекционист, — сухо поправил Лайт. — Это принципиальная разница. Помимо этого, уходя из дома, Лайт приучился вставлять в дверную щель крошечный обрывок старой поздравительной открытки — при вторжении он неминуемо падал на пол. Саму дверную ручку он оставлял повернутой под едва заметным, строго выверенным углом. Затем наступила череда тонких следственных экспериментов. После публичного заявления L о школьном расписании Киры, Лайт ощутил, как холодный пот прошиб спину. «Он вычислил мои привычки по времени инцидентов. Догадался, когда я возвращаюсь с уроков. Этот противник чертовски умен...» С этого мгновения Лайт принялся дробить график: записи вносились в два часа ночи, на рассвете, прямо посреди контрольных работ под прикрытием широких атласов. Он заранее выставлял таймеры: «в 3:12 наберет номер матери; в 11:40 подойдет к надзирателю с теплыми объятиями». L обязан был убедиться, что временные рамки — фикция. Параллельно Лайт нащупывал границы артефакта. Для опытов он отобрал шестерых смертников из токийского централа. Первому предписывалось: «Выйти из карцера, добежать до Парижа и ровно в 14:00 запустить хлопушку у подножия Эйфелевой башни». Разумеется, чуда не произошло: законы физики Тетрадь не нарушала. Не имея возможности преодолеть десять тысяч километров за сорок секунд, арестант просто рухнул на пол камеры замертво — пульс остановился от внезапного взрыва эндорфинов. ​Второму Лайт приказал нацарапать на штукатурке имя истинного руководителя следствия по делу Киры. Тот тоже скончался мгновенно: артефакт не мог вытащить из головы подопытного то, чего там никогда не было. ​Зато третий послушно размазал пайковый маргарин по стене, вывел идеальный трехъярусный торт и задохнулся от счастливых рыданий. ​Границы определились четко: только выполнимые действия и только то, что человек способен осознать. ​Тогда Лайт перешёл к главному ходу. Он использовал последних троих узников, заставив каждого оставить перед финальным коллапсом по одной строчке: Первый вывел: «Знаешь ли ты...» Второй продолжил: «...что боги поздравлений...» Третий завершил: «...жрут шарлотку с корицей?» ​Лайт с щелчком закрыл колпачок ручки и откинулся в кресле. ​— Ну и на кой черт? — Рюк перевернулся в воздухе, стряхивая крошки с когтей. — Ты сдал меня с потрохами! Теперь этот сладкозадый сыщик скупит всю корицу в регионе Канто и выставит засаду у пекарен! ​— Напротив, — тонко усмехнулся Лайт, поправив галстук. — Это открытая пощёчина. L увидит, что Кира способен абсолютно контролировать движения, мысли и последние секунды своих жертв. Я заставлю его параноидальный мозг искать шифры там, где лежит лишь издевательство. Это моя партия, Рюк. И правила в ней диктую я. Рюк хохотал до колик не менее пяти минут. А спустя несколько дней, возвращаясь домой, Лайт понял: кольцо сжимается. Это произошло на пешеходном мосту над железнодорожными путями. Поправляя шарф, юноша случайно поймал в витрине отражение прохожего. Мужчина в бежевом плаще, коротко стриженный, с выраженными чертами европейца, держался метрах в сорока позади. Когда Лайт замедлил шаг, незнакомец тут же притормозил у столба с расписанием автобусов. Лайт свернул в книжный — сыщик остался караулить у входа, прикурив сигарету. — Рюк, — едва шевеля губами, бросил Лайт в глухом ряду стеллажей, — за мной неотступно следят. — Ну да, — зевнул бог. — Пасет тебя с самого утра. — Почему ты молчал?! — А ты разве спрашивал? — пожал плечами Бог Поздравлений. — Я же предупреждал: в вашей возне я нейтрален. Лайт медленно захлопнул томик стихов. «Иностранец, — лихорадочно анализировал он. — Отличное пальто, но совершенно неподходящая обувь для сырой токийской зимы. Прибыл недавно. Действует профессионально, но скован незнакомой обстановкой. L привлек внешние спецслужбы. Он больше не доверяет местным властям. Значит, под колпаком находятся семьи самих полицейских. Мой отец...» Выйдя на улицу, Лайт подчеркнуто спокойным шагом направился к дому, по пути купив десерт для младшей сестры. «Мне жизненно необходимо выяснить его имя, — билась мысль. — Тогда я смогу преподнести ему поздравление, и он с чистой совестью улетит на родину к своей семье. Это будет гуманно и справедливо. Он явно соскучился по родным. Мне нужен идеальный план». Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «14 декабря. Мой день рождения. С самого утра в управлении шло экстренное совещание по Кире. Шеф Ягами разбирал странные послания смертников: "Знаешь ли ты... боги поздравлений... любят яблочные пироги?" Все жарко спорили, выискивая скрытые смыслы. Я робко заикнулся было, что у меня сегодня круглая дата, но Айдзава как раз выдвинул теорию про шифр, и все принялись считать буквы. Вечером купил себе крошечный бисквит в супермаркете. С клубникой. Съел прямо в патрульной машине под стук дождя. На коробке было напечатано: "Порадуй себя!" Ну, я и порадовал. Если бы Кира знал обо мне, он бы точно прислал открытку. Иногда мне кажется, что он вовсе не злодей. Но скажи я такое вслух — L испепелил бы меня одним взглядом. Не казнил бы, конечно, он ведь за закон... но посмотрел бы очень строго». ---------- Преследование по серпантину Глава 4. Преследование по серпантину Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «18 декабря. Руководство официально подтвердило: L тайно задействовал в Японии дюжину агентов ФБР. Американцы проверяют семьи офицеров полиции. Айдзава кипит от ярости: "Он держит нас за предателей!" Шеф Ягами только вздохнул: "Его подозрения оправданы". Мне стало не по себе. Меня-то наверняка никто не проверяет. Кому сдался рядовой детектив Мацуда?» Лайт шлифовал сценарий четыре дня подряд: на лекциях, за обедом, перед сном. Он отверг шестнадцать вариантов, тщательно записывая их на клочках бумаги и планомерно сжигая над раковиной. Остался лишь один — предельно дерзкий и почти безумный. — Рюк, — сообщил он в субботу вечером, — завтра у меня свидание. Бог Поздравлений, раскачивавшийся на люстре, чуть не свалился вниз: — Свидание?! У тебя?! С кем это? — С Юри из моего класса. — Она тебе хоть нравится? — Она идеально подходит для дела, — сухо отозвался Лайт. — Обожает парки развлечений. Я пригласил ее в "Спейсленд". Мы поедем на рейсовом автобусе номер 174 в 11:25 со станции. — И что дальше? — Человек в бежевом плаще вынужден будет сесть следом — он не имеет права упустить меня. А уже в пути произойдет запрограммированный инцидент. Лайт раскрыл тетрадь, где красовалась свежая запись: «Киитиро Осореда». — Это еще кто? — Мелкий магазинный налетчик, объявлен в розыск. Редкостный хам, ни разу в жизни никого не поздравивший добрым словом. Вчера его физиономию крутили по всем каналам, — Лайт пробежал глазами по строчкам. — А это, мой дорогой Рюк, сценарий. Взгляни сам. Рюк придвинулся ближе, по слогам разбирая каллиграфическую вязь: «Девятнадцатого декабря в 11:31 садится в автобус номер 174. В пути поднимается с праздничной хлопушкой в руках и требует, чтобы все пассажиры немедленно спели ему хором песню "Happy Birthday", поскольку сегодня день его рождения, о котором все позабыли. Подбирает с пола обрывок бумаги. Заметив бога поздравлений, впадает в глубокий шок. На первой же остановке выбегает вон, дабы скупить воздушные шары для всех пассажиров в знак искреннего извинения за свою дерзость...» Бог поднял удивленные глаза: — Ого, Лайт. Он что, увидит меня? — Стоит ему коснуться оторванного уголка листа Тетради, и контакт неизбежен, — подтвердил Лайт. — Я сброшу клочок на пол, он подберет его и узрит твой истинный облик. — Но ради чего весь этот цирк? — Сыщик в бежевом плаще окажется в двух шагах от нас. Когда преступник начнет размахивать хлопушкой и орать, агент спецслужб будет обязан вмешаться. Чтобы успокоить меня и предотвратить панику, ему придется предъявить служебное удостоверение. И я наконец узнаю его имя. Рюк с сомнением хмыкнул: — А если откажется светить ксивой? — Посветит, — отрезал Лайт. — Я сам очень убедительно его об этом попрошу. Это же Гражданский Гражданин Гражданинович, он привычен к такому, да и не подумает что я его «outsmarted»¹. Воскресное утро выдалось морозным и на редкость ясным. Небо над Токио казалось выстиранным до хрустальной белизны. У остановки толпились семьи с малышами, влюбленные парочки и студенты: до Рождества оставалась неделя, и всем отчаянно хотелось праздника. Юри в ярко-розовом пуховике и белой вязаной шапке с помпоном светилась от восторга. Сам Лайт Ягами — безупречная гордость школы, знавший дни рождения всех девушек на курсе, но державшийся особняком, — пригласил ее на прогулку! — Лайт, я так счастлива! — щебетала она, держа его под руку. — Говорят, новые горки в "Спейсленде” проносятся прямо сквозь клубы искусственного пара! — Непременно испытаем их, — мягко улыбнулся Лайт. Он не оборачивался: отражение бежевого плаща прекрасно читалось в витрине киоска. Подошел нужный автобус. Лайт галантно пропустил спутницу вперед, оплатил проезд за двоих и занял место у окна ближе к концу салона. Преследователь скользнул следом, опустившись на сиденье через ряд позади них, и тотчас спрятался за газетным листом. Рюк просочился сквозь обшивку крыши и повис над проходом, словно жуткая новогодняя гирлянда. Люди проходили сквозь его прозрачное тело, ничего не замечая. Машина тронулась. На следующем перекрестке в салон ввалился помятый мужчина средних лет в засаленной куртке с затравленным взглядом. Лайт сверился с часами: ровно 11:31 Незнакомец дождался пока автобус отъедет. — Это Угон! Всем заткнуться! — взвизгнул он сорванным голосом. — Если кто вякнет – бошку снесу! Пассажиры перепуганно ахнули. Он сдернул с рукава куртки картонный цилиндр. В кулаке преступника красовалась гигантская хлопушка, украшенная фольгой и золотыми звездочками, с алой тесемкой на конце. Он направил ее на водителя. — Эй, шеф, ты номер парка аттракционов знаешь, так ведь? Звони им! — приказал Киитиро. — Х-хорошо — испуганно отозвался водитель, взял трубку телефона и набрал номер: — Это Сасаки с маршрута 174… — Не бойся, выкладывай все. — приказал Киитиро. — Наш автобус захватил вооруженный мужчина — проговорил он с тряской в голосе. — Дай трубку — Осореда отобрал телефон из рук водителя и начал свою речь: — Вот так! Слушайте сюда, привезите мне праздничный торт с сорок семью свечами к двум остановкам от парка! И чтоб клубнички побольше! Советую поторопиться. Если будете выёживаться, или настучите полицейским – я всех тут пристрелю, понятно? — А вы... вы сейчас же начнете петь! — приказал пассажирам преступник. — Что?.. — растерянно пискнула Юри. — Петь, я кому сказал! — налетчик грозно наставил на людей картонное дуло. — "Happy Birthday"! Для меня! Мне сегодня стукнуло сорок три года! И ни одна сволочь... ни одна живая душа в этом проклятом городе даже открытки не прислала! Его голос жалобно сорвался, и в этой хрипоте прозвучала столь неподдельная тоска, что ропот в салоне моментально стих. — Пойте, живо! Иначе я дерну за шнур! Первой тонким, дребезжащим голоском затянула пожилая женщина у окна: «Хэппи бёздэй ту у...» Ее робко поддержал муж, затем чей-то ребенок. Спустя мгновение весь салон, бледный от страха, нестройным дрожащим хором выводил английские слова с сильным японским акцентом: — Хэппи бёздэй, деар... э-э... — Киитиро я! — навзрыд всхлипнул грабитель, размазывая сопли по щеке. — ...дорогой Киитиро, хэппи бёздэй ту ю-у! Лайт подпевал со всеми — ровно, негромко, без фальши. Тыкнув пальцем Юри он незаметно показал ей записку в которой было написано: «Юри, не волнуйся, когда преступник отвернется, я попробую его остановить» — Не надо, это опасно. Если что, я с ним разберусь. — прошептал агент Лайту. Парень уже было опять начал писать, чтобы ответить, но его перебил гражданин: — Всё в порядке. Можешь не писать, если говорить шёпотом, то он нас не услышит из-за шума двигателя. Лайт сжал бумагу и ручку в кулаке, положив их в карман пальто. — А как вы докажете что не являетесь сообщником этого бандита? — уверенно спросил он. — Распространенная схема. Все думают что преступник один, а на самом деле, его сообщник наблюдает за ситуацией из толпы. Ну так что? — Ужас, неужели он преступник? — боязливо спросила Юри. Американец заколебался. «Чёрт. Выбора нет. Всё равно Лайт Ягами точно не Кира. Был бы он им, он уже давно бы вызвал у бандита приступ сердечности». — подумал он и стараясь не делать резких движений осторожно полез во внутренний карман пальто и на мгновение приоткрыв кожаное портмоне. — Вот доказательства. Смотри. — прошептал мужчина, протянув Лайту удостоверение. Синяя корочка с золотистый жетоном. Фотография и четкие типографские литеры: «RAYE PENBER. Federal Bureau of Investigation». «ФБР? Ясно. L использует агентов ФБР, чтобы проверять тех, кто связан с японской полицией. — пришел к выводу парень». «Его имя – Рей Пенбер, — отпечаталось в его памяти». Лайт едва заметно улыбнулся и обратно передал удостоверение Пенберу. — Я вам верю. Даже не стану спрашивать что здесь делает агент ФБР. Наверняка на это есть какие-то причины. — сказал Лайт. — Оружие есть? — Да. — коротко ответил агент. — Тогда, если что то пойдёт не так, полагаемся на вас. — ответил парень. — Пойте громче, ублюдки! — пригрозил Осореда пожилой паре. «Ничего. Он просто пугает. Вряд ли он станет стрелять». — подумал Лайт и продолжил выполнять свой план, выронив записку из кусочка бумаги тетради поздравлений на пол. Парень сделал вид что тянется назад, но Киитиро прервал его криком и подошёл к концу прохода: —Эй ты куда полез? Что там за бумажонка? Урод! Записками тут с кем то обмениваешься, А? «Проклятие, если он её прочтёт, то узнает что Лайт собирался его остановить» — размышлял Пенбер. Осореда, нагнулся за белеющим на резиновом коврике клочком бумаги и озадаченно таращился на него. — Приглашение на свиданку? Ха, забирай — сказал Осореда и кинул бумажку в сторону Лайта. И нос к носу столкнулся с Рюком. Над проходом, между поручнями нависало долговязое существо. Чёрные перья, суставы, выгнутые не в ту сторону. Нелепый колпак набекрень. Жёлтые глаза без зрачков. И пасть, растянутая от уха до уха: широкая, влажная, праздничная. Бог поздравлений наклонил голову и с интересом хрустнул шеей. — Здорово, именинник, — дружелюбно осклабился Рюк. Лицо преступника мгновенно сравнялось по цвету с мелом. — А-а-а... — выдавил он шепотом, а затем истошно взвыл на весь автобус: — А-А-А-А-А! Чудовище! В панике он с силой рванул шнур. Хлопушка оглушительно бабахнула, выбросив под потолок густую тучу конфетти, золотого дождя и разноцветных бумажных звездочек, которые живописно осыпали головы перепуганных людей. — Останови автобус! А Лайт тем временем считал. 11:44:17. — Мне нужны шары! – Осореда колотил рукоятью пистолета в заклинившие створки. Стекло пошло паутиной трещин. — Воздушные шары! Для всех! Я должен замолить грехи! Он смотрит на меня, понимаешь?! Он ждёт подарка! На лбу у него вздулась вена. По щекам текли слёзы, и в этих слезах было что-то хуже страха: ликование. Безумная, спешная, лихорадочная радость человека, который вдруг точно понял, что ему делать. В витрине универмага через дорогу, за пеленой мокрого снега, покачивалась связка гелиевых шаров. Алые, серебряные. Рядом промоутеры в колпаках Санта-Клауса раздавали прохожим хлопушки. Асфальт у перехода был усыпан мокрым серпантином, раскисшим до блеска. — Тормози! – Осореда развернулся к водителю и навёл на него ствол. – ТОРМОЗИ! Водитель ударил по тормозам. Автобус клюнул носом, правое колесо с хрустом налетело на бордюр. Салон тряхнуло. Двери с пневматическим вздохом разошлись в стороны. 11:44:51. Осореда вылетел наружу, не коснувшись ступенек, поскользнувшись на серебристом серпантине. Он приземлился на колени, вскочил и не оглядываясь, уже хотел броситься через проезжую часть к витрине с шарами. Подняв голову он увидел фары и услышал гул автомобильного гудка. Серый седан шёл из-под эстакады на восьмидесяти километрах в час. Водитель увидел человека слишком поздно. Визг тормозов разрезал воздух. Удар был глухим. Тяжёлым. Как будто на землю уронили мешок цемента. Тело Осореды подбросило на капот, оно ударилось о лобовое стекло, покрыв его белой сеткой трещин, и сползло на дорогу. Седан встал поперёк полосы. Из-под его днища вились струйки пара. И тишина. Над дорогой медленно оседали конфетти: кто-то из промоутеров от испуга сжал хлопушку. Разноцветные кружочки падали на мокрый асфальт, на серое пальто, неподвижную руку Осореды. Серпантин спутался вокруг его лодыжек. Из-под головы по чёрному асфальту расползалось тёмно-красное пятно, и в нём, отражая огни витрины, плавали блёстки. Юри уткнулась Лайту в плечо. Её трясло так, что стучали зубы. — Лайт… – выдавила она. – Лайт, он… он же… – Не смотри, – тихо сказал он. Голос дрогнул ровно настолько, насколько нужно. Его взгляд скользнул по наручным часам. Секундная стрелка коснулась двенадцати. Ровно 11:45. «Как и было запланировано. Тетрадь Поздравлений работает чётко. Ты следующий, Рэй Пенбер». Рэй Пенбер первым оказался у раскрытых дверей. Он спрыгнул на тротуар, держа руку под пиджаком, на рукояти табельного оружия, которое теперь было не нужно. Агент ФБР видел смерть. Видел много раз, но не такую. Он опустил глаза. На асфальте, у самого бордюра, отпечатался след ботинка Осореды: последний шаг, сделанный ещё на твёрдой земле. Грязь, разводы талой воды, чёрная полоса тормозного следа, уходящая к седану. И посреди всего этого, вдавленные в отпечаток подошвы, неестественно, вызывающе, празднично искрились конфетти. Ни одно не размокло, и даже не потускнело. Пенбер почувствовал, как по спине под рубашкой медленно сползает холодная капля пота. Где-то в салоне автобуса, за его спиной, сын шефа полиции утешал плачущую девушку. Пенбер не обернулся. Из служебного блокнота Тоты Мацуды: «20 декабря. Срочный выезд в район Сибуя: гражданина сбила машина у перехода, напротив универмага. Это тот самый грабитель, что захватил автобус. Говорят, он сам выскочил из салона и побежал через дорогу за воздушными шарами. Хотел подарить их пассажирам в знак извинения. Значит, в глубине души он был не таким уж плохим человеком? Мне от этого стало ещё грустнее. Время смерти 11:45. Водитель серого седана плакал и повторял, что тормозил изо всех сил. Я ему верю. Асфальт был мокрый, а ещё весь в серпантине от рождественской акции. Я сам чуть не упал, пока ходил с рулеткой. На месте опять горы блёсток. Даже в луже, и в следе от ботинка. Собрал образцы в пакетик для улик. Айдзава съязвил: "В детский сад играешь?" Я сказал, что это вещественные доказательства. Хотя на самом деле мне просто нравится, как они переливаются на свету. Странно, что они совсем не размокли под дождём. Надо спросить у экспертов, бывает ли такое конфетти. Американец с пассажирского сиденья очень долго смотрел на асфальт и был бледный. Наверное, впервые увидел аварию. Шары с витрины так никто и не купил». _ _ _ _ _ ¹Outsmarted (с англ.) – перехитрил, переиграл, обвел вокруг пальца. ----------