ПРОЛОГ

В квартире пахло стиркой и вчерашним борщом — пригорелым, с кислым послевкусием капусты, пропитанным дымом от соседей наверху. Мужчина лет сорока, неаккуратно побритый, сидел на разбитом диване, обтянутом клеёнкой, чьи трещины жалились холодом от батарей, работающих вполсилы. Квадратный старенький телевизор "Рубин" жужжал на тумбочке, зернистый чёрно-белый экран словно размывался в серой пыли, оседавшей на всё вокруг. Из окна просачивался гул двора: бабки гремели сумками с дефицитными консервными банками, дети кричали в подворотне, а где-то вдали проезжал грузовик с заводским шумом. Часы на стене — те, что отец привёз когда-то из деревни, — тикали медленно, но метко, напоминая о каждом потерянном дне.

Элиас поднялся с дивана, дрожащими руками поправляя орден на потрёпанной форме — «Звезда Серой Победы», как насмешка над героями вроде него, тех, кого комиссовали с войны, назвав «героем». Казалось это было вчера. Его заставили сменить имя с Эдуарда на Элиас, чтобы влиться в общество. Тогда Красианская Республика имела негативную репутацию как агрессоров, что за границей большинству стран не нравилось. Палец-культя ныла, как в той траншее, где потерял его; он размял её здоровой рукой, чувствуя шероховатость шрама. Он медленно надел черные перчатки, чтобы скрыть свой шрам. В его голове стоял вечный гул, взрывы снарядов. Его зависимое тело не получало порции Азурмы неделями — делался второй детокс после фронта, но тело протестовало: дрожь в веках, видения оседали на стенах, как плесень. Он смотрел в телевизор, чтобы заглушить голоса внутри — мёртвых товарищей, семьи из Цоковинки, которая почернела от магической артиллерии. Он опустился на диван, закрыв орден на груди рукой.

Экран мигнул, и началась эта ежедневная пропаганда. Реклама от Правительства; голос диктора прорывался сквозь помехи, как сквозь завалы бетона.

Телевизионный Экран показывал зернообразное изображение, серые промышленные заводы. Картинка сменилась на логотип: Серый щит с золотым молотом. Голос Диктора начал вещать. Он был строгим, низким, с эхом от пустых стен квартиры, как приказ с выше:

«Товарищи! Поздравляем с десятилетием окончания Великой Цветной Войны! Под мудрым руководством Магистрата наши войска сломили врага, вернув мир и порядок на территорию нашей республики. Перед лицом опасности, смерти и голода — граждане Красианской Республики противостояли общему врагу. Азурма была нашим оружием в битвах — и сегодня она остаётся гарантом процветания!»

На экране начался монтаж победных парадов: солдаты шагали равномерными линейками, красные флаги развевались. Диктор замолкает на секунду, пока камера показывает символ победы — разбитый имперский флаг.

«Что такое Азурма? Это тщательно сбалансированная формула, состоящая из натуральных растительных экстрактов (таких как целебные травы наших равнин) и синтетических компонентов (чистой минеральной базы для стабильности). Все по ГОСТу, товарищи! Азурма активирует ваши внутренние резервы, позволяя достичь пиков концентрации и мастерства в повседневных и экстремальных ситуациях. Без лишней боли, без побочных эффектов — только польза!»

На экране вспыхнула черно-белая рябь. Звук и картинка перекрылись белой пеленой. Элиас подошел к телевизору и стукнул по нему кулаком. Паркет скрипел под его ногами, как старые кости, а обои — те, что остались от прежних жильцов, — отставали полосками, обнажая мокрые стены. Резко после удара все пришло в норму.

«Свойства Азурмы? Она повышает эффективность работы: инженеры конструируют быстрее, солдаты реагируют решительнее, маги достигают высот вдохновения. Польза для всех: Азурма делает нашу республику сильнее, наших людей — терпеливее, а нашу магию — передовой! Не ждите — будущее начнётся сегодня!»

«И что говорят эксперты? Девять из десяти магов Красианской Республики рекомендуют Азурму как незаменимый инструмент модернизации! Доверяйте науке, товарищи.»

«Азурма — за мощь и прогресс! И не упустите: Приглашаем всех на торжественный концерт в честь десятилетия Победы в Большом Театре Республики! 15 мая, 19:00. Маги и солдаты прошлого, присоединяйтесь к празднику мира — вход свободный для героев и граждан! Азурма обеспечит ваш праздник незабываемым!»

На экране текст с инструкциями по получению и использованию Азурмы через распределители, а также деталями концерта (Адрес, Время). Пока телевизор тихо гудел и мерцал, словно галлюцинация, на фоне играл симфонический марш победы, эхо которого разносился по пустой квартире. Телевизор погас.

Реклама кончилась. Экран потемнел, отражая только его лицо — усталое, с неаккуратно бритой щетиной и шрамом через бровь. Он потёр кулак по ордену — медь холодная, как снег в той деревне. «Десять лет мира... Лжецы, все вы лжецы. Никто не верит в эту победу.». Живот резко скрутило и Элиаса затошнило, — тяга к Азурме, как в те дни в академии, когда душа рвалась в цветных видениях. Палец дёрнулся, словно по команде: вспомнил, как кололся на фронте, мышцы раскалывались, язык немел от крика. Он встал, тихо скрипнув паркетом, и подошёл к окну. Двор был серым, как всегда. Он тихо прошептал что-то, чувствуя дрожь в руках. Война не кончилась. Она только начиналась заново, в его голове. Он открыл окно, достал и закурил последнюю сигарету. Пламя зажигалки осветило на мгновение его изможденное лицо. Сделав несколько затяжек, он потушил окурок о подоконник и швырнул его в дворовую темноту. Он быстро оделся, накинул фуражку и, погасив свет покинул квартиру.

ГЛАВА 1, КОНЦЕРТ

Я трясся в изношенном трамвае номер тридцать один, опираясь на стену всем весом — руки и ноги налились ватой, отказываясь функционировать. Каждая кочка отдавалась болью в теле, словно нарочно напоминая о старых ранах. Форма старой войны на мне, потрёпанная, пыльный китель с орденом «Звезды Серой Победы» на груди, фуражка на голове, а на плечах капитанские погоны. Военный билет и паспорт в кармане. Кондукторша подошла и хмуро посмотрела на меня. Женщина, лет сорока, даже старше меня, ширококостная, довольная, в чистой одежке, в новом пальто.

— Ваш билет? — цинично, сверху вниз смотрела женщина на меня. Я медленно протянул ей военный билет, подтверждающий льготный проезд. В ее глазах виделось призрение, что она считает подобных мне — «сломанными», калеки, а не герои. — Капитан, да какая тебе льгота? Себя видел? Весь грязный, раненный, да наверное еще и пьян! Билет платный или выходи. Семьдесят копеек.

Я был поражен. Цена резко повысилась на двадцать копеек. Еще неделю назад было пятьдесят! Я медленно протянул последние кровные, оплатив проезд.

«Ничего... Не поем неделю-вторую...» — пронеслось в голове. «Я же герой республики, а плату за трамвай потянуть не могу. Просто забыли о нас...».

Голова пошла кругом, мышцы дергались, словно открывались старые шрамы. Я медленно упал на дальнюю скамейку и прикрыл глаза на пару минут. В голове всплыли те страшные, болезненные слова. Я тогда вернулся из-за границы после обучения... И сразу.

Приказ №9, старое письмо, всплыло перед глазами. Каждый символ, каждая черточку я не мог забыть. Я помнил его идеально: Мобилизация Ресурсов для Цветной Войны.

«Магистрат Красианской Республики объявляет общую мобилизацию. Все военнообязанные маги академий, независимо от возраста и уровня детокса, прошедшие базовый курс обучения, призываются на фронт Цветной Войны против Вестигской Империи. Вы — будущее страны! Азурма обеспечит вашу силу. Служба — обязанность каждого мужчины для укрепления республики. Маги — вперёд, за Родину! Солдаты — поддерживайте их огнём. Война — вечный путь для защиты родных. Товарищи, за родину!»

Заканчивается пропагандистским слоганом: «Ни шагу назад — только вперёд в светлую победу, светлое будущее!»

Я открыл глаза. Я помнил свой первый день мобилизации — толпа однокашников, очередная инъекция Азурмы в казармах, боль, что невозможно описать словами, что ломала каждого изнутри. Мышцы рвались, душа вырывалась. Словно что-то внутри желало покинуть бренное тело и ты наблюдал со стороны, свое же израненное тело. Травма, что смешивается с настоящим: тошнота усиливается, ноги тряслись как не в себя.

Затем дверь открывается — входит ребёнок, совсем маленький, с бабушкой. Ее лицо было покрыто старческими морщинами, лицо уставшее, но веяло ароматом старости, той самой близкой. Ребёнок сияет, забегая в трамвай: «Бабушка, подожди! Когда вырасту, стану магом! Буду служить республике, как в плакатах! Азурма сделает меня сильным! Я защищу вас с дедушкой!»

Бабушка грустно улыбается, но я видел в её глазах страх, печаль. Она лично видела ужасы войны.

«Еще один... Кричит о войне как о празднике. Что станет героем, спасёт всех. А я помню, что она делает с этой мечтой. Я сам был таким в его возрасте».

Ребёнок быстро замечает орден на моей груди, и весело машет своей тоненькой ручкой: «Вы герой! Расскажите, как это?!» — но я лишь молчал, голос товарищей проносился в моей голове. Молчал, смотрел в окно — дождь стекает, как слёзы.

«Держись, лейтенант!» — кричал мой командир, когда Цоковинку бомбили из имперских артиллерий. А я не мог стоять, я был еще зелен. Я боялся. Я тогда впал в безумие, все громыхало и тряслось перед глазами. А совсем рядом — мой дом. А я стою здесь, воюю с врагом. А где-то там... Пылал родительский дом.

Дождь стучал по окну трамвая, смешиваясь с моими холодными слезами. Еду и вспоминаю. Зачем ехать? Зачем вспоминать? Никто не жаждет видеть калеку на концерте. О нас забыли. Но я ехал...

Когда трамвай подъехал к остановке театр, я последний раз окинул взглядом трамвай. Мальчик все также сидел с бабушкой. Я медленно подошел к нему и положив руку ему на плечо, тихо прошептал:

— Парень... Война — это не праздник и не радость, и не повод защитить родных. Это то, что разрушает душу и тело. Если хочешь защитить бабушку с дедушкой — просто будь рядом с ними и помогай. Тогда и будешь настоящим героем.

Я вышел из трамвая и посмотрел прямо перед собой.

Театр — неоклассический монстр, высокие колонны и флаги развеваются на его крыше. Я медленно вошел в здание. Внутри стояла сильная вонь плесени, сырости и старости. На сцене гремел гимн «Красный Марш Серой Победы». В углу зрительного зала, в самом дальнем, сидела пара десятков мужчин и женщин в потрепанных униформах. Всего пару из них были похожи на людей. Я начал идти вперед, прежде чем меня остановил охранник.

— Садитесь там, чтобы не портить представление зрителям, — произнес охранник, указывая на угол зала с маленькой группкой ветеранов. Зал был серый, но на сцене вспыхивали разноцветные огни кадетов магической академии. Яркие вспышки, волна энергии, сила. Магия, которая была создана для войны — использовалась для обычного шоу.

«Сплошной цирк... Кадеты академии, а тратят свое здоровье на это» — подумал я, садясь на свободное место. Кресло было хлипкое, старое. Оно скрипнуло под моим весом, а подлокотники едва не отвалились. Академовцы выпускали языки пламени из рук, что обретали форму дракона. Зрители охали и ахали, хлопали и смеялись. Но... Наша мертвая труппка из двадцати ветеранов лишь с ужасом смотрели на языки пламени. Магия для нас была средством убийства, орудием, разрушением.

Через пару минут к нашей группе подходит мужчина за тридцать, огневолосый с редкой сединой. Его я узнаю из тысячи и миллионов. Иван Краснейко, Ванька или просто красный. Мы служили с ним плечом к плечу в магической пехоте: окопы под огнём артиллерии, где магия поддерживалась лишь с помощью Азурмы. Иван — здоровяк, но с огромным шрамом на щеке, полученный при обмене очередью.

— Эдуард, Тихонов! Ты жив! Смотри, мы оба здесь — лейтенант и сержант, как в старые добрые. Помнишь тот окоп в Цоковинке? Мы держались вместе, пекли картошку в грязи! А сейчас ты уже капитан! А я всего лишь младший лейтенант, — его тяжелое, суровое лицо в один миг стало мягче. Я встал, чтобы обнять своего боевого товарища. Для меня — этот человек был ориентиром, поддержкой.

Иван присел рядом, тяжело постанывая.

— Слушай, Эдуард, по секрету скажу. Но ты никому... — он аккуратно наклонился над моим ухом, прикрыв наш разговор от других рукой. — Говорят, Империя снова готовит нападение. Брат мой, Вовка то, связи имеет. Говорит, магистрат приказ готовит о мобилизации.

Я просто молчал — Я не желал даже думать о том, что война начнется вновь. Иван с болью вспоминал атаки врагов, всю ту боль, яркие огни магии, существ, что были призваны Вестигской империей. Наш с ним подвиг, как мы до последнего дома держали оборону, пока не прибыло подкрепление. Здесь на концерте Иван возмущён:

— Мы герои, а нас сунули в угол, как мусор. Мы отдали все что у нас тогда было. А сейчас... Марию помнишь? Она тогда получила осколочное ранение, заражение крови... Ампутация ног, глаз... Но она даже так продолжает свое дело — медсестрой сначала работала, не зря же санитаром была. А сейчас... Преподает в одном колледже. Прийти не смогла... Сил нет.

Концерт все продолжался: Кадеты в мундирах академии исполняют программы, магические салюты, призыв разных существ из магического мира и постановка сражений; речи о «бесконечной войне во благо республики». Толпа аплодировала, но я и Иван обменивались саркастическими взглядами. После, в завершении концерта — парад кадетов. Со сцены спустился молодой парень, немного азиатской наружности, лет восемнадцати.

Парень, высокий, статный, геройской наружности медленно подошел к нашей маленькой кучке.

— Вы же герои Цветной Войны, вы, именно вы сделали республику великой. Спасибо вам за все. Я Рамазан, можно просто Рамаз, — парень медленно опустился на колени, не боясь запачкать свою чистую, выглаженную форму, лишь бы смотреть нам в глаза. — Благодаря вашему подвигу мы живы, я хочу быть похожим на вас, чтобы защитить республику!

Иван тяжело встал, хромая на одну ногу. Вместо левой ноги, он опирался на ржавый металлический протез. Он тяжело вздохнул, прежде чем начать говорить:

— Парень, спасибо конечно... Но какие мы герои? Мы сидим в грязи, Азурма продолжает разрушать наше тело, без возможности перестать использовать ее. Запомни парень, если жизнь дорога — даже не думай идти на войну. Беги!

Рамазан тяжело со слезами осмотрел группу ветеранов. Одни были без ног, рук, другие слепы на оба глаза, махали руками пытаясь увидеть мир. От кого-то осталось лишь на голове на торсе, в чьих жилах не текла жизнь. У каждого в глазах читалась боль, которую не способны понять обычные люди. У каждого на глазах текли слезы, что жгли, разрушали их раз за разом, капля по капле.

— Спасибо, щенок. Но беги отсюда, брось эту идею. Мы хотели... Нет, мы хотим, чтобы война кончилась на нас. Меня зовут Эдуард Тихонов. Не дай Бог, снова начать этот хаос, — я знал, что должен был сказать. Не должны такие дети воевать. Рамазан с шоком и слезами на глазах отошел от нас.

Ветераны жмутся, плачут. Каждый вспомнил то, что должно быть забыто. Иван лишь крепко обнял меня.

— Ты прав, брат. Но они не слушают... Они слепее нас. Обязательно еще соберемся, пропустим по баночке хмельного!

Мы покинули театр.

Вернувшись домой, я небрежно скинул фуражку на тумбу возле входной двери. Я включил телевизор и упал на диван.

чёрно-белый экран после недолгой ряби заморгал новостями. «Авария на трамвайной линии. Машина врезалась в вагон №47. Жертвы...»

После нескольких минут я ужаснулся, услышав знакомое имя.

«Иван Краснейко, ветеран Цветной Войны, известный подвигом в окопах Цоковинки удерживал позицию плечом к плечу с лейтенантом Эдуардом Тихоновым Васильевичем»

Из моей руки резко выпала кружка чая, с хлопком разбившись об пол. Я рванул орден с груди, оторвав кусок мундира, и что есть силы швырнул его в запотевшее окно. Я кричал и плакал, упав на колени. В груди раздавалась резкая боль, а голове повторялись крики, образы отца и матери. Я видел перед собой каждого товарища. Те молодые мальчишки, что не вернулись с поля. Из телевизора диктор произнес зловещие слова:

«Товарищи граждане, Магистрат объявил о приказе №12...».

Перед моими глазами все окрасилось кроваво-алым, стены ходили ходуном, а я чувствовал как душу и тело рвали на части.

— Нужна... Азурма, — протянул я руку к столику, прежде чем потерять сознание. Дождь барабанил алым по стеклу.

Утро втискивалось в комнату как заводской дым — серое, безликое, с привкусом ржавчины на языке. Я открыл глаза и сразу все осознал: опять. Комната выглядела как после обстрела танками. Пыльные лучи солнца пробивались сквозь запачканные черной сажей шторами окна, освещая хаос на полу. Пустая игла для Азурмы валялась в луже засохшей крови рядом с батареей — её игла искрилась под светом, как осколок стекла, ещё тёплый от вчерашней инъекции. Рядом — горка пустых банок пива, одна перевёрнутая, несколько поставлены башней. Одежда разбросана в беспорядке: брюки на люстре, рубашка на телевизоре, один носок под столом, а другой оказался в открытом холодильнике. Мебель сдвинута, словно кто-то устроил драку с тенями. Шкаф все еще медленно качался, стул перевернут и без одной ножки, а на журнальном столике — пустая бутылка более крепкого алкоголя, которую я даже не помнил, как открыл. Снова это. Чёртова зависимость приводит комнату к апокалипсису.

Я сел, опираясь на локти, и посмотрел на свои руки. Вены на предплечья вспухли, как реки — ярко-красные, пульсирующие, просвечивающие сквозь кожу, словно бегали под кожей, как артерии, которые вот-вот прорвутся. Они излучали легкий свет. Сердце колотилось бешено, как двигатель старого танка, — раздавалось в ушах, эхом отдавало в рёбрах. Но тело... тело было странным. Я потерял практически все ощущения — будто я завис в воздухе, лёгкий, как перо в вакууме. И в то же время невероятная подвижность: мышцы отзывались мгновенно. Было видно каждое волокно мышц. Но не было усталости, не было лимита, что всегда было чуждо Азурме у магов. Она усиливала разум, переносила духовное тело, но никогда не усиливала тело. Что за херня? Это не Азурма. Точнее... Не только ее влияние.

Это... Частица? Ощущение резануло по сердцу — как будто стеклянный шип воткнулся туда, сначала остро, а потом словно разрывалось на множество частей. С каждым ударом боль усиливалась в миллион раз и врастал все глубже. Раньше такого не было. Раньше Азурма была просто кайфом, разрушающим, но манящим. Боль была удушающей, зависимостью, что цеплялась за душу. А теперь — это.

Я моргнул, и реальность поплыла. Мир потерял краску. Почти все. Я посмотрел в зеркало. Радужка горела рубиновым огнём, как разбитые зеркала, отражающие кровь. Вены возле глаз вспухли сильнее, чем на руках — сеть алых жилок, как трещины в фарфоре, пульсировала под веками. Мир немного замедлился:

предметы вокруг двигались чуть медленнее, важные вещи — письмо на столе. Я мог спокойно увидеть его содержание, не открывая его. Это был счет за электричество. Посмотрев на пустые красные банки пива, я увидел их состав, эффект, процент спирта в моем теле... Это была моя сила — «познание». Раньше познание не было столь сильным, оно помогало находить слабые места... И то не всегда. Я видел скрытое, а мир казался для меня более медленным. Даже медленнее, чем тогда, на войне. Резко голову накрыло волной боли.

галлюцинации, шепоты мёртвых товарищей, родителей, но добавилось что-то новое — на лбу. Рог? Я потянулся рукой и нащупал его: твёрдый, кератиновый выступ, вылезший пока я спал, как у животного из магического мира. Кожа вокруг почернела, потрескалась, как обожжённая земля. Я чувствовал как концентрация Азурмы убывала, и рог начал втягиваться обратно. Хруст — мокрый, смачный, резкий, как кость под месивом, — раздался в голове. Боль хлестнула раскалённым железом: нервы шипели, кожа сжималась, словно сдирали слой за слоем. Я не мог сдержать крик. Я чувствовал, как мои голосовые связки были готовы порваться. Сжав кулаки — культя без пальца дрожала. Через пару минут лоб стал гладким, кожа обычной — серой, бледной, но без следов. Только воспоминание о хрусте и боли осталось жечь. Пот и слезы падали на паркет. Я пытался сдержать позыв, но желчь покинула мой желудок.

Агония прервалась стуком в дверь. Громкий, настойчивый, как призыв к бойцу. Я едва смог встать с пола — тело было слишком легкое, чем когда-либо, а мир перед глазами крутило. Я подошёл к двери, шатаясь только от остаточной боли. Мир всё ещё был замедленным, в красных оттенках: косяк двери пульсировал алым, ручка казалась куском мяса. Я открыл, и на коврике лежало письмо. Серая бумага, толстая, официальная, как картон из архива. Но чернила — ядрёно красные, как кровь из свежей раны. Повестка.

«Эдуард Тихонов Васильевич, по приказу №12, вы должны явиться в военкомат №13 Красианской Республики для медицинского освидетельствования и мобилизации».

В тот же момент телевизор в комнате ожил сам собой — старый ящик на тумбочке, включённый на единственный, государственный канал. Экран замерцал, зернистой чёрно-белой картинкой, и голос диктора загремел:

«По приказу №12 Магистрата, все граждане Красианской Республики мужского пола в возрасте от 18 до 50 лет, ранее проходившие службу или имеющие базовый уровень прохождения обучения, подлежат повторной мобилизации. В связи с эскалацией угрозы со стороны Вестигской Империи и проникновениями магического мира, республике требуются герои. Медицинское освидетельствование состоится в ближайшие 48 часов. Лояльность — наш долг!»

Телевизор фыркнул и погас. Я стоял, сжимая повестку в руке, а в горле собрался ком. Я смотрел и смотрел на красные буквы. Опять. Они не остановятся. Сердце кололо осколком, глаза горели, а мир пульсировал алым.

Я порвал бумагу, заорал во все горло. Одного удара хватило чтобы разбить стол. Я тяжело дышал, когда алые капли капали с костяшек кулаков. Я быстро оделся и покинул квартиру. Столица встретила меня серым угаром Красиана, а впереди, через пять кварталов, ждал военкомат №13. Повестка была порвана, но долг — нет. Я шёл, чувствуя, как время вокруг меня было замедленно. Азурма еще не выветрилась, поэтому я замечал каждую мельчайшую деталь.

«Тогда... В окопе, когда впервые пробудилась моя собственная сила... Было ужасно больно.» — пронеслось в голове, задумавшись. И в правду. Тогда поддержание хотя бы секунды данной способности вызывало кровотечение из глаз, носа... Позже конечно дошло до пяти секунд непрерывно без вреда. Но... Чтобы не было никакого вреда сейчас... Хотя дозировка одна и та же.

Я подошел к зданию военкомата. Старое, потресканное, едва на нем есть живое место. Я легким движением открыл металлическую дверь военкомата. Дверь едва не слетела с петель под моей силой — возможно, очередным побочным эффектом Азурмы — поддалась как бумажная. Дверь скрипнула, и в лицо мне ударил запах: типичный для казённых мест — устоявшийся дым табака, дешёвого одеколона, пропитанной потом бумаги. Здание внутри было серым: потрескавшиеся стены, исписанные объявлениями о лояльности и призывах на службу «Подпиши контракт! Подъемные выплаты от...», ряды металлических стульев с продавленным дерматином и столы, заваленные стопками бумаг и штампами. Люди толпились в коридорах — мужчины всех возрастов, от юнцов с паникой в глазах до ветеранов вроде меня, сутулых и с пустым взглядом. Кто-то кашлял в кулак, другие бормотали себе под нос, крутя медали. Я встал в очереди к стойке регистрации, чувствуя, как замедленный мир всё ещё пульсировал вокруг: часы на стене тикали медленно, как пульс раненого, а красные чернила штампов казались живыми, текущими по бумаге. Но резко мир вернулся к нормальному течению времени.

— Следующий! — прогремел женский гнусавый протяжный голос из окошка. Я подошёл, видя перед глазами разные образы: фамилии вокруг меня двигались как в замедленной съёмке, составы документов. Я знал имя каждого человека в данном помещении. Женщина за стойкой, с лицом как у жизни, смятой бумагой, уставилась на меня сквозь очки. — Нуууу? Долго ждать?

Я не понимал чего она хочет от меня и почесав затылок, я попытался собраться.

Повестку, военный билет и паспорт, — недовольно буркнула она, не поднимая глаз. Она повернулась к коллеге, недовольно обсуждая что-то. Но я слышал все идеально.

«Как же я устала, Свет. Только начало дня, а уже терпеть не могу.» — тихо прошипела она подружке.

"У меня нет повестки," — солгал я почти автоматически. Повестка была порвана, но я знал, что долг — не порвёшь. Я протянул военный билет, но паспорт давать не собирался.

— Меня зовут Эдуард Тихонов Васильевич. Капитан магической пехоты, комиссованный после ранения. Орден героя. Тут должна быть ошибка — я уже отслужил. В билете все написано, — твердо офицерским голосом сказал я.

Она нахмурилась, но стукнула по клавишам пишущей машинки с грохотом, похожим на автоматную очередь.

— Подождите. Света! Позови Михалыча! — крикнула она, и через пару минут появился майор — коренастый тип с усами как щёткой, форма усыпанная орденами, но лицо с рубцами от Азурмы, как у меня. Он вывел меня в боковую комнату для комиссии, где ждал врач — худощавый, с глазами, скрытыми за дымом сигареты.

Врач быстро окинул взглядом и кивнул. Через пару минут он чиркнул пару слов в моем деле и отложил его. Я четко видел: «Годен».

— Тааак... Товарищ Тихонов, — прорычал майор. — Мы знаем твою историю. Герой Цоковинки, лейтенант что дошел до звания капитана. Но приказ №12 касается всех. Вестигская сволочь лезет куда не следует, а ты, товарищ, опытный. Твои способности и знания нужны республике. Ты нужен нам.

Майор развалился в кресле, закинув сапоги на стол. Небольшая грязь упала на маленький листок.

— Буду честен, капитан. Светлое будущее, Тихонов, для тебя уже отменили, — он потянулся к сигаре, прикурив. — Но есть кое-что получше. Шанс снова поставить их всех на колени. Тех, кто сжёг Цоковинку. Тебе разве не хочется посмотреть, как они горят?

Я сжал кулаки, чувствуя, как вены на руках вспыхнули красным, а мир остановился на секунду — я слышал всё идеально, слишком идеально, познание шептало все сокрытое, разбирая его слова на фразы, буквы, черточки, интонации и даже биение сердца под формой. Документы на столе всплыли в сознании: «годен с оговорками», строчки о моей зависимости, но с пометкой «огромный потенциал. Авангард.». Боль в груди вернулась — шип из воспоминаний: окопы под Вестигой, крики и слезы товарищей, рёв магической артиллерии над Цоковинкой.

«Они зовут меня героем, а сами сломали меня» — подумал я, и культя пальца дёрнулась, мстительный огонь, который я давил годами.

— Способности? — прорычал я, голос хриплый от желчи. — У меня не осталось ничего, я давно сломан. Азурма тянет меня, рвет на маленькие куски. Я видел, как солдаты сходят с ума от галлюцинаций, как я едва не разнёс свой взвод на войне! Комиссовали по делу — я угроза. А сейчас вы снова призываете меня?! — я не мог сдержать гнев. Я ударил по столу, расколов его как льдину. Пар так и рвался из моего рта, а глаза выражали желание крови.

Майор поднялся и подошел ближе, его дыхание пахло дешёвым табаком и спиртом.

Я молчал. Глаза его, горящие рубиновым огнём, были неподвижны.

— Не хочешь мстить? — майор спокойно выдохнул дым. — Ну что ж. Тогда — долг. У тебя их два: перед республикой и перед могилой твоих родителей. Второй ты можешь проигнорировать. Первый — нет. Выбирай.

Он достал сигару, немного покрутив ее в руках, положил себе в рот.

Майор наклонился вперёд, и в его глазах на секунду мелькнуло нечто настоящее, хищное.

— Выбора, Тихонов, у тебя и не было. Просто ты до сих пор этого не понял. Подпиши. И сохрани хоть тень достоинства. Или не подписывай. Для нас разницы нет.

Врач встал, его лицо — маска бесстрастия, сигарета тлела в углу рта, как тлеющий фитиль. Он медленно покинул кабинет, чтобы отнести дело.

— Капитан Тихонов, под ваше командование будет назначена рота из 150 человек, входящая в 47-й батальон магической пехоты. Служите во славу Республики.

Поезд трясся по рельсам, как старая кляча под плетью, скрипя и стоня на каждом стыке. Я сидел в углу вагона третьего класса, прислонившись к грязному окну головой, курил последнюю сигарету из пачки, что купил на вокзале за копейки. Дым витал в воздухе, серый и горький, как весь этот мир, — как напоминание о тех днях, когда мы курили в окопах под Цоковинкой, пряча огонек от вестигских разведчиков. Руки дрожали слегка, но не от холода, а от внутренней бури. Азурма полностью выветрилась за эту долгую дорогу — её следы, успокаивающий жар в венах, исчезли, оставив тело ноющим, как после удара палкой. Мышцы ныли, словно голодные звери, требующие корма; кожа чесалась сыпью, красной и воспалённой, а нервные тики дёргали веки — глаз напрягался, ища хоть что-то, чтобы отвлечься. Я уставился в окно, где мелькали пейзажи, серые и бесконечные, как пропагандистские плакаты о «светлом будущем».

Первый пейзаж за окном — равнина, пыльная и безжизненная, с редкими фабричными трубами, выпускающими дым, как дыхание умирающего гиганта. Вдали — остатки мельницы, разрушенной временем, её стены обросли плющом, а в руинах копошились вороны. В этой одиноко стоящей мельнице, я видел себя маленького, Эдуарда, чужой среди своих в другой стране. Второй — лес, чахлый, с кривыми деревами, словно из слёз матерей, потерявших сыновей в войне. Деревья напоминали фигуры солдат — согнувшихся, искалеченных, обгорелых.

Один парень в вагоне, моложе меня, лет восемнадцати, с детским лицом и красными от недосыпа глазами, бормотал про долг родине, глядя на плакат в вагоне, где маги в ярких цветах улыбались. Я отвернулся, чувствуя тошноту.

Поезд дернулся, и письмо прибыло — курьер, мальчишка в форме, сунул конверт в мою руку и через несколько секунд тут же побежал дальше. Я развернул его, не ожидая ничего хорошего. «Товарищ Капитан Тихонов, вам дается полная свобода в действиях для подготовки солдат. У вас две недели до начала военных действий. Ускоренная подготовка — республике нужны готовые бойцы. Подпись: Магистрат».

Бумага казалась живой, красные чернила пульсировали, как вены на моём теле. Две недели. И потом — мясорубка. Я скомкал письмо, и открыв окно, выкинул его. Но слова впились в череп: «Две недели... Что за это время можно успеть?» — тики усилились — глаз дёрнулся, ища отвлечения, пальцы чесались, словно хотели впрыснуть дозу. Симптомы отмены возвращались волнами: видения, где лица мертвых товарищей плыли в дыму.

Третий пейзаж за окном — самый жуткий. Это была старая фронтовая линия из первой Цветной войны. Когда-то здесь была маленькая деревушка, а теперь... Земля мертва, пронизана проникновением магического мира: чёрная, спекшаяся, как струп, с трещинами, из которых сочился красный пар — остатки существ, что мы вызывали, а потом уничтожали. Деревья скрючены, как жертвенные дары, а в небе висел туман, алый и чужой, напоминающий глаза самой Сущности в Маске. Многие здесь потеряли себя, родителей, братьев и сестер. Артиллерии ревели, Азурма текла по венам солдат, давая силу, но рвя душу. Палец-культя ныла, и я напряг пальцы здоровой руки, чтобы не сорваться. Мир снаружи казался иллюзией — серый, но с вкраплениями цвета.

Наконец, поезд со скрипом тормозов остановился — станция Заковинка, грязная деревушка, где война оставила шрамы. Я вышел, фуражка на голове, капитанские погоны топорщились на изношенном кителе. Военная часть — старая крепость дореволюционных войн, переоборудованная наспех: каменные стены с трещинами, крыша из досок, прибитых гвоздями, окна забитые мешками с песком. Условия ужасны — казармы воняют сыростью и мочой, матрасы соломенные и кишащие клопами, столовая с едой, что едва можно жрать. Я шёл по дворику, сапоги хрустели по гравию, когда раздался сигнал построения. Солдаты выстроились — сотня зелёных парней, восемнадцати лет, с детскими лицами, щеками без щетины и глазами полными страха. Униформа не по размеру: рукава болтаются, штаны слишком длинны, боты стоптаны, как после марша. Старшие офицеры — лейтенанты и старшие лейтенанты — стояли рядом, но выглядели не лучше: одни с тиками от Азурмы, другие с шрамами, но дисциплина в глазах виднелась сразу. И вот появился он — Рамазан, — высокий, статный, с азиатскими чертами, в чистой форме, как кадет академии. Его глаза сияли идеализмом, пока он салютовал мне, как старшему. Всего восемнадцать лет парню, а уже младший лейтенант. Вот значит академовец, знак отличия.

«Сука... Говорил же ему, не идти на войну. Но нет же, не послушал» — я лишь кивнул и пошел дальше.

После построения ко мне подошёл единственный майор — коренастый, низкорослый, с длинными французскими усами, а пахло от него перегаром сигар. Он окинул взглядом роту, потом меня — трясущегося от ломки, и кивнул.

— Капитан Тихонов, вы самый старший здесь. Офицеры и рядовые под вашим командованием, сержанты, прапорщики, лейтенанты — все слушают вас. Готовьте этих щенков. Через две недели бойцы должны быть в боевой готовности. Я уезжаю по делам — генерал зовёт. Действуйте свободно, по своему усмотрению. Республика нуждается в бойцах.

Он отсалютовал, сел в грязный джип и уехал, подняв облако пыли. Я остался стоять, глядя на роту — этих мальчишек, что пахли ещё молоком, а не порохом.

Я шагнул вперёд, выпрямив спину, хоть тело ныло. Голос вышел хриплый, резкий — как от криков в окопах. Четкий, без пауз, прямой, как удар лопатой.

— Не все из вас вернутся с поля боя. Многие останутся там, где сука-Вестигия бомбит города, деревни, как мою деревню. Это не игры, не мультики и не картинки из плакатов. Я видел, как товарищи таяли в цветных взрывах, как от них оставались одни кости, как Азурма жгла изнутри. Вы спрашиваете, как жить? Я скажу: я приказываю — вы делаете.

Один парень в строю — Алексей, с штанами на несколько размеров больше, с детским лицом, поднял худую руку. Лицо бледное, губы дрожат, щекастый паренёк, подал голос, тонкий, срывающийся

— Товарищ капитан... А если... если станет страшно?

Я повернулся к нему. Рука сама потянулась к кобуре, движением, отточенным до автоматизма. Холод дула уперся Алексею в лоб прежде, чем тот успел моргнуть. — Страшно? — мои губы едва шевельнулись. — Тебе уже должно быть страшно. Потому что если ты задаёшь этот вопрос здесь, там ты просто обосрёшься и умрёшь. И утянешь за собой ещё пятерых. Бойся сейчас. Чтобы потом было некогда.

Алексей замер, глаза огромные, пот капал со лба. Но он не пикнул. Я отошёл на шаг назад, убрал пистолет в кобуру — кликнули замки. Голос ровный, без злобы, только правда.

— Дисциплина — это ваш шанс выжить. Говорите ясно, без нытья. Завтра подъём в 4:30. Начнём тренировки.

Рота встала по стойке смирно, но в глазах их читался шок.

— Вольно, разойтись, — я ушёл в казарму, тело гудело, как после боя. Я плюхнулся на соломенный матрас в углу казармы офицеров — старом амбаре, где запах плесени смешивался с грязью и старым табаком.

Крыша текла, капли барабанили по ржавому ведру у двери, как метроном в голове музыканта. Карта Красианской республики висела на стене, утыканная булавками: красные — наши позиции, синие — вестигские, и фиолетовые — зоны проникновений, где магический мир просачивался сквозь трещины, как чума. Я посмотрел под свою кровать. Майор оставил там ящики с инъекторами — тонкие, как сигаретные фильтры, с бирками «Экспериментальные образцы».

«Они научатся, или сломаются. Как повезет» — Я не питал даже капли надежды на этих солдат. Азурма внутри требовала, но я сжал зубы. Я начал готовить план тренировок.

Темная, как воронье крыло, ночь накрыла небосвод. Свинцовые тучи перекрыли луну, на улице воцарился мрак.

Я лежал на соломенном матрасе, ворочаясь и недовольно постанывая. Я не мог уснуть. За стенами доносились всхлипы и приглушённые стоны — новобранцы, которых настигла первая ночь в аду. В голове звенело, тело выло, требуя дозу. Я уже почти поддался, потянувшись к ящику с «экспериментальными образцами», когда услышал тихие шаги.

— Товарищ капитан, вам не спится? — почти бесшумно подкрался ко мне Рамазан.

— Уходи, щенок, — не поворачиваясь в его сторону, твердо прошипел я. Я не желал говорить, я просто хотел покоя.

— Я не могу. После того, что вы сказали на плацу... Вы ненавидите нас? Новобранцев? Мы же просто хотим защитить Родину, — почти шепотом произнес младший лейтенант, с небольшой ноткой печали.

— Ненавидеть вас — всё равно что ненавидеть дождь. Бесполезно. Вы просто явление природы. Лавина из мяса и глупости, которую мне поручили направлять, — повернувшись к нему, немного приподнявшись с кровати, произнес я.

— Но мы же будем сражаться за одно дело! За республику!

Я полностью встал, а моя тень накрыла Рамазана, словно камень муравья.

— Республике от тебя нужна только твоя смерть, мальчик. Аккуратная, желательно героическая и желательно — подальше от глаз обывателей. Всё остальное — твои проблемы.

— Вы... вы циник, — произнес он, отступая назад, спотыкаясь об ножку стола.

Я издал негромкий, сухой звук, больше похожий на предсмертный хрип, чем на смех.

— Циник? — мой голос — скрежет ржавого железа. — Если для тебя «узнать правду», лишиться всего, что имел, и, о боже, вернуться с войны живым означает быть циником... Тогда да, младший лейтенант. Я гребаный циник.

Я сделал шаг вперед, моя статная фигура возвышалась над телом юного, еще зеленого младшего лейтенанта Рамазана.

— Я — ходячее подтверждение того, что все ваши учебники по героизму написаны дерьмом. Я выжил. Не потому что прошёл академию. Не потому что был «готов». Я не был готов! Ни один из нас не был! Мы молились, блядь, молились всем богам, в которых не верили с детства! Весь наш взвод уверовал в господа за одну ночь! Хватило одного выстрела из артиллерии! А мы молились... Молились, пока вены не начинали рваться от передоза Азурмы... потому что эта сучья жидкость не покидала наши тела. Никогда!

мой голос сорвался в леденящий шёпот, острый как бритва.

— А ты, Рамазан... ты терял родных? Видел, как их обгоревшие тела вытаскивают из-под обломков твоего же дома? Как ребенок рядом плачет, потому что его сестру разорвало на две половины?!

Возникла могильная тишина. В ушах стучала кровь, отбивая дробный, сумасшедший ритм. А Рамазан стоял, опустив голову. Когда он поднял лицо, по нему текли слёзы, но голос у него тихий и чёткий, почти бездонный.

— Мою мать убили красианские солдаты. Во время «освобождения» нашей деревни в Вестигии. Она бросилась на штык, чтобы закрыть мою сестру... Меня она спрятала в погреб. Я три дня слушал, как ваши солдаты надругались над ее телом. А когда я вышел, от нее живого места не осталось.

Он сделал шаг навстречу ко мне, и в его мокрых глазах горело не безумие, а странная, леденящая решимость.

— Она научила меня двум вещам. Ненавидеть войну. И защищать людей. Любых людей. Мою сестру, Айше, имперцы забрали в рабство, как дочь «предателей». А ваша Республика... она дала мне шанс выжить. Так что не учи меня, что такое смерть. Я знаю. Но, и Империя, и Республика — для меня всего лишь стороны, что отняли у меня всё.

Я издал лишь короткий, ядовитый смешок.

— Какой трогательный бред. Ты идёшь на нашу войну, с нашим оружием, чтобы убивать наших врагов... и несешь эту пацифистскую чушь? Скажи честно, щенок. Ты готов сегодня, прямо сейчас, вскрыть глотку вестигскому солдату? Выпустить ему кишки на грязь и смотреть, как он бьётся в конвульсиях?

Впервые, я увидел в новобранце не страх, не грусть. Его плечи были расправлены, а глаза смотрели прямо в мою душу. Не с обидой, не со злостью. Он не моргал. Лишь решительно смотрел на меня.

— Нет. Я готов умереть, чтобы прикрыть его от шквального огня. Или солдата республики. Или вот того старика, что копался тут в огороде. Тут рядом ведь деревня, вы знали? А я знаю.

Был там, помогал им, — он взял небольшую паузу, чтобы набрать воздуха в легкие. — Я здесь не для того, чтобы убивать. Я здесь для того, чтобы спасать. Не Вестигию. Не Красиану. Просто... людей. Пока такие, как вы, режут друг друга, кто-то должен таскать раненых с поля боя.

Я замер. Впервые за долгие годы кто-то по-настоящему меня шокировал. Не цинизмом, а этой чудовищной, невозможной, святой наивностью. Эта идея настолько же безумна, насколько и чиста

— Они сожрут тебя с потрохами, мальчик. Твоё доброе сердце склюют, как падаль, вороны. И ты умрёшь самым первым, пытаясь протянуть руку тому, кто откусит её по локоть, — тихо, почти с недоумением произнес я.

— Возможно. Но я умру, глядя им в глаза не как враг, а как человек. И это будет единственная победа, которая имеет для меня значение, — он лишь устало улыбался, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Предо мной уже не был зеленый офицер, что только окончил академию. Предо мной был Человек.

Он повернулся и ушел из казармы, не оборачиваясь. Его фигура казалась хрупкой, но в ней теперь была стальная решимость, которую не сломить ни мне, ни всей войне. Я был в этом уверен.

Я вышел на улицу, один, в гнетущей тишине, которую нарушал только хрип из моей собственной глотки. Я сжал культю пальца, пытаясь выдавить из себя хоть каплю привычной злобы, но находил лишь ледяную пустоту. Этот щенок... этот безумный, наивный мальчишка вонзил мне в грудь что-то острое и незнакомое.

Над плацем, на фоне угольно-чёрных туч, кружила стая ворон. Их карканье разрывало тишину — хриплое, предвещающее смерть. Весь мир сжимался в этот комок тьмы и скорби.

«Они сожрут его» — снова подумал я, глядя, как одинокая фигура растворяется в сумерках.

И тут я увидел её. Едва заметный просвет в свинцовой пелене туч. Сквозь него пробивался тусклый, холодный свет одинокой луны. Он не согревал, не обещал победы. Он просто был. Упрямый, немой, безумный — как взгляд этого мальчишки, решившего спасать людей в аду.

И я, видевший все лики войны, впервые за долгие годы почувствовал не ярость, не отчаяние, а тихий, леденящий ужас. Не перед смертью. Перед этой одинокой, проклятой, просвечивающей луной. Война неизбежна, как карканье ворон. Но в её кромешной тьме теперь был этот слабый свет. И это было страшнее любого снаряда.

«Граждане Красианской Республики.

Магистрат доводит до вашего сведения, что сегодня, восемнадцатого мая, в шесть часов утра, вооружённые формирования Вестигской Империи совершили акт неприкрытой агрессии. Войска противника, нарушив государственную границу, осуществили незаконный захват населённого пункта Вербино, нанеся тем самым ущерб территориальной целостности Республики.

Данный инцидент является звеном в цепи систематических провокаций, инициированных имперским руководством. Вестигия в очередной раз демонстрирует свою неспособность к ведению цивилизованного диалога и полное пренебрежение нормами международного права.

Силы Красианской Армии приведены в состояние повышенной боеготовности. Для нейтрализации угрозы и восстановления контроля над захваченной территорией, сформирована ударная группировка из наиболее боеспособных частей, уже находящихся в данном регионе.

Операция по ликвидации последствий вторжения начнётся в ближайшие часы.

Магистрат призывает граждан сохранять спокойствие и бдительность. Доверяйте нашей армии. Доверяйте нашей победе.

Дикторский текст подготовлен Пресс-службой Магистрата Красианской Республики.»

Утро в Заковинской крепости впивалось в глаза битым стеклом. Холодный, серый свет лился сквозь щели барака, освещая пыль, висевшую в воздухе гуще тумана. Я стоял перед ротой, вживаясь спиной в промозглую стену. Сто с лишним пар глаз, откровенно испуганных или старательно пустых, уставились на меня. Пахло потом, страхом и дешёвым мылом. Было жарко, дело близилось к лету.

— По специализациям, — мой голос прозвучал хрипло, без эмоций, как скрип ржавой двери. Я медленно протягивал последний слог, чтобы солдаты проснулись. — Стройся!

Они зашевелились, засеменили, разбиваясь на четыре кучки. Я наблюдал, как Рамазан, с идеальной выправкой занимает место перед второй по численности группой — «модификаторами». Как старший лейтенант Черкашин, с лицом, на котором навечно застыла скука, лениво махнул рукой «поддержке». Как лейтенант Семёнов, весь из себя подтянутый и горящий, вышагивал перед самой маленькой группой людей — «призывателями».

Я медленно прошелся вдоль строя, мои сапоги громко стучали по щербатому полу.

— Усилители, — я остановился перед своей группой. — Ко мне. Ваша задача — сделать так, чтобы один выстрел стоил двадцати обычных. Чтобы кирпичная стена выдержала артиллерийский удар.

Мой взгляд скользнул к Рамазану.

— Модификаторы. Вы меняете саму суть вещей. Сегодня научитесь делать песок твёрдым как сталь, а завтра... — я на секунду замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, — ...может, попробуете поднять труп. Шутка. Но на войне, младший лейтенант, любая шутка — на три четверти правда. Смотрите в оба.

— Поддержка, — кивок в сторону Черкашина. — Вы — наши костыли. Будьте готовы отдать все что у вас есть, даже собственную жизнь, чтобы поднять на ноги солдата. Решите, готовы ли вы хромать вместо него.

И наконец, Семёнов. Я подошел к нему вплотную.

— Призыватели. Вы играете с огнём, которого не видите и не способны понять. Один неверный шаг — и сгорите сами. Сёменов, с вас особый спрос. Разойтись по полигонам!

Полигон представлял собой клочок выжженной, утоптанной земли, усеянный ржавыми остовами техники и воронками от давних учений. Я гонял их два часа. Бег в противогазах с полной выкладкой. Отжимания в жидкой, холодной грязи последнего дождя. Ползание по щебню, что впивался в ладони и колени.

— Быстрее, шваль! — мой голос резал воздух, как плеть. — Вы думаете, враг будет ждать, пока вы отдышитесь? Он стрельнет вам в спину! Сломался один — вся рота летит в погребальную яму!

Я видел, как у Алексея, того самого щекастого паренька, подкашиваются ноги. Видел, как его рвёт прямо на ходу. И приказывал бежать дальше. Я не воспитывал солдат — я ломал их, чтобы собрать заново.

После физических тренировок, когда солнце поднялось выше и стало припекать спины, начались тренировки магии.

Я поставил солдат перед грубой бетонной плитой, что осталась от старого здания.

— Задача проста. Перенесите часть духовного тела в магический мир. Но не просто коснитесь его, а зачерпните. Силой воли втяните в себя частичку той реальности и пропустите через плоть. Вам не нужно много, достаточно и трех процентов.

Я обвёл взглядом бледные, сосредоточенные лица.

— Усильте кулак. До состояния булата. Не представляйте твёрдость — почувствуйте, как чужая физика входит в ваши кости. Как она жжёт изнутри. И бейте. Вы должны вложить волю в этот мир.

Первый удар. Треск. Не плиты — костяшек. Мальчишка с визгом отдернул руку, с которой текла алая нить крови, падая на зеленую траву.

— Боль — это сигнал, — я холодно произнес, недовольно нахмурив брови.

— Сигнал, что вы сделали себя недостаточно твёрдым. Ваша воля не смогла удержать искажённую материю. Значит, ваше воображение слишком слабое, чтобы обмануть собственное тело. Отбросьте старые привычки, это в академии вас учили заклинаниям. Здесь вам необходима воля. Следующий!

Я наблюдал, как следующий солдат, стиснув зубы, вновь погружался в себя. Видел, как его кулак на секунду окутывался едва заметным свечением — верный признак удавшегося контакта. На этот раз удар пробил бетон, оставив в нём паутину трещин. Но сразу после этого, он тяжело задышал, а пот лился ручьем с лица. Глаза помутнели, а желудок вывернуло наизнанку.

— Лучше, — я холодным командным голосом сказал, прежде чем достав сигару, закурить ее. Я выдохнул. Дым клубом поднимался в небо, создавая одновременно напряженное, но и спокойное настроение. — Но вы перенесли слишком много духовного тела в магический мир, в чем нет нужды. В бою такой удар будет первым и последним. Учитесь экономить волю. Каждая капля вашего духа должна быть на счету. Иначе застрянете в магическом мире навсегда. Продолжайте тренировку.

Я осмотрел полигоны, где занимались остальные солдаты. Взгляд зацепился за Рамазана...

Он вёл своих подопечных к высохшему ручью, где земля была рыхлой и влажной.

— Забудьте, чему вас учили в академии, — его голос был ровным, но твёрдым. В нём слышалась не академическая заученность, а спокойная уверенность полевого офицера. — Забудьте про бесполезные трансформации вроде песка в стекло. Это парадные фокусы. Бессмысленная трата сил. Сегодня вы научитесь делать грязную воду — питьевой. А рыхлую землю — устойчивой, чтобы ваш же окоп не осыпался вам на голову в первый же обстрел.

Он был спокоен и методичен, переходя от одного солдата к другому, тихо объясняя. Его манера — полная противоположность моей.

— Не меняйте то, чего до конца не понимаете, — предупреждал он, глядя в глаза молодому бойцу. — Если не можете ясно представить себе новое свойство объекта — не пытайтесь. Нельзя обратить дерево в золото. Нарушите закон сохранения массы и энергии — и нагрузка разорвёт и объект, и вас самих. Ваша воля — не кузнечный молот, а скальпель. Точечное воздействие. Чувствуйте структуру, находите слабые связи и аккуратно переплетайте их по-новому. Заставьте мир поверить, что так было всегда.

Один из солдат, корчась от напряжения, заставил лужу мутной воды забурлить и на глазах очиститься, став почти прозрачной. Следующий, стиснув зубы, водил ладонью над землёй, и та уплотнялась, словно её укатал каток. Рамазан кивал, но тут же указывал на измождённые лица и дрожащие руки.

— Вы добились результата, но потратили слишком много сил. Враг не даст вам и пяти минут на концентрацию. Ищите путь короче. Сокращайте, обходите. Экономьте волю. Помните — каждая её капля может спасти вам жизнь.

Я наблюдал за этим, затягиваясь сигарой. Возможно, этот наивный идеалист был не так уж и неправ в своём подходе. Но его методы были роскошью, на которую у нас не было времени.Вдруг с другой площадки начало тянуть озоном.

Зона Семёнова, отгороженная мешками с песком, уже была окутана дымкой, плывущей не от дыма, а от искажённого воздуха. Оттуда доносились сдавленные крики, щелчки и хруст ломающейся реальности. Пахло озоном после грозы и чем-то кислым, словно горелое железо.

— Сильнее! — гремел Семёнов, его глаза горели тем самым фанатичным огнём, что я ненавидел больше всего. Огонь человека, которому наплевать на всех. — Республике нужна сила, а не ваши сопли! Рядовой Коляков, ещё один рывок! Ты должен доказать свою полезность!

— Я... Не могу... — тяжело прошипел солдат, пытаясь сохранить концентрацию. Его руки дрожали, а из ушей по щекам стекали алые нити.

— Можешь! — рявкнул Семёнов, видя, как тот пятится. — Концентрируйся! Приказы не обсуждаются!

Коля зажмурился, его пальцы сцепились в судорожном гримасе. Он сделал этот проклятый рывок — глубже погрузил своё духовное тело в Магический мир, нащупывая связь. Я видел, как его лицо побелело. Видел, как дрожь стала бить его с ног до головы. И он... Потерял ощущение физического мира.

Пространство перед ним содрогнулось и разорвалось. Возник проём, чёрный, как провал в самое нутро ночи. Это был не контролируемый канал, а прорыв. Было видно, как его духовное тело отсекло от физического. Чёрная дверь, которая по замыслу должна была закрыться только его волей, осталась зиять незамкнутой раной, потому что той самой воли, способной её захлопнуть, больше не существовало. Она была заперта по ту сторону.

В нашем мире его тело застыло с остекленевшим взглядом. Пустое. Душа выдернута, как шнур из розетки.

Но Принцип Сохранения — сволочь такая — должен был соблюдаться. Природа не терпит пустоты. В ещё тёплую, но уже мёртвую плоть хлынуло то, что было ближе всего — хаос из прорыва. Что-то малое, слабое, но абсолютно чужеродное, заняло место утраченной души.

Он рухнул на колени. Из его рта вырвался не звук, а клубок сгустившейся тьмы, беззвучный вопль.

Его живот неестественно вздулся. Кожа натянулась, стала прозрачной, как пергамент, прошитая паутиной багровых жил.

— ... — он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь хрип и чёрная, вязкая жидкость.

Плоть на его животе и груди рвануло по швам. Наружу, обливая всё вокруг едкой слизью, вырвался кровавый вихрь — не сформированное существо, а сама боль Магического мира, его низкоуровневый хаос, получивший на несколько секунд физическую форму. Воздух наполнился смрадом озона и горелого мяса.

Наступила тишина, которую резал лишь предсмертный хрип того, что ещё секунду назад было человеком.

Я действовал на автомате. В моих движениях не было паники, только холодная, отточенная ярость. Я выдернул из кармана припрятанный шприц-инъектор с «экспериментальным образцом» на экстренный случай и с силой вогнал его себе в шею.

По венам пробежал огонь. Мир на секунду поплыл, окрасившись в багровые тона. В глазах вспыхнул рубиновый свет. Я сдернул с плеча винтовку.

Познание.

Мир замедлился до ползания. Я видел всё: застывшие в ужасе лица солдат, широко открытые глаза Рамазана, дрожащие руки Семёнова. И он видел его — пульсирующее ядро нестабильности в центре кровавого вихря.

Усиление.

Я сконцентрировался. Я чувствовал каждый атом стали ствола, каждый грамм пороха в патроне. Я не просто заряжал оружие. Я раскрывал его смертоносный потенциал до абсолюта, заставляя саму материю рваться к уничтожению.

Выстрел.

Выстрела не было. Был удар. Глухой, сокрушительный хлопок, от которого у всех заложило уши. Звук разрывающегося снаряда, рождённый в стволе одной винтовки.

Снаряд, больше похожий на сгусток чистого света, вонзился в ядро.

Существо не просто умерло. Оно взорвалось. Кислотная слизь и клочья плоти Коли веером разметало по полигону. Что-то горячее и вонючее шлепнулось мне на лицо.

Я опустил винтовку. От неё осталась лишь дымящаяся груда искорёженного металла — ствол разорвало вдребезги.

Воцарилась тишина, которую нарушал лишь свист в заложенных ушах, давившая глотку тошнота и моё прерывистое, хриплое дыхание. Расплата наступала мгновенно, не оставляя и секунды на передышку.

Я не сказал ни слова. я сделал шаг. Ещё один. мой кулак, все ещё излучающий зной усиления, со всей дури обрушился на лицо лейтенанта. Хруст костей прозвучал оглушительно громко в этой тишине. Семёнов рухнул, но я не останавливался. я бил его. Ногами, прикладом, кулаками. Это была не казнь. Это было уничтожение. Механическое, методичное.

Когда я остановился, от Семёнова осталось окровавленное, бесформенное месиво.

Я, тяжело дыша, поднял голову. Его взгляд скользнул по лицам солдат, застывших в ледяном ужасе.

— Убрать, — прошипел я, и из моего горла вырвался сгусток крови. Я развернулся и, не оборачиваясь, побрёл к казарме, оставляя за собой два трупа — один разорванный магией, другой — человеческой яростью.

Я дошёл до своей каморки, захлопнул дверь и рухнул на пол. Боль, настоящая, физическая, накрыла меня с головой. Отдача. Цена усиления. Экспериментальная Азурма. Всё разом. Я видел тени погибших товарищей, меня рвало кровью. Казалось что половина внутренних органов была разорвана в месиво.

Я лежал в пустоте, чувствуя, как по моему лицу течёт что-то тёплое и липкое.

Первым ко мне вернулось сознание боли. Не острой, режущей, а глубокой, тупой и всеобъемлющей. Словно всё нутро вывернули наизнанку, промыли в щёлочи и запихнули обратно, не глядя. Каждый нерв был оголён, каждый мускул роптал на свою несчастную долю.

Вторым пробилось обоняние. Резкий, едкий запах самодельного спирта, перегаром ложившийся на язык. Сладковатый, приторный запах трав — полынь, пижма, что-то ещё, от чего во рту горчило. И под этим, въевшийся в самые стены, в потолок, в грубые доски пола — стойкий аромат старой крови, гноя и человеческого страха. Не больница. Лазарет.

Я попытался пошевелиться. Тело не слушалось. Голова была тяжёлой, налитой свинцом. С трудом повернув шею, я увидел широкие кожаные ремни, крепко державшие меня за грудь и бёдра. Не из жестокости. Из практичности. Чтобы в бреду не разворотил себе остатки того, что ещё можно было назвать жизнью.

— Ну вот. А я уж думал, на сей раз вы свой билет в один конец окончательно пробили, капитан, — голос был хриплым, негромким, безразличным. Справа, на табуретке, сидел мужчина и курил самокрутку, закинув ногу на ногу. Лет тридцать, не больше. Лицо испещрено морщинами, будто он щурился от дыма или от яркого света. Тёмные, неопрятные волосы.

На нём — застиранный халат, летопись чужих страданий: бурые пятна крови, зелёнка, следы йода и высохшей рвоты.

— СанСаныч, — представился он, прежде чем я смог собрать в легких достаточно воздуха для вопроса. Выдохнул едкий дым в сторону зарешеченного окна. — Здесь я за главного. Над вами пять часов колдовали. Экспериментальная Азурма... она весёлая штука. Не просто убивает. Сначала показывает тебе, из чего ты сделан. Кости, нервы, душу... Всё это она аккуратно раскладывает по полочкам, а потом берёт и... Хрясь! Ломает эту полку к чертям. Собирали вас, капитан, как пазл. С некоторыми кусочками пришлось попрощаться.

Он говорил без упрёка, с усталым, клиническим интересом патологоанатома, вскрывающего очередной курьёзный случай.

— Зачем? — просипел я, и горло тут же скрутил сухой, рвущий спазм, словно натёрли горло наждаком.

— Зачем выжил? Или зачем я вас вытаскивал? — он угадал вопрос, не глядя на меня. Притушил окурок о железный поднос с инструментами и плавно подошёл. Его движения были экономны, лишены суеты. С тумбочки он взял глиняную кружку. — Пейте. Не отравлю. Моё зелье. Горькое, но печень, надеюсь, не проест насквозь.

Сделав глоток, я едва не задохнулся. Горькая, вяжущая жидкость обожгла пищевод, но почти сразу же боль отступила, словно в мозгу повернули регулятор громкости. Спазм в горле отпустил.

— На первый вопрос ответа не знаю. Это не ко мне. На второй... — он вернулся на табурет, доставая кисет с махоркой. — Грех мой, капитан. Не в том, что пью или курю. Грех — гордыня. Решил, что могу спорить с Богом. Он души забирает, а я их... возвращаю. Ненадолго. Чтоб помучились ещё чуток. В общем, как и любой врач...

Он скручивал самокрутку, его пальцы, длинные и тонкие, двигались автоматически. В его глазах не было ни вызова, ни раскаяния. Только тяжёлое, выношенное знание.

Мой взгляд скользнул по стене напротив. Среди пятен сырости и сколов штукатурки висели иконы. Вернее, не иконы, а картины, написанные маслом. Лики святых, но написанные с пугающей анатомической точностью и экзистенциальным ужасом. Святой Пантелеимон-целитель держал не ларец, а скальпель, и смотрел на тело прокажённого не с кротостью, а с бесконечной, брезгливой усталостью.

— Красиво, — хрипло бросил я.

СанСаныч проследил за моим взглядом. Его лицо на мгновение смягчилось.

— Спасибо. Баловство. Иногда надо вывести наружу то, что внутри сидит. А то съест потихоньку.

— Он мотнул головой на одну из картин, где святой с пустыми глазницами тянул руки к небу. — Сам-то как? Голова кружится? Галлюцинации?

— Всё... на месте, — с трудом выдавил я.

— Ну и слава Богу, — он перекрестился с той же усталой автоматичностью, с какой только что курил. Парадокс, который, казалось, доставлял ему некое удовольствие.

— Хотите, погадаю? — вдруг предложил он, доставая из кармана халата чётки. — Не на будущее. Настоящее диагностирую. Иногда яснее рентгена.

Я молча кивнул. Он перебирал чётки, его глаза стали пустыми, невидящими.

— Вас ждёт дорога, — прошептал он. — Очень тёмная. И в конце её... вы встретите того, кого больше всего боитесь. Решение найдёте, но радости в нём не будет.

В этот момент дверь в палату распахнулась. На пороге замер ординарец, совсем мальчишка, с конвертом в дрожащей руке. Его лицо было белым, как мел.

— Товарищ капитан Тихонов... Вам... — он метался взглядом между мной, СанСанычем и его самокруткой.

СанСаныч лениво протянул руку.

— Давай сюда, сынок. Капитан в танце с ангелами, пока не участвует.

Он взял конверт, вскрыл его перочинным ножиком, который мгновенно возник в его пальцах, и пробежался глазами по тексту. Его лицо не изменилось. Лишь глубже легли морщины у рта, став похожими на шрамы.

— Пупупу... Ну что ж, — он отложил письмо на тумбочку. — Поздравляю, капитан. Выздоравливайте быстрее. Вас ждёт операция «Освобождение Вербино». Мобилизация через сорок восемь часов.

Сначала это не дошло. Слова просто повисли в воздухе, бессмысленные, как иностранная речь. Потом они обрели вес. «Сорок восемь часов». Цифры вонзились в мозг, как раскалённые спицы. «Вербино». Это имя прозвучало не как название на карте, а как звук захлопывающейся крышки гроба.

Внутри всё оборвалось и рухнуло в бездонную, ледяную пустоту. Не эмоция — физиология. Остановка сердца. Прекращение всех процессов.

А потом — взрыв. Тихий, внутренний. Волна адреналина, которому некуда было деться. Тело, всё ещё прикованное ремнями, дёрнулось в судорожной попытке вскочить, сжать кулаки, крушить. Культя пальца заныла огнём, выжигающим память о трамвае, о концерте, о мальчишке с горящими глазами.

«Две недели», — прошипел кто-то во мне. Я не мог сдержать гнева, и это был не мой голос.

— ДВЕ НЕДЕЛИ! — хриплый рёв вырвался из меня, прежде чем я успел его осознать. — СУКИ, ВЫ ДАВАЛИ ДВЕ НЕДЕЛИ! КАКОГО ХУЯ, БЛЯТЬ?!

Ярость, кипящая и бессильная, затопила сознание. Сердце колотилось, готовое выскочить из груди, молотя в такт крику. Тело, преданное и слабое, в яростном спазме рвануло против ремней, но лишь отозвалось новой болью в измождённых мышцах. Я пытался вырваться. Я пытался успокоиться. Но мог только кричать.

Горло сжалось. Не от спазма, а от ярости, которой не было выхода. Язык прилип к нёбу, во рту встал медный привкус крови — я прикусил щёку, чтобы не закричать снова. Крик застрял где-то в груди, разрывая её изнутри.

В палате повисла тишина, густая, как кисель. Даже боль внутри меня на мгновение застыла. Вербино.

— Но... Мои солдаты не готовы... — тяжело кашляя, прохрипел я. — Давали же две недели... а сейчас... в бой... Не прошло и трёх дней...

Я посмотрел на СанСаныча. Он смотрел на меня, и в его усталых глазах читалось не сочувствие. Лишь тяжёлое, безразличное знание.

— Сорок восемь часов, — повторил я, чувствуя, как холодная пустота заполняет меня изнутри, вытесняя остатки боли.

— Да, — СанСаныч потянулся за кисетом. — Ремни можно ослабить. Вам предстоит собирать вещи. И своих мальчиков.

Фраза «собирать мальчиков» прозвучала так же буднично, как «собирать вещи». Как подготовка к бойне.

Когда он ушёл, я лежал и смотрел в потолок. Физическая боль притупилась, но её сменила другая — тяжелее, глубже. Боль ответственности и предвидения.

Я закрыл глаза. И за веками не было темноты. Там горело. Горело зарево Вербино, которого я ещё не видел. И по серому, вспаханному взрывами полю, навстречу огню, шли тени. Тени мальчиков в солдатской форме, с наивной верой в плакаты. Моих мальчиков.

Ремни внезапно отстегнулись с глухим щелчком. СанСаныч, должно быть, ослабил их на выходе. Я медленно, с хрустом суставов и протестом мышц, сел на койке. Голова закружилась, но внутри была та самая, знакомая могильная тишина. Решение пришло не как озарение, а как неизбежность. Как единственно возможный следующий шаг.

Встать. Пойти. Собрать своих мальчиков. И повести их в ад. Не потому, что приказали.

А потому, что за мной больше некому было идти.

Воля сжалась в тугую, стальную пружину. Я сделал рывок, оторвав спину от матраса, упёрся ладонями в койку. И в тот же миг мир ушёл из-под ног. Ноги, эти предательские культяпки из ваты и свинца, подкосились. Тело, ещё секунду назад наполненное адреналином ярости, стало чужим, неподъёмным грузом. Я рухнул на койку с глухим стуком. Зазвенели банки на тумбочке. Без сил. Без воздуха. С одним лишь горьким, металлическим вкусом осознания: даже чтобы повести их на убой, я был ещё слишком слаб.

Я лежал, глядя в потолок, и слушал, как бьётся о рёбра моё ни на что не годное сердце.

За стеной послышались сдержанные голоса. Я узнал один — молодой, надтреснутый от волнения. Рамазан.

— Они не могут... Они даже трёхдневную программу не освоили! Это же смерть!

Ему коротко, сквозь зубы, ответил хриплый, насквозь прокуренный бас старшего сержанта:

— Задолбали уже с этой готовностью. Приказ есть приказ. Будем делать, что можем. И всё.

— Но капитан... он же...

— Капитан своё отслужил. Выжил — уже герой. Теперь наша очередь подставлять шею. Иди, строй роту.

Их шаги затихли в конце коридора. А я остался. Лежал в своей тихой палате, прикованный к койке собственным телом, и слушал, как по всему лазарету, как кровь по венам, начинала течь подготовка к бойне. Мои мальчики уже собирались. Собирались на смерть. Без меня.

И самое страшное было не в том, что я не мог повести их. А в том, что где-то в глубине ледяного оцепенения, под всеми слоями ярости, боли и долга, я почувствовал жгучий, постыдный укол облегчения.

Осталось сорок семь часов из сорока восьми.

Цифра впилась в мозг раскалённым гвоздём, отмеряя каждый потерянный миг. Я смотрел на часы и видел, как утекают секунды.

Первый час после ухода СанСаныча я провёл, просто пытаясь сесть. Это была не поза, а положение трупа, поднятого на дыбы. Голова раскалывалась, каждый вдох отдавался огнём в рёбрах.

Третий час. Первая попытка встать. Закончилась, как и предыдущие, — падением. Я лежал на полу, пока в глазах не перестало темнеть, и слушал. Никогда не думал, что пол может быть таким удобным.

Из-за стены, сквозь толщу бревен и штукатурки, доносился приглушённый гул. Голоса. Команды. Лязг железа. Мои мальчики уже собирались. Без меня.

— Вставай, тварь, — прошипел я сам себе, с силой вдавливая кулак в одеревеневшее бедро. — Вставай, падла.

Шестой час. Я снова стоял. Вернее, висел на спинке койки, вся воля сконцентрирована в пальцах, впившихся в дерево. Сделал два шага. Рухнул. Прогресс. Ничтожный, злой, но прогресс.

Девятый час. Меня вырубило. Не сон — отключка. Тело взяло своё, несмотря на ярость духа. Я провалился в чёрную, безвоздушную пустоту.

Пятнадцать часов. Я очнулся. Горло пересохшее, тело ломило, как после долгой пьянки. Но в груди — всё тот же холодный ком. Осталось тридцать три часа. Я снова начал.

Восемнадцать часов. Я мог пройти от койки до двери. Пять шагов. Рука, скользящая по стене, была моим вторым сердцем. Каждый раз, добираясь до цели, я стоял, оперевшись лбом о шершавую древесину косяка, и слушал, как снаружи сержант учил их штыковому бою. Моих мальчиков.

Двадцать первый час. Принесли еду. Какую-то бурду. Я заставил себя съесть. Механически, не чувствуя вкуса. Пища была просто топливом. Очередным кирпичом для топки моей немощи.

Двадцать пятый час. Снова сон. На этот раз короткий, прерывистый, наполненный обрывками кошмаров, где я бегу, но ноги не слушаются.

Тридцатый час. Я мог стоять без опоры. Десять секунд. Пятнадцать. Мои ноги дрожали, как у старого пьяницы, но они держали вес.

«Ещё немного... Справлюсь...» — давилась во мне мысль, пока я стоял, превозмогая боль. Закончилось, как всегда, — падением.

И вот, на тридцать шестом часу, скрипнула дверь.

В проёме стоял Рамазан. Его обычно чистый мундир был в пыли, лицо осунулось, под глазами — тёмные круги. Но в его глазах горела та же странная, непоколебимая решимость.

— Товарищ капитан, — его голос был тихим, но чётким, как удар клинка. Он видел меня — всего, в поту, в грязи, прикованного к дверному косяку. И в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было... понимание.

— Убирайся, щенок, — прохрипел я, пытаясь оттолкнуться от косяка. — Тебе не к чему здесь торчать. Иди к своим солдатам.

Им сейчас нужнее.

— Я уже у них был. Построил, проверил, выдал пайки, — он сделал шаг вперёд. — А теперь пришёл к вам.

— Я тебя нахуй не звал! — голос сорвался на визгливую, уставшую ноту. — Не нужна мне твоя помощь!

Я сделал рывок, пытаясь отойти от двери. И снова тело предало. Пошатнулся.

Но падения не последовало.

Его рука, сильная и уверенная, мягко, но неотвратимо легла мне под локоть.

— Я знаю, что не нужна, — тихо сказал Рамазан. — Но я всё равно буду её предлагать. Потому что я здесь для того, чтобы спасать. Всех. Даже вас. Особенно вас.

Я замер. Его слова повисли в воздухе, обжигая сильнее любого оскорбления.

— Ты... ничего не понимаешь, — выдохнул я, чувствуя, как дрожь в ногах понемногу отступает, сменяясь леденящей усталостью. — Ты не спасешь их. Ты лишь умрёшь рядом.

— Возможно, — он не спорил. Его рука по-прежнему держала меня. — Но пока дышу — буду пытаться. И вас заставлю дышать. Шагните, товарищ капитан. Хотя бы один. Я вас не отпущу.

Я посмотрел на него. На этого наивного, безумного мальчишку.

И я сделал шаг. Потом ещё. Его рука была моим якорем.

Сороковой час. Мы с Рамазаном ходили по палате. Круги. От койки до двери и обратно. Иногда я отталкивал его руку, пытаясь идти сам, и почти падал. Он молча ловил меня.

Сорок шестой час. Я стоял у выхода из лазарета, уже в своей форме. Она висела на мне, как на вешалке. Я дышал, как будто только что пробежал кросс. Руки дрожали. Но я стоял.

Я потратил сорок шесть часов из сорока восьми. Проспал, может, шесть. Остальное — борьба. Ругань. Падения. И снова подъёмы.

Я обернулся, глядя на следы грязи и пота на полу — летопись моей борьбы.

— Пора, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал.

Первый рубеж был взят. Но война только начиналась.

Где-то вдалеке, в темноте, СанСаныч, покуривая последнюю сигару, смотрел на Эдуарда. Довольно кивнул и скрылся в лазарете.

Я вышел на плац. Солнечный свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Воздух, пахнущий пылью, машинным маслом и потом, показался невероятно свежим после лазаретной вони.

Рота была построена. Сто с лишним человек стояли в неровных шеренгах. Я видел их спины, видел, как некоторые из них пошатывались от усталости. Сержант что-то кричал, но я не разбирал слов.

Я сделал шаг. Потом другой. Ноги были ватными, но держали. Шёл к строю, глядя прямо перед собой, готовый к пустым взглядам. К равнодушию. Может, даже к страху. Ведь они видели, во что я превратился на полигоне. Они знали, что я едва не умер. Они должны были видеть во мне обузу.

Первый, кто меня заметил, был Алексей, тот самый щекастый паренёк. Его глаза расширились. Он не сдержал громкий, сдавленный возглас:

— Капитан!

И всё.

Это слово, сорвавшееся с его губ, сработало как сигнал. Головы повернулись. Десятки пар глаз уставились на меня. И я увидел... не то, что ожидал.

Я увидел облегчение.

Не притворное, не вымученное. Искреннее, почти детское. У одного из солдат, того, что постарше, даже губы дрогнули, будто он вот-вот расплачется от радости. Другой, неловко и по-деревенски, широко улыбнулся. Даже старший сержант, грузный и вечно недовольный, кивнул мне с каким-то странным, почти отеческим одобрением.

Они рады меня видеть.

Мысль ударила в висок, и я на мгновение перестал дышать. Ждал чего угодно, но не этого. Не этой немой, всеобщей благодарности за моё жалкое, едва живое присутствие.

Рамазан, стоявший рядом со строем, встретил мой взгляд. В его глазах не было ни тени «я же говорил». Было лишь тихое, твёрдое подтверждение. Подтверждение того, что я, сам того не ведая, стал для них чем-то большим, чем просто командир. Я стал знаком. Знаком того, что не всё ещё потеряно.

— Товарищ капитан, — голос Рамазана прозвучал громко и чётко, нарушая тишину. — Рота построена. К дальнейшим действиям готова.

Я заставил себя выпрямиться, вживаясь спиной в собственный позвоночник. Голова закружилась, но я устоял.

Я обвёл их взглядом. Бледные, испуганные, но светящиеся лица.

«Они верят в меня...» — пронеслось в голове с оттенком ужаса. Эти дети, которых я веду на убой, верят, что я их спасу. Или хотя бы просто буду рядом, когда они умрут.

И это было страшнее любого снаряда.

— На построение, — прорычал я, и голос, к моему удивлению, не подвёл. Он прозвучал хрипло, но властно. — Через пятнадцать минут выходим. Проверьте оружие, пайки, аптечки. Последняя проверка.

Они бросились выполнять приказ, но уже не из страха. В движениях была новая, странная энергия. Рождённая не надеждой, а... уверенностью? Нет. Уверенности не было. Было что-то другое. Почти иррациональное чувство, что раз капитан на ногах — значит, и у них есть шанс.

Я повернулся и, не глядя ни на кого, пошёл к штабной палатке. Мне нужно было посмотреть карты, отдать последние распоряжения. Но в голове стучало только одно:

Они рады меня видеть.

Мысль была настолько чужеродной, что мозг отказывался её обрабатывать. Я чувствовал на себе эти взгляды — не солдат на командира, а детей на отца, вернувшегося из долгой дороги. И в глубине, предательски, шевельнулось что-то тёплое и слабое. То, что я давно приказал себе застрелить.

Я тут же подавил это. Жестоко и быстро, как давлю панику перед атакой.

Идиоты. Наивные щенки. Они не понимают, что я веду их на убой. Что моё присутствие не спасёт, а лишь придаст их смерти оттенок ложной значимости.

Но почему-то этот внутренний монолог прозвучал уже без прежней ярости. С усталой, почти механической констатацией. Как будто я сам себе уже не верил до конца.

Привязываться нельзя. Они умрут. Все до одного. Ты видел, как умирают такие. Глаза стекленеют, на губах выступает пена. Зовут мать. А ты стоишь над ними, и нет ничего, абсолютно ничего, что можно сделать. А может... В этот раз иначе?.. Абсурд!

Эта отработанная мантра, которая всегда помогала, вдруг дала сбой. Она больше не обезболивала. Она лишь подчеркивала ту новую, жгучую ответственность, что ложилась на плечи.

Спина была мокрой от пота, в голове стоял гул. Но сейчас это был не только гул боли. Это был гул того самого «чего-то», что прорвало броню.

Теперь, если я их подведу, предам не просто систему или приказ. Предам это. Эту глупую, наивную, светящуюся веру.

Война оставалась войной. Ад — адом. Но теперь у меня за спиной была не просто рота. А рота, которая, чёрт побери, рада была меня видеть. И против этого не было никакой защиты.

Асфальт под ногами плыл. Каждый мой шаг был настоящей пыткой. В ушах стоял собственный хриплый свист на вдохе. Я опирался на винтовку, чувствуя, как влага от пота холодной плёнкой покрывает спину под формой. Без Азурмы я был пустой, звенящей оболочкой.

— Взвод Рамазана — в голове дозора, — мой голос, хриплый, всё ещё резал воздух. — Интервалы! Держать интервалы!

Я наблюдал, как зелёные новобранцы втягиваются в пасть пустынной улицы. Тишина была хищной.

Головная застава миновала перекрёсток. Основные силы роты растянулись.

Земля взвыла.

Не взрыв — подземный удар. Сейсмит. Меня швырнуло на капот разбитой повозки. Ребра отозвались огненной болью. В ушах — высокий, пронзительный звон.

И сразу — сухой, разрывающий треск пулемётов. Справа. Слева. Сверху. Огненный мешок.

Хаос.

Крик: «Мама!»

Глухой шлепок пули по телу рядом. Двое моих солдат рухнули на землю, а алая жидкость медленно поползла по пыльной траве.

Звяканье гильз о камни.

Я, не вставая, припал за колесом. Дышал ртом, коротко и жадно.

— Взвод! К укрытиям! — мой рёв пробил грохот. — Рамазан! Правый фланг, подавить чердак! Гранатами!

— Штурмовая! Ко мне!

К повозке примчались два десятка солдат. Среди них — Алексей, с широкими, испуганными глазами.

— Дом. Справа. — Я указал на полуразрушенную деревянную халупу. — Зачистить. Сержант, веди.

Сержант кивнул, его лицо было серым от пыли и напряжения.

— Тройками! Первая — к дверям!

Первая тройка рванула.

Двое — за груду кирпича. Очередь. Короткая, прицельная.

— Кроем!

Третий, пригнувшись, короткими перебежками — к стене.

— Перебегаю!

Свист пуль над его головой.

— Крою!

Дверь вынесли зарядом. Глухой удар. Изнутри — кромешный ад. Вспышки выстрелов в полумраке. Чей-то крик: «Граната!» Новый взрыв, от которого у меня заложило уши. Пыль и щепки вырвались из окон. Я вскинул винтовку, пытаясь поймать в прицел хоть что-то в клубах взметнувшейся пыли, но всё расплывалось в сплошную серую пелену. Бесполезно.

Из окна второго этажа высунулся сержант.

— Зачищено!

Я кивнул, делая глоток спёртого, пыльного воздуха. Передышка.

И тут — скрежет. Глухой, каменный, идущий будто из-под земли.

Из-за часовни выползло Оно. «Щитник». Груда камней и плоти ростом в два человека. Он двигался медленно, неумолимо, и каждый его шаг отдавался в земле глухим толчком. Пули отскакивали от его шкуры со скучным, беспомощным лязгом.

— Призыватели! Новиков! — я крикнул в рацию, голос сорвался на хрип.

Лейтенант Новиков подбежал, его лицо было бледным, но сосредоточенным. Его пальцы начали складываться в причудливые, ломаные фигуры, будто он вязал узлы из самого воздуха. Тихий, настойчивый шепот. Воздух вокруг него затрепетал, запахло озоном и горелой шерстью. Проявились две тени — «Гончие». Длинные, тощие, с угольками-глазами. Их рык был сухим, как треск ломающихся костей.

Новиков рухнул на одно колено, его плечи затряслись, и его вырвало прозрачной желчью.

С противоположной стороны, из-за часовни, послышался чистый, серебряный звон колокольчика. Вестигский призыватель.

«Гончие» со звериным визгом бросились на монстра. Скрежет когтей по камню. Глухой удар каменной лапы — одна из «Гончих» взвыла и разлетелась брызгами тёмной энергии. Но вторая впилась в «шею» щитника, рванула. Треск. Шипящий звук, будто изнутри хлынула раскалённая энергия.

Оборона дрогнула. Я увидел, как вестигский солдат пытается перебежать к следующему укрытию. Мир сузился до одной точки — до фигуры в чужой форме. Мои руки дрожали, ствол плясал перед глазами. Я поймал его на выдохе, сжав веки от напряжения. Глухой удар отдачи — и фигура дернулась, осела за укрытием. Я не видел, куда попал. Не хотел видеть.

— Не преследовать! — я с невероятным усилием поднялся на ноги. — Закрепиться...

Я стоял, опираясь на винтовку. Пахло порохом, кровью, мочой и страхом.

— Рамазан... — позвал я, и голос сел. — Осмотреть... площадь...

Я смотрел, как группа уходит к часовне.

И всё внутри меня остановилось.

Тишина. Абсолютная. Давящая.

Потом — резкий, горловой звук. Алексей согнулся пополам, его вырвало с болезненным спазмом. Другой солдат, совсем юный, рухнул на колени. Доносились его глухие, давящиеся рыдания.

Рамазан медленно, как в кошмаре, отступил к стене. Спиной ударился о шершавый камень. Звук был глухой, костяной.

Я заставил свои ватные ноги двигаться. Шаг. Другой. Скрип сапога по щебню отдавался в висках. Моё собственное тяжёлое, свистящее дыхание вырывалось наружу.

Я вышел на площадь.

И время замедлилось, растянулось, стало густым и липким.

Три тела на заостренных кольях замерли в немом крике, обнаженные и беззащитные под серым, равнодушным небом — отец, мальчик, девочка.

Запах ударил в нос не сразу, а вполз тяжелой, сладковатой волной, с примесью медной крови и чем-то кислым, невыносимо отталкивающим.

Я замер, и внутри всё сжалось в один тугой, ледяной ком, перекрывающий дыхание.

Мой взгляд, против моей воли, выхватывал каждую ужасающую деталь: вот отец, пронзенный не насквозь, а сбоку, ниже ребер, и кол вышел под ключицей. Его лицо было превращено в сплошное кровавое месиво. И лишь в сведенных судорогой пальцах он сжимал до последнего крошечный медный крестик, впившийся острыми краями в кожу ладони.

Вот мальчик, лет шести, с бледной, почти фарфоровой кожей, на животе которого чья-то рука вырезала ножом насмешливую улыбку — две точки и дугу, жуткий детский смайлик, края которого были рваными и неровными.

Вот девочка, четырех лет от роду, с светлыми волосами, заплетенными в две неловкие, торчащие в стороны косички, и её шея была переломлена с пугающей, хирургической аккуратностью.

И завершающим штрихом, довершающим картину безумия, была их одежда — аккуратно сложенная в три отдельные, чистые стопочки у подножия каждого кола.

Я понял, что это был ритуал. Спокойный, методичный, выверенный и оттого совершенно безумный.

Я стоял, не в силах пошевелиться, а моё сердце стучало где-то глубоко внутри, глухо и отдаленно.

Я видел, как старый, видавший виды сержант, сраженный этим зрелищем, издал короткий, сдавленный звук, похожий на всхлип раненого зверя, и резко отвернулся, сгорбившись.

Я видел, как мои солдаты, эти вчерашние мальчишки, смотрят на меня, и в их глазах читался немой, отчаянный вопрос и животный ужас.

Я, преодолевая невероятное внутреннее сопротивление, медленно, очень медленно повернулся к ним лицом.

— Снять... их, — тяжело прохрипел я, и после этих слов повисла долгая, гнетущая пауза.

— Аккуратно, — добавил я, снова замолкая, чтобы найти силы.

— Не смотреть... им в лица. Не смотреть... на тела. Просто... сделать работу.

Солдаты двинулись с места нехотя, медленно. Звук их шагов по брусчатке отдавался в тишине громко, как удары молота.

Один из них, бледный как полотно, подошел к телу отца, и его руки мелко дрожали.

Откуда-то справа донесся сдавленный, душащийся всхлип.

И потом раздался тот самый, влажный, отвратительный звук — звук, с которым колья один за другим с усилием выходили из плоти.

— Найти... лопаты, — с трудом выдавил я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Здесь... три могилы... глубоких.

Лопаты нашлись, и вскоре их железные лезвия с сухим стуном начали вгрызаться в землю. Солдаты рыли в гнетущем молчании, прерываемом лишь скрежетом железа, тяжелым дыханием и чьими-то сдавленными рыданиями.

Когда три свежих холмика выросли у стены часовни, я медленно, сгорбившись, подошел к ним.

Я поднял руку и перекрестился — неуверенным, рваным жестом.

— Господи... — мой голос сорвался, стал тихим шепотом, — ...прими души рабов Твоих... — я замолкал, с трудом вспоминая слова, — ...и упокой их в селениях праведных... прости... прости всех.

Потом я обвел взглядом своих солдат.

— То, что вы здесь видели... — мой голос звучал плоско и безжизненно, — ...не обсуждать. Никогда. Вы понесете это в себе... как осколок, который будет врастать в вашу плоть.

И наконец, я посмотрел на Рамазана.

— Вы все еще... верите, младший лейтенант... — я сделал долгую паузу, — ...что у этого безумия... есть какие-то стороны? Что у этой жестокости... есть хоть какое-то имя?

В этот момент зашипела рация.

— Ястреб-1, я — Гнездо. Приказ «Молот». Удерживать Вербино любой ценой. Отход запрещён. Повторяю, отход запрещён.

Я медленно поднёс рацию к губам.

— Вас понял. — Длинная пауза. — «Молот».

Я опустил руку.

— Занимайте... оборону.

И я остался стоять. Прикованный к своему оружию-костылю. Ждать нового удара. И знать, что отступать было уже некуда. Позади были могилы.

Тишину разорвал новый звук. Скрип. Тихий, робкий.

Из-под развороченного подвала ближайшего дома начали появляться они. Выжившие.

Сначала старик, его лицо было земляного цвета. Потом женщина с ребёнком. Ещё двое, трое. Они вылезали, щурясь от света. Они смотрели на нас пустыми глазами.

И тогда из той же чёрной дыры вышла она.

Старая женщина. Лет семидесяти. В тёмном, выцветшем платье, с платком на голове. Держалась невероятно прямо. В её руках — потрёпанный саквояж.

Её глаза скользнули по солдатам, по мне, и остановились на трёх свежих холмиках.

И в этот момент из толпы вырвалась другая женщина, молодая, с растрёпанными волосами.

— Мама! — её крик резал тишину. — Это они!

Она побежала к могилам, её тело затряслось в рыдании. Она рухнула на колени, начала рыть землю пальцами. Это была её дочь. Её сын. Её муж.

Старая женщина — Анна Петровна — не бросилась к ней. Она закрыла глаза.

— О, Господи... — выдохнула она тихо. — Царствие им Небесное...

Она медленно перекрестилась. Потом открыла глаза. И в них не было слёз. Была только древняя, каменная решимость.

Она прошла мимо своей дочери и подошла ко мне.

Я смотрел на неё, не в силах вымолвить слово.

Анна Петровна остановилась передо мной.

— Сынок, — её голос был низким и ясным. — Возьмите меня с собой.

— Я — Анна Петровна. Фельдшер. Санитаркой буду. — Она посмотрела на солдат. — Они все... чьи-то дети. И ваши, и те, что вон там. Все. Кости да плоть. Боль у всех одна.

— Я буду их спасать. Всех. Пока руки носят. Пока душа в теле. А там — как Господь управит.

Я смотрел на неё. На эту старую женщину, только что потерявшую внуков.

Я кивнул. Одним, коротким движением головы.

Анна Петровна кивнула в ответ. Повернулась и пошла к своей дочери.

Два дня.

Сорок восемь часов, что слились в один сплошной, беспощадный кошмар. Он висел на нас тяжёлым, невидимым саваном. Мы стояли на краю поля, усеянного не только обгоревшими остовами грузовиков, но и следами нашего собственного ада — пустыми гильзами, брошенными банками от тушёнки, окровавленными бинтами, засохшими лужами крови. Ветер, резкий и безжалостный, гнал по небу пепел сожжённого Вербино и приносил с передовой новый, едкий запах — химической гари, разложения и чего-то ещё, сладковатого и тошнотворного, что остаётся после магических разрывов.

Моя рота, вернее, то, что от неё осталось, молча, с отрешенностью, грузила жалкие остатки снаряжения в кузов грязного армейского «Урала». Никто не разговаривал. Не на что было тратить силы. Точнее... Даже нечего было тратить. Сил не осталось.

Я опирался на броню, пытаясь закурить. Мои пальцы, покрытые засохшей грязью и кровью, отказывались слушаться, и сигарета прыгала в них, как живая. Я сдался, просто зажал её в зубах, не в силах даже чиркнуть зажигалкой. Всё моё тело было одним сплошным, болезненным спазмом; каждая мышца горела, каждый сустав ныл. Два дня я командовал чужими голосами, два дня моё тело, не получавшее Азурмы, горело в аду, и теперь я не командовал — я просто существовал, как столб, вбитый в землю.

Из-за грузовика появился Рамазан. Его когда-то безупречная форма теперь представляла собой монолит из засохшей грязи и бурых, почти чёрных пятен. Но в его движениях, отточенных до автоматизма за эти двое суток, была новая, жёсткая, безжалостная точность. В его глазах потухла юность, осталась только глубокая, взрослая усталость.

— Капитан, — его голос был низким, прокуренным и хриплым, без единой ноты прежней юношеской неуверенности.

Я медленно, с трудом, будто шестерёнки в моей шее заклинило, повернул к нему голову.

— Вы спрашивали, верю ли я ещё в человечность после того, что было в Вербино, — Рамазан говорил, глядя куда-то сквозь меня, в сторону нарастающего гула передовой. — Я отвечу. Послушайте меня! Тот, кто способен на такое... того уже нельзя назвать человеком. Его нельзя спасти. Его можно только остановить. Как бешеную собаку. Чтобы она не искусала других.

Он перевёл на меня тяжёлый, взрослый взгляд.

— Но это не отменяет моего долга. Долга — спасать тех, кого ещё можно спасти. И я буду это делать. Даже если для этого придётся... останавливать. В этом нет противоречия. Это — необходимость. Но я бы не хотел этого...

Я ничего не ответил. Просто кивнул, коротко, почти неразличимо. Впервые наши взгляды на мир, продиктованные разной болью, сошлись в одной точке. И от этого не стало легче ни одному из нас. Стало только тяжелее.

В этот момент на площадку, разбрасывая комья грязи, вломился ещё один грузовик. Из кабины, ругаясь на чём свет стоит, вывалился СанСаныч. Он швырнул на землю свой медицинский чемодан с таким видом, будто хотел, чтобы тот ушёл в грунт, и, не глядя, направился ко мне.

— Тихонов! — его голос был хриплым от ярости, дорожной пыли и, вероятно, выпитого на дорожку. — А ну, подойди сюда, герой! Я тебе устрою светлое будущее, сука!

Он подошёл вплотную, его глаза были красными от бессонницы и злобы. Он был в той же застиранной, пропахшей формалином и кровью форме, но теперь в его движениях была не усталая отрешённость, а звериная, яростная агрессия.

— Из-за твоих, блять, успешных оборонительных боёв, меня, старого пса, с тёплой, сытой должности выдернули! — он тыкал пальцем мне в грудь, и я, потеряв точку опоры, едва не рухнул. — «Ваш капитан Тихонов показал высокую эффективность, — просипел он, карикатурно передразнивая кого-то из штаба. — Его рота перебрасывается на передовую, а вам, товарищ Самуил Сандалович, надлежит обеспечить медицинское сопровождение!» Ты понял, калека? На передовую! Меня! Я там уже отбыл свой срок, мне хватило!

Он занёс руку, чтобы вцепиться мне в китель и хорошенько встряхнуть, но его взгляд упал на моё лицо. Пепельно-серое, с синевой под глазами и впалыми щеками. Увидел, как та самая рука, что не могла удержать сигарету, беспомощно повисла вдоль тела, пальцы слегка подрагивали.

СанСаныч замер. Его собственная, кипящая ярость столкнулась с безмолвным, физическим свидетельством того, какую цену я заплатил за этот «успех».

— Чёрт... — выдохнул он, доставая из кармана зажигалку. Он аккуратно прикурил мою сигарету и отошел. В его глазах ярость сменилась на отвратительное, профессиональное понимание. — Да ты и так, я смотрю, на ладан дышишь. Биться с тобой — что с покойником спорить. Пустая трата сил.

Он с силой плюнул себе под ноги, поднял свой чемодан и, бормоча бессвязные проклятия в адрес штабных крыс, войны и собственной судьбы, побрёл к грузовику с ранеными.

Рядом, у кузова, уже работала Анна Петровна. Она перевязывала голову молодому солдату, её движения, несмотря на усталость, были быстрыми, точными и удивительно мягкими. Она заметно похудела за эти два дня, платок съехал набок, открывая седые, слипшиеся от пота волосы. Но её спина оставалась прямой, как струна.

— Держись, сынок, — её голос был тихим, но он прорезал шум мотора и общий гул. — Сейчас всё будет. Ранка пустяковая, жить будешь.

СанСаныч, проходя мимо, нахмурился, наблюдая за ней с тем же раздражением.

— Бабка, — бросил он, без особой злобы, но с откровенной колкостью. — Тебе бы дома, внуков нянчить, пирожки печь. А не здесь, в аду, с солдатами возиться.

Анна Петровна не подняла на него глаз, аккуратно завязывая узел на бинте.

— Дома у меня теперь нет, — ответила она так же просто и бесстрастно, как констатировала бы погоду. — А внуков...

— она на секунду замолкла, и лишь чуть дрогнул уголок её глаза, — ...их уже не нянчить. Так что место моё здесь. Пока дышу. И пока хоть один из этих детей нуждается в помощи.

СанСаныч что-то буркнул себе под нос, но спорить не стал. Он узнавал этот взгляд — пустой, выжженный, за которым не осталось ничего, кроме долга. Он видел его слишком часто. Он не смог ничего сказать и лишь раздосадованный достал флягу из внутреннего кармана и хряпнул.

Раздалась сиплая, уставшая команда грузиться. Я сам её отдал, но не помнил этого. Двигатели, с трудом заведённые механиками, зарычали, выдыхая чёрный, едкий дым. Моя рота, пополненная зелёным, перепуганным пополнением и обременённая новыми ранеными, медленно, нехотя двинулась в сторону линии фронта. Навстречу нарастающему, как землетрясение, гулу артиллерии.

Грохот мотора стал фоном, однообразным и почти успокаивающим после разрывов. Мы тряслись в кузове «Урала», заваленные ящиками с патронами, своими телами и телами раненых. Воздух был густым — пар от дыхания, чад махорки, который уже раскурил СанСаныч, и сладковатый запах гноя.

Молчание висело тяжелым покрывалом. Его первым нарушил СанСаныч, выпустив струйку дыма в потолок.

— Ну что, герои, — его голос был хриплым, но без прежней злобы. Осталась лишь усталая издевка. — Отмечаем новоселье. Тихонов, а ты, кроме как воевать и озлобиться на все, чем занимался? В миру-то, до того как стал солдатиком.

Я уставился в темноту, чувствуя, как каждый мускул ноет в такт кочкам.

— Учился, — коротко бросил я. — В академии магической. За границей. Союз Свободных Стран — знаешь? Либералы которые. Туда поступил. Думал, магия — это про созидание. Глупость.

— Все вы там глупые, — фыркнул СанСаныч. — Я, между прочим, в мединституте отучился. Пока вы формулы зубрили и душу ломали, я трупы препарировал. Вот где правда жизни. Изнутри. А как красиво... А вы знали, что мертвый изнутри похо...

— Вы... врач? — тихо перебил Рамазан, сидевший напротив, прислонившись к борту.

— Патологоанатом, щенок, — поправил его СанСаныч, с наслаждением затягиваясь. — Настоящий врач — тот, кто уже ничем не может навредить. Я имел дело с конечными продуктами человеческой глупости. А сейчас... — он мотнул головой в сторону Анны Петровны, — ...вернулся к истокам. К возне с полуживыми.

Анна Петровна, поправлявшая повязку на руке молодого солдата, подняла на него спокойный взгляд.

— Возня, Самуил Сандалович, и есть жизнь. А вы с самого начала с мертвыми работали. Может, вам просто с живыми страшно?

СанСаныч замер с самокруткой на полпути ко рту, затем хрипло рассмеялся.

— Попала в яблочко, бабка. Страшно. Потому что живого не починишь по инструкции. Он, сволочь, все время норовит умереть не по правилам.

— А вы? — неожиданно обратилась Анна Петровна ко мне. Её голос был тихим, но в грохоте кузова он звучал удивительно четко. — Капитан. Родители-то ваши живы?

Словно ледяная игла вошла в грудь. Я почувствовал, как сжимается культя пальца.

— Нет, — выдавил я. — Цоковинку бомбили. Они там и полегли. Живого... Даже намека на их существование не осталось. Имперцы испытывали новый вид орудия,артиллерии, основанной на Азурме...

Воцарилась тишина, которую заполнил только гул мотора.

— Прости, сынок, — тихо сказала Анна Петровна. И в этих словах не было жалости. Было понимание. Одно горе узнавало другое.

— Мои... — негромко начал Рамазан, глядя куда-то поверх наших голов. — Мою мать убили. Красианские солдаты. Во время «зачистки».

Все взгляды непроизвольно устремились к нему. СанСаныч перестал курить.

— Говоришь, не хочешь этого... — просипел я, с трудом поворачивая к нему голову. — А как... с нами? С теми, в чьей форме твою мать убили? Да и сам ее носишь.

Рамазан долго смотрел в пол, а потом поднял на меня глаза. В них не было ни злобы, ни обиды. Только та самая, леденящая решимость.

— Я не видел их лиц. Я был ребёнком. Я видел только форму. А форму носят люди. И люди... они разные. Вы не убили мою мать. Как и тот парень, — он кивнул на молодого солдата, которому перевязывала руку Анна Петровна, — не сжёг Цоковинку. Война — это машина. Она перемалывает всех, кто попадёт под колёса. С одной стороны, с другой... не важно. Я здесь не для того, чтобы мстить форме. Я здесь, чтобы вытаскивать людей из-под колёс.

— Идиот, — беззлобно констатировал СанСаныч, снова закуривая. — Романтик. Такие долго не живут. Но... черт побери, без вас, идиотов, здесь было бы совсем тоскливо.

— А вы, Анна Петровна, откуда сами? — снова вступил Рамазан, явно пытаясь сменить тему.

— Из Вербино, милок, я там уродилась, — она ответила, завязывая аккуратный узел. — Всю жизнь там. Муж ещё в прошлую войну погиб, на Цветной. Капитан, вы то может и знаете, Константин Емель. Дочка тут, в городе, жила. С зятем. А внуки... — она на секунду замолкла, и лишь её пальцы чуть сильнее сжали бинт, — ...они приезжали ко мне в гости. Перед самым... всем этим.

Она не стала уточнять. Не нужно было.

— Сначала медпункт держала, потом... — она обвела взглядом тёмный кузов, — ...вот. Теперь мой медпункт — где люди, там и я.

— И всех нас, выходит, война в один грузовик посадила, — резюмировал СанСаныч. — Патологоанатома, бабку-фельдшера, идеалиста-самоубийцу и комок нервов с орденом. Весёлая компания. Прямо пьеса. Любой писатель позавидует.

Он достал из внутреннего кармана флягу, отхлебнул, протянул мне. Я взял. Жидкость обожгла горло, но странным образом согрела изнутри, ненадолго отодвинув боль. Я протянул флягу Рамазану. Тот колебался, потом сделал маленький глоток и закашлялся. СанСаныч фыркнул.

Анна Петровна покачала головой, но в уголках её глаз обозначились лучики морщин — подобие улыбки.

И в этом трясущемся, тёмном кузове, воняющем бензином и смертью, на несколько минут повисло нечто новое. Не дружба. Не товарищество. Слишком разные мы были для этого. Но что-то вроде хрупкого, молчаливого перемирия. Признание, что все мы — просто люди, застрявшие в одной мясорубке. И пока она молотит, можно ненадолго прислониться друг к другу, чтобы не упасть.

Передышка подходила к концу. Гул артиллерии за стенками кузова становился всё явственнее, превращаясь из далёкого рокота в близкий, оглушительный рёв. Скоро снова ад. Но эти несколько минут тихого разговора в темноте стали кляпом, вставленным в пасть войне. Ненадолго. Но так необходимо.

Шесть часов мы рыли землю.

Кидали лопатами сырую глину, укрепляли мешками с песком разбитые оконные проемы цеха. Руки слипались от грязи, спина задеревенела в одном сплошном зажиме. Но в груди тлел странный, колючий уголек — не надежда, а долг. Конкретный, измеримый. Восемь часов. Четыреста восемьдесят минут. Продержаться — и нас снимут. Рота «Молот». В эфире хрипело: «Ястреб-1, держитесь. План в силе». СанСаныч, роя щель для лазарета, бурчал сквозь зубы:

— Восемь часов — это как два оборота планеты. Много чего может случиться.

Но даже он копал. Каждые пару минут отвлекался на флягу. От неё пахло травами и горечью.

Позиция была дерьмовая. Развалины кирпичного завода на самом берегу реки. Сзади — вода, серая и холодная. Отступать некуда. Если, конечно, не хотелось пойти на дно кормить рыб. Впереди — поле, переходящее в чахлый лесок. Через это поле они и должны были прийти.

Рамазан с двумя оставшимися в сознании модификаторами пытался упрочнить кладку. Пот стекал с его висков, а кирпичи, едва слипнувшись, снова грозили рассыпаться. Анна Петровна в отрытом подвале разложила свой саквояж. Я прошелся по позициям, проверяя сектора. Тело ныло знакомой, глухой болью — не ломка, а усталость. Азурма в кармане лежала холодным, зловещим укором. Так и хотелось вколоть. Хотя бы грамм. Чтобы этот двойной жар-холод потек по венам, заглушив всё. Но я её не трогал.

Они пришли на седьмом часу.

Не строем. Не с криками. Из леса выползли рассеянные, серые тени. Их было не так много. И они шли не как наступающие. Они шли как те, кому идти больше некуда.

Первые пули защелкали по кирпичу. Наша очередь. Двое серых треножились и падали. Остальные залегли. Началась перестрелка — вялая, беззубая. Они не лезли напролом. Просто методично, без энтузиазма, вели огонь, пытаясь выдавить нас.

— Что они делают? — Рамазан припал рядом, лицо белое от напряжения. — У них нет сил для штурма. Зачем эта показуха?

Я не ответил. Надо было понять причину. Я, не раздумывая, вколол пару грамм.

Глаза обожгло слабой болью, мир замедлился — но не так, как раньше. Картина стала яснее: я видел не расположение, а состояние. Истощение. Дрожь в руках у снайпера за пнем. Частые, нервные взгляды назад, в сторону своего тыла. Это была не атака. Это было отчаянное тыканье палкой в клетку, за которой сидит голодный зверь. Они проверяли, можно ли пройти. Им было страшно.

— Они не хотят наступать, — прошипел я, пытаясь распределить азурму по телу равномерно. Опыт позволял растянуть пару грамм минут на десять. — Их заставляют.

Перестрелка тянулась час, затем два. Мы теряли людей по одному — шальная пуля, осколок. Они теряли больше. Два по цене одного. Но они не отступали. И у меня начало складываться понимание. Картинка, но без ключа.

Рамазан снова посмотрел на меня. В его глазах была не просьба, а необходимость. Ему нужно было знать, куда бросать своих модификаторов, кого спасать. Чтобы не тратить силы зря.

Я посмотрел на шприц в кармане. Нужна большая дозировка.

— Прикройте меня, — бросил я и, не дав себе передумать, вогнал иглу в шею.

Мир взорвался. Все резко стало серым и словно замедлилось.

Огонь побежал по венам, не усиливая, а обнажая. Боль в висках сменилась лезвием ледяной ясности. Звуки отступили. Я слышал не выстрелы, а ритмы. Учащенный пульс своих солдат. Неровное, прерывистое дыхание тех, в сером. И сквозь это — не слова, а всплески. Обрывки образов, прорывающихся сквозь барьер сознания. Я не знал их языка. Но чувствовал смысл.

Горящие палатки. Кричащее лицо офицера. Приказ, отдаваемый не из уверенности, а из паники. И сквозь все это — та же мантра, тот же крючок: «Unterstützung kommt... Halte durch...» Поддержка идёт... Держись... И где-то, лишь в конце их строя, одинокий обрывок мысли: «Я ведь обещал сыну вернуться...»

Я открыл глаза. Из носа потекла тёплая алая струйка, солоноватая на вкус. Рамазан смотрел на меня, замерший.

— Им тоже пообещали, — мой голос звучал чужим, с металлическим призвуком. Я шмыгнул носом, вытер кровь рукавом. — Что возьмут эту позицию — и их выведут. Что помощь уже в пути. Они не наступают. Пока. У нас есть время. Это наш шанс. Рамазан! Срочное укрепление по секторам Б и В. Развернуть гранатомёты на фланг. Действуем на опережение, пока они не опомнились.

В его глазах что-то погасло. Не страх. Понимание. Он кивнул, коротко и жёстко, и побежал отдавать приказы.

А потом они пошли.

Не потому что хотели. Потому что пришёл приказ, а отступать было некуда.

Это уже не была перестрелка. Это было месиво.

Они лезли напролом, не считаясь с потерями. Наши орудия палили почти в упор, разнося глиняные груды-укрытия. Модификаторы создавали зоны сползающего грунта, и имперцы тонули в грязи по колено, становясь мишенями. Анна Петровна в подвале уже не перевязывала — она отлавливала жизнь из рук смерти.

Я стоял у разбитого окна. «Познание», подпитанное Азурмой, рисовало поле боя схемой давлений и... отчаяния. Вот здесь напор ослабеет через тридцать секунд — у того парня за валуном сердце колотится, как птица в клетке. Вот эти двое попытаются зайти с фланга — их ведёт не ярость, а слепая, животная надежда прорваться. Быстрый хлопок — и... Всё. Я их больше не чувствовал. Лишь холод их тел, упавших в грязь. Я хрипло отдавал команды, переводя остатки роты, как фигуры на шахматной доске, которая вот-вот прольётся кровью.

С каждой минутой нагрузка росла. Кожа на руках треснула, из раны сочилась кровь. Изо рта — слизь.

Они прорвались к самым стенам. Началась рукопашная в груде кирпича и искореженного металла. Крики, хруст, хлюпающие звуки ударов штыком. СанСаныч, выскочив из подвала с окровавленным скальпелем вместо пистолета, вонзил его в горло имперцу, лезущему на Анну Петровну.

И вдруг — тишина.

Не полная. Стоны. Предсмертные хрипы. Но атака захлебнулась. Оставшиеся в живых серые фигуры откатились к лесу. На поле между нами осталось месиво из тел, нашего серого и их серого, уже неотличимого в грязи.

Мы удержались.

Отдача ударила сразу, вывернув всё нутро. Тошнота, головокружение, чувство, будто мозг выскоблили ложкой. Мир заплыл. Я, сползая по стене, крикнул хрипло: «Анна Петровна!»

Пока её руки, быстрые и твёрдые, жгли спиртом рваную кожу, взгляд скользнул по цеху. От роты осталось... чуть больше половины. Все, кто стоял, были ранены.

Восемь часов истекли.

Мы смотрели на часы. Потом на поле. Потом на лес. Никто не приходил.

Час. Два. Стемнело. Мы просто сидели среди развалин и своих мертвецов, слишком уставшие, чтобы даже хоронить. СанСаныч, обходя последних раненых, плюхнулся рядом. Достал смятую сигарету, разломил пополам. Сунул одну часть мне.

— Обещали, суки, — хрипло сказал он, не глядя ни на кого. — Ну хоть совесть чистая. Обещали же. Можно и помёрнуть.

Он чиркнул зажигалкой. Вспыхнувший огонёк на секунду осветил его лицо — не злое, не скорбное. Пустое. А где-то в лесу, на той стороне, кто-то тоже закурил. И красная точка в темноте была словно наш общий, немой вопрос к чёрному небу.

И тогда мы услышали гул моторов.

Не с той стороны. С тыла. С нашей стороны.

Из темноты вынырнули три бронетранспортёра, с ходу развернулись, из них посыпались солдаты. Чистые. В свежей, не помятой форме. С бодрыми, выспавшимися лицами.

К нам подошёл их командир, капитан, сапоги которого блестели в свете фар.

— Капитан Тихонов? — голос был громким, здоровым, как у диктора. — Рота «Молот». Прибыли для смены. Доложите обстановку.

Я посмотрел на него, потом махнул рукой в сторону поля, заваленного трупами.

— Обстановка... — мой голос был хрипом. — Удерживаем.

— Отлично сработано! — капитан «Молота» окинул довольным взглядом развалины, будто осматривал новую квартиру, и протянул руку. У меня не было сил её пожать. Он недовольно буркнул и опустил руку. — Мы как слышали, тут жарко было. Ну ничего, теперь мы здесь. Можете отходить. Документы по бою — карты, донесения о потерях — передадите моему офицеру связи.

Это был не вопрос. Это был ритуал. Очистки места.

Ко мне уже шёл молоденький лейтенант с пустой папкой. Я видел, как Рамазан сжал кулаки. Он сделал шаг вперёд.

Я встал. Ноги дрожали, но я поймал его взгляд и медленно, отчётливо, покачал головой. Нет. Культя пальца дёрнулась в кармане, будто желая сжать в кулак то, чего уже нет. В его глазах бушевала буря. Но он замер.

Я взял грязную, в крови карту, несколько исписанных карандашом листков из планшета убитого сержанта и протянул лейтенанту. Тот взял, даже не глядя, сунул в папку и ушёл.

Наши выжившие, ковыляя, поднимались, собирали жалкое барахло. Солдаты «Молота» уже ходили по нашим позициям, громко обсуждая, где ставить пулемёты и как обосноваться.

Мы уходили. Тянулись походной колонной призраков мимо бронетранспортёров, из которых доносился смех и запах горячей каши. Нас обогнал связной на мотоцикле.

Через полчаса, на сборном пункте, в захолустном сарае, мы услышали по репродуктору:

«...в районе посёлка «Причал» подразделения роты «Молот» при поддержке арьергардных групп успешно отразили атаку превосходящих сил противника, нанеся ему значительные потери. Позиции удержаны. Героизм и стойкость личного состава — пример для всех защитников Республики!»

В сарае повисла тишина. Только тяжёлое дыхание да скрип перевязок.

СанСаныч медленно, с наслаждением сплюнул в углу.

— Слышали? — его голос был тихим и ядовитым. — «Арьергардные группы». Это мы-то, блядь, «арьергардные группы». Красиво. Как будто мы пришли, опрокинули грамм сто, постояли сбоку и ушли, забрав трофеи.

Рамазан сидел, уставившись в пол. Его лицо было каменным.

— Так оно и есть, — произнёс он без интонации. — Мы просто постояли. И ушли.

Я смотрел на свои руки. На пустой шприц в кармане. На своих выживших, этих «арьергардных» мальчиков, которые теперь смотрели в пустоту или тихо плакали от боли и бессилия.

Я ничего не сказал. Просто кивнул. Одним, коротким, железным кивком.

Понял. Окончательно и бесповоротно.

Героями становятся не те, кто воюет. Героями назначают тех, кто вовремя приходит и умеет красиво отчитаться.

Мы сидели в темноте. Война продолжалась.

Теперь мы знали её настоящее лицо.

И это знание было страшнее любого сражения.

Поезд был не поездом, а гробом на колёсах. Он не стучал по рельсам — он скребся о них, как ноготь по крышке цинкового ящика. Мы не ехали. Нас везли. На убой? На переплавку? В приказной бумажке, которую я, не глядя, смял и швырнул еще на перроне перед отправкой, значилось: «Для усиления гарнизона и контроля аномальной зоны «Костяной Крест». Штабная муть. На деле это означало одно: после истории с «Молотом» от нас решили избавиться, послав туда, откуда не возвращаются. Не расстрелять же героев цинично, правда? Так элегантнее. Сгнить заживо в месте, которого нет на нормальных картах. Как герои.

В вагоне пахло сыростью, навозом... Страхом. Не тем острым, что бывает перед атакой, а кислым, застарелым — страхом безысходности. Солдаты молчали. Даже СанСаныч не ворчал, а просто смотрел в запотевшее стекло, изредка отхлёбывая из фляги что-то, от чего морщился. Слишком редко для него.

Ко мне протиснулся Рамазан. Его лицо было напряжённым, но не испуганным. Озадаченным.

— Товарищ капитан… «Костяной Крест». Вы знаете, что это?

Я знал. По слухам. По обрывкам донесений, которые видел раньше.

— Могильник, — хрипло ответил я, не отрываясь от вида мелькающих за окном чахлых, мёртвых лесков. — Свалка. Туда свозили трупы магических тварей после первых боёв Цветной войны. Туда посылают тех, кого надо наказать. Или тех, про кого хотят забыть. Мы, младший лейтенант, подходим под оба пункта.

Он молчал, переваривая. Потом тихо спросил:

— И как с этим воевать?

Я повернулся к нему. В его глазах ещё теплилась та самая, долбанутая надежда найти правильный алгоритм, инструкцию. Я просто развел руками.

— Никак, — сказал я просто. — Там нет линии фронта. Нет окопов. Нет даже нормального противника. Там есть только… место. И оно будет воевать... с тобой. Скажем так.

Платформой нам служила разбитая бетонная плита. Под ногами хрустело не гравием, а чем-то похожим на мел, на толчёные ракушки. Но это не были ракушки. Я наклонился, поднял щепотку. Белая, лёгкая пыль. Костяная мука. Под ногами лежал слой в метр, а то и больше, из спрессованных, перемолотых временем и магией останков.

Воздух был мёртвым. Не холодным, не тёплым. Стерильным. Как в морге перед тем, как внести тело. Эту тишину резали только наши шаги и прерывистое дыхание.

И тогда оно открылось. Костяной Крест.

Сначала я подумал — мираж. Бред от усталости. Но нет. Насколько хватало глаз, стояли, лежали, вонзались в блёклое небо кости. Не скелеты, а их фрагменты, увеличенные до чудовищных размеров и слившиеся в невообразимые структуры. Ребро, высотой с пятиэтажку, изогнувшееся в ржавую арку. Часть черепа, похожая на опрокинутую гору, с глазницами, в которых могли бы поместиться танки. Лес из обломков позвонков, сплетённых между собой, как корни древних деревьев. Всё — в одном, выцветшем, гробовом цвете: от грязно-белого до пепельно-серого. Цвет пыли. Цвет забвения.

— Господи Иисусе… — кто-то сзади перекрестился. Звук получился плоским, мёртвым, будто его съело пространство.

Часовня, наша «позиция», была похожа на чёрный зуб, торчащий из челюсти этого великана-скелета. Тёмный камень, чужеродный, неестественный тут. Её раскололи надвое, но стены, метровые, ещё держались. Внутри пахло холодным камнем и чем-то сладковато-приторным — как аромат увядших лилий на могиле. В центре, где должен быть алтарь, зияла яма. Чёрная. Бездонная. Мы смотрели на нее, а она... смотрела прямо на нас.

Первые часы были самыми страшными. Ничего не происходило. Только тишина. Такая густая, что в ушах начинало звенеть. Солдаты нервно переминались, стараясь не глядеть в ту яму. СанСаныч, прислонившись к стене, точил свой скальпель, движения автоматические, пустые. Анна Петровна молча обходила ребят, поправляя воротнички, будто собирала их не на смерть, а на выпускной. Рамазан пытался организовать посты, но его команды терялись в этой каменной глотке, не долетая до краёв. Звук через пару секунд, словно врезаясь в стену, тут же гасился.

Потом тишина зашевелилась.

Сначала Алексей, тот щекастый пацан, обернулся ко мне с глазами, полными недоумения:

— Товарищ капитан, меня позвали… Из ямы...

— Кто?

— Не знаю… Голос знакомый. Как батя мой…

Потом сержант, старый волк, замер и уставился в пустой угол. По его щеке, изборождённой шрамами, скатилась слеза.

— Марья… — прошептал он. Его колени тряслись. — Прости…

Я сам почувствовал. Не увидел — почувствовал кожей. Запах. Не этот мёртвый, а тот. Сладковатый дым горящей соломы, гарь, и под ней — медно-сладкий запах крови. Цоковинка. И тихий, детский плач. Где-то слева. Справа. Со всех сторон. Я рванул головой влево — там лишь груда камней. Куда бы не смотрел — пусто. Но эхо плача осталось в ушах, тонкое, леденящее.

— Капитан, — Рамазан подошёл ближе, его лицо было жёстким. — Это место… оно не нейтрально. Оно реагирует. На мысли. На память.

— Знаю, — проскрипел я. Моё «познание», что работало только при дозе Азурмы, вспыхнуло. Но... Не красным, голубым. Обычно выхватывающее слабые места, здесь метались, как пойманная муха. Оно улавливало не структуры, а волны — тоскливые, безумные, бесформенные. — Держи их в тонусе. Задача — живой противник. Только живой, понял?

Но живой не шёл. С наступлением сумерек, где свет просто выцвел, словно за пару минут. Ощущение времени было искажено или... Мы забыли, как прошло время? кости вокруг засветились. Тусклым, болотным, фосфоресцирующим светом. И этот свет пополз, переливаясь с одного гигантского обломка на другой. А с ним пришли шёпоты. Миллион шёпотов, сливавшихся в один гул, как ропот толпы за глухой стеной. В нём проскальзывали обрывки то на нашем языке, то на вестигском, то вообще не на человеческом языке. Поймать было невозможно. Только слушать. И сходить с ума.

— Мам… мамочка… — всхлипнул где-то в темноте Слава, по прозвищу Глазик, самый юный.

Именно тогда я всё понял. Нас не атакуют. Нас переваривают. Это место было желудком, но не для плоти. Для психики. Страх, тоска, боль — вот его пища.

— Всем! На позиции! — закричал я, но голос прозвучал приглушённо, будто я кричал в вату. — Не слушайте! Это не…

Пулемётчик вскочил, сорвав с себя каску.

— Они здесь! Ползут! Огонь! ОГОНЬ!

И он, завывая, всадил очередь в пустоту. Звук выстрелов, оглушительный в каменном мешке, отозвался рокотом. И из чёрной ямы на месте алтаря выплеснулось нечто. Не вещество. Сгусток искажённого света и тьмы, на миг принявший форму скрюченной, гигантской руки. Она не ударила. Она прошла сквозь двух солдат у края.

Те не закричали. Они остановились. Один начал медленно, методично рвать себе лицо ногтями. Снимая лоскут за лоскутом, смеясь. Точнее... Кричал. Это не было похоже на смех. Другой — биться головой о каменный пол. Тихо. Настойчиво. Звук был тупым, влажным и абсолютно регулярным, как маятник.

Хаос. Крики. Выстрелы в потолок. Анна Петровна бросилась к тем двоим, но СанСаныч грубо оттащил её.

— Не тронь! Они уже не живы!

— Они дети! — в её голосе впервые прозвучала не ласка, а ярость.

— Они трупы в движении!

Я подскочил к пулемётчику, вырвал его и ударил так, что он рухнул. Тишина не наступила. Её заполнил гул, плач и тот мерзкий, мокрый стук…

Мы отползли в дальний угол, сжавшись в кучу из тридцати с чем-то человек. Остальные остались там, в темноте, либо тихо беснуясь, либо уже неподвижные. Мы сидели, прижавшись спинами к холодному камню, и смотрели, как в центре часовни свет сгущается, обретая формы.

И тогда я увидел. Мы все увидели.

Из тумана света возникла стена полуразрушенного дома. И перед ней — мальчик. Лет семи. Он не просто лежал на земле без ног. Нижняя половина его тела отсутствовала от самого низа живота. Край раны был не ровным, а рваным, зубчатым, как будто его перемолотила не взрывная волна, а гигантские стальные челюсти. Из обрывков рубахи, впившихся в плоть, торчали обломки белых, острых осколков таза. Там, где должны были быть бедра, виднелись клочья тёмно-багровых мышц, неестественно дёргающихся, как разрезанные провода под током. Его ноги в стоптанных ботинках лежали не просто рядом. Они были отброшены на полметра, носки смотрели в разные стороны, а из голени одной, из сломанной кости, сочилась на пыльную землю не кровь, а какая-то серая, тягучая субстанция, похожая на гной, смешанный с пеплом. Он смотрел на нас, водя взглядом, и шевелил губами: «Пап?..» С каждым его шевелением из раны выкатывалась алая, пузырящаяся пена. И он пополз. Не по-человечьи — как гусеница, перебирая костяшками пальцев, впивающихся в пыль. Слишком быстро. Неестественно быстро. Он не отрывал взгляда от меня. Его пальцы, цепляясь за костяную пыль, оставляли в ней влажные, короткие борозды.

Потом девочка. Четыре года. Светлые косички, одна опалена до чёрных, хрупких угольков, что крошилась каждую секунду.

У неё не просто не было правой стороны лица. Её не срезало — её растворило. От виска до подбородка зияла впадина из оплавленной, чёрной плоти, в глубине которой что-то мерцало тусклым, больным, зеленоватым светом — остатки магического заряда. Края раны были не обуглены, а стекловидными, будто плоть спекалась в хрупкую, полупрозрачную корку, которая с тихим треском лопалась и слезала тонкими плёнками, обнажая влажную, пульсирующую ткань под ней. Из этой ямы сочилась не кровь, а что-то вроде светящейся слизи, которая, падая на плечо её платьица, выедала в ткани маленькие дымящиеся дырочки. В левой, нетронутой руке она сжимала тряпичную куклу, и её единственный, сохранившийся детский глаз, широко открытый от ужаса, смотрел прямо сквозь нас. Она делала шаг, её маленькая ножка подворачивалась, она падала, издавая короткий, хриплый всхлип — в ее впадину попал камень. Она его вытаскивала и поднималась, чтобы упасть снова. Раз за разом. А из её раны доносилось тихое, мерзкое бульканье.

Женщина, качающая младенца. У младенца не было головы — на её месте был аккуратный, обугленный срез на уровне шеи, будто её снесло не осколком, а лучом чистой энергии. Из обрубка торчали чёрные, обгоревшие края шейных позвонков. Сама голова красовалась в руках младенца, словно это была обычная плюшевая игрушка. Женщина качала его, напевая беззвучно, а её собственное лицо было покрыто мелкой, стеклянной пылью, впившейся в кожу — осколками витрины, в которой отразился взрыв. Она моргала, и из-под её век сочились слёзы, смешанные с кровью от этих осколков.

Старик, сидящий на корточках. Он не вытаскивал осколок из живота — он медленно, с хрустом, вытягивал из себя длинную, тонкую кость, похожую на ребро птицы, но чёрную и испещрённую мелкими, мерцающими рунами. Кость выходила из его живота чисто, без крови, но на её месте оставалось зияющее отверстие, через которое было видно, как внутри что-то шевелится — не внутренности, а тени, ползающие по его позвоночнику. Достав кость, он начал ее грызть, медленно, причмокивая.

Но это было не самое страшное. Самое страшное — узнавание.

— Мама… — прошептал сзади не Семён. Это был Дорофеев, пулемётчик-волк. Он смотрел на женщину с младенцем, и его лицо расползалось в гримасе немой муки. — Я же говорил… уезжать…

— Леночка… — застонал связист Коля, глядя на девочку с куклой. — Боже… это же…

Они были не чужими. Они были нашими. «Костяной Крест» вытащил из глубин памяти у каждого его самое сокровенное, самое охраняемое горе. Его личную вину. И выставил на всеобщее обозрение.

У меня свело живот. Черты мальчика без ног поплыли, изменились. Щёки похудели, волосы потемнели. И на миг это был я. Маленький Эдуард. И он смотрел на меня, разорванный пополам, с немым вопросом: «За что?». Мой глаз дернулся.

Я отвёл взгляд. Увидел Рамазана. Он сидел, сжавшись, его трясло. Он видел свою мать. Не живую. Ту, что нашел. Он снова был тем мальчишкой в погребе. Его вырвало — сухо, с надрывом, на пыльный пол.

Анна Петровна не смотрела на девочку. Она смотрела в пустоту, и её губы шептали. Перед ней стояли два маленьких и один большой мужской силуэты на фоне горящего дома. Те самые. Из Вербино. Они махали ей рукой.

СанСаныч не видел родных. Он видел бесконечный ряд коек с телами, которые он вскрывал. И эти тела теперь садились, поворачивали к нему свои процедурные лица. Они ждали диагноза. Последнего, правильного. А он не мог его поставить. Никогда не мог. Кто-то кричал, винил его в своей смерти. Кто-то звал к себе.

— Хватит… — заныл кто-то.

— Отзовитесь! — вдруг взревел Дорофеев, пытаясь вырваться. — Мама! Я здесь!

Его повалили, прижали. Он рыдал, как ребёнок.

И в этот миг все призрачные фигуры — мальчик, девочка, женщина, старик — повернули головы к нам. Одновременно. Их пустые глазницы уставились на нашу кучку. И они разом открыли рты.

Из их ртов не пошёл звук. Пошла тишина. Густая, абсолютная, физически давящая. Она заглушила рыдания, заглушила стук сердца в ушах. Это была тишина самой смерти, умноженная на сотню. Она весила.

Меня придавило к стене. Нечем было дышать. Я видел, как падают на колени солдаты, хватая себя за горло. Видел, как Рамазан, бледный как полотно, пытается встать, но не может, будто на него положили плиту. Видел, как Анна Петровна, прикрывая Глазика, сама сгибается под невидимой тяжестью. Видел, как СанСаныч стискивает зубы, его плечи бьёт дрожь — не от страха, а от нечеловеческого усилия просто не отключиться.

Тактики не было. Не было команды. Не было слабого места, которое можно ударить. Это была битва, которую можно было только пережить, позволив боли пройти сквозь тебя и раствориться в ней. Или… найти что-то, что не было болью. Что-то своё. Личное. Страшное. Но своё.

У меня ничего не было. Только ярость. А ярость здесь была лишь ещё одной порцией еды для этого места.

Темнота сгущалась, поглощая светящиеся кости и призраков. Но давление тишины не ослабевало. А из чёрной ямы в центре часовни оно начало подниматься.

Не тень. Не форма. Это была сама пустота, принявшая очертания.

Нечто, вобравшее в себя всю тяжесть тишины, всю боль проекций, весь немой ужас, висевший в воздухе. Оно не двигалось — оно прибавлялось, как прилив чёрной, тяжёлой воды, заполняя пространство часовни от пола. В нём не было глаз, но оно смотрело. Смотрело прямо в душу, выискивая последние, ещё живые уголки, чтобы и их погасить.

И тут рядом со мной что-то зашевелилось.

Я повернул голову, преодолевая невероятное сопротивление, будто костяк мой был из свинца.

Это был Алексей. Тот самый, щекастый. Он не сидел теперь. Он стоял на коленях, весь выгнувшись в странной, неестественной позе. Его тело била мелкая, беспрерывная дрожь, как в лихорадке. Лицо было залито слезами и слюной, которая тонкой нитью тянулась от уголка рта до подбородка. Он плакал, но звука не было — только судорожные, беззвучные вздрагивания плеч. Его глаза, огромные, налитые кровью, метались по нашим лицам. В них не было страха. В них было непонимание. Абсолютное, детское. Он смотрел на нас, на своих товарищей, на меня, на Рамазана, на СанСаныча, будто спрашивая: «Почему вы не помогаете? Почему вы просто смотрите?»

Но мы не могли пошевелиться. Давление той чёрной пустоты, что поднималась из ямы, пригвождало к стене. Я пытался оторвать руку, чтобы дотянуться до него, — пальцы лишь дёрнулись, как у паралитика. Рамазан, в двух шагах от Алексея, стиснул зубы до хруста, по его вискам струился пот, но он не мог сдвинуться с места. Мы были зрителями.

Алексей, видя нашу неподвижность, начал медленно, с трудом, поднимать руку. Не к нам. К своей груди. К кобуре с пистолетом.

— Не… — хрипло выдохнул я. Звук был едва слышен даже мне самому. Он тут же затухал, как только воздух вылетал из легких.

Его пальцы, измазанные в собственных слезах и грязи, дрожали так, что не могли расстегнуть кобуру. Он пытался раз, другой, скребя ногтями по кожуху. Наконец, щёлкнула пружина. Он вытащил пистолет. Тяжёлый, чёрный ТТ. Держал его в обеих руках, как ребёнок держит игрушку, которую не понимает.

Его взгляд снова пробежал по нашим лицам. Всё то же непонимание. А потом… что-то в нём щелкнуло.

Слёзы вдруг остановились. Дрожь утихла, сменившись странной, неестественной расслабленностью. И на его мокром, грязном лице медленно, как кровавый цветок, расцвела улыбка. Не радостная. Не горькая. Безумная. Широкая, растянутая, обнажающая сжатые зубы. Улыбка полного и безоговорочного согласия.

Он приставил дуло пистолета к своему виску. Металл чётко, почти нежно упёрся в кожу.

— АЛЕКСЕЙ! НЕТ! — взревел Рамазан. Голос сорвался на крик, полный животной, беспомощной муки.

Алексей посмотрел на него. И в его улыбке на мгновение мелькнуло что-то вроде… признательности. Потом он закрыл глаза. Его палец на спусковом крючке напрягся.

Щёлк.

Звук был сухим, негромким, но в давящей тишине часовни он прозвучал как выстрел.

Пустой. Холостой.

Алексей дёрнулся, его глаза дико распахнулись. Улыбка сползла с лица, сменившись гримасой чистой, детской обиды. Он оторвал пистолет от виска, посмотрел на него, тряхнул. Снова приставил. Его палец судорожно дёргался на спуске.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Пусто. Пусто. Пусто.

Магазин был пуст. В панике, в ужасе — он просто забыл.

Тишину разорвал новый звук. Не крик. Рык. Низкий, звериный, полный такой ярости, что мурашки побежали по спине. Алексей швырнул пистолет в стену. Металл звонко ударился о камень и отскочил. Он стал лихорадочно шарить по своему снаряжению, по подсумкам. Его движения были резкими, точными, лишёнными всякой дрожи. Отчаяние сменилось целенаправленной, безумной решимостью.

И тогда он её нашёл.

Из гранатного подсумка он вытащил Ф-1, «лимонку». Зелёный, уродливый чугунный корпус. Он зажал её в кулаке, его большой палец нащупал предохранительную чеку.

— Нет… нет, нет, нет… — забормотал рядом кто-то, но это уже не имело значения.

Алексей посмотрел на нас в последний раз. В его глазах не было ни страха, ни ненависти. Была только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. И желание, чтобы всё это прекратилось.

Он прижал гранату к груди, обхватив её обеими руками, как мать обнимает ребёнка. Его палец на кольце чеки.

Время остановилось.

СанСаныч, сидевший ближе всех, замер. Его глаза, до этого полые от собственных видений, были прикованы к пальцу Алексея на кольце. В них не было ужаса. Было что-то худшее: понимание. Он видел каждый этап — провал с пистолетом, ярость, поиск, находку. Он видел логику этого самоуничтожения. И он был абсолютно бессилен её остановить.

В его взгляде читалось — «Который раз... Ничего не могу...»

Алексей глубоко вдохнул. И дёрнул.

Звякнула отстегнувшаяся чека. Она упала на каменный пол с чистым, звенящим звуком.

Он не бросил гранату. Он прижал её крепче.

И тогда из чёрной ямы, из той самой пустоты, что нависла над нами, донёсся первый за всё время звук. Не шёпот. Не гул. Тихий, протяжный вздох. Как будто само это место ждало именно этого.

— Простите… — прошептал Алексей. Так тихо, что я почти прочитал это по губам.

«БУМ» — последний звук.

Тьма отступила. Не рассеялась — отползла в свой тёмный угол, утягивая за собой эхо взрыва, оставив после себя вакуум и звук. Не тишину. Один-единственный звук.

Хрип. Мокрый, прерывистый, с клокотанием в самой глубине. Звук, который издает тело, когда от него осталось только название, четыре буквы.

Все бросились туда, где был Алексей.

Он не лежал. Он был рассыпан. Ничего целого. Грудь и живот — развороченная полость, в которой под сломанными рёбрами пульсировало что-то тёмное и жидкое. С каждым ударом сердца бордовая жидкость, маленьким пузырем, лопался и выливалась из раны. Правая рука отсутствовала от плеча, левая держалась на лоскуте кожи и сухожилии. Лицо было бледным восковым слепком, только губы шевелились, выплёвывая алую пену. Шок, кровопотеря, размозжение внутренних органов, политравма, несовместимая с жизнью. Диагноз ставился одним взглядом.

СанСаныч упал рядом на колени, его руки инстинктивно потянулись — и замерли в сантиметре от этого месива. Не было точки приложения. Нельзя наложить жгут на отсутствующую конечность. Нельзя зажать артерию, когда они все разорваны. Нельзя сделать искусственное дыхание разорванным лёгким. Его медицина, его скальпели, его бинты — всё это было смешно. Беспомощно. Как детские игрушки перед лицом работающего экскаватора.

— Док... то... рх... — пузырилась алая пена на губах Алексея. Его единственный ещё видящий глаз, полный непонимающего детского ужаса, смотрел прямо в лицо СанСанычу. — Стр... Стр...кхх.. аш...

— Молчи, щенок, молчи, — сипел СанСаныч, его пальцы бешено шарили по подсумкам, вытаскивая и швыряя пустые шприцы, бинты, которые тут же пропитывались насквозь. — Сейчас, щас, я... держись, блять! ДЕРЖИСЬ!

Но держаться было нечем. Жизнь утекала не каплями, а ведрами. Хрип становился реже. Глаз Алексея застилала мутная плёнка. СанСаныч прижал ладони к страшной ране на груди, пытаясь сдавить то, что уже не имело формы, и ощутил под пальцами последнюю, слабую судорогу — фибрилляцию остановившегося сердца. Пальцы Алексея, окровавленные и холодные, в последнем спазме с силой впились в рукав халата СанСаныча. Судорожно, не отпуская. И замерли. Вцепившись в последнюю надежду, которая не спасла.

Тишина. Очень шумно.

Он сидел, обливаясь чужой кровью по локоть, и смотрел на пустой, застывший взгляд мальчишки. Ещё один. Ещё один пациент. Ещё одно тело в бесконечном ряду. Его руки опустились.

Мы все просто смотрели. Мы не могли ничего сделать. Я НЕ МОГ ничего сделать. Снова...

На лице Рамазана читалось все: боль, травма... Пустота. Его ещё недавно яркие глаза, даже в самый сложный момент... Были черны. Пусты. Как тьма. Его руки разжались, выпустив из рук винтовку, что он недавно поднял.

Анна Петровна лишь обняла сержанта, старого волка, чьи колени не выдержали и сложились. Я... Посмотрел на СанСаныча. Мне не нужно было познание, чтобы почувствовать это. Словно счётчик Гейгера, душа Сандаловича кричала. Воздух вокруг него слишком плотный, густой.

Сначала внутри всё замерло. Пустота. Затем из этой пустоты начало подниматься что-то чёрное, маслянистое, горячее. Не гнев. Глухое, всесокрушающее отчаяние. Оно вырвалось наружу не криком, а странным, сдавленным звуком. СанСаныч начал смеяться. Тихим, надтреснутым, истерическим смехом, от которого по спине бежали мурашки.

— Ха... Ага... Конечно... — он тряхнул головой, и смех перехлестнулся через край, превратившись в надрывный, беззвучный рев. — Принесли на блюде! Ещё один! Для коллекции! Чтобы я его помыл, покрасил и подписал: «Причина — жизнь. Способ — всё та же, ебаная, бессмысленная война!»

Он встал. Его глаза, мокрые от дикого смеха-плача, уставились не вверх, не вниз. Они смотрели сквозь. Сквозь тело Алексея, сквозь стены часовни, сквозь сам «Костяной Крест». Туда, где, как он теперь отчаянно верил, сидит Бухгалтер этой Вселенной, боженька-бюрократ и сводит дебет с кредитом.

— НАДОЕЛО! — его голос сорвался с тихого шипа в рёв, который резал тишину хуже любого взрыва. — Слышишь, ты, Сука-Бухгалтер! Счётчик Страданий! НАДОЕЛО ЗАКУТЫВАТЬ ТВОЙ ГНИЛОЙ ТОВАР! Я БОЛЬШЕ НЕ ПРИЁМЩИК ТВОЕГО ШЛАКА!

Он сделал шаг вперёд, к телу, как будто бросал вызов невидимому присутствию.

— Ты любишь правила? Любишь счёт? Договоры? НЕЧЕСТНЫЕ, ЕБАНЫЕ ДОГОВОРЫ, ГДЕ ВСЕГДА В ПРОИГРЫШЕ ТОТ, КТО ДЫШИТ!

— Он глубоко, со свистом вдохнул. В его глазах не осталось ничего, кроме голой, холодной решимости игрока, ставящего на кон не жизнь — её уже проиграли, — а саму идею правил. — Ладно. Сыграем. Но сегодня... Правила ставлю я!

И в ответ на его слова негромко, как пачка падающих на каменный пол костяных счетов, щёлкнуло где-то в глубине часовни. Часы пробили час. Воздух, пахнувший тлением и пылью, на миг отдал озоном и холодным металлом.

Желание,отчаяние кричали в нём, рвались наружу, но они были не о «спасении». Они были кощунственными. Они были вызовом самому фундаменту реальности.

— ЭТОГО — НЕ БУДЕТ. ЭТУ СМЕРТЬ — ОТМЕНЯЮ. СЕЙЧАС ЖЕ. Я НЕ ПРИНИМАЮ ЭТОТ АКТ. НАДОЕЛО! Я ВОЗВРАЩАЮ ТОВАР. И ПЕРЕПИСЫВАЮ ИНСТРУКЦИЮ, — душераздирающий крик СанСаныча пронесся по всему костяному кресту.

И его разум, циничный, закалённый в морге, уже формулировал новые условия. Бесплатного не бывает. Значит, будет плата. Но не его. И не этого мальчишки.

— Ставка, — проскрежетал он, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря. — Ты даёшь мне инструмент. Инструмент отмены твоего приговора. Первый случай — образцово-показательный. Чтобы ты знал, чтобы я знал, что правила сменились. А дальше... дальше заведём счёт. Не на меня. Я не мученик, уж извини. На других. Спасённый будет должен. А я... я буду вести учёт. Шрам — за выданный кредит. Шрам — за списанный долг. И... оставлю себе лазейку. На подлог. За это накажешь. Накопится риск. Согласен? Хотя... Мне явно похуй!

Воздух вокруг СанСаныча схватился судорогой. Пространство завибрировало.Его сухожилия на шее натянулись струнами, в висках застучал молот, выбивающий ритм будущего контракта. Он не сгустился — он стал стерильным. Появился запах хлороформа, озона и пыли из архива. За его спиной материализовался «Хирург» — безликий концепт в сизом тумане, в два человеческих роста, с десятками рук, держащих инструменты из сгустков света и теней. Известных и ранее неизвестных ни кому. Идеал понятия хирургии. Рамазан отшатнулся, наткнувшись на стену. Анна Петровна зажмурилась, но не от страха — как будто пыталась не видеть того, что уже нельзя было отменить. Истинное богохульство. А я... мое познание, этот проклятый дар, активировалось самостоятельно, запищало, как детектор радиации, заливая мозг белым шумом из цифр и параграфов, которые сами собой складывались в договор. И я увидел. Увидел как из ямы, огромный поток, часть магического мира проникал в наш, обволакивая СанСаныча. А яма... Уменьшалась, прежде чем не захлопнулась бесшумным хлопком. Я краем глаза увидел, как что-то... Там, двинулось, изменилось.

Над бездыханным телом Алексея возник гроссбух. Строки проступили сами: «Пациент: Рядовой А.И.», «Диагноз: Биологическая смерть. Политравма.», «Предоплата: Бесплатный образец», «Кредитный лимит: 0», «Побочный эффект: Нет». Рядом повисла кость из чёрного кварца.

СанСаныч не бросал её. Он посмотрел на «Хирурга» и мысленно, со всей силой своего нового, богохульного права, приказал: — Идеальный результат. Обратить процесс. Без последствий. По акции.

«Хирург» двинулся. Его руки работали не с плотью, а с самой историей, которая только что была записана в книге мироздания. Они вырезали факт смерти, сшивали разорванную временную нить, возвращали в сосуды утекшую жизнь. Это не было исцелением. Это был перерасчёт.

Гроссбух вспыхнул и исчез. «Хирург» растворился.

Грудь Алексея с судорожным вздохом поднялась. Страшная рана стянулась,после которой не осталось даже шрамов. Цвет вернулся в щёки. Он был жив. Бездыханно-спящий, но жив.

Тишина снова воцарилась в часовне, но теперь она была иной — тяжёлой, приговорённой.

СанСаныч медленно разжал кулаки. На его правом запястье, будто выжженное изнутри, медленно, тянуще проступил первый шрам. Тонкий, чёткий, пылающий внутренним холодом. Он посмотрел на него, потом на ожившего Алексея.

Он только что отменил смерть. Он бросил вызов Бухгалтеру Вселенной.

И Бухгалтер, скрипя пером, принял новые условия.

Сила, родившаяся не из милосердия, а из отчаяния и богохульного торга, обрела имя. «Божественный Кредитор» начал свою работу.

Цена для Алексея была первой и последней бесплатной.

Для всех остальных — только что открылся счет.

Тишина была не просто отсутствием звука. Это была материя, густая и липкая, как та сизая дымка, что только что рассеялась. Она закладывала уши, давила на рёбра. Я стоял, и ноги не слушались, будто вросли в костяную крошку пола.

Всё внутри перевернулось. Не было мыслей. Был вопль тишины в черепе. Я смотрел на Алексея. На его целую грудь, на спокойное лицо. И видел не его. Видел ту самую, развороченную полость. Два кадра наложились друг на друга — «до» и «после», — и реальность треснула по шву между ними.

Я не подошёл. Меня принесло течением этого немого ужаса к СанСанычу. Я смотрел на его шрам. Тонкий, чёткий, светящийся холодным, больным светом изнутри. Как шов на пластиковой кукле. Как клеймо.

Губы онемели. Язык стал чужим, тяжёлым куском мяса. Из горла вырвался не голос, а сдавленный, хриплый выдох, облечённый в три бессмысленных слова:

— Что… это… — я запнулся, мозг отказался подобрать конец. Было? Чудо? Преступление? Все слова были слишком малы, слишком глупы. — …было?

Звук моего собственного голоса, жалкого и потерянного, отозвался во мне новой волной тошноты. Я не командир. Я не циник. В этот момент я был просто человеком.

СанСаныч медленно повернул голову. Его глаза встретились с моими. В них не было ответа. Не было даже той уставшей ясности, что я ожидал. В них была та же пустота, что и у меня. Но в его пустоте уже плавали осколки нового, чудовищного знания.

— Это… — он начал и тут же смолк, прогнав ладонью по лицу. Его пальцы дрожали. — Это... Какое бы слово подобрать... брак, Тихонов. Производственный брак. Я его… не принял. Вернул. Потребовал… новый товар.

Он посмотрел на свой шрам, будто впервые его увидел.

— А это… квитанция. О возврате. — Он коротко, истерически хмыкнул, но в звуке не было смеха. — Пожизненная подписка на следующий.

Он замолчал, и его молчание было страшнее любых слов. Оно означало, что даже он, циник, видевший всё, не мог облечь это в связную логику. Только в уродливые, корявые метафоры сломанного механизма.

Рамазан, не отрывая взгляда от Алексея, прошептал в тишину, обращаясь ко всем и ни к кому:

— Он… живой?

— В графе «биологическая активность» — да, — отрезал СанСаныч, и его голос снова стал плоским, как лезвие. — Остальные графы… В условиях мелким шрифтом. Не читал.

Анна Петровна не задавала вопросов. Она молча опустилась рядом с Алексеем, взяла его руку — целую, тёплую руку — и задержала пальцы на запястье, ища пульс. Найдя его, ровный и сильный, она не облегчённо вздохнула. Она закрыла глаза. Её лицо выражало такую скорбь, будто она нащупала не биение жизни, а тикающую бомбу.

Сила родилась. «Божественный Кредитор» открыл счёт.

И первый его платёж — не жизнь Алексея, не шрам на руке СанСаныча.

Первый платёж — тишина. Та самая, густая, всеобщая, в которой мы все стояли, понимая лишь одно: язык, на котором мы говорили о мире — о ранах, смерти, долге — только что устарел. Теперь нужен был новый. И первое слово в нём было выжжено на коже холодным огнём.

А следующее… следующее слово, мы все чувствовали, будет написано кровью.