Время — жестокий и неумолимый архитектор. Любая крепость, сложенная из наипрочнейшего, иссиня-черного обсидиана, рано или поздно поддается неустанной работе ветра и сырого дождя; любой замок из резного камня обращается в труху, когда тонкие трещины заполняются въедливым мхом, а мощные корни деревьев с глухим, медленным треском раскалывают фундаментальные блоки. Вместе с материальным миром рушится и человеческая память. То, что еще вчера ощущалось как неопровержимая, обжигающая пальцы правда, со временем усыхает до сбивчивого шепота над угасающим очагом; шепот постепенно перерастает в искаженную сказку, а сказка, пройдя через сотни чужих, равнодушных уст, переплавляется в красивую или жуткую ложь.

Но из каждого правила есть исключение.

Существует одно сказание, которое не решилось тронуть даже упрямое время. От тихих, залитых полуденным солнцем лугов Центральных земель, где воздух пахнет диким клевером и согретой землей, до самого края искаженной, глючащей реальности Дальних Земель — туда, где сама ткань бытия рвется на растрескавшиеся пиксели, а небесные текстуры сбоят над безнадежной бездной, — везде, где разумное существо способно сжать в огрубевшей ладони мозолистую рукоять кирки или потертый переплет книги, эта история звучит одинаково. Она не потеряла ни единого слова. Она высечена в народной памяти с той же холодной, безупречной точностью, с какой древние резчики выбивали сакральные знаки на гранитных плитах.

Это Легенда об Ордене Камня.

Герои никогда не рождаются в эпоху сытого благоденствия. В мирные дни их имена не нужны — земля дышит ровно и глубоко, пшеница на полях наливается тяжелым золотом, а ночи проходят в густой, благословенной тишине, нарушаемой лишь сухим шелестом листвы да редким стрекотом сверчков. Герои — это суровое дитя катастрофы. Они выходят из тени лишь тогда, когда мир дает трещину, а из темных, слепых глубин подземных пещер и неизведанных измерений выплескивается первобытный, леденящий жилы ужас.

Когда над миром нависла гибель, а воздух отравило дыхание неизбежного конца, на его защиту встали не многочисленные армии и не увенчанные коронами правители. В недра тлеющего хаоса шагнули четверо друзей — четыре абсолютных гения, каждый из которых довел свое ремесло до грани того, что смертные называют невозможным.

Габриэль Воин. Человек, чья монументальная фигура в сияющих алмазных доспехах казалась высеченной из единой стальной глыбы. Тяжелые пластины его брони, холодные и гладкие на ощупь, отбрасывали синеватые отблески, режа ослепительными вспышками падающую тьму. Рукоять его великого меча, обтянутая потертой воловьей кожей, хранила тактильный след сотен проливших кровь битв, а сам широчайший клинок, испещренный пульсирующими фиолетовыми рунами чар, рассекал воздух с низким, вибрирующим гулом, от которого закладывало уши. В его глубоко посаженных глазах не оставалось места человеческому страху — лишь ледяная, абсолютная решимость человека, давно попрощавшегося с собственным опасением смерти. За ним шли без оглядки, потому что его стальной, ровный голос, перекрывавший грохот рушащихся гор, был способен заглушить истошные рыдания обреченных и яростный рык любых подземных тварей.

Эллегаард Инженер Красного Камня. Едва ли можно было найти разум, настолько же далеко опережавший свою эпоху. Ее бледные, тонкие пальцы вечно сохраняли въевшиеся, не смываемые водой следы багровой пыли редстоуна и острую, въедливую гарь от паленого латунного сплава. Покуда другие уповали на грубую сталь и щиты, Эллегаард повелевала невидимыми токами, электрическими импульсами и сложнейшими скрытыми механизмами. Взгляд её глаз — затуманенных бессонными ночами и защищенных тонированными стеклами тяжелых латунных очков — мгновенно считывал чертежи любой степени нереальности. Ритмичное, четкое щелканье её редстоуновых повторителей и сухой, пневматический удар поршней ознаменовали начало новой, технологической эры, в которой мысль становится разрушительным или созидательным импульсом.

Магнус Разбойник. Непревзойденный мастер деструктивного искусства, человек, сумевший обуздать чистый хаос и превратить его в оружие спасения. От его одежды всегда разило серой, древесным углем и нестерпимо острым запахом пороха, а на кожаной куртке то и дело появлялись новые прогоревшие дыры от случайных искр. С дерзкой, почти безумной ухмылкой, скрывавшей постоянное напряжение рассудка, он укрощал дикий огонь и взрывчатку. В мире, где разрушение несло только гибель и пепел, Магнус сумел направить эту сносящую всё на своем пути силу во благо: тяжелая, глухая взрывная волна его зарядов обращалась против тех, кто угрожал его родному дому, превращая врагов в белую пыль до того, как они успевали сделать шаг.

И, наконец, Сорен Архитектор. Лидер, направляющий разум и душевное вдохновение Ордена. Человек, чьё видение простиралось далеко за пределы того, что способны разглядеть обычные смертные. Пока остальные видели перед собой лишь хаотичные блоки сырой земли и дикого камня, Сорен различал грандиозные структуры, гармонию миров и великие архитектурные концепты. Сплотив вокруг себя эти несгибаемые, подчас конфликтные индивидуальности, он стал тем самым монолитным связующим звеном — высшим разумом, способным математически спроектировать победу там, где любое поражение казалось неизбежным фактом.

Их главный подвиг со временем оброс бесчисленными подробностями, но суровая суть его оставалась неизменной: Ордену предстояло совершить то, на что не отваживался ни один смертный за всю историю существования этого мира. Их путь лежал через трещащий от энергии разрыв реалий — в темное, лишенное нормального воздуха и света измерение Энд. В эту немую, непроглядную бездну, где в пространстве намертво застыли острова из бледного, холодного и пористого камня, излучающего мертвенный соленый холод.

Там, под чужим, иссиня-черным небесным сводом, разрываемым редкими вспышками ядовито-фиолетовой энергии, их подстерегал Дракон Края.

Воздух в Краю был настолько густым, сухим и тяжелым от палящего запаха озона и древней, разлагающейся магии, что каждый вдох давался с болью в легких. Огромные обсидиановые столбы уходили в непроглядную высь, подобно окаменевшим ребрам древнего исполина, а над ними, рассекая мрак крыльями из чистого, тенистого шелка, парил исполинский крылатый змей. Его глаза горели ядовитым пурпуром, а каждый взмах мощных крыльев отзывался вибрирующим эхом, сотрясавшим сами основы растрескавшегося эндстоуна.

Эта битва не была бескровной.

Сухой, тошнотворный хруст алмазного доспеха Габриэля, когда огромный чешуйчатый хвост твари снес воина на замерзшие плиты, заставив его выплюнуть кровь на бледный камень; оглушительный скрежет и визг редстоуновых систем Эллегаарда, перегревающихся докрасна от нечеловеческой нагрузки и осыпающих её лицо снопами белых искр; громовые, оглушающие вспышки динамитных зарядов Магнуса, на мгновение разрывающие мрак и ослепляющие чудовище багровым пламенем; и сухой, невероятно четкий голос Сорена, отмеряющий секунды и отдающий приказы посреди этого ревущего ада. Они сражались не просто как воины — они действовали как единый, безупречно отлаженный и притертый механизм.

Когда великий клинок Габриэля, гудящий от максимального напряжения фиолетовых чар, нанес решающий, упрямый удар, пронзив плотную чешую на груди чудовища, весь мир на краткое мгновение замер.

Дракон издал не человеческий, не звериный, а чистый, оглушительный крик угасающей, разрывающейся материи. Его исполинское тело начало распадаться изнутри на миллионы ярких, ослепительно-фиолетовых лучей света, прожигающих тьму Края. Пространство затрещало по швам, и ослепительный, благодатный дождь из тяжелых золотых сфер накопленного опыта пролился на израненный камень, смывая въевшийся запах озона и страха.

Великое зло было не просто повержено — оно было стерто из реальности. Орден Камня одержал безоговорочную, абсолютную победу.

Они вернулись в родной мир не просто победителями — они ступили на землю как живые боги. Их имена с благоговением высекали на величественных триумфальных арках, в их честь возводили монументы из чистого литого золота и глубокого, синего лазурита, а дети в каждом отдаленном поселении мечтали хоть раз в жизни прикоснуться к грубой ткани плаща Габриэля или увидеть, как в пальцах Эллегаарда вспыхивает алая искра редстоуна. Герои заслужили свой вечный покой, а погрузившийся в радость мир — долгожданную эпоху абсолютной безопасности.

Но истории никогда не заканчиваются на шумном, вечном праздновании. Любая, даже самая светлая эра неизбежно имеет свой закат, и самые прочные легенды постепенно превращаются в пыльный, выцветший гобелен, забытый в дальнем углу замка.

Время неумолимо шло вперед. Герои, уставшие от тяжести собственного величия, постепенно разошлись своими путями, скрывшись в глубокой тени собственной славы. Мир снова стал спокойным, обыденным и беспечным, шаг за шагом забывая, каков на вкус и ощупь настоящий, леденящий кровь страх.

Жители этого мира не знали, что под уютным покрывалом этого долгого, сладкого сна уже тихо зарождается новая, еще более изощренная тьма. И что совсем скоро засыпающей истории Ордена Камня потребуется не просто благодарная память... а новое, кровавое продолжение.

Солнечный свет пробивался сквозь плотную, почти непроницаемую крону векового дуба, рассыпаясь по шершавому дощатому полу домика сотнями пляшущих золотистых пятен. В тёплом, неподвижном воздухе витал густой коктейль из запахов: пахло свежевыструганной сосновой дранкой, сухими прелыми листьями и едва уловимым, едким металлическим привкусом редстоуновой пыли. Подобно мельчайшей багровой пудре, эта пыль медленно оседала на шершавой столешнице массивного верстака, окрашивая его края в сумеречно-красный цвет.

Джесси сидел прямо на полу, чувствуя узловатую, твердую фактуру несущей балки через тонкую ткань рубашки. Его движения были механическими, доведенными до автоматизма: правая рука ровно и без спешки проводила мокрым абразивным камнем вдоль потемневшего лезвия стального топора. Вшших... вшших... Ритмичный, металлический скрежет тонким эхом отзывался в барабанных перепонках, слегка утихомиривая тревожный, беспорядочный гул мыслей, крутившихся в голове.

Совсем рядом, прижавшись к его бедру и отдавая живое, плотное тепло, свернулся калачиком Рубен. Розовый, слегка шелушащийся пятачок поросенка чутко вздрагивал при каждом резком порыве ветра за стенами домика. Короткий хвостик-крючок периодически стукал по полированным сосновым доскам — тихо, как часовой механизм.

— Девять, — произнесла Оливия, не прерывая работы.

Ее точеные пальцы, сплошь испачканные багровым порошком с черными угольными следами, ловко и привычно перебирали медные контакты и резные повторители. Она даже не подняла взгляда от собранной схемы, но в ее голосе прозвучала сухая, почти математическая обреченность человека, подсчитавшего вероятность неизбежной катастрофы:

— Джесси, девять раз подряд. Это давно вышло за рамки обычного невезения. Это жесткая статистическая закономерность.

Она с характерным, сухим кликом вдавила редстоуновый факел в паз смолистого деревянного блока. Замкнутая цепь тихо и низко загудела, и едва заметный выброс красного порошка вспыхнул ровным, алым свечением, отразившимся в стеклах ее защитных очков.

— Во-первых, не девять, а восемь и одна «незавершенная попытка», — басом отозвался Аксель с противоположного конца комнаты.

Он растянулся на крышке старого, окованного полосовым железом сундука, свесив тяжелые ноги в пыльных кожаных сапогах. С внешне беспечным видом он подбрасывал в воздух массивный, туго перетянутый бечевкой блок динамита. Сухой пороховой запах, въевшийся в грубую ткань его куртки, давно стал неотъемлемой частью воздуха в их убежище.

— А во-вторых, в прошлый раз наш «Слайм-голем» почти продержался до самого финала! Если бы только не те проклятые оцелоты со своими хвостами...

— Он развалился и облепил жюри липкой, вонючей зеленой слизью еще до того, как Оцелоты вообще сподобились подойти к нашей площадке, — сурово отредактировала его воспоминания Оливия. Она наконец подняла голову, сдвинув очки на лоб. Ее глаза выражали глубочайший, накопленный годами скепсис. — Лукас и его компания до сих пор ухмыляются во весь рот, когда встречают нас на площади. Для всего ЭндерКона мы давно превратились в официальное разогревочное шоу. В ходячий анекдот, который вызывают на сцену ради смеха.

Джесси отложил брусок, вытер рукавом лбы и медленно провел подушечкой большого пальца вдоль заново заточенной грани. Сталь отозвалась легким, сжатым холодом. Слова Оливии ледяной, игольчатой правдой оседали в груди, заставляя сердце сжиматься. Он слишком отчетливо помнил эти смешки за спиной. Помнил сочувственные, но снисходительные взгляды горожан. Помнил, как Лукас, поправляя безупречно уложенную челку, с ленивым грациозным поклоном забрал очередную статуэтку за лучшую постройку.

Но еще лучше Джесси помнил, зачем они снова собирают свои чертежи и инструменты.

В этом году правила изменились. Победитель конкурса на ЭндерКоне получал не просто выжженную на дереве грамоту и временный почет. Победитель получал право лично встретиться с Габриэлем Воином. С живым воплощением Ордена Камня.

— В этот раз все будет по-другому, — тихо, но твердо произнес Джесси, опустив ладонь на голову Рубена и мягко почесав за ушами.

Поросенок мгновенно проснулся, забавно и коротко хрюкнул, после чего уткнулся мокрым, прохладным пятачком в ладонь хозяина.

— У нас есть то, чего катастрофически не хватало в прошлые годы. Точный расчет, масштаб и... немного здорового безумия.

— Главное, чтобы «безумие» Акселя в очередной раз не сожгло дотла нашу строительную площадку, — проворчала Оливия, но левый угол ее губ едва заметно дрогнул вверх.

— Эй! Мои концепты всегда просто опережают свое глупое время! — Аксель ловко на лету перехватил шашку динамита и резко сел. Дощатый пол под его весом жалобно и продолжительно скрипнул. — Ладно, проехали. Джесси, каков наш главный план?

Джесси поднялся с пола, отряхнул с колен древесные крошки, подошел к чертежному столу и развернул плотный, потертый лист пергамента, прижатый по углам тяжелыми каменными кнопками. На нем был выведен подробный, до мелочей продуманный механизм: каскад раздатчиков, соединенных редстоуновыми дорожками с задержкой через повторители.

— Инженерная база готова, — Джесси постучал подушечкой пальца по наброску. — Оливия довела тайминги импульсов до идеала. Наш салютный раздатчик выстрелит тридцатизалповым каскадом с интервалом ровно в полсекунды. Цветные искры, треск, эффект мерцающего облака — визуально мы на мгновение закроем полнеба над ареной. Но сама по себе деревянная коробка с редстоуном не зацепит судей. Им нужен монументальный образ. Постройка, внутри которой мы спрячем этот механизм.

— О да, — Аксель заговорщически потер массивные ладони с въевшейся в них сажей, и в его глазах вспыхнул знакомый, азартный огонек. — Центр композиции! Что-то, от чего у жюри вывалятся челюсти, а Лукас подавится своей идеальной укладкой. Я предлагаю... Крипера.

Оливия тяжко, всем телом вздохнула и с силой прижала ладонь к лицу, сокрушенно качая головой.

— Аксель, мы строим для городского праздника, а не имитируем военную катастрофу...

— Да ты просто послушай! — Аксель вскочил, едва не снеся плечом свисающий с потолка латунный светильник. — Огромный, исполинский Крипер из изумрудно-зеленой шерсти и замшелого камня! А когда начнется кульминация представления, фейерверки вырвутся прямо из его раскрытой пасти и глубоких глазниц! Снопы огня, густой дым, грохот! Это же символ нашего главного страха, превращенный в великое искусство! Это гениально!

— Это банально, топорно и неоправданно агрессивно, — отрезала Оливия, решительно качая головой. Она сделала шаг к столу и перекрыла набросок Акселя своей тонкой ладонью. — Если мы хотим, чтобы нас наконец начали воспринимать как серьезных мастеров, а не как клоунов, мы должны построить Эндермена.

Аксель недовольно прищурился, сложив мощные руки на груди:

— Эндермена? Серьезно? Длинную черную жердь?

— Не просто «жердь», — с нажимом выделила Оливия, и в ее голосе впервые за день прорезались страсть и технический азарт. — Высокая, монументальная фигура из иссиня-черного обсидиана и темной шерсти. В руках он будет сжимать пульсирующий блок редстоуна — как символ нашего инженерного сердца. А ядовито-фиолетовые фейерверки, вырывающиеся из его глазниц, создадут визуальную иллюзию телепортации и чистой магии Края! Это элегантно, это технически сложно и идеально соответствует концепции ЭндерКона. Судьи оценят безупречный стиль и тонкий подтекст, а не твои вечные бабахи.

— А я утверждаю, что Крипер сработает лучше! — Аксель сделал шага вперед, всей своей огромной тушей нависая над инженером. — Он громче! Он заставляет сердце биться чаще!

— Эндермен изящнее и неизмеримо сложнее в плане геометрии! — Оливия уперла руки в бока, не отступая ни на миллиметр и смело смотря ему прямо в глаза.

Рубен переводил испуганный взгляд с размахивающего руками Акселя на горящую гневом Оливию. Поросенок прижал уши, тихо хрюкнул и юркнул за ногу Джесси, ища там защиту от надвигающейся бури.

Воздух в домике на дереве натянулся до предела, будто готовящаяся лопнуть тетива. Девять прошлых поражений тяжелым, невидимым плащом давили на плечи каждого из них. Все трое понимали: еще одна ошибка на виду у всего города окончательно закрепит за ними клеймо неудачников. И Оливия, и Аксель были искренне убеждены, что именно их идея — единственный путь к победе.

Оба неожиданно осеклись на полуслове, тяжело дыша, и одновременно повернули головы к Джесси.

— Джесси, рассуди нас, — твердо произнесла Оливия, скрестив руки на груди. — За кем последнее слово?

— Да, чувак, — с надеждой и мольбой посмотрел на друга Аксель. — Какая постройка выведет нас в финал?

Джесси перевел взгляд с замашистого эскиза зеленого чудовища на тонкие, строгие чертежи черного силуэта. В его голове неожиданно вспыхнула еще одна, совершенно иная мысль — создать классического, но внушающего трепет Зомби с подсвеченными редстоуном вытянутыми руками... или же промолчать, дав друзьям возможность самим прийти к компромиссу через спор.

Все ждали его решения.

Тяжелые, сшитые из грубой рогожи мешки впивались в плечи через тонкую ткань куток, но эта тяжесть казалась почти приятной — она давала ощущение реальности происходящего. При каждом шаге за спиной отзывался тонкий, хрустальный перезвон: это бились друг о друга в кожаных гнездах стеклянные колбы, на полные сухой редстоуновой пылью, а где-то глубже, в толще холста, глухо перестукивались плотно уложенные кубы промасленной шерсти.

Подходы к соревновательной площади ЭндерКона встретили их оглушительным, многослойным гулом и густым, сбивающим с ног ароматом праздника. Воздух был до предела пропитан сладковатым паром печеной тыквы, жирным духом жареного на углях картофеля и карамелизованного свекольного сока. Из самого сердца ярмарки, пробиваясь сквозь выкрики зазывал и хохот толпы, доносилась чистая, дрожащая мелодия: где-то на возвышении каскад нотных блоков отбивал звонкий, ускоряющийся марш. Над головами, разорвав осеннее небо, парил настоящий океан из сотен разноцветных флагов — шерстяные полотнища суматошно хлопали на свежем ветру, отбрасывая на брусчатку быстрые теньки.

Рубен семенил у самой ноги Джесси, смешно и гордо задрав розовый пятачок. На его шее ровным бантом был повязан ярко-красный шелковый лоскут, выуженный Акселем из старого сундука. Лоскут трепетал на ходу, словно крошечный плащ какого-нибудь легендарного героя из древних сказок. Поросенок явно чувствовал важность момента: его копытца выбивали по твердой земле четкую, задорную дробь.

— Чувствуете? — Аксель поправил на широком плече массивную дубовую бочку, доверху забитую смолистыми ракетами. Ремни трещали от напряжения, но он лишь вальяжно переступил с ноги на ногу. — Пахнет настоящей, ничем не разбавленной победой. Ну... или жареным сахаром. Но я лично предпочитаю думать, что это тонкий аромат нашей будущей мировой славы.

— Главное, чтобы наша «слава» не захлебнулась еще на этапе банальной регистрации, — Оливия шествовала чуть впереди, судорожно прижимая к груди изящный пенал из темной воловьей кожи. Внутри нежно позвякивали медные контакты, рычаги и чувствительные повторители. Она держала этот футляр с такой благоговейной осторожностью, будто несла внутри хрупкое сердце редстоунового голема. Она на мгновение обернулась, и за стеклами ее очков Джесси увидел застывший, лихорадочный вопрос. — Джесси... ты точно уверен в нашей постройке? В схеме нет ошибки?

— Мы продумали каждую секунду, — ответил Джесси.

Он постарался выдать максимально ровный, уверенный голос, но в горле встал сухой ком, а под ложечкой сладко и больно тянуло от лихорадочного мандража. Пальцы в потертых кожаных перчатках самовольно сжались в кулаки.

— Наш чертеж идеален. Главное сейчас — держать строй, работать по таймингам и не поддаваться суете.

Перед дубовыми воротами, ведущими на огороженную арену, выстроилась внушительная очередь. За длинным полированным столом сидел главный распорядитель — высохший, будто вымоченный в уксусе чиновник в строго отутюженном сюртуке. Его бледное лицо не выражало абсолютно ничего, а пожелтевшее гусиное перо со скрипом, напоминавшим скрежет зубов, выводило строчки в гигантском фолианте в деревянном переплете.

— Следующие! — чеканно выкрикнул он, даже не утруждая себя подъемом головы. — Название вашей гильдии и номера выделенных участков.

Друзья невольно переглянулись, и в наступившей паузе повисло знакомое, тяжелое напряжение. Вопрос о названии команды всегда превращался для них в локальное поле боя. Джесси заметил, как Аксель набрал полную грудь воздуха, очевидно готовый оглушить весь ЭндерКон выкриком вроде «Маньяки Незера» или «Взрывные Крушители», в то время как Оливия уже поджала губы, приготовившись мрачно предложить «Служителей Редстоуна» или «Мертвых Эндеров».

Джесси опустил взгляд вниз. Рубен остановился, поднял свои маленькие, удивительно доверчивые черные глазки, преданно и тихо хрюкнул и ткнулся влажным, прохладным носом прямо в запыленный носок его сапога. Красный платок на шее поросенка ярко выделялся на фоне серой брусчатки.

— «Орден Свиньи», — громко, отчеканивая каждое слово, произнес Джесси.

Звук скрипящего пера внезапно оборвался. Распорядитель замер. С острого кончика кончика пера сорвалась густая черная капля и мгновенно расплылась на пожелтевшей странице расплывчатой кляксой. Мужчина медленно, словно через силу, поднял тяжелые веки. Поверх узких очков он со скрупулезной холодностью оглядел смуглого Джесси, затем возвышавшегося за его спиной гиганта Акселя, суровую Оливию и, наконец, взгляд его зафиксировался на маленьком поросенке с шелковым бантиком.

— «Орден Свиньи»? — переспросил чиновник, и на его губах расползлась тонкая, ехидная змейка ухмылки. — Что ж... Оригинально. Записано. Ваш участок — четырнадцать. Проходите. Следующие!

Едва они переступили порог ворот, Аксель расплылся в широченной, от уха до уха, улыбке. Он с замаха хлопнул Джесси по спине широкой ладонью — да с такой душой, что у Джесси в глазах на секунду потемнело, а воздух с шумом вырвался из легких.

— Орден Свиньи? Чувак, да это же просто абсолютный гений! Это настолько дерзко и глупо, что звучит как прямой вызов всей этой зажравшейся системе!

— По крайней мере, это звучит запоминающе, — слабо улыбнулась Оливия, хотя угол ее рта нервно поддрагивал. Она покачала головой, поправляя съехавший пенал. — Хотя если мы снова провалимся... этот «орден» нам будут припоминать на каждом углу до самого конца наших дней.

Они проследовали к своему участку — небольшому квадрату ухоженной травы, обнесенному аккуратным низким заборчиком из светлого дуба. Но не успели они сбросить тяжелые мешки на землю и расстелить чертежи, как яркий ярмарочный шум за спиной на мгновение перекрыла волна восхищенных вздохов, сменившаяся громкими, наиграно-задорными голосами, доносившимися с соседней площадки. Это был четырнадцатый участок — самый крупный, расположенный на небольшом возвышении и безупречно освещенный осенним солнцем.

Там разгружались они. «Оцелоты».

Их куртки, скроенные из ярко-желтой плотной кожи и расшитые темными пятнами, буквально ослепляли своей новизной. Каждое движение членов этой команды было пропитано небрежной, вальяжной и отточенной грацией абсолютных, многократных чемпионов, не знавших вкуса поражения. Во главе стоял Лукас — высокий, ладно скроенный парень с безупречно уложенной золотистой челкой. Он отдавал распоряжения не повышая голоса, лениво указывая пальцем, пока его подчиненные аккуратно выкладывали из бархатных мешков идеально ровные, бирюзовые блоки призмарина.

Рядом с ним гиготал Эйден, ловко подбрасывая и перехватывая на лету тяжелое стальное долото. Ему вторили Майя и Гилл, с неприкрытым, откровенным пренебрежением рассматривавшие соседей.

— О-о-о, вы только взгляните, кто пожаловал! — громко, разнеся свой голос по всей округе, пропел Эйден, когда его взгляд зацепился за Джесси и его друзей.

Он отложил инструмент и вальяжной, раскачивающейся поступью подошел к разделяющему их участки забору, с ленивой грацией опершись на него локтями.

— Наша любимая команда разогрева! Ребята, а вы случайно не забыли захватить с собой пару ведер и несколько больших губок? Ну... чтобы убирать за собой весь тот горелый мусор, который через пару часов снова разлетится по всей арене?

Майя и Гилл синхронно зашлись сочувственно-ядовитым, лающим смехом.

— Эйден, хватит, — тихо и ровно произнес Лукас, даже не повернув головы от призмаринового блока, который он бережно выравнивал по уклону. В его голосе, впрочем, слышалась скорее привычная, накатанная усталость, чем реальное желание урезонить зарвавшегося приятеля. — Пусть строят.

— Да брось ты, Лукас! — Эйден ухмыльнулся еще шире, переведя ядовитый взгляд на Рубена, который настороженно прижал уши. — Смотрите, они на этот раз даже привели с собой свежую еду на тот случай, если соревнование затянется! Эй, гении, как вы там назвали себя в этом году? Опять «Великие Мастера»? Или «Короли Мусора»?

— Мы — «Орден Свиньи», — резко отрезал Джесси.

Он сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри закипает горячая, пульсирующая злость. Ногти больно въелись в ладони.

— «Орден Свиньи»? — Эйден наиграно прижал ладонь к груди, широко раскрыл глаза и разразился оглушительным, кашляющим хохотом. — Ох, простите! Извините великодушно! Я, видимо, ослышался. Я-то грешным делом подумал, что вы назвались «Орденом Неудачников»! Это ведь куда точнее отражает ваши последние девять позорных попыток, а?

Аксель рванулся вперед с такой силой, что дубовая бочка за его спиной оглушительно зазвенела ракетами. Его широкое лицо мгновенно налилось тяжелой, багровой краской, а пудовые кулаки сжались с сухим, отчетливым хрустом суставов:

— Повтори это мне прямо в лицо, пятнистый, и я...

— Аксель, стой! Не надо! — Оливия мертвой хваткой вцепилась в его плотный рукав. Ее собственные губы превратились в узкую, бескровную линию, а костяшки пальцев побелели от напряжения. — Не смей поддаваться на их дешевые провокации. Мы дадим им ответ на строительной площадке!

Лукас наконец поднялся, отряхнул с колен синеватую пыль и неспешно подошел к Эйдену, легким движением плеча оттесняя того от ограды. Он окинул Джесси коротким взглядом. В его чистых, светлых глазах не было ни капли той дешевой злобы, которую изливал Эйден — в них читалось лишь глубокое, спокойное и оттого еще более унизительное, покровительственное сочувствие.

— Удачи вам, Джесси, — ровно, без единой фальшивой ноты произнес Лукас. — Я искренне надеюсь, что ваша постройка в этом году покажет всё, на что вы реально способны.

— Нам не нужна твоя жалость, Лукас, — сухо ответил Джесси, не отведя взгляда.

Воздух на арене с каждой секундой становился все более сгущенным, почти липким от витавшего вокруг нервозного ожидания. До оглушительного удара гонга, знаменующего официальный старт конкурса, оставались считанные мгновения. Джесси судорожно пытаясь сосредоточиться на разложенных пергаментах, глубоко дышал, настраивая команду на тяжелую работу.

И именно в этот момент со стороны возвышения «Оцелотов» донесся не просто шум — это был единый, восхищенный, ахнувший гул сотен глоток собравшихся у их забора зрителей.

— Это... это что такое? Это что, настоящий металл? — шепотом пробормотал Аксель. Его руки, державшие тяжелый блок изумрудной шерсти, бессильно застыли в воздухе.

Джесси резко обернулся.

Эйден и Гилл с гордыми, торжествующими минами выкатили на самый центр своей площадки массивный, окованный широкими полосами иссиня-черного обсидиана сундук. Лукас медленно опустился на одно колено. Извлекая из-за пазухи тяжелый латунный ключ, испещренный тонкой резьбой, он вставил его в резную замочную скважину и с нажимом повернул.

С глубоким, металлическим *щелчком* тяжелая крышка откинулась назад.

Пространство над площадкой «Оцелотов» мгновенно изменилось. Температура воздуха вокруг будто резко упала на несколько градусов — прошел сухой, морозный сквозняк. Воздух зазвенел от высокого, вибрирующего гула, от которого неприятно заныли зубы.

Из глубин открытого сундука вырвался свет.

Это не был мягкий отсвет факела и не привычное, теплое багровое свечение редстоуновой цепи. Из нутра чемодана ударил чистый, ослепительный, иссиня-голубой столб невероятно густого плазменного сияния. Он мгновенно прорезал яркий осенний день, заставив померкнуть солнечные лучи.

В руках Лукаса, который бережно и с глубочайшим благоговением поднимал артефакт на заранее приготовленную платформу, покоился Маяк.

Идеально ограненные стеклянные грани грандиозного артефакта преломляли дневной свет, превращая его в тысячи лазурных зайчиков. Внутреннее чрево конструкции из темнейшего обсидиана сжимало в себе нечно невероятное — прирученную, пульсирующую магию самого Незера. В самом сердце артефакта билась Звезда. Маяк пульсировал плавно и ритмично, словно живое, исполинское сердце, рассылая во все стороны волны физически ощутимой, древней и пугающей силы.

Толпа зрителей за забором взорвалась сумасшедшим шквалом аплодисментов, криков и свиста. Судьи, чинно шедшие вдоль рядов с деревянными планшетами, мгновенно застыли на месте. Их строгие лица перекосились от изумления; они напрочь забыли про свои записи, завороженно подавшись вперед и фиксируя взглядами невероятную, практически недосягаемую ценность и красоту этого ресурса.

У Джесси внутри всё оборвалось. Сердце ухнуло куда-то в ледяную, беспросветную пустоту.

Оливия медленно, как во сне, опустила тонкие руки. Тщательно выточенный выключатель, который она с любовью полировала все утро, с тихим, едва слышным помехом выпал из ее онемевших пальцев и затерялся в сухой траве. Лицо девушки мгновенно потеряло все краски, став смертельно бледным.

— Маяк... — с трудом, проталкивая воздух через сжатое горло, выдавила она. Ее голос сорвался на беспомощный шепот. — У них... у них настоящая Звезда Незера. Сверхредкая... безумно, недостижимо дорогая вещь. Джесси... они могут вообще ничего не строить. Они просто встроят его в центр своей конструкции — и этот грандиозный столб света перекроет всю нашу работу. Всю. До единого блока.

— Как... да откуда у них вообще может быть такое? — ошеломленно пробормотал Аксель.

Его бывалая, нерушимая спесь улетучилась без остатка, оставив лишь растерянный, почти детский испуг. Он перевел взгляд с их скромных, собранных из булыжника раздатчиков и аккуратных стопок шерсти на сияющий небесный артефакт.

— Мы принесли с собой редстоуновую пыль и цветные ракеты... А они принесли магию древних, проклятых измерений.

Джесси смотрел на ослепительное голубое сияние, преломляющееся в гранях Маяка, а затем перевел взгляд на своих друзей. На их лицах застыло не просто разочарование. Это было тотальное, сокрушительное, уничтожающее поражение, нанесенное им еще до того, как был заложен самый первый блок. Девять лет прошлых унижений, прошлых насмешек и прошлых провалов тяжелым, невидимым пластом обрушились на плечи каждого из них, ломая хребет последней надежде.

Главный символ их победы — их сложнейший, с любовью продуманный редстоуновый салют — вдруг показался Джесси глупой, наивной и жалкой детской игрушкой на фоне волшебного луча, готовящегося с разрезать ночное небо ЭндерКона.

Оглушительный, тяжелый гул медного гонга, знаменующий официальное начало соревнований, раскатисто проплыл над всей ареной. Он отозвался эхом в деревьях и домах, но команда «Ордена Свиньи» продолжала стоять на своем участке в полном, парализующем оцепенении.

Гул арены, до этого казавшийся далеким и размытым, вдруг обрушился на Джесси плотной, тревожной волной, заставив виски пульсировать в рваном ритме. Ледяное оцепенение, сковавшее конечности при виде ослепительного луча Маяка, неохотно отступало, оставляя после себя горький привкус беспомощности. Джесси первым заставил себя сделать вдох — глубокий, тяжелый, обжигающий носоглотку сухим осенним воздухом, пропитанным пылью и чужим торжеством.

Лазурное сияние на площадке «Оцелотов» продолжало бить в небо, преломляясь в гранях стеклянного артефакта и заливая арену мертвенным, холодным светом. Но замирать перед этой демонстрацией силы означало добровольно шагнуть в уже вырытую для них яму.

— По коням, — тихо, но с нерушимой, стальной твердостью произнес Джесси.

Он сжал кулаки так, что суставы побелели, а ногти больно въелись в огрубевшие ладони. Внутренняя дрожь уступила место упрямой, злой собранности.

— Маяк — это просто железо, стекло и магия. А строят не артефакты. Строят люди. Работаем.

Аксель встряхнул короткими кудрями, будто выныривая из ледяной воды. Его широкая грудь вздымалась, а на бледных от шока щеках выступал багровый румянец закипающей ярости. С глухим, нутряным рыком он перехватил тяжелый блок зелёной шерсти, с такой силой сжав его в пальцах, что спрессованные нити жалобно затрещали.

Оливия, все еще смертельно бледная, опустилась на колени. Ее дрожащие пальцы на ощупь ампутировали из сухой травы выпавший латунный переключатель. Вытерев взмокшие, испачканные редстоуновой пудрой ладони о холщовый фартук, она сделала короткий, судорожный вдох, насильно возвращая привычную строгость в разбегающиеся мысли.

Они не успели сделать и пары шагов по направлению к верстаку, как со стороны притененного гостевого сектора раздался легкий, но чеканный и размеренный шаг. По сухому деревянному настилу простучали подкованные железом носки высоких, потемневших от долгой дороги кожаных сапог.

— Выглядите так, будто прямо перед вами из трещины в земле вылез иссушитель, Джесси, — произнес прохладный, с легкой бархатистой хрипотцой женский голос.

Из густой тени полосатого навеса вышагнула девушка. Ее темный кожаный доспех, скроенный из нескольких слоев плотной воловьей шкуры, был испещрен глубокими царапинами — неистребимыми следами от острых подземных ветвей, ядовитых чешуек и голодных лезвий. На потертом кожаном поясе, слева и справа, в притертых чехлах покоились короткий клинок из темной стали и тяжелый, туго набитый кошель, побрякивающий при каждом шаге. Рыжие волосы, собранные в тугой, небрежный хвост, выбились у висков и вспыхнули под уклоняющимся осенним солнцем ярким, почти кровавым пламенем.

Петра.

Она остановилась у низкого дубового заборчика, скрестив руки на груди. Её цепкий, темно-карий взгляд мгновенно окинул площадку «Ордена Свиньи»: от аккуратных стопок булыжника до застывшего в недоумении Акселя.

— Петра! — Оливия на мгновение отвлеклась от редстоуновой схемы, выпрямляясь и вытирая пот со лба. — Ты... ты пришла посмотреть на состязание?

— Скорее проверить, не разнесете ли вы тут весь ярмарочный квартал до того, как я успею убраться из этого города, — с едва заметной, легкой ухмылкой ответила торговка.

Однако, переведя взгляд на Джесси, она едва уловимо смягчила тон. В ее глазах не было ни капли той ядовитой насмешки, которой их осыпал Эйден, — лишь трезвая, сухая оценка обстановки.

— Удачи вам, ребята. Вам она сегодня, судя по всему, понадобится в двойном объеме.

— Спасибо, Петра, — Джесси коротко кивнул, искренне благодарный за отсутствие фальшивого сочувствия в ее голосе. — Нам действительно придется выложиться на пределе.

— О, Петра! — из-за спины девушки неожиданно появился Лукас.

Он вытирал испачканные в синеватой призмариновой пыли ладони льняным полотенцем, и на его обычно сдержанном лице играла искренняя, добродушная улыбка человека, искренне довольного своей работой.

— Не думал, что ты еще задержишься на ярмарке. Хотел еще раз сказать тебе огромное спасибо за Звезду Незера! Без тебя и твоего рейда наш Маяк так и остался бы просто красивым чертежом на пергаменте.

В воздухе мгновенно повисла звенящая, мертвая тишина. Было слышно лишь, как где-то под потолком навеса назойливо билась запутавшаяся оса.

Стоявший неподалеку Эйден оцепенел, его глаза расширились от ужаса. Он мгновенно подался вперед и с размаху, с глухим стуком уколол Лукаса острым локтем прямо в бок, прошипев через сжатые зубы нечто явно нецензурное. Но было слишком поздно. Слово, брошенное в воздух, уже невозможно было поймать.

Петра медленно прищурила темные глаза, а левый угол ее губ чуть дернулся в досаде. В ее позе не появилось страха, но атмосфера вокруг девушки ощутимо похолодела. Она с наигранным, тяжелым вздохом покачала головой, лениво опустив ладонь на обтянутую кожей рукоять клинка.

— Осторожность, Лукас. Слышал когда-нибудь такое слово? — спокойно, без повышения тона произнесла она, чуть наклонив голову. — Настоящая торговля любит тишину. А ты растрепал о сделке прямо перед судейской ложей.

Аксель медленно, будто в замедленной съемке, опустил тяжелый блок шерсти на сухую траву. Его широкое лицо вытянулось, а глаза округлились от осознания вспыхнувшего предательства:

— Так это... это ты достала им Звезду?! Петра! Ты же прекрасно знала, что мы соревнуемся с ними! Ты же знала, как для нас важен этот конкурс!

Петра даже не вздрогнула под взбешенным, тяжелым взглядом Акселя. Она медленно выпрямилась, развернула плечи, и в её строгой осанке мгновенно проявилась та самая ледяная, абсолютная уверенность, которая делала её одной из самых опасных и успешных торговок подпольного рынка — от уютных Центральных земель до самого проклятого края реальности.

— Ничего личного, Аксель. Это не месть и не предательство. Это просто бизнес, — ровным, чеканным голосом, в котором чеканилась каждая буква, произнесла она. — У «Оцелотов» были свободные ресурсы и абсолютно конкретный заказ. У меня была реальная возможность спуститься в душные, раскаленные глубины Незера, рисковать собственной головой под фаерболами и вытащить оттуда редчайший артефакт. Они заплатили правильную, очень высокую цену. Качественная, смертельно опасная работа — правильные, чистые деньги. Уговор есть уговор.

— То есть ты спокойно продашь что угодно и кому угодно, если у них просто наберется достаточное количество золотых слитков? — с горьким, въедливым скепсисом спросила Оливия, поджав бескровные губы.

— Я продаю то, что люди способны купить и за что готовы платить своей кровью или золотом, — отрезала Петра.

Однако в ее взгляде, на секунду задержавшемся на Джесси, промелькнуло нечто похожее на затаенное уважение.

— Мои правила предельно просты: я никогда не принимаю ничью сторону. Это единственная причина, почему я все еще жива. Если бы вы пришли ко мне первой с нужной суммой — этот самый Маяк сейчас ослеплял бы судей на вашей площадке. А теперь... хватит скулить. Покажите этим павлинам, на что вы способны собственной головой и руками, без древней магии. Удачи, Джесси. Она вам пригодится.

Она круто развернулась на каблуках, одним привычным, непрерывным движением накинула на голову глубокий темный капюшон и растворилась в бурлящей, цветной толпе зрителей так же быстро и бесшумно, как и появилась.

Оглушительный, гулкий удар тяжелого бронзового гонга прокатился над замершей ярмаркой, отозвавшись вибрирующей тревогой в грудной клетке каждого присутствующего.

— Время пошло! — перекрывая шум, закричал распорядитель, и соревновательная арена в мгновение ока превратилась в огромный, кипящий котел.

Слитный стук дубовых молотков, звонкий, сухой цокот кирок о дикий камень, шуршание шерстяных блоков и резкое, шипящее канифолью попискивание паяемых редстоуновых контактов слились в единый, безумный симфонический хаос. Команда «Ордена Свиньи» работала так, словно от каждого уложенного куба зависела их жизнь. Прошли те времена, когда они спорили из-за каждого чертежа — сейчас каждым их жестом, каждым выверенным шагом правил чистый, концентрированный адреналин.

Аксель, рыча от жуткого физического напряжения, в одиночку поднимал и укладывал массивные каменные блоки с ювелирной точностью опытного каменщика. Пот градом катился по его лбу, смывая сажу, но он даже не вытирал его. Оливия буквально летала над растоптанной травой, стремительно укладывая алые дорожки из редстоуновой пыли, вымеряя задержки повторителей с точностью до доли секунды. Ее пальцы действовали со снайперской уверенностью, создавая внутри конструкции сложнейшую, многоуровневую «нервную систему».

Джесси находился везде одновременно. Его руки были иссечены мелкими ссадинами, но он не замечал боли: подправлял рухнувшие грани, подавал тяжелый материал, сверял геометрию с намокшим от пота чертежом и тут же, на ходу, острым ножом вытесывал из смолистой сосны мелкие крепления для раздатчиков.

Рубен вертелся у них под ногами, абсолютно преображенный. На поросенка надели его лучший праздничный наряд — крошечный, сшитый Оливией костюм Дракона Края из мягкого, угольно-черного фетра с пришитыми по бокам жесткими крылышками. Поросенок гордо похрюкивал, чувствуя свою значимость, и с важным видом подавал пятачком выпавшие из сумок деревянные рычаги и нажимные рельсы.

Когда распорядитель подал сухой знак к завершению отведенного времени, над четырнадцатым участком возвышалась грандиозная, монументальная фигура. Ее суровые, рубленые черты и безупречная, хищная геометрия притягивали взгляд, скрывая внутри себя сложнейшую инженерную сеть.

— Судьи идут! — едва слышно шепнула Оливия, судорожно вытирая мокрый лоб рукавом. Ее тонкие плечи заметно поддрагивали от дикой усталости.

К их площадке неспешно подошла коллегия в строгих черных мантиях из плотной шерсти во главе с Главным архитектором ЭндерКона — суровым стариком с моноклем в роговой оправе. За ними валила гигантская толпа зрителей, уставших от статического, хоть и красивого сияния Маяка «Оцелотов» и жаждущих настоящего, живого действия.

— Пора, — Джесси взглянул на Оливию и коротко, с твердой улыбкой кивнул.

Инженер глубоко, со всхлипом вдохнула и с силой опустила главный кованый рычаг у основания постройки.

Клик-клик-клик.

В глухом чреве статуи гулко, с металлическим отзвуком застучали поршни. По скрытым редстоуновым цепям, пробиваясь сквозь шерсть и камень, бешеным потоком побежала алая волна энергии. Раздался нарастающий, вибрирующий гул. А затем...

БАМ! ХЛОП! ВЗУУУХ!

Из открытой пасти и глубоких глазниц статуи в темнеющее осеннее небо с оглушительным свистом вырвался первый каскад скрытых раздатчиков. Тридцать цветных ракет одновременно взмыли в высь на запредельную высоту, с громом разрываясь ослепительными, идеальными сферами из пурпурного, литого золотого и изумрудного огня.

Треск и шипение мерцающих искр накрыли арену, озаряя запрокинутые, восхищенные лица людей яркими, пульсирующими вспышками. Вслед за первой волной с математической точностью пошла вторая — салют выбивал ритмичную, громовую дробь, вырисовывая в вечернем воздухе огненные, дымящиеся силуэты.

Толпа на секунду ахнула, а затем арена буквально вззорвалась оглушительными овациями, свистом и топотом сотен ног.

— Невероятно! — выдохнул Главный архитектор, судорожно вытаскивая из кармана перо и на лету записывая что-то в свой планшет. — Это же... это не просто статичная форма! Это динамическое, живое искусство!

— Вы только посмотрите, как идеально работает редстоуновая цепь! Ни одной задержки, ни одной осечки! — восхищенно шептались в толпе мастера.

Джесси с трудом перевел дыхание и посмотрел на свою команду. Аксель с оглушительным победным криком подбросил вверх свою старую шапку, а Оливия, закрыв лицо дрожащими ладонями, тихо и счастливо засмеялась от захлестнувшего ее дикого облегчения. Впервые за десять лет они не были разогревочным шоу. Впервые за десять лет они были сердцем и душой этого праздника.

Зависть пахнет горелым железом, удушливой серой и желчью.

Эйден стоял у самого края освещенной площадки «Оцелотов», до белизны суставов сжав свои длинные пальцы в кулаки. Его лицо перекосила уродливая, судорожная мина. Смотреть на то, как судейская коллегия толпится у участка «Ордена Неудачников», полностью игнорируя их невероятно дорогой, идеальный Маяк, было выше его сил. Это жгло его изнутри, превращая кровь в чистый яд.

— Чертовы оборванцы... — сквозь сжатые зубы прошипел он.

Пока Лукас с искренней, открытой улыбкой аплодировал удачному салюту соседей, Эйден незаметно, шаг за шагом, отступил в густую тень декоративного заграждения. Прямо на границе их участков стояла сложная декоративная постройка с лавовым фокусом — открытый резервуар из каленого стекла и полированного булыжника, внутри которого мягко бурлил оранжевый, обжигающий поток.

Эйден дико огляделся. Все присутствующие — и зрители, и судьи, и его собственная команда — завороженно смотрели в темнеющее небо, где догорали последние искры великого редстоунового салюта.

Со звериной, слепой и трусливой досадой он со всей силы пнул подпорный деревянный брус резервуара, а затем нанес быстрый, сокрушительный удар тяжелой железной кирочкой прямо по несущему каменному блоку.

Камень раскололся. Стекло треснуло с оглушительным, жалящим звоном.

— Эйден, нет! Что ты делает?! — рявкнул резко повернувшийся на звук Лукас, но было слишком поздно.

Густая, раскаленная добела лава с оглушительным шипением и треском хлынула из пробитой чаши. Вязкий, оранжевый поток мгновенно залил дубовые доски настила, за доли секунды превращая сухую древесину в пылающие, дымящиеся факелы.

— ПОЖАР! ЛАВА! — закричал кто-то в толпе. Началась дикая, неуправляемая паника. Люди, давя друг друга, кинулись прочь от наступающего огненного вала.

Рубен, гордо прогулившийся у самого края площадки и доедавший яблочный огрызок, оказался прямо на пути огненного языка. Вязкая, шипящая капля расплавленного камня брызнула в воздух и упала прямо на спину поросенка — на мягкий, легковоспламеняющийся фетр его праздничного костюма Дракона Края.

Сухая ткань вспыхнула мгновенно, как сухой порох.

— ВВИИИИИИИИИ-ИК!

Дикий, пронзительный визг нечеловеческой боли и смертельного, животного страха прорезал шум беснующейся толпы. Рубен забился на месте, отчаянно пытался сбросить с себя горящий фетр, но пламя быстро охватило маленькие крылышки и тканевую маску. Охваченный животным ужасом, обжигаемый адским жаром, поросенок полностью потерял ориентацию в пространстве.

— РУБЕН! — закричал Джесси, бросаясь вперед и на лету перепрыгивая через уже пылающие обломки дубового забора. — СТОЙ! РУБЕН, КО МНЕ!

Но поросенок уже ничего не слышал. Превратившись в маленький, слепо несущийся огненный комок, он пробил трухлявый штакетник внешней ограды ярмарочной площади и на бешеной, безумной скорости устремился прочь от света, шума и кричащих людей — прямо в непроглядную, жуткую тьму густого осеннего леса, со всех сторон окружавшего ЭндерКон.

Джесси выскочил за ограду, перемахивая через пылающие доски и осыпая ноги искрами, но перед ним простерлась лишь темная, сплошная стена древних деревьев, молчаливо глотающая последние, отчаянные звуки угасающего визга.

Жар раскаленного камня обжигал лицо и сушил слизистую глаз еще до того, как густая оранжевая волна расплавленного гранита сшиблась с дубовым настилом. Древесина площадки не просто горела — она вспыхивала мгновенно, с диким, трескучим сухостоем, выплескивая в осенний воздух тучи едкого, соленого дыма, от которого резкой болью спазмировало легкие.

За рухнувшим заграждением вольготный ярмарочный праздник превратился в неуправляемый ад. Вспыхивали и валились на бок яркие полотняные навесы, со звонким грохотом и руганью рушились деревянные декорации, а где-то неподалеку отчаянно, судорожно и бесполезно звенели железные ведра: обезумевшие от ужаса организаторы попытками зачерпнуть воду из декоративных каналов пытались удержать сносящую всё на своем пути стихию.

Но для Джесси весь этот хаотичный мир — с ослепительными языками пламени, криками толпы и треском рушащихся балок — в одно мгновение потерял объём и цвет, превратившись в глухой, давящий ватный гул. В его ушах, выжигая способность мыслить, всё еще вибрировал последний, разрывающий грудь визг Рубена. Тонкий, пронзительный вопль чистейшего, животного ужаса маленького, беззащитного существа, охваченного вспыхнувшим пламенем. Сердце Джесси пропустило удар, а затем заколотилось о ребра частой, тяжелой дробью, выжимая из пор холодный, липкий пот.

— Джесси! — закричал Аксель, сорвав голос и перекрывая гудящий рев огня.

Он судорожно выхватил из сухой земли тяжелую железную лопату. На его широком, испачканном черной сажей лице дико блестели белки глаз, а грудь вздымалась в рваном, задыхающемся ритме.

— Лава прет прямо к центральной жиле! Если она прижжет редстоуновые повторители, весь наш основной раздатчик с тридцатью зарядами пороха взлетит на воздух! Мы еще успеем отсечь поток камнем! Сюда, помоги мне!

— Джесси, скорее! Ну же! — Оливия упала на голые колени у самого основания их монументальной статуи.

Слезы непрерывным потоком катились по ее щекам, смывая багровую редстоуновую пыль и оставляя светлые дорожки на обугленной коже, пока дым выжимал из нее остатки воздуха. Ее пальцы, сбитые в кровь и дрожащие от нечеловеческого напряжения, судорожно пытались выкрутить из намертво заклинившего замка главный редстоуновый факел.

— Если мы спасём центральную схему прямо сейчас, судьи увидят, что постройка еще держится! Они поймут, что это не наша ошибка! У нас... у нас еще есть шанс!

Джесси замер на раскаленной, трещащей от жара границе двух разрушающихся миров.

Слева от него, истекая расплавленным стеклом и дымом, рушилась и плавилась мечта всей их жизни. Десять лет унизительных поражений. Десять лет обидных прозвищ, сочувственных, душных ухмылок горожан и ядовитых смешков Лукаса с его «Оцелотами». Судьи в своих черных мантиях всё еще стояли за оцеплением, завороженно и в глубочайшем шоке глядя на то, как их грандиозная статуя отчаянно сражается с охватившим ее пламенем. Один точный, собранный удар лопатой, три-четыре тяжелых каменных блока — и они остановят лавовый поток. Они спасут свою работу. Они раз и навсегда докажут всему миру, что «Орден Свиньи» — это не сборище неудачников и не ходячий анекдот.

А справа, за проломленным и обугленным штакетником, простерлась непроглядная, мрачная, вековая тьма древнего леса. Туда, в леденящую неизвестность, сходя от боли с ума, скрылся маленький, объятый пламенем поросенок. Беззащитный. Испуганный. Совершенно одинокий.

Грудь Джесси сдавило спазмом, словно внутренности сжались в ледяной, недышащий кулак. Физический выбор не занял у него и двух секунд — потому что никакие блестящие кубки, никаких похвалы судей и признание города не стоили жизни того, кто свернувшись калачиком засыпал у него на коленях, доверчиво и тепло уткнувшись мокрым пятачком в его ладонь.

— Забудьте про постройку! — закричал Джесси, резко разворачиваясь к друзьям.

Его голос — обычно спокойный и мягкий — прорезал грохот пламени с такой непоколебимой, стальной силой, что Аксель и Оливия замерли, словно пораженные ударом молнии.

— Рубен там! Он горит! Мне нужна ваша помощь, слышите?! Прямо сейчас!

Аксель на мгновение опустил взгляд на тяжелую железную лопату в своих сжатых пальцах, затем перевел его на горящий деревянный забор, за которым проваливался в сумерки дикий лес. Ни тени сомнения, ни единой колебательной мысли не промелькнуло на его широком, грубо высеченном лице. Сочным, громким стуком он с размаху швырнул инструмент в сухостой.

— К черту этот редстоун! — рявкнул Аксель, с силой вытирая мокрую сажу со лба тыльной стороной ладони. — Рубен — полноценный член нашей команды. Погнали!

Оливия застыла над шипящим, уже плавящимся блоком повторителя. На долю секунды ее затуманенный взгляд задержался на изящных медных контактах — ее лучшей, ювелирной инженерной работе, которой она отдала без остатка последние бессонные недели. В ее глазах, отражавших оранжевые языки огня, блеснули крупные слезы — не то от въедливого, удушливого дыма, не то от осознания того, какими трудами и надеждами они только что пожертвовали. Но в следующее мгновение она решительно, до крови закусила бледную губу, резко поднялась с колен и наотмашь повернулась спиной к гибнущей статуе.

— Он не просто поросенок, — тихо, но со звенящей, глубокой твердостью произнесла она. — Он наша семья. Веди, Джесси.

Они бросились к пролому в внешней ограде, даже не оглянувшись назад.

А за их спинами лавовый поток наконец прожег деревянный каркас и хлынул во внутренний отсек основного раздатчика. Раздался нечеловеческий, оглушительный, сотрясающий землю БА-А-АМ!

Каскад тридцати цветных ракет и концентрированных пороховых зарядов, запертый в тесном каменном нутре, детонировал одновременно. Гигантский, ослепительный сноп пурпурного, ядовито-зеленого и литого золотого огня вырвался в темнеющее небо, разрывая статую изнутри на тысячи мелких обломков. Смолистые дубовые балки рухнули, в мгновение ока превращаясь в пылающие угли, и грандиозная конструкция, на которую они возлагали все свои надежды, с гулким, стонущим треском сложилась, погребая под раскаленным булыжником их десятилетнюю мечту.

Но никто из троих даже не вздрогнул. Их глаза смотрели только вперед.

После беспощадного, палящего жара пожара и ослепительных, рвущих глаза вспышек взрыва древний лес встретил их сырой, тяжелой и глубокой тишиной.

Сплетенная крона вековых дубов и гигантских темных елей была настолько густой и плотной, что догорающий солнечный свет едва пробивался сквозь нее, оседая на влажном мху редкими, бледными и холодными пятнами. Воздух здесь был абсолютно иным — он обжигал легкие запахом прелой хвоей, гниющих осенних листьев, сырой земли и едва уловимым, но оттого еще более тревожным, сладковатым ароматом паленого фетра и жженой шерсти.

— Рубен! — закричал Джесси, наотмашь продираясь сквозь колючие, цепляющиеся за одежду кусты дикого шиповника. Его сорванный голос отдал глухим, размытым эхом от монументальных стволов деревьев. — Рубен, отзовись!

Ответа не последовало. Лишь где-то во мрачной вышине хрипло и сухо каркнула постревоженная ворона, да в сухой траве с тихим шуршанием прошмыгнула испуганная полевка.

На влажной, темной земле Джесси разглядел свежий след: жестоко примятые стебли папоротника и маленькая, обугленная полоска черного фетра от праздничного костюма Дракона. Поросенок бежал совершенно вслепую, теряя ориентацию от боли и сбивая на своем пути сухие ветки.

— Он двигался слишком быстро... невероятно быстро, — Оливия опустилась на одно колено, аккуратно касаясь пальцами крошечных, хаотично разбросанных отпечатков копытцев во влажной грязи. В ее обычно ровном голосе прорезалась нарастающая, липкая тревога. — Джесси, этот лес тянется на десятки миль. Если мы продолжим идти вот так, одной цепочкой, мы будем искать его до самого утра.

Она подняла голову и взглянула наверх. Просветы между черными кронами деревьев на глазах наливались тяжелым, суровым синевато-фиолетовым тоном. Осенний день угасал с катастрофической, необратимой скоростью.

— Сумерки... — тихо прошептал Аксель, нервно и крепко сжав вытертую рукоять своего каменного топора.

Каждый из них слишком хорошо знал жестокие законы этого мира: что происходит с землей, когда последний золотой луч солнца окончательно уходит за горизонт. Из черных недр глубоких пещер, из слепых подземных провалов и затопленных развалин выходят те, кто не выносит дневного света. И глухой, непроглядный лес — самое худшее, самое смертоносное место для встречи с ночными тварями.

— Нам нужно разделиться, — решительно, не давая страху сковать мысли, сказал Джесси. — Это единственный способ охватить весь этот сектор до того, как станет совсем темно.

— Ты совсем с ума сошел? — Оливия резко нахмурилась, в ее глазах вспыхнул испуг. — Разделяться в неизвестном лесу за пять минут до наступления ночи — это первое и самое главное правило из списка «Как глупо и быстро погибнуть»!

— У нас просто нет другого выбора! — Джесси указал рукой на расходящиеся вглубь густой чащи глубокие овраги. — Аксель, ты берешь верховье холма и весь правый гребень. Оливия, тщательно проверяй низину вдоль ручья — если Рубен инстинктивно искал воду, чтобы потушить горящий костюм, он пошел именно к воде. Я пойду прямо по центру, по следам прожженной травы и сбитых веток.

Аксель и Оливия переглянулись. Смертельная опасность этого замысла была более чем очевидна, но суровая логика Джесси не оставляла им иных аргументов.

— Ладно, — Аксель тяжелой, горячей ладонью сжал плечо Джесси, слегка встряхнув его. — Договариваемся на берегу: если кто-то находит Рубена — сразу дает громкий сигнал. Если нет... как только самый последний луч заката полностью исчезнет за деревьями, абсолютно все бросаем и немедленно возвращаемся к главным воротам ЭндерКона. Мы встретимся там, на освещенной факелами площади. Все поняли? Никаких самостоятельных ночных соло-рейдов.

— Сделайте одолжение... просто останьтесь в живых, — добавила Оливия, доставая из сумки редстоуновый факел.

От неловкого нажатия факел тихо затеплился в ее руке ровным, алым светом, отбрасывая зловещие алые отсветы на ее бледное, напряженное лицо.

— Увидимся на ЭндерКоне.

Друзья коротко кивнули друг другу и, не теряя больше ни единой драгоценной секунды, разошлись в разные стороны, моментально растворяясь в нарастающих лесных сумерках.

Джесси остался один.

Тишина мгновенно обступила его со всех сторон — плотная, ледяная и практически осязаемая. Он медленно выхватил из заплечных чехлов свой стальной меч. Холодная рукоять, обтянутая потертой кожей, привычно и плотно легла в ладонь, но привычный вес стали сейчас не давал ни малейшего чувства безопасности.

Он сделал первый осторожный шаг вглубь темнеющего оврага. Под тяжестью сапога сухо и громко треснула упавшая ветка, и этот звук прозвучал в замершем, насторожившемся лесу подобно орудийному выстрелу. Где-то совсем далеко, в самой густой, непроницаемой чаще перед ним, тихо зашуршали сухие осенние листья, и Джесси показалось, что сквозь шум собственного учащенного дыхания он услышал тихий, едва различимый, бесконечно жалобный хрюк... или это был всего лишь обманчивый шелест нарастающего ночного ветра?

Сырой, ледяной туман стелился по дну глубокой низины удушливой, практически осязаемой белой пеленой. Он не просто застилал обзор — он впивался в кожу тысячами невидимых ледяных иголок, проникая под плотную ткань куртки и заставляя мышцы судорожно сжиматься от пронизывающего холода. Капли выпадающей конденсатом влаги мгновенно оседали на стеклах защитных очков Оливии, превращая окрестный мир в размытое, плывущее пятно. Ей приходилось каждые полминуты протирать латунные оправы онемевшими, содранными до мелких ссадин и испачканными сажей пальцами. Каждое такое движение отзывалось тупой болью в суставах, но инженер даже не обращала на это внимания.

В ее правой руке зажимался единственный источник света — тусклый, алый редстоуновый факел.

Его свечение не имело ничего общего с теплым, уютным пляской пламени обычного смолистого факела с березовым углем. В нем не было живого треска или согревающего жара. Это был тяжелый, пульсирующий в низкочастотном ритме, холодный свет застывающего багрового оттенка. Он едва пробивал непроглядную муть на два скромных шага вперед, выхватывая из плотного ватного ничто лишь склизкие, изъеденные лишайником стволы плакучих ив, намокший, напитавшийся водой мох да черные, похожие на извивающихся змей корни.

Оливия заставила себя сделать глубокий, медленный вдох. Специфический, тяжелый запах застойного речного ила, гниющей осенней листвы и едкой болотной сырости мгновенно забил носоглотку, отзываясь горечью на языке. Но всеобъемлющей, парализующей паники внутри не было. Точнее, Оливия усилием воли — жестким, привычным ментальным рывком — затолкнула подступающий страх в самые темные и дальние уголки своего разума, плотно прикрыв его сухим, математическим расчетом.

Паника — это нестабильный, разрушительный алгоритм. Паника выбивает из таймингов и неизбежно ведет к критическим ошибкам.

«Так. Рассуждаем строго логически, — мысленно повторяла она, метр за метром продвигаясь по чавкающей, засасывающей сапоги грязи вдоль извилистого русла ручья. — Животное охвачено огнем. Физика процесса очевидна: пламя вызывает тяжелый ожоговый шок, синтетическая ткань праздничного костюма продолжает тлеть и плавиться. Базовый инстинкт любого разумного или неразумного существа при прямом контакте с огнем — мгновенно сбить температуру ткани или найти ближайший источник жидкости. Рубен не стал бы преодолевать гравитацию и бежать на вершину холма. В состоянии аффекта он инстинктивно выбирал бы траекторию наименьшего сопротивления... вниз по уклону. К воде. Только к воде».

Оливия медленно опустилась на одно колено у самой кромки темного, маслянисто никуда не спешащего потока. Ледяная вода мгновенно пропитала сукно штанины, заставив ткань плотно облепить кожу, но инженер даже не поморщилась. Вляпавшись рукавом в прибрежную грязь и вглядываясь в мутную гладь, подсвеченную тревожным алым отблеском редстоуна, она осторожно, на ощупь провела пальцами по мокрому, скользкому мху у самого уреза воды.

Есть.

У густо переплетенного корня затопленной ивы, в мелкой заводи, слегка покачивалась крошечная, обугленная нить. Оливия с максимальной осторожностью подняла ее двумя пальцами. Это был жесткий, обугленный по краям кусочек черного фетра, успевший напитаться речной водой и пахнувший жженым волосом и мокрой золой. А прямо под ним, на узкой, размытой течением глинистой полосе, четко вырисовывался маленький, раздвоенный след копытца, уходящий дальше по направлению течения.

— Молодец, Рубен... — едва слышно, на одном выдохе шепотом произнесла Оливия.

В ее голосе впервые за этот бесконечный, адский вечер пробилась не привычная инженерная сухость, а глубокая, трепетная теплота, от которой на мгновение перехватило дыхание.

— Ты добежал. Ты успел сбросить пламя. Ты живой.

Она тяжело опустилась на плоский, поросший лишайником валун, опустив редстоуновый факел к самой земле, и на секунду плотно прикрыла глаза.

В звенящей, почти нереальной тишине лесной низины, нарушаемой лишь мерным, монотонным журчанием ручья да тихим капелем с ивовых ветвей, ее с головой, словно тяжелая океанская волна, накрыло осознание произошедшего на ярмарке.

Недели. Долгие, изнурительные недели бессонных ночей в их домике на вековом дубе. Сотни сгоревших от перегрева редстоуновых повторителей, пальцы, до мяса стертые и иссеченные микроскопическими крупицами багровой пыли, сложнейшие, ювелирные калибровки задержек импульса с точностью до одной десятой секунды. Мечта... Их общая, детская, абсолютно безумная мечта наконец-то сбросить с плеч позорное клеймо «главных неудачников ЭндерКона». Показать судейской коллегии, мастерам и всему городу, что редстоун и точная наука в правильных руках способны сотворить куда более великую и живую магию, чем их хваленый, холодный Маяк.

И абсолютно всё это взлетело на воздух за какие-то считанные секунды. Сгорело, обуглилось и рассыпалось горячей, бесполезной трухой в неуправляемом пламени лавы.

Перед внутренним взором Оливии с жуткой отчетливостью всплыли глумливые, перекошенные насмешкой лица Эйдена и Майи, надменные, скучающие взгляды судейских чиновников и то самое сочувственное, покровительственное выражение лица Лукаса, от которого внутри всё переворачивалось от бессильной ярости. Они снова проиграли. Десятый раз подряд. Официальный, абсолютный, никем не побитый рекорд позора.

В горле встал тяжелый, сухой, обжигающий ком. Одинокая, горячая слеза вырвалась из-под века и прожгла путь по бледной щеке, смывая слой редстоуновой сажи, и Оливия с почти злобной досадой вытерла ее рукавом.

Но затем в ее памяти со всей отчетливостью зазвучал тот самый момент, когда раздался треск лавового резервуара, и Джесси наотмашь крикнул через всю площадку: «Забудьте про постройку!»

Он не колебался ни единой доли секунды. Ни Аксель, ни Джесси даже не попытались прикинуть в уме шансы на победу, подсчитать убытки или спасти хотя бы редстоуновые блоки. Они мгновенно бросили всё — всё, ради чего тяжело работали последние месяцы, ради чего терпли насмешки, — бросили ради одного маленького, напуганного, объятого пламенем поросенка.

Оливия взглянула на обугленную фетровую нитку, зажатую в ее ладони.

Попечительский совет ЭндерКона оценивал жесткие формы из камня, шерсти, призмарина и редстоуна. Но если бы они победили... если бы они забрали этот проклятый кубок, шагнув через сгоревшего Рубена... кем бы они стали тогда? Просто еще одной, чуть более умелой версией «Оцелотов»?

«Нет, — твердо сказала себе Оливия, сжимая пальцы в кулак так, что костяшки побелели. Последняя капля сожаления сгорела внутри, уступив место суровой, злой и чистой уверенности. — Мы сделали единственный правильный выбор. Постройку мы еще спроектируем и возведем... А Рубен у нас один. И он — наша семья».

Вдруг багровый, вибрирующий свет факела в ее руке стал казаться неоправданно, смертельно ярким.

Оливия резко подняла голову и оцепенела.

Узкая, тонкая фиолетовая полоса заката над зубчатыми верхушками вековых елей тихо погасла, словно кто-то невиданный задул последнюю свечу на горизонте. Лес вокруг мгновенно, без промежуточных полутонов, накрыла абсолютная, плотная, иссиня-черная тьма.

И в этой непроницаемой тьме ее редстоуновый факел горел, словно яркая алая мишень, наведенная прямо на ее грудь.

Редстоун выбивал тусклые, вибрирующие импульсы, которые почти не освещали окружение, но зато на сотни блоков вокруг сигнализировали тем, кто привык выходить на охоту в абсолютном мраке. Воздух в низине резко, скачком похолодел — дыхание вырывалось из губ белесыми клубами пара, а от темной глади ручья потянуло леденящим, могильным холодом подземных склепов.

Клик... клик-клик-клик.

Оливия замерла, прекратив дышать. Из густых, сплошных зарослей дикого шиповника всего в десяти шагах от нее донесся мерзкий, сухой, суставчатый звук — щелканье огромных паучьих жвал. В беспросветной темноте одна за другой вспыхнули четыре пары мелких, ядовито-красных бусинок глаз, сфокусированных точно на алом свечении ее факела.

Клик-клик-скрежет...

С противоположного, крутого берега ручья ответило сухое, ритмичное постукивание. Стук кости о сухую кость. Скелет. Оливия отчетливо, до последней вибрации услышала сухой, скрипучий щелок натягиваемой дубовой тетивы лука.

А из глубины непроглядной чащи, пробиваясь сквозь стволы, донесся низкий, утробный, тошнотворно-разлагающийся стон: «Ы-ы-ы-р-р-р-а-а-а...»

Ночь вступила в свои права. Ночные тварей спавнились прямо в густой тени под невидимыми кронами деревьев.

«Время, — мгновенной, ледяной вспышкой пронеслась в голове Оливии четкая инженерная мысль. — Тайминг полностью вышел. Ночь наступила».

Она мгновенно вспомнила их уговор перед разделением. Аксель четко и ясно сказал: как только исчезнет самый последний луч заката — любые поиски немедленно прекратить и отступать к освещенным воротам ЭндерКона. Разделяться и оставаться в одиночку в ночном лесу — это абсолютный, стопроцентный смертельный риск.

Оливия уже приготовилась погасить факел и тихо, пригибаясь к грязи, пробираться по руслу ручья назад, как вдруг со стороны высокого оврага — именно туда, куда ушел Джесси — донесся отчетливый, тяжелый шум.

ТРЕСК!

Густой, трескучий хруст ломаемых сухих сучьев перекрыл звонкий, чистый стальной звук — ДЗИНЬ! — сухого удара меча по чему-то твердому и костяному. А следом за ним прорезалось разъяренное, шипящее верещание раненого паука и далёкий, сорванный глухой возглас Джесси.

Сердце Оливии подскочило к самому горлу, заколотившись в бешенном ритме. Джесси вступил в контакт с противником. Он был абсолютно один, в кольце ночных монстров, без защитных доспехов и нормального боевого снаряжения.

Она сжала рукоять редстоунового факела с такой силой, что ногти больно, до крови впились в ладонь. Сделать шаг в сторону оврага? Ринуться напролом сквозь темноту ему на помощь?

Оливия с молниеносной, снайперской точностью мгновенно оценила свой текущий инвентарь: один тусклый редстоуновый факел, два медных повторителя, один переключатель и катушка сухой бечевки. Ни единого стального или хотя бы деревянного меча. Ни топора. Ни единой бронированной пластины. Если она прямо сейчас, не имея оружия, побежит в темный овраг, кишащий пауками, зомби и скелетами, она не спасет Джесси. Она превратится во вторую беспомощную жертву, связав его боем и заставив его защищать еще и её.

«Логика, Оливия. Только холодная логика, — судорожно шептали ее побелевшие губы, пока внутри всё сжималось от страха за друга. — Я не боец. Мое прямое присутствие там — это отрицательный, катастрофический фактор».

Единственный рациональный, математически верный расчет заключался совершенно в другом: с максимальной скоростью пробираться к точке сбора. Аксель обладал огромной физической силой и тяжелым стальным топором. Кроме того, у главных ворот ЭндерКона дежурила вооруженная охрана, горели яркие факелы и имелось оружие.

— Держись, Джесси... пожалуйста, только держись, — едва слышно шепнула Оливия в звенящую тьму.

Пригнувшись к самой грязи и плотно заслонив ладонью тусклый алый огонек факела, оставляя лишь узкую щель для ног, она бесшумно, со всей возможной осторожностью устремилась сквозь колючие заросли прочь от низины — назад, к спасительному, ровному свету городских ворот.

Тьма в этих краях опускалась не плавно, а падала тяжелым, немилосердным пологом. Едва последний позолоченный луч солнца зацепился за вершины вековых дубов и окончательно растворился в небе, лес мгновенно преобразился, превращаясь в чужое, враждебное пространство. Дневные звуки — ласковый шелест листвы, суетливая перекличка птиц и далекий, согревающий душу гул ярмарочных нотных блоков — вымерли в одно мгновение. На их место пришел леденящий, пробирающий до самого мозга костей хлад, принесший с собой влажный запах разрытой земли, гниющей хвои и едва уловимого, отвратительного сладковатого тлена, исходившего из темных пещерных провалов.

Джесси сжал рукоять деревянного меча так, что костяшки пальцев побелели. Простая сосновая древесина была шершавой, ледяной и в этот момент казалась смехотворно, почти трагически ненадежной защитой. В ладонь въедались мелкие занозы, но эта глухая боль лишь отчаянно напоминала о том, насколько он уязвим.

В голове всплыли слова, которые он с легким восторгом бросил Петре еще днем. Тогда, под жарким полуденным солнцем, на чистой ярмарочной площади, ее истории об охоте на иссушающих скелетов, о жутких крепостях и о странствиях по пылающим пустошам Незера казались захватывающим, романтичным приключением. Он сам тогда чуточку гордился их сложной редстоуновой статуей, чувствуя себя настоящим творцом и храбрецом.

Но сейчас, стоя в звенящем одиночестве посреди глухой чащи, Джесси с горькой, трезвой отчетливостью понимал: быть героем в чужих байках у теплого костра — легко. Быть им в темном, дышащем сыростью лесу, когда со всех сторон медленно смыкаются хищные тени — смертельно, до тошноты страшно.

— Рубен... — едва слышно прошептал Джесси, судорожно вытирая липкий холодный пот со лба тыльной стороной ладони. Голос сорвался, превратившись в жалкий сип.

Каждый шаг вглубь оврага давался с огромным трудом, будто воздух вокруг загустел и превратился в смолу. Ноги в поношенных сапогах то и дело проваливались в глубокий, скользкий мох. Сухие сучья и палые шишки под подошвами трещали с оглушительным, катастрофическим шумом, который в замершей тишине отдавался в ушах настоящими орудийными раскатами. Джесси вглядывался в непроглядные сумерки, где узловатые силуэты старых деревьев под порывами осеннего ветра превращались в сгорбленных, протягивающих руки монстров.

Внезапно впереди, в густых зарослях дикого папоротника у самого подножия расколотого древней молнией гранитного валуна, что-то тихо и судорожно зашуршало.

Джесси намертво замер, затаив дыхание. Руки сами, повинуясь инстинкту, подняли меч на уровень груди. Сердце заколотилось об ребра с такой дикой, сокрушительной силой, что парню показалось, будто этот глухой стук разносится по всему лесу.

— Вв-виии-ик... — из-под камня донесся едва слышный, прерывистый, бесконечно жалобный звук.

— Рубен?!

Джесси бросился вперед, сослепу падая на колени прямо в сырую, холодную грязь и совершенно не обращая внимания на злые колючки шиповника, до крови въедающиеся в ладони. Смахнув в стороны жесткие, намокшие стебли, он увидел его.

Маленький поросенок сжался в крошечный, дрожащий розовато-серый комочек в небольшом углублении под навесом валуна. Поросенок весь содрогался от мелкой, непрекращающейся дрожи. Услышав знакомый, родной голос, Рубен поднял маленькую головку, его темные глазки были полны дикого, нечеловеческого ужаса. Поросенок тонко, со всхлипом хрюкнул и всей мордочкой уткнулся в испачканные штанины Джесси, ища защиты от всего мира.

— Ох, Рубен... Слава Незеру, ты цел, — выдохнул Джесси, и плотина внутри него окончательно прорвалась.

Он наплевал на осторожность и сгреб поросенка в охапку, прижимая к своей груди и отчетливо ощущая, как сумасшедше, рвано бьется крошечное сердце питомца. Лихорадочно, дрожащими пальцами Джесси осмотрел его бока и спинку: ожогов на мягкой коже, к величайшему счастью, не было — плотная фетровая накидка приняла всю раскаленную каплю лавы на себя и вовремя обуглилась.

— Все хорошо, малыш... Я с тобой. Я тебя нашел. Все закончилось, мы возвращаемся...

Слова на полуслове застряли у него в пересохшем горле.

Прямо за его спиной, буквально в десятке шагов, раздался звук, от которого кровь в жилах мгновенно превратилась в лед.

Гр-р-р-р-а-а-а-а...

Низкий, утробный, влажно-булькающий стон разорвал лесную тишину. За ним последовал сухой, металлический щелчок натягиваемой тетивы и отвратительный, дробный скрежет десятков жестких суставчатых лап по сухой коре векового дуба.

Джесси медленно, ощущая ледяную тяжесть в затылке, повернул голову, ни на сантиметр не отнимая руки от замершего Рубена.

Из-за монументальных стволов деревьев, шагая прямо из непроглядных черных теней, выходила смерть.

Слева, тяжелевно волоча подвернутые ноги и выставив вперед полуистлевшие, зеленые руки с черными когтями, двигался Зомби. Его пустые, гниющие глазницы горели тусклым, голодным фосфоресцирующим огнем.

Справа, грациозно и отвратительно качаясь из стороны в сторону, вышагивал Скелет — его сухие белые кости с тихим, сухим стуком ударялись друг о друга, а в костяных фалангах был намертво зажат лук с уже взведенной стрелой, наконечник которой смотрел точно в грудь Джесси.

А прямо над ними, на нижней ветке дуба, прижался к шершавой коре гигантский Лесной Паук. Восемь его ядовито-красных, граненых глаз пульсировали в темноте мертвым светом, а массивные жвала хищно и скрежещуще щелкали, выделяя капли липкой, ядовитой слюны.

Ночь вступила в свои права. А вместе с ней на охоту вышли те, кто не знает пощады.

— Рубен, за меня! Быстро! — рявкнул Джесси.

Он мгновенно вскочил на ноги, своим телом заслоняя сжавшегося поросенка, и выставил деревянный меч перед собой.

Зомби сделал неожиданно стремительный для разлагающегося трупа рывок вперед, оглашая лес утробным рыком и тяня зловонные, когтистые пальцы к горлу парня. Джесси вскрикнул от дикого, захлестнувшего легкие адреналина и со всей силы, вкладывая весь вес тела, крутанул меч, нанося рубящий удар снизу вверх.

ХРУСЬ!

Сосновое лезвие с глухим, тяжелым стуком врезалось в гнилое плечо мертвеца, отбрасывая тварь на шаг назад. Но дерево — это всего лишь дерево. От сокрушительной отдачи руки Джесси от кистей до самых локтей пронзила острая, больная онемелость.

Не давая себе ни секунды на передышку, он метнулся в сторону — и вовремя: прямо над его ухом со страшным свистом пролетела костяная стрела. Она сорвала лоскутную ткань с его рукавов и изнутри, сухощавым стуком вонзилась в ствол дерева за спиной.

В эту же секунду сверху обрушился Паук. Огромная, покрытая жесткой, колючей щетиной туша сбила Джесси с ног, повалив его на влажный мох. Парня обдало тошнотворным, концентрированным запахом яда и разложения. Извиваясь на земле под тяжестью твари и ощущая, как ядовитые жвала щелкают в сантиметре от его лица, Джесси из лежачего положения снизу вверх с отчаянием вонзил клинок в мягкое брюхо моба.

Паук оглушительно, ультразвуком зашипел, извиваясь, и с закипающим шипением отвалился в сторону, брызгая густой, липкой лимфой.

Джесси судорожно, задыхаясь, поднялся на ноги. Натиск тварей был непрерывным, безжалостным. Зомби уже снова поднялся, качаясь, а Скелет с техничной, сухой точностью доставал из костяного колчана новую стрелу.

— Получай, гнида! — закричал Джесси, вкладывая весь свой страх, всю ярость и всю любовь к жизни в сокрушительный вертикальный удар прямо по черепу наступающего мертвеца.

Оружие встретилось с костью. Но вместо звука победы над поляной раздался сухой, катастрофический, финальный треск.

КРА-А-АК!

Деревянный меч не выдержал дикой нагрузки. Сосновое лезвие разлетелось на десятки мелких, бесполезных, острых щепок, взметнувшихся в воздух сухим веером. В дрожащих руках у Джесси остался лишь расколотый обломок рукояти с жалким, щепистым огрызком длиной не больше человеческой ладони.

Сила удара лишь слегка качнула Зомби. Мертвец выпрямился, разворачивая плечи. Скелет с тихим щелчком зафиксировал тетиву. А из темного сумрака чащи на запах свежей крови, яда и шума драки уже валом вываливались новые силуэты — еще два Зомби с синими от гнили лицами и тощий, юркий Пещерный Паук.

Джесси стоял посреди маленькой лесной поляны. Совершенно без оружия. С огрызком деревяшки в онемевшей руки.

А за его спиной, судорожно прижавшись к его сапогу и дрожа всем своим крошечным телом, стоял Рубен. Маленький, беззащитный поросенок, абсолютно не способный защитить себя от этой кошмарной орды.

«Если они обступят нас... если они подойдут ближе хоть на шаг... мы оба погибнем здесь. Прямо сейчас», — ледяной иглой вспыхнула в голове Джесси эта трезвая, страшная мысль.

Мобы смыкали кольцо. Зомби сделал сухой шаг вперед. Скелет навел темный наконечник стрелы прямо в незащищенную грудь Джесси.

Выбора больше не существовало.

Джесси глубоко, со всхлипом вдохнул, набрал в легкие как можно больше ночного, морозного воздуха и резко развернулся к Рубену. Его взгляд был полон такой отчаянной, безумной и непреклонной решимости, какую поросенок не видел у своего хозяина никогда раньше.

— Рубен! БЕГИ! — во весь голос закричал Джесси, изо всех сил указывая обломком рукояти в узкий прогал между черными стволами деревьев, откуда сквозь кроны едва заметно пробивался далекий, теплый янтарный отсвет ярмарочных огней ЭндерКона. — Беги к городу! Находи Акселя и Оливию! БЕГИ И НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ!

Поросенок замер, издав тонкий, недоуменный и умоляющий визг. Он упрямо переступил копытцами, не желая бросать Джесси одного перед лицом монстров.

— Я СКАЗАЛ, БЕГИ! — зарычал Джесси и со всей силы швырнул обломок меча прямо в лицо ближайшему Зомби, с хрустом попав тому прямо в пустую сухую глазницу. — ЭЙ, ВЫ, ГНИЛЫЕ КУСКИ МЯСА! Я ЗДЕСЬ! ИДИТЕ СЮДА, СВОЛОЧИ!

Джесси замахал руками, дико запрыгал на месте и со всего размаха пнул тяжелый гранитный камень прямо в ребра Скелета.

Отчаянная провокация сработала безупречно. Внимание всей стаи ночных охотников мгновенно переключилось на орющего, проявляющего агрессию человека. Зомби глухо и голодно зарычали, меняя траекторию, Паук перенацелил свои пульсирующие красные глаза на Джесси, а Скелет повел луком чуть правее, ловя новую цель.

Рубен, повинуясь последнему, непререкаемому приказу хозяина и видя, что путь между деревьями на секунду очистился, издал пронзительный, прощальный хрюк и бросился наутек. Его маленькие копытца мелькали с невероятной скоростью — поросенок точечной розовой молнией проскочил между сухими ногами тугодумных мобов и растворился в ночной чаще, устремляясь прочь от опасности — к свету, людям и теплу. Свободный и невредимый.

Джесси медленно выдохнул. В его груди вспыхнуло яркое, чистое и глубокое чувство облегчения: «Он выберется. Он в безопасности».

Но в следующее мгновение суровая реальность обрушилась на него с сокрушительной, беспощадной силой.

Гниющая туша Зомби выросла прямо перед ним, заслоняя собой последние бледные звезды. Сухие, костлявые пальцы Скелета спустили тетиву, и стрела со страшным свистом рассекла ночной воздух. Джесси отчаянно метнулся в сторону, уворачиваясь от летящего железа, но споткнулся о выпирающий из земли корень древнего дуба и с глухим, тяжелым стуком рухнул на спину, выбив из легких весь воздух.

Сверху над ним стремительно смыкались тени. Без оружия, на сырой земле, окруженный со всех сторон наступающими тварями ночи, Джесси плотно прижал спину к холодному стволу дерева, слушая, как голодное шипение, щелканье жвал и мертвый рык заполняют весь его гаснущий мир.