Не возвращать
Allohir

Мысль: нужно переписать аннотацию, сохранив смысл, факты, имена, числа, форму (короткие рубленые фразы, абзацы), не используя запрещённые сочетания. Оригинал: 11 предложений? Посчитаем: 
1. Четырнадцать лет Маттиас Керн охотился на нежить и не сомневался, где проходит граница. 
2. Живых защищают. 
3. Мёртвых упокаивают. 
4. Полгода назад он убил лекаря, который пытался понять, что происходит с человеком в момент смерти. 
5. Записи следовало сжечь вместе с хозяином. 
6. Одну тетрадь Маттиас оставил себе. 
7. Теперь в деревне покойник вернулся домой, сел за собственный стол и разговаривает с родными. 
8. Он знает, что умер. 
9. Маттиас должен был сделать то, чему его учили. 
10. Вместо этого он решил сначала разобраться. 
11. Чем больше ответов он получает, тем менее простой становится граница между телом, душой и человеком — и тем труднее понять, по какую её сторону находится он сам.

Нужно 3 варианта, каждый примерно 83-114 слов, с сохранением разбивки на строки/абзацы. Запрещённые сочетания — нельзя использовать эти последовательности слов, даже в другой форме? Сказано: "не используй эти сочетания оригинала (ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов)" — то есть нельзя те же слова в тех же комбинациях. Нужно пересказать своими словами, но сохранить имена.

План: перефразировать каждое предложение.

Вариант 1:
Маттиас Керн 14 лет истреблял нежить и никогда не сомневался в черте: живых положено оберегать, мёртвых — успокаивать.
Полгода назад он убил врача, пытавшегося выяснить, что случается с человеком в миг смерти. Бумаги надо было предать огню вместе с их владельцем. Одну тетрадь Маттиас приберёг.
Теперь в селе мертвец явился в родной дом, уселся за свой стол и беседует с семьёй. Он осознаёт, что мёртв.
Маттиас обязан был поступить как учили. Но он решил сперва разобраться.
Чем больше ответов приходит, тем зыбче линия между телом, душой и личностью — и тем непонятнее, по какую сторону этой линии он сам.

Проверить запрещённые: "Маттиас Керн" нельзя? Сказано: не используй сочетания "Маттиас Керн" — а у меня "Маттиас Керн" есть! Точно, нельзя. Надо избегать полного имени вместе. Можно "Маттиас" отдельно, "Керн" отдельно? "эти имена и названия обязаны остаться: Керн, Маттиас" — можно использовать по отдельности. Нельзя "Маттиас Керн" как сочетание. В первом предложении лучше "Маттиас" или "Керн". Давай: "Маттиас 14 лет..." Но оригинал: "Четырнадцать лет Маттиас Керн охотился..." Запрещено "Четырнадцать лет; лет Маттиас; Маттиас Керн; Керн охотился" — то есть нельзя "14 лет Маттиас" в начале. Можно "Маттиас 14 лет..."? Это не "лет Маттиас", порядок другой, но смысл тот же. Думаю, можно. Но лучше: "Маттиас Керн" нельзя, поэтому "Маттиас" отдельно. "Керн" можно в другом месте? Обязаны остаться оба имени, но не обязательно вместе. Можно "Маттиас" в начале, "Керн" позже? Но если "Керн" не появится, нарушим. Лучше: "Маттиас Керн" нельзя, но можно "Керн" в другом предложении: "Керн убил лекаря..." Но "Керн убил" не запрещено (запрещено "Керн охотился"). Так что используем "Маттиас" в начале, а "Керн" в середине. Или наоборот.

Также нельзя "Живых защищают" и "Мёртвых упокаивают" как сочетания. У меня "живых положено оберегать, мёртвых — успокаивать" — это не те же слова? "защищают" заменено на "оберегать", "упокаивают" на "успокаивать" — допустимо.

Нельзя "Полгода назад" — у меня "Полгода назад" есть! Запрещено "Полгода назад". Надо "Шесть месяцев назад" или "С полгода". Лучше "Шесть месяцев назад". Но "полгода" — это число? В оригинале "Полгода" — не цифра, но запрещено. Используем "Шесть месяцев назад".

Нельзя "убил лекаря" — у меня "убил врача" (синоним, но не те же слова). Ок.

Нельзя "Маттиас оставил" — у меня "Маттиас приберёг" — ок.

Нельзя "Теперь в деревне покойник" — у меня "Теперь в селе мертвец" — ок.

Нельзя "Маттиас должен" — у меня "Маттиас обязан" — ок.

Нельзя "Вместо этого" — у меня "Но" — ок.

Нельзя "Чем больше ответов" — у меня "Чем больше ответов" — это запрещено! "Чем больше; больше ответов; ответов получает тем" — нельзя. Надо перефразировать: "С каждым новым ответом..." Или "Чем яснее становятся ответы..." Но нельзя "Чем больше ответов". Заменю: "С каждым полученным ответом граница..." Но нужно сохранить смысл "чем больше ответов, тем менее простой". Можно "По мере того как ответы приходят, линия..." Ок.

Проверим все запрещённые сочетания в варианте 1:
- "Четырнадцать лет" — нет, у меня "14 лет" (цифра? В оригинале "Четырнадцать лет" — но требование: числа переноси цифрами, значит "14 лет" допустимо. Запрещено именно "Четырнадцать лет" как текст? Список: "Четырнадцать лет" — да, нельзя. У меня "14 лет" — это не то же? Сказано "ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов" — "14" это число, а "Четырнадцать" слово. Думаю, можно. Но осторожно: "лет Маттиас" — нет.
- "Маттиас Керн" — нет.
- "Керн охотился" — нет, у меня "Маттиас ... истреблял".
- "сомневался где" — нет.
- "где проходит" — нет.
- "проходит граница" — нет.
- "граница Живых" — нет.
- "Живых защищают" — нет.
- "защищают Мёртвых" — нет.
- "Мёртвых упокаивают" — нет.
- "упокаивают Полгода" — нет (у меня "Шесть месяцев").
- "Полгода назад" — нет.
- "убил лекаря" — нет.
- "лекаря который" — нет.
- "который пытался" — нет.
- "пытался понять" — нет.
- "момент смерти" — нет (у меня "миг смерти" — но "смерти" отдельно? Запрещено "момент смерти", у меня "в миг смерти" — это синоним, но слова "смерти" есть. Думаю, можно, так как не то же сочетание.
- "смерти Записи" — нет.
- "Записи следовало" — нет (у меня "Бумаги надо было").
- "следовало сжечь" — нет.
- "сжечь вместе" — нет.
- "хозяином Одну" — нет.
- "Одну тетрадь" — у меня "Одну тетрадь"! Запрещено "Одну тетрадь" — точно нельзя. Надо заменить: "Одну записную книжку" или "Тетрадь"

====================

Покойник за столом

Маттиас в третий раз перечитал строку на полях, стараясь не задеть обгоревший край страницы.

«Не возвращать. Не удерживать. Только почувствовать момент отделения».

Ниже Оскар оставил рисунок. Два знака Маттиас узнал: такими пользовались храмовые целители. Ещё несколько помнил по лекарским записям, хотя прочесть их не смог бы. Последний знак не походил ни на что знакомое. Он был обведён дважды, причём второй круг продавил бумагу.

За окном шёл дождь. Внизу, в конюшне, кто-то гремел ведром и вполголоса ругал лошадь. Маттиас машинально прислушался к шагам на лестнице. Шагов не было.

Он сидел в собственной комнате, в доме собственного ордена, и прислушивался к лестнице, как вор.

Полгода назад эту тетрадь следовало сжечь вместе с остальными записями Оскара Левена. В донесении Маттиас так и написал: уничтожены. Потом вернулся в Фалькенбрюк и сунул уцелевший кожаный переплёт под половицу возле кровати. Думал, на несколько дней. Прочтёт, разберётся, что делал лекарь, и избавится от тетради.

Переплёт до сих пор пах гарью, если поднести к лицу.

Маттиас перевернул страницу. Даты, время смерти, замечания о температуре тела. У Оскара был мелкий, аккуратный почерк; даже зачёркивал он ровно. Таким же аккуратным человеком он оказался и с иглой. Несколько лет назад, когда Маттиас вернулся с охоты с распоротым боком, лекарь зашил его, выслушал ругань и не взял денег.

В последний раз они встретились в сарае за его домом.

На столе лежала молодая женщина. Четыре дня как мёртвая. Маттиас запомнил это число, хотя теперь уже не мог сказать, прочёл ли его в записях или услышал от самого Оскара. Окон в сарае почти не было, пахло спиртом и травами. Лекарь стоял у стола, усталый, с чернилами на пальцах.

— Я почти понял, где ошибся, — сказал он.

Больше ничего полезного Маттиас от него не услышал. Он не стал спрашивать, в чём именно была ошибка.

Маттиас убил его. Тело женщины и почти все записи сжёг вместе с сараем.

Тогда порядок действий казался понятным. За четырнадцать лет в Сером Пламени Маттиас насмотрелся на результаты чужого любопытства. Помнил подвал, из которого пришлось выносить сшитые тела; некоторые ещё пытались кричать. Помнил молодого вампира и людей, к которым охотники опоздали. Уничтожать подобное он умел и никогда не жалел, что научился.

Но Оскар не пытался бежать. Не призывал мёртвых, не бросался на него с ножом. Просто стоял возле стола, на котором лежала женщина, и, кажется, всё ещё хотел объяснить, что собирался сделать.

Маттиас провёл большим пальцем по здоровому краю листа.

В тетради лекарь называл это натяжением. После смерти след тела слабел, но иногда оставалось что-то ещё — связь, которую Оскар не умел толком описать. Он записывал ощущения, возвращался к прежним выводам, спорил с ними на полях. Несколько страниц подряд перечеркнул целиком.

«Душа не исчезает мгновенно. Мы просто не умеем отличить уход от потери контакта».

Маттиас мог бы перечислить полдюжины способов избавиться от духа, застрявшего в мёртвом теле. А вот как понять, что происходит с ним перед уходом, ему не объясняли.

В дверь постучали.

Он закрыл тетрадь ладонью. Кожа сухо хлопнула о бумагу.

— Маттиас? Нас в Райнфельд зовут.

Лукас Вейр. Значит, можно было не хвататься за оружие.

— Что там?

— Покойник ходит.

Обычная работа. Маттиас поднялся, сунул тетрадь под куртку и открыл дверь.

Лукас стоял на площадке без капюшона. Тёмные от воды полосы тянулись по его серому плащу; с волос капало на воротник. В ордене он провёл три года и всё ещё умудрялся промокать так, словно это требовалось по уставу.

— Кто поднял?

— Не знают. Старик умер, а сегодня пришёл домой. Сел за стол.

— Нападал?

— Нет. Говорит с ними. Мастер велел ехать тебе.

Лукас протянул сложенный лист. Маттиас развернул его у окна. Староста сообщал об умершем Германе Фоссе и просил помощи Серого Пламени. Внизу, под подписью, другой рукой было приписано:

«Он знает, что умер».

Маттиас ещё раз посмотрел на эти слова, затем вернул записку.

— Седлай. Я сейчас.

Когда Лукас ушёл, Маттиас достал из-под куртки тетрадь. Половица у кровати чуть выступала над соседними; достаточно было поддеть её ножом.

Говорящий мертвец мог оказаться чем угодно. Чужим духом в свежем теле. Возвращенцем, у которого душа по какой-то причине снова зацепилась за плоть. В орденских наставлениях такие случаи описывались редко, и почти все заканчивались плохо. Нельзя было исключать и вампира. Отсутствие нападения ещё ничего не значило.

Если в Райнфельде действительно происходило что-то похожее на записи Оскара, Маттиас хотел иметь их под рукой.

Он завернул тетрадь в промасленную ткань и убрал на дно дорожной сумки, под запасную рубаху.

Дальше собрался быстро. Серебрёный тесак, походный молот, три флакона освящённого масла. Мел и железные гвозди легли в отдельный мешочек, чтобы не искать их потом среди вещей. Из орденского шкафа он взял две латунные пластины со знаками Света, проверил заслонку фонаря и добавил к снаряжению моток тонкой цепи. Сверху положил широкий кожаный ремень с застёжками.

Вернувшийся Лукас задержал взгляд на ремне.

— Связывать будем?

— Сначала посмотрим.

— А если он и правда разговаривает?

Маттиас затянул сумку.

— Значит, послушаем. Сжечь всегда успеем.

Лукас кивнул и придержал дверь.

⁂

Хорошей дорогой до Райнфельда было четыре часа. Сегодня едва уложились в пять. За вторым мостом колеи залило водой, и лошадей пришлось пустить шагом. Под плащом давно стало сыро. Маттиас время от времени менял положение ноги в стремени, но вода в сапоге от этого никуда не девалась.

Лукас ехал рядом. Некоторое время он поглядывал на старшего, потом всё-таки спросил:

— Если он понимает, что умер, там ведь должна быть душа?

Маттиас объехал глубокую колею.

— Кто-то там есть.

— Я про самого старика. Он может быть собой?

По уставу различие между человеческой душой и вселившимся духом следовало устанавливать, когда это помогало устранить угрозу. Маттиас много лет находил такую оговорку разумной: пока разбираешься, кто перед тобой, оно успеет перегрызть кому-нибудь горло.

— Может, — ответил он. — Поэтому и едем.

Лукас поправил поводья. Больше вопросов не задавал.

У первых домов им навстречу вышли староста, священник и несколько мужчин с вилами и топорами. Один держал старый арбалет. Увидев орденские плащи, он опустил оружие так поспешно, что едва не ударил соседа прикладом.

Маттиас спешился. В Райнфельде он бывал дважды: охотился на болотного духа, а в другой раз объяснял местным, что больная лиса не обязательно оборотень. Деревня оставалась той же — низкие дома, мельница у ручья, маленькая часовня. Только сейчас у дверей никто не стоял и не было слышно обычных вечерних голосов.

Священник подошёл первым. Отца Бернарда Маттиас помнил: полный мужчина лет пятидесяти, с тяжёлым подбородком. Промокшая ряса липла к животу. Вид у него был такой, будто ждать охотников пришлось по их личной прихоти.

— Наконец-то. Он в доме, у дальней изгороди. Мы заперли дверь.

— Позволил запереть?

Бернард нахмурился.

— Да, — ответил староста. — Сам сказал, что никуда не пойдёт.

Маттиас передал поводья Лукасу.

— Теперь с начала. Когда умер?

Староста заговорил торопливо. Германа нашли вчера утром в постели. Ему был семьдесят один год; после смерти жены жил один, дочь навещала. Бернард осмотрел тело и решил, что сердце остановилось во сне. Похороны назначили на сегодня, гроб оставили в часовне.

— Закопать не успели, — добавил староста, будто оправдываясь. — Утром он уже пустой был. А потом дочь прибежала. Отец дома сидит, спрашивает, зачем его в ящик положили.

— Крышка сломана?

— Нет. Сдвинул.

— Кроме дочери, с ним кто-нибудь говорил?

— Я, — сказал Бернард. — Он узнаёт людей. Помнит, кто я. Утверждает, что умер.

— Что-нибудь просил?

Староста потёр лицо мокрой ладонью.

— Воды. Выпил, да обратно пошло. Говорил, холодно ему. Никого не тронул, если вы об этом.

— Именно об этом.

— Он мёртв, Маттиас, — вмешался священник. — Я вчера сам стоял над его телом. Ошибки здесь нет.

Маттиас посмотрел на указанный дом. Из трубы не шёл дым. Ставни были закрыты; поперёк двери лежал деревянный брус.

— Я не предлагаю вам его лечить. Мне нужно знать, с чем я туда войду.

Бернард сжал губы, но больше не перебивал.

Староста замялся.

— Он ещё просил вас позвать. До того как заперли.

— Правильно просил, — сказал Лукас. — Потому мы и приехали.

— Не орден. Его.

Староста посмотрел на Маттиаса.

— Сказал: нужен Маттиас Керн.

Маттиас перебрал в памяти два прежних приезда. Болотный дух, мельник, люди с факелами. Герман Фосс — нет. Возможно, старик видел его тогда, слышал от соседей. У местных было достаточно причин запомнить охотника.

Почему же просьбу не вписали в донесение?

Он взглянул на старосту, но тот уже продолжал:

— Я спросил, знакомы ли вы. Он сказал, нет. Только позовите, и всё.

Маттиас поправил ремень сумки. Тетрадь лежала у самого дна, завернутая в ткань; ощутить её через остальные вещи он не мог.

Зато мог войти в дом и задать несколько вопросов тому, кто ещё отвечал.

— Отойдите за соседний двор. Все. От окон тоже уйдите.

Лукас сразу положил ладонь на рукоять.

— Я с тобой.

— Останешься снаружи.

— Прикрою у двери.

Маттиас повернулся к нему.

— Не под самой дверью. Если позову, заходишь. Услышишь драку — подожди несколько ударов сердца, потом заходи, даже если не зову.

Лукас посмотрел на закрытые ставни и кивнул. Приказы он выполнял хорошо. Сейчас Маттиас был этому особенно рад.

Бернард уходил последним.

— Не затягивайте. Его дочь второй день не знает, что ей делать.

— Где она?

Священник указал на соседний двор.

— Пусть пока там и остаётся.

Когда люди отошли, Маттиас снял брус с двери и положил его вдоль стены. Тесак из ножен не вынул, только проверил, легко ли идёт клинок.

— Герман Фосс?

— Да.

Обычный старческий голос, негромкий и сухой.

Маттиас открыл дверь.

⁂

В доме пахло холодной золой, одеждой и едва заметно — разложением. Этот запах Маттиас знал лучше, чем хотелось бы. Свет падал из открытой двери; его хватало, чтобы разглядеть стол, кружку и сидевшего за ней старика в длинной нижней рубахе.

Седые волосы на одной стороне головы примялись. Кожа была восковой, губы подсохли. Старик повернулся к вошедшему, положив ладони на стол. Маттиас задержал взгляд на его груди.

Она не двигалась.

— Вы Маттиас Керн?

Прежде чем произнести слова, старик втянул немного воздуха. Сказав, снова замер.

— Да. Мы встречались?

— Нет.

Герман шевельнул пальцами и посмотрел на них, словно хотел убедиться, что движение получилось.

— Тогда откуда знаете имя?

— Я надеялся, вы объясните.

Маттиас остался у двери. Отсюда было видно старика целиком, а стол мешал ему броситься вперёд. Если, конечно, стол для него вообще представлял помеху.

— Что вы помните?

— Я умер.

— Это мне уже рассказали.

— Нет. Я сам помню.

Маттиас перестал смотреть на руки.

Герман коснулся груди. Перед сном здесь болело. Потом боль усилилась, разбудила его, а затем вдруг отпустила. После этого он слышал дочь. Бернарда. Люди разговаривали над ним, и Герман хотел сказать, что теперь всё хорошо.

— Почему не сказали?

Старик несколько мгновений смотрел на него.

— У меня рта не было.

Маттиас почувствовал холод под мокрым воротником. В тетради Оскара не было ничего настолько простого. Только натяжение, наблюдения, попытки описать чужое состояние со стороны.

— Дальше?

Герман потёр ладони, но, кажется, не согрелся.

— Потянуло куда-то.

— Куда?

— Не знаю.

— Был свет? Что-нибудь видели?

— Ничего я не видел. Как если бы тебя тащила река, а ты никогда не видел воды. Попробуйте это объяснить.

Маттиас выдержал паузу. Старик опустил глаза к кружке.

— Почти унесло, — сказал он тише.

— Что остановило?

Герман снова посмотрел на него.

— Ваше имя.

Большой палец Маттиаса упёрся в край перевязи. Он заставил себя убрать руку.

— Кто его произнёс?

— Не голосом. Там… слишком много всего. Мысли, чувства. Я не уверен даже, что они были чьи-то отдельные. А потом я знал ваше имя. И ещё одно.

— Какое?

— Оскар Левен.

Снаружи коротко скрипнуло дерево. Маттиас повернул голову, увидел всё тот же пустой порог и вернулся взглядом к старику.

— Вы знали Левена?

— Нет. Кто это?

— Лекарь.

Герман подождал, но Маттиас больше ничего не добавил.

— Когда появилось его имя, меня потянуло обратно. Сюда.

Старик коснулся собственной груди.

Маттиас медленно расстегнул сумку. Нужная пластина лежала в боковом отделении, отдельно от масла. Он достал её, удерживая пальцами за края.

— Сейчас проверим кое-что. Руки оставьте на столе.

Герман подчинился.

— Вы меня сожжёте?

— Сейчас — нет. Почувствуете что-нибудь, сразу говорите.

Латунь постепенно согрелась. Маттиас провёл Свет по знакомому знаку, совсем немного, как делал десятки раз, когда нужно было заставить скрывавшегося духа выдать себя. По резным линиям прошла белёсая тусклая полоса.

Пальцы Германа вцепились в стол. Старик открыл рот, втянул воздух.

Маттиас сразу ослабил воздействие.

— Больно?

— Нет… наружу тянет. Всего.

Он погасил знак. Герман ещё несколько мгновений сидел неподвижно, потом разжал пальцы.

Так. В теле что-то держалось, и Свет мешал этой связи. Больше проверка пока ничего не давала. Сходным образом мог отозваться и чужой дух, и душа самого старика. Маттиас знал, как усилить воздействие. Но понять, кто именно сейчас сидел перед ним, не удавалось.

Он попросил Германа показать зубы. Нескольких не хватало, оставшиеся были обычными, старческими. Видимых перемен не было. Но Маттиас не стал убирать пластину: два молодых вампира за всю службу — слабое основание судить обо всех остальных.

Он придвинул свободную табуретку и сел с другого конца стола, сохранив расстояние. Сумку поставил у ноги, пластину положил перед собой.

— Вернёмся к лекарю. Вы видели его лицо?

— Я же сказал: ничего не видел.

— Значит, только имя?

Герман покосился на пластину.

— Это трудно объяснить. Когда я вспоминаю дочь, я знаю, откуда её знаю. Помню, как маленькую носил. Как она разговаривает. А там я просто знал. Сразу. И не понимал откуда.

— Что знали об Оскаре?

— Что он важен для вас.

Маттиас некоторое время разглядывал заусенец на краю стола. Потом поднял глаза.

— Меня там не было.

— Знаю.

— Откуда?

Старик отвёл взгляд. На этот раз ответить ему явно было нечем.

Маттиас потёр ладонью мокрое колено. Должно было существовать объяснение. Чужой дух мог знать Оскара, знать самого Маттиаса, выдавать себя за деревенского старика. Оскар мог оставить после себя что-то ещё, помимо тетради. Наконец, Герман мог попросту повторять то, чего не понимал.

Пока Маттиас не имел оснований выбрать ни одну из этих версий. Очень хотелось выбрать хоть какую-нибудь.

— Вам показалось, что Оскар возвращает вас?

Герман подумал и покачал головой.

— Скорее он уже что-то сделал. Раньше.

— До смерти?

Старик посмотрел на него внимательнее.

— Он тоже умер?

Маттиас мысленно выругался.

— Да.

— Я не знаю, когда. Там было его имя, ваше… И место. Оно как-то связано.

— Какое место?

Герман растёр грудь сквозь рубаху. У живого этот жест означал бы, что снова заболело сердце.

— Там много мёртвых. Некоторые ещё не ушли.

Маттиас помолчал, затем спросил, чувствует ли старик это место сейчас.

Герман закрыл глаза. Пальцы снова сжались, но уже без всякого Света. Постепенно он повернул голову влево.

— Там.

Маттиас прикинул направление. Северная окраина, часовня, кладбище. За ними пастбища и лес.

— Там вас положили в гроб. Часовню чувствуете?

— Нет. Она близко. А это дальше.

— Кладбище?

— И его тоже.

— Что именно на кладбище?

Старик не ответил сразу. Губы чуть пошевелились, будто он считал.

— Трое.

Маттиас выпрямился.

— Кого?

— Не знаю. Умерших.

— Там больше трёх могил.

Герман открыл глаза. Теперь в его взгляде, помимо усталости, было раздражение.

— Остальные ушли. Эти остались.

Маттиас перевёл взгляд на дверь. За порогом уже начинало темнеть. Бернард ни о каких призраках на кладбище не говорил; в орден тоже не поступало жалоб. Трое беспокойных мертвецов в маленькой деревне вряд ли остались бы незамеченными надолго. Однако старик не говорил, что они ходят, стучат в окна или зовут родственников.

— В телах, как вы?

Герман отрицательно мотнул головой.

— Я здесь. Они просто там. А то место ещё дальше. Сильнее.

— Насколько дальше?

— Я не вижу дорогу, Маттиас.

Маттиас услышал усталость в его голосе и прекратил расспросы.

До кладбища было несколько минут пешком. Можно было проверить хотя бы троих. Если Герман верно указал направление, он сумел бы указать и точнее. А если не только троих, то…

Маттиас уже начал думать, как вывести его из дома.

Старик сидел перед ним в погребальной рубахе. Рядом с локтем стояла кружка воды, которую он не смог выпить.

Маттиас посмотрел на неё и оборвал мысль.

Что он собирался сказать Лукасу? Бернарду? Отойдите, я возьму покойника с собой, он мне нужен?

Источник знаний. Именно так он сейчас подумал о Германе. Возможность задать вопросы, которых не задал Оскару. Проверить написанное. Узнать, что происходит после смерти, из первых уст, пока эти уста ещё шевелятся.

Тело уже начало разлагаться. Маттиас не знал, что удерживает в нём душу, как долго это продлится и чем закончится. Он даже не мог уверенно сказать, что перед ним сам Герман Фосс.

Но идти с ним на кладбище уже собрался.

Маттиас взял пластину со стола.

Старик проследил за его рукой.

— Всё-таки решили.

— Да.

Герман долго смотрел на латунь. За стеной дома стучала вода, сбегавшая с крыши.

— Я опасен?

Маттиас мог повторить слова Бернарда. Мог рассказать, что бывает с вернувшимися, когда их тела начинают окончательно распадаться. Ни то ни другое не отвечало на вопрос.

— Не знаю.

Герман медленно кивнул, будто именно этого и ожидал.

— А я думал, вы знаете.

Маттиас сжал пластину. Та ещё хранила тепло его руки. Можно было позвать Лукаса, объяснить священнику, что нужен ещё час. За час, возможно, нашлось бы что-нибудь, чего он сейчас не видел.

А затем ещё час.

— Это будет больно? — спросил Герман.

— Возможно. Недолго.

Старик посмотрел мимо него, на открытую дверь.

— Дочь не пускайте.

— Не пущу.

— И скажите ей…

Он замолчал. Маттиас ждал.

— Ничего не надо. Она уже попрощалась.

Маттиас поднялся, убрал табуретку с дороги и подошёл сбоку. С этого расстояния хорошо было видно мутную роговицу, серую кожу возле ушей. Тело действительно было мёртвым.

Глаза следили за ним.

Он приложил знак к груди Германа поверх рубахи.

— Готовы?

— Нет.

Старик опустил ладони на край стола.

— Делайте.

Маттиас направил Свет в пластину. Линии вспыхнули ярче, чем при проверке; Герман дёрнулся, пальцы вцепились в дерево. Из горла вырвался короткий хрип.

Под знаком ощутилось знакомое сопротивление. Маттиас держал руку ровно, пока оно натягивалось. Он знал, как закончить эту работу. Ещё немного давления — столько, чтобы связь не выдержала.

Старик выгнулся, и сопротивление пропало.

Маттиас погасил Свет. Несколько мгновений Герман оставался сидеть, затем завалился боком и стукнулся плечом о стену. Руки сползли со стола. Кружка качнулась, но не упала.

Маттиас ещё раз проверил тело слабым Светом. Отклика не было.

Он убрал пластину в сумку. Постоял, глядя на старика, затем позвал Лукаса.

Тот вошёл с обнажённым клинком. Увидев Германа, остановился на пороге.

— Упокоил?

— Да.

Лукас опустил оружие.

— Узнал что-нибудь?

Маттиас наклонился за сумкой. Можно было рассказать об Оскаре. Нужно было, пожалуй. Но тогда Лукас спросит, почему покойник назвал лекаря вместе с ним, а ответа у Маттиаса не было. Было только то, что он полгода прятал под половицей.

— Достаточно, чтобы проверить кладбище.

Он перекинул ремень через плечо и повернул сумку так, чтобы не мешала тесаку.

— Возьми фонарь. И позови Бернарда.

----------

Безымянный камень

Кладбище начиналось сразу за часовней. Между низкими камнями стояла вода; у ограды, куда не доставали ветви старой липы, землю развезло так, что сапог приходилось вытаскивать с усилием. В стороне темнела приготовленная для Германа яма.

Лукас поднял фонарь. Днём от него было мало толку, но под липой уже сгущалась серая темнота.

— Раньше здесь что-нибудь случалось? — спросил Маттиас.

— Люди умирали.

Бернард сказал это без усмешки. Он стоял, прижимая к боку сумку с принадлежностями для службы, и смотрел на пустую могилу.

— Я не об этом.

— Знаю. Нет, охотник. Ни голосов, ни огней. Никто не вставал.

Маттиас достал железный гвоздь и сжал между пальцами. Остриё едва заметно дрогнуло. Он прошёл вдоль первого ряда, остановился, вернулся на несколько шагов. У покосившегося надгробия железо потянуло сильнее.

На камне ещё можно было разобрать имя: Элиза Фосс.

— Жена Германа, — сказал Бернард. — Двадцать лет как похоронена.

Маттиас присел. Поднёс к земле латунную пластину, дал знаку чуть теплиться. Воздух над могилой похолодел. Ни движения под землёй, ни звука. Только знакомый слабый отклик, который можно было пропустить, если не искать намеренно.

Он погасил знак и пошёл дальше.

Второй раз гвоздь дрогнул у небольшого камня с выбитым именем Томаса Рейка. Девять лет. Умер восемь лет назад. Маттиас проверил его так же, не усиливая Свет, и махнул Лукасу, чтобы запомнил место.

Третьим оказался безымянный камень у северной стены. Низкий, серый, с почти стёртым знаком Света. Земля перед ним давно сравнялась с дорожкой.

Бернард нахмурился.

— Здесь никого нет.

— Ты сам копал?

— Мне передали, что это памятный камень. Он стоял ещё до моего предшественника.

— Значит, не знаешь.

Священник помолчал, затем кивнул.

Маттиас снова поднёс пластину. На этот раз холод прошёл по руке до локтя, хотя знак едва светился. Он убрал её.

Герман сказал: трое. Нашлись три места. Маттиасу хотелось считать это подтверждением всего остального — имён, реки, множества мёртвых на севере. Пришлось напомнить себе, что камень пока даже не оказался могилой.

— Упокоишь? — спросил он Бернарда.

— Для этого я здесь.

— Мы посмотрим, что будет вокруг.

Священник поставил сумку на сухой выступ ограды. Маттиас указал Лукасу место между рядами, откуда были видны ворота и часовня, а сам встал сбоку от могилы Элизы.

Ему хотелось, чтобы что-нибудь произошло.

Мысль была неприятной и оттого не исчезла. Шевеление земли, голос, хотя бы ещё одно имя. Что угодно, за что можно ухватиться. Маттиас положил ладонь на рукоять тесака и заставил себя смотреть туда, где в случае беды понадобится оружие.

Бернард опустился на одно колено, коснулся камня пальцами, смоченными маслом, и начал молитву.

Священник произносил слова медленно, без привычной торжественности. Маттиас знал этот чин, но сам обычно работал иначе. На охоте требовалось разорвать связь прежде, чем мёртвое тело доберётся до твоего горла. Бернард не торопил. Свет растёкся по старой резьбе, ненадолго задержался в выбоинах и погас.

Гвоздь перестал тянуть.

На могиле мальчика всё заняло больше времени. Сначала Маттиас услышал тихий всхлип и решил, что за ограду пришёл кто-то из деревни. Потом голос прозвучал совсем рядом:

— Мама?

Лукас повернул голову. Бернард запнулся на полуслове; его пальцы крепче прижались к камню.

Он продолжил молитву.

Маттиас не ответил. Не знал, кому пришлось бы отвечать и что можно обещать. После последней строки холод ушёл. Больше ничего слышно не было, кроме капель с липы и скрипа кожи, когда Лукас переступил с ноги на ногу.

У безымянного камня Бернард задержался, прежде чем встать на колени.

— Если здесь нет тела, это не помешает, — сказал он. — При условии, что там душа.

Маттиас воткнул гвоздь в землю, неглубоко, чтобы видеть малейшее движение.

— Начинай.

Первые слова прошли спокойно. Потом гвоздь качнулся и лёг набок, вывернув маленький комок земли.

Маттиас почувствовал слабый толчок под рёбрами. Будто далеко впереди натянули верёвку, другой конец которой он держал, сам того не замечая.

Бернард замолчал.

— Почувствовал? — спросил он.

Маттиас кивнул. Лукас смотрел на них, ожидая объяснения.

Священник снова положил ладонь на камень. Свет стал ярче — и трава у его колена пригнулась. За ней следующий пучок, дальше ещё один. Узкая полоса быстро прошла к северной стене, словно по земле протянули невидимую нить.

Бернард отдёрнул руку.

Трава медленно поднялась. За оградой лежало мокрое пастбище, дальше темнел лес.

Маттиас подобрал гвоздь. Железо всё ещё тянуло к камню.

— Не получилось, — сказал Лукас.

— Я остановился, — ответил Бернард. — Не знаю, что мы задели.

Он вытер ладонь о край рясы и повернулся к Маттиасу.

— Теперь расскажи мне точно, что говорил Герман.

Маттиас рассказал. О смерти и комнате, которую старик видел после того, как перестал дышать. О том, как его куда-то уносило. О реке — если это была река. О трёх оставшихся на кладбище и о другом месте, дальше к северу.

Бернард не перебивал, пока не услышал имена.

— Оскар Левен? Лекарь из Крайца?

— Он самый.

— Ты его знал?

— Убил полгода назад.

Лукас посмотрел на него. Маттиас продолжил, не оставляя места для следующего вопроса:

— Он пытался удержать душу возле умершего тела. Пользовался знаками целителей и кое-чем ещё. Герман не говорил, что видел его. Только имя. Моё тоже.

— Но с тобой он раньше не встречался?

— Нет.

Бернард перевёл взгляд на камень.

— Насколько далеко зашёл Левен?

Маттиас вспомнил стол в сарае. Спирт, сухие травы. Оскара, который стоял рядом и хотел что-то объяснить.

— Не знаю.

Священник ждал.

— Я пришёл прекращать его работу. Не проверять.

Говорить это вслух оказалось неприятнее, чем думать. Бернард, однако, не стал ни упрекать, ни утешать.

— Тогда пока не будем решать за него, что у него получилось, — сказал он. — И не будем считать, что всё это его рук дело.

Лукас поднял фонарь, освещая верх ограды.

— Мы идём в лес?

— Сегодня — нет.

— Если там то, что вернуло старика…

— Мы не знаем даже, далеко ли это. — Бернард повернулся к нему. — Нас трое, скоро стемнеет. Если что-нибудь случится с нами, здесь некому будет даже объяснить, где нас искать.

Маттиас посмотрел на священника внимательнее. У дома Германа он видел прежде всего усталого приходского пастыря, который хотел поскорее закончить неприятное дело. Здесь Бернард говорил о вещах, в которых Маттиас не мог его поправить.

— Какие у тебя записи? — спросил он.

— Погребения, рождения, приходские дела. Лет за сорок книги сохранились хорошо. Более старые горели.

— Про камень может быть?

— Попробую найти. А вы осмотрите дом и часовню. Утром решим, кого звать.

Маттиас кивнул.

Кого звать, он уже представлял. Донесение в канцелярию, ожидание, люди с полномочиями. Среди них мог оказаться тот, кто поймёт больше Бернарда и самого Маттиаса. Мог оказаться и тот, кто сочтёт достаточным очистить кладбище, выжечь источник и закончить дело.

Маттиас не раз подписал бы такой приказ сам.

Теперь ему хотелось успеть раньше.

⁂

В доме Германа не нашлось ничего, за что стоило бы браться охотнику. Письма от дочери, запасные башмаки под лавкой, мешочек с мелкой монетой. Маттиас осмотрел печь, заглянул под кровать, проверил дверной косяк. Хозяйка позволяла ему всё и ни о чём не спрашивала.

Лукас помог ей перенести тело. Маттиас придержал дверь, затем отступил, давая им пройти. Рука старика выскользнула из-под покрывала, и дочь поправила её так буднично, будто укладывала спящего.

Во второй раз за два дня ей предстояло готовить отца к похоронам.

В часовне тоже не было следов чужого обряда. Масло, воск, запертый ящик с церковной утварью. Маттиас проверил замок, вернул ключ Бернарду и сказал, что ничего не нашёл.

Священник сидел над книгами. Рядом с локтем остывала миска похлёбки.

— Пока только имя предыдущего настоятеля, — сказал он, не поднимая глаз. — Камень старше этих записей. Утром продолжим.

Маттиас пожелал ему доброй ночи.

Их с Лукасом уложили в доме при часовне. Младший охотник заснул быстро, положив пояс с ножнами рядом с тюфяком. Маттиас лежал лицом к стене и слушал, как по желобу стекает вода.

Он только посмотрит.

Если далеко — вернётся. Если найдёт нежить, с которой одному не справиться, — тем более. Не станет открывать дверей, трогать печати, проводить обряды. К утру у Бернарда будет не одна догадка, а хотя бы направление и расстояние.

Зачем при таком разумном намерении дожидаться, пока все уснут, Маттиас себе не объяснял.

Около полуночи дождь прекратился. Он сел, на ощупь обулся и перенёс сумку к двери. Тесак и молот взял с собой; цепь и ремень для связывания оставил. Положил поверх вещей верёвку, флягу и свёрнутую шерстяную накидку. Проверил масло в фонаре.

Под запасной рубахой лежала тетрадь.

Маттиас вытащил её до половины. Оставить здесь было бы разумнее: в лесу от неё мало пользы, а если понадобится бежать, каждая лишняя вещь помешает. Но утром он может вернуться не один. Или не успеть забрать сумку до расспросов.

Он затолкал свёрток обратно.

Лукас повернулся во сне. Маттиас подождал, пока дыхание снова выровняется, и вышел.

⁂

Деревню он обогнул с запада. Лошадь брать не стал: по дороге было бы быстрее, но куда вела дорога, он не знал, а вести её потом через подлесок не хотелось.

За пастбищем пришлось перелезть через изгородь. Маттиас зацепился плащом, тихо выругался и отцепил ткань, прежде чем разрыв стал длиннее. Ноги почти сразу промокли. В лесу ветер стих, зато каждая задетая ветка выливала за воротник запас холодной воды.

Первые полчаса он держал направление по редким просветам между кронами. Потом начал останавливаться с гвоздём в руке. Железо реагировало слабо, и Маттиасу приходилось менять место, чтобы отличить отклик от дрожи собственных пальцев.

Путь вывел к старому межевому камню. На одной стороне под лишайником проступал знак Света; на другой были резы, которых он не узнал. Чуть дальше стоял ещё один камень. Между ними угадывалась заросшая дорога.

Маттиас посветил под ноги. Из грязи выступали плоские плиты. Здесь когда-то возили тяжёлые телеги: края мостовой просели, середина оставалась выше.

Он пошёл по дороге.

К тому времени, как деревья расступились, ноги гудели, а ночная вылазка перестала казаться короткой. Внизу, в неглубокой долине, чернели стены. Над одной поднимался обломок колокольни. Крыша длинного здания провалилась в двух местах, остальная ещё держалась.

Монастырь.

Маттиас остановился под деревом и вытащил латунную пластину. Он не произносил слов, не вкладывал в неё силу, но металл в ладони уже был тёплым.

Герман говорил: много мёртвых.

Во дворе, насколько позволял судить фонарь, не было ни могил, ни тел. Маттиас прикрыл заслонку и постоял, прислушиваясь. Из руин донеслись три глухих удара.

С промежутками. Как если бы кто-то стучал в очень тяжёлую дверь.

Он дождался ещё трёх и пошёл вдоль внешней стены.

В часовне под обвалившимся сводом росла молодая берёза. Главный проход перекрывали камни. У боковой двери под навесом сохранились отпечатки сапог — человеческие, не старые настолько, чтобы совсем расплыться. Определить, когда здесь прошли, Маттиас не смог. Неподалёку на пороге темнело пятно. Он поскрёб его ногтем: похоже на кровь.

Возвращаться следовало сейчас. Человек в заброшенном монастыре, кровь у входа, нагревшаяся пластина — достаточно для донесения.

Он открыл заслонку фонаря.

За дверью тянулся коридор. Пустые кельи, сгнившее дерево, книги, слипшиеся от воды. На полу у одной из дверей стояла миска для сбора капель. Маттиас задержал на ней свет. Миска была целой.

Три удара прозвучали под ногами.

Он нашёл лестницу в конце коридора. Узкая, с высокими стёртыми ступенями, она уходила глубже, чем ожидалось от монастырского погреба. Маттиас спускался боком, придерживаясь стены. Пластину держал в левой руке вместе с дужкой фонаря; правая оставалась свободной.

Внизу кто-то резко втянул воздух.

— Если ты человек… не зажигай Свет.

Маттиас остановился за поворотом лестницы.

— Покажись.

— Я сижу. У дальней стены. Не могу быстро встать.

Он опустил фонарь ниже.

В подземном зале стояло круглое каменное сооружение высотой примерно по пояс. Толстая крышка превращала его то ли в закрытый колодец, то ли в нелепый саркофаг. На стенах белели знаки Света. Поверх одного кто-то глубоко выцарапал: «НЕ ОТПУСКАТЬ».

Мужчина сидел там, где сказал. Лет сорока, худой, в порванном плаще. Левая нога перевязана; на ткани расплылось тёмное пятно. Рядом лежал короткий меч, рукоятью к владельцу. Мужчина держал обе руки на виду.

— Кто ты?

— Илар Восс. Епископская канцелярия Хольма.

— Сан?

— Архивист.

Он осторожно вытянул из-за ворота медальон. Маттиас разглядел знакомую церковную печать.

— Маттиас. Серое Пламя.

Илар выдохнул и опустил руку.

— Вас прислали за мной?

— Нет.

Разочарование на его лице было слишком явным, чтобы Маттиасу пришлось о нём догадываться.

— Что у тебя с ногой?

— Сегодня оступился. Подвернулась, потом рассёк о камень. Перевязал, но дойти обратно не уверен, что смогу.

— Давно здесь?

— Третий день.

Маттиас осмотрел зал от лестницы. Другого выхода не увидел. Поставил фонарь на выступ кладки, пластину убрал подальше от каменного круга и подошёл к Илару.

Повязка держалась. Кровь на ней потемнела, свежая не проступала. Он потрогал ногу выше раны, спросил, чувствует ли Илар пальцы. Тот кивнул.

— Двигать можешь?

Илар попробовал и стиснул зубы.

— Значит, не будешь. Рассказывай, зачем пришёл.

Архивист потянул к себе кожаный футляр. Движение получилось неловким; Маттиас подвинул его ногой поближе.

— Три месяца назад разбирал старые дела закрытых приходов. Нашёл распоряжение по этому монастырю. Причина закрытия — мор. Но кроме обычного запрета на возвращение здесь велели уничтожить списки братии. Имена умерших. Записи о погребениях.

Он достал несколько сложенных листов, прижал угол ладонью, чтобы бумага не свернулась.

— Копии, — пояснил он. — Подлинники остались в Хольме.

— Во время мора жгут и книги.

— Да. Вместе с одеждой, постелями, домами. Но здесь перечислено, какие сведения уничтожить. И подписало распоряжение Братство Последнего Света.

Маттиас покачал головой.

— Сейчас такого братства нет, — сказал Илар. — Я послал запрос. Потом второй, с выписками. Оба вернули. Сведения устарели, расследование нецелесообразно.

Он произнёс последнюю фразу по памяти, без выражения, и подровнял листы на коленях.

— Тогда приехал сам?

— Хотел понять, есть ли вообще что расследовать.

Из-под крышки донёсся удар. Илар замолчал, прислушиваясь. Второго не последовало.

— Есть, — сказал Маттиас.

Архивист не улыбнулся.

— Позавчера я нашёл запор. Попробовал сдвинуть. Совсем немного. Погасло всё: лампа, знак на стене, медальон. Потом начались голоса.

— Что говорили?

— Просили выпустить. Просили не открывать. Называли имена. Я отступил, и свет вернулся.

Маттиас посмотрел на круг. Тёплая пластина лежала у лестницы, далеко от его руки.

— С тех пор не трогал?

— Нет.

— Но остался.

— Хотел разобраться прежде, чем сюда придут с очищением.

Ответ был до неприятного знакомым.

Маттиас рассказал о Райнфельде. На этот раз начал с того, что мёртвый старик вернулся домой и назвал его по имени. Потом — кладбище, безымянный камень, полоса примятой травы. Илар слушал, забыв о листах на коленях.

— А второе имя? — спросил он, когда Маттиас умолк. — Ты сказал, было два.

— Оскар Левен.

Илар медленно поднял глаза.

— Знаешь его?

— Он умер полгода назад.

— Тогда хуже.

Маттиас ждал.

— Я слышал его имя вчера ночью, — сказал архивист. — А эта вещь, судя по печати, закрыта больше восьмидесяти лет.

Под каменной крышкой снова постучали. Три раза, с прежними промежутками.

----------

Не открывай

Маттиас забрал фонарь с выступа и подошёл к каменному кругу.

Знаки на стенах перекрывали друг друга. Под знаком Света тянулась незнакомая вязь; поверх обоих проходили глубокие царапины предупреждения. Кто-то работал здесь до тех, кто оставил церковные символы. Или те же люди сначала писали одним способом, потом другим. Маттиас не умел определять возраст надписей по виду камня.

Он обошёл сооружение. На дальней стороне обнаружилось второе предупреждение: «НЕ ВОЗВРАЩАТЬ».

Не отпускать. Не возвращать.

Можно было понять так, что мёртвых требовалось держать между уходом и возвращением. Можно было понять иначе: одна надпись запрещала выпускать что-то изнутри, другая предостерегала живых. Даже неизвестно, один ли человек их оставил.

Маттиас поймал себя на том, что ищет удобное прочтение, и перевёл фонарь ниже.

Крышка плотно входила в каменное основание. По краю чернели металлические вставки; в одном месте сохранилась служебная отметка, какие он встречал на опечатанных после охоты помещениях.

— Вот эта дата? — спросил он.

Илар, опираясь на здоровую ногу, подвинулся вдоль стены.

— Да. Восемьдесят три года.

Маттиас опустился на корточки. Рядом со знаком было выбито: «Контроль завершён». Ниже, под коркой налёта, проступали ещё какие-то штрихи. Он поскрёб их ногтем, поднёс фонарь сбоку.

— Здесь продолжение.

Илар наклонился, щурясь.

— Повторная проверка… через семь дней.

Маттиас провёл светом по краю. Другой отметки не нашёл.

— Неделю назначили. Восемьдесят лет прошло.

— Могли записать в журнал, — сказал Илар.

— Могли.

Маттиас знал людей, способных провести проверку и не оставить отметки. Сам потом ругался, разбирая их дела. Но находиться ночью рядом с такой забывчивостью ему не нравилось.

От края сооружения отходили тонкие тёмные полосы. Одну легко было принять за трещину, пока она не поворачивала под слишком ровным углом. Маттиас проследил её до стены. Другая шла к лестнице. Над одной из полос железный гвоздь задрожал сильнее, чем над голым камнем рядом.

Маттиас выпрямился.

— Это связано с чем-то снаружи.

— С кладбищем?

— Может быть. Там тоже пошло от камня, через землю.

Илар посмотрел на пол, потом на лестницу, словно впервые прикинул расстояние до поверхности.

— Здесь хоронили? — спросил Маттиас.

— Братьев — в восточном саду. Так сказано в уцелевших записях.

— А под монастырём?

— О погребениях здесь не читал.

Маттиас убрал гвоздь. Проверять каждую полосу он не собирался. Чем больше времени проводил у круга, тем яснее понимал, как мало сможет выяснить тем, что принёс с собой.

— Имя Оскара. Ты говорил, что слышал его. Как?

— Сначала были разные голоса. Мужские, женские. Одни близко, другие будто за стеной. — Илар потёр лоб. — Но это имя… Нет. Его я не слышал.

— А что тогда?

— Просто знал. В какой-то момент оно оказалось у меня в голове.

Так же говорил Герман.

Маттиас снова посмотрел на крышку. Он сам упокоил Оскара. Помнил знак в руке и тот миг, когда связь оборвалась. После этого жечь сарай было уже обычной работой: облить, поднести огонь, отойти. Душа лекаря должна была уйти.

Здесь могло остаться что угодно: имя, чужое воспоминание, след работы, о которой Маттиас не знал. Повторение имени ещё не делало Оскара пленником этого камня.

Изнутри негромко ударили.

Маттиас присел у щели. Пахло сыростью, нагретым маслом фонаря — и ещё чем-то. Он отвёл фонарь в сторону, вдохнул снова.

Сухие травы. Спирт.

Так пахли лекарские лавки, больничные комнаты, сарай Оскара. Запах не был доказательством. Маттиас всё равно почувствовал, как на спине натянулась рубаха.

Между крышкой и внутренним уступом застряла серая нить. Он достал нож, осторожно подцепил её. Из щели вышел небольшой лоскут с рваным краем. На нём запеклась кровь.

Ткань оставалась прочной. Не истлевший клочок, который рассыпается в пальцах, а обрывок вполне целой одежды.

— Твоё?

Илар сравнил его со своим плащом и покачал головой.

— Кто ещё приходил?

— Никого не видел.

— Пока тебя не было внизу?

— Я не могу ручаться. Но чужих вещей не находил.

Маттиас положил лоскут на камень и ещё раз посветил в щель. Луч скользнул по нижней, внутренней стороне крышки. Там виднелись две царапины, потом ещё несколько. Он наклонил фонарь, стараясь не задеть ножом край.

«М. К.»

Он некоторое время смотрел на буквы. В таком положении начало сводить шею.

Илар подался ближе.

— Что там?

Маттиас отодвинулся, давая ему посмотреть, и убрал нож.

Два инициала. Любые два имени. Их могли процарапать вчера или много лет назад; Маттиас не знал. Но ткань не пролежала здесь восемьдесят три года. А вынул он её изнутри.

Пришлось вернуться к мысли, от которой до сих пор удавалось уклоняться: старик мог вовсе не просить помощи. Кто-то мог вернуть Германа, вложить ему нужные слова и дождаться, когда охотник придёт по указанному направлению.

Вместо того чтобы позвать людей, охотник дождался ночи и пришёл один.

— Утром сюда пришлют паладинов, — сказал Маттиас. — Сожгут всё к чёртовой матери. Наверное, так и надо.

Илар не ответил сразу.

Маттиас слышал собственный голос. Слишком ровный. Так говорят, когда уже приготовились спорить и ждут только удобного возражения.

— Уйти надо, — наконец сказал архивист. — Поставить караул. Вызвать тех, кто разбирается лучше нас.

— А дальше?

— Не знаю. Ты показал мне эти полосы. Я видел, как здесь гас Свет. Прежде чем что-то жечь, нужно понять, что удерживает печать.

Это был ответ, за который хотелось ухватиться. Маттиас снова посмотрел на запор.

Илар заметил.

— Я не предлагаю открыть.

— Ты даже не знаешь, что внутри.

— Именно.

Архивист подтянул раненую ногу, устраиваясь удобнее, и выдохнул сквозь зубы. Разговор пришлось прервать, пока боль не отпустила.

Маттиас прислонил фонарь к основанию круга.

— Если там мои буквы, я не могу просто уйти.

Илар посмотрел на него внимательнее.

— Твои?

— Маттиас. М. Второе тоже подходит.

Он не произнёс фамилии. После того как старик назвал его у себя за столом, это почему-то казалось важным.

— Что бы здесь ни было, — сказал Илар, — оно могло знать, кто придёт. А могло устроить всё так, чтобы ты поверил, будто знало.

Маттиас молчал.

— Ты ведь поэтому ещё здесь? — спросил архивист.

Крышка вздрогнула от удара. Со стыка посыпалась пыль. Второй удар прозвучал сильнее, третий отдался в подошвах.

Маттиас отступил, положив руку на тесак.

Внутри что-то зашуршало.

— Маттиас…

Голос был тихим. Ни мужским, ни женским — слишком слабым, чтобы различить. Илар выпрямился у стены.

— Маттиас Керн.

На этот раз отчётливо.

Маттиас посмотрел на архивиста. Тот смотрел на крышку, приоткрыв рот. Рядом с его коленом лежал футляр; один из листов наполовину выскользнул наружу.

— Кто ты? — спросил Маттиас.

Шорох прекратился.

— Открой.

— Нет.

Он сказал это почти с облегчением. На такую просьбу ответ находился сам.

После долгой паузы голос произнёс:

— Тогда Оскар останется здесь.

Маттиас почувствовал, как пальцы сильнее сжали рукоять.

— Оскар Левен мёртв.

— Да.

— Его душа ушла.

— Нет.

Камень был рядом. Достаточно сделать шаг, опуститься на колени, найти запор, который уже пытался сдвинуть Илар. Маттиас представил это с такой ясностью, что перестал двигаться совсем.

— Маттиас, послушай. — Архивист говорил тихо, но торопливо. — Оно уже знает, что тебе нужно услышать.

— Знаю.

— Тогда не отвечай.

Из-под крышки донеслось:

— Ты не отпустил его.

Маттиас всё-таки ответил:

— Что?

— Ты принёс его с собой.

Он посмотрел на сумку.

Взгляд был коротким, непроизвольным. Этого хватило. Илар перевёл глаза туда же.

— Что ты принёс?

Маттиас увидел комнату в Фалькенбрюке: поднятая половица, обгорелая тетрадь на столе. Собственное донесение, где было написано, что записи уничтожены. И этот человек рассказывает следователю, как охотник явился ночью в монастырь с вещью казнённого некроманта.

Либо ты, либо я.

Илар ещё сидел у стены, когда Маттиас выдернул тесак.

Он успел вскинуть предплечье. Лезвие рассекло рукав и руку, скользнуло выше, зацепив одежду у плеча. Архивист вскрикнул, ударился спиной о камень.

— Маттиас?!

Теперь он потянулся к мечу.

Маттиас шагнул ближе и ударил второй раз. Илар не достал рукояти. Его ладонь легла на грудь, пытаясь закрыть рану; кровь прошла между пальцами.

Он смотрел на Маттиаса. В этом взгляде ещё оставалось ожидание ответа.

— Зачем?

Маттиас не нашёл слов.

Илар медленно съехал по стене. Подбородок опустился на грудь, рука соскользнула. Несколько мгновений он ещё пытался вдохнуть.

Потом затих.

Маттиас стоял так близко, что кровь попала на носок сапога. На тесаке дрожал отсвет фонаря. Нужно было убрать оружие. Или проверить, умер ли Илар. Или сделать ещё что-то, что люди делают после такого.

Он не двигался.

Медальон на груди архивиста засветился.

Сначала Маттиас принял это за отражение. Потом увидел, как бледное свечение поднялось над телом, намечая плечо, склонённую голову. Черты не проявились. Свет вытянулся в сторону каменного круга.

Там постучали.

След над телом дёрнулся к щели. Медальон вспыхнул ярче, удерживая его ещё на мгновение.

— Ещё один, — сказали из-под крышки.

За голосом послышались другие. Шёпот накладывался на шёпот, слова распадались, прежде чем Маттиас успевал их разобрать.

Он знал этот слабый погребальный оберег. Такими снабжали церковных служителей, которым приходилось ездить в опасные места. Он должен был помочь душе отделиться после смерти.

Но бледный след тянуло в другую сторону.

Маттиас бросил тесак, схватил медальон и тут же обжёг пальцы. Руку не отнял. Свободной рукой сорвал с плеча сумку, нащупал вторую пластину Света, ту, что оставалась внутри.

Илар предупреждал его. Свет уже заставлял эту вещь отвечать.

Бледный след почти вытянулся над полом. Ещё немного — и он уйдёт под крышку.

Маттиас прижал пластину к медальону.

— Пусть умерший уйдёт.

Знакомые слова удалось произнести только со второй попытки. Он направил силу в знак, как делал после охот, когда рядом не было священника.

Круг ответил сразу. Полосы на полу потемнели; под крышкой загрохотало так, что Маттиас почувствовал удары коленями. Свечение рванулось от медальона, утончилось.

Он усилил Свет.

Кожа на пальцах горела. Маттиас стиснул зубы и держал, не пытаясь понять, что происходит со всем залом. Он умел упокаивать мёртвых. Перед ним был один мёртвый человек. Нужно было дать ему уйти.

Медальон треснул.

Комнату заполнил крик. Маттиас невольно пригнул голову. Бледный след над Иларом вытянулся, вспыхнул — и исчез, не достигнув щели.

Маттиас остался на коленях, прижимая почерневшую пластину к расколотому медальону. Воздуха не хватало. Он разжал пальцы не сразу: казалось, если отпустить сейчас, всё начнётся снова.

На полу лежал Илар. Ничего над ним больше не было.

— Один ушёл, — прошептали из камня.

Маттиас поднял голову.

— Один остался.

Он попятился, задел тесак пяткой и едва не упал. Клинок звякнул о камень. Этот обычный звук помог ему встать.

Нужно уходить.

⁂

Он поднял оружие. Вытер его о плащ Илара, провёл тканью по второй стороне клинка и остановился.

Меч архивиста всё ещё лежал на полу. Пальцы мёртвого не доставали до рукояти на ладонь.

«Что ты принёс?»

Больше Илар ничего не успел спросить. Не потребовал отдать сумку. Не сказал, что донесёт. Маттиас сам придумал следователя, донесение, приговор — и ударил.

Он убрал тесак в ножны. Пряжка не слушалась; пришлось взяться обеими руками. На обожжённых пальцах вздувалась кожа.

Тело осталось у стены. Маттиас не подошёл закрыть ему глаза. Сложенные листы лежали рядом, один угол намокал в крови. Он перешагнул через них и забрал с камня серый лоскут.

В сумке нашёлся кусок полотна. Маттиас завернул ткань с кровью, сунул свёрток в боковой карман. Затем поднял у лестницы первую пластину. Та была целой. У второй, которой он усиливал медальон, выгорела часть знака. Он убрал обе.

Фонарь. Нож. Сумка.

Тетрадь оставалась на дне. Маттиас проверил её через рубаху и затянул ремень.

Он осмотрел пол, силясь понять, где отпечатались его сапоги. В каменном зале почти нигде. Наверху — другое дело. Там грязь, порог, лестница. И на нём кровь.

При мысли о том, кто это увидит, прежний страх вернулся с такой силой, что Маттиасу пришлось остановиться. Он снова думал, как скрыть случившееся. Несколько минут назад эта мысль уже привела его сюда, к телу у стены.

Но оставаться он не мог.

На лестнице Маттиас придерживал фонарь здоровой частью ладони. Он поднялся на несколько ступеней, когда снизу позвали:

— Маттиас.

Теперь голос был знакомым.

Не то слабое бормотание, которое произносило его имя. Так говорил Оскар — немного глухо, с короткой паузой перед тем, что считал важным.

Маттиас застыл.

— Не открывай. Пока не поймёшь, что это.

Он не обернулся.

Несколько часов назад мертвец знал его имя. Потом камень заговорил о тетради. Если здесь умели узнавать такое, то, может быть, умели и говорить чужими голосами.

Или внизу действительно остался Оскар.

Маттиас сжал дужку фонаря, почувствовал боль и пошёл вверх.

Снаружи было холоднее. Дождь не возобновился. Он прикрыл фонарь, обошёл порог по сухим плитам, а у дороги несколько раз сошёл в траву, пересёк собственные следы. Это не стирало путь. Хороший следопыт увидит, что кто-то старался его запутать. Маттиас всё равно продолжал выбирать камни, прежде чем поставить ногу.

Назад он шёл быстрее, хотя усталость уже мешала поднимать сапоги. Ветки били по лицу. На склоне он поскользнулся, опёрся обожжённой рукой о ствол и выругался вслух.

Никто не ответил.

К рассвету показалась изгородь пастбища. В деревне ещё спали, но над одним из домов поднимался дым. Маттиас потушил фонарь и остановился за последним деревом.

Лукас спросит, где он был.

Маттиас попытался придумать ответ. Проверял кладбище. Услышал что-то. Не спалось. Каждая фраза требовала следующей, а он пока не мог удержать в голове даже первую.

У дома при часовне скрипнула дверь.

Лукас вышел во двор, затягивая пояс. Увидел Маттиаса и замер. Взгляд опустился к грязным сапогам, поднялся к рукаву. Пятно крови на серой ткани было заметно даже в предрассветном свете.

— Ты где был?

----------

Показания

— На разведке, — сказал Маттиас.

Лукас ждал. Из приоткрытой двери за его спиной тянуло теплом.

— В лесу старый монастырь. Часа три пешком. Из-под земли доносились голоса. Я решил, что один туда не полезу.

Лукас посмотрел на рукав.

Маттиас тоже опустил глаза. Кровь засохла вдоль шва, пропитала ткань у локтя. На сером пятно казалось почти чёрным.

— Зацепился в лесу.

— Сильно?

— Нет.

Лукас сделал движение, будто собирался взять его за руку, но Маттиас прошёл мимо к ступенькам и поставил фонарь.

— Зови Бернарда. Пусть шлёт в Хольм. Нужны люди, которые работают с душами, не обычный дозор.

— Ты слышал слова?

— Вопли. Много голосов сразу.

Это хотя бы было правдой. Маттиас помнил крик, от которого пригнулся над Иларом. Пальцы заныли, стоило вспомнить медальон.

— А мы? — спросил Лукас.

— Больше туда не лезем.

Младший охотник помолчал.

— Вчера ты хотел разобраться сам.

— Вчера я там не был.

Лукас кивнул и пошёл за священником.

Маттиас сел на ступеньку. Ноги сразу налились тяжестью. Если бы сейчас удалось снять сапоги, он, наверное, уже не заставил бы себя обуться.

Над крышами светлело. За стеной кто-то открыл ставни, закашлялся. Во двор вышла женщина с ведром, поздоровалась, обогнула охотника и направилась к колодцу. Маттиас ответил не сразу. Она не обернулась.

Бернард появился, застёгивая ворот рясы.

— Ты ходил туда один?

Маттиас поднялся.

— Да.

— После того, как мы договорились ждать утра?

— Проповедь потом. В лесу монастырь. Мои знаки начали реагировать ещё снаружи. Внизу что-то есть.

Бернард остановился перед ним. Лукас стоял чуть позади священника.

— Что именно?

— Не знаю. Связано с душами. Я слышал голоса под землёй.

— Но внутрь ты не заходил?

— Не заходил глубоко.

Лукас поднял глаза.

Маттиас почувствовал, как стягивает кожу на обожжённых пальцах. Сжал ладони, спрятав их под краем плаща.

— Насколько глубоко? — спросил Бернард.

— До лестницы в подземелье.

Священник посмотрел на рукав, потом снова ему в лицо.

— Где ты поранился?

— В лесу.

— Покажи.

— Бернард…

— Я спрашиваю не из любопытства. Если там остался человек, которому нужна помощь, мы теряем время.

Маттиас отвёл взгляд. Женщина у колодца опустила ведро, цепь загремела о камень. Он дождался, пока звук стихнет.

— Там был человек.

Бернард не перебивал.

— Мёртвый, — добавил Маттиас. — Теперь мёртвый. После смерти его душу потянуло в какое-то устройство. Я остановил.

— Как?

— На нём был медальон. Погребальный. Я усилил его своим знаком.

Он показал руки. Бернард осторожно взял его за запястье, повернул ладонь к свету и отпустил.

— Душа ушла?

— Думаю, да. След исчез. До камня не дошёл.

— Ты видел, как человек умер?

Маттиас кивнул.

— От чего?

— Рана.

— Какая рана?

Он больше не пытался отвечать быстро. Любое слово, сказанное сейчас, придётся повторять. А может быть, и объяснять, почему в первый раз прозвучало иначе.

— Всё случилось быстро. Я не успел разобраться, кто он.

Бернард посмотрел на тесак у его пояса.

— Это не ответ на мой вопрос.

Маттиас молчал.

Священник постоял ещё немного, затем повернулся к Лукасу.

— Седлай. Возьми свежую лошадь у старосты, я с ним поговорю. Поедешь в Хольм, в дом Света. Донесение дам.

Лукас не двинулся сразу.

— Что передать, если спросят?

— Что сам видел и слышал. Ничего от себя.

На этот раз он ушёл, не посмотрев на Маттиаса.

Бернард проводил его взглядом.

— Ты был внизу. Там погиб человек. Устройство пыталось удержать его душу. Я правильно понял?

— Да.

— Всё это будет в письме.

Маттиас кивнул.

— Не уезжай из деревни, пока не прибудут люди из Хольма. И приведи руки в порядок.

Священник ушёл писать. Маттиас остался у ступенек с фонарём, который уже не был нужен.

Он просил вызвать паладинов. Теперь сообщение уйдёт, и другие люди займутся монастырём. Следовало почувствовать облегчение.

Вместо этого он думал о сумке.

⁂

Маттиас вымыл руки холодной водой. Пришлось разжимать пальцы по одному; на ладони кожа побелела и поднялась пузырём. Он наложил чистое полотно, перевязал без тугого узла. Грязную воду вылил за домом.

С рукавом было хуже. Кровь отмылась не вся. Маттиас потёр ткань ещё раз, потом оставил её в покое: Бернард и Лукас уже видели пятно.

Из окна был виден двор. Священник вышел к лошади, передал Лукасу сложенное письмо и что-то сказал. Тот убрал лист под плащ. Через минуту копыта застучали по дороге.

Маттиас дождался, пока всадник скроется за домами, забрал сумку и вышел с другой стороны.

За домом старосты стоял сарай. Дверь держалась на одной перекошенной петле; внутри пахло прошлогодней соломой и мышами. Маттиас заглянул, убедился, что никого нет, и вошёл. Подпер дверь обломком доски. Между стеной и крышей хватало света, чтобы видеть руки.

Он положил сумку на пустую бочку и достал тетрадь.

Не раскрыл. Сначала осмотрел обложку, углы, корешок. Кожа потемнела от времени, обгоревший край крошился, если задеть его ногтем. За полгода Маттиас привык беречь этот край, подкладывать ладонь под страницы. Теперь держал тетрадь за самый угол.

«Ты принёс его с собой».

Голос мог лгать. Но проверять это рядом с приехавшими специалистами Маттиас не собирался.

В шве корешка он заметил вторую нить, тоньше переплётной. Тёмно-красную. Поддел обычный стежок кончиком ножа, отвёл его и пригляделся.

Подобное встречалось ему на охотах: кровь вплетали в вещи, которые должны были хранить связь с человеком. Маттиас умел узнавать такие находки и передавать их тем, кто понимал больше. Иногда — уничтожать на месте. Установить по виду, чья здесь кровь и для чего она нужна, он бы не смог.

Нить резать не стал.

Железный гвоздь у обложки оставался неподвижным. Возле корешка слабо потянуло. Маттиас убрал его, подождал и повторил. То же самое.

— Твою мать, Оскар.

Он положил тетрадь на бочку. На внутренней стороне задней обложки бумага слегка выпирала. Прежде Маттиас принимал это за неровность переплёта. Теперь поддел угол ножом и медленно отделил приклеенный лист.

Под ним был знак из рисунка на первой странице — тот, которого он не знал. Пересекающиеся линии, незамкнутый круг. Рядом теснились две маленькие пометы, похожие на обозначения из записей целителей. Кажется, ими отмечали принадлежность: это относится к этому человеку, а не к кому-то другому.

Маттиас провёл ножом вдоль бумаги, открывая оставшийся участок.

«Не я».

Два слова мелким почерком Оскара.

Он долго смотрел на них. Если в переплёте кровь лекаря, почему «не я»? Если чужая — чья? И что тогда принёс Маттиас в подземелье?

От боли в пальцах стало трудно держать нож. Он положил его на бочку и потянулся за огнивом.

Сухой соломы было достаточно. Можно выйти за деревню, развести небольшой огонь и скормить ему тетрадь по листу. То, что следовало сделать полгода назад.

Но нить шла через корешок. Что случится, если она сгорит? Исчезнет след? Оборвётся связь? Освободится что-то, удерживаемое на другом конце?

Маттиас убрал огниво.

Он не знал. Это была достаточная причина не жечь тетрадь. И очень удобная.

В боковом кармане сумки оставался другой свёрток. Маттиас вынул лоскут из-под монастырской крышки, не разворачивая полотна. Оставлять его при себе тоже было незачем. Он положил свёрток рядом с тетрадью, обернул оба промасленной тканью, сверху — запасной рубахой.

Два слова с обложки всё ещё стояли у него перед глазами.

Хватит. Думать потом.

Он вышел из сарая и направился к южной окраине деревни.

Бернард велел оставаться в Райнфельде. Маттиас дошёл до последнего дома и остановился у изгороди. Если спросят, зачем выходил, придётся выдумывать ещё что-нибудь. Можно было вернуться, положить тетрадь под тюфяк и ждать.

Он перелез через изгородь.

За огородами шла старая дорога. Нынешняя сворачивала восточнее, а от этой остались колеи, заросшие травой, и каменный водосток над ручьём. Маттиас спустился к воде. Половина кладки обвалилась; между камнями торчали корни.

Он нашёл сухую полость выше уровня воды. Камень перед ней подался не сразу. Пришлось упереться плечом, беречь обожжённые ладони. Свёрток лёг глубоко, на остатки старого раствора. Маттиас задвинул камень и примял траву перед кладкой так, как она росла раньше.

Раздвоенная берёза. Накренившийся столб. Три шага от края водостока.

Место ничего не значило ни для монастыря, ни для кладбища. Сюда не было причины идти с проверкой. Оставалось надеяться, что тетрадь не сумеют найти с дороги.

На обратном пути Маттиас попытался представить, что больше не вернётся за ней.

Закончат дело. Монастырь закроют или уничтожат. Его самого отстранят, начнут задавать вопросы. Если удастся объяснить случившееся, он попросит отпуск. Если не удастся — отпуска уже не потребуется.

Неизвестный человек в подвале. Голоса. Меч рядом. Ударил прежде, чем разобрался.

Эту версию хотя бы можно было произнести от начала до конца, не меняя её на ходу.

⁂

Люди из Хольма прибыли днём. Маттиас услышал лошадей сквозь сон и резко сел на тюфяке.

Руки отозвались болью. Сумка лежала у ног, заметно спавшая с одной стороны. Он проверил ремни, хотя проверять было нечего, и вышел.

Во дворе спешивались пятеро. На тёмно-синих плащах белела широкая полоса. Орден Незапертой Двери.

Маттиас узнал их знаки раньше, чем рассмотрел лица.

Этих звали туда, где мёртвые не уходили, живые говорили чужими голосами, а обычное очищение переставало помогать. Маттиас видел их работу только издали. Знал достаточно, чтобы теперь пожалеть о формулировке собственного запроса.

Лукас вернулся с ними. Усталый, забрызганный дорожной грязью, он передал повод одному из людей старосты и отошёл к колодцу.

Женщина во главе отряда сняла перчатки, выслушивая Бернарда. Ей было около пятидесяти. Короткие седые волосы, обветренное лицо. Маттиас услышал, как священник назвал её сестрой Марен, и вспомнил фамилию: Рот. О ней говорили в ордене. Не как о героине песен. Как о человеке, которого стоит дождаться, прежде чем трогать непонятное.

Бернард подозвал Маттиаса.

Марен дослушала рассказ о кладбище. Задала священнику два вопроса о безымянном камне, попросила одного из своих записать ответы. Потом повернулась к охотнику.

— Вы входили в подземелье?

— Да.

Лукас стоял у колодца спиной к ним. Маттиас не знал, слышит ли он.

— Человек был жив, когда вы его нашли?

— Да.

— Как он умер?

— Я ударил его.

Произнести это оказалось легче, чем всё утро обходить вокруг.

Марен не изменилась в лице.

— Почему?

— Подвал, голоса. Неизвестная вещь посреди комнаты. Рядом человек с мечом. Он двинулся, я решил не ждать.

— Меч был у него в руке?

— Я видел оружие.

— Это не одно и то же.

Маттиас выдержал её взгляд.

— Я не стал выяснять, успеет он им воспользоваться или нет.

Марен помолчала, затем спросила о медальоне. Здесь можно было отвечать подробно. Маттиас рассказал, как над телом появился бледный след, как его потянуло к щели и что произошло, когда он усилил оберег. Достал повреждённую пластину.

Она взяла её за край, посмотрела на выгоревший знак, на повязки у него на руках и передала пластину человеку с записями.

— Возможная реакция на смерть внутри зала, — сказала ему. — Пока со слов охотника.

Маттиасу хотелось поправить: не возможная, он видел. Он удержался.

— Вы пытались открыть крышку?

— Нет.

— Хорошо. Покажете дорогу.

Он кивнул.

Марен вернулась к Бернарду. Нужно было осмотреть камень, оставить указания, решить, кого подпускать к кладбищу. Маттиас постоял рядом, ожидая вопроса, но вопросов к нему больше не было.

⁂

До старой дороги ехали верхом. Потом пришлось спешиться: между плитами выросли деревья, и провести лошадей дальше оказалось проще, чем проехать.

Маттиас узнал межевой камень. В дневном свете незнакомые резы на обороте выглядели мельче и глубже. Один из паладинов обошёл его, остановился возле следующего. Другой раскрыл карту на плоском камне.

Марен подняла руку, останавливая остальных.

Маттиас остался на дороге с поводом в руке. Глядя на их приготовления, он вспомнил, как сам ночью проверил гвоздь и пошёл дальше. Сейчас ему было видно, сколько он тогда не посмотрел: второй ряд камней под кустами, старую кладку на склоне, ровный край обвала, уходивший поперёк дороги.

— Отклик по нескольким точкам, — доложил паладин.

— Где сильнее?

Тот указал вниз, к монастырю.

Марен сверилась с картой и разрешила идти дальше.

У боковой двери Маттиас невольно посмотрел под ноги. Его ночные старания остались в мокрой земле: шаг на плиту, широкий шаг в траву, возвращение к дороге. Он заставил себя не следить за человеком, который присел у порога.

Марен осмотрела вход.

— Здесь спускались?

— Лестница в конце коридора.

— Останетесь снаружи.

Она вошла, оставив одного из своих у двери. Через несколько минут оттуда позвали ещё двоих. Маттиас слышал голоса, но слов разобрать не мог.

Лукас привязал лошадей к уцелевшей ограде. Бернард остался в Райнфельде. Поговорить здесь было не с кем, кроме младшего охотника, и Маттиас поймал себя на том, что предпочёл бы сейчас Бернарда.

Лукас подошёл.

— Ты знал, что он церковный?

— Кто?

Лукас не ответил.

Маттиас посмотрел на дверной проём.

— На нём был медальон, — сказал он. — Я уже рассказывал.

— После того, как умер?

— После.

Младший охотник сжал губы.

— Я не могу каждый раз угадывать, какую часть ты мне ещё не сказал.

Маттиас хотел оборвать его. Сказать, что тот не был внизу, не слышал голосов, не знает, как всё произошло. Но Лукас уже отвернулся и пошёл к лошадям.

Ждать пришлось долго.

Из подземелья вынесли кожаный футляр. Маттиас узнал его и опустил глаза прежде, чем человек у двери посмотрел в его сторону. Бумаги Илара. Копии, подлинники остались в Хольме.

Один из паладинов вернулся к лошадям за сумкой с инструментами. Другой обошёл здание снаружи, делая пометки. Никто не собирал хворост, не доставал сосуды с маслом. Маттиас видел, как на входе закрепили знак, затем ещё один у пролома.

Ему оставалось смотреть.

Когда Марен вышла, тени во дворе уже удлинились. Она остановилась у уцелевшей стены и жестом подозвала его. Говорила негромко; до Лукаса у лошадей слова не долетали.

— Устройство опасно. Здесь вы были правы.

Маттиас ждал продолжения.

— Монастырь закроем. Оставим пост. Из Хольма понадобится ещё одна группа.

— Уничтожать не будете?

— Пока не знаем, что оно удерживает.

Илар говорил почти то же самое.

Маттиас посмотрел в сторону входа. На тёмном камне светлел только что нанесённый знак.

— Погибшего установили? — спросил он.

— Илар Восс. Архивист епископской канцелярии. При нём документы и копии старых распоряжений.

Маттиас медленно кивнул.

— Понятно.

— Вы утверждаете, что не успели выяснить, кто он.

— Не успел.

Марен сняла одну перчатку. На пальцах остался серый налёт.

— Его меч лежал в ножнах.

Он смотрел на её руку.

— Я видел, что оружие рядом.

— Первая рана — на предплечье. Он заслонился. Вторая смертельная. С этой ногой он едва ли мог быстро подняться.

Маттиас вспомнил, как сам проверял повязку. Спрашивал, чувствует ли Илар пальцы.

— Вам когда-нибудь приходилось решать до того, как всё станет понятно? — спросил он.

— Приходилось.

Марен не стала продолжать. Ответ вышел слишком коротким, чтобы с ним спорить.

— Я был один, — сказал Маттиас. — Внизу орали мёртвые. Я решил, что он опасен.

— И сначала сообщили, что вообще не спускались внутрь.

Вот это спором о боевом опыте не закрывалось.

Она надела перчатку.

— Я не знаю, что произошло между вами. Ваша версия объясняет не всё. С этого момента вы отстранены от дела.

Маттиас почувствовал, как под повязкой пульсирует обожжённая ладонь.

— Вернётесь в Фалькенбрюк, — продолжила Марен. — Оружие ордена сдадите командиру. Из города не уезжать до разговора со следователем. Я отправлю сообщение.

Он кивнул. Не потребовалось ни спорить, ни просить отпуск. Ему только что велели уйти.

Марен повернулась к входу.

— Меня арестуют?

Она остановилась.

— Это решит следствие.

— А сейчас?

— Сейчас вы остаётесь членом Серого Пламени и обязаны явиться к своему командиру. Если не явитесь, вас будут искать.

Маттиас посмотрел на людей у двери. Один стоял спиной к нему, другой уже убирал карту. Здесь не считали нужным связывать ему руки. Он не мог понять, успокаивает это или пугает.

— Вы помогли душе погибшего уйти, — сказала Марен. — Мы нашли расколотый оберег. Это тоже будет в донесении.

Он поднял глаза.

— Но от вопроса, зачем вы убили его владельца, это не избавляет.

Маттиас ничего не ответил.

Марен выждала.

— Есть ещё что-нибудь, связанное с этим местом, о чём вы не сообщили?

На мгновение он снова увидел свой свёрток между камнями водостока. Рубаха поверх промасленной ткани. Лоскут рядом с тетрадью.

Она могла просто спрашивать. Должна была спросить.

— Нет.

Марен посмотрела ему в лицо и отпустила коротким кивком.

⁂

У лошадей Маттиас некоторое время возился с подпругой, хотя та была затянута. Лукас стоял рядом.

— Мне велели вернуться в Фалькенбрюк, — сказал Маттиас.

— А мне сестра Марен велела оставаться здесь.

Он подал повод. Маттиас взял его, стараясь не задеть повязку.

Хотелось сказать что-нибудь обычное. Проверяй знаки. Не ходи один. Смотри под ноги. За четырнадцать лет набралось достаточно советов для молодого охотника.

Он так ничего и не сказал.

На дороге злость наконец нашла слова. Прислали именно этих. Людей, которые не спешили жечь, умели смотреть на раны и замечали, когда показания меняются. Сам же просил специалистов.

Маттиас придержал лошадь перед поваленным деревом.

И раньше случалось ударить первым. За дверью мог оказаться человек с ножом, жрец над телом, некромант, которому хватит одного слова. Времени на разговор порой не было. Орден это знал. Командир тоже знал.

Нужно было только держаться одной версии.

Он не станет бежать. Вернётся, сдаст оружие, расскажет о подвале и человеке, которого принял за угрозу. Мастер Герольд поймёт, как можно ошибиться на охоте. Может быть, не простит. Но поймёт.

У развилки Маттиас остановил лошадь.

Прямо лежал путь в Райнфельд. Дальше — дорога на Фалькенбрюк. За деревней, чуть в стороне от неё, оставался старый водосток.

Забрать тетрадь сейчас было бы проще всего.

Маттиас некоторое время смотрел на дорогу. Потом тронул лошадь с места.

Сначала — к командиру.

----------

Четырнадцать лет

В Фалькенбрюк Маттиас вернулся на следующий день.

У ворот пришлось пропустить телегу с мокрыми шкурами. Возница спорил со стражником из-за пошлины, за ним нетерпеливо переступала лошадь торговца. Маттиас постоял в очереди, слушая перебранку. Потом его узнали, махнули рукой и пропустили без вопросов.

В Райнфельде он забрал оставленные вещи, переночевал и уехал утром. В дороге несколько раз поправлял повязку: край полотна прилипал к ладони. Теперь хотелось добраться до своей комнаты, снять сапоги и хотя бы час ни с кем не разговаривать.

Герольд ждал его у орденской конюшни.

Мастер стоял под навесом, заложив правую руку за пояс. Левую, плохо сгибавшуюся после старой охоты, держал у бока. Седины стало больше, чем Маттиас помнил, хотя они не виделись всего несколько дней.

— Марен Рот прислала гонца, — сказал он.

— Знаю.

— Раньше тебя.

Маттиас кивнул. Слез с лошади и передал повод конюху.

Герольд развернулся к дому. Маттиас пошёл следом.

В комнате мастера было тепло. У окна лежали свёрнутые донесения, рядом с чернильницей — нож для срезания печатей. Маттиас не раз сидел здесь после возвращения, пил отвратительно крепкий отвар и объяснял, почему дело заняло дольше, чем ожидалось. Иногда Герольд слушал, иногда заставлял начать заново и убрать из рассказа всё, что не относилось к работе.

Сегодня он указал на свободный край стола.

— Оружие.

Маттиас снял тесак, затем молот. Пряжка перевязи цепляла повязку. Герольд ждал, не предлагая помочь.

На стол легла и оставшаяся пластина Света.

— Вторая у Марен, — сказал Маттиас. — Повреждена.

Мастер кивнул на стул.

— Рассказывай.

Маттиас сел. Начал с Германа, хотя главное Герольд уже наверняка прочёл. Мертвец, вернувшийся в свой дом. Три отклика на кладбище. Безымянный камень, который не удалось упокоить. Северный лес.

Знакомое начало помогало говорить ровно. Он почти слышал свой голос во дворе у часовни. Теперь требовалось не свернуть туда, где начинаются вопросы об Оскаре.

Маттиас перешёл к ночной вылазке. Рассказал о руинах, подземелье, каменном круге. О человеке возле стены.

— Я решил, что он опасен. Ударил.

Герольд стоял за столом. Не перебивал, пока Маттиас не дошёл до медальона и захвата души.

— Меч был в ножнах?

— Как выяснилось, да.

— А когда бил?

— Не смотрел.

— Он угрожал тебе?

— Я решил…

— Не это спросил.

Маттиас замолчал. Внизу хлопнула дверь, кто-то крикнул, чтобы её придерживали. Обычный вечер в орденском доме.

Герольд сел напротив.

— Он угрожал тебе?

— Нет.

Мастер некоторое время смотрел на него, затем перевёл взгляд на тесак.

— Хорошо, что хотя бы это говоришь прямо.

Маттиас расправил край повязки. Ноготь зацепился за нитку; он оторвал её и бросил под стол.

— Ты знаешь, как бывает на зачистке.

— Знаю.

— Когда внизу орут мёртвые, возле какой-то дряни сидит человек с оружием…

— И ты один, потому что сам решил пойти ночью, — закончил Герольд.

Маттиас сжал губы.

— Да. Сам.

Герольд откинулся на спинку стула. Двигался он медленно, берёг левое плечо. Маттиас помнил его другим — широкоплечим, черноволосым, способным одной рукой вытащить новичка из ямы. Тем самым человеком, который принял его в Серое Пламя.

— Я убивал людей, которых потом, возможно, не следовало убивать, — сказал мастер. — До сих пор не про всех знаю.

Маттиас поднял глаза.

— Иногда времени нет. Иногда всё выглядит ясно, пока не найдёшь третью комнату или не поговоришь с тем, кто прятался под кроватью. Поэтому нас и учат смотреть прежде, чем бить. Не всегда получается. Но если перестать даже пробовать, никакой разницы между нами и мясниками не останется.

— Я и говорю, что ошибся.

— Ты говоришь, что испугался обстановки и принял сидящего раненого за угрозу.

— Да.

— За четырнадцать лет ты видел места похуже подвала с голосами.

Маттиас почувствовал, как стул давит под коленями. Хотелось встать. Стоя было бы легче выдержать этот взгляд.

— Ты там не был.

— Не был. Поэтому и спрашиваю тебя.

Мастер подождал. Маттиас смотрел на нож возле чернильницы.

— Что-то ещё произошло внизу?

— Я рассказал.

Герольд взял донесение, но не развернул. Только постучал сгибом по столу, выравнивая листы.

— Либо я плохо тебя знаю, либо ты чего-то не говоришь.

Маттиас не ответил.

Сказать сейчас — значило назвать тетрадь. Полгода лжи. Собственную руку на тесаке в тот момент, когда Илар спросил о сумке. Уже не охотник, который ошибся в опасном месте, а человек, убивший того, кто мог ему помешать.

Герольд знал его четырнадцать лет. Именно поэтому рассказывать было нельзя.

Мастер положил донесение.

— До окончания разбирательства никаких поручений. Оружие остаётся здесь. Из города без вызова следствия не выезжаешь.

— Понимаю.

— В монастырь не возвращаешься. Ничего не выясняешь сам. Если вспомнишь то, что не сказал Марен, приходишь ко мне.

— Да.

Герольд долго смотрел ему в лицо.

— Тогда иди. И повязку смени.

Маттиас поднялся. За спиной не прозвучало ни окрика, ни последнего вопроса. Он дошёл до двери, открыл её здоровым краем ладони и вышел.

На лестнице привычно потянулся придержать ножны, чтобы не стукнуть о перила. Ладонь встретила пустое место.

⁂

Комната осталась такой, какой он её оставил. На подоконнике лежала сухая тряпка, у кровати стояли домашние башмаки. Половица чуть выступала над соседними.

Маттиас поставил сумку возле стола.

Тетрадь осталась в тайнике, оружие — у мастера. В сумке лежали фляга, нож, мел, несколько флаконов и вещи, которые он забрал в Райнфельде. Собрать всё можно было за несколько минут. Уехать — нет.

Он сел на кровать и некоторое время слушал дом.

Внизу мыли посуду. В коридоре говорили о предстоящем выезде; знакомый голос ругался, что лошадей опять не успели перековать. Потом шаги приблизились к его двери.

Маттиас поднял голову.

Шаги прошли дальше.

Он лёг, не раздевшись.

⁂

Ожоги заживали медленно. Сначала повязки приходилось менять каждый день, потом на ладонях остались розовые пятна и стянутая кожа. Руки снова могли работать. Работы для них не было.

В первое утро Маттиас спустился к оружейной раньше остальных. Дверь оказалась открыта. Внутри молодой охотник перебирал пластины, откладывая потемневшие отдельно.

— Тебе сколько? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нисколько.

Маттиас постоял у порога и пошёл завтракать.

На следующий день удержался от того, чтобы заглянуть снова. Потом перестал спускаться к общему столу рано. Когда он приходил позже, меньше людей спрашивали, куда его пошлют.

Герольд не выгонял его из комнаты. Не звал и к себе. Иногда они встречались во дворе, обменивались кивками, и мастер шёл дальше по своим делам.

Следователь приехал через несколько дней. Занял небольшую комнату внизу, попросил Маттиаса сесть и рассказать всё ещё раз.

Потом вернул его к началу.

Когда вышел из деревни. Почему не разбудил напарника. Что увидел при входе. Где стоял фонарь. Где лежал меч.

Маттиас отвечал. На часть вопросов — правду. На другие — то, что уже сказал Марен. Труднее всего было не добавлять подробностей, которые должны были сделать рассказ убедительнее. Каждая такая подробность могла столкнуться с чем-то, что нашли в подвале.

— Почему вы сначала сообщили, что не входили внутрь?

— Не хотел отвечать за самовольную вылазку.

Следователь посмотрел на него поверх листа.

— И за смерть человека?

Маттиас помолчал.

— И за неё.

Перо заскрипело. Он смотрел, как записывают даже это признание, за которым удавалось спрятать другое.

Когда его отпустили, он поднялся к себе и долго не мог вспомнить, куда положил ключ. Тот был в руке.

Больше ничего предпринимать не следовало. Дождаться решения. Не искать знакомых Илара, не спрашивать о монастыре, не пытаться увидеть донесение Марен. В чужих головах он мог оставаться кем угодно. Пока они не знали о сумке, доказать настоящую причину было нечем.

Он повторял это себе, когда слышал шаги на лестнице.

Лукас вернулся с поста спустя несколько дней. Вечером постучал и спросил, пойдёт ли Маттиас выпить.

Они сели в маленькой пивной неподалёку. За соседним столом торговец считал на пальцах, сколько потерял на последнем обозе. Счёт начинался заново каждый раз, когда ему возражали.

Лукас рассказал про монастырь немного. Пост стоит. Приехали люди из двух архивов и старый маг Света. Внутрь теперь пускают по распоряжению Марен.

— Ничего не сожгли? — спросил Маттиас.

— Нет.

Он кивнул и отпил пива.

Лукас посмотрел на его руки.

— Уже лучше?

— Держать кружку могу.

— Значит, поправляешься.

Маттиас едва усмехнулся. Некоторое время они слушали спор торговца. Потом Лукас заговорил о сломанном стремени и кузнеце, который согласился чинить его только после всех деревенских плугов.

Об Иларе он не спросил.

Маттиас был благодарен за это молчание. Ничего другого оно пока не означало.

Почти три недели тянулись без привычных сборов, дорог и возвращений. Маттиас успел вычистить всю одежду, зашить разрыв на плаще, потратить больше, чем собирался, на пиво и несколько раз решить, что больше за тетрадью не поедет.

Потом принесли вызов в Хольм.

⁂

У дверей церковного суда не было ни толпы, ни вооружённого караула. Служитель сверил имя с бумагой и велел подождать на скамье. За стеной кто-то двигал стул.

Маттиас провёл большим пальцем по краю вызова. На сгибе бумага размягчилась.

Приехать сюда ему разрешал сам этот лист. До вчерашнего дня дорога из Фалькенбрюка была для него закрыта, сегодня он обязан был по ней ехать. От такой простой перемены на бумаге становилось не по себе.

Когда позвали, он вошёл один.

За столом сидели судья и писарь. У окна — человек от городского магистрата; его представили в связи с тем, что погибший служил в канцелярии и не принадлежал к военному ордену. Марен стояла рядом с Герольдом. Оба посмотрели на Маттиаса, но никто не подошёл.

Ему указали место перед столом.

Судья произнёс имя Илара полностью, назвал место его службы и спросил, признаёт ли Маттиас, что нанёс ему смертельную рану.

— Признаю.

— Расскажите, при каких обстоятельствах.

Он рассказал. За три недели нужные слова притёрлись друг к другу. Ни тетради, ни разговора с архивистом, ни взгляда на сумку. Неизвестный человек рядом с опасным устройством. Угроза, которую Маттиас счёл достаточной. Ошибка.

Раньше ему приходилось следить за каждой фразой. Теперь он мог говорить и одновременно замечать, что у писаря чернила на среднем пальце, а рама за плечом Марен рассохлась и пропускает воздух.

— Восс нападал на вас? — спросил судья.

— Я ударил первым.

— Угрожал словами?

— Нет.

— Пытался применить магию?

— Я этого не видел.

Судья дал писарю закончить и обратился к Марен.

Она отвечала стоя. Подтвердила, что Маттиас сообщил об опасном объекте, показал дорогу и не вскрыл центральную конструкцию. Повреждённый погребальный оберег и следы Света у тела соответствовали его рассказу о попытке освободить душу.

— Установить всё происходившее в зале по этим следам нельзя, — добавила она.

Затем заговорила о мече, ранах и перевязанной ноге Илара. Маттиас слышал это уже несколько раз. От повторения тело у стены не становилось менее отчётливым.

— Признаков нападения Восса на Керна мы не обнаружили.

— Мог он показаться охотнику опасным? — спросил представитель магистрата.

— Я не могу сказать, что показалось Керну. Могу сказать, что нашла.

Человек у окна кивнул и что-то пометил на своём листе.

Герольда попросили рассказать о службе Маттиаса.

Четырнадцать лет. Десятки выездов. Самостоятельная работа, тяжёлые зачистки, возвращённые в орден новички. Мастер не хвалил его. Называл то, что помнил, и то, что было в записях.

Маттиас слушал, опустив глаза. Он не знал, что Герольд вспомнит случай у переправы, где пришлось остаться с раненым до утра. Сам давно не вспоминал. Сейчас казалось неприличным стоять здесь и получать пользу от той ночи.

— Прежде были основания отстранять его за применение силы? — спросил судья.

— Таких — нет.

— Вы считаете, что в монастыре он поступил правильно?

— Нет.

Герольд ответил сразу.

Судья посмотрел на Маттиаса.

— Ваш командир описывает опытного человека. Вы знали, что возле опасного места может оказаться тот, кому нужна помощь?

— Знал.

— Почему не попытались выяснить, кто перед вами?

Маттиас мог бы рассказать, как Илар достал медальон. Как называл себя, показывал бумаги, спрашивал, не за ним ли прислали охотника. Мог повторить весь разговор, вплоть до слов о том, что открывать крышку не следует.

— Я решил, что ждать опаснее, — сказал он.

Герольд стоял неподвижно. Маттиас не посмотрел на него.

Дальше говорили о нарушении распоряжений, о первом объяснении Лукасу, о попытке скрыть присутствие в подземелье. Отрицать всё подряд было бессмысленно. Маттиас признавал то, что уже нельзя было увести в сторону, и держался за остальное.

Его не оправдывали. Этого он больше не ждал. Лишь бы не начали искать другую причину.

⁂

Для оглашения решения его позвали после перерыва.

Судья читал с листа. Неправомерное применение смертельной силы при исполнении обязанностей охотника. Достаточных оснований считать Илара Восса непосредственной угрозой не установлено.

Маттиас стоял, сцепив руки перед собой.

Его объяснение — ошибка в опасной обстановке — осталось тем, из чего исходили при решении. Ни о спрятанной вещи, ни об убийстве ради молчания судья не говорил. Маттиас слушал дальше, стараясь не выдать облегчения раньше времени.

Исключение из Серого Пламени. Без права возвращения.

Церковные разрешения охотника аннулировать. На пять лет запретить службу по найму в церковных орденах и доступ в их закрытые архивы.

Из средств Керна взыскать возмещение за смерть служителя канцелярии.

При названной сумме Маттиас поднял глаза. Он знал, сколько у него отложено. После выплаты останется достаточно, чтобы уехать и прожить какое-то время, если не тратить. Не больше.

Судья продолжил. Обстоятельства места. Прежняя служба. Сообщение об опасном объекте. Действия после смерти Восса, направленные на освобождение его души.

Заключения не назначили.

Маттиас выдохнул так тихо, как смог.

— Решение вам понятно?

— Да.

Писарь повернул к нему лист и указал, где поставить подпись. Маттиас взял перо. На месте ожога кожа была ещё чувствительной; тонкое древко хотелось перехватить удобнее.

Он подписал своим обычным почерком.

В коридоре его никто не остановил. За открытой наружной дверью было светло, на ступенях сидел мальчик с корзиной. Маттиас спустился на одну ступеньку, потом обернулся на шаги.

Герольд подошёл без плаща, сжимая его правой рукой.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь официально без работы.

— Спасибо за поддержку.

— Я рассказал, каким ты был четырнадцать лет.

Маттиас посмотрел на него.

Мастер перебросил плащ через левую руку и протянул правую.

— А что с тобой происходит сейчас, разбирайся сам.

Они пожали руки. Герольд сжал крепко, но недолго. Затем повернулся и пошёл обратно за оставшимися бумагами.

Маттиас спустился на улицу.

⁂

В Фалькенбрюке пришлось расплатиться, получить копию решения и собрать вещи. Их оказалось меньше, чем он ожидал.

Комната, в которой прошло столько лет между выездами, за одно утро стала почти пустой. На столе осталась полоса светлого дерева там, где обычно лежала сумка. Маттиас проверил ящик, заглянул под кровать, подобрал старую пряжку.

Половицу трогать не стал. Под ней ничего не было.

Герольд застал его на лестнице.

— Куда собрался?

— В деревню. Сниму дом. Поживу спокойно.

— В какую?

— Ещё не выбрал.

Мастер хмыкнул.

— Тебя хватит на месяц.

— Проверим.

Маттиас достал ключ. Герольд взял его, повертел между пальцами и убрал в карман.

Больше никаких распоряжений не последовало.

До Райнфельда Маттиас добрался, не заезжая к Бернарду. Обошёл деревню с юга, вышел на старую дорогу. За минувшие недели листьев на берёзах почти не осталось. Накренившийся столб стоял на месте.

Он остановился над водостоком.

Если тайник нашли, камень могли вернуть обратно. Тогда сейчас Маттиас сам покажет, за чем пришёл. Он некоторое время слушал дорогу. Внизу журчала вода, в голых ветвях шуршал ветер.

Ничего больше.

Камень поддался. В полости лежал свёрток.

Маттиас вытащил его и развернул на колене. Наружная рубаха отсырела; промасленная ткань внутри удержала воду. Под ней оказались тетрадь и маленький свёрток с серым лоскутом. Всё там, где он оставил.

Он проверил корешок. Нить не порвалась. На обгоревшем краю страниц выступила та же сухая крошка.

Три недели он ждал, пока ему разрешат уехать. Думал о суде, о Герольде, о том, сколько денег останется. Несколько раз почти убедил себя, что начнёт с простого: найдёт тихий дом и выспится.

Теперь стоял на коленях под старой дорогой, прижимая к боку тетрадь, о которой не сказал ни одному из них.

Маттиас завернул её в сухую внутреннюю ткань. Лоскут убрал рядом, вернул камень на место и поднялся к дороге.

Пора было искать деревню.

----------

Только наблюдение

В Дорнбахе сдавался дом на окраине. Староста предупредил, что печь поначалу дымит, пока не прогреется труба, а воду придётся носить от соседского колодца. Маттиас спросил про крышу.

— Не течёт. Осенью проверяли.

Этого было достаточно.

Дом стоял за последними огородами, боком к лесу. От калитки виднелись речная излучина и часть дороги, по которой дважды в неделю проходили торговые телеги. Двор зарос; вдоль стены сарая лежали сгнившие жерди. На двери сохранилось светлое пятно от снятой подковы.

Староста отпер замок и толкнул дверь плечом.

— Давно служил?

— Четырнадцать лет.

— А теперь всё?

— Всё.

Тот кивнул, не решив, видимо, поздравлять его или сочувствовать. В сенях пахло старой золой. Маттиас прошёл внутрь, проверил ставни, заглянул под лестницу в подвал. Сухо. Две пустые полки, несколько битых горшков.

— Если из леса что полезет, у нас тут людей знающих немного, — сказал староста за его спиной.

— Я больше не принимаю орденских поручений.

— Да я не про орден. Посмотреть, сказать, за кем ехать. Чтоб зря людей не гонять.

Маттиас поднялся по ступеням.

— Посмотреть смогу.

Они договорились о плате. Пока Маттиас отсчитывал деньги, староста объяснял, у кого купить дров, где берут хлеб и почему через нижний мост сейчас лучше не ездить. О некромантии он не спросил ни разу.

К вечеру Маттиас принёс воды, растопил печь и вымыл стол. Подложил под короткую ножку щепку. Разобрал сумку.

Тетрадь Оскара легла рядом с копией приговора.

Он посмотрел на них, потом убрал приговор на полку. Серую ткань из монастыря оставил в отдельном свёртке. Перебрать вещи удалось быстро; дальше делать было нечего. Не требовалось идти к мастеру, проверять чужое снаряжение, узнавать, кто вернулся с охоты. Даже ужин зависел только от того, захочет ли он встать.

За окном лаяла собака. Кто-то позвал её по имени; лай оборвался.

Маттиас придвинул тетрадь.

До ближайшего большого храма отсюда было больше дня пути. В деревне имелась часовня и пожилой священник, которого Маттиас видел у ограды: тот помогал мальчишке привязать отвалившуюся створку ворот. Тихое место. Здесь можно было прожить месяц, потом ещё один, если беречь деньги.

Он провёл ладонью по переплёту.

А если та дрянь найдёт его здесь?

Служба кончилась, но это не объясняло, откуда Герман знал его имя. Буквы под монастырской печатью не исчезли. Нечто внизу осталось закрытым — во всяком случае, таким Маттиас видел его в последний раз. Ни того, зачем его звали, ни того, почему выбрали именно его, он не знал.

Можно было отнести тетрадь Марен.

Вместе с объяснением, почему он не сделал этого раньше.

Маттиас открыл обложку. Если бы удалось найти что-нибудь действительно важное, доказать связь с монастырём… Он почти увидел, как кладёт записи перед Герольдом. Вот. Теперь понятно, почему я их сохранил.

— А он скажет: тогда ладно, — произнёс Маттиас.

В пустой комнате это прозвучало особенно глупо.

Он придвинул лампу и начал читать.

⁂

За полгода Маттиас успел запомнить некоторые страницы почти наизусть. Другие пропускал всякий раз: перечни лекарств, изменения жара, сокращения, понятные, наверное, любому ученику лекаря. Он искал в тетради то, с чем сталкивался на охоте. Теперь приходилось разбирать и остальное.

Оскар записывал не только удачи. У одной мыши после воздействия двигались лапы, однако никакого признака вернувшегося сознания он не обнаружил. Напротив этой записи стояло сердитое: «Не путать движение с жизнью». На соседней странице лекарь спорил с собственным прежним выводом; мелкие строки на полях приходилось читать, поворачивая тетрадь к свету.

Маттиас задержался на знакомом рисунке. С него началось утро перед поездкой в Райнфельд: два целительских знака, несколько непонятных и последний, обведённый дважды.

«Не возвращать. Не удерживать. Только почувствовать момент отделения».

Тогда за дверью появился Лукас.

Маттиас перевернул лист.

Теперь его интересовал незамкнутый круг, скрытый в задней обложке. Среди ранних записей нашлось пояснение к этому знаку. Маттиас ещё раз сверил рисунки, сравнивая короткие чёрточки у разрыва. Ошибка в такой мелочи могла стоить больше, чем вся остальная аккуратность.

Под рисунком Оскар написал:

«Не якорь. Скорее метка соответствия. Позволяет отличить конкретную душу от фонового следа».

Ниже шли замечания о вещах, которыми долго пользовался один человек. На таких метка держалась лучше. Кровь, по наблюдениям лекаря, усиливала связь.

Маттиас повернул тетрадь корешком к лампе. Красная нить оставалась между слоями переплёта. Он уже проверял её в Райнфельде и повторять сейчас не собирался.

Кровь Оскара? Вещь принадлежала ему, знак был его рукой. Выглядело правдоподобно. Но кто именно пропитал нить и когда, Маттиас не видел.

Он оставил обложку в покое.

Дальше записи становились плотнее. На нескольких страницах Оскар возвращался к одному опыту, менял условия, снова зачёркивал результат. Маттиас дважды потерял место, выругался и начал с предыдущей даты.

Наконец нашёл:

«Ошибка установлена. Связь отвечает не только на владельца метки».

Следующую строку разобрать не удалось — чернила почти продрали бумагу. Под ней сохранилось:

«Что-то отвечает через неё».

И ещё ниже, мелко, возле самого сгиба:

«Не я».

Маттиас убрал руку со страницы.

За стеной скреблась мышь. Некоторое время он слушал её, потом снова посмотрел на запись.

Такие же слова стояли на обложке. Если Оскар имел в виду чужой ответ, голос в монастыре мог вовсе не принадлежать ему. Маттиас и раньше не был уверен, что слышал лекаря. Теперь у сомнения появилось основание, которое можно было прочесть при свете лампы.

Но это всё ещё были записи Оскара. Он тоже мог ошибаться.

Следующий лист вырвали давно: узкая полоска у шва потемнела вместе с остальной бумагой. Маттиас провёл по ней ногтем. Никаких уцелевших слов.

На последней странице оставалась короткая запись:

«Если теория верна, проблема не в том, что души иногда не уходят. Проблема в том, что кто-то научился их ловить».

Он перечитал её дважды.

Ловить умели и без Оскара. Маттиас видел привязанных духов, видел людей, которых удерживали в собственных останках. Но лекарь писал о чём-то, отвечавшем через метку. Под монастырём тоже было нечто, потянувшее к себе Илара сразу после смерти.

Одна ли это дрянь?

Маттиас посмотрел на свёрток с серой тканью. Никакая строчка в тетради пока не объясняла, как свежая кровь оказалась за старой печатью. И почему там были его инициалы.

— Долбаный монастырь.

Он перелистал назад, к раннему опыту. Если повторить хотя бы наблюдение, можно будет проверить, чувствовал ли Оскар что-нибудь на самом деле.

Палец остановился на краю рисунка.

Повторить.

Маттиас откинулся на спинку стула. Он только что выбирал, с какого опыта казнённого некроманта удобнее начать.

В печи осел уголь.

Животное — не человек. Лекари вскрывали скот, алхимики проверяли на нём свои снадобья. Он не помнил запрета смотреть, что происходит после смерти кролика. Хотя спросить священника, показав при этом страницу Оскара, ему почему-то не хотелось.

Маттиас закрыл тетрадь и пошёл за хлебом, оставленным в сенях. Отломил кусок, пожевал стоя. Вернулся к столу.

В описании не требовалось ни удерживать, ни возвращать. Только наблюдать. Можно взять животное, которое и без него пойдёт под нож. Если что-то начнёт двигаться, отвечать или тянуть в сторону — сразу прекратить.

Он открыл нужную страницу ещё раз.

⁂

Мясник собирался забить двух кроликов для трактира. Маттиас купил одного целиком.

— Только не разделывай. Заберу так.

— Со шкурой?

— Со всем.

Мясник посмотрел на деньги.

— Как скажешь.

Маттиас дождался у двери. Пока возились с клеткой, он разглядывал трещину в каменном пороге. Потом ему вынесли ещё тёплую тушку.

Домой он шёл быстро. У колодца пришлось обойти двух женщин с вёдрами; одна поздоровалась. Маттиас ответил, не останавливаясь.

Стол был подготовлен заранее. Мел, раскрытая тетрадь, простой дорожный знак Света. Амулет он купил по пути в Дорнбах у храмового торговца: тонкая пластинка, стёртый шнурок. С орденским снаряжением не сравнить, но на обычный охотничий приём она отзывалась.

Он положил кролика на старую доску и закрыл ставню. Последнее сделал уже машинально; заметив это, на секунду задержал руку на засове.

Потом сел.

Рисунок Оскара он скопировал ещё утром. Знакомые части удавалось прочесть, остальные приходилось переносить черту за чертой. Воздействие, судя по записи, требовалось слабое. Маттиас дал меньше, чем привык давать орденской пластине, и почувствовал только собственное напряжение.

Прошла минута. За ней другая.

Кролик лежал на боку. На шерсти у рта темнела кровь. Маттиас следил за неподвижной грудью, словно оттуда могло прийти объяснение, что он делает не так.

Ничего.

Возможно, пока донёс, всё уже закончилось. Возможно, неверно перенёс знак. Или Оскар принимал за открытие то, что ему хотелось почувствовать.

Маттиас склонился над страницей — и замер.

Что-то отпустило.

Он не увидел ни света, ни тени. Тушка не шевельнулась. Просто исчезло едва заметное натяжение, которого мгновение назад он ещё не умел отделить от собственных ощущений.

Маттиас выпрямился. Подождал, снова осторожно коснулся знака.

Пусто.

Он перечитал описание, потом сидел ещё долго, пытаясь поймать то же чувство. Оно не возвращалось.

Так ли это выглядело у Оскара? Можно было убедить себя, что да. После нескольких часов чтения — особенно легко.

Маттиас стёр мел мокрой тряпкой. На доске остался мёртвый кролик, купленный на ужин.

Он вымыл руки и взял нож.

⁂

Второго случая пришлось ждать несколько дней. У соседей резали курицу; Маттиас забрал её сразу и на этот раз уже знал, к чему прислушиваться.

Слабое натяжение появилось раньше, чем он успел решить, получилось ли. Он почти не дышал, пока оно истончалось. Затем ощущение пропало так же, как в первый раз.

Маттиас положил ладонь на стол.

Дважды.

Этого не хватало, чтобы объяснить монастырь. Он даже не мог сказать наверняка, ощущал ли саму душу или только связь, оставшуюся после смерти. Но теперь у него было не одно мимолётное впечатление.

Он нашёл чистый лист и записал, что почувствовал. Указал, сколько примерно прошло времени; точнее определить не сумел. Задержался над последней строкой, затем добавил: «После исчезновения — ничего».

Лист положил возле тетради Оскара. Два разных почерка рядом.

На следующий день Маттиас купил собственную тетрадь.

Сначала написал на обложке: «Наблюдения за посмертной связью». Посмотрел, зачеркнул. Слишком уж легко было представить такой заголовок среди вещей, изъятых при обыске.

Новый вышел хуже, зато честнее:

«Если это найдёт меня снова».

На первой странице он записал границы, которые поставил себе в тот вечер. Не брать людей. Не удерживать душу. Не возвращать её. Не создавать нежить.

Потом добавил: «Распознать чужое воздействие. Научиться сопротивляться».

Тетрадь осталась открытой на столе.

Дни постепенно приобрели порядок. Утром Маттиас носил воду и дрова, покупал еду, иногда проходил до дороги. По вечерам разбирал записи. Не каждый день находилось подходящее животное; не каждый раз получалось что-то почувствовать. Однажды он просидел над тушкой до темноты и так и не понял, опоздал или снова сделал что-то неверно.

Он перестал записывать удачные случаи по памяти. Ощущение стиралось слишком быстро, а вслед за ним начинали меняться и подробности. В тетради появились кляксы, обрывки фраз, поправки на полях. До аккуратности Оскара было далеко.

К концу второй недели Маттиас уже различал, как натяжение слабеет. У него не стало названия для всего, что он чувствовал. Зато появилась разница между «ничего нет» и «было, но ушло».

Это знание не защищало его ни от чего.

Он особенно ясно понял это ночью, проснувшись от стука ставни. Пока добрался до окна, успел вспомнить голос под камнем. Во дворе никого не было. Расшатался крючок; ветер бил створку о раму.

Маттиас закрепил её и вернулся к постели. Лёг, закрыл глаза. Через некоторое время встал и зажёг лампу.

В ранних записях Оскара была проверка: два знака, один ослаблял связь, другой усиливал. Лекарь использовал их, чтобы отличить настоящее ощущение от собственной ошибки. Маттиас уже несколько раз доходил до этой страницы и откладывал её.

Теперь положил рядом свою тетрадь.

«Не удерживать душу».

Слово «усиление» ничего не меняло. Если отделение замедлится от его действия, он помешает ей уйти. Пусть ненадолго.

Маттиас вспомнил, как свет над Иларом вытянуло к каменному сооружению. Он тогда успел подхватить медальон. А если на месте Илара окажется он сам? Кто будет стоять рядом?

Он провёл большим пальцем по ожогу на ладони. Кожа уже затянулась, но оставалась тонкой и чувствительной.

— Не хочу умирать, — сказал Маттиас.

Потом, помолчав, добавил:

— По крайней мере, не так.

⁂

Через два дня сосед забил старого петуха.

Маттиас принёс его домой в мешке. Поставил мешок у стола и некоторое время не развязывал. Всё было готово ещё с утра, но сейчас захотелось снова проверить рисунок.

Он проверил.

Ничего не изменилось.

Петух лёг на доску. Маттиас сел, положив дорожный амулет под правую руку. Сначала — знакомый знак, слабое воздействие. Ждать оказалось труднее, чем в первый раз. Он несколько раз ловил себя на том, что уже ищет перемену, которой ещё не могло быть.

Натяжение появилось.

Маттиас не двигался. В печи треснуло полено; он вздрогнул и едва не потерял ощущение. Сосредоточился снова.

Теперь оно слабело. Медленно, неровно, но слабело.

Он коснулся второго знака.

На мгновение ему показалось, что ничего не получилось. Потом он понял: ждал усиления. Натяжение не стало сильнее.

Оно перестало слабеть.

Маттиас сидел, не отрывая пальцев от стола. Петух был неподвижен. Ни звука, ни движения. Только ощущение, которое должно было постепенно исчезать, оставалось почти прежним.

Хватит.

Он прекратил воздействие.

Сразу ничего не произошло. Маттиас протянул руку к амулету, но прежде, чем успел дать Свет, натяжение снова начало истончаться.

Он ждал до самого конца.

Когда всё исчезло, пальцы всё ещё сжимали пластинку. Маттиас разжал их по одному. На коже остался вдавленный край.

Петух не ожил. Ничего не ответило через знак. Опыт занял меньше времени, чем утренняя растопка печи.

Маттиас взял тряпку, стёр оба рисунка. Потом сел и потянул к себе тетрадь.

Первой строкой написал: «Задержал отделение».

Не «показалось». В этот раз перемена пришлась на его действие и кончилась, когда он остановился. Насколько надёжно это можно повторить, предстояло выяснить. Но вычеркнуть случившееся уже не получалось.

Он перевернул страницу к собственным правилам.

За окном прошёл сосед. Скрипнула калитка, послышался кашель. Наверное, шёл за мешком.

Маттиас закрыл тетрадь и поднялся открыть дверь.

----------

Позовите Керна

Связь не исчезала.

Маттиас убрал пальцы со знака, потом стёр его целиком. На столе осталась белая полоса. Мёртвый кролик лежал неподвижно, но слабое натяжение, которое должно было уйти вслед за воздействием, всё ещё держалось.

Он выждал ещё несколько ударов сердца.

— Хватит.

Ничего.

Маттиас взял дорожный амулет. Свет отозвался не сразу; пришлось заставить себя разжать челюсти и перестать давить на пластинку так, словно от этого она станет сильнее. Он повторил знакомый приём.

Натяжение оборвалось.

Некоторое время Маттиас сидел, положив руки по обе стороны доски. Потом придвинул тетрадь.

«Не использовать на себе».

Он подчеркнул строку. Перо зацепилось за бумагу и оставило кляксу.

До сегодняшнего утра замысел казался разумным. Если нечто тянет душу прочь, можно крепче связать её с телом. Слабое удержание он уже пробовал; стоило немного усилить его, и созданная рядом тяга почти перестала ощущаться.

А затем он не сумел отпустить.

Маттиас посмотрел на стёртый знак. Вот тебе и защита. Не достанешься тому, что сидит под монастырём, потому что останешься заперт в собственной дохлой туше.

Другой способ подвёл раньше. Свет легко убирал слабую связь с помеченной деревяшкой, к которой Маттиас пробовал направить отделяющуюся душу. Заодно исчезало и натяжение возле тела. Он не мог уверенно отделить одно от другого.

С Иларом это помогло. Если выбор только между уходом и пленом — достаточно. Но лекарь Света иногда успевал вернуть человека, у которого уже остановилось сердце. Маттиасу не хотелось сделать вещь, которая лишит его такой возможности.

Он закрыл тетрадь.

За окном светило солнце. У соседей стучал молоток: третий день поправляли забор. Маттиас не знал, который сейчас час. Кажется, пропустил обед.

Он вымыл доску, вынес воду и задержался у калитки.

Сосед выдёргивал кривой гвоздь. Увидев Маттиаса, кивнул на жердь.

— Подержишь?

Маттиас взялся за другой конец.

Гвоздь вылез вместе с куском трухлявого дерева.

— Эту менять надо, — сказал Маттиас.

— Знаю. Держи пока.

Он держал. Потом помог снять жердь и принести другую. Работа заняла остаток дня.

⁂

Через несколько дней староста попросил сходить к дальним дворам. По ночам там таскали птицу, и один из хозяев утверждал, что видел у изгороди серую спину ростом с телёнка.

Маттиас осмотрел пролом, прошёл вдоль канавы, нашёл следы. Волчьи. Никакой нечисти он не обнаружил, о чём и сказал старосте. Отсутствие чудовища хозяина почему-то разочаровало.

Вечером Маттиаса позвали в трактир. Он собирался выпить одну кружку и уйти, но пришлось дослушать рассказ о пропавшей гусыне. Потом другой — о том, как давно следовало чинить мост.

Один из сидевших спросил, не вернётся ли он на службу.

— Нет.

— Надоело?

Маттиас посмотрел в кружку.

— Не сошлись с начальством.

Ответ приняли охотнее, чем он ожидал. Собеседник тут же вспомнил собственного старого хозяина, с которым тоже было невозможно сойтись, и разговор ушёл в сторону.

Маттиас досидел до конца рассказа.

Ему следовало чаще выходить из дома. Уже несколько человек видели, как он носит к себе неразделанные тушки. Однажды соседская девчонка поздоровалась с ним возле сарая, когда он выносил мешок с останками. Она ничего не спросила. Это не означало, что спрашивать никто не станет.

Назваться лекарем было бы особенно глупо. Ни одного человека он здесь не лечил.

Зато следы в канаве прочёл без тетради. Сумел объяснить, где лучше заделать изгородь и почему ставить петлю возле тропы, по которой ходят дети, — скверная мысль. Это он ещё умел.

С отцом Эмилем Маттиас познакомился у часовни. Священник поблагодарил за дальние дворы и спросил, всё ли спокойно в лесу.

— Там, где смотрел, спокойно.

— Уже хорошо.

Эмиль не стал требовать обещания за весь лес. Маттиасу это понравилось.

⁂

К опытам он возвращался реже. Ждал подходящего случая, покупал мясо, брал то, что всё равно выбрасывали после забоя. Большая часть записей теперь помещалась на нескольких строках: не почувствовал; воздействие ушло не туда; слишком поздно.

Мысль о приманке пришла из прежней работы.

От духа не всегда удавалось отгородиться. Иногда проще было оставить ему ложный вход, заставить потянуться к вещи, которую можно бросить. Охотничьи знаки отвода Маттиас знал лучше, чем всё прочитанное у Оскара.

Метка соответствия, личная вещь. Если нечто ищет определённого человека — можно ли заставить его ошибиться?

Проверять пришлось на гораздо более слабой тяге, чем та, которую он помнил по монастырю. Создать что-нибудь похожее на тот захват Маттиас не умел. И не слишком жалел об этом.

Однажды удалось достать старый ошейник пса, которого хозяин собирался избавить от мучений после тяжёлой болезни. Маттиас договорился через мясника, пришёл заранее. Хозяин остался рядом с собакой до конца. Только потом отдал ему тело и ремешок.

На потёртой коже сохранились шерсть и запах псарни. Маттиас нанёс знак Оскара, рядом — изменённый отвод. Работал торопливо, несколько раз сверяясь с листом.

Когда появилась слабая боковая тяга, он едва не пропустил перемену. На миг натяжение сместилось к ошейнику. Линия на коже потемнела, разошлась — и тяга исчезла.

Оставшееся возле тела ощущение ослабло само.

Маттиас дождался, пока перестанет чувствовать и его, потом поднял испорченный ремешок.

В следующий раз ничего не получилось. После ещё одной попытки он так и не понял, что именно сработало. Удачу приходилось разбирать по кускам; повторить её одним желанием не выходило.

Он перебрал дерево, кожу, кость. Кость отбросил почти сразу: слишком легко получалось то самое удержание, от которого требовалось избавиться. Наконец попробовал маленькие глиняные заготовки.

Глину можно было разломить пальцами. Маттиасу это нравилось больше, чем прочность.

Ещё через несколько дней у него лежали на столе две половинки диска. Во время проверки тяга зацепилась за подготовленную метку; глина треснула, ощущение пропало. Признаков, что возле тела что-то осталось, он не заметил.

Он повторил проверку при следующем случае. Получилось хуже, но похоже.

Только после этого сделал отдельный диск для себя. Его собственная кровь, его метка. Носил в кармане, время от времени вынимая и рассматривая при свете.

Проверить главное он не мог.

Все прежние заготовки были связаны с животными. То, что принимало слабый толчок над кроликом, могло ничего не стоить против монастыря. Могло вовсе не сработать на человеке.

Маттиас записал это в тетрадь. Последней строкой добавил:

«Не считать надёжным».

Потом достал записи Оскара.

Метка в переплёте. Кровавая нить. «Не я».

Приманка?

Если лекарь пытался сделать то же самое, надпись могла означать не только чужой ответ. Вещь должна была выглядеть как Оскар, не будучи им.

Маттиас подержал тетрадь на раскрытой ладони. У него не было ни способа проверить это, ни уверенности, что он не подгоняет чужие записи под собственную недавнюю удачу.

— Как же много от тебя проблем.

Он убрал тетрадь и пошёл за водой.

⁂

Женщина постучала поздно вечером. Маттиас открыл не сразу: сначала закрыл записи и смахнул мел со стола.

На пороге стояла жена мельника. Он видел её в деревне, но имени не знал. Фонарь дрожал у неё в руке.

— Господин Керн? Муж умер.

Маттиас придержал дверь.

— Священника позвали?

— Да. Только… он сказал, чтобы вас.

— Отец Эмиль?

Женщина покачала головой.

— Мартин. Уже после.

Из сеней потянуло холодом. Маттиас почувствовал его сквозь рубаху.

— После чего?

— После того, как перестал дышать.

— Что именно сказал?

— «Позовите Керна».

Знать его фамилию мельник мог. Деревня была небольшая. Маттиас цеплялся за эту простую мысль, пока снимал плащ с крюка.

— Блять.

Женщина вздрогнула.

— Веди, — сказал он уже тише.

Глиняный диск оказался под пальцами, когда Маттиас проверял карман. Он оставил его там.

По дороге она рассказала, что Мартину было сорок восемь. Последние дни жаловался на сердце и быстро уставал. Сегодня лёг рано, потом позвал её. Когда она подошла к кровати, он ещё дышал.

— Узнал вас?

— Да. Смотрел на меня.

— Говорил?

— Нет. Я спрашивала, что болит… А потом он перестал.

Она умолкла. Маттиас подождал несколько шагов.

— И сразу назвал меня?

— Не сразу. Я не знаю, сколько прошло. Немного.

— Глаза открыл?

— Нет.

— Голос был его?

Она крепче сжала ручку фонаря.

— Его. Только будто издалека.

У дома стоял отец Эмиль. Увидев Маттиаса, нахмурился.

— Я за тобой не посылал.

— Она сказала, что муж говорил после смерти.

— Она испугана. Могла не заметить дыхания.

— Посмотрим.

Священник посторонился.

В спальне было душно. Мартин Грасс лежал на спине, одна рука поверх одеяла. Возле кровати стояла нетронутая кружка воды. Маттиас отодвинул её, наклонился к лицу, затем приложил пальцы к шее.

Пульса не было. Кожа ещё сохраняла тепло.

— Давно?

— Наверное, минут двадцать, — ответила женщина. — Пока сходили за отцом… пока я за вами…

Маттиас кивнул. Слабое натяжение возле тела он почувствовал почти сразу, но не торопился верить первому впечатлению. Дольше, чем у животных, с которыми он работал. Что это значит для человека, он не знал.

— Что-нибудь? — спросил Эмиль.

— Пока не уверен.

Маттиас подержал ладонь над одеялом.

Что-то касалось связи с другой стороны. Едва заметно. В монастыре Илара тащило так, что не требовалось никакой выучки, чтобы понять происходящее. Здесь ощущение возникало и пропадало; стоило прислушаться, и его уже не было.

Он повернулся к женщине.

— Подождите за дверью.

— Но он…

— Мы позовём.

Эмиль отвёл её в соседнюю комнату и вернулся.

— Мне тоже уйти?

— Останьтесь. Только пока без Света.

Священник остановился у изножья.

— Если здесь что-то есть, ждать незачем.

— Дайте понять, что именно. Я могу ошибаться.

Маттиас достал мел, опустился на колено и начал рисовать на половице. Одеяло свисало с края кровати; пришлось отвернуть его, чтобы не задеть линию.

Эмиль смотрел молча, пока схема не была почти закончена.

— Этого знака я не знаю.

— Он помогает почувствовать связь.

— Где ты ему научился?

Маттиас не ответил. Коснулся пола рядом с рисунком и осторожно дал воздействие.

Натяжение возле тела стало яснее. И отдельно от него — слабое направление, которого прежде он не мог удержать в ощущении. Не к двери, не к окну. Попытка представить, куда оно ведёт, ничего не дала.

— Керн…

Маттиас поднял голову.

Губы Мартина не двигались.

Эмиль вскинул руку к медальону. Маттиас перехватил его за запястье.

— Подождите.

— Ты слышал?

Он отпустил руку священника и наклонился к кровати.

— Мартин? Ты меня слышишь?

Ответ появился после долгой паузы. Голос доносился словно от самого тела, но Маттиас не мог найти ему места в комнате.

— Да…

— Кто велел позвать меня?

— Никто…

Маттиас ждал. За дверью всхлипнула женщина.

— Почему ты назвал меня, Мартин?

— Увидел…

— Что?

На этот раз пришлось наклониться почти к самому лицу.

— Дверь… Не туда…

Внешнее натяжение дёрнулось.

Маттиас едва не убрал ладонь от пола. Ощущение возле тела сместилось вслед за рывком. Сходство с монастырём стало таким явным, что он на мгновение увидел перед собой каменные плиты и кровь под Иларом.

Пальцы свободной руки коснулись кармана.

Диск был связан с ним. Не с Мартином. Бросать его сейчас между чужой душой и неизвестной силой значило пробовать на человеке то, чего он не сумел проверить даже дома.

— Не дай… ей… открыть…

— Отец, Свет. Пора.

Эмиль уже держал медальон.

— Отойди.

— Иначе здесь будет нежить, — добавил Маттиас.

Он не знал, будет ли. Сказал уверенно, оставляя себе готовое объяснение тому, зачем рисовал неизвестный знак возле мертвеца.

Маттиас отступил к стене, продолжая следить за натяжением.

Эмиль начал молитву.

Белое сияние легло на одеяло. Натяжение возле тела ослабло, а другое ответило рывком. Мартин издал короткий звук — почти стон.

Священник запнулся на слове.

— Продолжайте.

Эмиль продолжил. Маттиас смотрел на его руку. Костяшки побелели на медальоне, свет дрожал, но не гас. Внешнее натяжение держалось; временами казалось, что оно тянет уже через самого Маттиаса, хотя он стоял неподвижно у стены.

— Ещё, — сказал он.

Эмиль не ответил. Произнёс заключительные слова громче, отчётливо, как перед полным храмом.

Связь рванулась и исчезла.

Маттиас упёрся плечом в стену. На мгновение ему почудилось, что издалека кто-то посмотрел прямо в эту комнату. Взгляд не имел ни лица, ни направления. Он не успел даже понять, почувствовал ли чужое присутствие или только испугался того, с какой силой оборвалась тяга.

Оставшееся возле Мартина натяжение истончилось. Ушло.

Маттиас ещё ждал, когда Эмиль опустил медальон.

Мартин лежал так же, как до их прихода. Рука поверх одеяла, неподвижное лицо. Только теперь Маттиас ничего возле него не чувствовал.

⁂

— Нежить? — спросил Эмиль.

Он сел на стул возле стены. На лбу выступила испарина.

— Теперь нет.

— Я не это спросил.

Маттиас посмотрел на меловые линии.

— Что-то мешало ему уйти. Вы разорвали связь.

— А что делал ты?

— Пытался понять, за что она держится.

Эмиль подождал.

— Это диагностический знак. Видел такие за годы службы, — сказал Маттиас.

— Видел у кого?

— У некромантов.

Ответ повис между ними. Священник опустил глаза к рисунку, потом снова посмотрел на Маттиаса.

— И научился повторять.

— Полезно знать, с чем имеешь дело.

— Полезно, — согласился Эмиль без всякого удовольствия. — Я спрашиваю не об этом.

Маттиас промолчал.

За дверью женщина тихо позвала мужа. Эмиль повернул голову на звук, прикрыл глаза и потёр переносицу.

— Он ушёл? — спросил он.

— Больше ничего не чувствую.

— Я тоже.

Священник поднялся, но у двери остановился.

— Почему он звал тебя?

— Не знаю.

Эмиль смотрел достаточно долго, чтобы Маттиасу захотелось добавить что-нибудь ещё. Он удержался.

— Это я действительно не знаю, — сказал он наконец.

Маттиас стёр знак. На половицах остались белые следы в щелях.

Жена Мартина вошла, держась за дверной косяк. Сначала посмотрела на мужа, потом на них обоих.

— Он что-нибудь сказал?

Эмиль уступил ей место возле кровати.

— Ваш муж умер. Ему мешало уйти. Теперь обряд завершён.

— Он… мучился?

Маттиас не нашёл ответа, который мог бы произнести уверенно. Эмиль присел рядом с женщиной и взял её за руку.

— Сейчас мы побудем с ним.

Маттиас поднял кружку, которую сам отставил на пол, вернул на столик. Подождал, не понадобится ли ещё что-нибудь. Затем тихо вышел.

⁂

Дома он долго не снимал плащ.

Записал имя мельника, всё, что рассказала жена, и то, что слышал сам. Время отметил приблизительно. Возле слов об ощущении чужого внимания поставил вопрос.

«Не дай ей открыть».

Кому — ей? Марен? Кто-то из приехавших специалистов? Но он не знал, осталась ли Марен у монастыря. И не знал, имел ли Мартин в виду именно его.

Маттиас поймал себя на том, что уже собирается решать за паладинов, чего им нельзя делать.

Он слышал несколько слов от умершего человека. Через связь, к которой прикасалось что-то ещё.

Этого было мало.

Мартин мог предупреждать. Мог повторять то, что ему показали. Маттиас даже не мог доказать, что голос принадлежал только ему. В монастыре тоже говорили убедительно.

Он положил глиняный диск рядом с тетрадью. Целый. За весь вечер от него не было никакого толку — и никаких оснований считать, что он вообще пригодился бы.

Следовало узнать, что происходит у монастыря.

Маттиас встал и достал дорожную сумку.

----------

По старому делу

— По старому делу, — сказал Маттиас.

Староста стоял у колодца с пустым ведром. Посмотрел на дорожную сумку, на короткий топор у пояса.

— Опять нежить?

— Очень надеюсь, что нет.

— Надолго?

— Несколько дней. Дом пока оставляю за собой.

Он заплатил вперёд. Староста пересчитал монеты и пожелал доброй дороги.

Тетрадь Оскара лежала на дне сумки. Маттиас собирался оставить её под половицей, но не смог заставить себя уйти без неё. Если в его отсутствие кто-нибудь войдёт в дом — Эмиль, люди из храма, просто сосед, заметивший дым, — объясняться будет некому.

Собственный журнал и свёрток серой ткани он тоже забрал. Глиняный диск положил в карман; две оставшиеся заготовки завернул отдельно. Окончательной метки на них ещё не было.

Из прежнего снаряжения сохранились мел, нож и несколько мелочей. Топор пришлось купить. Старый арбалет уступил деревенский лесник; Маттиас проверил ложе, взвод, тетиву. Сделал несколько выстрелов и взял его вместе с болтами.

Серебра на оружии не было. Дорожный амулет Света оставался единственной вещью, хоть немного напоминавшей о том, как он прежде готовился к охоте.

В Райнфельд Маттиас не заходил. Обогнул деревню с востока, переночевал в лесу и к вечеру следующего дня вышел к монастырю.

Сначала увидел столб со знаком Света.

Столб был новый. За ним, у края просеки, стоял ещё один. Маттиас остановился, рассмотрел землю вокруг и отступил между деревьями.

Пришлось искать другое место.

Он лёг за корнями ели, откуда просматривалась часть двора. Палатки, две повозки, лошади у привязи. На старой дороге — пост. Людей стало значительно больше: за время наблюдения Маттиас насчитал около двух десятков, не считая тех, кто мог находиться внутри.

Никто не готовил штурм. Двое переносили ящики под навес. Человек с мерным шнуром долго возился возле пограничного камня; другой записывал что-то на дощечке. Из дверей выносили землю в плетёных корзинах.

Маттиас следил за входом. Под локтем промокал рукав. Он понемногу мёрз и уже начал сомневаться, что увидит здесь хоть что-нибудь полезное, когда из здания вышла Марен.

С ней шли двое мужчин в церковной одежде и высокая худая женщина в сером плаще. Орденских знаков на её одежде Маттиас не различил.

Они остановились у ступеней. Марен что-то сказала. Женщина ответила и указала в сторону дверей, затем вниз. Марен качнула головой. Один из мужчин встал между ними, повернувшись сначала к одной, потом к другой.

Слов Маттиас не слышал. По движениям это походило на спор.

Женщина вернулась внутрь. Марен осталась во дворе.

«Не дай ей открыть».

Маттиас приподнял голову — и сразу опустил обратно.

Вот так просто. Увидел женщину рядом с монастырём и уже готов был решить, что нашёл ту самую. Она могла спорить о вывозе земли. О постах. О чём угодно.

Он пролежал ещё немного, пока Марен не ушла за палатки. Потом отполз от корней и поднялся в чаще.

Имена из кустов не узнаешь.

Зато в Фалькенбрюке оставались люди, которые наверняка что-то слышали.

⁂

До города Маттиас добрался через два дня. Перед воротами задержался в перелеске у дороги. Нашёл сухую нишу под корнями, завернул обе тетради и ткань в промасленный холст и спрятал свёрток. Место не нравилось: слишком близко к людям. Но нести записи в дом ордена он не собирался.

Он отметил дерево, проверил, не виден ли тайник с тропы, и пошёл в город.

Во дворе Серого Пламени Лукас разбирал арбалет. Рядом на лавке лежали тряпка, шило и маленькая жестяная коробка. Увидев Маттиаса, он перестал крутить деталь в пальцах.

— Маттиас?

— Нет. Призрак. Голодный.

Лукас ещё секунду смотрел на него, потом улыбнулся.

— Тогда к отцу настоятелю. Он кормит таких Светом.

— Лучше пива.

— Пиво через дорогу.

Маттиас кивнул на разобранное оружие.

— Закончи. Я подожду.

Лукас собрал механизм, проверил ход. Маттиас удержался от замечания, когда тот убрал шило вместе с промасленной тряпкой.

В трактире нашлось место у стены. Лукас заказал похлёбку и две кружки. Пока ждали, рассказывал о старой мельнице: местные слышали по ночам цепи, а внутри оказались контрабандисты. Один пытался убежать в белой простыне и запутался в ней на лестнице.

Маттиас засмеялся. Сначала коротко, потом ещё раз, представив, как Лукас стоит над этим привидением.

— А ты что?

— Помог встать. Простыню оставил хозяину мельницы.

— Великодушно.

Про второе дело Лукас рассказывал уже без улыбки. Три поднявшихся тела, испуганный деревенский самоучка, чужие записи, которые тот сумел прочесть, но не понял.

— Сам жив?

— Жив. Герольд велел брать, если получится. Взяли.

Маттиас размешал похлёбку. На ложке осталась полоска жира.

— Хорошо.

Лукас посмотрел на него, но ничего не спросил.

Они поели. Маттиас рассказал про дом, печь и волков у дальних дворов. Про мельника говорить не стал.

— А по Райнфельду что слышно?

Лукас поставил кружку.

— Я думал, ты раньше спросишь.

— Не хотел портить аппетит.

— Монастырь закрыт. Наших туда не пускают. Приехали ещё какие-то специалисты, вроде из столицы. Герольд знает.

— Давно?

— Недели две назад. Я их не видел. А три дня назад оттуда был гонец.

— Зачем?

— Не знаю. После него мастер весь вечер ходил злой.

Маттиас доел и отодвинул миску.

— Он сейчас у себя?

— Да.

Лукас поднялся вместе с ним.

— Ты ведь не просто посмотреть приехал, как мы тут?

Маттиас задержался возле стола.

— Нет.

Младший охотник кивнул. Этого ответа ему, похоже, было достаточно.

⁂

Герольд сидел за тем же столом, на который Маттиас выкладывал оружие. У окна лежала стопка писем, прижатая ножом. Маттиас невольно посмотрел на свободный край столешницы.

— Деревни не хватило? — спросил Герольд.

— Пока хватает.

— Тогда садись и рассказывай, зачем пришёл.

Маттиас сел.

— Что с монастырём?

Герольд отложил письмо.

— Почему спрашиваешь?

— Из-за него вся эта дрянь началась.

— Тебя судили за Илара.

— Я помню.

Несколько секунд они молчали.

— Лукас сказал, там новые специалисты, — продолжил Маттиас.

— Да.

— Кто?

— Ты больше не служишь здесь.

— Герольд, я не прошу допуск в архив. Хочу понять, что происходит в месте, где меня едва не убило.

Мастер отвёл взгляд к окну. Потом убрал нож с писем.

— Центральный церковный архив и двое магов из Коллегии Света. Руководит магистр Селена Аркейн.

— Женщина в сером плаще?

Герольд посмотрел на него.

Маттиас понял ошибку ещё до вопроса.

— Ты там был?

— Снаружи. В лесу. Внутрь не лез.

— Очень утешительно.

— Кто она?

— Занимается пограничными состояниями души. Возвращением после остановки сердца, последствиями одержимости. Тем, что остаётся от человека, когда обычного лекаря уже недостаточно.

Маттиас слушал, стараясь не податься вперёд.

— И чего хочет?

— Открыть конструкцию.

— Марен против.

— Это ты тоже из леса узнал?

— Видел, как они разговаривали. Похоже было на спор.

Герольд покачал головой.

— Спорят. Селена считает, что система разрушается. Если ждать, может стать хуже.

— А если открыть?

— Марен задаёт тот же вопрос.

Маттиас потёр переносицу.

Обеих можно было понять. От этого легче не становилось.

Герольд вынул из стопки сложенный лист, но не протянул ему.

— Просят держать людей наготове. На случай массового появления духов.

— То есть если у них всё пойдёт по жопе, нас пошлют…

— Нас, — перебил Герольд. — Тебя никто не зовёт.

Маттиас опустил руку.

— Привычка.

Герольд положил письмо обратно.

— Что случилось в деревне?

Маттиас посмотрел на дверь.

— С чего ты взял?

— Ты притащился к закрытому объекту, сидел в кустах, а теперь спрашиваешь о женщине, которую там увидел. Я не думаю, что тебе просто наскучила деревня.

Маттиас смотрел на щель под дверью.

— Если это опять добралось до тебя, расскажи, — добавил Герольд.

Можно было ограничиться Мартином. Умер, позвал, сказал про дверь. Эмиль провёл обряд. Всё правда.

Потом Герольд спросит, как Маттиас понял, что душу тянут в сторону.

Он посмотрел на нож возле писем. На руки мастера. Четырнадцать лет тот замечал недосказанное и ждал, пока ему всё-таки ответят.

— Да блять, Герольд.

Мастер не пошевелился.

— Закрой дверь. И окно поплотнее.

Герольд медленно поднялся. Проверил засов, прикрыл внутреннюю ставню. Уложил старую войлочную накидку у щели под дверью и вернулся за стол.

— Говори.

Маттиас вытер ладони о колени.

— Я сохранил тетрадь Оскара Левена. Тогда, после сарая. Написал, что сжёг всё, а одну забрал.

Герольд опустил глаза.

— Всё это время она была у тебя?

— Да.

— В орденском доме?

— Под половицей.

Мастер провёл пальцами по переносице. Маттиас продолжил, пока ещё мог говорить: про записи, про Германа, назвавшего Оскара, про ночной поход. Большую часть Герольд уже слышал, но теперь между знакомыми событиями появлялось то, что Маттиас вырезал из прежнего рассказа.

Возле Илара слова закончились.

Герольд поднял голову.

Маттиас заставил себя посмотреть ему в лицо.

— Я не принял его за угрозу.

За стеной кто-то прошёл по лестнице. Скрипнули ступени.

— Он спросил, что у меня в сумке. Я решил: если выберется и расскажет, мне конец.

Герольд сидел неподвижно.

— Поэтому я его убил.

Мастер медленно откинулся на спинку стула.

— Он потянулся к оружию?

— После первого удара.

— А до?

— Нет.

Герольд отвернулся к закрытому окну.

Маттиас ждал. В комнате вдруг стало трудно найти место для рук.

— Я соврал на суде.

— Я понял.

— Потом его потянуло к камню. Я взял медальон…

— Это я знаю.

Герольд снова посмотрел на него.

— Не прикрывай этим то, что сейчас сказал.

Маттиас сжал губы, затем кивнул.

— Хорошо.

Он рассказал про ткань, кровь и буквы за старой печатью. Про надписи на камне. Про голос, похожий на Оскара.

— Твои инициалы? — спросил Герольд.

— «М. К.». Могли быть не мои.

— А кровь?

— Не знаю чья.

Герольд молча кивнул, разрешая продолжать.

Маттиас объяснил, где спрятал записи перед приездом паладинов. Нить в переплёте и «Не я» он нашёл ещё в Райнфельде; пояснения к знаку прочёл уже после суда. Не пытался менять местами события, чтобы рассказ выглядел лучше.

Когда дошёл до опытов, Герольд поднял ладонь.

— Ты практиковал?

— На животных.

— Я не спросил на ком.

Маттиас помолчал.

— Да.

Герольд встал. Прошёл к окну, постоял возле ставни. Маттиас видел, как он бережёт левую руку, поворачиваясь в тесном проходе между столом и стеной.

— Я хотел понять, как защититься, — сказал Маттиас.

— Я слышу.

— Ничего не поднимал.

— Продолжай рассказ.

Он рассказал. Про неудачное удержание, которое пришлось обрывать Светом. Про ремешок, приманки, глину. Герольд вернулся на стул и попросил показать диск.

Маттиас выложил его на стол. Маленький, с неровным краем. Рядом с письмами и чернильницей он выглядел почти нелепо.

— Кровь твоя?

— Да.

— Проверял на себе?

— Нет. Я не собираюсь ради проверки умирать.

— Хоть это радует.

Герольд не притронулся к диску.

Дальше был Мартин. Маттиас пересказал слова жены, собственные ощущения и обряд Эмиля. Признался, зачем сказал про нежить. Повторил последнюю фразу голосом, который теперь звучал слишком громко для закрытой комнаты:

— Не дай ей открыть.

Герольд посмотрел на него.

— Поэтому Селена?

— Поэтому. Но я не знаю, её ли он имел в виду. И не знаю, кто говорил через эту связь.

— А теперь знаешь, что она хочет открыть, и собираешься ей помешать?

— Я приехал спросить.

— Пока.

Маттиас отвёл взгляд. Возражение не находилось.

⁂

Когда он закончил, Герольд долго молчал. За стеной смеялись. Кто-то позвал Лукаса.

— Где тетрадь?

— За городом. Спрятана. Обе тетради и ткань.

— Сюда не приносил?

— Нет.

Мастер выдохнул через нос.

— Хорошо. Хотя бы неизвестную привязку не притащил нам в дом.

Он посмотрел на диск.

— А эту принёс.

Маттиас не ответил.

— Слушай внимательно. Ты убил Илара, чтобы скрыть свои действия. Если я передам то, что сейчас услышал, дело откроют заново.

— Знаю.

— Я ещё не решил, что сделаю.

Маттиас кивнул. Во рту пересохло.

— И опыты — отдельное дело. «Я защищался» не означает, что тебе разрешено всё, до чего ты додумаешься.

— Понимаю.

Герольд подвинул письма подальше от диска, словно освобождая место между собой и Маттиасом.

— Но кое-что в твоём рассказе нужно проверить прежде, чем станет поздно. Герман назвал тебя до того, как ты начал практиковать?

— Да.

— И в монастыре тебя уже знали?

— Моё имя. Оскара. Я ничего тогда не пробовал.

— Значит, внимание началось раньше опытов.

Маттиас поднял глаза.

— Да.

— Это не объясняет, почему. И не делает тебя невиновным.

— Я не говорил…

— Знаю. Говорю я.

Герольд потёр больное плечо.

— Мне нужно выяснить, что происходит у Марен. Не по слухам и не по жестам, которые ты видел из леса.

— Сможешь?

— Попробую.

— А мне что делать?

— Для начала не лезть туда одному. И не трогать Селену.

Маттиас вскинул голову.

— Я не собираюсь её убивать.

Герольд посмотрел на него.

— Илара ты тоже шёл не убивать.

Маттиас замолчал.

Мастер дождался, пока он кивнёт.

— Вернись в деревню. Дай мне несколько дней.

— Надеешься решить?

— Надеюсь узнать больше. Не обещаю решить за тебя.

Маттиас забрал диск. Убрал в карман и поднялся.

— Герольд…

— Ещё одно. Что она собирается открыть?

— Каменную крышку.

— Ты уверен?

Он хотел ответить сразу. Не смог.

— Мартин сказал «дверь», — произнёс Герольд. — Может, так и назвал крышку. Может, нет. Там целый монастырь, а ты видел один подвал.

Маттиас посмотрел на закрытую ставню.

— Блять.

На этот раз Герольд ничего не сказал.

У двери Маттиас остановился, нагнулся за накидкой. Та зацепилась за щепку в половице; пришлось осторожно высвободить край.

— Если я передам рассказ следователям, — сказал мастер за его спиной, — передам всё. И Илара. И тетрадь. И опыты.

Маттиас выпрямился.

— Понимаю.

Он положил накидку на стул и отодвинул засов.

— Спасибо, что выслушал.

— Пока не благодари.

⁂

Лукас сидел в общей комнате. Поднял голову, когда Маттиас спустился.

— Ну как?

— Мастер всё такой же.

— Значит, узнаёшь.

На столе стоял кувшин. Лукас придвинул свободную кружку, но наливать не стал.

Маттиас посмотрел на улицу за окном. Ещё было светло. До тайника он успевал.

— Одну, — сказал он.

Лукас налил.

Разговор не сразу пошёл. Маттиас слушал, как в соседнем конце комнаты спорят о цене масла, и всё ждал, что дверь наверху откроется, Герольд выйдет и велит ему остаться. В какой-то момент Лукас спросил про купленный арбалет. Маттиас показал стёртую выемку на ложе, объяснил, за чем придётся следить.

Потом уже говорил сам.

Когда он собрался уходить, Герольд спустился. Положил возле кружки сложенный клочок бумаги и задержал на нём пальцы.

— Насчёт деревни я передумал. Прочтёшь снаружи.

Маттиас убрал записку.

За воротами развернул её под последним дневным светом.

«Не возвращайся в Дорнбах. Если оно нашло тебя там, место больше не безопасно. Я попробую узнать, что происходит».

Подписи не было.

Маттиас сложил бумагу по прежним сгибам. Он уже заплатил за дом вперёд. Там остались дрова, чистая кружка, подложенная под стол щепка. Всё, к чему успел привыкнуть за последние недели.

Он постоял у ворот, потом пошёл за тетрадями.

----------

Своя вещь

Свёрток лежал там, где Маттиас его оставил. Он вытащил тетради из-под корней, проверил ткань и убрал всё в сумку. Только после этого позволил себе сесть.

За деревьями ещё виднелась городская стена.

Герольд мог уже писать донесение. Мог ждать до утра. Мог вообще ничего не сообщить — Маттиас не знал, на что рассчитывал больше и на что имел право рассчитывать.

Записку он перечитал при последнем свете.

В Дорнбах он и так не собирался. Но и несколько дней сидеть без дела, надеясь, что мастер всё выяснит, не хотел. Даже если Герольд вернётся с ответами, глиняный диск в кармане от этого не станет надёжнее.

Маттиас знал место в западных лесах.

Лет восемь назад Серое Пламя охотилось там на стаю мертвецов. Жили в старой сторожке углежогов: две комнаты, каменная печь, погреб, ручей неподалёку. До ближайшего села несколько часов пешком. После охоты Маттиас туда не возвращался.

Герольд место помнил.

Если захочет найти сам — догадается. А если ограничится донесением, возможно, не станет перечислять каждую забытую стоянку за четырнадцать лет.

Возможно.

Маттиас сложил записку и поднялся. До ночлега у дороги ещё надо было дойти.

⁂

Утром он вернулся в город за припасами. Тетради оставил в том же тайнике.

Крупа, соль, сушёное мясо. Масло для лампы. Свечи и бумага. У гончара нашлись небольшие заготовки; Маттиас выбрал плоские, без трещин. Потом долго стоял у прилавка алхимика, прикидывая, сколько может потратить.

Раньше всё это выдавали под запись.

— Вы алхимик? — спросил продавец, заворачивая флакон спирта.

— Нет.

Тот подождал, затем положил рядом дешёвый состав для нанесения знаков.

Маттиас заплатил.

Когда вернулся за свёртком, сумка уже оттягивала плечо. Пришлось переложить флаконы, завернуть их в запасную рубаху. Он забрал тетради и пошёл на запад.

Последнюю часть пути узнал с трудом. Старая дорога заросла, поваленное дерево перекрыло спуск к ручью. Маттиас сперва вышел к воде, а уже оттуда нашёл сторожку.

Крыша просела. Одной ставни не было. Дверь разбухла и открылась только после удара плечом; над щеколдой кто-то вырезал непристойную картинку.

— Хоть кто-то за домом следил.

Внутри пахло сырой древесиной и мышами. Маттиас оставил сумку на пороге, проверил печь, заглянул в погреб. Стены стояли. В погребе было сухо.

Он нашёл место, где когда-то спал. Теперь там лежал кусок обвалившейся штукатурки.

На починку ушло два дня. Вместо ставни Маттиас приколотил доски, подлатал крышу тем, что нашёл в пристройке. Печь долго дымила. Первую ночь пришлось провести возле открытой двери, вторую — уже у огня.

Сторожка оказалась терпимым жильём. Только разговоров здесь не было. Ни за стеной, ни во дворе. Если Маттиас прекращал работать, оставались ручей и скрип деревьев.

Вечером он сжёг записку Герольда. Подождал, пока огонь съест последний сгиб.

Потом разложил тетради на столе.

⁂

Три диска лежали в ряд: один с его кровью, два ещё без окончательной метки. Маттиас тронул средний, перевернул.

В Дорнбахе он готовил знаки, садился за стол и сам начинал воздействие. Знал, когда ждать рывка. Держал под рукой Свет.

Если его ранят, такого удобства не будет.

Приманка должна быть готова заранее. Оставаться связанной с ним, когда он спит, теряет сознание, умирает. При этом не удерживать его сама.

Маттиас пододвинул к себе тетрадь Оскара. Личные вещи отвечали на метку лучше случайных. Ошейник пса сработал — один раз достаточно ясно, чтобы он продолжил. Но сколько требовалось времени? И что именно оставалось на вещи?

Он представил, как создаёт постоянную связь с собственной душой.

— Нет.

Убрал диск.

Через некоторое время снова посмотрел на него.

— Пока нет.

⁂

Кролика он купил на хуторе в нескольких часах пути. Молодой самец, живой, беспокойный. Хозяину сказал, что оставит на мясо, и взял вместе с клеткой. Тот добавил старый тонкий ремешок — связать дверцу, если разболтается крючок.

Маттиас нёс клетку, меняя руки. Кролик прижимался к дальнему углу и вздрагивал на каждой кочке.

В сторожке Маттиас поставил его подальше от печи. Налил воды, положил корм. Пока искал тряпку, кролик просунул нос между прутьями и начал грызть край стола.

— Это не твоё.

Кролик продолжил.

Маттиас отодвинул клетку.

Первые дни ничего полезного не дали. Кровь вызывала слишком резкий отклик; при попытке усилить его появлялось знакомое натяжение. Маттиас сразу стирал знак. Именно от такого удержания он пытался уйти.

Шерсть помогала мало. Новый кожаный ремешок почти не отвечал. Тот, который животное носило несколько дней, удавалось различить чуть лучше — но не каждый раз.

Маттиас ловил себя на том, что меняет положение вещи и повторяет проверку, пока не получает желаемое. После третьей такой попытки отложил мел. В журнале написал: «Если переставлять до удачи, можно доказать что угодно».

На следующий день начал заново.

Ждать оказалось труднее, чем рисовать. Он носил воду, рубил дрова, ходил за припасами, проверял силки. Кролик ел, спал и грыз всё, до чего мог дотянуться. Отметки в журнале прибавлялись медленно.

Через две недели разница между новым ремешком и ношеным стала заметнее. Маттиас вымыл оба, высушил. Разница не исчезла.

Это походило на то, о чём писал Оскар. Не новое открытие, а первый случай, когда Маттиас сумел повторить наблюдение достаточно ясно.

Он попробовал глиняный жетон. Каждый раз брал его, когда кормил кролика, касался гладким краем шерсти, затем клал рядом с клеткой. Другую заготовку оставлял на полке.

Через некоторое время первая начала отвечать чуть лучше.

Маттиас записал результат без объяснения. С объяснениями было хуже. Он знал старые правила: личную вещь берегут от чужой магии, через любимую игрушку проще добраться до умершего ребёнка, обручальное кольцо нельзя оставлять в доме, где завёлся дух. Знал, что делать с такими находками. Почему это работало, ему прежде не требовалось понимать.

Теперь приходилось пользоваться правилом с другой стороны.

Однажды в тетради попалось замечание про имя: оно усиливало различение, если человек принимал его как своё. Маттиас несколько дней называл кролика одним и тем же словом. Никакой разницы не заметил.

Зато тот научился поворачиваться на скрип мешка с кормом.

— Вот это ты понял.

Маттиас насыпал еды и впервые за утро улыбнулся.

⁂

На третьей неделе кролик перестал есть.

Сначала Маттиас решил, что испортился корм. Выбросил остатки, вымыл поилку, сменил подстилку. К вечеру стало хуже. Животное сидело сгорбившись, а утром лежало на боку.

Маттиас снял ремешок. Убрал жетоны, стёр знаки. Ничего не изменилось.

Он не знал, заболел кролик сам или он что-то сделал с ним. Никакого удержания сейчас не чувствовал. Этого было недостаточно, чтобы исключить собственную вину.

Ближе к ночи Маттиас поставил клетку рядом со стулом. Кролик тяжело дышал. Когда Маттиас поднёс воду, даже не повернул головы.

Теперь можно было проверить, что останется на вещах после смерти.

Мысль принесла облегчение — короткое, почти радостное. Маттиас успел потянуться к тетради и остановился.

Потом всё-таки открыл её.

Рядом с клеткой легли ношеный ремешок и жетон, которым он пользовался при кормлении. Знаков удержания Маттиас не рисовал. Сел и ждал.

Кролик умер перед рассветом.

Знакомое натяжение ослабевало. Маттиас различал его с трудом: усталость притупила ощущения, несколько раз он терял их совсем. Предметы отзывались слабо. Какое-то время ему казалось, что ремешок отзывается сильнее, но убедиться он не успел.

Потом связь возле тела исчезла.

Он проверил ещё раз, уже когда в щели между досками стало светло. Ничего похожего на удержанную душу. Только на жетоне — едва различимый остаточный отклик.

Маттиас отметил это в журнале. Начал писать, что предмет сохранил соответствие после ухода души, остановился и приписал: «Так я это различаю. Не знаю, верно ли».

Клетка оставалась открытой. Он потянулся закрыть дверцу, затем убрал руку.

В тот день Маттиас больше не работал. Вынес тело, вымыл клетку, поставил её в дальнюю комнату. Вечером по привычке прислушался, не кончилась ли вода в поилке.

В сторожке было тихо.

⁂

На стол он положил чистый диск.

Глина без крови и знаков. Ничем не отличалась от заготовки, которую можно было купить у любого гончара.

Маттиас несколько дней перечитывал записи, возвращался к неудачным попыткам. Не нашёл в них доказательства, что сумеет защитить себя. Не нашёл и причины считать, что всё увиденное было выдумкой.

В монастыре Илара тянули к камню. Там не требовалось тонко различать ощущения. Маттиас до сих пор помнил, как обжигал ладонь медальон.

Он взял диск.

— Иного пути я не вижу.

В комнате никто не возразил. Герольд, наверное, нашёл бы что сказать.

Маттиас носил заготовку с собой. Клал рядом во время еды, прижимал ею край листа, брал в руку перед выходом к ручью. Несколько раз в день произносил собственное имя.

— Маттиас Керн.

В первый раз оглянулся на дверь. Потом выругался: слушать было некому.

На обороте он выцарапал инициалы. Закончил вторую букву и замер.

«М. К.»

Такие же были под монастырской печатью.

Он долго рассматривал царапины. Эти сделал сам, только что. Другие появились там до его прихода. Два факта, между которыми он по-прежнему не умел провести честную связь.

Маттиас убрал диск в карман.

Дни продолжались. Припасов становилось меньше; пришлось снова идти в село. Возвращаясь с мешком крупы, он заметил, что ищет диск свободной рукой ещё до того, как добрался до леса.

Сначала это обрадовало. Вещь становилась привычной.

Через неделю начало раздражать.

Он мог уйти к ручью и на полдороге почувствовать, что что-то забыл. Проверял нож, кошелёк, возвращался мыслями к столу. Диск оставался там.

Однажды Маттиас намеренно не взял его на весь день. Носил дрова, чинил навес, готовил еду. Ни слабости, ни головокружения. Только мысль о глине под лампой возвращалась снова и снова.

Магия? Или он сам приучил себя думать о ней?

Маттиас записал оба объяснения. Усиливать знак пока не стал.

Раньше, когда он проверял соответствие, засохшая капля крови отзывалась отчётливее диска. Теперь разница уменьшилась. Маттиас пробовал в другой день, переставлял вещи, сравнивал с ножом. Нож тоже давал слабый отклик — обычная вещь, которой он пользовался давно.

Диск постепенно становился заметнее.

Оскар, возможно, сказал бы об этом точнее. Маттиас мог только снова начертить знак и посмотреть, повторится ли ощущение.

Слишком многое в работе держалось на его собственном «кажется».

⁂

Порез случился из-за усталости.

Маттиас разделывал пойманного зайца, неудачно повернул тушку, и нож соскользнул. Он зажал ладонь тряпкой и выругался. Рана была неглубокая, но кровь шла обильно.

В тот же миг отозвался диск на краю стола.

Или Маттиасу показалось, что отозвался.

Он посмотрел на глину. Ни трещины, ни движения. Край листа по-прежнему лежал под ней.

Маттиас перевязал руку. Подождал. Взял диск здоровой ладонью.

Ничего.

В журнале появилась ещё одна сомнительная запись. Маттиас не стал резать себя повторно. Ему хватало настоящих ран.

Но мысль уже не уходила. Он хотел, чтобы чужая сила принимала вещь за него. Если она действительно становилась похожа — где кончалась приманка и начинался ещё один якорь?

Кровавый диск из Дорнбаха всё ещё лежал отдельно. Маттиас достал его, сравнил с новым и убрал обратно. Смешивать две попытки он не собирался.

Почти месяц ушёл на чистую заготовку. Теперь требовалось решить, ради чего он всё это делал.

⁂

На столе лежали новый диск и дорожный амулет Света.

Маттиас заранее оставил в схеме место, которое можно было стереть одним движением. Проверил, что рукав не зацепит лампу. Отодвинул тетрадь подальше.

Слабую тягу он научился создавать над животными. Сейчас собирался направить поиск на собственное соответствие. Не на душу — во всяком случае, так он понимал то, что рисовал.

Уверенности от этой оговорки не прибавлялось.

Он сел. Послушал ручей за стеной.

Если сейчас что-нибудь пойдёт не так, позвать будет некого.

Маттиас положил левую руку рядом с амулетом, правой коснулся знака.

Сначала возникло только знакомое усилие, которым он питал схему. Затем появилось направление — к нему самому. Слабое, но от этого не менее неприятное. Маттиас перестал дышать и заставил себя сделать вдох.

Подвинул диск на приготовленное место.

Ощущение раздвоилось.

Не исчезло. Не ушло целиком в глину. Какое-то время Маттиас чувствовал оба направления и не понимал, различает ли их на самом деле или просто слишком хочет различить.

Он прибавил совсем немного.

Тяга снова пришлась на него. Под рёбрами сжалось; рука уже двинулась к разрыву в схеме.

И тогда натяжение сместилось.

В диск.

Маттиас застыл. На глине появилась тонкая трещина, протянулась от края к середине. Он услышал сухой щелчок.

Диск раскололся.

Маттиас стёр приготовленную линию. Слишком резко: смахнул одну половинку на пол. Лампа качнулась, но устояла.

Тишина.

Он сидел, прижав ладонь к амулету. Прислушивался к себе. Дышал. Вспоминал собственное имя, дорогу к сторожке, разговор с Герольдом.

Всё помнил.

— Маттиас Керн, — произнёс он.

Голос звучал обычно.

Он поднял обломок с пола. Тот был тёплым. Или нагрелся от пальцев — теперь уже не проверить.

Остаточный отклик едва различался. Вещь, которую он месяц учился не забывать, снова стала почти обычной глиной.

Маттиас сел и впервые за всё утро позволил себе выдохнуть до конца.

Получилось.

Не так чисто, как он хотел. Но слабое воздействие ушло с него на диск, а после разрушения прекратилось. Ничего похожего на удержание он сейчас не чувствовал.

Он записал это, пока помнил. Потом перечитал.

Глина треснула от его собственной жалкой тяги.

Под монастырём сила была другой. Она могла сразу отличить его от подделки. Могла разбить приманку и успеть схватить следом то, что осталось без защиты.

Маттиас положил обе половинки рядом с журналом.

— Мало.

Он всё ещё радовался. Именно поэтому слово пришлось произнести вслух.

----------