Кодзи Судзуки - Вездесущие / Юбиквитарность (2025)

ПРОЛОГ

На триста шестьдесят градусов вокруг, насколько хватало глаз, простирался мир льда…

Антарктида, признанная самым холодным местом на планете, скована ледяным щитом, толщина которого в отдельных местах достигает без малого пяти тысяч метров. Этот колоссальный ледяной панцирь, своим чудовищным весом буквально вдавливающий материк вглубь земной коры, формировался на протяжении миллионов лет из непрерывно падающего снега.

Если учесть, что уровень осадков во внутренних областях Антарктиды уступает даже пустыне Сахара, то при взгляде на эту пятикилометровую толщу можно физически, до дрожи ощутить то колоссальное, непостижимое время, что потребовалось природе на создание этого ледяного исполина.

В январе 1957 года первая японская антарктическая экспедиция основала станцию «Сёва» на крошечном острове в районе 39-го градуса восточной долготы и 69-го градуса южной широты. Позже, в 1970 году, в 270 километрах к юго-востоку от станции «Сёва», прямо на многометровой толще льда была заложена база «Мидзухо», где учёные впервые бросили вызов ледяному панцирю и начали бурение. Наконец, в 1995 году на высоте 3810 метров над уровнем моря появился аванпост «Купол Фудзи». Именно там исследователи запустили буровые снаряды, начав метр за метром поднимать на поверхность ледяные четырёхметровые цилиндры — «керны».

К сегодняшнему дню глубина бурения уверенно преодолела отметку в три тысячи метров.

Разумеется, чем глубже продвигается бур, тем к более древним эпохам принадлежат слои пласта.

Поскольку этот лёд никогда в истории не таял, извлечённые керны хранят в себе первозданный воздух далёкого прошлого: запертые в ледяных капсулах углекислый газ, радиоактивные элементы, космическую пыль, вулканический пепел и органические соединения древности. Более того, учёные не исключают пугающую вероятность: глубоко под толщей льда, впав в бесконечный анабиоз, могут таиться доисторические микроорганизмы — тупиковые ветви эволюции, оказавшиеся на грани вымирания задолго до появления человека на Земле и замурованные в этой вечной ледяной тюрьме.

Керны, поднятые на «Куполе Фудзи», подвергаются глубокой заморозке и бережно транспортируются в Японию, где профильные научно-исследовательские институты проводят их скрупулёзный, послойный анализ.

Детальное изучение законсервированной атмосферы шаг за шагом срывает покров тайны с того, как выглядела Земля на протяжении последнего миллиона лет. В каком-то смысле ледяной керн — это безупречная капсула времени, созданная самой природой.

Миссию по доставке этого бесценного исследовательского материала на родину возложили на антарктический ледокол «Ширасэ». Из года в год его расписание неизменно: судно выходит из японского порта в ноябре, когда на шестом континенте начинается полярное лето, и возвращается обратно к апрелю, не дожидаясь прихода суровой полярной зимы. Хотя сама экспедиция находится под патронажем Министерства образования, культуры, спорта, науки и технологий, управление кораблём доверено Морским силам самообороны. Военные обеспечивают транспортировку людей, грузов, развёртывание и сбор оборудования, а также выполняют широкий спектр сопутствующих наблюдений.

Весна 202* года… Миссия 67-й антарктической экспедиции подошла к концу, и настало время покинуть Антарктиду. Ещё вчера ледокол совершил разворот на 180 градусов: теперь нос «Ширасэ» смотрел на южную оконечность Африки, а корма осталась обращена к станции «Сёва». Погрузка материалов, предназначенных для отправки в Японию, также завершилась накануне. Как только на борт поднимутся члены так называемого летнего отряда и сменившиеся полярники-зимовщики, корабль возьмёт курс домой и покинет ледяную гавань. Пока шёл процесс посадки, второй лейтенант Морских сил самообороны Ютака Абэ, исполняющий обязанности штурмана «Ширасэ», стоял на ходовом мостике и с легкой грустью вглядывался в бескрайний белоснежный мир.

…Прощаться с Антарктидой было одновременно и радостно, и тоскливо.

С одной стороны, его переполняло счастье от скорой встречи с женой и дочерью, чьих лиц он не видел целых полгода — с самого момента выхода из Йокосуки в ноябре прошлого года. С другой — в душе оставалось чувство щемящего сожаления от того, что эта уникальная работа в условиях экстремального холода, которую невозможно испытать больше нигде на планете, подошла к концу.

После схода с «Ширасэ» Абэ ждал период береговой стажировки и переподготовки. Почти наверняка после сдачи экзаменов и получения квалификации старшего механика первого класса его ждало назначение на должность командира электромеханической боевой части на эсминец. Даже если судьба когда-нибудь снова вернёт его на «Ширасэ», для этого потребуется дослужиться до звания капитана первого или второго ранга, а это перспектива ближайших двадцати лет. Куда выше была вероятность того, что его переведут с обычного эсминца на корабль с системой «Иджис», и он почти не сомневался, что этот день станет его окончательным, вечным прощанием с Антарктидой.

Когда его только назначили штурманом на «Ширасэ», Абэ мысленно готовился к худшему, рисуя в воображении суровые лишения полярных будней, и его душу затягивало тучами. Однако стоило начаться жизни на льду, где солнце никогда не заходило за горизонт, как уникальные полярные пейзажи заставили его сердце трепетать от восторга. Белая ночь, когда девственно чистый лёд рассеивал блёклые солнечные лучи, длилась почти пятьдесят дней. Полярные сияния взмывали ввысь, раскидывая по небу изумрудные ленты. Жизнь здесь напоминала высадку на другую планету — каждый день приносил новые потрясения и пьянящий восторг.

Красота белых ночей и полярного сияния была вполне ожидаемой, но одним из самых неожиданных и ярких удовольствий, доступных здесь, оказалась потрясающая кухня. Абэ и раньше слышал слухи о том, что на станции «Сёва» кормят отменно, но реальность превзошла все ожидания: вкус пятничных стейков соответствовал высочайшим мировым стандартам.

А уж удовольствие от горячего лапшичного супа карри-удон, приготовленного первоклассным шеф-поваром на импровизированной кухне прямо посреди ледового поля, и вовсе навсегда врезалось в память. Роскошные блюда, поданные на столы, вытесанные из сверкающего природного льда, казались ещё более изысканными.

Внезапные визиты любопытных пингвинов и тюленей, пикники на ледяном панцире, величественная гармония полумрака и звенящей тишины… Эти осколки полярных будней, пропущенные через все пять чувств, навечно запечатлелись в его груди как самые счастливые воспоминания.

Подобного благоговения ему уже было не суждено пережить вновь.

Пока лейтенант Абэ предавался ностальгии, прямо перед его глазами начали убирать трап — последнюю нить, связывавшую корабль с Антарктидой. Все полярники были распределены по каютам, мостки подняты. Стоило командиру отдать приказ к отплытию, как экипаж занял свои места по боевому расписанию, и обороты четырёх дизель-генераторов начали стремительно расти.

Выработанная энергия, превышающая двадцать тысяч киловатт, привела в движение гигантские электродвигатели. Мощный импульс передался на два гребных вала, и винты начали яростно вгрызаться в воду, демонстрируя колоссальную пропульсивную (1) силу.

Дрожь работающих машин передалась через палубу в тело Абэ, и в его груди с новой силой всколыхнулось осознание: «Ну вот и всё. Прощай, Антарктида».

Полярники, возвращавшиеся домой, толпились на палубе, облепив леера, и с затаённой грустью махали руками остающейся на зимовку команде, которая провожала их, стоя прямо на вечной мерзлоте.

Ледокол переключил передачу на передний ход. Как только судно медленно двинулось с места, характер окутавшей корпус вибрации резко изменился.

К привычному гулу моторов добавился оглушительный, грохочущий скрежет — это была многотысячетонная масса стального гиганта, которая собственным весом начала крушить и втаптывать под воду лёд толщиной от полутора до двух метров.

Продвижение сквозь ледяные заторы шло мучительно медленно — скорость корабля составляла от силы три-пять узлов. Однако Абэ знал, что через несколько дней ледокол вырвется из ледового плена на чистую воду, где среди редких айсбергов сможет развить свои законные пятнадцать узлов.

Из-за постоянного риска оказаться зажатыми между тяжёлыми паковыми льдами(2) момент выхода на чистую воду всегда приносил экипажу коллективное, искреннее облегчение. Можно сказать, что на пути к Японии больше не осталось серьёзных препятствий. Удерживая стабильный ход, «Ширасэ» заложил плавную дугу вправо, подставив борт океанскому накату, и лёг на прямой курс к восточному побережью Австралии.

Высадив весь научный состав в порту Сиднея, корабль продолжил путь до Йокосуки чисто военным составом: на борту остались только офицеры и матросы Морских сил самообороны.

4 апреля…

Благополучно пришвартовавшись в порту Йокосуки и проведя там неделю, «Ширасэ» совершил короткий переход до причала Ои. Именно там экипаж воссоединился с полярниками, которые ранее сошли в Сиднее и прилетели в Японию самолётом.

Это было необходимо, чтобы полностью разгрузить трюмы корабля и распределить доставленные материалы по научным центрам. Среди стандартного экспедиционного груза находился особый, массивный объект — колоссальный объём чистейшего антарктического льда.

«Антарктический лёд» считался традиционным, культовым сувениром, который привозили с полюса члены экспедиции и экипаж ледокола.

Второй лейтенант Абэ не стал исключением. Стоило его знакомым узнать, что этот поход, судя по всему, станет для него последним, как сразу трое друзей настойчиво потребовали привезти им этот полярный подарок.

Причём к их просьбе прилагался весьма специфический и строгий каприз.

…Им нужен был лёд, добытый исключительно из глубоких, древних слоёв ледяного щита.

До Абэ доходили слухи, что в элитных заведениях Гинзы порция виски с настоящим антарктическим льдом стоит несколько тысяч иен за бокал. Его друзья прекрасно знали истинную ценность этого материала. Должно быть, они грезили о том, как бросят кристально чистый, застывший миллион лет назад осколок в свои стаканы и будут неспешно смаковать вкус первозданной эпохи, прикоснувшись к тайнам древнего мира.

Они ошибочно полагали, будто лёд, извлеченный с большой глубины, обладает какими-то особыми, повышенными свойствами, а потому вся компания единогласно выдвинула жесткое требование: лёд должен быть из глубоких слоёв.

Для самого Абэ этот лёд был обыденностью — чем-то вроде песка в пустыне, в нём не было ничего удивительного. Однако штурман прекрасно понимал, что для жителей мегаполиса такой артефакт станет вещью, полной мистического очарования.

Желая сдержать данное друзьям слово, Абэ заранее договорился с одним из бурильщиков экспедиции, с которым успел сойтись за время похода, чтобы тот выделил ему глубоководный лёд, оставшийся после технических анализов и не подлежащий строгому учету. Поскольку в круг обязанностей штурмана входил в том числе и контроль за сохранностью ледовых грузов, провернуть это было несложно.

Забрав у полярников заветный глубинный лёд, который до этого хранился в специальном рефрижераторном контейнере, лейтенант Абэ на причале Ои аккуратно и поровну распределил его по четырём пенопластовым термоконтейнерам. Оформив быструю курьерскую доставку, он отправил их к себе домой и на адреса троим своим друзьям.

Таким образом, помимо обычного льда, взятого с поверхности, древний лёд, дремавший миллионы лет в глубоких недрах Антарктиды, был доставлен в четыре обычные дома в Токио и его окрестностям.

(1) Пропульсивный комплекс судна — это сложная гидромеханическая система, которая преобразует энергию топлива или источника питания в движущую силу (упор), заставляющую судно перемещаться по воде.

(2) Паковый лёд — это многолетний полярный морской лёд толщиной от 3 метров и более, который просуществовал больше двух циклов нарастания и таяния.

ГЛАВА 1. Поручение. Часть 1.

Весна 202* года…

В пяти минутах ходьбы к северу от станции Икэбукуро, прямо перед эстакадой столичного хайвея, где нужно было свернуть налево, стояло обшарпанное многоквартирное здание. Главным его достоинством была арендная плата — значительно ниже рыночной, несмотря на крайне удачное расположение рядом с вокзалом. На стенах этого четырёхэтажного строения, внешне напоминавшего жилые массивы первых послевоенных лет, кое-где змеились глубокие трещины. По одному только внешнему виду здания становилось предельно ясно, что у людей, снимающих здесь офисы, дела с финансами обстояли довольно скверно.

На третьем этаже, в офисе номер 306, располагалось детективное агентство Кэйко Маэдзавы. Она, как и остальные арендаторы этого здания, отчаянно пыталась наскрести денег на оплату коммунальных расходов и аренды.

Кэйко просрочила арендную плату уже на три месяца. Требование о немедленном выселении могло прийти в любой момент, и это не было бы удивительно. Её основным источником дохода были мелкие субподряды, которые ей изредка скидывало крупное детективное агентство, где она работала раньше. Рассчитывать на крупные, прибыльные заказы не приходилось вообще. Кэйко жила в постоянном, изнуряющем страхе, что со дня на день её дело окончательно прогорит.

Сама обстановка внутри офиса наглядно отражала это безвыходное положение: в самом центре единственной комнаты тяжело громоздился массивный стол. Он служил одновременно и рабочим местом, и обеденной зоной, и зоной для приёма редких клиентов, из-за чего свободного пространства в комнате почти не оставалось. Кэйко осторожно, боком, чтобы не пролить ни капли, пронесла свежезаваренный кофе, поставила чашку на стол и, неловко извернувшись, скользнула на стул, собираясь открыть ноутбук.

В этот самый момент в дверь позвонили.

В душе на мгновение вспыхнула робкая надежда на появление клиента с улицы, но Кэйко тут же отказалась от этой приятной мысли. Потенциальные заказчики никогда не приходили без предупреждения. Сначала они обязательно звонили, уточняли расценки, общие условия и только после этого бронировали точное время для визита. За последние несколько дней ей никто не звонил с подобными вопросами.

Кэйко послушно поднялась со стула, на котором едва успела устроиться, подошла к прихожей и замерла прямо перед дверью.

Ей даже не нужно было смотреть в дверной глазок-«рыбий глаз», чтобы понять, кто именно стоит на лестничной клетке. Она физически, кожей ощущала присутствие этого человека через толщу дверного полотна.

Там, в коридоре, находился Кэнсукэ Инагаки… Человек, с которым они когда-то бесчисленное количество раз делили постель и растворялись в объятиях друг друга. Но эта любовь изначально была бесплодной и разрушительной. Если зрить в корень, именно Кэнсукэ был главным виновником того финансового и жизненного ада, в котором она сейчас оказалась. Вчера он пытался ей дозвониться, но Кэйко сбросила вызов в ту самую секунду, когда его имя высветилось на дисплее смартфона. Слишком свежа и болезненна была память о том, насколько жалкими и грязными были их финальные сцены расставания, и эти воспоминания отозвались тупой болью в груди.

Настойчивый дверной звонок раздался во второй раз. Кэйко вздрогнула всем телом, и её взгляд невольно приковался к круглому зрачку глазка, находившемуся прямо перед её носом.

Картинка, открывавшаяся через крошечную линзу, была сильно искажена, изгибаясь в неестественную сферу. В самом центре этого выпуклого шара, как она и думала, стоял Кэнсукэ Инагаки.

Кэйко затаила дыхание, замерев и выжидая, что он предпримет. Точно так же, как она почувствовала его до того, как заглянуть в глазок, Кэнсукэ, без сомнения, прекрасно понимал, что Кэйко стоит по ту сторону двери, затаив дыхание. Казалось, их разделяет не толстая деревянная дверь, а прозрачная стеклянная пластина, и они смотрят друг другу в глаза.

И все же Кэйко не могла заставить себя издать ни звука.

— Кэйко, умоляю. Просто выслушай меня. Я ужасно, просто до глубины души сожалею о том, что встретил тебя.

Слова, брошенные им на прощание тогда, три года назад, были чистой правдой. И это отношение не изменилось до сих пор. Кэйко медленно, стараясь не шуметь, сделала шаг назад, подальше от двери. Каким бы отчаянным и нищенским ни было её нынешнее существование, она ни за что на свете не собиралась возобновлять эти отношения.

Должно быть, уловив её движение по ту сторону двери, Кэнсукэ негромко, но настойчиво постучал в деревянное полотно.

— Кэйко, пожалуйста. Просто выслушай. Мне нужно только поговорить, неужели это так трудно?

Он старался говорить тихо, явно опасаясь, что его голос разнесётся по всему этажу и станет достоянием соседей. Однако из-за подступающей паники и натянутых как струны нервов его голос против воли то и дело срывался на более высокие, истеричные тона.

Кэнсукэ продолжал говорить медленно, изо всех сил стараясь придать своему голосу максимальную искренность и вес:

— Я протисну в дверную щель письмо, пожалуйста, прочитай его. Если после прочтения у тебя возникнет хоть какой-то интерес, давай встретимся лично, и я всё расскажу. Клянусь, для тебя это очень выгодное предложение. Здесь за углом, на выходе к главному проспекту, есть кофейня. Я буду ждать тебя там. Час у тебя точно есть, раньше я не уйду.

Кэйко поняла, что Кэнсукэ договорил и собирается уходить. Шаги, глухо зазвучавшие в коридоре, начали постепенно отдаляться и окончательно затихли где-то в районе лестничного пролёта.

Выждав некоторое время, Кэйко ещё раз перепроверила через глазок, что на этаже никого нет, и осторожно приоткрыла дверь. На лестничной клетке действительно было пусто, а в тот же миг из дверной щели на пол мягко скользнул белый конверт. Кэйко подобрала его, машинально осмотрев с обеих сторон. На лицевой стороне аккуратным почерком было выведено: «Кэйко Маэдзаве», на обороте значилось короткое: «Кэнсукэ Инагаки». Больше ничего. Кэйко вскрыла конверт, достала единственный лист почтовой бумаги и развернула его перед глазами.

Ей хватило одного беглого взгляда, чтобы полностью понять истинную цель визита Кэнсукэ.

Быстрым шагом вернувшись в комнату, Кэйко подошла к раковине в ванной и внимательно всмотрелась в своё отражение в зеркале. Лицо, на которое был нанесён лишь лёгкий слой солнцезащитного крема, хранило на себе явные следы изнурительной борьбы за выживание, но всё ещё оставалось по-дикому выразительным и красивым. Желая придать себе более уверенный вид, она наскоро наложила лёгкий макияж, сбросила поношенную домашнюю одежду матери-одиночки, переоделась в легкое весеннее платье, наспех обула босоножки и вышла на улицу, направившись к той самой кофейне, где её ждал Кэнсукэ.

Несмотря на то, что это спонтанное решение выдавало в ней сильную тревогу, взгляд на наручные часы перед входом в заведение показал, что с момента прочтения письма прошло едва ли десять минут. Если верить словам Кэнсукэ о том, что он намерен прождать её целый час, он определённо должен был быть внутри. Перешагнув порог кофейни, Кэйко бегло оглядела зал. Заметив его фигуру за столиком у самого окна, она не стала сразу подходить, а проследовала прямиком к стойке, купила горячий напиток и лишь после этого молча опустилась на стул напротив Кэнсукэ.

На его лице, которое она не видела целых три года, отчётливо проступили глубокие морщины, вполне соответствующие его нынешнему возрасту.

Кэйко заговорила первой:

— Решил замолить свою вину?

— И это первое, что ты решила спросить? — Кэнсукэ вымученно, горько улыбнулся.

Несмотря на то, что их былая интрижка классифицировалась как обоюдная измена (ведь оба на тот момент состояли в браке), Кэнсукэ умудрился полностью избежать какого-либо общественного осуждения. Он, как и прежде, сохранил и статус, и работу, и семью. В то время как Кэйко в один миг лишилась престижной должности в крупном издательстве и собственного брака. Ей стоило колоссальных усилий зубами вырвать и отстоять право опеки над дочерью, после чего она оказалась один на один с нищетой, буквально балансируя на грани голода. Вспоминая этот вопиющий, несправедливый финал их истории, Кэйко резонно предположила, что Кэнсукэ просто решил протянуть ей руку помощи, ведомый банальным чувством вины. Именно так она расшифровала его внезапное появление.

Сделав небольшой глоток латте с матча, Кэйко демонстративно, с вызовом поджала губы.

— Знаешь, когда ты только пришёл, я всерьёз испугалась, что у меня объявился безумный сталкер.

Её упрёк был вполне оправдан — безумные сцены, которые Кэнсукэ устраивал ей во время их разрыва три года назад, действительно мало чем отличались от поведения одержимого преследователя.

— Пожалуйста, только не называй меня сталкером, — поморщился Кэнсукэ. Тщеславие мужчины, который всегда пользовался успехом у женщин, не позволяло ему смириться с таким позорным клеймом.

— Ладно, проехали. Я не собираюсь ворошить прошлое. Давай ближе к сути, расскажи мне о деле.

— Общая суть изложена в письме. Ну так что, у тебя появился интерес к этой работе?

— Моё главное правило — никогда не отказываться от работы, какова бы она ни была, — отчеканила Кэйко, напустив на себя наглый вид и изо всех сил стараясь скрыть тот факт, что она отчаянно, до судорог нуждается в деньгах.

— Отлично. Тогда я буду говорить исходя из предположения, что ты согласна. Выслушай меня. Я уверен, что когда-то рассказывал тебе об этом… У меня был близкий друг детства по имени Тосихиро Асо. Помнишь такого?

— Это тот парень, который учился на врача?

— Да, именно. В то время Тосихиро как раз завершал интернатуру и собирался полностью посвятить себя фундаментальной медицине. Рассказ выйдет довольно долгим, так что наберись терпения и дослушай до конца. Вся эта чертовщина началась ровно пятнадцать лет назад…

Сделав это короткое вступление, Кэнсукэ начал неторопливо описывать события пятнадцатилетней давности. Это были воспоминания о дружеской попойке, которую они устроили с Тосихиро у него дома в разгар сезона дождей.

ГЛАВА 1. Поручение. Часть 2.

201* год, сумерки в начале лета…

Шёл четвёртый год с тех пор, как Кэнсукэ устроился преподавателем в старшую школу. Он уже полностью освоился в профессии, привык к школьным будням и продолжал жить в родительском доме. Именно тогда его внезапно навестил давний друг детства — Тосихиро Асо.

Они расположились в просторной, ещё не видевшей ремонта традиционной японской комнате с татами за старинным низким столиком. Расставив алкоголь и нехитрую закуску, друзья быстро увлеклись разговором, с теплотой воскрешая в памяти школьные годы.

Кэнсукэ и Тосихиро были одноклассниками и вместе прошли через систему непрерывного образования в элитной школе — от начальных классов до самого университета.

Но если Кэнсукэ в итоге выбрал научную стезю и поступил на физико-математический факультет, то Тосихиро, будучи потомственным медиком в третьем поколении, полностью оправдал надежды родителей. Он блестяще окончил медицинский факультет и с головой ушёл в исследования на стыке фундаментальной медицины.

Возможно, желая скрыть своё аристократическое, изнеженное воспитание, Тосихиро часто вёл себя нарочито резко и цинично, не проявляя ни малейшей заботы о других и производя впечатление грубого человека, но они с Кэнсукэ почему-то идеально ладили, и их дружба, зародившаяся ещё в начальной школе, никогда не прерывалась. Кэнсукэ, не терпевший напускной доброты, ценил в Тосихиро его честность и прямоту, с которой тот попадал в самую суть дела.

Та их встреча за выпивкой поначалу текла в тёплой, непринуждённой атмосфере, однако Кэнсукэ начал замечать, что по мере того как стрелки часов двигались вперед, Тосихиро пил всё более ожесточённо и разрушительно. Алкоголь, который должен был служить средством для приятной дружеской беседы, на глазах превращался для него в способ бегства от каких-то тяжёлых внутренних проблем.

Ночь уже сгустилась, и Кэнсукэ, будучи уверенным, что друг останется ночевать, спросил о его планах, но Тосихиро отрезал: «Я возвращаюсь». Кэнсукэ попытался настоять: «Да ладно тебе, оставайся, места полно», но тот не уступал: «Нет, я приехал на машине».

Сесть за руль в состоянии глубокого опьянения было чистым безумием. Когда Кэнсукэ начал допытываться: «Ты что, собрался вызывать трезвого водителя?», Тосихиро совершенно невозмутимо ответил: «Снаружи меня ждёт девушка. Она поведёт». Кэнсукэ в немом изумлении взглянул на часы — с начала их попойки прошло уже без малого два часа.

…И всё это время Тосихиро заставлял свою девушку сидеть на водительском сиденье и покорно ждать его?

Встревоженный Кэнсукэ поспешно выбежал на улицу. Заметив припаркованный на обочине БМВ, он подошёл к водительскому месту, обратился к сидящей внутри молодой девушке и искренне извинился за поведение своего друга:

— Простите, пожалуйста. Я и понятия не имел, что вы здесь. Если хотите, поднимайтесь к нам, выпьете чаю.

Девушка вежливо поклонилась и вымученно, слабо улыбнулась, приоткрывая дверцу.

Затем на улице неожиданно, словно из-под земли, появился Тосихиро. Он бесцеремонно вклинился между Кэнсукэ и девушкой и раздражённо бросил:

— Не нужно этой лишней заботы, оставь её в покое.

— Так нельзя, Тосихиро. Тебе следовало бы относиться к даме гораздо мягче и уважительнее, — возразил Кэнсукэ.

Похоже, эти слова произвели на девушку хорошее впечатление. Она полезла в сумочку, достала визитную карточку и протянула её Кэнсукэ:

— Меня зовут Юкари Накадзава.

Тосихиро не упустил это мимо ушей:

— И зачем ты суёшь ему это сейчас? — процедил он, скорчив недовольную гримасу, и, резко ударив Юкари по руке, выбил визитку. Карточка отлетела на землю.

В воцарившейся тяжёлой, неловкой тишине Тосихиро на мгновение выдавил натянутую улыбку.

— Прости, Кэнсукэ, испортил под конец весь вечер, — бросил он. — Ещё увидимся.

С этими словами он сел в машину, и БМВ под управлением Юкари сорвался с места.

Проводив взглядом удаляющийся автомобиль, Кэнсукэ подобрал упавшую на дорогу визитку и, даже не взглянув на имя и должность, сунул её в карман.

Это был первый и единственный раз, когда Кэнсукэ видел Юкари Накадзаву.

Ровно через неделю Тосихиро снова без предупреждения нагрянул к нему в гости.

В этом поспешном, внезапном визите явно читалось намерение договорить то, что он так и не решился озвучить в прошлый раз.

Как и следовало ожидать, едва они встретились, как Тосихиро начал то и дело бесконечно вздыхать: «Эх, как же я сильно попал…»

По его тону Кэнсукэ сразу понял, что друг увяз в каких-то серьёзных неприятностях на любовном фронте. Положившись на интуицию, Кэнсукэ как бы между прочим перевёл тему на Юкари: «Как там её дела, всё в порядке?» В ответ Тосихиро глухо, едва слышно произнёс:

— Кажется, она залетела.

Все худшие опасения подтвердились.

Скорее всего, у девушки уже как неделю была задержка, и этот факт повис над ними зловещим предзнаменованием.

— И что ты собираешься делать? — спросил Кэнсукэ, интересуясь его планами на случай, если беременность подтвердится.

Из уст Тосихиро вырвалось на удивление дикое, архаичное выражение:

— Думаю отправить её в ссылку. На остров.

— В ссылку на остров? — Кэнсукэ от изумления переспросил неестественно высоким, сорвавшимся голосом.

— Ну да. Фигура у неё, конечно, потрясающая, да и сама милашка, но, понимаешь, она круглая дура. Как-то раз она пыталась растолковать мне догматы новомодной секты, в которую умудрилась вляпаться, и даже показала мне нарисованную ею самой иллюстрацию. Представь: под ослепительно сияющим золотым солнцем буйно разрастаются сочные, зелёные деревья. Под их кронами нежатся мужчина и женщина, рядом беззаботно играют дети, а вокруг них бродят тигры и львы, ласково и мирно взирая на эту идиллию… В общем, типичный детский лепет. Рай на земле, ни больше ни меньше. В её фантазиях этот нарисованный эдем — место, где нет болезней, старости, смерти и борьбы, где все живут вечно и абсолютно счастливы.

Идея этой религиозной общины, где она состоит, — взяться всем за руки и построить утопию. Боже, какая несусветная чушь, я чуть со смеху не умер. Она даже не способна осознать, что вечное существование в мире, где полностью отсутствуют любые проблемы и потрясения, — это самая изощрённая, чистая пытка. Любой здравомыслящий человек это поймёт. Самое невыносимое проклятие для человеческой природы — это абсолютная, вечная скука.

Поэтому я и хочу отправить её в ссылку. В место, наиболее подходящее для создания их собственной карманной утопии.

Спрашиваешь, где? На Шестом форте, Дайба. Самый центр Токийского залива. Необитаемый остров, заросший диким, непроходимым первобытным лесом, с которого открывается вид на силуэты столичных небоскрёбов. Территория, на которую правительство Токио официально запретило высаживаться обычным людям… Если рассмотреть более подробно, это старинная артиллерийская батарея, возведённая ещё во времена сёгуната Эдо для защиты от иностранных кораблей. Настоящий памятник бесполезности, заброшенный и забытый всеми. Идеальное место для строительства рая, тебе так не кажется? Для людей без корней и будущего лучшего пристанища просто не придумаешь.

Эту пьяную исповедь Кэнсукэ тогда не принял за чистую монету. Мысль о том, чтобы сослать беременную девушку на заброшенный безлюдный остров, казалась бредом сумасшедшего. Кэнсукэ списал всё на дурной, извращённый юмор друга и лишь выдавил горькую усмешку, однако в глубине души его не покидало липкое, пугающее ощущение, что в этих словах крылась доля какой-то жуткой правды.

В конце концов, история так и осталась невыясненной, а границы между пьяным вымыслом и реальностью окончательно размылись — события попросту спустили на тормозах.

Потому что ровно через месяц после того разговора Тосихиро скоропостижно скончался от молниеносной гемолитической стрептококковой инфекции.

Однако совсем недавно, спустя долгих пятнадцать лет, Кэнсукэ внезапно получил известие от отца Тосихиро — Сигэру Асо. Пожилой мужчина со слезами в голосе умолял приехать и помочь разобраться в одной запутанной проблеме. Прибыв в роскошный фамильный особняк, Кэнсукэ впервые за долгие годы встретился с родителями своего покойного друга — Сигэру и его супругой Сёко.

Время не пощадило их: в свои восемьдесят четыре и семьдесят восемь лет супруги выглядели гораздо старше своего преклонного возраста, они казались совершенно высохшими и надломленными.

Особенно пугающим было состояние Сёко. Её увядание бросалось в глаза, резко контрастируя с образом современных энергичных пожилых дам, которые умудряются сохранять бодрость до глубокой старости.

Кожа женщины потеряла всякую упругость, у уголков глаз залегли глубокие, скорбные морщины, кожа на шее обвисла, а с лица, которое прежде всегда встречало гостей тёплой и живой улыбкой, полностью исчезли признаки жизни. Горечь от потери единственного, долгожданного сына, которого она умудрилась родить лишь в тридцать три года, за пятнадцать лет глубоко въелась в каждую клетку её тела, стремительно приближая роковой финал.

Сигэру тоже выглядел раздавленным. Потеряв единственного наследника, который ушёл из жизни, так и не успев обзавестись семьей, он погрузился в глухое, беспросветное отчаяние. Казалось, под тяжестью этой скорби его тело физически усохло и уменьшилось на размер.

Однако внезапное появление таинственного букета цветов, отправленного неизвестным лицом, неожиданно подарило угасающей супружеской паре призрачный, тонкий луч надежды.

Когда курьер доставил букет, Сёко в недоумении принялась расспрашивать его об отправителе. Имя, которое назвал посыльный, ей абсолютно ни о чём не говорило. Пожилая женщина попыталась было заявить, что произошла ошибка, но адрес на квитанции был указан предельно точно.

На бланке доставки чёрным по белому значилось: «Сигэру и Сёко Асо». Ошибки быть не могло.

Всё ещё теряясь в мучительных догадках, Сёко принялась расставлять цветы в вазу. Вглядываясь в ярко-красные лепестки фрезий, она внезапно вспомнила, что фрезия является символом марта, её пронзила мысль: возможно, этот букет был прислан, чтобы отпраздновать чей-то день рождения?

Вот только эта дата не имела никакого отношения ни к её собственному дню рождения, ни к дню рождения Сигэру. Более того, она на целых два месяца расходилась с днём рождения их покойного сына Тосихиро.

И в этот момент, под воздействием сладкого, дурманящего аромата фрезий, в сознание Сёко ворвалось внезапное, мистическое озарение. В её голове мгновенно сформировалась безумная, но спасительная гипотеза.

— У нас есть внук. Этот букет прислали в день рождения нашего внука.

Что, если Тосихиро перед смертью успел завязать серьёзные отношения и оставил свою возлюбленную беременной? Что, если после его внезапной кончины эта девушка втайне, в полном одиночестве родила и воспитала ребёнка? И теперь либо она сама, либо кто-то, кто посвящен в эту тайну, решил тайно отправить этот букет?

Слепое, отчаянное желание вернуть смысл жизни заставило их ухватиться за эту соломинку. Фантазия стремительно обрастала деталями, и безумная гипотеза в один миг превратилась для несчастных стариков в непреложную истину.

А на следующее утро, едва проснувшись, Сёко объявила мужу, что во сне ей явилось знамение, открывшее даже пол ребёнка.

— Это девочка. Внучка.

Сигэру, который поначалу слушал сумбурные речи жены с глубоким скепсисом и недоверием, постепенно сменил гнев на милость. Он вспомнил, что за их долгую совместную жизнь Сёко уже не раз демонстрировала пугающую, интуитивную способность предсказывать будущие события. Он начал вслушиваться в её слова со всей серьёзностью. Если у них действительно осталась родная кровь, если где-то подрастает их внучка, то остаток их угасающей жизни обретал чёткую, священную цель. Да и вопрос распределения их колоссального, многомиллионного состояния теперь вставал совершенно иначе.

Существовала внучка на самом деле или нет — этот факт нужно было проверить во что бы то ни стало. Перед лицом вечности они обязаны были узнать правду.

Именно так их общая воля сошлась в одной точке, и они решили пригласить Кэнсукэ.

Кто, как не лучший друг детства, прошедший с Тосихиро путь от начальной школы, мог знать скрытые подробности о тайных романах их покойного сына?

Ухватившись за эту призрачную надежду, Сигэру и набрал его номер.

И вот теперь, сидя друг напротив друга на кожаных диванах в парадной гостиной особняка, Кэнсукэ без утайки, слово в слово пересказал пожилым супругам тот давний, пугающий разговор, состоявшийся за месяц до смерти Тосихиро.

Услышав о том, что её покойный сын умудрился обрюхатить девушку, после чего цинично разглагольствовал о «ссылке на необитаемый Шестой форт в Токийском заливе», Сёко в ужасе нахмурилась. Заметив это, Кэнсукэ поспешил дать свои пояснения:

— Прошу вас, не принимайте эти слова буквально. Тосихиро с юности обожал напускать на себя цинизм и строить из себя чудовище. Скорее всего, это был его внутренний бунт против собственного аристократического воспитания и образа примерного мальчика-отличника. Он намеренно отравлял свои поступки напускной жестокостью, просто чтобы шокировать окружающих. В глубине души он оставался хорошим парнем, но просто органически не переносил, когда его называли добрым или чутким… Эта «ссылка на Шестой форт» — не более чем метафора. Моя интуиция подсказывает, что он, напротив, пытался втайне подготовить для неё и ребёнка какое-то особенное, защищённое место, создать идеальные условия. Место, которое находится совсем рядом, но скрыто от посторонних глаз… Знаете, как в поговорке: «Хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место». Мне кажется, именно этот смысл он и заложил в образ Шестого форта.

Сигэру, слушая его, понимающе и тяжело кивнул, после чего пристально посмотрел Кэнсукэ в глаза:

— Кэнсукэ-кун, скажи честно… Ты сам веришь в то, что эта женщина, Юкари Накадзава, действительно родила ребёнка от Тосихиро?

— Я не знаю наверняка, — честно ответил Кэнсукэ. — Но отрицать такую вероятность мы точно не можем.

Сигэру и Сёко переглянулись, без слов считывая мысли друг друга, а затем одновременно низко, до самого стола, поклонились ему.

— Умоляем тебя. Если наша внучка действительно существует в этом мире — найди её.

Кэнсукэ от неожиданности аж ткнул указательным пальцем себе в нос:

— Я?! Но… послушайте, я же всего лишь скромный школьный учитель. У меня нет ни навыков, ни знаний, чтобы разыскать человека, родившегося пятнадцать лет назад…

Он уже готов был окончательно отказаться, как вдруг перед его мысленным взором вспыхнуло лицо Кэйко Маэдзавы.

Кэнсукэ вспомнил, что после своего ухода из издательства Кэйко, благодаря потрясающему репортёрскому чутью, таланту добывать информацию и обширным связям, наработанным за годы журналистики, успешно устроилась в детективное агентство. Там она набралась опыта и совсем недавно открыла собственное частное бюро. В сыскном деле, где львиную долю заказов составляла банальная слежка за неверными супругами, Кэйко умудрилась специализироваться в том числе на розыске пропавших людей. Профессиональные навыки у неё определённо были.

— Сам я не справлюсь, — мягко произнёс Кэнсукэ, поднимая стариков. — Но у меня есть на примете частный детектив, который мастерски умеет искать людей. Что, если вы оформите официальный заказ на её имя?

Кэнсукэ принялся вдохновенно и даже с некоторым преувеличением расписывать таланты Кэйко, изо всех сил продвигая её кандидатуру.

Сигэру и Сёко снова переглянулись, а затем синхронно повернулись к Кэнсукэ, их лица разгладились, и они смиренно склонили головы:

— Пожалуйста, организуй это. Мы будем безмерно благодарны.

Пожилой мужчина признался, что они никогда раньше не пользовались услугами частных сыщиков и даже отдаленно не представляют, во сколько может обойтись подобное расследование. На его лице отразилось искреннее замешательство. Впрочем, сам Кэнсукэ в расценках детективного рынка разбирался ничуть не лучше.

С другой стороны, если бы Сигэру обозначил верхнюю планку — сумму, которую они готовы безболезненно выложить из своего кармана, — дальнейшее стало бы исключительно вопросом грамотных переговоров.

— Я думаю, оплата будет состоять из двух частей: фиксированного аванса и солидной премии в случае успеха, — прикинул Кэнсукэ. — Если не секрет, какую сумму вы морально готовы потратить на эти поиски?

Сигэру, не колеблясь ни секунды, твёрдо озвучил стартовую сумму, которую они готовы были пустить на алтарь расследования.

Услышав названную цифру, Кэнсукэ медленно закрыл глаза, и в его душе эхом отозвалась одна-единственная мысль:

«…Вот оно. Наконец-то я смогу искупить свою вину перед Кэйко».

ГЛАВА 1. Поручение. Часть 4.

Спустя два дня Кэйко в сопровождении Кэнсукэ отправилась в резиденцию Асо, чтобы официально подписать контракт и принять заказ на поиски пропавшей внучки.

Её провели в роскошную гостиную с панорамными стеклянными окнами, выходящими на ухоженный сад. Сидя на мягком диване прямо напротив пожилой супружеской пары, Кэйко подробно изложила свой план действий по расследованию, после чего стороны перешли к финальному согласованию финансовых условий.

В общих чертах всё соответствовало тому, что ей ранее пересказал Кэнсукэ. Если существование внучки не подтвердится, расследование немедленно прекращается, а вознаграждением детектива остаётся только фиксированный аванс. Однако если факт рождения ребёнка подтвердится и Кэйко удастся организовать встречу стариков с внучкой, ей будет выплачена точно такая же сумма в качестве гонорара за успех. И хотя в самом тексте договора об этом не было ни слова, по тону и поведению супругов становилось предельно ясно: в случае удачи её ждёт колоссальный личный бонус от щедрости нанимателей.

Раз размах цифр в этом контракте в десятки раз превышал средние расценки детективного рынка, пальцы Кэйко невольно задрожали, когда она выводила свою подпись на документах.

Приложив личную печать-инкан(1) к бумаге, она мысленно произнесла искреннее «Спасибо» сидящему рядом Кэнсукэ. В этот момент в гостиную вошла домработница, ведя за собой крепко сбитого, подтянутого мужчину. Он с приветливой улыбкой вошёл в гостиную.

В тот самый миг, когда взгляды всех четверых сидевших на диванах людей одновременно устремились на вошедшего, окутывавшая комнату напряжённая, натянутая атмосфера разом рассеялась, уступив место непринуждённости.

Мужчина был одет весьма просто — в облегающую белую футболку и в тёмно-синие джинсы, но даже сквозь плотную ткань одежды отчётливо угадывался рельеф его развитых мускулов. Помимо бьющей через край жизненной энергии, от него веяло мягкостью, а открытая улыбка обладала каким-то особым, притягательным для людей шармом.

Кэйко, поддавшись своей давней репортёрской привычке, попыталась с ходу, ещё до официального знакомства, угадать профессию этого человека.

«…Работяга-строитель? Или, может, фитнес-тренер в спортзале? Нет, едва ли… Раз уж его пригласили в дом Асо, где глава семьи — профессор медицины, то он, скорее всего, как-то связан с университетской средой. Тренер университетской сборной по регби или просто учитель физкультуры?»

Мужчина почтительно и низко поклонился супругам Асо, а затем слегка приподнял ладонь в сторону Кэнсукэ, непринуждённо бросив: «Привет!»

— Прости, что заставил тебя приехать в такую глушь, — мягко произнёс Сигэру, открытым жестом приглашая гостя присесть на диван чуть наискосок от Кэйко.

— Ну что вы, мы так давно не виделись. Я не был в этом доме целых пятнадцать лет.

Пятнадцать лет назад… Это был тот самый роковой год, когда не стало единственного сына четы Асо.

Сигэру повернулся к Кэйко и официально представил ей вошедшего:

— Это Синья Цуюки-кун. Он преподаёт физику на факультете естественных наук и инженерии в моём родном университете. В студенческие годы он учился на два курса старше Тосихиро и был для нашего сына кем-то вроде старшего брата, которого тот безмерно уважал.

— Очень приятно. Частный детектив Кэйко Маэдзава, — представилась она, протягивая визитку.

Обменявшись карточками, Кэйко опустила взгляд на плотную бумагу, изучая название престижного университета и должность старшего преподавателя. В душе она облегчённо выдохнула — её интуитивная игра в угадайку оказалась верна ровно наполовину.

Впрочем, Кэйко вынуждена была признать: даже если бы она со стопроцентной точностью определила в нём университетского сотрудника, догадаться, что его специализация — теоретическая физика, у неё не было бы ни единого шанса.

Сигэру неторопливо, тщательно подбирая слова, объяснил Кэйко, зачем именно он пригласил Синью Цуюки на эту встречу.

В сыскном деле и розыске людей любые сведения о круге общения объекта, деталях его взросления и личных привычках служат важнейшими зацепками. Если взять эти данные за отправную точку и начать постепенно раскручивать нити человеческих взаимосвязей, шансы докопаться до истины возрастают в разы. Именно для того, чтобы максимально облегчить Кэйко начало расследования, Сигэру и решил безотлагательно познакомить её с Цуюки.

Если Кэнсукэ, будучи школьным другом Тосихиро, мог подробно рассказать о его детстве и юности, то Цуюки, бывший его ближайшим наставником в институте, должен был пролить свет на студенческий период и последующие годы его жизни.

Из завязавшейся непринуждённой беседы между супругами Асо, Кэнсукэ и Цуюки вскоре выяснился один любопытный факт. Оказалось, что фокус научных интересов Синьи в своё время резко сместился с медицины на чистую физику, и этот крутой вираж определил всю его дальнейшую весьма эксцентричную карьеру.

Обладая выдающимися математическими способностями, Цуюки твёрдо решил посвятить себя разгадке тайн Вселенной и самой природы жизни с помощью строгого физического метода. Он изучал физику элементарных частиц в магистратуре престижного Токийского университета, затем уехал в Америку, где успешно окончил Принстон и получил докторскую степень. Вернувшись на родину, он рассчитывал без труда занять место на кафедре.

Однако три его научные статьи, опубликованные одна за другой, подверглись жёсткой, разгромной критике за «недопустимые логические допущения и спекуляции». В академической среде на него мгновенно навесили позорные ярлыки «лжеучёного» и «создателя маргинальных теорий».

И пусть эти труды не выходили в журналах с мировым именем, сама их суть — открытый, дерзкий вызов устоявшейся научной парадигме — нешуточно испугала его коллег. Заботясь исключительно о собственной репутации, академики поспешили оборвать с ним все контакты. Ни один из бывших наставников и профессоров больше не протянул ему руки и не предложил работу.

Оказавшись в абсолютной изоляции и без какой-либо поддержки, Цуюки был вынужден навсегда оставить надежду на карьеру в ортодоксальной академической науке.

Сейчас он довольствовался скромной должностью лектора на инженерном факультете и зарабатывал на жизнь в основном написанием научно-популярных книг. Впрочем, благодаря солидному наследству, доставшемуся от родителей, он ничуть не нуждался в деньгах, а университетские лекции и писательство были для него скорее не способом заработка, а возможностью получать искреннее удовольствие и удовлетворение от созидательного труда и исследований.

Из разговора Кэйко узнала, что его перу принадлежит уже более десятка книг, некоторые из которых даже стали бестселлерами. Она мысленно сделала себе заметку обязательно заказать и прочитать пару его трудов в ближайшее время.

Пока визит в особняк Асо подходил к концу, взгляд Кэйко раз за разом невольно возвращался к личности Цуюки. Ей было очевидно: чтобы довести это расследование до победного финала, встречаться и разговаривать с Синьей ей придётся гораздо чаще, чем с кем-либо ещё.

Её так и подмывало узнать, каков этот человек в личной беседе. Интерес и профессиональное любопытство внутри неё стремительно росли.

Аура, которую излучал Цуюки, разительно отличала его от большинства обычных мужчин. Слова, слетавшие с его губ, наверняка таили в себе глубокие, будоражащие ум мысли. Кэйко всегда верила, что общение с людьми из совершенно иных, чуждых ей профессиональных сфер — это лучший способ расширить собственный кругозор и вырасти над собой.

У Кэйко на руках было полное имя девушки, которая пятнадцать лет назад могла зАбэременеть от Тосихиро, и её тогдашнее место работы. Плюс теперь у неё появился ценнейший союзник, знавший покойного вдоль и поперёк с момента его поступления в институт. В голове Кэйко невольно заиграла обманчивая, приторно-сладкая мысль: «А ведь это дело может оказаться совсем простым и решиться в два счёта».

Но в ту же секунду из самых глубин её сознания эхом отозвался резкий, предостерегающий внутренний голос: «Погоди. Не торопись».

Ведь её нанимателями были утончённые, интеллигентные и донельзя добродушные старики, которые, несмотря на огромный размер гонорара, не проявили ни капли высокомерия, а, напротив, сами вызвались обеспечить ей максимальное содействие в расследовании…

Всё складывалось слишком, пугающе идеально.

В ушах Кэйко явственно зазвучал строгий голос её покойного отца:

«Когда всё идёт как по маслу — именно тогда жди самого худшего удара».

«Никогда не строй иллюзий и не поддавайся желаемому за действительное. Сколько бы ты ни надеялся, реальность никогда не прогнётся под твои хотелки».

Её отец, будучи обычным полицейским без связей, сумел дослужиться до звания комиссара полиции префектуры Канагава. Этот суровый жизненный урок он выковал за долгие годы кропотливой, опасной службы, шаг за шагом раскрывая реальные преступления.

И в бытность её работы журнальным репортёром, и теперь, когда она стала частным сыщиком, эти отцовские наставления частенько всплывали в её памяти, заставляя вовремя опомниться и трезво оценить обстановку.

За любой чересчур заманчивой и легкой историей почти всегда скрывается глубокий капкан, угодив в который однажды, выбраться назад будет уже невозможно.

И под этим «капканом» Кэйко интуитивно понимала перспективу оказаться втянутой во что-то по-настоящему зловещее и страшное…

Мощная, подавляющая энергетика, исходившая от Цуюки, которую женщина была просто не в силах контролировать, вопреки логике лишь подливала масла в огонь её внутренних опасений. Казалось, это физически сильное тело обладает пугающей способностью вовлекать окружающих в свою орбиту, абсолютно не считаясь с их собственной волей. Цуюки производил впечатление надёжного союзника, но Кэйко по опыту знала: именно такие люди чаще всего оказываются самыми опасными фигурами на доске.

Желая отвлечься от дурных мыслей, Кэйко отвернулась от Синьи и уставилась в панорамное окно, выходящее в сад. Повернув голову в сторону расстилавшегося за стеклом пейзажа, она попыталась унять тревогу.

Поскольку на дворе стояло преддверие лета, зелень деревьев, окружавших старинный пруд, была сочной и густой. Тяжёлые, налитые соком ветви под собственной тяжестью склонялись к самым окнам гостиной, а раскидистые лапы клёна, росшего в самом центре, и вовсе вплотную прижимались к прозрачному стеклу.

И тут Кэйко внезапно пронзило отчётливое, липкое ощущение: «За мной наблюдают».

Ей впервые в жизни стало не по себе от взгляда на обычные растения — казалось бы, самый мирный, безвредный и чистый элемент природы, лишённый какой-либо агрессии. Буйная зелёная масса словно намеренно подалась вперед, вплотную подступив к дому, будто невидимая толпа соглядатаев безмолвно подалась всем телом к стеклу, стараясь расслышать, о чём именно говорят люди внутри гостиной.

В этот момент Цуюки на мгновение отвлёкся от общей беседы со стариками, плавно наклонился к Кэйко и негромко произнёс ей прямо на ухо, проследив за её отрешённым взглядом, устремлённым в окно, физик искренне восхитился безупречной планировкой и красотой сада, явно рассчитывая на её согласие:

— Потрясающе ухоженный сад, не находите?

— Да… Действительно, дух захватывает, — вежливо отозвалась она.

— Кэйко-сан, вам ведь знакомо такое понятие, как «вездесущность» — юбиквитарность?

— Юбикитос… То, что присутствует везде и всюду? Окружает нас повсеместно?..

— Именно. Находиться абсолютно везде одновременно. Знаете, каждый раз, когда я сталкиваюсь с термином «вездесущность», перед моим мысленным взором неизменно встают растения. Если поразмыслить, на долю растительного мира приходится девяносто девять и семь десятых процента от общей массы всей жизни на Земле. В то время как на всех животных планеты остаются жалкие три десятых процента. А доля человечества — лишь ничтожная песчинка от этой крошечной цифры… Земля целиком и полностью принадлежит растениям. И если они однажды решат забрать своё, нам с вами будет просто физически некуда бежать.

Кэйко молча переварила эти странные, наполненные скрытым смыслом слова учёного, не найдя, что ответить.

— В судьбе Тосихиро и в том, как оборвалась его жизнь, растения сыграли ключевую, роковую роль. Придёт время, и мы с вами подробно поговорим об этом, — веско добавил Цуюки.

Оставив Кэйко наедине с этой пугающей мыслью, физик выпрямился и как ни в чём не бывало вернулся к прерванному разговору со стариками Асо.

Оставшись в стороне, Кэйко внезапно уловила донесшийся снаружи тихий, нарастающий гул — шорох трущихся друг о друга листьев.

Бросив быстрый взгляд в сторону сада, она заметила, как лёгкий ветерок, пробежавший по зеркалу пруда, проник сквозь едва заметные щели в оконных рамах и мягко всколыхнул кружевные тюлевые занавески.

Но в ушах Кэйко этот вкрадчивый, шелестящий шорох листвы прозвучал как тихий, издевательский смех живого леса.

(1) Инкан или ханко — это традиционная японская именная печать, которая заменяет личную подпись в официальных и повседневных документах.

ГЛАВА 1. Поручение. Часть 5.

На следующее утро после визита в особняк Асо Кэйко первым делом отправилась в банк. С трепетом протянув сберкнижку операционисту для печати, она лично убедилась, что колоссальный аванс поступил на счет, после чего немедленно закрыла все свои накопившиеся долги и просроченные платежи, и только тогда Кэйко вернулась в свой офис. Проверяя общие почтовые ящики на первом этаже, среди вороха рекламных листовок она обнаружила одно официальное письмо.

Кэйко мельком взглянула на имя отправителя, открыла дверь офиса и, едва опустившись за рабочий стол, размашисто швырнула конверт на край.

Ей даже не нужно было читать его, чтобы понять, что внутри.

В любой другой день это письмо немедленно отправилось бы прямиком в мусорную корзину. Однако сейчас, благодаря внезапно обретённому душевному покою и финансовой свободе, в ней проснулся азарт: «А дай-ка я почитаю, что они там накатали», и она решительно разорвала плотный конверт.

Как она и думала, внутри лежало официальное уведомление о выселении за трехмесячную задержку арендной платы.

Всё было оформлено по высшему разряду: к письму заботливо приложили копию договора аренды и текст, пестривший неприкрытыми юридическими угрозами в духе «если долг не будет погашен, мы немедленно обратимся в суд».

Вот только буквально полчаса назад Кэйко перевела арендодателю сумму сразу за четыре месяца вперед — включая будущий. Так что это грозное извещение попросту разминулось с её платежом.

С губ Кэйко против воли сорвалось тихое, ехидное ругательство:

— Ну и придурок.

Но этого ей показалось мало. Нафантазировав себе образ домовладельца, которого она никогда в глаза не видела, она смачно обозвала его про себя «тупым плешивым уродом», после чего с огромным наслаждением разорвала письмо в клочья и швырнула клочки в мусорку.

Понимая всю ребячливость своего поступка, она тихо и самоиронично усмехнулась, но в груди наконец-то разлилось теплое, пьянящее чувство облегчения: самый опасный кризис в её жизни остался позади.

Она и в самом смелом сне не могла представить, что подобное чудо произойдет с ней наяву.

Если немного разобраться, главным виновником её затяжной нищеты и краха был Кэнсукэ. Ну, если быть предельно точным — его законная супруга, которая наняла частных сыщиков и устроила на неё настоящую охоту…

Разъяренная жена Кэнсукэ, вооружившись неопровержимыми доказательствами и снимками, ворвалась в издательство и устроила дикий скандал прямо в кабинете главного редактора. В итоге о тайной интрижке Кэйко мгновенно узнал весь коллектив еженедельника.

Для журнала, который годами кормился исключительно тем, что безжалостно ломал чужие судьбы и вытаскивал на свет грязное белье знаменитостей ради тиражей, это был сокрушительный удар по репутации. Собственный коллектив оказался под прицелом конкурентов. Понимая, что их вот-вот сожрут живьём коллеги по цеху, руководство решило сыграть на опережение. Поддавшись давлению взбунтовавшейся редакции, Кэйко была вынуждена написать заявление по собственному желанию, навсегда лишившись стабильного и очень солидного оклада.

И именно в тот момент, когда Кэйко оказалась на улице у разбитого корыта, руку помощи ей внезапно протянула Норико Мунаката — та самая директриса детективного агентства, которая вела за ней слежку по заказу жены Кэнсукэ.

Она заявила, что богатый опыт работы Кэйко в бульварной прессе и тот факт, что её покойный отец был высокопоставленным комиссаром полиции в префектуре Канагава, — это идеальное комбо. Мунаката буквально заставила её поверить, что сыскное дело у неё в крови. Кэйко, которая к тому моменту уже по горло сыта была издательской кухней и лихорадочно искала новую сферу деятельности, приняла это предложение и круто изменила свою жизнь.

И Норико не соврала. Сбор информации, оклады, слежка и работа «в поле» — профессия репортёра и ремесло частного сыщика имели между собой колоссальное, глубинное сходство и благодаря этому Кэйко невероятно быстро освоилась, начала делать успехи, набралась опыта и в итоге решилась открыть собственное независимое детективное агентство.

Вот только суровая реальность оказалась куда более циничной и жёсткой. В отличие от Мунакаты, которая умудрилась поставить свой бизнес на рельсы в рекордно короткие сроки, Кэйко столкнулась с полным отсутствием клиентов. Последние полгода она едва сводила концы с концами, перебиваясь копеечными субподрядами от крупных агентств с позорной почасовой оплатой в полторы тысячи иен.

И в этот самый критический момент перед ней снова вырос Кэнсукэ — человек, который когда-то и столкнул её в эту долговую яму.

Какая злая, изощренная ирония судьбы: чтобы выбраться со дна, ей пришлось мертвой хваткой уцепиться за спасительную соломинку — за тонкую паутинку, которую ей протянул её собственный палач.

Впрочем, сумма, поступившая на её счет от Сигэру Асо, заставила Кэйко мгновенно забыть о гордости. Там были далеко не десять миллионов.

На счет упало ровно одиннадцать миллионов иен — старики Асо великодушно и педантично оплатили сверху весь причитающийся по закону налог на добавленную стоимость.

Её банковская книжка, где баланс годами балансировал на грани выживания, теперь светилась сытыми цифрами. Даже после того, как Кэйко полностью закрыла все долги, штрафы и счета, на счету оставалось больше десяти миллионов чистых денег.

Если не шиковать и жить скромно, этих денег ей и её дочери с лихвой хватило бы на целый год безбедного существования. А ведь впереди маячил ещё и гонорар за успех, который мог взвинтить эту сумму до совсем уж неприличных масштабов.

Кэйко мысленно одернула себя, напоминая старую пословицу о том, что не стоит делить шкуру неубитого медведя. Она открыла рабочую папку с материалами дела и аккуратно вытащила оттуда старую визитку.

«Община поющих трав. Юкари Накадзава».

Прежде чем занести палец над экраном смартфона и набрать указанный под именем номер, Кэйко привычным жестом сделала запись в рабочем блокноте, зафиксировав сегодняшнюю дату и точное время начала работы.

Поскольку сумма расходов напрямую зависела от потраченных на дело ресурсов, она была обязана скрупулезно фиксировать каждый день и час, отданный расследованию.

Она так и не знала до конца, кому именно принадлежал этот старый номер — самой Юкари или офису её загадочной общины. Кэйко нажала кнопку вызова, приложила трубку к уху и приготовилась слушать. Спустя пару секунд из динамика донесся монотонный, безучастный голос автоответчика:

— Данный номер не существует или был отключен. Пожалуйста, проверьте правильность набранного номера и перезвоните.

Впрочем, глупо было ожидать чего-то иного от визитки пятнадцатилетней давности. Кэйко была готова к такому исходу.

Конечно, если бы ей удалось выйти на Юкари Накадзаву с одного единственного телефонного звонка, это было бы невероятным везением — легкой и быстрой наживой. Но призрачные иллюзии быстро рассеялись, уступив место сухой логике.

Кэйко не поддалась панике. Она закрыла глаза и принялась мысленно выстраивать чёткую, пошаговую стратегию дальнейших поисков.

У неё на руках были две отправные точки: имя конкретного человека — Юкари Накадзава, и название организации — «Община поющих трав».

Для начала нужно было выйти на связь с подпольными торговцами информационными базами — «мэйбоя». Если ей удастся раскопать старый адрес регистрации Юкари, то через официальный запрос выписки из реестра жильцов и семейных книг можно будет шаг за шагом подобраться к её нынешнему местонахождению. Более того, эти документы сразу прольют свет на то, рожала ли она вообще внебрачного ребёнка. Для обычного человека получить доступ к чужой конфиденциальной семейной хронике — задача абсолютно невыполнимая, но у профессиональных детективов свои каналы и свои методы. На то они и волки в этой сфере.

Кэйко решила отложить работу с информационными базами на вторую половину дня. А пока, чтобы с пользой провести время до обеда, она включила ноутбук и вбила в поисковую строку название секты — «Община поющих трав».

Поисковик мгновенно выдал несколько старых ссылок.

Кэйко принялась бегло просматривать тексты один за другим, постепенно восстанавливая общую картину и суть этой организации.

Судя по всему, название полностью отражало их деятельность — группа Юкари занималась в основном выращиванием и изучением различных лекарственных трав и растений.

Однако в теневом сегменте интернета связь между закрытыми религиозными культами и психотропными веществами всегда была слишком тесной. На старых форумах и досках объявлений Кэйко то и дело натыкалась на гневные, грязные обвинения: анонимы утверждали, что верхушка общины пичкала своих адептов отварами из тайных трав, намеренно вводя людей в состояние глубокого транса, чтобы полностью подавить волю, промыть мозги и заставить беспрекословно подчиняться.

Правда, если немного подразобраться, изначально эта группа была всего лишь тихим ответвлением крупной экологической «Церкви Мудрость Природы», ратовавшей за естественное земледелие. Столкнувшись с излишне агрессивными методами вербовки со стороны руководства церкви, группа единомышленников откололась от неё, решив вернуться к чистым, истокам и мирному сосуществованию с природой. Куда чаще в сети встречались спокойные отзывы о том, что это была тихая, сугубо женская коммуна, которая жила обособленно, занималась своими грядками и никогда не конфликтовала с местными жителями.

Однако стоило Кэйко углубиться в чтение, как благостная картина разлетелась вдребезги. В строках поиска одна за другой начали всплывать зловещие, пугающие заголовки со словосочетанием «массовое самоубийство». Кэйко похолодела и замерла, убрав пальцы от клавиатуры.

В старых криминальных хрониках чёрным по белому значилось: ровно пятнадцать лет назад, в июле — как раз в те самые дни, когда оборвалась жизнь доктора Тосихиро, — несколько высших руководителей общины, живших в главном корпусе коммуны, совершили одновременный групповой суицид. После этого жуткого инцидента секта мгновенно прекратила своё существование и тихо исчезла.

Кэйко смутно, сквозь дымку времени вспомнила, что в те годы по телевизору действительно мелькали сюжеты о загадочной гибели какого-то маленького культа, но ей и в голову не могло прийти, что Юкари Накадзава находилась в самом эпицентре того кошмара.

Она продолжила лихорадочно прочесывать сеть и вскоре выяснила, что по следам тех событий была выпущена полноценная документальная книга-расследование.

Её автором числился известный журналист-документалист Нобуюки Уэхара, а сама книга носила прямое и емкое название: «Тайна массовой гибели культа».

Кэйко немедленно перешла на сайт интернет-магазина, оформила заказ и, пока книга оформлялась, принялась жадно вчитываться в отзывы покупателей. Прочитанное заставило её полностью пересмотреть свои планы на остаток дня.

Рецензии были сплошь хвалебными, а детали расследования будоражили кровь и приковывали к себе внимание:

«…Следствие так и не смогло дать четкий ответ: был ли это осознанный групповой суицид или же люди стали жертвами массового отравления в результате несчастного случая. Истинные причины трагедии до сих пор покрыты мраком».

«…Описание того, что происходило внутри заблокированного здания секты в последние часы до их гибели, по своей атмосфере и ужасу превосходит сотни бульварных хоррор-романов. От реализма этой хроники буквально шевелятся волосы на голове».

«…Дом, ставший сценой для этой жуткой драмы, по сей день стоит абсолютно заброшенным, и никто из людей так и не рискнул переступить его порог».

Адрес, найденный Кэйко на архивных страницах в сети, точно совпал с адресом, напечатанным на старой визитке Юкари. Сверившись с картой, детектив обнаружила, что логово бывшей секты находится всего в десяти минутах ходьбы от железнодорожной станции, на одной из частных веток, идущих прямиком от Икэбукуро.

Вся дорога в один конец занимала едва ли полчаса. В душе Кэйко вспыхнуло непреодолимое, острое желание немедленно сорваться с места и хотя бы краем глаза, снаружи, осмотреть этот проклятый заброшенный дом. Мысль крепла и не давала покоя.

Быстро перекусив в подземном переходе у станции Икэбукуро, Кэйко села в пригородную электричку. Выйдя на девятой по счету станции и пройдя около десяти минут по тихим улочкам, она физически ощутила, что заветный адрес уже совсем близко. Накатившее предчувствие подтвердилось странным образом.

Чем ближе она подходила к цели, тем более плотным, тяжёлым и осязаемым становился окружающий воздух. Он был буквально пропитан какими-то микроскопическими частицами и удушающим, приторно-сладким ароматом. Кэйко замерла на месте, чувствуя, как защекотало в носу, и громко чихнула. Навигатор в смартфоне упрямо твердил, что она стоит у самого порога этого дома. Кэйко медленно огляделась по сторонам, ещё раз сверилась с номером дома на экране и подняла глаза.

То, что предстало перед её взором, меньше всего походило на мрачную городскую заброшку. Это был густой, монолитный и удивительно красивый зелёный лес.

Никаких облупившихся стен, провалившихся крыш или гор гнилого мусора — всего того, что подсознательно рисует воображение при слове «руины»… ничего этого не было и в помине. Кэйко в немом изумлении уставилась на открывшуюся картину, отказываясь верить собственным глазам.

На дворе стояла середина апреля. Сакура по всей префектуре давно отцвела, и её лепестки унесло весенними дождями. Но этот конкретный клочок земли словно подчинялся законам какого-то иного, чуждого нам измерения. Прямо за глухим деревянным забором, пробиваясь сквозь буйные заросли диких растений, ввысь взмывали несколько старых вишневых деревьев. И они были усыпаны пышными, тяжёлыми гроздьями цветов, которые непрерывно и обильно осыпались на землю.

Густой, липкий, почти осязаемый аромат цветов сочился сквозь щели подгнившего забора, забивая легкие и кружа голову. Прямо у входа дикая трава с такой яростной силой пробивала каменные плиты дорожки, что казалось, эти зелёные стебли живые и готовы в любой момент броситься вперед и мертвой хваткой обвить лодыжки незваного гостя.

Оказавшись зажатой между забором и пустующими автомобильными парковками по обеим сторонам участка, Кэйко решила обойти территорию по периметру. Шагая по ковру из опавших лепестков, устилавших землю вокруг этого огромного надела площадью под семьсот квадратных метров, она изо всех сил вглядывалась в просветы между досками, пытаясь рассмотреть сам дом.

Но это было тщетно. Не только цветущая вишня, но и буйные, переплетенные заросли камелий, хвойных сосен, оливковых деревьев и раскидистых саговников стояли плотной стеной, наглухо закрывая обзор.

Добравшись до северо-западного угла забора, Кэйко нашла место, где ветви росли чуть реже. Она привстала на цыпочки, вытянула шею, и лишь тогда ей удалось разглядеть фрагмент фасада.

Это было массивное здание с белыми оштукатуренными стенами. На уровне второго этажа Кэйко отчётливо насчитала сразу четыре больших эркерных окна, наглухо зашторенных плотными кружевными занавесками. И если на втором этаже располагалось как минимум четыре просторных изолированных комнаты, то можно было с уверенностью предположить: в самом центре этого огромного участка возвышался колоссальный жилой особняк общей площадью не меньше трехсот квадратных метров.

Завершив свой обход и снова оказавшись перед запертыми главными воротами, Кэйко попыталась отыскать глазами хоть какую-то табличку с именем хозяев на деревянных столбах, но там ничего не было. Она перевела взгляд на старую визитку, которую всё ещё сжимала в руке.

Пятнадцать лет назад Кэнсукэ забрал эту карточку именно здесь. Юкари совершенно точно была частью этой коммуны и жила в этих стенах бок о бок с остальными сектантами.

И если Юкари Накадзава оказалась в числе тех несчастных, кто принял смерть в этом доме пятнадцать лет назад, финал расследования вырисовывался глубоким и беспросветным. Нося в своём чреве нерожденного ребёнка Тосихиро, она унесла его с собой в могилу — а значит, никакой внучки никогда не существовало. Кэйко останется лишь составить сухой отчёт для Сигэру, и контракт будет закрыт без главного, спасительного для неё гонорара за успех.

Но сейчас, даже отодвинув мысли о деньгах на второй план, Кэйко ощущала глубокую, щемящую благодарность к старикам Асо, которые вытащили её со дна нищеты. Она всем сердцем, во что бы то ни стало хотела продлить их угасающие жизни и подарить им встречу с родной кровью.

Движимая этим внезапным душевным порывом и пытаясь понять, придётся ли ей в будущем тайно проникать внутрь охраняемого периметра, Кэйко сделала шаг вперед и прильнула глазом к широкой щели в старом деревянном заборе.

Прямо возле полуразрушенной пристройки склада земля на несколько метров вокруг была неестественно, бугром вздыблена вверх. И именно этот странный курган был покрыт невероятно высокой, жирной и сочной травой, которая росла куда гуще, чем в остальных частях сада. Тяжёлые кованые створки главных ворот были намертво стянуты ржавыми цепями и закрыты на массивный замок. Прорваться через парадный вход было совершенно невозможно, но после осмотра периметра Кэйко поняла: пролезть внутрь через задворки не составит особого труда. Вопрос упирался лишь в одно — хватит ли у неё банального мужества переступить эту черту. Ведь перед ней раскинулись руины, где разыгралась массовая смертельная драма. Наверняка среди местной молодежи и любителей мистики этот адрес давно пользовался дурной славой и считался культовым «домом с привидениями». Многочисленные царапины, выломанные доски и следы обуви на заборе наглядно говорили о том, что здесь уже перебывала не одна банда искателей острых ощущений.

Если тайна гибели сектантов пятнадцать лет назад и судьба Юкари Накадзавы связаны одной невидимой нитью, ей рано или поздно придётся перелезть через этот забор… Стоило Кэйко отчётливо осознать эту перспективу, как по её спине пробежал ледяной, липкий озноб.

Она никогда не верила в мистику и была абсолютно лишена так называемого шестого чувства, но сейчас её пронзила непреклонная, пугающая мысль: тяжесть и сила затаившейся на этом клочке земли тёмной энергии напрямую зависит от количества прервавшихся здесь жизней. Земля помнит всё.

Один человек, двое, трое… Чем больше жертв, тем сильнее и яростнее становится этот невидимый, концентрированный концентрат чужой боли.

А здесь одновременно, в одну секунду, оборвались жизни семерых человек. Чёрный саван смерти плотным, удушающим вихрем клубился над этим проклятым садом.

Казалось, этот приторный, дурманящий запах цветов, бьющий в нос, на самом деле был ядовитым, зловещим дыханием ожившего леса, сочащимся сквозь щели гнилого забора.

Оглушённая этим тяжёлым, давящим запахом буйной зелени, Кэйко внезапно поймала себя на том, что в её памяти всплыло название одного классического произведения, которое она читала очень давно.

«Под сенью цветущих сакур».

Его автором был Мотодзиро Кадзии. Кэйко открыла для себя этот короткий шедевр в студенческие годы, когда училась на факультете психологии. Рассказ был совсем крошечным, буквально на пару страниц, но выписанная автором картина того, что скрывается под землей, навечно врезалась ей в память.

«Под сенью цветущих сакур зарыты трупы…» — с этой знаменитой, культовой фразы начинается повествование, где рассказчик в первом лице пытается объяснить своему спутнику природу этой пугающей весенней красоты. Главный герой «Я» раскрывает своему невидимому собеседнику «Ты» зловещую тайну великолепных цветов.

Там, в глубокой темноте, прямо под корнями буйно цветущих деревьев, лежат в сырой земле тела лошадей, собак, кошек и трупы людей. Их плоть давно разложилась, превратившись в жидкое, сочное месиво, к которому намертво присосались миллиарды тончайших корневых волосков, жадно впитывая в себя этот трупный, питательный сок… И герой клянется, что своими глазами видит, как по прозрачным сосудам внутри древесных стволов вверх, к самым ветвям, поднимается эта чистая, как хрусталь, мёртвая влага…

Если отбросить поэзию и поразмыслить, с точки зрения биологии всё было абсолютно верно. Азот, фосфор, калий и другие элементы, из которых состоит любое животное тело, являются мощнейшими стимуляторами роста для растений. Так что безумная теория книжного героя не так уж сильно расходилась с реальностью.

Если частицы, из которых когда-то состояли живые существа, бережно поднимаются корнями вверх, помогая дереву расти и становясь его физической частью, то фраза о том, что «мертвецы теперь слились в одно целое с кроной сакуры, и сколько ни тряси головой, этот образ уже никогда не покинет тебя», — финальный аккорд рассказа казался Кэйко пугающе логичным и верным.

Бесчисленные корневые волоски, пробившие глазницы черепов с вытекшими глазными яблоками, метр за метром высасывали спинномозговую жидкость и остатки человеческого мозга, перекачивая их мысли, страхи и непрожитые жизни вверх — в древесные капилляры, растворяя человеческое сознание в зелёной плоти леса…

«Жуткий, противоестественный симбиоз флоры и фауны».

Вглядываясь в кроны деревьев, которые гигантскими зелёными стражами взмывали высоко над забором, Кэйко физически ощутила, что эти ветви хранят в себе души и призраки людей, живших здесь пятнадцать лет назад. Чувство ужаса затопило её, и она попятилась назад, сделав один, затем второй шаг спиной к дороге.

Вдруг где-то в глубине участка сухо хрустнул покатившийся камешек. Кэйко резко, всем телом развернулась в сторону станции и, едва выпрямившись, сорвалась на быстрый, почти истеричный шаг.

Ей казалось, что из глубины цветущего леса ей в спину смотрит что-то тяжелое и невидимое, преследуя её по пятам. Шаг Кэйко перешел в бег, сердце бешено колотилось в груди, но она упрямо, ни разу не обернувшись, мчалась прочь к спасительному перрону вокзала.

ГЛАВА 1. Поручение. Часть 6.

Стоило курьеру доставить долгожданную книгу «Тайна массовой гибели культа», как Кэйко заперлась в офисе и принялась буквально взахлеб, страница за страницей, поглощать текст. Ей было жизненно необходимо до мельчайших подробностей изучить внутреннюю кухню «Общины поющих трав» и восстановить полную хронику тех страшных событий.

Журналистское расследование было монументальным и состояло из четырёх больших, детально прописанных глав:

Глава 1. Путь к независимости

Глава 2. Рождение и рост

Глава 3. Крах

Глава 4. Оставшиеся загадки

В первой главе купленной книги большая часть страниц была посвящена жёсткой критике в адрес организации «Церковь Мудрости Природы», которая являлась прямым материнским лоном для «Общины поющих трав».

Отколовшись в своё время от секты «Всемирной Церкви Божественного Света», «Церковь Мудрости Природы» умудрилась разрастись до такой степени, что официально заявляла о трёхстах тысячах последователей. Однако около тридцати лет назад организация столкнулась с волной яростной критики как со стороны внешнего общества и местных жителей, так и со стороны собственных рядовых адептов, что в итоге вынудило руководство пойти на радикальную смену верхушки власти.

Основной удар критики приходился на излишне агрессивные методы вербовки новых членов и откровенно принудительный характер сбора денежных пожертвований.

Бесконечные скандалы и суды, вызванные бесцеремонным навязыванием веры, а также стремительный рост числа адептов, оставшихся без гроша в кармане из-за непомерных взносов, породили мощную волну недовольства. Люди начали открыто обвинять верхушку культа, и начался массовый отток верующих.

Ниимура Киёми, основательница будущей «Общины поющих трав», была как раз одной из тех, кто решил разорвать связи с этой организацией.

В своё время она занимала весьма весомый пост официального представителя и руководителя пресс-службы в «Церкви Мудрости Природы». Однако, собрав вокруг себя нескольких единомышленников, разделявших её взгляды, она вышла из секты и сделала первый шаг на пути к созданию собственного независимого проекта…

Если первая глава подробно описывала внутренние дрязги, раскол и уход Ниимуры, то вторая глава целиком и полностью была посвящена истории зарождения и стремительного расцвета «Общины поющих трав».

Слог автора книги, Уэхары, оставался предельно взвешенным и беспристрастным. Он не пытался критиковать или очернять поступок Киёми Ниимуры и её сторонников, строго придерживаясь нейтральной и объективной позиции.

Сама Ниимура Киёми была известна в определенных кругах как «ведьма с неопределимым возрастом». Несмотря на то, что её реальный возраст явно перевалил за шестьдесят, она щеголяла потрясающей, гладкой кожей, которой могли бы позавидовать и тридцатилетние девушки. Ниимура во всеуслышание заявляла, что этот дар вечной молодости — результат регулярного употребления особого секретного экстракта из целебных трав. Умело сочетая в своих проповедях элементы вегетарианства, органического земледелия, психотерапии и спиритуализма, она с легкостью находила ключ к сердцам и умам женщин, обеспечив своей ассоциации быстрый приток верных последовательниц.

Поэтому, помимо главного корпуса коммуны, где в условиях строгого совместного быта жили сама лидер и семеро её ближайших приближенных (всего восемь человек верхушки), организация открыла несколько филиалов в других префектурах. Постоянная база культа насчитывала около сотни стационарных адептов и ещё порядка двух сотен внешних помощников. При этом структура организации оставалась сугубо женской — гибкой, мягкой и лишенной жёсткой мужской иерархии.

Их идеологический фундамент был напрямую унаследован от «Всемирной Церкви Божественного Света» и «Церкви Мудрости Природы». Они довели до абсолюта догматы о неминуемом Страшном суде, в ходе которого произойдет великий поворот от Зла к Благу, после чего на Земле воцарится истинный Рай, а также активно практиковали спиритические сеансы. Впрочем, эта радикальная эсхатологическая картина мира была прерогативой исключительно высшего совета из восьми человек — её никогда не навязывали рядовым членам общины или внешним волонтерам.

Параллельно с этим коммуна запустила весьма успешный бизнес по продаже экологически чистых овощей и фруктов, выращенных на собственных загородных угодьях. Дела пошли в гору, и организация, которая, казалось, росла, крепла и процветала на глазах, внезапно и в один миг была стерта с лица земли ужасающей трагедией. Это случилось в июле 201* года, спустя почти двадцать лет после того, как Ниимура Киёми объявила о своей независимости.

Третья глава книги, содержащая детальный хронологический отчёт о том страшном дне, по праву являлась настоящей жемчужиной всего документального расследования.

Картина массовой гибели людей внутри общины, где из восьми человек верхушки, деливших общий быт, одновременно скончались семеро, была выписана Уэхарой с такой пугающей, хирургической точностью, что у Кэйко перед глазами невольно начали всплывать живые образы. Сверяя текст с увиденными ранее реальными очертаниями заброшенного дома, она поймала себя на липком ощущении, будто лично присутствует на месте преступления в момент кошмара.

Трагедия разыгралась в большом общем зале первого этажа — прямо под теми самыми окнами, на которые Кэйко совсем недавно смотрела, стоя у северо-западного угла забора. Все случилось около четырёх часов дня, ** июля 201* года.

Установить точное время бойни следствию удалось благодаря двум факторам: во-первых, чуть позже трёх часов дня неизвестный молодой человек доставил в дом объект, похожий на плотно упакованный букет цветов, а во-вторых, точное время зафиксировал тайм-код на пленке наружного наблюдения.

Когда на пороге парадного входа посыльный передал этот букет в руки одной из женщин-адептов, ни внутри здания, ни снаружи не происходило ровным счетом ничего подозрительного или странного. Все было абсолютно мирно.

Камера безопасности, установленная на углу хозяйственного склада во дворе, зафиксировала первые признаки надвигающейся катастрофы ровно в районе четырёх часов дня. Это означало, что кровавый занавес этой драмы был сорван в короткий промежуток между тремя и четырьмя часами дня.

Впрочем, объектив камеры наружного наблюдения выхватил лишь крошечный, изолированный фрагмент этой масштабной трагедии, и на основе одной этой зацепки восстановить полную картину случившегося было чертовски трудно.

Дело в том, что фокус камеры был намертво выставлен на узкую дорожку, соединяющую внешние ворота и внутренний вход в дом. Из двух больших эркерных окон, выходящих в залу первого этажа, в обзор объектива попадало лишь одно — то, что находилось ближе к крыльцу, да и то ютилось у самого края кадра на мониторе.

Журналист Уэхара в своей книге буквально по секундам воссоздал тот короткий фрагмент видеозаписи с камеры:

«Ровно в 16:02 створки эркерного окна внезапно и с силой распахнулись настежь. Из проема по пояс высунулась молодая женщина, на вид лет тридцати.

Она широко раскинула руки в стороны, словно пытаясь поймать воздух, закинула голову назад и уставилась в небо. Её лицо исказила страшная гримаса.

На этом бледном, застывшем в профиль лице читалась смесь то ли безумного экстаза, то ли нечеловеческой, дикой агонии. Звука на записи не было, но по тому, как яростно и прерывисто вздымалась её грудь, было очевидно, что женщина судорожно и безуспешно пытается сделать хотя бы один глоток воздуха.

Она принялась колотить себя кулаками по груди, а затем начала буквально раздирать ногтями собственную кожу. Исказив лицо в беззвучном крике, она закинула одну ногу на подоконник, перемахнула через оконную раму и камнем рухнула вниз, в сад.

В момент приземления её тело на секунду исчезло из поля зрения камеры в густой траве, но в следующий миг в самом низу кадра промелькнула растрепанная копна её волос — женщина на карачках пронеслась мимо стены и окончательно скрылась в слепой зоне».

Этой женщиной, выпрыгнувшей из окна навстречу смерти, оказалась одна из ключевых фигур культа — приближенная S. Впоследствии её безжизненное тело обнаружат в узком проходе между жилым домом и складом.

Но S была далеко не единственной жертвой на этой страшной схеме. Помимо неё, в саду полиция обнаружила тела ещё троих человек. Таким образом, из семерых погибших внутри зала с алтарем смерть настигла троих, а остальные четверо успели выпрыгнуть из окон и скончались чуть позже, в разных уголках прилегающего сада.

Все женщины, выбежавшие или выпрыгнувшие во двор, были абсолютно босыми. В документальной книге была приведена подробная официальная схема жилого корпуса и прилегающего участка, где места обнаружения всех семерых тел были наглядно отмечены чёрными человеческими силуэтами.

Кэйко внимательно изучила это взаимное расположение трупов, пытаясь мысленно восстановить логику и динамику того, что происходило в доме.

Огромный ритуальный зал площадью в двадцать татами имел главный вход с восточной стороны. У северной стены высился массивный алтарь, а напротив него, на западной стороне, как раз и располагались те самые два больших эркерных окна.

В день трагедии стояла ясная, безоблачная погода… А учитывая, что стрелки часов приближались к четырем часам дня, в окна должен был бить плотный, слепящий западный закатный свет.

Даже беглого взгляда на схему Кэйко хватило, чтобы заметить странную, пугающую аномалию: все тела лежали с явным перекосом в одну сторону. Судя по расположению разбросанных в центре комнаты подушек-дзабутонов(1), изначально все семеро последователей сидели ровным кругом по центру зала. Но в какой-то определенный миг цепочка событий заставила их одновременно, как один организм, сорваться с мест и броситься к западной стене. Двоих смерть настигла прямо у стены под окнами, третий рухнул навзничь, так и не успев добежать пару шагов до подоконника, а остальные четверо в панике вылетели сквозь рамы во двор и испустили дух прямо на траве под окнами.

В голове Кэйко завертелся один единственный, мучительный вопрос: «Зачем? Что заставило их поступить именно так?»

Какая сила погнала их в эту сторону? Ведь парадный выход из залы находился на востоке. Если бы ими двигало банальное, естественное желание спастись и выбежать на улицу, им достаточно было рвануть к восточной двери — и тогда они как минимум смогли бы на ходу обуть хотя бы домашние сандалии в прихожей… Вместо этого семеро босых женщин ломанулись на запад. Они не просто пошли — они в панике штурмовали окна.

Пытаясь найти логическое объяснение этому безумному вектору движения, Кэйко мысленно попробовала смоделировать ситуацию и ввести в уравнение ещё один элемент.

«Что, если в тот момент со стороны восточного входа в зал внезапно проникло нечто?.. Что-то абсолютно чужеродное, неведомое и жуткое. Нечто настолько гротескное и смертоносное, что один его вид мгновенно парализовал волю и заставил людей пережить первобытный, дикий ужас. От этой твари веяло чистой, осязаемой опасностью… И обезумевшие от страха женщины, пытаясь разорвать дистанцию с этим кошмаром и оказаться как можно дальше от дверного проема, бросились без оглядки в противоположную сторону — прямо в окна…»

Но на этом моменте логические построения детектива зашли в глухой тупик.

Материалы официального судебно-медицинского и криминалистического расследования железно доказывали: в момент совершения преступления на территории коммуны не было ни одного постороннего человека или третьего лица. Проверенный до сантиметра периметр был чист.

Но если посторонних в доме не было, то кто или что стояло на пороге восточной двери, транслируя на несчастных женщин этот смертельный, парализующий ужас, который швырнул их на самое дно этого кошмара, и превращалось в что-то совершенно неуловимое, бесплотное и эфемерное, словно грозовое облако? Сколько бы Кэйко ни пыталась придать этой силе конкретную физическую форму, образ постоянно двоился, таял и ускользал из мыслей.

Кэйко никогда не была суеверной и в грош не ставила разговоры о призраках, проклятиях или оккультизме.

Она всегда относилась к подобным байкам с изрядной долей цинизма, считая их глупой дешевкой и байками для привлечения внимания зевак.

Но память тела была упрямее логики. Она слишком отчётливо помнила, как там, у полусгнившего забора заброшенной коммуны, её кожу внезапно обдало волной потустороннего холода, от которой по телу мгновенно побежали крупные мурашки. Её собственное шестое чувство, свободное от физических приборов, зафиксировало присутствие чего-то аномального и тяжелого.

К тому же, это «нечто» обладало способностью мгновенно, в один щелчок пальцев отнимать человеческие жизни… Причем так искусно, что со стороны всё выглядело как банальная, скоропостижная естественная смерть от остановки сердца.

Этот факт Кэйко уже лично успела перепроверить по архивным сводкам в сети: официальная причина смерти всех семерых сектанток по сей день значилась как «не установлена». Смерть без видимых причин.

Кэйко передернуло от подступившего озноба. Она обхватила себя руками за локти, пытаясь согреть голые руки под короткими рукавами блузки.

В душу начали закрадываться липкие, тревожные сомнения. Неужели она, ослепленная блеском этих легких миллионов, своими руками подписала себе приговор и сделала первый шаг на территорию, куда живой человеку соваться не стоит? Ей стало по-настоящему страшно за свою жизнь.

Но ещё страшнее было за судьбу своего единственного ребёнка.

Её дочка Саки училась всего лишь во втором классе начальной школы. Если с её матерью случится что-то непоправимое, если Кэйко настигнет внезапная, загадочная смерть… как эта маленькая девочка останется одна в этом огромном, холодном мире? Как она сможет выжить? Как же ей тогда жить дальше?...

Нет, ладно бы она осталась совсем одна, но ведь её маленькую дочь тоже может затянуть в этот кошмар. Семь последовательниц, которые жили под одной крышей в той коммуне, разделили одну и ту же страшную судьбу.

Не дойдя до четвертой главы, Кэйко решительно захлопнула книгу, отложила её в сторону и пошла на кухню, чтобы поставить чайник.

Ей жизненно необходимо было переключить мысли, и чашка крепкого горячего кофе была как раз кстати.

Продолжая расследование и копая всё глубже, она рисковала собственными руками впустить в свою жизнь бесплотного, невидимого демона, который оборвал жизни тех женщин…

Пока Кэйко окончательно не избавится от этого липкого, сковывающего страха, заставить себя читать дальше она просто не сможет.

(1) Дзабутон — японская плоская подушка для сидения. Дзабутон имеет квадратную форму с длиной стороны 50-70 см и толщиной в несколько сантиметров.

ГЛАВА 1. Поручение. Часть 7.

Пройдя через холл старого многоквартирного дома, лишённого даже банальной автоматической системы блокировки дверей, Кэйко зашла в лифт и поднялась на четвёртый этаж.

Остановившись перед нужной дверью, она внезапно поймала себя на мысли, что ровно через неделю они с Кэнсукэ поменялись ролями. От этого осознания её рука, уже занесенная над кнопкой звонка, замерла в воздухе.

Ведь ровно неделю назад Кэнсукэ, точно так же сверяясь со старым адресом, полученным через знакомых, стоял перед её собственной дверью, перепроверял номер квартиры и собирался нажать на звонок.

В тот раз Кэйко, увидев его лицо через дверной глазок-«рыбий глаз», мгновенно решила притвориться, что её нет дома.

Один только его вид вызвал в её памяти лица бывшей жены Кэнсукэ и её собственного бывшего мужа. Тот грязный, изнурительный бракоразводный ад, в который они все тогда оказались втянуты, вспыхнул в её сознании с новой силой, и всё её тело буквально задрожало от физического отторжения.

Однако сейчас, когда она сама собиралась нажать на кнопку звонка перед чужой дверью, страха быть отвергнутой не было.

Когда они созванивались, чтобы договориться о встрече, в голосе собеседника отчётливо звучали приветливые, радушные нотки. Обмен информацией определённо отвечал интересам обеих сторон, и их прагматичные цели здесь полностью совпадали.

Ровно в назначенное время Кэйко нажала на кнопку звонка.

Дверь приоткрылась, и на пороге показался невысокий, но крепко сбитый мужчина с аккуратными усами. Едва взглянув на Кэйко, он расплылся в доброжелательной улыбке:

— Заходите, я вас как раз жду. Простите, у меня тут лёгкий творческий беспорядок, но вы проходите, не стесняйтесь.

— Спасибо, я ненадолго, — вежливо отозвалась она, переступая порог.

Прихожая квартиры полностью оправдывала слова хозяина: внутри было настолько накурено и захламлено, что в буквальном смысле слова яблоку негде было упасть.

Вся стена, тянувшаяся до самого панорамного окна с выходом на балкон, до самого потолка была застроена встроенными книжными шкафами. Книги, журналы и рукописи были втиснуты туда в таком хаотичном порядке, что казалось, эта бумажная лавина готова обрушиться на пол от любого неосторожного движения.

В общем, берлога писателя выглядела ровно так, как Кэйко её себе и представляла.

Стараясь не задевать разбросанные по всему коридору стопки бумаг и прочие препятствия, Кэйко прошла вперед. В самом центре просторной двадцатипятиметровой студии стоял круглый стол. Остановившись возле него, она вытащила из сумочки визитку и официально представилась:

— Частный детектив Кэйко Маэдзава. Очень приятно познакомиться.

Мужчина в ответ протянул свою карточку. На ней значилось имя «Нобуюки Уэхара», его домашний адрес, рабочий телефон, электронная почта и лаконичная строчка — «журналист-документалист».

В характере Уэхары, автора той самой жуткой книги «Тайна массовой гибели культа», не было ни капли высокомерия или угрюмости, и Кэйко мысленно с облегчением перевела дух.

Рассыпаясь в дежурных вежливых фразах о погоде и текущем сезоне, Уэхара пригласил гостью присесть на стул, включил электрический чайник и на скорую руку заварил чай прямо из пакетиков. Он поставил две керамические пиалы-юноми(1) на стол.

— Вот, угощайтесь, чайку с дороги.

Кэйко мельком заметила лёгкий тёмный налет на ободке предложенной пиалы, и у неё начисто пропало желание притрагиваться к напитку. Тем не менее, она выдавила самую очаровательную из своих профессиональных улыбок и мягко поблагодарила:

— Огромное спасибо, вы очень добры.

На всю встречу у неё было отведено от силы полтора часа.

Ей нужно было действовать профессионально и успеть выудить из этого человека как можно больше ценной информации до того, как выделенное ей время окончательно истечет.

На данный момент информационный перевес был полностью на стороне Уэхары — он знал об этой трагедии буквально всё.

Кэйко прекрасно понимала, что сейчас главного свидетеля волнует один-единственный вопрос: «С какого перепугу частный детектив спустя пятнадцать лет вдруг решил разворошить старое, покрытое пылью дело о погибшей секте?» Но из-за строгого пункта о конфиденциальности, прописанного в её контракте со стариками Асо, выкладывать ему всю правду и раскрывать карты она не имела права.

В таких делах люди быстро замыкаются в себе. Если человек чувствует, что из него просто выкачивают данные, ничего не давая взамен, он быстро теряет интерес к беседе и начинает взвешивать каждое слово. Чтобы удерживать внимание Уэхары и заставить его делиться секретами, Кэйко требовалась тонкая, выверенная стратегия. Свой единственный главный козырь — имя Юкари Накадзавы — она решила держать в рукаве до самого последнего момента.

Для начала нужно было просто потешить самолюбие автора, искренне похвалив его труд, — это всегда отлично развязывает язык. Кэйко плавно перевела разговор на его книгу:

— Вы знаете, я буквально на одном дыхании прочитала вашу работу «Тайна массовой гибели культа». Ваше расследование поражает своей глубиной, а описание деталей на месте трагедии выписано настолько скрупулезно и живо, что у меня возникло пугающее ощущение, будто я сама лично находилась в том зале. У вас потрясающий, сильный слог, для моей работы это колоссальное подспорье.

— Что вы, спасибо, мне очень приятно слышать это от профессионала, — Уэхара скромно улыбнулся и слегка наклонил голову.

Её лесть сработала безупречно. Журналист заглотил наживку и, хотя Кэйко ещё даже не успела задать ни одного прямого вопроса, сам принялся увлеченно рассказывать историю своей жизни и о том, как пятнадцать лет назад в его карьере случился крутой вираж, превративший обычного фрилансера в известного документалиста.

В свои тридцать лет он был обычным внештатным автором, который перебивался случайными заработками, пописывая копеечные статейки на грани эротики для сомнительных мужских журналов, едва сводя концы с концами. И тут, как гром среди ясного неба, грянула эта страшная трагедия с «Общиной поющих трав». По чистой случайности Уэхара был близко знаком с одной из высокопоставленных участниц общины по имени Масаё. Это невероятное совпадение подарило ему эксклюзивный шанс собрать уникальный материал. Вышедшая вскоре книга произвела эффект разорвавшейся бомбы и мгновенно стала бестселлером. Этот успех раз и навсегда открыл ему двери в крупные газетные холдинги и солидные издательства. Именно тогда он наконец смог с гордостью называть себя настоящим журналистом… Сейчас сфера его интересов расширилась: он пишет о случаях домашнего насилия, жестоком обращении с детьми и расследует старые висяки, наработав колоссальную базу личных связей в самых разных кругах…

Слушая его монолог, Кэйко внутри себя буквально ликовала от восторга.

Ей стоило лишь слегка погладить его эго, как мужчина сам, без лишних расспросов, вывалил перед ней всю подноготную.

Его неожиданная, бьющая через край словоохотливость дала Кэйко четкое понимание: она наткнулась на настоящую золотую жилу. Особую ценность представлял тот факт, что Уэхара лично знал погибшую Масаё. Через неё он определённо смог узнать такие интимные подробности жизни культа, которые никогда не попали бы в официальные отчеты полиции.

Кэйко продолжала внимательно смотреть Уэхаре в глаза, но её руки уже начали действовать автономно. Она аккуратно открыла сумочку, нащупала блокнот с шариковой ручкой и приготовилась записывать.

Дождавшись, пока журналист закончит свой рассказ о былых триумфах и переведет дух, Кэйко улучила момент и вставила свой первый четкий, профессиональный вопрос:

— Подскажите, я бы хотела ещё раз детально пройтись по хронологии событий того дня, когда всё случилось. Итак, мы имеем следующее: примерно в три часа дня в резиденцию доставляют букет цветов. На тот момент ни на территории, ни вокруг дома не происходит ничего подозрительного, обстановка абсолютно мирная. В шестнадцать часов две минуты камера наружного наблюдения на складе фиксирует, как из эркерного окна залы первого этажа в панике выпрыгивает S. Около пяти часов вечера к дому прилетает первая бригада скорой помощи, медики обнаруживают пятерых погибших и двоих женщин в глубокой коме, после чего дело немедленно передают полиции… И вот тут у меня не сходится один важный момент: скорая помощь прибыла по вызову, который был сделан диспетчеру примерно в полпятого дня. Но кто, скажите наводку, мог вызвать врачей, если все внутри дома были мертвы или без сознания?

Уэхара ответил без малейших колебаний, словно ждал этого вопроса:

— Всё просто. Скорую вызвала женщина из соседнего дома.

— Из соседнего дома?.. — Кэйко на секунду нахмурилась, пытаясь восстановить в памяти очертания заброшенного участка, который она осматривала на днях.

Но ведь с обеих сторон от логова секты сейчас раскинулись огромные, пустынные автомобильные парковки. Там не было никаких жилых построек.

— Да, я знаю, что сейчас там всё снесли, — понимающе кивнул Уэхара. — Но в те годы коммуна была зажата между двумя частными жилыми домами — с севера и с юга. И в тот день на втором этаже северного дома находился её сын, обычный старшеклассник. Он от нечего делать смотрел в окно и случайно своими глазами увидел часть того кошмара, который творился в саду секты.

— И вам действительно удалось лично поговорить с этими соседями? — Кэйко подалась вперед.

— Ну разумеется, — подтвердил Уэхара. — Я лично встречался и беседовал и с парнем, который стал ключевым свидетелем, и с его матерью, которая звонила в службу спасения.

Кэйко мысленно щелкнула пальцами — её интуиция снова её не подвела. Те огромные, сиротливые парковки по бокам заброшенного участка действительно выглядели слишком искусственно и странно для этого тихого квартала.

Теперь всё встало на свои места: после пережитого ужаса и столкновения с той липкой, зловещей аурой смерти, что сочилась из всех щелей забора, испуганные соседи попросту спешно продали землю за бесценок и сбежали отсюда подальше.

Но куда важнее было то, насколько молниеносно в те дни сработал сам Уэхара. Он не стал дожидаться, пока люди разъедутся, а сразу же отправился к соседям по горячим следам, зафиксировав их первые, самые чистые и детальные показания.

Конечно, для Кэйко, как для профессионального сыщика, не составило бы огромного труда поднять архивы, раскопать нынешний адрес этого повзрослевшего свидетеля и приехать к нему домой. Но на это ушли бы недели драгоценного времени и куча денег из бюджета. А деньги, которые ей выделил Сигэру Асо, включали в себя все накладные расходы, так что тратить их впустую было бы верхом глупости… К тому же, спустя пятнадцать лет человеческая память неизбежно стирает мелкие детали, и грош цена была бы таким запоздалым откровениям.

А вот в рабочих блокнотах Уэхары эти бесценные свидетельства были зафиксированы в первозданном, неискаженном виде. Если ей удастся выпросить у журналиста его старые записи и внимательно их изучить, она сэкономит уйму времени и сил.

Понимая, что этого усатого писателя нужно во что бы то ни стало превратить в своего долгосрочного союзника, Кэйко решила переступить через брезгливость. Закрыв глаза на грязный ободок, она решительно взяла пиалу и сделала глубокий, демонстративный глоток остывшего чая, всем видом показывая, как ей вкусно. Поставив чашку на стол, Кэйко как бы невзначай продолжила расспросы:

— И всё-таки, Уэхара-сан, что именно этот парень-старшеклассник увидел из своего окна?

— О, он увидел ту же самую картину, что и камера на складе, но только с совершенно противоположного ракурса, — охотно пояснил Уэхара.

Объектив полицейской камеры висел на южной пристройке склада и смотрел строго на север, в сторону крыльца. А окна комнаты подростка на втором этаже северного дома выходили на юг, позволяя ему сверху вниз обозревать весь внутренний двор общины.

— То есть он своими глазами видел, как женщины выпрыгивали из окон и падали на землю?

— Именно. Понимаете, обычно вокруг таких закрытых сект всегда полно скандалов с соседями — то из-за шума, то из-за земли. Но «Община поющих трав» была удивительным исключением. Они умудрились выстроить с местными жителями потрясающие, теплые отношения. Никогда ничего не прятали, не устраивали ночных бдений, а при встрече всегда тепло и открыто здоровались. Старшеклассник хорошо знал их уклад. Обычно, когда в коммуну съезжались рядовые адепты на общие собрания, вся площадка перед входом была буквально забита рядами велосипедов. Но в тот конкретный день у ворот не стояло ни одного велика. Из этого парень сразу сделал вывод, что внутри дома находится только исключительно руководящие члены общины.

И вот, на его глазах из двух соседних эркерных окон второго этажа одна за другой начали буквально вываливаться женщины. Всего их было четверо.

Все они были абсолютно босыми. Рухнув с высоты на сырую землю сада, они в кровь сбивали руки, судорожно опираясь на ладони, кое-как поднимались на ноги и, шатаясь, словно пьяные, на карачках ползли сквозь узкий проход между домом и складом, пытаясь добраться до южной, солнечной стороны двора и скрыться там. Одна из них, самая слабая, потеряла последние силы прямо посреди лужайки, рухнула ничком в траву и больше не шевелилась. Остальные трое уползли дальше за угол здания. Подросток не видел, что с ними стало, так как они ушли в слепую зону за складом, но оттуда, где они лежали, веяло такой тяжёлой, мертвой неподвижностью, что во дворе мгновенно воцарилась какая-то жуткая, оглушительная тишина…

Поняв, что происходит нечто страшное, парень сорвался со второго этажа, влетел на кухню и прервал свою мать, которая как раз только начала возиться у плиты, собирая ужин. Он лихорадочно пересказал ей увиденное.

Женщина поначалу решила, что сын просто пересмотрел ужастиков, но на всякий случай поднялась к нему в комнату, прихватив с собой мощный полевой бинокль. Наведя фокус на дальний угол сада, она отчётливо разглядела замерший человеческий силуэт в траве возле пристройки. Тело лежало в неестественной позе и не подавало признаков жизни… Мать с сыном тут же выбежали на улицу, добежали до ворот коммуны и принялись неистово звонить в звонок, но за дверями было тихо… Поняв, что медлить нельзя, женщина набрала номер скорой. Ну а дальше вы знаете: приехали врачи, оценили масштаб катастрофы, вызвали полицию, и эта страшная история выплыла наружу. Если бы не этот случайный взгляд подростка в окно, тела пролежали бы в доме гораздо дольше, и финал был бы ещё страшнее.

Кэйко молча переварила эту детальную хронологию и озвучила свой следующий главный вопрос:

— В четвертой главе вашей книги вы приводите список вопросов, на которые следствие так и не смогло дать внятного ответа. Если отбросить мелкие нестыковки, какая загадка из этого списка кажется лично вам самой масштабной и неразрешимой?

Уэхара ответил мгновенно, без секунды раздумий:

— Разумеется, это причина их смерти. Здесь до сих пор сплошной тупик.

Кэйко и сама прекрасно знала эту деталь по официальным сводкам.

На телах всех семерых погибших женщин не было обнаружено ни единой царапины, синяка или каких-либо следов физического насилия. Первая версия следствия о групповом отравлении ядами рассыпалась в прах: криминалисты проверили каждый сантиметр зала первого этажа, посуду, остатки еды и алтарь — никаких следов токсических веществ обнаружено не было. Судебно-медицинская экспертиза и вскрытие тоже не дали результатов: в крови погибших не нашли ни одного известного науке яда, не было признаков удушья угарным газом, исключили банальное пищевое отравление, и даже тесты на экзотические вирусы или смертоносные бактерии вернулись отрицательными.

Единственное, что смогли констатировать патологоанатомы — перед смертью у всех жертв произошёл мгновенный, тотальный паралич всей нервной системы, вызвавший стремительный отказ легких и удушье. Но вот что послужило триггером для этого паралича, никто из врачей понятия не имел.

— Уэхара-сан, а вам самому удалось лично пообщаться с экспертами-криминалистами или врачами, которые проводили вскрытие тел? — осторожно спросила Кэйко.

— Да, конечно. На этапе предварительного осмотра тел следователи смогли лишь подтвердить, что у большинства погибших на лицах и шеях проступили четкие следы цианоза — синюшные пятна, характерные для острой асфиксии. Но даже детальное патологоанатомическое исследование в лаборатории не продвинуло их ни на шаг к установлению истинной причины смерти.

Кэйко замерла, удерживая кончик шариковой ручки прямо над чистым листом блокнота, и тихо спросила:

— Подскажите… а вы помните имя и место работы того профессора, который руководил процессом вскрытия?

— Как не помнить. Это был завкафедрой судебной медицины при университете К., профессор Юкихиса Янаи.

Кэйко молча и быстро записала название кафедры и фамилию врача в свой блокнот. В её голове мгновенно вспыхнуло воспоминание: ведь покойный Тосихиро, его отец Сигэру, а также их странный знакомый физик Синья Цуюки — все они оканчивали именно этот элитный медицинский университет К.! Кэйко почувствовала, как от волнения пересохло в горле, и облизнула губы. Если действовать через Цуюки и использовать его старые студенческие связи, есть огромный шанс втайне выйти напрямую на этого патологоанатома и выведать у него закрытые детали дела.

— То есть профессор Янаи официально и открыто признал, что не может установить причину смерти? — уточнила она.

— Ну, скажем так… Когда я с ним разговаривал, у меня сложилось четкое ощущение, что у него, как в поговорке, «в зубах что-то застряло» — он явно не договаривал. И дело было не в том, что он пытался скрыть от прессы какую-то страшную тайну. Скорее, он наткнулся на нечто такое, в чем сам не был уверен на сто процентов, и просто включил режим жесткого профессионального самоконтроля, опасаясь сболтнуть лишнего без железных доказательств.

— И почему, по-вашему, он так отреагировал?

— Моё личное мнение? Мне кажется, профессор Янаи во время вскрытия сумел нащупать истинную природу тех аномальных изменений, которые произошли в телах женщин… Но эта правда настолько радикально противоречила всем канонам современной доказательной медицины, что он банально побоялся предать её огласке. Сами подумайте: если бы заслуженный учёный выступил перед прессой с заявлением, которое академическое сообщество сочло бы «мракобесием и ненаучным бредом», то на его карьере и репутации можно было бы ставить жирный крест. Его бы просто сожрали коллеги. Вот такое у меня сложилось впечатление после нашей беседы.

— А вариант с каким-то новейшим, неизвестным науке синтетическим ядом вы полностью исключаете?

— В сети на всяких анонимных форумах до сих пор висит куча бредовых теорий о том, что секта изобрела уникальный токсин для массового суицида. Но всё это пустые домыслы, лишенные всяких оснований.

— Лично я абсолютно не верю в версию коллективного самоубийства, и именно поэтому в названии моей книги стоит словосочетание «массовая гибель», а не «самоубийство». Я сознательно избегал этого термина.

— Но почему вы так уверены?

— Видите ли, у любого массового суицида в закрытых культах всегда есть классический, очень четкий набор триггеров. Либо организация увязает в глухих долгах и банкротится… либо внутри верхушки вспыхивает кровавая грызня за власть, истощающая силы… либо затяжные суды с местными жителями заходят в тупик… либо на пороге уже стоят федеральные агенты с ордерами на арест. Оказавшись прижатыми к стене и понимая, что их земному раю пришел конец, лидеры объявляют о «великом переходе», красиво прощаются с этим миром и уходят в небытие. Это классический сценарий.

Но в «Общине поющих трав» не было ни одного из этих факторов! У них был великолепно отлаженный, легальный бизнес по доставке свежих овощей и целебных трав, они приносили отличный доход, параллельно открыли курсы йоги, натуропатии и астрологических прогнозов. Финансы пели романсы в хорошем смысле слова, управление было железным и стабильным. Да, внутри женского коллектива наверняка были свои мелкие склоки, ревность или сплетни, но с внешним миром они жили душа в душу. У этих женщин не было ни единого логического повода устраивать массовый суицид.

— Лет тридцать назад в глухой деревне региона Тохоку произошёл страшный случай, — вспомнила Кэйко один из архивных криминальных кейсов. — Там лидер нового культа во время ритуала «изгнания нечистой силы» забил до смерти семерых своих последователей. Может, здесь разыгрался похожий сценарий? Экзорцизм, переросший в бойню?

— Вы говорите про знаменитое дело о «кровавом экзорцизме», — кивнул Уэхара. — Но и эта версия здесь не работает, ровно по тем же причинам. В тех культах, где доходит до смертоубийства, всегда царит атмосфера дикого стресса, долгов, душевных болезней и грязных любовных интриг. Там изначальные внутренние конфликты превращаются в болотную жижу из взаимной ненависти. И насилие там становится способом зачистить концы и избавиться от недовольных, к вере это не имеет никакого отношения. А «Община поющих трав» была чисто женским, тихим и, я бы сказал, пасторальным островком покоя. Между ними просто физически не могло быть вражды такого накала.

— Но если это не суицид и не убийство… как тогда нам вообще трактовать эту чертовщину? Какое объяснение этой бойне даёте лично вы?

Уэхара выдержал небольшую паузу, внимательно посмотрел на Кэйко и заговорил тихим, серьезным тоном:

— Сразу оговорюсь, это исключительно моё субъективное мнение.

Когда полиция осматривала ритуальный зал, на главном алтаре стоял свежий, красивый букет цветов. А на полу, образуя идеальный геометрический квадрат, вершины которого были четко выверены по диагоналям от центра алтаря, лежали ровно восемь подушек-дзабутонов.

Всё это указывает на одну простую вещь: в тот день, собравшись в круг вокруг своей основательницы Киёми Ниимуры, эти женщины проводили какой-то свой тайный, очень важный внутренний ритуал. И прямо посреди этого таинства произошло нечто… какой-то непредвиденный, фатальный несчастный случай, который в одну секунду оборвал их жизни.

Кэйко вспомнила свои недавние мрачные мысли у забора и решила озвучить свою полушутливую теорию:

— Ну, например… что, если во время этого ритуала они случайно приоткрыли дверь в иное измерение и впустили в наш мир настоящего, осязаемого злого духа?..

Уэхара принял её слова за банальную женскую глупость, тихо и устало рассмеялся, качая головой:

— Ну что вы, какой ещё злой дух. Это полностью противоречит самой сути их учения. Никаких демонов или чертей в их философии не было и в помине.

— Но если это был несчастный случай, то почему женщины ломанулись не к восточной двери, а стали выпрыгивать в западные окна?

Пытаясь защитить свою версию, Кэйко добавила аргумент: если бы источник смертельного ужаса, будь то условный злой дух или реальная опасность, возник на пороге восточной двери, то люди инстинктивно бросились бы в противоположную сторону.

— Вот этот момент действительно ставит в тупик, — согласился Уэхара. — Моей первой рабочей версией был внезапный пожар. Если предположить, что из коридора через восточную дверь в залу резко хлынул угарный газ или токсичный дым, это бы идеально объяснило, почему все ломанулись к окнам. Но, как вы знаете, криминалисты проверили всё до сантиметра. Никаких следов возгорания, задымления или присутствия ядовитых газов в воздухе обнаружено не было. Полный тупик. Похоже, единственный способ узнать истину — это разыскать и расспросить ту женщину-последовательницу, которая бесследно исчезла как раз в районе совершения преступления.

Почувствовав, что они подобрались к самой сути, Кэйко подалась вперед и затаила дыхание:

— В те годы в главном корпусе общины постоянно жили восемь человек, включая саму основательницу Киёми Ниимуру. Но погибших было семеро. Получается, одна женщина действительно умудрилась исчезнуть?

— Да, всё верно. Вот только полиция так и не смогла установить точное время её исчезновения. Было неясно: то ли она воспользовалась паникой и сбежала прямо в разгар этой смертельной бойни, то ли покинула дом ещё до того, как всё началось или даже раньше.

Поначалу следствие вцепилось в эту зацепку мертвой хваткой. Полицейские понимали: если им удастся поймать единственную выжившую свидетельницу и допросить её, тайна массовой гибели секты будет раскрыта в тот же день. Они рыли землю носом, объявив её в общенациональный розыск. Однако женщина словно растворилась в многомиллионном Токио. Никаких следов, никаких зацепок — её до сих пор так и не нашли, след полностью простыл.

В своей документальной книге Уэхара из этических соображений изменил имена всех участников культа, оставив настоящим только имя лидерши Киёми Ниимуры. И если Кэйко хотела узнать подлинное имя беглянки, ей оставалось только спросить его напрямую у автора.

— Вы помните, как звали ту скрывшуюся женщину?

— Сейчас вспомню… Секунду, мне нужно свериться с архивом.

Уэхара поднялся, подошёл к стеллажу, достал из папки с надписью «Дело об Общине поющих трав» свой старый рабочий блокнот тех времен и принялся быстро перелистывать пожелтевшие страницы.

— Нашёл. Её звали Юкари Накадзава.

Услышав это имя, Кэйко тихо и облегчённо выдохнула. Спасительная паутинка, за которую она цеплялась, выдержала и не оборвалась — ниточки наконец-то сошлись в одну точку.

Если бы Юкари Накадзава оказалась в списке мертвых, шансы стариков Асо увидеть родную внучку рухнули бы до абсолютного нуля. Но судьба распорядилась иначе: по какой-то неведомой причине Юкари оказалась на стороне выживших.

— У меня строгие обязательства по неразглашению, поэтому в детали я вдаваться не могу. Но скажу главное: человек, которого я ищу — это Юкари Накадзава.

В знак искренней благодарности за честность и открытость Уэхары Кэйко решила довериться ему и назвала имя своего объекта.

— Боже мой… Да ладно… — только и смог выдать журналист. От глубокого шока его рот невольно приоткрылся, и он несильно хлопнул себя ладонью по лбу.

Их цели совпали с абсолютной, ювелирной точностью.

Если им удастся раскопать нынешнее местонахождение Юкари Накадзавы, Кэйко сможет железно подтвердить или опровергнуть факт рождения ребёнка, а Уэхара получит уникальный, бесценный шанс наконец-то распутать клубок этой пятнадцатилетней кровавой тайны. Кэйко зАбэрет свой баснословный гонорар за успех, а Уэхара напишет продолжение своего главного бестселлера и вернет себе всеобщее признание в прессе.

Их коммерческие и личные интересы ни в чем не противоречили друг другу. В такой ситуации идеальным решением было объединить усилия и выступить единым фронтом.

Кэйко протянула руку через круглый кофейный стол, предлагая союз.

Уэхара мгновенно считал её намерения, подался вперед и с готовностью ответил на её жест, крепко пожав протянутую ладонь.

(1) Юноми — это традиционная японская керамическая чашка без ручки, предназначенная для повседневного питья чая (в основном зеленого), в отличие от парадных чаш для чайной церемонии (тяван).

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 1.

«А может, стоит просто сдаться и разом поставить на всем крест?.. Тогда и мучиться больше не придётся. Можно будет с головой уйти в работу, найти новое хобби, наслаждаться свободным временем и жить в своё удовольствие.

Нет, нет, глупости.»

Юри Хадзуки резко тряхнула головой. Пробегая глазами редакторскую статью, посвященную кризису рождаемости, она поймала себя на опасном чувстве солидарности с автором. Но в ту самую секунду, когда в её душе готов был окончательно укорениться осознанный выбор в пользу одиночества, Юри жестким усилием воли оборвала этот поток мыслей. Она обязана была выгнать из головы эту сладостную, пораженческую иллюзию, шептавшую ей дезертировать с любовного фронта.

«Нельзя позволить себе угодить в этот капкан.»

Нужно раз и навсегда выжечь у себя на подкорке: чем отчаяннее ты жаждешь брака, тем сокрушительнее будет ответный удар реальности, когда всё развалится.

Этой осенью Юри должна была отпраздновать свой тридцать седьмой день рождения. И её личные биологические часы уже не просто тикали — они отбивали набат. Времени почти не осталось.

По сравнению с довоенной эпохой средняя продолжительность жизни женщин увеличилась почти вдвое. Вот только природа плевать хотела на социальный прогресс: количество яйцеклеток, которые женский организм способен выработать за всю жизнь, не увеличивается пропорционально долголетию. С самого зарождения человечества временной лимит, отпущенный женщине на репродукцию и вынашивание плода оставался практически неизменным.

Сейчас, конечно, можно было сколько угодно кусать локти и пожинать плоды собственного упрямства, но толку-то? Но сожалеть об этом уже было поздно. В своё время отец буквально проел ей плешь своими нравоучениями: «Выходи замуж, пока тебе нет тридцати». Юри тогда лишь огрызалась в ответ: «Да с какой стати именно до тридцати? Что за глупые рамки?» На что отец хладнокровно отрезал: «Потому что как только ты перешагнешь тридцатилетний рубеж, вокруг тебя просто физически не останется нормальных, свободных, достойных мужчин». Юри тогда лишь презрительно фыркнула, сочтя это старческим бредом.

Когда ей было едва за двадцать, сверстники казались инфантильными и абсолютно непригодными для жизни хлюпиками. Куда более надежными и притягательными выглядели тридцати- и сорокалетние мужчины. Юной Юри казалось, что мужчины — это существа, которые с каждым прожитым годом гарантированно умнеют, развиваются и становятся лучше.

Но реальность, с которой она столкнулась, разменяв вторую половину четвертого десятка, оказалась циничной подножкой. Численность привлекательных и при этом свободных мужчин вокруг неё сократилась до критического минимума. И секрет этой аномалии был до банального прост. Те парни, которые действительно обладали потенциалом к росту и внутренним стержнем, давным-давно, ещё в свои золотые двадцать лет, обзавелись женами и свили уютные гнезда. Юри слишком поздно осознала простую истину: именно ответственность за семью и детей является тем самым главным биологическим фактором, который заставляет мужчину расти над собой и превращает его в человека.

В повседневной рутине шанс встретить свободного мужчину, способного наглядно продемонстрировать тебе хоть какие-то очевидные плюсы замужества, стремился к нулю. С другой стороны, стоило ей в отчаянии зарегистрироваться на сайтах знакомств или сходить на быстрые свидания, как её тут же начинало тошнить от самой себя. Юри до глубины души презирала то, как её собственный мозг принимался цинично сканировать живых кандидатов, оценивая лишь сухие цифры их «технических характеристик»: уровень дохода, квадратные метры, марку машины.

Эта банальная, избитая истина, со стоном и тяжёлым вздохом вырывающаяся изо рта каждой одинокой женщины и которую она когда-то считала дешёвым плачем неудачниц, теперь стала её собственной персональной реальностью. О таком повороте Юри даже подумать не могла.

— Ну серьёзно, вокруг просто выжженное поле, ни одного нормального мужчины…

Корень проблемы крылся в том, что баланс между численностью популяции достойных женщин и свободных адекватных мужчин в мегаполисе был безбожно и безвозвратно нарушен. Первых было подавляюще, несоизмеримо больше. Извечный закон спроса и предложения завязался в мертвую петлю. И Юри всё чаще ловила себя на горькой мысли: именно этот дефицит мужчин, ради которых женщине хотелось бы забыть о гордости и броситься в омут семейной жизни, и является главным источником женского несчастья в современном мире.

Юри попыталась силой вытряхнуть из головы эти скорбные мысли, заставшие её посреди рабочего дня, и занесла ручку над распечатанной версткой статьи, собираясь вернуться к корректуре. Но стоило ей сосредоточиться, как в поле её зрения появился объект, способный лишь раздуть эти скорбные мысли до размеров вселенской катастрофы. Юри нехотя подняла глаза.

Неторопливо, вальяжной и величественной походкой к её столу приближалась Манами Такасима — молодая сотрудница, которую перевели в редакцию еженедельника «Шукан Олл» всего пару лет назад. Манами шла, бережно придерживая левой рукой свой уже отчётливо округлившийся живот, а в правой руке игриво покачивала телефонную трубку, словно веер.

Её пухлое, круглое лицо обрамлял высокий конский хвост, а миниатюрную фигуру женщина настойчиво упаковывала в инфантильные, подчеркнуто девичьи наряды. Мотивы Такасимы были шиты белыми нитками: она изо всех сил пыталась сойти за невинную нимфетку, которой едва перевалило за двадцать.

На самом же деле Манами было тридцать один — она была всего на пять лет младше Юри. Ко всему прочему, этой осенью Такасима должна была родить. И один только её цветущий вид, подернутый гормональным глянцем материнства, действовал на психику Юри, словно наждак, грубо и методично гладя её натянутые нервы против шерсти.

Манами остановилась у самого стола Юри, заговорщически наклонилась к её уху и вкрадчиво прошептала:

— Сэмпай, вас зовёт руководитель направления Сасаяма. Он ждёт внизу, в кофейном уголке на первом этаже.

— Прямо сейчас?

— Да, сказал, что в редакции такие вещи обсуждать нельзя.

— Вот как. Ладно, спасибо.

В их издательстве уже давно повелось: если нужно обсудить то, что не предназначалось для ушей остальных сотрудников, все спускались в кафе на первом этаже.

Юри поднялась со стула, дошла до лифтового холла и спустилась с восьмого этажа на первый, остановившись у входа в кофейную зону.

Она почти сразу заметила Сасаяму, который держал в одной руке чашку кофе, а другой активно махал ей. Юри подошла к его столику и отодвинула стул.

— Вы меня вызывали?

— Ну что, как твои успехи на брачном фронте? Продвигается охота?

«Опять двадцать пять», — тоскливо подумала Юри, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Вместо того чтобы сразу перейти к делу, Сасаяма вечно разводил эти долгие прелюдии. Вдобавок его манера общения балансировала на грани откровенного харассмента, от чего Юри всегда тактично мутило.

С другой стороны, Сасаяме было уже пятьдесят восемь. Он был самым старым сотрудником в редакции, и через пару лет его ждал заслуженный уход на пенсию. Вступать с ним в открытые конфликты и лезть на рожон казалось Юри детским садом. Проще и умнее было просто подыграть ему и отделаться дежурными фразами.

Слегка закруглив отчёт о своей личной жизни, Юри красноречиво замолчала, давая понять, что у неё полно работы, и тем самым попыталась ненавязчиво подтолкнуть начальника к сути их встречи.

— Послушай, а не лучше ли тебе взять пример с нашей Манами-тян?

В их огромной редакции, насчитывавшей добрых полсотни человек, включая контрактников, Сасаяма ко всем без разбору обращался панибратским «ты». И их главный редактор, который был моложе Сасаямы на десять лет, не являлся исключением.

Наверное, его маниакальное желание поговорить о чужих свадьбах, скорее всего, объяснялось банальной тягой перевести разговор на собственного новорожденного внука, но Юри не собиралась заглатывать эту наживку. Она жёстко и без обиняков пресекла непрошенную заботу босса:

— Ну уж нет, увольте.

Сасаяма, видимо, не ожидал такой резкой отповеди и растерянно моргнул:

— Э-э, ты о чем?

— Я говорю, что меньше всего на свете хочу брать пример с Манами.

Юри прекрасно помнила, как однажды поинтересовалась у Такасимы, как поживает её новоиспечённый супруг, на что та без раздумий брякнула: «Да ну, он какой-то вялый, ни амбиций, ни искры». И Юри уж точно не собиралась идти на компромиссы с судьбой ради бесхребетного мужика без капли жизненной энергии. Она смерила шефа твердым, непоколебимым взглядом, и Сасаяма под этим напором наконец-то соизволил перейти к делу.

— Ладно-ладно. В общем, тут ко мне в руки попала одна зацепочка. Думаю, этот материал как раз в твоём вкусе. Что скажешь, возьмёшься?

— Для начала вы мне расскажите, что это за материал, а там посмотрим.

Каким бы сложным человеком ни был Сасаяма, Юри чрезвычайно высоко ценила его профессиональное чутьё. Как журналиста-расследователя еженедельной хроники она искренне считала его своим ментором. Сасаяма прекрасно это знал, а потому, когда выуживал по-настоящему сочные темы, всегда в первую очередь отдавал их Юри.

— Буквально на днях я пересёкся с одним парнем из Лаборатории судебной криминалистики при Токийском управлении полиции. Бедолага в пух и прах разругался со своим начальством и сидел мрачнее тучи. Ну, я его слегка умаслил, прощупал болевые точки, разговорил — и наш голубчик выдал мне чертовски любопытную информацию, которую они там усиленно заминают.

Сделав это многозначительное вступление, Сасаяма начал излагать суть дела. Речь шла о загадочной смерти, зафиксированной в одной из столичных квартир.

Покойного звали Ацуси Ханаока, ему было всего тридцать лет. Всё произошло в небольшой однокомнатной квартире площадью около сорока квадратных метров.

Труп обнаружили лежащим ничком на ковре прямо под обеденным столом.

На самом столе всё ещё сиротливо громоздились остатки ужина: коробка с недоеденной пиццей из доставки, миска с овощным салатом, стаканы со следами виски и пустая бутылка из-под алкоголя.

Судя по картине происшествия, прямо посреди трапезы в организме Ханаоки произошёл какой-то стремительный сбой, спровоцировавший мгновенную смерть. На момент обнаружения мужчина был мертв уже около недели. Ткани тела начали разрушаться и буквально превратились в жидкость — зрелище, по словам Сасаямы, было не для слабонервных.

Квартира была заперта изнутри, представляя собой классическую запертую комнату. Первичный осмотр места происшествия и экспресс-экспертиза тела не выявили никаких признаков насильственной смерти, поэтому криминальный след сразу отмели, и инцидент даже не попал в криминальные сводки газет.

Раз убийство исключили, полиция первым делом отработала версию суицида. Однако в квартире не нашли ни малейших следов ядов или сильнодействующих веществ. К тому же Ханаока был классическим представителем элиты — работал в крупной передовой корпорации, успешно двигался по карьерной лестнице, причин сводить счеты с жизнью у него не было. Он не страдал хроническими заболеваниями, не баловался стимуляторами или запрещенными препаратами. Симптомов банального пищевого или угарного отравления эксперты тоже не зафиксировали.

Оставалась вероятность, что его отравили где-то на стороне или нанесли скрытую травму головы, поэтому тело отправили на полноценное судебное вскрытие. Но даже детальное патологоанатомическое исследование не дало результатов: причину смерти установить так и не удалось.

Закончив вводить Юри в курс дела, Сасаяма замолчал и многозначительно наклонил голову набок, ожидая её вердикта.

Юри, которая во время его рассказа поймала себя на том, что подалась всем телом вперед, медленно откинулась на спинку стула.

— Знаете, парень умер в тридцать лет. Абсолютно здоровый, без каких-либо патологий. Вот это и не дает мне покоя.

— В том-то и фокус. Случаев, когда одинокие люди умирают и это списывают на «причину не удалось установить», пруд пруди. Но когда дело касается стариков, врачи обычно пишут «инсульт» и даже не утруждают себя вскрытием. Но тридцатилетний здоровый мужик… Тут волей-неволей начнёшь чесать затылок.

— Может, это была какая-то латентная пищевая интоксикация или внезапный аллергический шок? То бишь в его организм попал некий триггерный фактор, спровоцировавший фатальную реакцию?

— Именно. Вот только природа этого «фактора» остаётся для них полной загадкой. Абсолютное белое пятно.

— Звучит как какой-нибудь неизвестный науке вирус…

— А теперь самое сладкое, — Сасаяма понизил голос. — Я тут краем уха узнал, что практически в то же самое время произошёл второй, абсолютно аналогичный случай. Место действия — Йокосука, одна из квартир в закрытом жилом секторе Сил самообороны. Скончался старший лейтенант Морских сил самообороны. Схема один в один: сразу после ужина мужику резко стало плохо, перепуганная жена вызвала неотложку, но спасти его не успели — военный испустил дух ещё по дороге в госпиталь.

— И сколько ему было лет?

— Тридцать.

— Возраст совпадает с точностью до года…

— Вот и я о том же. Списать такое на простое совпадение уже не повернётся язык. Ну так что, заиграл журналистский азарт? Не кажется ли тебе, что нам стоит начать копать эту тему без лишнего шума, пока всё окончательно не зачистили?

— Вы подозреваете, что за этим скрывается нечто глобальное? Что ситуация может рвануть в любой момент?

— Тот парень из криминалистической лаборатории прозрачно намекнул, что «наверху» явно что-то знают, но предпочли наглухо задраить люки. Сама понимаешь, к чему всё клонится.

— Ну разумеется. Если есть хоть малейшее подозрение, что причиной смерти стал неизученный вирус или биологический агент, власти костьми лягут, но не допустят утечки в прессу. Опрометчивое заявление спровоцирует повальную панику среди населения, а если они ошибутся — это будет грандиозный, несмываемый позор для всего руководства страны.

— Именно так. Сама представь: на горизонте маячит новая неизвестная инфекция, и, если её очагом объявят Японию, это обернется геополитическим кошмаром. Международная логистика встанет, границы закроют, а экономика получит сокрушительный удар.

На долю секунды на лице Сасаямы проступило выражение неподдельной тревоги. Вглядываясь в его маленькие, непрерывно моргающие глаза, Юри наконец окончательно осознала, к чему клонит шеф-редактор.

Загадочные смерти в токийской квартире и в военном гарнизоне Йокосуки были делом взрывоопасным. Разумеется, их еженедельник не мог выдать сенсацию, руководствуясь лишь голыми домыслами, не дожидаясь официальных отчетов. Однако в тот самый момент, когда власти будут вынуждены признать факт ЧП, они обязаны будут мгновенно выпустить развернутый спецвыпуск, опередив всех. А для этого подготовку и сбор фактов нужно было начинать уже сейчас.

Это называлось «глубоководным погружением» — секретным журналистским расследованием.

Если начать собирать материал только после того, как информацию сольют в открытый доступ, они гарантированно окажутся в хвосте и будут лишь глотать пыль за более расторопными конкурентами. Разумеется, существовал риск, что эти смерти окажутся банальным, дурацким стечением обстоятельств, материал уйдёт в корзину, а все её усилия окажутся мартышкиным трудом.

С точки зрения рядового гражданина Японии, следовало бы только молиться о том, чтобы эти подозрения не подтвердились, а статья никогда не увидела свет… Юри не знала, действительно ли старый редактор переживал за судьбу родины, но его прагматичный профессиональный расчет она уловила безупречно. Юри твёрдо и уверенно кивнула, давая понять, что приняла правила игры.

— Понимаю, что у тебя и так текущих задач выше крыши, и нагрузка будет адская, но… В общем, я на тебя рассчитываю, — Сасаяма выдал это легко и непринуждённо, будто речь шла о пустяковом поручении.

Тайное расследование параллельно с ведением основных рубрик означало, что Юри придётся буквально ночевать на работе. Хуже того, привлечь к делу кого-то из коллег по редакции было категорически нельзя.

В их коллективе слишком многие крутили шашни с конкурирующими издательствами, и информация просачивалась наружу регулярно. Меньше всего Юри хотелось, чтобы ценный эксклюзив увели у неё прямо из-под носа.

История их журнала знала немало таких провалов: то эксклюзивный материал про кокаиновую зависимость поп-идола внезапно перехватывали конкуренты, то распечатки интимной переписки изменников сливались на сторону. Подобным факапам не было числа.

Собственно, Сасаяма именно потому и вытащил её в это кафе, чтобы их разговор не стал достоянием общественности.

— Для меня одной эта ноша слишком тяжела, — прямо сказала Юри. — Мне понадобится помощь со стороны. Неужели нельзя привлечь внешних специалистов?

— Коллег из других СМИ — ни в коем случае. Но если это будет какой-то проверенный эксперт, связанный обязательствами о неразглашении… Что ж, тогда валяй, я подпишу.

При этих словах в мыслях Юри мгновенно всплыл образ одного конкретного человека.

— И все-таки, шеф. Почему именно я? Почему вы поручаете это мне?

Юри требовался четкий ответ, какими критериями он руководствовался.

— Медицинская тематика — твой конек, разве нет?

Юри внутри похолодела и невольно напряглась, решив, что старый лис как-то пронюхал про её тайные визиты на закрытые свидания для элитных холостяков-врачей. Но, судя по всему, она просто накрутила себя. Сасаяма имел в виду её прошлогоднее разгромное расследование о врачебных ошибках, которое наделало много шума.

Пока Юри смущенно отводила взгляд, радуясь, что пронесло, начальник решил зайти с козырей и добить её комплиментом:

— В тебе есть этот редкий дар, Юри. Ты прирождённый охотник за жареными фактами. У тебя нюх на пороховую гарь и тёмные дела.

— Охотник, говорите?..

— Называй как хочешь, но я считаю, что у тебя уникальное, звериное чутьё на такие вещи. Меня не обманешь.

— Вы мне льстите, шеф.

Юри для приличия поскромничала, хотя, чего греха таить, слышать такое было чертовски приятно. Слова Сасаямы мгновенно разогнали кровь по жилам, пробудив в ней дремавший профессиональный азарт.

Правда, где-то на периферии сознания тут же заворочался привычный внутренний голос, со вздохом напомнивший: чем глубже ты зарываешься в работу, тем быстрее от тебя ускользает призрачный шанс на замужество.

«Эх, мне бы стать таким охотником, который ловко загоняет в силки породистых и перспективных кавалеров…» — с горькой иронией подумала Юри. Но увы, в этой сфере природа обделила её какими-либо талантами.

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 2.

В самый разгар работы, когда Кэйко усердно чертила в блокноте блок-схемы, пытаясь систематизировать и разложить по полочкам всю собранную информацию, её на миг сморил внезапный приступ дремоты, и голова тяжело клюнула носом.

В последнее время бессонные ночи следовали одна за другой.

Плата за расследование была назначена беспрецедентно высокая, и этот груз ответственности — необходимость оправдать ожидания заказчиков — давил на неё всей своей тяжестью. Пропорционально этому давлению росла и её внутренняя паника.

С момента начала поисков пролетело уже три недели, но никакого ощутимого прогресса не предвиделось. Кэйко тонула в тисках нарастающей тревоги и глухого раздражения, которые напрочь лишали её нормального, спокойного сна.

Сделав глоток остывающего кофе, чтобы хоть как-то разогнать сонливость, Кэйко снова опустила взгляд на исписанные страницы. Из блокнота на неё безмолвным укором смотрел бесконечный список девушек по имени Юкари Накадзава. При одном взгляде на этот перечень в памяти всплывало колоссальное количество впустую растраченного времени. Накатившая следом волна изнуряющей ментальной усталости, очевидно, и стала причиной её секундного забытья за столом.

До окончательного срока сдачи официального отчета оставался ровно месяц. К этому моменту она была обязана свести воедино все результаты, отчитаться перед супругами Асо и запросить у них дальнейшие инструкции по поводу того, куда двигаться дальше.

Если бы ей удалось отыскать внучку — это был бы абсолютный триумф. Но если поиски завершатся крахом, главным вопросом станет то, где именно и как поставить в этом деле финальную точку. Ведь в такой деликатной задаче, как проверка факта существования ребёнка, доказать его реальное присутствие в этом мире было проще простого. Достаточно было физически найти человека и предъявить его заказчикам. А вот доказать обратное — то, что человека не существует — задача практически невыполнимая. Всё, что Кэйко могла предоставить в качестве итога, — это сухую формулировку о том, что «вероятность крайне мала». Но даже после этого внутри у безутешных дедушки и бабушки продолжало бы тлеть мучительное сомнение: «А вдруг она всё-таки где-то есть?». И всё же, несмотря на это, она не могла продолжать расследование вечно.

Первой и главной причиной, почему вся её работа с самого начала крутилась на холостых оборотах, было то, что Кэйко никак не могла добраться до официальных семейных реестров Юкари Накадзавы.

Она лично ходила к своему проверенному знакомому — подпольному торговцу информационными базами данных. Кэйко выложила ему абсолютно всё, что ей удалось разузнать о Юкари Накадзаве, и попросила отсечь лишнее, сузив списки до максимума. Но даже когда она принялась методично обзванивать предоставленный им куцый перечень, ни одна из кандидаток даже близко не напоминала ту, кого она искала.

То, что её текущее местонахождение оставалось загадкой, было делом естественным, но Кэйко надеялась нащупать хотя бы малейшую ниточку к её прошлому.

Если бы у неё на руках оказалась хотя бы копия семейного реестра Юкари, она мгновенно узнала бы состав её семьи, точное место рождения, историю взросления, старые адреса проживания и школы, в которых та училась. А через эти зацепки можно было выйти на выпускные альбомы, связаться с бывшими одноклассниками, друзьями, прошерстить всю родню и устроить тотальный, перекрестный опрос, буквально просеивая окружение через мелкое сито.

Когда тебе нужно установить, где человек находится в настоящем, самым мощным и надежным инструментом всегда является доскональное знание его прошлого.

Вот только в случае с Юкари Накадзавой, стоило сделать запрос, как система выплёвывала бесчисленное множество женщин-тезок с абсолютно идентичными именами и фамилиями, среди которых не было ни единой крупицы данных, позволяющей идентифицировать именно «её» Юкари. Из всех возможных зацепок, указывающих на реальную среду обитания этой девушки, у Кэйко оставались лишь два скудных названия: секта «Община поющих трав» и её материнская структура — «Церковь Мудрости Природы».

Задолго до того, как в «Общине поющих трав» произошло то страшное массовое самоубийство, некая Ниимура Киёми покинула ряды «Церкви Мудрости Природы», забрав с собой Юкари, которая в те годы была ещё совсем малюткой. Положившись на своё профессиональное чутьё, подсказавшее ей, что за колоссальной разницей в возрасте и поразительной близостью этих двух женщин кроется какая-то тайна, Кэйко снова отправилась в рабочий кабинет к писателю Уэхаре. Во время этого обмена информацией она и наткнулась на глухой слух: поговаривали, будто за фигурой загадочной Киёми Ниимуры скрывался очевидный факт — Юкари Накадзава была её родной дочерью.

Если этот слух соответствовал действительности, то имя «Юкари Накадзава» было не более чем фальшивкой, красивым псевдонимом. Настоящая личность девушки, зафиксированная в официальных документах, принадлежала совсем другому человеку. И в таком случае становилось понятно, почему все отчаянные попытки Кэйко выйти на семейный реестр через имя Юкари обернулись сокрушительным крахом и пустой тратой сил.

Тогда Кэйко предприняла следующий логичный шаг — она решила сменить мишень и переключить всё внимание на саму Киёми Ниимуру.

Если бы ей удалось раздобыть архивные документы на имя Киёми Ниимуры, там в графе «дети» неизбежно обнаружились бы сведения о дочери, которая и являлась искомой Юкари.

Однако стоило Кэйко выйти на бывших адептов «Церкви Мудрости Природы» и начать их расспрашивать, как реальный образ Киёми Ниимуры принялся расплываться и таять, словно дымка. Добраться до её подлинных документов и семейного реестра по-прежнему не удавалось.

…Они казались настоящими призраками.

Кэйко не покидало гнетущее ощущение, будто она пытается отыскать следы матери и ребёнка, которых изначально никогда не существовало в этом подлунном мире. Из-за этого её то и дело подмывало бросить всё к чертям, она едва сдерживала глухой порыв запустить руки в волосы и в ярости изодрать голову ногтями.

И прямо посреди этого ментального тупика в её сознании внезапно вспыхнуло одно-единственное слово, ставшее ключевым ответом на всё.

«Люди-невидимки». Люди без семейного реестра.

В современной Японии число граждан, которые юридически не имеют документов и не внесены ни в один официальный реестр, несмотря на своё японское происхождение, составляет без малого тысячу человек — и это только те, о ком официально знает Министерство юстиции. В подавляющем большинстве случаев такие ситуации возникали из-за юридических зазоров между разводом и повторным браком, когда матери попросту не подавали заявления о рождении ребёнка. Что же касается их реального количества и истинных причин, то точной и полной картины не знал никто.

Если предположить, что Ниимура Киёми изначально была человеком без семейного реестра, то вся эта запутанная чертовщина мгновенно выстраивалась в безупречную, монолитную линию. Около семидесяти лет назад Киёми появилась на свет — скорее всего, будучи незаконнорожденным ребёнком. В силу каких-то темных внутриведомственных причин заявление о её рождении так никто и не подал. В итоге она росла, воспитывалась и получала образование прямо внутри закрытых объектов секты, оставаясь невидимкой для государства. Именно поэтому ей в своё время даже не пришло официальное уведомление о зачислении в начальную школу.

Выросла Киёми женщиной незаурядного ума и сообразительности, быстро выдвинувшись на лидирующие позиции внутри общины. Но затем она наступила на те же самые грабли, что и её собственная мать: связалась со случайным, проходящим мужчиной, зАбэременела и в строжайшей тайне родила дитя. Будучи сама юридически несуществующим человеком, Киёми физически не могла зарегистрировать новорожденную девочку. Младенца просто нарекли именем Юкари Накадзава…

Этот зловещий, невидимый для государства статус, передающийся по наследству от бабушки к матери, а от матери — к ребёнку с огромной долей вероятности и был той самой глухой стеной, которая делала её расследование практически невозможным.

Искать человека, у которого напрочь отняли сам юридический факт его появления на свет, — сизифов труд.

Если её выводы верны, то шансы обнаружить внучку, принадлежащею уже к третьему поколению этих «невидимок», стремились к абсолютному нулю. От этих мыслей и осознания беспросветности собственного положения Кэйко погрузилась в глубокое, мрачное уныние.

Неужели на этой финальной точке её тупиковой схемы не осталось ни единого зазора, откуда могла бы пробиться хоть одна новая, спасительная веточка?

Кэйко принялась заново, с дотошностью ювелира, перепроверять весь ход расследования, лихорадочно соображая, где ещё можно нащупать брешь в этой стене. Должен ведь существовать какой-то обходной путь, лазейка для сокрушительного удара, которая позволит обойтись без этого проклятого семейного реестра, являющегося главным правилом любого розыска.

Слабый, едва заметный луч надежды пробился сквозь тьму, материализовавшись в памяти тихим голосом Кэнсукэ, который когда-то произнёс название одного конкретного места.

…Шестой форт.

Если Юкари Накадзава действительно носила под сердцем ребёнка, то его отцом не мог быть никто иной, кроме Тосихиро Асо. А ведь Тосихиро за месяц до своей скоропостижной кончины прямым текстом признался отцу: «Я брошу Юкари вместе с плодом внутри неё на Шестом форте».

Кэнсукэ тогда счел эти слова дурацкой, злой шуткой. Сигэру решил, что сын просто использовал образ «Шестого форта» в качестве метафоры, означающей некое изолированное, но находящееся под самым носом место — классическую иллюстрацию поговорки «хочешь спрятать — положи на самое видное место».

Но что, если Тосихиро вовсе не шутил? Что, если он совершенно осознанно выбрал для Юкари место, где она должна была родить, и под кодовым названием «Шестой форт» скрывался вполне конкретный объект, расшифровав который, можно выйти на след?

В реальности Шестой форт представляет собой старинные артиллерийские укрепления, возведенные в море чуть южнее Радужного моста, буквально в трехстах метрах к западу от прибрежного парка Одайба.

Этот крошечный островок в форме неправильного пятиугольника, имеющий по периметру всего пятьсот пятьдесят метров, за долгие годы изоляции зарос буйной, девственной растительностью. Чтобы защитить этот уникальный объект культурного наследия, столичные власти Токио наложили строжайший запрет на высадку туда гражданских лиц. Необитаемый остров, покрытый дремучим первобытным лесом, который оставался мрачным даже в самый разгар солнечного дня, казался просто идеальным, безупречным убежищем для того, чтобы укрыться от чужих глаз и родить ребёнка.

В этот момент Кэйко поймала себя на том, что её мысли невольно унеслись к сюжету психологического хоррора «Ребёнок Розмари», который она запоем читала в студенческие годы. Эта книга в своё время стала мировым бестселлером, а снятый по ней культовый фильм сокрушил мировые кинотеатры.

Молодая женщина по имени Розмари, живущая в элитном жилом комплексе Нью-Йорка, в ночь, когда они с мужем пытаются зачать ребёнка, переживает жуткое видение, будто её насилует сам дьявол. Вскоре выясняется, что она беременна, и вокруг молодой пары начинают сгущаться странные, пугающие люди, устраивающие зловещие ритуалы. Розмари постепенно охватывает леденящий ужас и паранойя: она начинает подозревать, что дитя в её чреве — порождение Сатаны. С каждым днём этот подсознательный страх внутри неё разрастается до масштабов катастрофы, и вот наконец наступает день родов. История держала в безумном напряжении, заставляя гадать: кого же в итоге явит на свет несчастная мать.

Если ты заранее знаешь, что дитя, которое должно появиться на свет, — это порождение чистого зла, ты костью ляжешь, но сделаешь всё, чтобы скрыть факт его рождения от человечества. Кэйко прекрасно понимала, что её аналогия с фантастическим, абсурдным хоррором попахивает безумием. И тем не менее, если применить эту безумную фабулу к их реальности, дикое и нелогичное поведение Тосихиро перед смертью обретало кристально чистый смысл.

То, что Юкари Накадзава, будучи невидимкой без документов, выбрала местом для родов именно Шестой форт, удивительным образом укладывалось в общую картину — все знаки и шифры сходились воедино.

В своей книге «Тайна массовой гибели культа» писатель Уэхара четко указывал на одну важную деталь: в самой сердцевине доктрины «Общины поющих трав» с момента её основания невидимым, но мощным потоком циркулировали идеи о поиске утраченного Рая. Если проследить истоки этого учения, дорога неизбежно приведет к библейскому Эдемскому саду. Согласно Ветхому Завету, прародители человечества Адам и Ева, поддавшись искушению змея, вкусили запретный плод, навлекли на себя ярость Создателя и были изгнаны из Рая, отправившись в вечное странствие на восток через всю Евразию. Тяжкое бремя, которое с тех пор легло на плечи всего человеческого рода, теологи нарекли первородным грехом.

По мнению Уэхары, эта вековая тоска по утраченному Эдему впоследствии перекочевала в различные еретические учения, продолжая незримо течь сквозь века вплоть до наших дней.

В самом фундаменте любой подобной ереси всегда лежало яростное, тотальное отрицание материального мира. Адепты таких течений неизбежно склонялись к мысли, что земное существование — это прах, и куда правильнее оборвать земной путь, вверив все свои мечты и чаяния загробной жизни.

Далее Уэхара приводил неопровержимые доказательства того, что прямая предтеча общины — «Всемирная Церковь Божественного Света» — в своё время попала под мощнейшее влияние радикальных христианских фундаменталистов, чьи идеи граничили с абсолютной ересью. Таким образом, «Община поющих трав» можно было смело считать третьим поколением этой зловещей идеологической преемственности.

Если принять это во внимание, то мысль о том, что наиболее фанатичные адепты могли счесть затерянный посреди водных просторов необитаемый остров идеальным земным воплощением Рая, куда стоит уйти ради вечной жизни, уже не казалась дикостью.

Вот только Шестой форт был бесконечно далек от понятия «затерянный в океане остров». Это был кусок суши, торчащий прямо посреди оживленной Токийской гавани.

Интерес к Шестому форту вспыхнул внутри Кэйко с такой силой, что она тут же запустила на компьютере программу Google Earth, выведя на экран спутниковые снимки местности.

Поскольку остров был закрыт для посещения, камеры панорамных обзоров Google не могли проникнуть внутрь его территории. Всё, что Кэйко оставалось делать, — это уныло водить курсором по экрану, разглядывая каменную кладку, опоясывающую этот кусок суши площадью около двадцати тысяч квадратных метров.

На массивных каменных стенах высотой в несколько метров, защищавших остров от волн, виднелся единственный разрыв — в северо-западном углу. Он выглядел словно парадные ворота, ведущие вглубь острова. Прямо перед этим проемом в море выдавался прямоугольный каменный пирс, неудержимо вызывающий в памяти образы древних старинных причалов.

Если туда и можно было высадиться, то только одним способом — подойти на лодке и пришвартоваться именно в этом месте.

Поймав себя на том, что она уже вовсю мысленно моделирует план незаконной высадки на Шестой форт, Кэйко горько усмехнулась собственной глупости и тихо выдохнула: «Ну и дура же я…»

Психологический механизм, из-за которого её любопытство к Шестому форту раздулось до таких нездоровых масштабов, Кэйко могла объяснить без всякого труда. Члены некоторых радикальных религиозных течений вроде амишей или меннонитов умышленно изолируют себя от благ цивилизации, уезжая в глушь и ведя там подчеркнуто простой, патриархальный быт времен до промышленной революции. Образ Юкари Накадзавы, которая выросла в секте, впитавшей в себя схожие идеи, и которая теперь укрылась на Шестом форте, чтобы родить и вдвоем с ребёнком жить там в полной изоляции, странным образом казался пугающе логичным и правильным.

В её душе против воли заворочалась наивная, сладкая надежда: что, если стоит ей ступить на камни Шестого форта, как она тут же найдет Юкари вместе с малышом?

Прямо в этот момент лежащий на столе смартфон разразился громкой трелью входящего вызова.

На дисплее высветилось имя абонента: «Юри Хадзуки».

То, что Кэнсукэ вообще пришел к Кэйко, принеся с собой это безумное задание по поиску внучки, было чистой воды случайностью. Юри, её бывшая коллега по издательству, зная об отчаянном финансовом положении Кэйко, решила проявить излишнюю заботу, разыскала Кэнсукэ и слила ему её контакты.

Можно сказать, что именно Юри Хадзуки и была тем самой главной виновницей, который запустил всю эту цепочку событий с поисками исчезнувшей внучки четы Асо.

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 3.

Местом для встречи Юри Хадзуки выбрала небольшую комнату в здании, расположенном всего в паре минут ходьбы от станции Акасака-Мицукэ.

Посмотрев снизу вверх на вывеску «Караоке-бар», горевшую на стеклянном окне третьего этажа, Кэйко покачала головой: «Вот дура, о чем она вообще думает?» — и искренне усомнилась в адекватности Юри.

Против караоке-баров как мест для деловых встреч Кэйко ничего не имела. Но почему из всех возможных вариантов Юри должна была выбрать именно этот?

Поднявшись на лифте на третий этаж, Кэйко подошла к нужной двери, номер которой ей скинули в мессенджере Line, и здесь её настигло второе потрясение.

«Комната 313.»

Это была в точности та самая комната. Кэйко намертво запомнила эти цифры лишь потому, что её собственный день рождения приходился на тринадцатое марта. Юри, конечно, знать об этом не могла, так что совпадение номеров было чистой воды случайностью.

Именно здесь, в комнате 313 этого караоке-бара, в начале лета семь лет назад Кэйко впервые встретила Кэнсукэ.

В тот вечер Юри выпивала со своими университетскими товарищами и внезапно вызвонила Кэйко. Будучи единственной девушкой в сугубо мужской компании, Юри получила от старших парней задание «пригнать какую-нибудь симпатичную подружку». Изрядно помучившись с выбором, она в итоге набрала номер Кэйко Маэдзавы.

В подобных ситуациях выбирать человека всегда непросто. Если позвать кого-то моложе Юри, то пришедшей девушке досталось бы всё мужское внимание, отчего у самой Юри лишь росло бы раздражение. Если же пригласить кого-то старше, то при неудачном раскладе она рисковала нарваться на полный игнор со стороны парней, если её внешность их не впечатлит.

Именно поэтому Юри сделала ставку на Кэйко, презентовав её компании как «зрелую, сексуальную старшую сестрицу». Чего Юри тогда совершенно не ведала, так это того, что её решение умолчать в этой предварительной рекламе о статусе «замужней женщины» впоследствии в корне изменит всю судьбу Кэйко…

Кэйко, которую сорвали с места прямо в конце рабочего дня, приехала в указанный караоке-бар и вошла в комнату 313. Двое мужчин к тому моменту как раз ушли, так что в помещении остался идеальный расклад: две пары — двое парней и две девушки.

Одним из этих оставшихся мужчин и был Кэнсукэ.

Опустившись на диван рядом с ним, Кэйко напрочь забыла про песни. Они сразу зацепились языками, беседа пошла на удивление легко, и следующие два часа пролетели как одно прекрасное мгновение.

Когда время подошло к концу, Юри и второй парень переглянулись и начали подниматься со словами: «Ну ладно, мы, пожалуй, пойдем». Кэйко, поддавшись общему движению, тоже дернулась было встать, но под столом её руку внезапно перехватила ладонь Кэнсукэ. В итоге Кэйко, уже приподнявшаяся на пару сантиметров, плавно опустилась обратно на диван. Она расценила это как безмолвное приглашение побыть вместе подольше и рефлекторно сжала его пальцы в ответ. Это безмолвное пожатие под столом и стало тайным сигналом, с которого началась их любовь.

В ту ночь Кэйко и Кэнсукэ лишь держались за руки, не позволив себе перешагнуть черту. Однако уже через несколько дней они отправились на свидание вдвоем. Абсолютно не подозревая, что оба связаны узами брака и изменяют своим половинкам, они стремительно сближались, погружаясь в омут этих отношений.

Комната 313 была тем самым местом первой встречи, о котором Кэйко впоследствии будет горько сожалеть.

Толкнув дверь и переступив порог, Кэйко, едва дождавшись дежурных приветствий, с ходу спросила:

— Послушай, Юри. Что всё это значит?

Юри, которая приехала раньше и уже вовсю цедила пиво, с самым независимым видом подняла голову и весело салютовала ей бокалом:

— Сэмпай, за встречу! Кампай!

Сделав приличный глоток, Юри невинно захлопала ресницами:

— В смысле — что значит? Ты о чем?

— Я об этой комнате.

— А, так тут же суперудобно! Просто идеальное место для тайных свиданий. Звукоизоляция безупречная, и лишних глаз можно не опасаться.

— Это-то понятно. Но ты вообще помнишь, что мы с Кэнсукэ впервые познакомились именно в этой чертовой комнате?

Юри округлила глаза и удивленно протянула:

— Да ладно? Обалдеть, какое совпадение! Ну, вообще-то мне её просто администратор на ресепшене выделил, так что я не специально.

С самым беззаботным видом она снова припала к бокалу. Глядя на её беспечное лицо с пивной пеной на верхней губе Кэйко махнула рукой, решив, что глупо зацикливаться на номере комнаты.

— Мне то же самое, — швырнув сумку, Кэйко заказала себе разливного пива.

Чокнувшись бокалами и знатно промочив горло, Юри наконец-то перешла к главной теме их встречи.

— В общем, шеф поручил мне вести подпольное расследование. Но проблема в том, что у меня текущей работы выше крыши, я физически ничего не успеваю. Тема-то дико интересная, я бы с радостью сама всё раскопала, но разорваться не могу. И тут я подумала: кто меня всегда выручит? Конечно, Кэйко-сэмпай! Платят там, сразу скажу, не золотые горы, но официальный бюджет на расходы я выбить смогу. Так что если ты отнесешься к этому чисто как к подработке и поможешь мне, я буду по гроб жизни благодарна.

После этого вступления Юри принялась подробно пересказывать всё, что успела узнать от шеф-редактора Сасаямы.

Она изложила Кэйко суть дела: загадочная скоропостижная смерть в токийской квартире и практически одновременный инцидент в военном гарнизоне Йокосуки. Юри особо упирала на то, что в обоих случаях патологоанатомы так и не смогли установить точную причину смерти.

Оба мужчины, скончавшиеся практически в один день, были молоды — им едва исполнилось по тридцать лет. Кэйко слушала её, и внутри у неё всё холодело. Среди семи жертв «Общины поющих трав» шестеро были молодыми девушками, и их причина смерти тоже осталась загадкой. Кэйко невольно зацепилась за эту мысль: между трагедией в секте и этими новыми смертями лежал временной пласт ровно в пятнадцать лет. Что, если между ними существует прямая, невидимая глазу причинно-следственная связь?

Когда Юри только написала ей, Кэйко догадывалась, что подруга хочет о чем-то попросить, но она и в страшном сне не могла представить, что её попросят помочь в расследовании дела, которое зеркально отражало её собственные поиски.

Выслушав сбивчивый рассказ Юри, Кэйко взяла слово и в общих чертах описала ей историю массовой гибели адептов в «Общине поющих трав».

— Ого… А ведь между ними и правда есть пугающее сходство, — Юри помрачнела, в ней мгновенно проснулся профессиональный азарт. Она тут же принялась загибать пальцы, сводя факты к общим знаменателям:

Первое: абсолютно здоровые люди умирают практически одновременно и без видимых причин.

Второе: официальная медицина до сих пор бессильна установить, от чего именно наступила смерть.

Выложив друг другу все имеющиеся карты, Кэйко и Юри принялись наперебой обсуждать детали, пытаясь выстроить хоть сколько-нибудь логичную и жизнеспособную рабочую гипотезу.

Если предположить, что эти два инцидента, разделенные пятнадцатью годами, были запущены одним и тем же биологическим механизмом, то что могло послужить первопричиной?.. Принимая во внимание, что судмедэксперты топчутся на месте, вероятность вмешательства некоего «неизвестного науке фактора» возрастала многократно. Если бы речь шла об обычном, известном яде, лаборатория раскусила бы его в два счета. Но когда в игру вступает принципиально новый вирус или мутировавшая бактерия, на их идентификацию уходят недели, а то и месяцы. Это стандартная медицинская практика.

Даже если вспомнить прошлые масштабные эпидемии, на самых ранних этапах спецслужбам и медикам практически никогда не удавалось среагировать оперативно и точно. Обычно к тому моменту, когда вирусологи официально объявляют о появлении нового штамма, этот невидимый убийца уже много дней беспрепятственно гуляет среди людей.

Следующим логическим тупиком, в который они уперлись, стал путь заражения. Каким образом этот «неизвестный фактор» — будь то вирус или бактерия — умудрился поразить нескольких человек одновременно?

Если брать классическую вирусологию, путей передачи существует всего четыре: алиментарный (через зараженную пищу и воду), гематогенный или половой (через кровь и контакты), воздушно-капельный (когда патоген оседает на слизистых) и трансмиссивный (когда заразу разносят насекомые или животные).

Глядя на сухие факты одновременной смерти людей и методично применяя метод исключения, они неизбежно приходили к выводу: единственным логичным вариантом оставался алиментарный путь — через рот. Если бы убийца использовал токсичный газ или шприцы, на месте преступления обязательно остались бы явные вещественные доказательства.

Но вот ведь какая загвоздка: криминалисты дотошно проверили всю еду и напитки в квартире, и тесты не выявили абсолютно ничего подозрительного. Почему? Да потому что этот «фактор» находился в чем-то настолько обыденном, привычном и примелькавшемся глазу, что эксперты попросту не обратили на эту вещь внимания и списали со счетов…

Более того, эти люди должны были употребить этот продукт в одну и ту же секунду. Только при условии одинакового времени приема и фиксированного периода инкубации можно было объяснить, почему смерть наступила практически одновременно.

В памяти Кэйко внезапно всплыли аналитические выводы писателя Уэхары.

«Что именно делали адепты «Общины поющих трав» за пару минут до гибели? Они явно проводили какой-то ритуал.»

А раз это был культовый обряд, то ситуация, при которой семь человек синхронно отправляют в рот некий субстрат, становится абсолютно естественной.

Но какой ритуал или общая ситуация могли заставить двух взрослых, никак не связанных между собой мужчин — элитного клерка в токийской квартире и офицера в закрытом гарнизоне — одновременно проглотить одну и ту же вещь?

Кэйко и Юри спорили до хрипоты. В конце концов они сошлись на том, что их первоочередной задачей является идентификация этого «неизвестного субстрата», оборвавшего жизни людей. На этом они и решили сфокусировать всё дальнейшее расследование.

— Слушай, ну, а если начистоту? Как профессиональный сыщик, с чего бы ты начала копать в первую очередь? — спросила Юри, подавшись вперед.

Кэйко отрезала без секунды сомнения:

— С мусорных баков. Будем потрошить их отходы.

— Му… мусор?..

Перед глазами Юри, видимо, тут же предстала живописная картина бродяг, шныряющих по помойкам. Она как раз собиралась сделать глоток пива, но от неожиданности поперхнулась, закашлялась и принялась судорожно стучать себя кулаком по груди.

— Мусор, дорогая моя, умеет разговаривать почище любого свидетеля.

— Но послушай, там же давно закончились все следственные действия и осмотры. В квартирах наверняка уже провели генеральную уборку.

— Ты забываешь, что это обычное съемное жилье в престижном районе Токио. Раз покойника нашли только через неделю, тело успело превратиться в жуткое месиво. Чтобы ликвидировать последствия и подготовить квартиру к сдаче новым жильцам, владельцы стопроцентно должны были нанять службу специальной уборки…

— Специальная уборка?..

— Именно. Профессионалы, которые возвращают «нехорошим квартирам» их первозданный вид. Мне как-то раз по работе довелось делать репортаж и лично выезжать с такой бригадой на объект.

— И как? Вонища, небось, жуткая? — Юри поморщилась и со стуком вернула бокал на стол.

— Это не просто вонь. Это едкий, удушливый запах, который вообще не с чем сравнить в этой жизни.

— У-у-ужас…

— Когда сердце останавливается, триллионы бактерий, живущих в твоём собственном кишечнике, никуда не деваются. Они начинают бешено размножаться и перерабатывать белок, превращая ткани в жидкую гниль. Этот уникальный смрад ни с чем не перепутаешь. Трупные соки, сочащиеся из разлагающегося тела, ведут себя как колония амёб — они проникают абсолютно везде. Просачиваются сквозь татами, пропитывают половые доски и капают в землю под домом. Бывает и наоборот: впитываются в ковер, а оттуда по стенам поднимаются до самого потолка. Полиция после осмотра забирает только сам труп. А всю эту зловонную жижу и остатки плоти они оставляют как есть. Тот ликвидатор, у которого я брала интервью, рассказывал, как на одном заказе — там мужик застрелился из охотничьего ружья — он собирал остатки его мозгов обычной ложкой и складывал в жестяную банку.

Юри в ужасе зажала уши ладонями, но Кэйко было уже не остановить:

— А на полу в это время копошатся тысячи жирных опарышей, и вся комната буквально гудит от роев мясных мух. Обычный человек на такой объект даже зайти не сможет — сразу упадет в обморок от рвотного рефлекса.

— Всё, умоляю, хорош, пощади мои уши! — Юри отчаянно замахала руками. — Давай ближе к делу. У тебя есть конкретный план, на кого выходить?

— Проще некуда. Заказчиками такой спец-уборки в девяноста процентах случаев выступают прямые родственники покойного. Имя парня, который снимал ту квартиру, нам известно. Достаточно выйти на его родителей или братьев, поспрашивать — и мы в один миг узнаем название конторы и имя конкретного клинера, который вычищал комнату.

— О, тогда карты тебе в руки! — Юри молитвенно сложила ладони перед лицом, изображая глубокий поклон. — Пожалуйста, возьми это на себя. Все чеки и квитанции за такси собирай, я всё проведу по бухгалтерии нашего издательства как служебные расходы.

Кэйко, разумеется, отказываться не собиралась. Если ей удастся нащупать общий триггер этих смертей, она сможет использовать эту зацепку в своём главном расследовании. Да ещё и за счет крупного издательского дома… Ритм игры определённо налаживался.

— Договорились. Но меня гложет ещё один момент. Между массовой смертью в «Общине поющих трав» и нынешними случаями в Токио и Йокосуке — дыра в целых пятнадцать лет. Не верю я в такие паузы. Спорим, за эти годы произошло ещё несколько похожих смертей? Просто их вовремя прикрыли, они не получили публичной огласки и не попали в прессу.

— Я поняла. Ладно, эту часть я беру на себя, пороюсь в архивах, — Юри сама вызвалась помочь с этой задачей.

По сравнению с перспективой копаться в чужих отходах и общаться с ликвидаторами последствий смертей, её задача выглядела куда привлекательнее — обычная кабинетная работа за компьютером.

Глядя на Юри, которая, как обычно, ловко устроилась и демонстрировала завидную легкость на подъем, Кэйко вдруг ощутила непреодолимый соблазн втянуть эту беспечную девчонку в одну по-настоящему опасную авантюру.

— Слушай, Юри. А у тебя нет желания скататься со мной на Шестой форт?

— Э-э? На Шестой форт? Так туда же вроде как официально запрещено высаживаться?

— Ну так в этом и есть самое интересное в деле. Мы подберемся туда под покровом темноты, глубокой ночью.

— Ого, звучит как крутой квест! Я в деле, зови в любое время, — Юри, судя по всему, сочла это обычной шуткой на слабо. Она даже не поинтересовалась, зачем Кэйко понадобилось на охраняемый необитаемый остров посреди залива.

Но именно за эту легкую безрассудность Кэйко и ценила её. Лучшего напарника для этого дела было не найти.

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 4.

Ближе к полудню того же дня Кэйко уже переступила порог офиса компании, занимающейся специальной уборкой помещений.

Перед этим она созвонилась с ведущим специалистом фирмы по фамилии Фунаки и объяснила цель своего визита: «Меня попросили родители Ацуси Ханаоки, который скончался в комнате № 1201. Поскольку родственники попросили нас заново проверить всё, что могло послужить причиной смерти, и мы сейчас повторно расследуем этот инцидент, не могли бы вы оказать нам содействие?» - именно так Кэйко сформулировала цель своего визита, прежде чем завязать разговор.

В их штаб-квартире, служившей перевалочной базой для постоянных выездов на жуткие объекты, повсюду теснился профессиональный клининговый инвентарь. Приборы и канистры были навалены так плотно, что внутри буквально негде было ступить. В ту секунду, когда Кэйко переступила порог прихожей, её рецепторы атаковал тот самый неописуемый, едкий смрад, который она запомнила со времен своего старого репортажа. Тело инстинктивно дернулось назад, словно невидимая стена пыталась вытолкнуть её обратно на улицу.

Кэйко накрыла рот ладонью, пытаясь сдержать рвотный позыв. В этот момент к ней вышел Фунаки — молодой человек оказался не просто смазливым, а прямо-таки образцовым, сошедшим с картинки благообразным юношей.

Его открытая, лучезарная улыбка, совершенно не вязавшаяся с этим мрачным местом, подействовала на Кэйко как лёгкий освежитель воздуха. Фантомный кошмар былых воспоминаний отступил, и женщина медленно опустила руку от лица.

Когда Кэйко вежливо поинтересовалась: «Не могли бы вы показать мне видеозапись, где зафиксировано состояние комнат до и после вашей уборки?», Фунаки охотно согласился. «Если это хоть как-то поможет людям, то без проблем», — приветливо отозвался он. Парень проводил её вглубь офиса к рабочему столу, включил компьютер, вывел нужный видеофайл на монитор и настроил плеер так, что Кэйко оставалось лишь нажать на кнопку воспроизведения. После этого он учтиво пододвинул ей стул, приглашая сесть.

В этой сфере деятельности видеофиксация и детальные фотографии объекта до начала работ и после их завершения были жестким базовым правилом. Это делалось для того, чтобы застраховать фирму от возможных судебных исков и претензий со стороны арендодателей.

Фунаки мимоходом упомянул, что в квартире 1201, где зафиксировали внезапную кончину Ацуси Ханаоки, все работы от начала до конца он выполнял лично вместе со своим бессменным ассистентом Акимото.

Как раз в тот момент, когда всё было готово для вывода изображения на экран, на столе зазвонил стационарный телефон. Фунаки коротко бросил: «Что ж, устраивайтесь поудобнее и смотрите, не торопитесь», после чего тактично отошел принять вызов.

— Благодарю вас, — бросила Кэйко ему в спину, после чего опустилась на стул и кликнула мышкой по кнопке «Play».

Картинка на дисплее ожила. Запись начиналась с того, что камера фиксировала массивную входную дверь квартиры 1201 в обычном токийском жилом комплексе. В кадре чья-то рука как раз вставляла ключ в замочную скважину.

— Дверь открываем буквально на секунду, проскакиваем и сразу захлопываем, понял? — раздался из динамиков негромкий, собранный голос Фунаки.

— Понял, — глухо и напряженно отозвался второй голос, принадлежавший, по всей видимости, его помощнику Акимото.

По этой короткой реплике Кэйко сразу догадалась, какую опасность просчитывали клинеры. Они прекрасно понимали, что из запертого помещения наружу может лопнуть колоссальный, копившийся днями рой трупных мух. Если эти мириады насекомых вырвутся в общий закрытый коридор жилого комплекса и начнут метаться по этажу, жильцы устроят грандиозный скандал. А лавины жалоб и проблем с домовым комитетом клинерам нужно было избежать любой ценой.

Сами Фунаки и Акимото в кадр не попадали — камера была направлена строго вперед, фиксируя лишь то, что находилось перед объективом, а встроенный микрофон записывал только их приглушенные голоса. Поскольку это была техническая съемка категории «до и после», фиксировать лица живых сотрудников не имело никакого смысла. В фокус должны были попадать исключительно те материальные следы и вещи, что остались на месте происшествия от покойного. И их перечень был весьма специфичен.

— Раз, два, три… — послышался быстрый шёпот.

Дверь резко, на долю секунды приоткрылась и тут же с грохотом захлопнулась изнутри. Оказавшись в прихожей, клинеры щелкнули выключателем, залив коридорчик тусклым светом, и направили объектив камеры вглубь квартиры.

В конце этой короткой прихожей виднелась ещё одна дверь, в верхнюю половину которой было вставлено матовое рифлёное стекло.

Похоже, мужчины заранее досконально изучили планировку этой типовой квартиры и прекрасно представляли, с чем им придётся столкнуться за этой перегородкой.

Причина, по которой огромный рой мух не хлынул им в лицо сразу при открытии входной двери, была проста: между зоной прихожей и совмещённым пространством гостиной-столовой стояла эта самая стеклянная межкомнатная дверь, послужившая надежным шлюзом.

Убедившись, что главный кошмар и весь масштаб трагедии ждут их впереди, Фунаки и Акимото принялись затаскивать с пола прихожей свои рабочие баулы. Весь их арсенал — мощный вакуумный пылесос, тяжёлые резиновые сапоги, фильтрующие маски, плотные защитные комбинезоны, баллоны с инсектицидами, герметичные очки и толстые резиновые перчатки — был компактно упакован в огромную водонепроницаемую сумку.

В штатном режиме ликвидаторы обычно действовали иначе: за неделю до генеральной уборки они совершали короткий экспресс-выезд на объект, устанавливали там мощные промышленные генераторы озона и запирали квартиру, чтобы полностью вытравить синих мясных мух. Но в этот раз, как поняла Кэйко, заказчики требовали экстренных мер и дикой спешки. Формулировка «сделать немедленно» лишила клинеров времени, и единственным доступным оружием против летающих тварей у них оставались обычные ручные распылители с ядохимикатами.

На видео послышался щелчок. Фунаки и Акимото аккуратно, едва на пару сантиметров приоткрыли межкомнатную стеклянную дверь, просунули в образовавшуюся щель длинный тонкий носик распылителя и принялись методично, с шипением загонять внутрь гостиной плотные струи инсектицида.

Выждав некоторое время, пока химикаты подействуют и летающие твари начнут терять координацию, мужчины привычными движениями натянули на лица тяжёлые противогазные маски.

Эффект от массированной химической атаки можно было отчётливо разглядеть даже сквозь мутную поверхность матового стекла перегородки.

Мириады мух, очумев от ядовитых испарений, устроили внутри гостиной безумный, хаотичный танец. Они с сухим шуршанием и глухим стуком непрерывно бились о стекло двери, после чего замертво валились вниз. Кэйко понимала: там, за порогом, весь пол сейчас должен быть устлан сплошным, шевелящимся ковром из падающих друг на друга насекомых.

Даже если химикатам не удалось выкосить этот рой подчистую, главная задача была выполнена — твари были надежно парализованы и дезориентированы.

Слаженно, словно по команде, Фунаки и Акимото рванули стеклянную дверь на себя и ворвались в пространство гостиной. Спеша к окнам, они с характерным хрустом пошли прямо по полу, безжалостно давя тяжёлыми сапогами бьющихся в агонии насекомых, и одним мощным движением раздернули плотные шторы.

В эту самую секунду, когда в полумрак запущенной комнаты хлынул яркий поток предполуденного солнца, озарив детали погрома, Кэйко показалось, что на ковре прямо под обеденным столом шевельнулся какой-то странный, грязно-белый силуэт, формой напоминающий человеческое тело.

Этот след — всё, что остаётся на месте происшествия после того, как полиция увозит труп. Силуэт, похожий на бумажную ритуальную фигурку хитогата(1), сотканный из вытекших, впитавшихся в ворс биологических жидкостей покойного, в точности повторял позу, в которой человек встретил смерть. Именно этот отпечаток и является главным источником того самого невыносимого, въедливого гнилостного запаха.

Но стоило солнечным лучам коснуться ковра, как этот зловещий силуэт на долю секунды подернулся странным, пёстрым красно-белым узором, после чего начал стремительно распадаться: его частицы принялись хаотично расползаться в разные стороны, прочь от окна, вглубь комнаты, а сам отпечаток на глазах поменял цвет, став багрово-чёрным.

В этот момент в сознании Кэйко с такой оглушительной силой воскрес тот самый удушливый, подлинный трупный запах, что к горлу мгновенно подкатила тяжёлая, острая волна тошноты. Поддавшись паническому импульсу, женщина судорожно дернула мышкой, навела курсор на экран и с силой вдавила кнопку паузы.

Она тяжело дышала, напоминая себе, что это всего лишь цифровая картинка на мониторе компьютера, а не реальная комната с разлагающимся трупом. Просто её мозг, слишком хорошо помнивший изнанку её прошлого расследования, поддался на визуальную провокацию и услужливо выдал фантомную реакцию, в точности скопировав реальный рвотный рефлекс. Настолько мощным был этот триггер.

Её органы чувств отреагировали на картинку как на физическую угрозу.

И Кэйко знала, почему. Главным виновником этой иллюзии был тот самый желеобразный силуэт на ковре, который на её глазах изменил цвет с молочно-белого на грязно-бурый. Она слишком хорошо знала, из чего состоит этот след и какую смерть он источает.

Кэйко заставила себя отвернуться от замершего экрана. Пытаясь выровнять сбившийся ритм дыхания, она перевела взгляд в сторону. На другом конце офиса за столом сидел Фунаки. Он всё ещё разговаривал по телефону, прижав трубку плечом к уху и что-то быстро записывая на листе бумаги шариковой ручкой. Из его обрывочных фраз Кэйко поняла, что парень обрабатывает очередной заказ, вежливо озвучивая клиенту примерную стоимость ликвидации последствий чьей-то смерти.

Положив трубку, Фунаки повернулся к Кэйко и с самой обезоруживающей, свежей улыбкой направился к её столу.

— Ой, а вы что, уже всё посмотрели? Так быстро?

Заметив, что Кэйко сидит, буквально отвернувшись от монитора, Фунаки сменил тон и сочувственно спросил:

— Вам нехорошо?

— Нет-нет, всё в порядке, продолжайте, — Кэйко заговорила, по-прежнему стараясь не смотреть на замерший экран. — Просто это зрелище не для слабонервных. Скажите, у меня возник один вопрос… Когда вы вошли в комнату и распахнули шторы, мне показалось, будто этот страшный силуэт на ковре… ну, очертания тела… будто он зашевелился и пополз. Что это было?

— А, это? — Фунаки понимающе кивнул. — Обычное дело. Личинки. Мириады мясных мух.

— Опарыши?..

— Да, они самые. И в огромных количествах. Трупные соки и гнилостная жидкость, пропитавшие ковер, для них — главное лакомство в жизни, вот они и облепили этот след сплошной живой массой. Но стоило мне распахнуть занавески, как в комнату хлынуло яркое солнце. А поскольку личинки органически не выносят свет, этот ковер из насекомых синхронно, как по команде, бросился наутёк, ища спасения в тени.

— Почему они побежали?

— Банальная биология. У них сильный отрицательный фототаксис, свет для них губителен.

Причина, по которой её так сильно — буквально до дрожи — зацепило это странное шевеление живого силуэта на ковре, наконец-то дошла до её сознания. Личинки не выносят свет, а потому одновременно бросились бежать прочь от окна, вглубь тёмной комнаты…

Прокручивая этот биологический факт в голове, Кэйко почувствовала, как перед её мысленным взором с пугающей отчётливостью, будто она видела это собственными глазами, соткалась картина того, что произошло с семью адептами «Общины поющих трав» за секунду до их гибели.

Большой зал площадью в двадцать татами, где сектанты устроили свой финальный акт, имел весьма специфическую планировку. В северной части комнаты был оборудован алтарь, восточная стена служила единственным входом и выходом, а на западной стороне располагались два больших эркера, выходивших прямо в сад. Посреди этого помещения, образовав идеальный квадрат, адепты сидели во время своего последнего ритуала. Но как только внутри их тел запустился необратимый фатальный процесс, все семеро, словно повинуясь единому импульсу, сорвались с мест и безумной толпой ринулись к западному окну. Четверо из них, будучи босиком, в каком-то исступлении выбили стекла, перемахнули через подоконники в сад и испустили дух уже на траве, умирая в полной изоляции друг от друга.

Их поведение было диаметрально противоположным поведению этих чёртовых личинок на ковре. Кэйко отчётливо осознала этот контраст.

Трагедия в коммуне произошла в июле, в начале пятого вечера. Солнце, клонившееся к западному горизонту, должно было бить прямо в эти огромные окна, заливая комнату ослепительным, яростным светом. И умирающие женщины бежали прямо на этот палящий закатный свет, словно в отчаянной попытке впитать его в себя до последней капли. Они стремились к солнцу.

Было ли это нелепым совпадением, или за этим биологическим фактором скрывалась какая-то зловещая, фундаментальная тайна всего происходящего?.. Разгадки у неё не было. Кэйко заставила себя глубоко вздохнуть, зафиксировала это наблюдение в памяти и медленно перевела взгляд обратно на экран компьютера.

Фунаки, расценив это как знак того, что клиентка готова продолжить просмотр, вежливо отступил на пару шагов.

— Что ж, смотрите. Если возникнут какие-то вопросы или что-то покажется непонятным, не стесняйтесь, спрашивайте.

— Да, конечно, спасибо вам большое.

Кэйко вежливо наклонила голову, навела курсор на плеер и снова запустила видео.

Замерший кадр на мониторе мгновенно ожил.

(1) Хитогата — это традиционная ритуальная бумажная или растительная фигурка человека в японской культуре, используемая для очищения от грехов, болезней и несчастий.

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 5.

На возобновившейся записи замелькали будничные, рутинные кадры тяжёлого труда. Камера бесстрастно фиксировала, как под методичными действиями Фунаки и Акимото пространство квартиры шаг за шагом очищалось от следов трагедии. Мириады личинок, которые ещё минуту назад копошились и с сухим шуршанием расползались по паркету и ковру под столом, теперь с утробным гулом засасывались в недра мощного промышленного пылесоса. Одноразовые бумажные фильтр-пакеты забивались этой живой массой в считаные минуты, и клинерам приходилось постоянно прерывать работу, чтобы заменить контейнер. Старый мешок аккуратно извлекали из пазов и, чтобы твари не полезли наружу, намертво затягивали горловину узлом. В этот момент забитый под завязку мешок начинал буквально ходить ходуном: тысячи опарышей внутри синхронно шевелились и пульсировали, отчего плотный пакет со стороны выглядел как какой-то кошмарный, вырезанный из тела живой внутренний орган.

Фунаки и Акимото действовали слаженно и хладнокровно. Словно жрецы древних майя, которые в ритуальном экстазе вырывали из груди живых жертв бьющиеся сердца и швыряли их на алтарь, они подхватывали эти пульсирующие мешки руками и один за другим отправляли их на дно огромных черных пакетов для утилизации. Расправившись с главными врагами любого клинера — мухами и их потомством — и надежно запечатав их, мужчины перешли к следующему, самому сложному этапу: ликвидации пятен от трупных соков на ковре.

Они обильно засыпали багрово-чёрный силуэт на полу смесью негашеной извести и древесных опилок.

Убедившись, что едкий состав полностью впитал в себя ядовитую влагу, они принялись дотошно соскабливать серую массу обычным совком, отправляя её на дно плотного мешка для мусора, чтобы раз и навсегда ликвидировать сам эпицентр этого удушливого смрада.

Затем настала очередь ковра. Тяжёлое полотно, извлеченное из-под обеденного стола, мужчины безжалостно раскромсали на мелкие куски огромными промышленными кусачками, после чего наглухо запечатали обрезки в прочные пластиковые пакеты.

Как только источник этого невыносимого, парализующего запаха был окончательно изолирован, ликвидация пошла куда быстрее.

Остатки трупных соков, успевшие въесться в напольное покрытие, клинеры тщательно вымыли специальным концентрированным реагентом. Они досуха вытерли химическую пену, а затем обильно залили гостиную густым слоем дезодорирующего состава. Спустя пару минут тяжёлая, липкая вонь, мертвой хваткой державшаяся за стены комнаты, наконец-то начала отступать.

Глядя на экран, где теперь транслировались кадры полностью очищенного, сияющего первозданной белизной помещения, Кэйко поймала себя на том, что её собственная грудь наконец-то готова была расправиться в облегчённом вздохе.

Впрочем, одной лишь зоной столовой их работа не ограничивалась. В список объектов, подлежащих тотальной зачистке, входили и пищевые отходы, оставшиеся в кухонной зоне.

На мониторе замелькали кадры: груды разбитой фарфоровой посуды, пустые пивные бутылки и жестяные банки из-под алкоголя клинеры методично распределяли по контейнерам для раздельного сбора мусора, а подгнившие остатки еды отправлялись в бак для сжигаемых отходов. Внимательно вглядываясь в этот преображающийся кухонный блок, Кэйко изо всех сил пыталась восстановить в памяти первоначальную картину, зафиксированную в самом начале видеозаписи.

Она отчётливо помнила, что там, среди общего хаоса, сиротливо громоздились пустые пластиковые стаканчики из-под быстрорастворимого рамёна, а поверхности мебели были покрыты слоем липкой грязи. Но теперь ей жизненно необходимо было сопоставить детали и понять, что именно исчезло из этой комнаты в процессе уборки.

Ведь истинная цель, ради которой она пришла в этот мрачный офис службы специальной уборки, заключалась вовсе не в созерцании чужой смерти. Ей нужно было отыскать среди этих гор хлама хотя бы призрачную зацепку, некий материальный след, способный пролить свет на случившееся.

Кэйко перевела курсор на шкалу прокрутки, мотнула видеозапись назад, вернувшись к тем первым, неочищенным кадрам кухонного блока, и с силой вдавила кнопку паузы.

Эта изолированная кухня представляла собой узкое, вытянутое помещение площадью всего около трёх татами. Для одинокого тридцатилетнего холостяка здесь царил на удивление образцовый, почти педантичный порядок. Всё было разложено строго по местам.

По правую руку от входа тёмным глянцем отливала встроенная раковина из нержавеющей стали, по левую — тянулся монолитный ряд кухонных шкафов, а прямо по курсу возвышалась массивная плита с тремя конфорками.

Средняя секция кухонного гарнитура образовывала удобную рабочую зону в виде прилавка. На ней сиротливо громоздилась капельная кофеварка, рядом стоял традиционный японский чайник для заварки, а чуть поодаль возвышалась плетёная корзина с фруктами, в которой чернела связка напрочь сгнивших, превратившихся в кашу бананов. Перед корзиной стоял небольшой горшок с блёклыми цветами — судя по фактуре лепестков, они были искусственными. Кэйко опустила взгляд чуть ниже. Прямо на полу, под этим прилавком, аккуратно стояли две пары одинаковых тканевых домашних тапочек. Рядом с ними плотно друг к другу прижимались два прямоугольных пластиковых контейнера для мусора. Судя по всему, хозяин квартиры строго сортировал отходы: один бак предназначался для сжигаемого мусора, второй — для пластика и стекла.

Но стоило Кэйко вглядеться в пространство за этими контейнерами, как её взгляд зацепился за едва заметный, плоский белый объект, скрытый в густой тени. Мусорные баки мешали рассмотреть его целиком, но по характерному, матовому отблеску поверхности Кэйко мгновенно поняла: это был вовсе не пластик.

Она принялась медленно, покадрово прокручивать запись вперед, пока камера не сменила ракурс. Наконец, истинная природа этой вещи открылась её взору. Это был плотный пенопластовый короб. В такие контейнеры обычно упаковывают скоропортящиеся продукты, которые доставляют специализированные курьерские службы в замороженном виде. Судя по всему, извлекая содержимое, хозяин квартиры планировал утилизировать короб вместе с остальным пластиком, но тот оказался слишком громоздким, не пролез в горловину мусорного бака, и его просто бросили стоять в углу в оголенном виде.

Тот факт, что этот короб так и не вынесли в общую мусоросборную камеру на первом этаже, наводил Кэйко на пугающе логичный вывод. Ханаока получил эту курьерскую посылку с замороженными продуктами либо непосредственно в день своей гибели, либо максимум накануне вечером. Он вскрыл её, употребил содержимое в пищу — и этот роковой ужин запустил в его организме молниеносный, фатальный приступ острой интоксикации.

Сердце Кэйко забилось чаще. Её начала мучить дикая, непреодолимая потребность выяснить, что именно находилось внутри этой пенопластовой коробки. Она резко подняла руку, привлекая внимание клинера Фунаки.

— Простите, господин Фунаки, можно вас на пару слов?

Молодой человек, несмотря на свой тихий и скромный нрав, среагировал мгновенно. Он тут же отложил бумаги и быстрыми, бесшумными шагами приблизился к её столу.

— Да, конечно. Что-то случилось?

— Посмотрите вот сюда. Там, за мусорными контейнерами, отчётливо виден пенопластовый короб. Судя по форме, в нём привезли какие-то замороженные продукты. Скажите, вы случайно не помните, что было внутри него?

Кэйко задала этот вопрос скорее отчаяния ради, почти не надеясь на результат, но последовавший ответ заставил её буквально вздрогнуть от изумления. На лице Фунаки проступила абсолютная, непоколебимая уверенность.

— О, разумеется, я прекрасно помню эту вещь, — твёрдо произнёс он.

— Вы так уверены?..

— Без сомнения. Понимаете, это был такой специфический груз… Стоило один раз увидеть накладную, чтобы эта строчка намертво врезалась в память. Такое не забывается.

— И что же там было написано? Что это были за продукты?

— Антарктический лёд. На пенопластовом коробе была намертво наклеена стандартная курьерская квитанция, и в графе «Наименование груза» чёрным по белому значилось именно это.

— А имя отправителя? Вы запомнили, кто прислал эту посылку?

— Ох, тут ничем не могу помочь, — Фунаки виновато развел руками. — Текст накладной я особо не разглядывал. Квитанцию мы сразу отодрали и пустили под нож вместе с бумажным хламом, а сам пенопласт утилизировали по всем правилам раздельного сбора.

— Вот как… Что ж, понятно. Спасибо вам.

Фунаки вежливо кивнул и, чтобы не мешать её дальнейшим поискам, бесшумно вернулся к своему рабочему столу, вновь погрузившись в рутину дел.

«Антарктический лёд.»

Вещь, безусловно, экзотическая и редкая. Неудивительно, что клинер намертво запомнил это причудливое название груза.

В ту же секунду ментальный аппарат Кэйко запустился на полную мощность. Мысли закрутились в бешеном, лихорадочном вихре.

В этой мозаике было слишком много пугающих, бьющих в одну точку совпадений. Второй случай загадочной, необъяснимой смерти, произошедший практически в те же дни, был зафиксирован в закрытом военном секторе — там, в служебной квартире, скоропостижно скончался кадровый офицер Сил самообороны.

Но ведь если подумать, в Японии существует лишь один-единственный легальный способ доставить в страну подлинный лёд из Антарктиды. Для этого нужен специализированный ледокол. А вся навигация этих полярных научно-исследовательских судов, насколько Кэйко помнила, всегда находились в исключительном ведении Военно-морских сил.

Она лихорадочно выхватила из кармана смартфон и пальцы принялись быстро вбивать поисковые запросы.

Её догадка подтвердилась с точностью до единого символа. Сама антарктическая миссия и научные изыскания юридически подчинялись Министерству образования и науки Японии, но вот обеспечение полярного похода и командование флагманом исследовательского флота — легендарным ледоколом «Ширасэ» — целиком и полностью лежали на плечах Морских сил самообороны.

Полярный ледокол «Ширасэ» подчинялся строгому, неизменному графику: каждый год в ноябре он покидал родные берега Японии, уходя к ледяному континенту, а в апреле следующего года возвращался обратно в порт приписки. Обе загадочные смерти, оборвавшие жизни здоровых мужчин, были зафиксированы в последней декаде апреля. С точки зрения хронологии, временные пласты стыковались идеально, секунда в секунду.

Кэйко забила в поисковую строку новый запрос: «Антарктический лёд». Экран мгновенно выдал лавину статей. Оказалось, что для полярных исследователей и членов экипажа «Ширасэ» куски этого древнего реликтового льда были классическим, традиционным сувениром, который они мешками везли из экспедиций близким и друзьям. В элитных ночных клубах Гинзы коктейли с добавлением настоящей антарктической крошки ценились на вес золота и подавались исключительно высокопоставленным гостям за баснословные деньги.

Имея на руках эти два неопровержимых факта, Кэйко без труда выстроила в голове зловещую, леденящую кровь картину происходящего.

В апреле текущего года ледокол «Ширасэ», несущий в своих морозильных трюмах тонны антарктического льда, бросает якорь в порту Йокосуки. Оттуда куски этого древнего монолита, бережно упакованные в пенопластовые короба, расходятся в качестве элитных презентов по узкому кругу доверенных лиц и родственников полярников. И те несчастные, кто решает плеснуть себе в стакан с виски этот экзотический сувенир, спустя пару часов погибают от стремительного, необъяснимого приступа фатальной интоксикации…

Сведя воедино эту страшную гипотезу, Кэйко принялась судорожно анализировать её под другими углами. В её блокноте мгновенно сформировался жёсткий, оперативный перечень из трёх пунктов, требующих немедленной проверки:

1. Выяснить, где именно пересекались жизненные пути клерка Ацуси Ханаоки и экипажа ледокола «Ширасэ».

2. До мельчайших подробностей раскопать личное дело, послужной список и ведомственную принадлежность офицера, погибшего в служебной квартире Йокосуки.

3. Начать тотальный мониторинг окружения членов 67-й антарктической экспедиции и команды «Ширасэ» на предмет аналогичных внезапных смертей за последние недели.

Внутри у Кэйко всё пело от страшного предвкушения. Чутьё подсказывало ей: она нащупала тот самый общий триггер, и эта абсолютная уверенность лишала её всякого смысла оставаться в этом душном офисе дальше. Главная задача её визита к ликвидаторам была выполнена на сто процентов. Пора было начать действовать.

Она быстро набрала номер Юри. Едва в динамике раздался знакомый голос, Кэйко, отбросив всякие правила приличия и дежурные приветствия, буквально засыпала подругу градом приказов:

— Юри, это я. Мне срочно, слышишь, прямо сейчас, нужны полные данные на того военного, который скончался в гарнизоне Йокосуки. Имя, фамилия, точный адрес, звание, в каких частях служил — всё до единой строчки! И параллельно начни рыть землю: найди любую, даже самую призрачную связь между покойным Ацуси Ханаокой из токийской квартиры и полярным ледоколом. Они обязаны были где-то пересечься!

— Да что с тобой, сэмпай?! — опешила на том конце провода Юри, ошеломленная этим яростным, взвинченным напором. — Притормози секунду, я хоть ручку возьму, запишу…

Дождавшись, пока Хадзуки приготовится фиксировать информацию, Кэйко ледяным тоном повторила каждое слово.

Записав инструкции, Юри с любопытством спросила:

— Слушай, а ты сама-то сейчас где? Чем занимаешься?

— Я же тебе говорила. Потрошу их отходы, — глухо бросила Кэйко, стараясь говорить как можно тише, чтобы её слова не долетели до ушей работающего в углу Фунаки.

— Понятно… Значит, ты всё-таки на что-то наткнулась.

— Очень на это надеюсь. Действуй, Юри, счет идёт на часы.

— Как только что-то всплывет, сразу скину на почту.

— Шли на рабочий ноутбук, я буду в дороге.

Оборвав вызов, Кэйко быстрым движением закрыла окно видеоплеера, погасив замерший снимок на мониторе, и решительно поднялась со стула. Офис службы специальной уборки дал ей всё, что мог. Её миссия здесь была окончена.

Увидев, что Кэйко собирает вещи, Фунаки отложил бумаги и приветливо направился к ней.

— Надеюсь, эти материалы смогли вам хоть чем-то помочь?

В его тихом, бесхитростном вопросе сквозило такое искреннее, чистое желание оказаться полезным, что Кэйко на миг стало не по себе. Ей было чертовски тепло от его доброты, но одновременно внутри заворочалось глухое чувство вины. Ведь если бы этот славный парень решил проявить профессиональное любопытство и принялся дотошно расспрашивать её о деталях расследования, ей пришлось бы громоздить одну ложь на другую, цинично оскверняя его гостеприимство. К счастью, Фунаки ни о чём не спрашивал.

— Скажите, господин Фунаки… — Кэйко замерла, стараясь не смотреть на погасший монитор. — Прокручивая запись в тот момент, когда вы открывали шторы в гостиной… Мне показалось, или в этой квартире, помимо самого Ханаоки, явно присутствовал кто-то еще?

Юноша удивленно приподнял брови, а затем его лицо озарила понимающая улыбка.

— А у вас отменное чутьё! Знаете, когда мы только зашли на объект, у меня возникло точно такое же ощущение. Для одного человека порция пиццы из доставки была просто гигантской. К тому же в раковине сиротливо стояли два грязных стакана из-под алкоголя, а на полу в кухне, как вы сами видели, аккуратно рядком выстроились две пары домашних тапочек. Мой многолетний опыт кричал о том, что в этой комнате ужинали двое. Но вот ведь какая странность: официальный протокол осмотра места происшествия напрочь отрицает присутствие каких-либо третьих лиц. Полиция утверждает, что он был один.

«Если там и был кто-то второй, то это наверняка была женщина… Его любовница», — пронеслось в мыслях у Кэйко, и перед её внутренним взором невольно соткался смутный, зловещий образ безымянной девушки.

— Вот как… Что ж, это крайне важная деталь. Вы мне очень помогли, господин Фунаки. Спасибо вам за всё.

Кэйко быстро занесла его слова в рабочий блокнот, тепло попрощалась с хозяином офиса и вышла на душную улицу, оставив штаб-квартиру клинеров позади.

Та тяжёлая, въедливая вонь, что так напугала её на входе, к моменту её ухода окончательно выветрилась из её рецепторов, став не более чем блёклым воспоминанием.

Добравшись до своей машины, Кэйко захлопнула дверцу, открыла крышку ноутбука, и в ту же секунду экран моргнул входящим уведомлением — на почту упало письмо от Юри.

Хадзуки сработала безупречно: никакой лишней шелухи, никаких пустых фраз — только сухие, бьющие наотмашь факты:

«Жертва загадочной смерти в служебной квартире гарнизона Йокосуки — Ютака Абэ. Кадровый офицер Военно-морских сил самообороны, блестящий выпускник Национальной академии обороны. Звание — старший лейтенант. В ноябре прошлого года был официально назначен на должность штурмана на полярный ледокол "Ширасэ". Вернулся из антарктического похода в апреле текущего года.

Семейное положение: супруга и двухлетняя дочь.

Хронология инцидента: в ночь на 26 апреля внезапно почувствовал резкое недомогание, после чего мгновенно потерял сознание. Перепуганная жена успела вызвать бригаду скорой помощи, но спасти военного не удалось — он скончался, не приходя в сознание, ещё по дороге в госпиталь. Официальный медицинский вердикт: скоропостижная смерть от неустановленной причины.

Важнейшая деталь: погибший штурман Ютака Абэ и наш токийский клерк Ацуси Ханаока — земляки, оба родом из города Титибу префектуры Сайтама. Более того, они были лучшими друзьями детства и учились в одном классе начальной школы.

На текущий момент никаких данных о массовых вспышках загадочных смертей среди остального экипажа "Ширасэ" или полярников не зафиксировано».

Кэйко медленно закрыла глаза. Всё сходилось с ужасающей, математической точностью. Её безумная гипотеза на глазах обретала плоть и кровь реальных фактов. Штурман полярного флота Ютака Абэ возвращается из ледового плена Антарктиды, везя с собой заветный полярный сувенир. Часть этого монолита он оставляет дома, а вторую коробку отправляет курьером своему самому близкому другу детства Ацуси Ханаоке. И этот экзотический подарок становится для оборотной стороны их жизней смертоносным спусковым крючком, запустившим необратимый фатальный процесс.

Этот сувенир обернулся для них кошмаром. Но куда страшнее было другое: Кэйко отчётливо понимала, что эта кровавая жатва только начинается. Не могло быть такого, чтобы штурман Абэ ограничился всего двумя посылками — себе и лучшему другу. Подобные подарки везут мешками, одаривая весь ближний круг.

Если количество этих посылок исчислялось десятками, то масштаб грядущей трагедии будет расти пропорционально числу этих пенопластовых коробок, разбросанных по стране.

Хуже того, если часть этих посылок всё ещё лежит нераспечатанной в чужих морозильниках, люди, сами того не ведая, хранят у себя дома смертный приговор. И этот маховик нужно было остановить немедленно, пока кто-то ещё не решил бросить лёд в свой бокал.

Кэйко принялась лихорадочно подсчитывать цифры. Если сложить вместе весь научный персонал экспедиции и команду ледокола, на борту «Ширасэ» находилось около двухсот пятидесяти человек. Предположим, каждый из них прихватил с собой хотя бы по четыре скромных сувенирных коробки для родни. Это значит, что по всей Японии сейчас циркулирует больше тысячи таких смертоносных посылок. Но если бы этот лёд содержал в себе массовую заразу, больницы страны уже захлебнулись бы от наплыва пациентов с аномальной интоксикацией, а выпуски новостей кричали бы о начале пандемии. Власти мгновенно вычислили бы источник угрозы, и антарктический лёд был бы официально объявлен врагом государства номер один.

Однако, судя по отчетам Юри, в стране царило абсолютное, глухое спокойствие. Никаких признаков надвигающегося хаоса.

Что же это значило?..

Ответ мог быть только один, и от него веяло чистым, научным ужасом. Опасным был вовсе не весь лёд, привезенный ледоколом. Смертоносный древний патоген дремал лишь в одной конкретной, изолированной партии. Возможно, во время стоянки у ледяного щита команда Абэ вела глубоководное бурение древних реликтовых пластов материка, добывая образцы возрастом в миллионы лет, и эти глубоководные куски по чистой случайности смешались с обычным, безопасным поверхностным льдом, предназначавшимся для сувениров или же этот смертоносный древний микроб по какому-то чудовищному совпадению оказался запечатан исключительно в той порции льда, за которую отвечал лично штурман Абэ?..

Как бы то ни было, её дальнейший план действий определился с кристальной, беспощадной ясностью. Первое — досконально отследить весь путь посылок, отправленных Абэ, и выяснить точное количество адресатов. Второе — немедленно мчаться в закрытый военный сектор Йокосуки, прорываться к вдове офицера и вытягивать из неё всю информацию. И главное — если в её морозильнике уцелел хоть один кусок этого проклятого антарктического сувенира, изъять его и забрать с собой в замороженном виде.

Ей предстояло коснуться льда, который уже унес несколько жизней. Кэйко понимала, что голыми руками к этой посылке прикасаться нельзя — это было бы чистым самоубийством. Ей требовалась серьезная экипировка. Мысленно составляя список защитных средств, которые нужно было срочно перехватить в спецмагазинах по дороге, Кэйко набрала номер прокатной конторы и забронировала юркую, неприметную малолитражку.

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 6.

Река Аракава, берущая своё грозное начало у безжизненных, продуваемых ветрами склонов горы Кобусигатаке, мрачной, тяжёлой лентой прорезает теснины впадины Титибу, стремясь к сердцу префектуры Сайтама. Но на самом пороге столицы этот бурный поток словно раскалывается надвое, разделяясь на основное русло и тёмные, зажатые в гранит берега реки Сумиды, чтобы в конце своего пути излить тонны мутной воды в бездну Токийского залива.

Почти семнадцать миллионов лет назад, когда вся северо-западная часть нынешней Сайтамы была скрыта под толщей доисторического океана, здесь веками откладывались и прессовались мощные океанические пласты. Спустя эпохи, когда вода отступила, яростные течения Аракавы веками вгрызались в эту податливую плоть земли, вымывая мягкие породы и формируя глубокую котловину Титибу. И прямо там, на самом южном рубеже этой впадины, где обнажился глухой, невероятно прочный тектонический щит, люди долгих двадцать восемь лет возводили исполинское сооружение — плотину Ураяма, которая наглухо запечатала глубокое V-образное ущелье, словно навек похоронив под толщей воды древние тайны этих мест высотой в сто пятьдесят шесть метров и растянувшаяся по гребню на триста семьдесят два метра.

Эта исполинская бетонная стена заперла в своём чреве колоссальную, давящую массу в пятьдесят восемь миллионов кубических метров воды. Искусственное море, нависающее над столичным регионом, служило ключевым водным артерийным узлом для трети всего населения страны и одновременно сдерживало ярость разрушительных наводнений, готовых в любой момент хлынуть на низины.

Жалкий горный ручей Ураяма, приток великой Аракавы, оказался намертво перекрыт и запружен этой плотиной. Образовавшееся в теснинах бездонное водохранилище люди поэтично окрестили озером Титибу Сакура-ко — в честь дикой вишни, которая весной безумно и пышно расцветает по его крутым, обрывистым берегам.

Арендованная малолитражка Кэйко, петляя по серым нитям скоростных трасс Иокогама-Йокосука, Син-Сёнан и Кэн-о, наконец-то сошла на обычную провинциальную дорогу в районе развязки Ирума. Машина мчалась по двести девяносто девятому шоссе, пробиваясь сквозь лесную глушь к озеру Титибу Сакура-ко, и до самого центра горного городка оставались считаные километры.

Стоило Кэйко резко заложить руль влево, уходя на сто сороковой маршрут, как тишину салона взорвала громкая, требовательная трель смартфона. Женщина рефлекторно метнула взгляд на цифровые часы, горевшие на приборной панели.

«…Ровно шестнадцать ноль-ноль.»

По этому идеальному хронометражу она сразу, без секундного сомнения поняла, кто именно висит на проводе.

Кэйко плавно крутанула руль, уводя машину с трассы на парковку придорожной аптеки, чья кричащая неоновая вывеска словно притянула её к себе в этот дорожный тупик.

Затормозив у обочины, она взглянула на светящийся экран. На дисплее горело именно то имя, о котором она подумала.

Кэйко скользнула пальцем по сенсору и прижала трубку к уху. В ту же секунду из динамика хлынул до боли знакомый, но пропитанный какой-то неестественной, липкой тревогой голос:

— Дорогая, ты где вообще? Где ты сейчас находишься?

Её мать, Ясуко, на протяжении последних трёх дней звонила ей строго в это время — около четырёх часов дня, словно по какому-то невидимому расписанию.

И каждый раз их разговор открывался этим настойчивым, почти паническим допросом о её местонахождении.

— В Сайтаме. В районе Титибу, — сухо и максимально безэмоционально отрезала Кэйко, не желая вдаваться в подробности.

— В Титибу? И какая нелегкая тебя туда понесла?

— Нужно проверить пару рабочих моментов. Кое-что разузнать.

— Помнишь, мы ведь ездили туда, когда ты была совсем крошкой? — голос матери на том конце провода вдруг подернулся дымкой воспоминаний. — Мы поднимались к затерянному в тумане святилищу Мицуминэ, ходили на ночной фестиваль Титибу-ёмацури(1)… А ещё в парке Минояма в это время смотрели как красиво осыпается сакура…

Кэйко прекрасно понимала: если сейчас позволить матери погрузиться в эти меланхоличные мемуары, разговор затянется на долгие часы. Ей нужно было жёстко перерубить этот поток слов. Она бесцеремонно перевела тему на собственную дочь:

— Саки уже вернулась из школы? Группа продленного дня закончилась?

— В том-то и дело, что нет, — голос Ясуко снова стал встревоженным. — Она даже не пошла на продленку. Прибежала домой сама не своя. Говорит, её всю трясет, и, кажется, у неё поднялся сильный жар.

«Только этого мне не хватало. Пожалуйста, пощади», — мысленно взмолилась Кэйко.

Тяжёлый, горький вздох сорвался с её губ, но у неё не было причин опасаться, что мать услышит это проявление слабости. В последнее время глухота Ясуко прогрессировала с пугающей скоростью.

— Какой жар? Сколько на градуснике? — Кэйко задала вопрос с замиранием сердца, внутренне уже готовясь к худшему — к тому, что придётся бросить расследование, мчаться в Токио и запираться с ребёнком на многодневный больничный.

— Тридцать семь и шесть.

Всего на один градус выше нормы. Обычная лёгкая простуда, ничего критического. Сердце Кэйко медленно вернулось в нормальный ритм.

— Мам, послушай меня внимательно, — заговорила она, стараясь придать голосу максимум убедительности. — У меня к тебе огромная просьба. Пожалуйста, останься с ней ещё на какое-то время, посиди с внучкой, пока я не вернусь. Хорошо?

В периоды, когда детективные заказы шли один за другим и Кэйко буквально разрывалась на части, её единственным спасением была мать. Она срывала Ясуко из родительского дома в Хирацуке, где та делила просторный загородный коттедж с семьей старшего сына, и заставляла её работать бесплатной няней.

Мать приехала в Токио всего три дня назад. И уже завтра, на пятый день своей столичной командировки, она планировала сорваться обратно в Канагаву — там у неё намечались занятия в местной студии живописи, которые старая женщина ни в коем случае не желала пропускать. Но теперь, когда внучка слегла с лихорадкой, её планы пошли прахом. В голосе Ясуко уже сквозило унылое, покорное смирение с неизбежным.

И всё же Кэйко понимала: если сейчас не проявить чуткость и не улестить её как следует, мать может окончательно встать в позу и устроить глухой бойкот.

Для Ясуко, привыкшей к вольному, раскидистому загородному дому в предместьях Хирацуки, тесная, душная конура двухкомнатной квартиры в Итабаси была настоящим склепом. Кэйко стоически, не перебивая, выслушала всю лавину её привычных, монотонных жалоб на то, как в Токио «нечем дышать», и лишь когда поток красноречия иссяк, тихо и кротко повторила: «Мамочка, пожалуйста. Мне больше некому помочь».

— Ох, ну что с тобой поделаешь… Вечно у тебя всё кувырком, — наконец выдохнула трубка.

В этот согласный ответ был вложен такой демонстративный, тяжёлый вздох, что Кэйко почти физически ощутила его через мембрану динамика.

Она быстро набросала матери инструкции, назвала примерный час своего возвращения, дала пару ценных указаний по поводу того, чем покормить ребёнка на ужин, и прервала вызов. Одновременно с этим её рука повернула ключ в замке зажигания, и ровный гул арендованного мотора мгновенно смолк. В салоне воцарилась глухая, давящая тишина.

Растить ребёнка в одиночку, без мужского плеча — адский, изнуряющий труд.

И то, что Кэйко до сих пор умудрялась балансировать на краю этой бездны и не сойти с ума, было исключительно заслугой её матери. Какое же это было благо — то, что Ясуко жила в Хирацуке, откуда до Токио можно было добраться за пару часов, и эта близость родительского дома позволяла матери срываться к ней по первому её свистку.

Пока Кэйко была связана узами официального брака, Ясуко практически никогда не переступала порог их дома, чтобы помочь с ребёнком.

Её бывший супруг Норихико органически не переваривал тёщу. Стоило им втроём оказаться в замкнутом пространстве их тесного жилища, как их взаимное, глухое раздражение вступало в какую-то жуткую химическую реакцию, многократно усиливая друг друга. Фрустрация росла по экспоненте, и Кэйко, оказавшаяся зажатой между двух огней, регулярно ловила себя на том, что точка кипения её собственных нервов пройдена. Скандалы вспыхивали из ничего.

Теперь же, оставшись без мужа, Кэйко всё чаще ловила себя на циничной мысли: растить дочь вдвоем с матерью, без этого вечно недовольного мужчины под боком, было несоизмеримо легче и комфортнее. Это была сущая выгода.

Когда три года назад их брак окончательно развалился, для внешнего мира, для судей и кумушек на лавках Кэйко разыграла классическую партию раскаявшейся грешницы. Она безропотно приняла на себя клеймо изменщицы и сделала вид, будто покорно принимает суровое наказание от оскорбленного супруга. Но изнанка их развода была совершенно иной.

Годы работы в частном сыске научили её одной циничной, железобетонной истине: даже если поводом для развода служит женская измена, в конечном итоге в дураках и одиночестве почти всегда остаётся именно мужчина. Женщина просто выбрасывает его за ненадобностью. Влюблённый муж может изменять жене направо и налево, оставаясь в семье, но если на сторону идёт жена — это значит, что её чувства мертвы, а брак превратился в труп.

В случае Кэйко всё было именно так. В какой-то момент она отчётливо осознала, что совместное проживание с Норихико не приносит ей ни малейшей выгоды — ни эмоциональной, ни практической. Её измена стала лишь удобным, филигранным юридическим предлогом, чтобы наконец-то избавиться от этого бесполезного, тянущего её на дно балласта.

Пока этот человек числился в её жизни «добытчиком» и приносил домой хоть какую-то приличную зарплату, в их совместном существовании ещё оставался хоть какой-то призрачный, сугубо утилитарный смысл, оправдывающий это взаимное мучение.

Но как только финансовый поток иссяк не выдержав позора и грызни, связанных с её внебрачной связью, Норихико швырнул на стол заявление об увольнении, покинул кресло в престижной корпорации и не придумал ничего лучше, кроме как обвинить в их семейном крахе «этот проклятый, порочный мегаполис». Финальным аккордом его безумия стало предложение собрать вещи, уехать в его глухую родную провинцию в префектуре Гумма и вместе ковыряться в земле, поднимая запущенный семейный бизнес его родителей. В ту секунду, когда он это произнёс, у Кэйко буквально кровь отлила от лица.

Она помнила, как стояла, прижавшись спиной к холодной стене, чтобы не упасть, и судорожно пыталась выровнять сбившийся ритм дыхания, просто мотая головой из стороны в сторону. Муж, заметив её тихий ужас, тут же засуетился и попытался смягчить условия капитуляции: «Да ладно тебе, Кэйко! Тебе даже вникать во все эти дела не придётся. Просто сиди дома и занимайся ребёнком. Мне больше ничего не нужно».

Но даже освобожденная от каторги на семейных плантациях, эта перспектива выглядела в её глазах как настоящий, пожизненный приговор. Каторга.

Один только мысленный образ того, как она изо дня в день ухаживает за дряхлеющим, впадающим в маразм свёкром, работает громоотводом для вечно ворчащей, брызжущей ядом свекрови и всё своё время без остатка тратит на вождение дочки в захолустный деревенский детский сад, заставлял её содрогаться от леденящего ужаса. Внутренний стержень Кэйко буквально сжимался в ледяной комок.

У неё не оставалось выбора. Она просто оттолкнула Норихико от себя, отрезав холодное: «Если тебе так хочется — собирай чемоданы и вали туда в гордом одиночестве».

После того как судья поставил финальную печать в их деле о разводе, бывший муж действительно уехал обратно в Гумму и вроде бы унаследовал те самые родительские угодья. Кэйко понятия не имела, как сейчас складывается его жизнь в провинции. И, честно говоря, знать об этом она не желала.

Да, тащить на себе ребёнка, в одиночку впахивая на износ в Токио, было чертовски тяжело. Но это было её осознанным выбором. Горбатиться от зари до зари, не видя белого света ради того, чтобы просто обслуживать чужих стариков и раствориться в монотонном быту, — такая жизнь была для Кэйко страшнее смерти. Таков был её внутренний манифест.

С тех пор как они остались вдвоём, визиты её матери из Хирацуки в Токио участились и именно эта смерть её отца Кэйко, как бы дико и кощунственно это ни звучало, подарила Кэйко ту самую относительную свободу, позволившую ей перевести дух и хоть как-то наладить быт.

В августе прошлого года, в один из тех жутких, удушливых дней, когда Токио плавился от экстремального, аномального зноя, её отец работал на своём небольшом приусадебном участке на окраине Хирацуки. Он выращивал там овощи — это было его единственной отдушиной на пенсии. Прямо посреди грядок его и настиг жестокий тепловой удар. Мужчина рухнул на землю и больше уже не поднялся, пополнив списки тех, кому не суждено было вернуться домой.

Ближе к вечеру того рокового дня Кэйко как раз собиралась взять маленькую Саки и поехать к родителям в гости. Когда она позвонила отцу и сообщила точное время прибытия поезда — около четырёх дня, старик буквально расцвёл. Он тут же вызвался лично приехать на вокзал на машине, без умолку повторяя, как сильно он ждёт минуты, когда сможет наконец прижать к груди свою любимую внучку.

Двое других его внуков, дети старшего сына, с которыми он делил один дом, давно выросли. Став колючими подростками, они целыми днями пропадали на спортивных секциях и в подготовительных школах, практически не обращая внимания на деда. Вся нерастраченная ласка и любовь старика в итоге сконцентрировались на маленькой Саки.

Каждый раз, когда они должны были приехать, отец бросал все дела на своём огородике, находившемся в паре километров от дома, задолго до назначенного часа, а также примчался бы домой минимум за час до встречи, чтобы успеть тщательно подготовиться к приему дорогих гостей.

Обычно, стоило ему с порога потянуться к Саки своими покрытыми чернозёмом руками, как мать тут же принималась ворчать: «Да отмыл бы руки сначала, старый хрыч, ребёнка испачкаешь!» Отец лишь добродушно ворчал в ответ и послушно шёл в душевую, чтобы смыть с себя въедливую грязь и липкий запах пота.

Но в тот проклятый день стрелки часов перешагнули за три, а дома он так и не появился.

Внутри у Ясуко постепенно заворочалось нехорошее, гнетущее предчувствие. Сердце сжалось в тисках нарастающей паники. Она металась по дому, не зная, что делать — бежать искать его на грядки было страшно, ведь они могли просто разминуться в дороге и прямо посреди этого липкого, парализующего ужаса, когда мать металась по комнатам, не находя себе места, мёртвую тишину дома разорвал звонок. Звонил мужчина, чей участок граничил с их огородом.

Ясуко впоследствии призналась Кэйко, что ей даже не нужно было снимать трубку и прижимать её к уху, чтобы узнать страшную новость. Она поняла, что её муж мёртв, в ту самую секунду, когда телефон просто зазвонил.

Потому что из этой безмолвной, вибрирующей пластиком трубки её рецепторы явственно уловили тяжёлый, ни на что не похожий удушливый смрад… Запах, который она никогда в жизни не встречала прежде. Спустя время, когда первый шок улёгся, мать с упрямством безумной продолжала твердить Кэйко: это был чистый, подлинный запах смерти.

Сосед наткнулся на тело отца случайно. Старик лежал ничком прямо посреди густых, буйно разросшихся кустов ярко-красных, сочащихся спелостью томатов. К моменту обнаружения сердце мужчины не билось уже больше часа. Прибывшие медики лишь развели руками — реанимация была бессильна. Кэйко и Саки, примчавшиеся с вокзала на первом попавшемся такси, застали отца ещё тёплым.

Маленькая Саки, не обращая внимания на грязь и землю, покрывавшую его одежду, с плачем прильнула к бездыханной груди дедушки. Её беззвучные слёзы, капавшие на его остывающее тело, стали для старика лучшим, самым чистым прощальным даром в его земной жизни.

После похорон, избавившись от необходимости ежедневно обхаживать мужа и вести хозяйство, Ясуко неожиданно для всех расправила крылья. Её мир больше не ограничивался стенами дома. Она стала легкой на подъём, начала постоянно курсировать между Хирацукой и Токио, и этот трагический поворот судьбы, по иронии судьбы, существенно облегчил Кэйко жизнь, сняв с её плеч часть забот о дочери.

Словосочетание «мать-одиночка» тяжёлым эхом отозвалось в мыслях Кэйко, запустив целую лавину мрачных ассоциаций. И виной этой ментальной атаки был тот факт, что всего пару часов назад она сама физически находилась внутри закрытого военного сектора — в стенах той самой служебной квартиры в Йокосуке, где оборвалась жизнь штурмана Абэ.

Кэйко лично приехала по адресу, указанному в курьерской накладной, чтобы встретиться с вдовой старшего лейтенанта Ютаки Абэ — офицера полярного флота, который скончался при загадочных обстоятельствах сразу после триумфального возвращения из антарктической экспедиции «Ширасэ». Пока Кэйко осторожно, шаг за шагом вытягивала из заплаканной женщины подробности того рокового вечера, рядом с ними на ковре беззаботно ползала двухлетняя дочка покойного, то и дело хватая Кэйко за подол юбки.

Пытаясь не упустить ни единой детали из сбивчивого рассказа вдовы, Кэйко то и дело отвлекалась на эту маленькую девочку, чья невинная, ангельская улыбка заставляла её сердце сжиматься от боли. Глядя на этого ребёнка, Кэйко слишком ясно видела те грозовые тучи, что теперь сгустились над будущим этой семьи, оставшейся без кормильца. Ей ли было не знать, каково это — поднимать ребёнка в одиночку.

Конечно, потерять мужа в результате циничного развода — тяжёлый удар по самолюбию. Но внезапная, необъяснимая смерть любимого человека, забравшая его в расцвете сил прямо у тебя на глазах, — это травма совершенно иного порядка. Бездна. Кэйко ощутила такую мощную, удушливую волну искреннего сострадания к этой женщине, чья судьба теперь так пугающе рифмовалась с её собственной, что едва удержалась, чтобы не разрыдаться вместе с ней навзрыд.

И всё же, переступив через эмоции, Кэйко сумела выполнить то, ради чего шла на этот визит. Ей нужно было во что бы то ни стало выяснить, кому ещё Абэ успел отправить коробки с антарктическим сувениром.

Покойный штурман оказался человеком военной выправки и педантичности. Все свои квитанции, чеки и счета он аккуратно подшивал в отдельную пластиковую папку-архив. Покопавшись в его бумагах, Кэйко наткнулась на то, что искала, — четыре курьерских бланка на отправку пенопластовых коробок с антарктическим льдом.

Четыре адреса. Четыре точки на карте:

Собственный дом Абэ в закрытом гарнизоне Йокосуки.

Съемная квартира Ацуси Ханаоки в самом сердце Токио.

Частный дом на имя Танаки в жилом квартале Иокогамы.

И, наконец, глухой хутор на имя Хасимото в отдаленном горном районе Куна города Титибу префектуры Сайтама…

Все четверо получателей были связаны одной невидимой нитью — они были лучшими друзьями детства и учились в одном классе начальной школы города Титибу.

Кэйко действовала молниеносно. Едва покинув квартиру вдовы, она на ходу принялась набирать номера оставшихся в живых адресатов, чтобы проверить, живы ли они.

До Танаки из Иокогамы ей удалось дозвониться с первой попытки. И то, что она услышала в трубке, заставило её волосы встать дыбом. Оказалось, что буквально завтра Танака планировал собрать в своём доме весь их старый школьный круг на вечер памяти — «Встречу в знак скорби по Абэ Ютаке». И главным украшением стола должен был стать тот самый экзотический полярный лёд, который покойный штурман прислал другу: Танака собирался наколоть его и щедро плеснуть в бокалы с виски всем присутствующим. Кэйко успела перехватить его руку буквально за секунду до того, как маховик массовой смерти был бы запущен снова. Она предотвратила кошмар в самый последний момент.

Ледяным, не терпящим возражений тоном Кэйко приказала Танаке немедленно завернуть коробку в целлофан, убрать её обратно в пенопластовый бокс и отправить экспресс-доставкой на её адрес, пообещав оплатить все расходы. Мужчина, напуганный её напором, беспрекословно согласился.

А вот со вторым выжившим — Хасимото из Титибу — дело сразу не задалось. Кэйко набирала его номер раз за разом, но трубка отзывалась лишь длинными, монотонными гудками, которые пустым эхом растворялись в динамике. Никто не снимал трубку.

Именно тогда, вместо того чтобы повернуть машину обратно в сторону Токио, Кэйко приняла безумное решение сделать огромный крюк и лично отправиться к берегам озера Титибу Сакура-ко.

Если её расчеты верны и штурман Абэ действительно привёз с полюса ровно четыре сувенирных коробки, то этот последний, четвёртый кусок льда в доме Хасимото оставался финальным звеном цепи. Стоит ей изъять его и запереть в герметичном контейнере — и эта жуткая серия невидимых смертей будет официально завершена. Пазл закроется.

Да, Юри наняла её за небольшие деньги, и Кэйко могла бы ограничиться сухим отчётом. Но она уже слишком глубоко увязла в этом деле, чтобы повернуть назад. Раз уж она оказалась на этом тонущем корабле, нужно было идти до конца. Если в её силах было предотвратить гибель ещё одного человека, пара часов потерянного времени на дорогах Сайтамы казались сущим пустяком.

В памяти всплыли слова молодого клинера Фунаки. Он был чертовски прав: единственное, что способно по-настоящему вернуть тебе интерес к жизни и подстегнуть мотивацию в этой проклятой работе, — это реальное, осязаемое физическое чувство того, что ты спасаешь чью-то жизнь.

Кэйко заглушила мотор, толкнула дверцу малолитражки и решительно направилась к дверям придорожной аптеки. Ей нужно было купить кое-какие вещи. Быстро сориентировавшись среди стеллажей, она приобрела рулон прочных плотных пакетов, тяжёлые резиновые перчатки и бутылочку концентрированного тонизирующего напитка.

Оказавшись под деревянным навесом магазина, Кэйко в один глоток осушила аптечный флакон тонизирующего напитка, швырнула пустую стекляшку в урну и направилась к машине. Но стоило ей откинуть тяжёлую крышку багажника малолитражки, чтобы бросить покупки на заднее сиденье, как её взгляд намертво приковал к себе массивный пенопластовый короб, покоившийся ровно по центру багажного отделения.

Всего пару часов назад она сама, натянув на руки эти самые резиновые перчатки, дрожащими пальцами извлекала этот полупрозрачный пластиковый пакет из недр морозильной камеры в доме Абэ, чтобы перегрузить его в свой контейнер.

Это был её первый физический контакт с подлинным антарктическим монолитом, и профессиональное любопытство сыщика едва не взяло верх над осторожностью. Кэйко помнила, как подняла пакет на уровень глаз, разглядывая содержимое сквозь мутную плёнку и осторожно прощупывая куски пальцами через пластик. Эти кубики, размером каждый с добрый брусок соевого творога тофу, выглядели странно. Они были абсолютно, мёртвенно-бледными, подернутыми тяжёлой молочной мутью, и казались неестественно, монолитно тяжёлыми по сравнению с обычным льдом из подкрановой воды.

Вдова штурмана тогда вспомнила одну деталь: сделав свой первый и последний глоток, Абэ удивленно нахмурился и пробормотал: «Что за чертовщина… Что-то с ним не так». Всё дело в том, что настоящий реликтовый лёд, внутри которого миллионы лет под гигантским давлением были заперты пузырьки первобытного воздуха, при попадании в теплую жидкость должен издавать характерный, веселый и звонкий треск. Это визитная карточка антарктических сувениров. Но этот лёд таял в абсолютной, гробовой тишине. Он не издал ни единого звука. Абэ это насторожило. Что же послужило причиной этой аномалии? То, что пласт добыли на глубине трёх тысяч метров, где колоссальный вес ледяного щита просто раздавил и растворил структуру газа, превратив лёд в сверхплотную кристаллическую решетку? Или же команда ледокола по чистой случайности наткнулась на пласт, поднятый из какого-то совершенно иного, запретного места?..

Эта неестественная, свинцовая тяжесть и пугающая плотность полярного сувенира и стали той самой причиной, по которой вдова штурмана осталась жива. Разглядывая эти странные, молочно-мутные кубики на дне своего стакана, женщина ощутила, как в глубине её сознания шевельнулась смутная, липкая волна дурного предчувствия. Природная интуиция в сочетании с физиологической непереносимостью крепкого алкоголя спасли ей жизнь. «Знаешь, дорогой, я, пожалуй, воздержусь», — тихо произнесла она тогда и решительно отодвинула от себя наполненный бокал.

«В жизни бывает и такое. Обычное стечение обстоятельств.»

Кэйко очень хотелось верить, что в этой истории маятник судьбы наконец-то качнулся в правильную сторону.

Ведь тот факт, что тебе прислали посылку, вовсе не означает, что ты обязан немедленно отправить её содержимое себе в рот. Люди разные.

Она безмолвно молилась лишь об одном: чтобы в доме Хасимото, этого последнего из четверых друзей, полярный сувенир точно так же остался нетронутым, мирно дожидаясь её приезда на дальней полке морозильника. Пенопластовый короб в багажнике был огромным, свободного места внутри хватило бы ещё на добрый десяток таких посылок.

Резким, мощным движением Кэйко захлопнула крышку багажника, обрывая этот поток навязчивых, пессимистических мыслей. Хватит накручивать себя раньше времени.

Она скользнула на водительское сиденье, повернула ключ и, дождавшись, пока оживет экран штатного навигатора, быстро вбила в строку поиска адрес Хасимото. Система мгновенно проложила маршрут.

Цель находилась буквально под самым носом. Навигатор показывал, что до нужной точки осталось не более двух километров по прямой. Кэйко досконально зафиксировала схему поворотов в памяти и, не дожидаясь, пока прибор начнет вести её по контрольным точкам, резко тронула малолитражку с места.

Она органически не переносила, когда кто-то пытался ей командовать, и этот монотонный, механический электронный голос, бубнящий над ухом: «Через сто метров поверните направо…» — вызывал у неё лишь глухое раздражение. Именно поэтому она практически никогда не активировала функцию ведения по маршруту.

Свернув направо прямо перед мутным потоком реки Ураямы, малолитражка проехала около километра по разбитой проселочной дороге, и вскоре по правую руку из тумана начали проступать серые очертания плотины Ураяма.

Перед этой циклопической бетонной стеной, застывшей во всей своей давящей величественности, располагались административные постройки и здание местного музея. Вся эта территория была зажата в тиски огромной, пустой парковочной зоны.

Если ехать по этой дороге дальше, оставляя бездонную чашу водохранилища Сакура-ко по правую сторону, то прямо впереди, среди лесной глуши, и должен был показаться искомый дом.

(1) Традиционный японский праздник с 350-летней историей, который проходит ежегодно со 2 по 3 декабря в городе Титибу префектуры Сайтама.

ГЛАВА 2. Загадочные смерти. Часть 7.

Мунэо Хасимото, бывший одноклассник покойных Ютаки Абэ и Ацуси Ханаоки, уволился со своей офисной службы в Токио этой весной.

Причиной его поспешного бегства из столицы стали престарелые родители. У обоих стариков начали проявляться первые отчетливые признаки старческой деменции, и они буквально умоляли сына вернуться в родные края, чтобы тот возглавил родовое дело — взял в свои руки управление семейными лесозаготовками и ландшафтным бизнесом.

Дорога впереди начала стремительно сужаться, уходя вглубь леса. На обочине, среди густых зарослей, показались тяжёлые, покрытые ржавчиной лесопильные станки. Кэйко затормозила на небольшом пятачке перед ними, толкнула дверцу и шагнула из машины прямо на покрытую жухлой травой сырую землю.

В ту же секунду она почувствовала, как её ноги тяжело, со свистом ушли глубоко внутрь раскисшей почвы. Кэйко испуганно отпрыгнула назад на твердый пятачок у двери и наклонилась, осматривая колёса малолитражки. Земля вокруг превратилась в зыбкую, коварную топь. Почва буквально захлёбывалась от влаги, до капли впитав в себя те тяжёлые, липкие ливни, что непрерывно шли здесь вчера и позавчера, – почва под ногами была размыта. Кэйко прекрасно знала эту разницу: городской асфальт после ливня высыхает за считаные минуты, но сырая, покрытая густой травой земля Сайтамы способна неделями удерживать в себе эту мёртвую, ледяную влагу.

Там, где колея упиралась в глухой лесной тупик, сиротливо примостилась приземистая одноэтажная постройка с побелёнными стенами — родовое гнездо Хасимото. Ведущая к дому узкая тропинка забирала слегка вверх. Пытаясь обойти глубокие лужи и петляя из стороны в сторону, Кэйко шаг за шагом приближалась к зданию. По мере её продвижения силуэт дома разрастался, заполняя собой всё пространство, и из-за конька крыши начали проступать верхушки деревьев запущенного сада.

В этот миг Кэйко внезапно накрыла мощная, удушливая волна дежавю.

…Это померкшее зрелище она уже где-то видела. Один раз в жизни, точно. Нет, детали пейзажа, конечно, отличались. В первом случае это был аккуратный участок в респектАбэльном пригородном квартале, здесь же — одинокий, заброшенный хутор, затерянный на окраине вымирающей горной деревни…

И всё же атмосфера, сама зловещая аура, исходившая от этих стен, была абсолютно идентичной.

Пространство вокруг дома было до краев наполнено тем самым тяжёлым, липким запахом, который Кэйко физически ощутила пару недель назад, когда впервые переступила порог пустой, проклятой усадьбы, где произошло массовое самоубийство сектантов «Общины поющих трав».

И источником этого морока была природа. Растительность, окружавшая дом Хасимото, пребывала в состоянии какого-то противоестественного, аномального и буйного процветания.

Тогда, на пепелище культа, прямо посреди мертвой тишины не вовремя, вопреки всем законам природы, безумно и пышно расцвела сакура, усыпав землю плотным слоем ядовито-розовых лепестков.

Здесь, в этом горном саду, творилось то же самое. Вдоль линии диких кустарников сплошной, непроходимой стеной теснились заросли гортензий, кричащие неестественно яркими, кроваво-красными и неоново-синими соцветиями. А на деревянных решетках навеса, сворачиваясь кольцами, подобно змеям тяжёлыми узлами переплетались плети дикой глицинии, с которых бесшумно свисали мириады длинных, фиолетовых, похожих на гроздья винограда кистей.

Вся эта проклятая флора буквально захлебывалась, жадно пожирая ослепительные, яростные лучи майского солнца. Растения тянули свои сочные, лоснящиеся от влаги изумрудные листья высоко в небо, словно пытаясь заполнить собой весь купол над головой.

И в этом крылся самый глубокий, леденящий душу контраст: по мере того как Кэйко приближалась к порогу и внутри неё жирел, разрастался подсознательный ужас перед скорой встречей со смертью, окружающий сад, напротив, буквально брызгал агрессивной, торжествующей и необоримой жизненной силой.

В отличие от заброшенного притона «Общины поющих трав», который сектанты наглухо, без единой щели обнесли глухим дощатым забором, усадьба Хасимото была лишена каких-либо ограждений. Кэйко беспрепятственно пересекла лужайку и поднялась на крыльцо перед массивной входной дверью.

Она уже занесла руку, чтобы вдавить кнопку звонка, но в последний момент замерла. Подумав, Кэйко вытащила смартфон и ещё раз набрала номер стационарного домашнего телефона.

Где-то там, в тёмной глубине запертых комнат, сразу же раздался приглушенный, монотонный и дребезжащий звон аппарата. Электронный сигнал упрямо резал тишину дома раз за разом, но этот куцый, утробный звук улетал в пустоту — внутри не было ни души, способной снять телефонную трубку.

Отсчитав ровно десять гудков, Кэйко сдалась. Она медленно опустила руку, спрятала телефон в сумку и принялась лихорадочно анализировать эту тишину, перебирая в голове возможные сценарии.

Ни одной хорошей, обнадёживающей мысли её сознание выдать не смогло.

Перед её внутренним взором, словно наяву, крутились лишь жуткие кадры той технической видеозаписи, которую она сегодня утром смотрела в офисе клинеров у Фунаки. Это была новая, ещё более кошмарная версия погрома.

И декорации подходили идеально: уединённое, отрезанное от мира здание на самом отшибе, затерянное на склоне горы над бездонной чашей озера. Место действия изменилось, но окончательный финал и исход этой жуткой химической реакции обещали быть абсолютно одинаковыми. Всё шло по одному сценарию. Мириады бактерий кишечной палочки, закончив свою работу внутри мертвых тел, превратили плоть в жидкую, сочащуюся гниль, которая теперь медленно пропитывала настил из татами, разъедала половые доски и каплями падала вниз, в зловонную, сырую землю под фундаментом дома. Но если утром Кэйко созерцала этот кошмар через безопасное стекло компьютерного монитора, то теперь судьба приготовила ей встречу с подлинным, осязаемым оригиналом.

Кэйко тяжело, с трудом сглотнула скопившуюся во рту вязкую слюну и заставила себя сделать глубокий, судорожный вдох. Она ведь знала, на что шла. Она часами убеждала себя, что готова к любому исходу. Но сейчас, когда до разгадки оставался один шаг, её ноги словно налились свинцом и намертво вросли в землю.

Куда же подевалась вся её былая спесь, вся эта напускная, фальшивая храбрость?

Ещё полчаса назад она мчалась по трассе, гордо мня себя великой спасительницей, которая зАбэрет последний, четвёртый кусок антарктического льда, локализует заразу и с триумфом вернется в Токио. Но сейчас эта дутая, фальшивая отвага стремительно сдувалась, напоминая проколотый воздушный шарик, из которого со свистом уходит воздух.

Внутри заворочался малодушный, приторный соблазн бросить всё, развернуться на каблуках и уехать обратно по той же дороге, сделав вид, что её здесь никогда не было. Кэйко с силой тряхнула головой: «Нет. Не смей». Она жёстко подавила минутную слабость, по крупицам собирая остатки воли.

Раз уж она проделала этот путь и стоит у порога, она обязана довести дело до конца и лично проверить, что за этой дверью.

Если она действительно хочет поднять своё детективное агентство со дна и превратить его в серьезный бизнес, ей жизненно необходим этот опыт — умение выбирать риск и идти напролом каждый раз, когда жизнь ставит её на перепутье. Если раз за разом выбирать бегство и малодушие, то в конце этого пути ты неизбежно окажешься в капкане, в глухом и тупиковом углу, откуда уже не будет возврата. Настоящее кладбище сломанных судеб, где у тебя не останется ни единого шанса на выбор…

Её догадка подтвердилась: замок был открыт.

Старая, перекошенная деревянная рама поддалась с тяжёлым, натужным скрипом, приоткрыв внутренний полумрак прихожей всего на несколько сантиметров.

В ту же секунду, словно из-за того, что где-то в глубине дома на веранде было распахнуто окно, возник мощный, резкий перепад давления. Изнутри здания Кэйко прямо в лицо ударил плотный поток сквозняка, швырнув ей на глаза пряди растрепавшихся волос.

Она до предела обострила все свои чувства, и в первую очередь — обоняние. Подобно ищейке, Кэйко сделала несколько коротких, чутких вдохов носом, судорожно проверяя воздух на наличие того самого сладковатого трупного смрада. Убедившись, что явного запаха гниения из щели пока не доносится, она аккуратно протиснулась внутрь прихожей.

— Господин Хасимото! Есть кто дома? — крикнула она.

Кэйко намеренно заговорила во весь голос, пытаясь подстегнуть собственную тающую храбрость, но её сорвавшийся, неестественно высокий и визгливый крик тут же застрял в пересохшем горле, заставив её надрывно закашляться.

Пройти дальше деревянного порога-камати(1) она так и не решилась.

Если ворваться в жилые комнаты без официального разрешения, в случае чего её действия легко квалифицируют как незаконное проникновение в жилище. Но куда сильнее юридических последствий Кэйко пугал физический аспект: она до ужаса, до тошноты не хотела разуваться и ступать по этому безмолвному дому босой.

Сместившись вправо и оставаясь стоять на деревянном настиле прихожей, Кэйко вытянула шею, пытаясь заглянуть в самые дальние уголки дома.

По левую руку от неё тянулись две совмещённые жилые комнаты в традиционном японском стиле. Ровно по центру первой из них стоял низкий обеденный стол-чабудай(2), на котором в полнейшем хаосе застыли следы прерванной трапезы: тарелки с засохшими остатками еды, пиалы для чая и пустые стаканы из-под спиртного. Но куда страшнее было то, что лежало за этим столом. В самом конце длинной деревянной веранды-хироэн(3), выходившей на южную сторону сада, огромные стеклянные створки окон были распахнуты настежь.

В доме не было запаха тлена, а южные окна открыты настежь… Эти два неопровержимых факта мгновенно выстроились в её голове в одну логическую цепочку, и Кэйко с ужасом поняла, какая картина ждёт её впереди. Её расчет оказался верным.

Она быстро выскочила обратно на крыльцо, обогнула угол дома и быстрым шагом направилась вглубь заросшего сада.

В «Общине поющих трав» перед лицом неминуемой смерти все семь адептов в каком-то безумном исступлении бросились к западным окнам, ломая рамы, и вывалились в сад, умирая прямо на траве.

Если этот полярный патоген действовал по той же схеме, то хозяин этого дома, подчиняясь тому же фатальному импульсу в поисках тепла и света, должен был точно так же выброситься наружу через эти распахнутые южные створки веранды.

Оказавшись посреди лужайки, Кэйко подошла к самому краю обрыва, откуда открывался вид на бурное горное предгорье, несущее свои воды к бездне озера Титибу Сакура-ко. Пологий склон, густо покрытый низкорослым кустарником, спускался к самому руслу реки.

Ступив на едва заметную, петляющую среди ветвей звериную тропу, Кэйко успела пройти вниз всего несколько метров, как её тело рефлекторно, словно от удара тока, замерло на месте.

Лёгкий, едва заметный ветерок, дувший со стороны ущелья, донёс до её рецепторов этот запах. Удушливая, сладковатая и липкая вонь смерти ошибиться было невозможно. Потоки воздуха то уносили этот смрад в сторону, то с новой, утробной силой бросали его Кэйко прямо в лицо. Ориентируясь сугубо по запаху и пытаясь определить эпицентр, Кэйко медленно перевела взгляд на подножие буйно, неестественно ярко цветущих кустов.

Это зрелище пугающе напоминало горы живых цветов, которые охапками приносят к надгробиям на свежих могилах.

Там, прямо среди корней густых зарослей розового горного кустарника химеивакагами(4), сиротливо громоздились три бурых, потерявших человеческую форму неподвижных силуэта.

Кэйко в ужасе зажмурилась, сосчитала про себя до трёх и снова открыла веки, втайне молясь, чтобы это оказалась лишь игрой теней. Но страшная картина никуда не исчезла. Трупные контуры оставались на месте.

Подходить ближе не имело никакого смысла. Не оставалось сомнений: на этой поляне оборвалась жизнь самого Мунэо Хасимото и обоих его престарелых родителей. Вся семья была мертва.

Кэйко решила даже не прикасаться к останкам, предоставив всю дальнейшую скорбную процедуру официальным властям. Даже издалека, по характерным признакам, она могла определить, что смерть наступила минимум две недели назад. Сквозь лопнувшие, сочащиеся влагой покровы кожи мертвецов чёрными шевелящимися цепочками маршировали мириады лесных муравьев, образовав на телах упорядоченные, зловещие дорожки.

А прямо над этим пепелищем плоти густым, живым чёрным облаком кружили мясные мухи. Они с гулом пикировали вниз, чтобы отложить яйца в разлагающийся белок. Спустя пару дней из этих кладок вылупятся новые мириады личинок, которые превратятся в куколки, взмоют в небо новыми стаями мух и снова вернутся сюда, чтобы продолжить этот вечный, омерзительный кармический цикл перерождения…

Почему же здесь, вокруг этих мёртвых человеческих тел, природа и насекомые демонстрируют такую яростную, брызжущую через край жизненную силу? Словно земля, принявшая в свои недра эти соки, обрела бессмертие... Кэйко смотрела на то, как ветви диких кустарников вытянулись неестественно высоко, превзойдя все мыслимые размеры, и в её сознании крепла лишь одна жуткая мысль: трупные соки, образовавшиеся в результате стремительного гниения и распада плоти, послужили для этой флоры мощнейшим, концентрированным удобрением.

Она явственно представляла себе, как эта сочащаяся чёрная жижа впитывается глубоко в почву, где её жадно, капилляр за капилляром, всасывают оплетающие склон корни деревьев. И Кэйко пошла в своих умозаключениях дальше. Проливные дожди, которые непрерывно шли здесь вчера и позавчера, сослужили покойникам страшную службу: потоки небесной воды попросту размыли останки и сыграли роль транспортных артерий, унеся растворенную гниль глубоко под землю…

И в ту же секунду — то ли ей это почудилось, то ли реальность окончательно сошла с ума — до её ушей донесся отчетливый звук сочащейся влаги. Ведомая этим тихим, утробным журчанием, Кэйко спустилась по звериной тропе к самому урезу воды и бросила взгляд в сторону. Там, прямо из тёмной трещины в скальной породе, вырывался подземный источник. Белёсая, мутная струя грунтовой воды с тихим плеском изливалась прямо в горный ручей.

Кэйко проследила глазами эту невидимую траекторию подземного дренажа, и внутри у неё всё похолодело. Этот источник брал своё начало точно под холмом, где гнили три трупа семьи Хасимото. Зараженная грунтовая вода стекала в ручей, ручей нёсся вниз и через бетонный коллектор под шоссе впадал прямиком в бездонную чашу водохранилища Титибу Сакура-ко.

Когда истинный, глобальный смысл этой панорамы окончательно пробился сквозь извилины её головного мозга, у Кэйко мгновенно отнялись ноги. Вся сила ушла из её тела, и женщина камнем рухнула на сырую траву, осев прямо у края обрыва.

Ещё полчаса назад она была уверена, что совершит легкую прогулку, зАбэрет последний, четвёртый кусок полярного сувенира, предотвратит беду и с триумфом вернется в столицу. Но в ту самую секунду, когда победа была у неё в кармане, заветный эксклюзив просто ускользнул из рук, разрастаясь до масштабов национальной катастрофы.

По какому-то чудовищному, фатальному совпадению, именно в эту секунду ядовитые подпочвенные воды, несущие в себе частицы доисторической плоти и неизвестную биологическую субстанцию, беспрепятственно вливались в чашу озера Титибу Сакура-ко — главного, стратегического «водного резервуара» всей японской столицы.

Практически весь гигантский мегаполис и прилегающие префектуры пили воду, поступающую из открытых речных систем. И восемьдесят процентов (80%) этого колоссального объёма обеспечивали всего две водные артерии — бассейны рек Аракавы и Тонэ.

И сейчас Аракава, которая на самой границе Токио раскалывалась надвое, отдавая часть вод реке Сумиде перед тем, как излиться в залив, — река, от которой напрямую зависело функционирование всей исполнительной власти и жизнедеятельность миллионов граждан страны, — принимала в себя этот невидимый доисторический яд.

В мыслях Кэйко бешеной, лихорадочной чечёткой закрутились страшные медицинские вопросы. Если причиной мгновенной смерти штурмана Абэ и клерка Ханаоки действительно стал древний микроорганизм, миллионы лет дремавший во льдах Антарктиды, то каковы его физические параметры?.. Каков его истинный размер? Способны ли стандартные фильтры и многоступенчатые системы городских очистных сооружений, расположенных ниже по течению, задержать эту заразу, или они окажутся абсолютно бессильны перед микроскопическим убийцей?..

Сидеть на сырой земле и упираться в этот ментальный тупик было смертельно опасно. Паника — удел слабых.

«Нужно немедленно возвращаться в Токио. Прорваться в специализированный закрытый научно-исследовательский институт и заставить вирусологов провести экстренный молекулярный анализ льда», — Кэйко заставила свои челюсти сжаться.

Осознание того, что прямо сейчас у неё в багажнике, в пенопластовом коробе, лежит единственный в мире подлинный и чистый образец полярного патогена — драгоценный исследовательский материал, способный спасти миллионы жизней, — вернуло её телу былую упругость. Кэйко решительно поднялась на ноги.

В этот миг солнце окончательно скрылось за зубчатыми вершинами западной гряды. Дневной свет померк, и зеркало водохранилища мгновенно поменяло свой оттенок.

Контрастный закатный свет, до этого делавший озерную гладь монотонно-серой, ушёл, и на ближней к Кэйко стороне водоема на поверхности воды отчётливо проступили густые, маслянистые разводы. Плотные изумрудно-зелёные пятна, сменяющиеся полосами глубоких темных оттенков, выглядели так, словно кто-то вылил в озеро несколько цистерн с малярной краской.

Сомнений быть не могло. Это было «аоко». Бурное, агрессивное цветение сине-зелёных водорослей.

Этот биологический феномен Кэйко уже не раз видела на озерах Сагами, Цукуи и гигантском водоеме Касумигаура. Старейшие на планете цианобактерии — единственные из прокариотических организмов, способных к оксигенному фотосинтезу.

Они появились на свет более трёх миллиардов лет назад, в архейскую эру молодой, безжизненной Земли… По сути, эти микроскопические твари были прародителями всего живого на планете — именно они миллиарды лет назад запустили великую эволюционную цепь, насытив атмосферу кислородом.

Обладая абсолютной, чудовищной резистентностью, цианобактерии сумели расселиться по всему земному шару. Им плевать на экстремальный зной и космический холод — они прекрасно размножаются и чувствуют себя как дома как на ледяных щитах Арктики, так и в безжизненных долинах Антарктиды.

И сейчас Кэйко воочию наблюдала, как эта безмолвная, растительная масса, лишенная органов чувств и запертая в границах водной глади, с какой-то яростной, методичной скоростью отвоёвывает себе новые территории.

Зелёной плесени было мало суши — она рвалась вглубь водной бездны. Демонстрируя свою алчную, ненасытную и первобытную жизненную силу, изумрудные колонии цианобактерий упорно двигались вслед за уходящим за горизонт солнцем, пытаясь захватить и подмять под себя всю территорию водохранилища.

В сознании Кэйко эти наползающие на чистую воду зелёные пятна аоко внезапно, с пугающей четкостью наложились на образы семи сектанток из «Общины поющих трав», которые в свои последние секунды жизни точно так же, безумной, исступленной толпой ломали рамы и рвались к залитому закатным солнцем западному окну.

И эти древние бактерии на воде, и те умирающие женщины в запертой комнате подчинялись одному и тому же импульсу. Их вёл ослепительный, манящий свет. Они двигались, именно такое пугающее впечатление и сложилось у Кэйко.

Вот только в этом ментальном образе не было и капли той природной, жизнерадостной легкости, с которой обычные подсолнухи послушно поворачивают свои раскрытые бутоны вслед за движением солнца по небосводу.

От этой аналогии веяло лишь могильным холодом, а сознание Кэйко окутывало липкое, удушливое ощущение первобытного ужаса — словно мириады невидимых глазу ядовито-зелёных существ слепой, безжалостной массой целенаправленно пробивали себе дорогу сквозь толщу воды, стремясь пожрать очередную порцию мёртвой человеческой плоти.

(1) Камати — деревянный порог-бортик, который разделяет зону прихожей (генкан) и жилую часть традиционного японского дома.

(2) Чабудай - традиционный японский низкий обеденный или чайный стол, обычно от 20 до 40 сантиметров высотой.

(3) Хироэн - традиционная глубокая японская веранда, которая служит буферной зоной между жилыми комнатами и садом. Она является внутренней разновидностью энгава (японской веранды в широком смысле).

(4) Химеивакагами — это вечнозеленое многолетнее травянистое растение семейства Диапенсиевые (Diapensiaceae), являющееся высокогорным эндемиком Японии. Его название переводится как «маленькое скальное зеркало»: «химе» означает маленький/принцесса, «ива» — скала/камень, а «кагами» — зеркало (из-за плотных, глянцевых листьев, которые блестят на солнце).

ГЛАВА 3. Расшифровка. Часть 1.

В прежние времена, когда Синью Цуюки спрашивали: «Чего ты боишься сильнее всего на свете?», он, не задумываясь, всегда отвечал: «Потерять тех, кого люблю».

Теперь же этот вечный, подсознательный страх испарился без следа. Причина была проста — вокруг него больше не осталось никого, кого он мог бы любить.

В детстве ему достаточно было лишь мельком вообразить сцену смерти собственной матери, чтобы в панике разрыдаться от нахлынувшего ужаса. Однако, когда всего три дня назад он один за другим похоронил обоих своих родителей, скорбь внутри него не оказалась такой сокрушительной, как можно было ожидать. Возможно, всё дело было в том, что ровно пятнадцать лет назад судьба уже заставила его досыта испить эту чашу, нанеся ему страшный, незабываемый удар потерей близкого человека.

Сам акт любви всегда требует от человека скрытого мужества — готовности заранее принять и разделить ту бездонную боль, которая неизбежно накроет тебя, когда объект этой любви исчезнет. И если ты органически не способен вынести эту скорбь, выход один — изначально никого не любить. Полный, тотальный отказ от любых привязанностей к людям действительно способен навсегда освободить тебя от душевных мук, вот только сама жизнь после этого превращается в пресную, безвкусную пустыню.

Цуюки застыл посреди просторной комнаты, рассеянно наблюдая за тем, как грузчики выносят последние коробки с его рабочим инвентарем и обвёл взглядом опустевшее, посвежевшее помещение.

Станет ли та, кто переступит порог этой квартиры завтрашним днём, объектом его новой, сокрушительной привязанности?

Эти огромные апартаменты, доставшиеся ему в наследство от покойных родителей, он недавно полностью перепланировал и отремонтировал. Жилая площадь в двести квадратных метров, организованная по схеме 3LDK (три отдельные комнаты: гостиная, столовая и кухня), для него одного была откровенно огромной, почти безжизненной. Самую большую комнату площадью в десять татами он от пола до потолка заставил массивными стеллажами, превратив её в личную библиотеку и архив. Из оставшихся двух комнат одну он отвел под спальню, а вторую оборудовал под рабочий кабинет, где писал свои научные труды. Но завтрашний день должен был в корне изменить этот порядок: в квартиру въезжала его родная дочь Ран, которая с самого своего рождения жила отдельно от отца. Чтобы предоставить девочке личное пространство, Синье пришлось спешно перетащить свой рабочий стол, компьютер и горы научных документов в угол гостиной, полностью освободив кабинет под её нужды.

Встроенный платяной шкаф теперь зиял абсолютной пустотой. То, как эта комната изменится и какой облик примет в ближайшем будущем, целиком и полностью зависело от характера и вкусов её новой юной хозяйки.

Но Синья практически не знал Ран, хоть она и была его плотью и кровью. Он был абсолютно не способен предугадать, какими красками расцветет это помещение по мере того, как его дочь будет взрослеть у него на глазах.

Внешние обстоятельства всегда бесцеремонно вторгаются в твою жизнь, волей-неволей заставляя полностью ломать привычный уклад…

Тот образ жизни, который он рисовал в своём воображении двадцать лет назад, будучи студентом университета, не имел абсолютно ничего общего с его текущей реальностью. Судьба просто швыряла его из стороны в сторону, заставляя подчиняться силам, которые были несоизмеримо выше его собственной воли.

Всё началось в тот самый год, когда Цуюки уже завершал интернатуру на медицинском факультете престижного университета К. Именно тогда, на пороге получения диплома произошла трагедия, вынудившая его навсегда положить конец медицинской карьере. Рождение его дочери обернулось смертью его любимой супруги.

Он женился на Юко сразу после окончания университета, одновременно с получением лицензии на врачебную практику. В тот самый год, когда он заканчивал интернатуру, жена забеременела их первым, долгожданным ребёнком. Всё шло хорошо, но буквально накануне родов обследование показало тазовое предлежание плода — ребёнок шёл ножками вперед. Врачам пришлось экстренно отказаться от планов на естественные роды и назначить операцию кесарева сечения. За скальпель взялся опытный акушер-гинеколог, который был старшим коллегой Синьи по университету.

Операция продвигалась штатно, без каких-либо видимых осложнений, и Синья, мирно ждавший в приемном покое, даже не подозревал, какой кошмар разворачивается за закрытыми дверями операционной. Внезапно показатели гемоглобина в крови Юко начали стремительно падать.

Да, у неё открылось внутреннее кровотечение, но его объём изначально не превышал критических медицинских норм. Однако пока ассистенты в панике готовили реагенты для экстренного переливания крови, уровень насыщения кислородом и артериальное давление роженицы синхронно, по какой-то безумной траектории рухнули вниз. Юко скончалась мгновенно, без видимых причин. Врачам удалось совершить чудо и спасти лишь младенца — новорожденная девочка чудом избежала гибели.

Ослепленный диким, первобытным горем, Синья тут же обвинил в смерти жены оперировавшего хирурга. Решив, что всему виной преступная халатность и непрофессионализм врача, он в ярости набросился на своего старшего коллегу. Цуюки осыпал его страшными проклятиями, мертвой хваткой вцепился в грудки и с силой впечатал ни в чем не повинного доктора в стену.

Эта дикая, безрассудная вспышка агрессии, полностью нарушившая врачебную этику, и стала прямой причиной, по которой он навсегда ушёл из медицины. Лишь спустя время официальная экспертиза доказала абсолютную невиновность хирурга. Причиной смерти стал вовсе не промах врача, а редчайшая, врожденная патология кровеносной системы самой Юко.

Но в тот день, когда смерть его жены и рождение дочери слились в один чудовищный узел, эта вопиющая, несправедливая трагедия заставила его проклясть саму судьбу. Всякая радость от появления на свет новой жизни была в один миг стёрта и уничтожена внутри его израненной души. Он мог лишь в исступлении рыдать над бездыханным телом Юко, напрочь игнорируя существование крошечного, только что родившегося существа. Синья искренне возненавидел этот невинный сверток, решив про себя, что, если бы не этот ребёнок, его любимая жена была бы жива и сейчас.

В его памяти не осталось абсолютно никаких воспоминаний о том, как он впервые взял новорожденную дочь на руки. Этот пласт его сознания был выжжен дотла.

Единственным спасением в этой ситуации стала мать покойной Юко — супруга Ясухиде Яманака. Наблюдая со стороны за ледяным, пугающим равнодушием зятя, они без лишних слов взяли маленькую Ран под свою абсолютную опеку. Они искренне верили, что эта девочка, пришедшая в мир ценой жизни их единственной дочери, является её прямым земным продолжением и реинкарнацией. Посвятить остаток дней воспитанию внучки стало для них единственным способом притупить боль потери и пережить этот кошмар.

Цуюки же выбрал совершенно иной путь. Столкнувшись лицом к лицу с перспективой в одиночку растить ребёнка, он испугался собственной беспомощности и малодушно предпочел просто сбежать от этой ответственности, отказавшись от дочери. Если бы у него за плечами был хоть какой-то опыт отцовства, если бы он хоть раз ощутил невероятную, нежную мягкость детской щеки, он, возможно, костью бы лег, но посвятил бы всего себя воспитанию девочки. Но он был пуст.

Так, в полнейшем согласии сторон, их эгоистичные мотивы совпали. Ран с первых дней жизни переехала в дом дедушки и бабушки, а сам Синья наглухо закрыл для себя дверь в практическую медицину. Он ушёл в фундаментальную науку, решив штурмовать тайны Вселенной и загадки биологической жизни через призму теоретической физики и научный подход, в который он и погрузился с головой.

Единственное, что по-настоящему терзало Цуюки все эти годы, — тяжёлое «чувство вины». Его постоянно мучила мысль о том, что Ран может в глубине души ненавидеть и презирать своего родного отца, который так легко, без тени сомнения и борьбы отказался от неё сразу после рождения.

В те редкие дни, когда они всё-таки встречались, атмосфера между ними всегда оставалась натянутой и мучительно неловкой. Синья вечно не знал, о чём с ней говорить, и любая их беседа быстро угасала, превращаясь в тягостное молчание. Буквально на днях он пригласил её в ресторан, чтобы лично поздравить с поступлением в старшую школу и вручить подарок. Ран вежливо приняла сверток и тихо сказала: «Спасибо», но на её лице так и не появилось искренней, детской радости. Не выдержав этого давящего, свинцового течения времени и взаимного отчуждения, Синья тогда сдался и покинул ресторан задолго до запланированного конца встречи.

Но всего две недели назад его привычный мир рухнул. Тёща, всё это время заменявшая девочке мать, скоропостижно скончалась, а престарелый тесть из-за прогрессирующего слабоумия был вынужден лечь в специализированный дом престарелых. У Синьи просто не осталось выбора — он обязан был забрать дочь к себе.

Этот кризис, которого он так боялся и который рано или поздно должен был наступить, застал его врасплох. Цуюки панически не успел подготовиться к нему внутренне, им владело лишь глухое смятение… И всё же он изо всех сил пытался перестроить свои мысли, убеждая себя, что это внезапное сожительство с дочерью — к лучшему. В конце концов, он должен был сделать это намного раньше. Если упустить этот момент и дождаться её совершеннолетия, призрачный шанс восстановить разрушенные родительские узы исчезнет навсегда, а их натянутые отношения уже никогда не удастся исправить. Ран ведь только-только пошла в первый класс старшей школы… Она была подростком, по-прежнему остро нуждавшимся в родительской опеке и защите. А значит, у него всё ещё оставалось достаточно времени, чтобы вернуть эти потерянные годы.

В любом случае, подготовка к переезду дочери и обустройству её комнаты была полностью завершена. Цуюки негромко произнёс вслух: «Ну, вроде бы всё готово», после чего поднял взгляд на единственные уцелевшие на стене часы.

Стрелки едва перешагнули за одиннадцать часов утра.

«Мне нужно кое-что вам рассказать» — именно с этой загадочной фразой Кэйко обратилась к нему по телефону, назначив встречу в ресторане крупного отеля в самом центре Токио. Час встречи был назначен ровно на полдень.

Если прибавить газу на мотоцикле, он доберется туда со значительным запасом времени. Цуюки привычным движением набросил на плечи тяжёлую кожаную куртку-косуху, перехватил поудобнее зажатый под мышкой шлем и направился к лифту, чтобы спуститься в подземный паркинг здания.

ГЛАВА 3. Расшифровка. Часть 2.

Загнав мотоцикл на отельную парковку и надежно закрепив снятый шлем на специальном замке у сиденья, Синья Цуюки первым делом отодвинул плотный манжет кожаного рукава, чтобы свериться с наручными часами.

До назначенного времени оставалось чуть больше пяти минут.

Поскольку пунктуальность была его незыблемым жизненным кредо, и он органически не переносил опозданий, Синья решил не подниматься в лобби раньше времени. Он присел на корточки у колеса своего байка, принявшись внимательно осматривать степень износа резиновых накладок на подножках с обеих сторон.

Этот тяжёлый 1300-кубовый дорожный монстр стал уже двадцать третьим по счету мотоциклом, который он сменил со времен старшей школы. Четырехтактный силовой агрегат, воздушное охлаждение, система DOHC, четыре клапана на цилиндр, рядная «четвёрка», выдающая честные сто лошадиных сил и способная развить максимальную скорость за триста километров в час, он был настоящим гоночным трековым монстром.

Буквально вчера, когда он забирал байк после планового техобслуживания, знакомый механик уважительно бросил ему вслед: «А вы, я гляжу, по-прежнему закладываете виражи на полную катушку». На удивленный вопрос Синьи: «С чего ты взял?», тот с искренним восхищением пояснил: «Так у вас подножки по краям намертво стёрты». От этих слов Цуюки тогда даже почувствовал мимолетный укол гордости.

Чтобы на приличной скорости чисто пройти крутой поворот, мотоцикл приходится буквально укладывать на бок, бесстрашно наклоняя корпус к самой земле. В такие моменты металлические подножки, зажатые подошвами тяжёлых райдерских сапог, с силой вжимаются в асфальт, и дорожное полотно, словно терка, начисто слизывает с них стружку. Когда они с парнями устраивали ночные променады по трассе, Синья не раз наблюдал, как от подножек идущего впереди лидера во все стороны летели длинные, шлейфом стелющиеся по земле снопы искр. Эти извивающиеся, ослепительно яркие огненные росчерки в темноте выглядели до безумия красиво. От этого зрелища в кровь мгновенно выбрасывалась лошадиная доза адреналина, вызывая чистый, почти наркотический экстаз.

Конечно, такое жесткое трение подножек об асфальт на полной скорости — игра на грани фола. Стоит металлу зацепиться за выбоину, и байк мгновенно уйдет в сокрушительный занос, который, скорее всего, закончится для пилота на кладбище. Но для Цуюки эти стёртые до мяса алюминиевые упоры были своего рода высшим знаком личной отваги и бесстрашия.

— Ну и какая сильнее сточена? Правая или левая?

Синья прекрасно знал ответ заранее, но всё равно с лукавой усмешкой переспросил механика.

— Правая, без вариантов, — уверенно буркнул тот.

На извилистых горных серпантинах Синья всегда чувствовал себя богом именно на правых поворотах — там, где выход из виража уходил в правую сторону. На этих участках он мог пролетать повороты на несоизмеримо более высокой скорости, чем на левых.

Алгоритм был отточен до автоматизма: за долю секунды до входа в вираж рука бьет по тормозам, одновременно сбрасывая передачу вниз; в момент, когда подвеска сжимается и байк тяжело клюет носом, взгляд уже намертво прикован к точке выхода из поворота. Синья крепко, до хруста сжимал коленями массивный бензобак, намертво сливаясь с машиной, а затем, едва открыв одну ногу, резко выкручивал ручку газа на себя. Пространство вокруг в ту же секунду ломалось под углом в сорок пять градусов, и смазанный пейзаж с диким свистом уносился куда-то назад. Подобную деформацию реальности невозможно испытать ни на каком другом виде транспорта — это привилегия мотоциклистов.

В секунды, когда отчаянный, глухой удар подножки о дорожное полотно тяжёлой вибрацией отзывался в подошвах его сапог и Синья каждой клеткой тела ощущал абсолютный контроль над этим бешеным снарядом, весь окружающий мир и его собственная плоть сливались в единый, совершенный монолит.

Ему иногда думалось, что этот химический процесс, при котором крошечные частицы алюминия стирались об асфальт, бесследно растворяясь и превращая свою массу в чистую энергию света и тепла, имеет глубокое, почти мистическое сходство с ядерными реакциями.

Ведь и при расщеплении атомного ядра, и при термоядерном синтезе колоссальный объём чистой энергии рождается ровно из того же самого — из ничтожной, едва уловимой потери массы, зафиксированной до и после начала реакции.

Но если на правых поворотах Синья был готов атаковать трассу на грани человеческих возможностей, то перед левыми виражами внутри него словно срабатывал какой-то невидимый предохранитель. Там он подсознательно осторожничал и всегда сбрасывал скорость.

Его личная, внутренняя пространственная симметрия была безвозвратно нарушена.

Это жёсткое разделение на агрессивную правую сторону и пассивную левую давно перекочевало из мотоспорта в его повседневный быт. Синья уже много лет ловил себя на стойкой, въевшейся в подкорку привычке: в любой жизненной ситуации он всегда отдавал явное предпочтение тем вещам и объектам, которые располагались по правую руку от него, напрочь игнорируя левую сторону.

Эта фундаментальная проблема нарушения зеркальной симметрии всегда занимала особое место в научных изысканиях Цуюки. Ему, как физику-теоретику, даже не нужно было вспоминать такие классические примеры, как правая и левая закрученность двойной спирали, правый и левый спин элементарных частиц или пространственная изомерия аминокислот, составляющих основу всех живых белков планеты. Асимметрия была базовым, священным законом мироздания, определяющим саму природу физических явлений, и Синья был буквально одержим этой темой.

Он скользнул взглядом по циферблату своих часов. Минутной и часовой стрелкам оставалось пройти всего около пяти минут до того момента, когда они намертво перекроют друг друга, образовав одну из тех четырёх идеальных зеркальных линий, что случаются в сутках.

Ровно в ту секунду, когда стрелки сошлись в этой математически безупречной осевой точке, Синья заглушил мотор, миновал роскошный холл отеля и переступил порог ресторана традиционной японской кухни.

Он быстро окинул взглядом обеденный зал. Кэйко, которая должна была приехать раньше, за столиками не виднелось, и Синья уверенным шагом направился к стойке администратора, чтобы назвать имя человека, забронировавшего места.

— Добрый день. На имя Кэйко Маэдзавы должен быть заказан столик.

Учтивый метрдотель тут же провел его вглубь зала и указал на уединённое место у самого окна. Позиция была великолепной: за огромными, от пола до потолка, панорамными стеклами раскинулся безупречно ухоженный японский сад.

Сквозь безупречную кладку мелкой гальки, окаймлявшей декоративный пруд, пробивались пучки диких трав, над которыми сочной, изумрудной стеной высились плотные кусты цветущего волчеягодника. А у самой дороги, образуя живой защитный пояс, ровным строем замерли вековые сосны.

Омытые щедрыми лучами майского солнца, листья растений казались неестественно сочными, лоснящимися от влаги. И даже через толстые стекла в зал ресторана пробивался этот тяжёлый, дурманящий, доводящий до легкого головокружения аромат прогретой солнцем хвои.

В эту самую секунду бесшумно вынырнув из-за его спины и мягким, скользящим движением занимая место по левую руку от него воплотилась из воздуха Кэйко Маэдзава.

— Ох, простите ради бога. Я ужасно опоздала, — тихо произнесла она, виновато наклонив голову.

— Ну что вы. Вы пришли секунда в секунду, ровно в назначенное время, — Синья бросил на неё короткий, оценивающий взгляд и привычным, размашистым жестом правой руки указал на стул, стоявший справа от него.

Это был неосознанный, продиктованный его внутренней асимметрией приказ: он хотел, чтобы собеседница заняла место в его «активной», правой зоне комфорта. Но Кэйко оказалась быстрее. Словно не заметив его жеста, она послушно последовала за пододвинувшим стул официантом и плавно опустилась на сиденье строго слева от Синьи. После чего как ни в чем не бывало подняла на него свои спокойные глаза.

Цуюки с лёгким чувством неловкости отдернул руку и развернул корпус, вынужденный смотреть на неё по неудобной левой диагонали.

Синья прекрасно понимал, с кем имеет дело. Будучи известным учёным и автором более чем десятка научно-популярных книг по теоретической физике, многие из которых прочно обосновались в списках национальных бестселлеров, он давно привык к тому, что в конце каждого издания чёрным по белому печаталась его подробная биография. Любой человек, сделав пару кликов в поисковике, мог за пять минут вытащить на свет всю его подноготную, включая этапы карьеры и список научных публикаций. А уж для Кэйко, которая была профессиональным частным детективом, этот сбор данных вообще был детской забавой. Синья не сомневался, что женщина знает о нём абсолютно всё.

И всё же в его биографии был один тёмный, тщательно скрытый пласт, до которого этот детектив при всем желании докопаться бы не смогла. Синья был абсолютно уверен, что Кэйко даже не догадывается о его регулярных участиях в жестоких подпольных боях без правил проходивших в глухих токийских подвалах.

Эта странная, пугающая потребность постоянно балансировать на краю бездны, когда ты физически не способен ощутить вкус жизни, пока не подставишь свою голову под реальный, осязаемый смертельный риск, была заложена в его характере с самого рождения. И этот деструктивный внутренний компас окончательно сошёл с ума именно после трагической гибели его жены.

В те чёрные дни, сразу после похорон Юко, Синья неделями не мог сомкнуть глаз. Его изнутри буквально разрывала дикая, первобытная, не поддающаяся никакой логике ярость на несправедливость этого мира. Этот внутренний огонь требовал выхода, и Синья понял: если он не найдет объект, на который сможет обрушить всю эту аккумулированную злобу, если он не размажет кого-то в кровь, его собственный разум просто сгорит. Именно этот слепой гнев и привел его в один из закрытых бойцовских клубов, запрятанных в подвальных этажах ночных заведений Роппонги. Там проводились жестокие поединки без каких-либо правил.

Для Синьи эти кровавые драки были ровно тем же самым, что и полеты на мотоцикле по горным трассам на запредельной скорости. Это был изощренный способ подобраться к смерти на расстояние вытянутой руки, ощутить её ледяное дыхание через тончайшую, прозрачную плёнку реальности и за счет этого сокрушительного стресса получить мощный, почти оргазмический ментальный допинг.

Потеряв единственную любимую женщину, он окончательно превратился в безрассудного сорвиголову, начисто лишённого инстинкта самосохранения.

В юности Синья серьёзно занимался дзюдо и даже завоевал несколько титулов на школьных чемпионатах, но в студенческие годы резко переключился на бокс, сделав ставку на жёсткую, сокрушительную ударную технику. И всё же все три подпольных поединка, в которых он принял участие, завершились по одному сценарию: Синья переводил оппонентов в партер, хладнокровно забирался за спину и проводил классический удушающий прием сзади, заставляя судей остановить бой.

И каждый раз, когда он замирал в полумраке подвальных софитов, тяжело дыша и глядя сверху вниз на распростёртое у его ног, обмякшее тело противника, погруженного в состояние глубокой клинической смерти этот абсолютный, подавляющий контраст между ним — твёрдо стоящим на ногах триумфатором — и его распластанной, потерявшей сознание жертвой вызывал в его клетках такой яростный, закипающий прилив эйфории, что кровь буквально вскипала в жилах. Но от боя к бою этот дикий восторг становился всё более блёклым и прозрачным. Когда Синья одержал свою третью победу, внутри него вместо триумфа воцарилась лишь глухая, мёртвая и выжженная пустота. Он не почувствовал ничего, кроме разочарования.

В последнее время он всё чаще напоминал себе о том, что эту черту переступать нельзя. Синья научился жёстко контролировать своих внутренних демонов и полностью отсёк этот опасный вид безрассудства от своей жизни.

Шорох страниц меню, которое Кэйко лёгким движением положила перед ним на стол, мгновенно оборвал этот затянувшийся экскурс в прошлое. Тяжёлые воспоминания сдулись, как проколотый шарик.

— Что будете заказывать? — мягко поинтересовалась женщина.

Синья бегло скользнул глазами по строчкам и принял решение за долю секунды.

— Комплексный обед с сашими.

Едва официант принял их заказ, Кэйко сменила тон. «Давайте сразу ближе к делу», — деловито произнесла она. Детектив открыла сумку и аккуратно извлекла оттуда небольшую белоснежную пенопластовую коробку размером примерно тридцать на тридцать сантиметров.

— Вот. Это та самая вещь, о которой я просила вас во время вчерашнего телефонного разговора.

Синье не нужно было объяснять, что скрывается под крышкой этого герметичного бокса. Он знал всё заранее.

Там лежал антарктический лёд.

…Кусок древней реликтовой матрицы, поднятый полярниками с многокилометровой глубины ледяного щита… Доисторический микроорганизм… Цепочка мгновенных, необъяснимых смертей. И зараженные потоки дождевой воды, которые прямо сейчас смывают частицы этой мертвой плоти, унося их в бездну водохранилища Титибу Сакура-ко…

Вся эта история выглядела настолько дико и масштабно, что Кэйко, при всем своём желании выдать четкий, профессиональный доклад, сейчас испытывала лишь глухое, мучительное бессилие. Логика ускользала, и она просто не могла подобрать нужных слов, чтобы описать весь этот кошмар целиком. Синья мгновенно считал её состояние и понял: требовать от неё сейчас детальных, пошаговых объяснений с точностью до микрона — абсолютно пустая трата времени. Женщина сама блуждала впотьмах.

Суть её безумной просьбы сводилась к следующему: в четырёх коробках со льдом, которые курьерская служба развезла по Токио и окрестностям, содержится неизвестная науке полярная бактерия, способная мгновенно убивать здоровых людей. Кэйко просила Синью задействовать свои связи, пристроить этот образец в одну из университетских лабораторий и провести экстренный молекулярно-биологический анализ состава.

Собственно, передача этого пенопластового короба из рук в руки и была ключевой, первой целью их сегодняшней встречи за обедом.

Для Синьи эта задача не представляла особой сложности. На медицинском и естественном факультетах университета, где он работал, у него было полно близких друзей — первоклассных специалистов в области фундаментальной медицины и молекулярной биологии. Организовать экспресс-тесты в их лабораториях можно было в один клик.

— Было бы идеально, если бы к нашей следующей встрече я уже смог озвучить вам первые конкретные результаты, — задумчиво произнёс Цуюки. — Но вы должны понимать: если мы действительно имеем дело с абсолютно новым, неизвестным науке доисторическим микроорганизмом, полноценная идентификация его структуры и генома может занять уйму времени. Это не быстрый процесс.

Он аккуратно перехватил белоснежный короб из её рук и, не привлекая лишнего внимания, бережно опустил его на самое дно своего дорожного рюкзака.

— Пожалуйста, я очень прошу вас, сделайте всё возможное, — тихо выдохнула Кэйко.

— Обязательно. Ну а теперь, раз мы разобрались с главным, давайте перейдём ко второму вопросу, — Синья плавно перевел разговор на вторую цель их рандеву. — Насколько я помню, вас остро интересовало всё, что связано с молодым человеком по имени Тосихиро. Рассказывайте, с чего именно мне начать?

Кэйко пристально посмотрела ему в глаза и четко произнесла:

— Вам знакомо имя женщины — Юкари Накадзава?

— Да, безусловно, я прекрасно помню это имя, — Синья неторопливо кивнул. — Тосихиро несколько раз упоминал её в наших беседах, причем с совершенно особой интонацией.

— Три дня назад во время разговора с супругами Асо мои догадки подтвердились, — Кэйко подалась вперед. — Главная цель моего текущего расследования — установить точное местонахождение Накадзавы Юкари. Если эта женщина действительно успела родить от Тосихиро ребёнка, моя святая обязанность — отыскать этого малыша и вернуть его дедушке с бабушкой, чтобы дать семье Асо шанс на спасение. Но вот ведь какая загвоздка: как только я пытаюсь нащупать ниточки, ведущие к Юкари, все следы с пугающей точностью приводят меня к той старой, жуткой тайне массового самоубийства в секте «Община поющих трав». И в изнанке этого культа слишком отчётливо мелькает тень самого Тосихиро. Скажите, Синья… Если вы хоть что-то знаете о том, как ваш друг был связан с этими людьми, умоляю, расскажите мне.

Цуюки не ответил сразу. Он взял палочками сочный, тёмно-бордовый ломтик свежего тунца, аккуратно присыпал его крупной солью и отправил в рот, принимаясь медленно, сосредоточенно пережёвывать нежное мясо, словно собирая мысли в один кулак.

— Знаете, Кэйко… — наконец глухо произнёс он. — Возможно, тем самым человеком, который когда-то подтолкнул Тосихиро к краю этой бездны и заставил его свернуть на эту проклятую, ложную дорогу, был именно я.

От этого внезапного, бьющего в самый эпицентр признания Кэйко буквально вздрогнула. Её брови инстинктивно взлетели вверх, а во взгляде застыло немое требование немедленно продолжать.

— Что это значит? Что вы имеете в виду?

— Вы когда-нибудь слышали о Рукописи Войнича(1)? — Синья посмотрел на неё в упор.

Детектив, не задумываясь ни на секунду, отрицательно покачала головой:

— Никогда в жизни. Первый раз слышу.

— Это средневековый манускрипт, написанный на абсолютно уникальном, не поддающемся никакой расшифровке языке. Страницы этой книги густо пересыпаны детальными, выполненными от руки цветными иллюстрациями растений и цветов, ни один вид из которых не существует в реальной земной биосфере. На сегодняшний день эта книга официально признана величайшей и самой охраняемой библиографической редкостью в истории. Эксперты сходятся во мнении, что этот манускрипт был создан где-то в недрах средневековой Европы примерно в пятнадцатом или шестнадцатом веках, но точная дата его написания и подлинное имя автора до сих пор остаются покрыты мраком. За несколько столетий ни одному гениальному лингвисту или криптографу планеты так и не удалось расшифровать ни единой строчки из этого текста. Это, если хотите, абсолютный эталон шифрования, криптограмма высшего мирового уровня.

Сделав это короткое, но необходимое вступление, Цуюки начал свой неторопливый рассказ. Шаг за шагом он разворачивал перед Кэйко панораму того, как научный гений Тосихиро когда-то начал стремительно терять интерес к изучению человеческой анатомии и под влиянием загадок Рукописи Войнича оказался намертво притянут к тайнам растительного мира.

(1) Таинственный иллюстрированный кодекс XV века, который до сих пор никто не смог расшифровать. Частично представлена в Иллюстрациях 1 и 2.

ГЛАВА 3. Расшифровка. Часть 3.

Всё началось в маленьком студенческом кафе, куда они обычно заваливались сразу после окончания тяжёлых лекций на медицинском факультете. Они сидели за угловым столиком, лениво потягивая кофе и ведя жаркие, бесконечные споры о космологии и устройстве Вселенной. И когда их беседа в очередной раз вырулила на фундаментальный физический закон неуклонного возрастания энтропии, Синья совершенно случайно, к слову, впервые произнёс вслух это название — «Рукопись Войнича». Ему в тот момент едва исполнился двадцать один год, а Тосихиро был совсем юн — ему было всего девятнадцать.

Синья невероятно быстро сошелся с этим парнем, который был младше его на два года. Их ментальная связь крепла из-за одного пугающего окружающих сходства: Цуюки был по-хорошему помешан исключительно на высшей математике и теоретической физике, в то время как Тосихиро признавал только фундаментальные основы чистой биологии. При этом оба они питали глубокое, искреннее отвращение к практической, клинической медицине и работе с реальными пациентами. Врачи-практики вызывали у них скуку. К тому же оба они оказались на медицинском факультете вовсе не по зову сердца, а подчиняясь жесткому, не терпящему возражений давлению со стороны собственных родителей. Это была их общая семейная клетка.

С точки зрения суровых физических законов, любая структурированная информация — это инструмент, созданный для того, чтобы уменьшать хаос и снижать уровень энтропии в замкнутой системе, тем самым задавая вектору эволюции и развития материи строго определенное направление. Чем выше концентрация накопленной информации, тем стремительнее падает хаос и разрушение. По сути, любая биологическая жизнь на планете — это сложнейший механизм, который просто поглощает информацию извне, чтобы выжить.

Фундаментальный физический закон неуклонного возрастания энтропии является краеугольным камнем термодинамики, без которого невозможно адекватно описывать устройство нашей Вселенной. В своё время Синья, запоем читая тяжёлые академические труды по квантовой физике и теории информации, совершенно случайно наткнулся на странную строчку, где впервые упоминалось это название — «Рукопись Войнича».

Автор того научного учебника привел название этого средневекового манускрипта как эталонный, идеальный пример абсолютно бессмысленной информации, лишенной какого-либо полезного кода.

Но ведь в физике любая информация по определению обязана нести в себе хоть какой-то смысл. Хаотичный набор буквенных символов не имеет права называться информацией. Синью тогда до глубины души поразило и заинтриговало это явное, парадоксальное противоречие в базовых научных терминах, и загадочная книга навсегда врезалась в его память.

«Рукопись Войнича» представляет собой старинный иллюстрированный кодекс, записанный на двухстах девяти страницах тончайшего пергамента-выделки. Своё нынешнее название книга получила в честь американского антиквара и книготорговца польского происхождения Вилфрида Войнича, который в 1912 году случайно откопал этот раритет в недрах иезуитского монастыря Виллы Мондрагоне неподалеку от Рима.

В настоящее время подлинный оригинал рукописи надежно заперт в стенах Бейнекенской библиотеки редких книг Йельского университета. Однако её полная цифровая копия давно выложена в открытый доступ в Сеть, так что любой желающий может в один клик скачать эти файлы и лично изучить каждую страницу.

В своё время новость об открытии «Рукописи Войнича» произвела эффект разорвавшейся бомбы. Слухи и легенды об этой книге с бешеной скоростью начали циркулировать в научных кругах Европы и Америки, а причиной этого небывалого ажиотажа послужил тот факт, что и сами начертанные в книге буквы, и сопровождающие их цветные рисунки выглядели запредельно странно и пугающе.

Во-первых, таинственные символы, которыми был сплошняком исписан весь пергамент, не имели абсолютно ничего общего ни с латинским алфавитом, ни с греческим письмом, ни с арабской вязью, ни с древними египетскими иероглифами или месопотамской клинописью. На планете просто не существовало ни одной цивилизации, которая пользовалась бы такой письменностью. При этом текст не выглядел как случайная мазня безумца — грамматическая структура, частота повторения знаков и синтаксис четко доказывали, что перед исследователями находится полноценная языковая система. Именно поэтому в академической среде намертво укоренилась теория о том, что книга представляет собой сложнейший, зашифрованный военный или дипломатический шифр.

К тому же, судя по характерным изменениям в наклоне букв и манере начертания знаков, манускрипт создавали как минимум несколько разных людей. Это был коллективный труд группы заговорщиков, объединенных одной тайной целью… И от многих страниц книги слишком отчётливо веяло мрачным духом средневековых христианских ересей.

Практически все свободные поля и пустые строчки между абзацами были щедро заполнены детализированными акварельными иллюстрациями, где главной темой выступали растения.

В общей сложности на страницах кодекса было скрупулезно зафиксировано 113 абсолютно фантастических, неизвестных науке видов флоры. Их стебли переплетались друг с другом, напоминая сложные узлы водопроводных труб, бутоны распускались мириадами крошечных плодов, а внутри полых прозрачных стволов явственно угадывались потоки сочащегося древесного сока. Но помимо ботанического безумия, страницы рукописи изобиловали и другими, ещё более дикими сюжетами: странные круговые диаграммы, похожие на астрологические календари; изображения далеких спиральных галактик и звездных туманностей; микроскопические объекты, с точностью до микрона копирующие человеческие сперматозоиды; целые группы абсолютно обнажённых женщин, принимающих коллективные ванны в каких-то ядовито-зелёных прудах; и причудливые, похожие на игуан твари, которые медленно блуждали по краям этих резервуаров. Фантасмагория автора не знала границ.

В общем и целом, перед нами древний документ, где в промежутках между строками, написанными буквами, которых никогда не могло существовать на этой Земле, были вставлены фрагменты сцен, которых никогда на этой Земле не видели.

Привлечённые этой невероятной загадкой, в прошлом бесчисленные специалисты по шифрам пытались разгадать манускрипт, но ни один человек не увенчался успехом. Из-за этого «Рукопись Войнича» заслужила славу одного из самых сложных шифров в мире и даже попала на разбор в секцию дешифровки Министерства обороны США, что окончательно прогремело её именем на всю Европу и Америку.

Когда после долгого сна длиною примерно в пятьсот лет эта рукопись вновь пробудилась и привлекла к себе всеобщее внимание, первым, кто всерьёз взялся за её расшифровку, был профессор Пенсильванского университета.

Этот профессор фанатично и слепо верил, что манускрипт написал Роджер Бэкон — первопроходец средневекового естествознания. Стремясь во что бы то ни стало отыскать тому доказательства, он упрямо двигался в ложном направлении, пока его жизнь не оборвала внезапная смерть.

Сам Войнич, открывший рукопись, судя по всему, тоже с самого начала подозревал или хотел верить, что это шифр, созданный Роджером Бэконом, однако это было не более чем принятием желаемого за действительное.

Если бы рукопись удалось выставить на продажу под соусом «шифра Роджера Бэкона», то манускрипт, который он выменял в монастыре близ Рима буквально за бесценок, без сомнения, подскочил бы в цене до небес. Войнич просто страстно желал, чтобы всё оказалось именно так.

Целая армия дешифровщиков, хлынувшая к манускрипту в надежде мгновенно разбогатеть, проверяла его со всех возможных точек зрения: применяли системы подстановочных шифров, пытались кодировать латинский алфавит, искали следы индоевропейских наречий, сопоставляли знаки с клинописью и древнеегипетскими иероглифами. Однако потолком их успехов оставались лишь слепые, тешащие личное эго теории, и этот метод проб и ошибок так и не принёс никаких плодов.

Сама укоренившаяся мысль о том, что это именно шифр, мешала расшифровке.

Это не было анаграммой, не было результатом работы сложного механического устройства или системы, где буквы последовательно заменяются одна за другой по строгому правилу. Поскольку точное количество букв «алфавита Войнича» так и не было определено, провести банальный частотный анализ оказалось невозможно. Текст написан на редкость бегло, плавно и без единой помарки, что заставляет признать: перед нами скорее не шифр, а полноценный неизвестный язык.

С помощью метода радиоуглеродного анализа было точно установлено, что пергамент был изготовлен в самом конце пятнадцатого века. Даже с учётом неизбежной погрешности, сама рукопись однозначно была написана уже после этого периода.

На ботанических иллюстрациях среди прочего можно заметить растения, чрезвычайно похожие на кукурузу и стручковый перец. Поскольку кукуруза и перец, чьей родиной является Америка, попали в Европу только после того, как в 1492 году Христофор Колумб достиг американского континента, с этой точки зрения можно с уверенностью предположить, что манускрипт был создан уже в шестнадцатом веке.

На иллюстрациях, изображающих древесный сок и обнажённых женщин, можно увидеть девушек со светлыми волосами, которые погрузили нижнюю половину тела в круглые ванны, напоминающие по форме барабаны.

Эти женщины с раздутыми животами, удивительно похожие на беременных, словно омывают ноги в зелёной растительной смоле, пытаясь за счёт этого произвести на свет некую новую жизнь.

На страницах, покрытых узорами в виде мандал, есть чертёж, где четыре человека — мужчины и женщины — смотрят сверху вниз в глубокий колодец, расположенный в самом центре многослойных концентрических кругов. Одежда этих людей абсолютно характерна для Европы шестнадцатого века. Более того, сквозь эти схемы явственно проглядывает геоцентрическая модель Вселенной и антропоцентрический взгляд на мир. Это ещё сильнее укрепляет достоверность теории о том, что книга была создана в шестнадцатом веке, когда человечество ещё жило в рамках геоцентрических представлений о мире.

Но самой поразительной чертой ботанических иллюстраций является то, что на страницах рукописи повсюду буквально разбросаны сцены, изображающие растительную прививку.

Растения по своей природе имеют децентрализованную модульную структуру, благодаря чему они невероятно живучи. К примеру, если вы срубите дерево, а затем возьмёте молодой побег, пробившийся из этого пня, и просто воткнете его в землю, он укорениться и полностью воссоздаст тот же самый организм. Используя механизм прививки, когда живой черенок или почку (привой) аккуратно вживляют в стебель или корневую систему другого растения (подвоя), можно без труда размножать и культивировать плодовые деревья. При этом под воздействием соков подвоя привитый побег со временем может перенять новые, совершенно иные свойства и качества.

Именно эту поразительную способность растений к упорному размножению человечество веками использовало в своих целях, на протяжении тысяч лет занимаясь селекцией и выведением новых сортов.

Когда-то, на заре цивилизации, дикие яблоки были крошечными, жёсткими и кислыми плодами, но сегодня, благодаря векам селекционного отбора, яблоневые сады ломятся от огромных, налитых сладким соком багровых плодов. Точно так же и невзрачные початки дикой кукурузы со временем превратились в массивные стрелы, до отказа забитые крупными жёлтыми зернами.

По сравнению со скрещиванием животных, селекция в мире флоры всегда была делом несоизмеримо более простым.

Однако на страницах «Рукописи Войнича» зафиксированы совершенно иные примеры гибридизации. Автор не ограничился скрещиванием близкородственных видов трав. Внимательный исследователь может обнаружить среди чертежей редкие, но детальные иллюстрации, на которых изображены настоящие химеры — гибриды, в которых плоть растений намертво сливается с телами животных. Толстые, узловатые корни, пробивая толщу земли, внезапно превращаются в чешуйчатых змей, уползающих в траву, а корневища других растений переплетаются с телами ящериц-игуан в каком-то противоестественном акте, до боли напоминающем процесс биологического спаривания. Автор этих строк явно пытался запечатать в своих рисунках совершенно особое, пугающее мировоззрение.

Обнажённые беременные женщины, омывающие тела в зелёной смоле… Сцены бесконечных ботанических прививок… Наброски зооморфных растительных химер… Если собрать все эти разрозненные фрагменты в одну систему, перед глазами исследователя проступал один-единственный, грандиозный замысел. Концепт, суть которого сводилась к созданию принципиально нового биологического вида путём слияния абсолютно чужеродных, полярных элементов…

Выдав эту лавину информации на одном дыхании, Цуюки замолчал. Он сделал короткую паузу, внимательно посмотрел на детектива и негромко произнёс:

— А теперь вытащи свой смартфон и просто вбей это название в поиск. Посмотри на это сама.

Сколько бы человек ни пытался описать Рукопись Войнича обычными словами, человеческий язык просто бессилен передать ту жуткую, потустороннюю и глубоко противоестественную ауру, которая буквально исходит от этих причудливых символов и безумных ботанических рисунков. Чтобы прочувствовать этот морок, нужно было отбросить описания и увидеть оригинал своими собственными глазами.

Послушавшись его совета, Кэйко быстро активировала экран смартфона, вывела на дисплей первые попавшиеся оцифрованные страницы манускрипта и принялась бегло пролистывать изображения. Спустя минуту она молча, с каким-то отрешённым видом покачала головой.

Этот жест явно означал: «Расшифровать такое простому смертному не под силу». Но Синья видел, что его цель достигнута — детектив до кончиков ногтей пропиталась этой пугающей атмосферой средневекового кодекса.

— Когда Тосихиро услышал от меня историю этой библиографической редкости, внутри него словно перемкнуло какой-то тумблер, — тихо продолжил Цуюки, глядя в окно. — Он проявил к книге аномальный, нездоровый интерес. Парень буквально зациклился на этом тексте, как одержимый, бросив все свои силы на штурм этой криптографической стены. Раз уж ни один гений планеты за пятьсот лет так и не смог взломать этот код, Тосихиро возомнил, что именно ему суждено стать тем самым первым в мире первопроходцем, который сорвет с рукописи покровы тайны…

— Но ведь если лучшие криптографы и военные аналитики мира спасовали перед этой книгой, на что он вообще надеялся? — удивленно спросила Кэйко.

— Я сам твердил ему то же самое, слово в слово. Я пытался остудить его пыл, — Синья горько усмехнулся. — Мой собственный анализ и скрупулезное изучение структуры текста привели меня к четкому интуитивному выводу: эта книга не была зашифрована. А раз там нет шифра в классическом понимании, то и взломать его методами криптоанализа невозможно по определению. Это тупик. Даже великий Уильям Фридман — гений, который во время Второй мировой войны вскрывал сложнейшие правительственные коды японского императорского флота, — потратив годы на Рукопись Войнича, в итоге сдался. Он официально выдвинул гипотезу, что книга написана на искусственно сконструированном праязыке, и признал её абсолютно не поддающейся дешифровке. Фридман прямо заявил, что любой, кто попытается штурмовать этот текст, в конечном итоге просто впустую потратит лучшие годы своей жизни. Я цитировал Тосихиро эти выводы и умолял его бросить эту затею, пока не поздно. Но он меня не слушал.

Парень прекрасно понимал, что европейские и американские ученые уже перерыли все архивы, изучили каждый символ вдоль и поперёк и не добились абсолютно ничего. Именно поэтому Тосихиро заявил, что он полностью изменит сам вектор и стратегию исследования. Он решил наглухо проигнорировать дешифровку самих букв, отодвинув лингвистику на второй план, и попытался реконструировать общий смысл манускрипта сугубо через призму фундаментальной ботаники. В конце концов, у любой серьёзной книги всегда есть один стержневой, генеральный замысел, объединяющий все страницы. И Тосихиро поставил перед собой цель — нащупать этот скрытый биологический концепт, запечатанный в Рукописи Войнича…

В итоге этот штурм растянулся на несколько лет. Тосихиро глубже и глубже погружался в анализ средневековых чертежей, фиксируя каждую свою догадку, каждый интуитивный прорыв и промежуточные выводы в рабочих тетрадях. Он исписал целую стопку этих массивных блокнотов. Если я ничего не путаю, весь этот его архив сейчас должен в целости и сохранности лежать в доме его отца, Асо Сигэру.

В своё время мне довелось услышать краткую суть его открытий из первых уст — Тосихиро сам рассказал мне, к какому финалу он пришел.

Когда его безумные изыскания наконец-то оформились в стройную, логически безупречную научную гипотезу, полностью переворачивающую дарвиновскую теорию эволюции с точки зрения растительного мира, с момента нашей первой беседы в кофейне пронеслось долгих пять лет. Тосихиро к тому времени уже учился на последнем курсе медицинского факультета, а моя собственная интернатура медленно катилась к своему завершению.

И самым уникальным, взрывоопасным элементом его грандиозной теории было его абсолютное, непоколебимое утверждение о том, что настоящими, теневыми кукловодами, которые тайно управляют и направляют всю жизнедеятельность и эволюцию фауны по всей планете, являются именно растения.

Чтобы эта шокирующая концепция уложилась в голове Кэйко в максимально доступной и лаконичной форме, Синья решил зайти издалека и для начала привел ей в пример ветхозаветную Книгу Бытия из Старого Завета.

В мифах и сказаниях, которые человечество бережно передавало из уст в уста задолго до того, как на Земле появилась первая письменность, сокрыты пласты информации колоссальной глубины. Их глупо списывать со счетов как нелепые фантазии или абсурдные сказки древних дикарей. В основе большинства этих преданий лежат крупицы реальных, некогда зафиксированных планетарных катаклизмов и геофизических процессов. Они являются уникальными маркерами, позволяющими нам заглянуть в доисторическую экосистему Земли.

И идеальным примером здесь служит легенда о Всемирном потопе. В мифологии абсолютно любого земного этноса — от полярных широт до экватора — в той или иной форме присутствует детальное описание сокрушительного потопа. Память о первобытной ярости водной стихии навсегда запечатлелась в подкорке человечества, передаваясь из поколения в поколение. И физическая реальность полностью подтверждает эти страхи: геологи до сих пор находят следы этой глобальной катастрофы по всему земному шару. Неудивительно, что в Ветхом Завете, где подробно описывается сотворение мира и зарождение жизни, хроникам великого потопа отведено центральное место. Текст с шестой по восьмую главы Книги Бытия, повествующий о строительстве Ноева ковчега, знают все без исключения.

Синья так подробно остановился на этой библейской истории лишь с одной целью: он хотел наглядно доказать Кэйко, что даже в самых иллюзорных, сказочных преданиях всегда зашифрован реальный материальный след из нашего далекого прошлого.

Если внимательно, без религиозного фанатизма перечитать первые страницы Книги Бытия, где описывается сотворение Богом Неба и Земли, перед глазами исследователя внезапно проступит чистая квантовая модель рождения Вселенной и цепочка эволюционных процессов, которая буквально завораживает своей точностью…

В первый день Творец озаряет пустоту вспышкой первородного света; на второй — разделяет твердь и водную бездну; на третий день — создает растения; на четвёртый — зажигает в небе солнце, луну и мириады звезд; на пятый — вдыхает жизнь в животных; и лишь на шестой день на сцене появляется человек.

Но самое интересное начинается дальше. Мало кто замечает, что в следующем параграфе Библии процесс сотворения жизни запускается во второй раз, причем по совершенно иному сценарию!

Бог насыщает иссохшую землю влагой, заставляя флору бурно расти, а затем лепит первого человека — Адама — из обычной земной пыли. Он помещает его в Эдемский сад, окруженный изобильными плодовыми деревьями, и создает ему спутницу Еву из его собственного ребра.

В самом центре этого райского сада Творец высаживает два совершенно особых дерева: Дерево Жизни и Дерево Познания добра и зла. Бог разрешает первым людям без ограничений вкушать любые плоды, но накладывает строжайшее, абсолютное табу на плоды Дерева Познания. Нарушение этого правила карается мгновенной смертью: «Ибо в день, когда ты вкусишь от него, смертью умрешь». И именно в этот момент на сцене появляется змей — самое хитрое и расчетливое существо из всех полевых зверей, созданных Богом. Он подползает к Еве и начинает методично подталкивать её к нарушению божественного запрета.

Этот змей, обладавший интеллектом, который на голову превосходил разум остальных животных, шепчет женщине роковые слова:

— Нет, вы не умрете. Но Бог прекрасно знает, что в тот самый миг, когда вы вкусите этот плод, ваши глаза откроются, и вы сами станете равными богам, познав истинную суть добра и зла.

И Ева сдается под этим напором. Она срывает запретный плод, делает первый укус, а затем протягивает его Адаму, заставляя его разделить это преступление.

Узнав о нарушении табу, Бог приходит в ярость. Он с позором изгоняет согрешившую пару из Эдемского сада, обрекая их на полную лишений, страданий и тяжелого труда земную жизнь. А на плечи всего их последующего потомства Творец возлагает свинцовое бремя «первородного греха», который отныне будет пятнать душу каждого рождающегося человека до скончания веков… Именно этот догмат и стал фундаментом всей христианской теологии.

Но Тосихиро задал один простой, кощунственный вопрос: а действительно ли Творец испытывал этот слепой, яростный гнев? Был ли этот запрет искренним? Если включить логику, ответ будет отрицательным. Бог не пытался их уничтожить. Перед тем как выставить людей за ворота рая, он бережно изготавливает для них прочные одежды из звериных шкур, защищающие тело от холода, и указывает им четкое направление пути — на восток от Эдема. Тебе не кажется, что это поведение детально копирует не действия разъяренного палача, а поведение мудрого отца, который с легкой грустью на сердце выпускает своих подросших детей из безопасного родительского гнезда во взрослый, жестокий мир?

Любой любящий отец в глубине души органически не переносит, когда его взрослый ребёнок превращается в инфантильного труса, готового всю жизнь сидеть в теплой, безопасной комнате, полностью отгородившись от реальности.

Да, внешний мир смертельно опасен. Сделав один неверный, опрометчивый шаг, проявив глупость или безрассудство, ты можешь в один миг лишиться жизни. Чтобы выйти за порог, человеку требуется колоссальное внутреннее мужество и готовность принять этот вызов. Будь осторожен, не лезь на рожон раньше времени… Но как только почувствуешь, что твой разум созрел — собери волю в кулак, покинь свой фальшивый рай и иди на восток. Наложив запрет на плод Дерева Познания, Бог просто устроил человечеству первый, самый главный экзамен. Он проверял их на зрелость и готовность сделать этот шаг.

Но раз уж вы покинули Эдемский сад, назад дороги нет. И сколько бы сотен тысяч лет ни занял этот исход, человечество обязано было выполнить главный приказ — размножиться и без остатка заселить всю территорию земного шара… Этот божественный приказ Творец намертво вшил в подкорку Homo Sapiens, запечатав его в коллективном бессознательном через символы древних мифов.

Сразу после того, как Адам и Ева съели этот запретный плод, внутри их сознания произошло странное ментальное смещение. Они впервые осознали собственную наготу, испытали жгучее чувство стыда и принялись судорожно сшивать листья смоковницы, чтобы прикрыть свои бедра. В их черепных коробках впервые в истории планеты родился абстрактный концепт — понятие «стыда». А ведь в эволюции мышления абстрактное понятие всегда стоит на шаг впереди речи. Лишь после того, как образ в сознании намертво соединяется с ментальным концептом, в подкорке рождается первый осязаемый инструмент общения — человеческий язык.

Кэйко, ты ведь понимаешь, какое оружие было дано человечеству, чтобы оно смогло подчинить себе всю планету и вытеснить остальные виды?

Это был язык. Речь.

Вкусив плод с Дерева Познания, человек совершил когнитивный скачок — обрел речь, превратился в Homo Sapiens и лавиной хлынул заселять континенты.

И здесь Тосихиро наткнулся на потрясающий лингвистический маркер. Если поднять древние пласты латинского языка, мы увидим, что слово SAPIENCE («мудрость») имеет общие корни с базовым существительным SAP. А значение этого корня в латыни буквально следующее — «растительный сок / древесная смола».

Разумный человек. Человек, впитавший в себя соки растений.

Чтобы кочевать на огромные расстояния и выживать в любых экстремальных условиях, людям жизненно необходимо было задействовать этот речевой аппарат на полную мощность, бережно аккумулируя и передавая знания из поколения в поколение.

Большинство современных людей воспринимают тот факт, что человечество сумело захватить всю планету, как нечто само собой разумеющееся. Они даже не видят в этом величайшей загадки эволюции.

Ведущие антропологи мира, описывая этот грандиозный исход из Африки через евразийские степи и последующий марш на юг с колонизацией тихоокеанских островов, упрямо твердят одну и ту же банальность: люди двигались исключительно «в поисках новых источников пищи». Но эта теория не выдерживает никакой критики. Представь себе первобытное племя, которое живет на благодатном побережье, где кокосовые пальмы ломятся от тяжёлых, спелых плодов, а в прибрежных водах полно рыбы. С какой стати этим людям грузиться в утлые, хрупкие каноэ и без какого-либо навигационного оборудования плыть вглубь безбрежного, смертельно опасного океана в поисках еды? Это же чистой воды безумие! Смертный приговор. Самоубийство. Истинная причина этого исхода должна быть несоизмеримо глубже и логичнее.

В дикой природе ни один вожак шимпанзе никогда не соберет свою стаю, чтобы добровольно покинуть родные африканские джунгли и отправиться в полный опасностей поход до самой оконечности Южной Америки. Звери так не делают.

Человек — единственный биологический вид на Земле, в чью программу была вшита эта иррациональная, непреодолимая тяга плевать на опасность и упрямо шагать в неизвестность, открывая новые территории.

Этот марш начался несколько десятков тысяч лет назад. Homo Sapiens покинули африканский континент, пересекли Евразию и двинулись на восток. Если климат и почва подходили, племена оседали, пускали корни и стремительно размножались, подчиняя себе новые земли.

Когда перед их глазами встала бескрайняя стена Тихого океана, полностью отрезав им путь дальше, люди не повернули назад. Их поток разделился на два мощных рукава — северный и южный. Племена, ушедшие на север, — монголоиды — застали эпоху Великого оледенения, когда уровень мирового океана упал, обнажив узкую сухопутную полосу Алеутской гряды. Они перешли этот мост, ворвались на североамериканский континент и лавиной начали спускаться к югу, заполняя каждый уголок суши. Одни кочевали вслед за стадами зверей, другие — наглухо оседали в каньонах, выбивая в отвесных скалах глубокие пещеры-жилища.

Они двигались и замирали, шаг за шагом пробиваясь сквозь мексиканские джунгли, форсировали Панамский перешеек и оставили свои вековые следы у самого подножия великих Анд, продвигаясь вдоль извилистого бассейна Амазонки. И примерно к десятому тысячелетию до нашей эры авангард человечества зафиксировал финальную точку этого маршрута, добравшись до острова Огненная Земля — самой южной оконечности американского континента.

Тем временем люди, выбравшие южный вектор движения, начали свой штурм Тихого океана со стороны Юго-Восточной Азии. Пройдя сквозь Филиппинский архипелаг, Молуккские острова и Меланезию, они примерно к четырехсотому году нашей эры высадились на побережье Таити, а ещё через сто лет бросили якоря у берегов затерянного в океане острова Пасхи.

Этот грандиозный, начавшийся у Синайского полуострова поход Homo Sapiens по захвату земной суши был полностью завершен. Человечество заполнило всю планету. И вот здесь Тосихиро обнаружил потрясающую аномалию: оказавшись в самых крайних, финальных точках своего исхода, люди, разделенные океанами и тысячелетиями, внезапно начинают возводить огромные каменные мегалиты! Исполинские пирамиды майя, ацтеков и инков, выросшие посреди джунглей Центральной и Южной Америки, обладали точно такой же ступенчатой геометрической структурой, что и великие египетские пирамиды на плато Гиза.

И на самом краю обитаемого мира, на крошечном острове Пасхи, люди точно так же высекают из скал циклопические каменные статуи моаи. Но самое поразительное заключается в том, что появление этих каменных гигантов и пирамид всегда, во всех культурах шло в неразрывной, священной связке с появлением письменности.

Монголоидные племена, которые веками шли с севера на юг через два американских континента, создали полноценную письменность только в трёх точках — в империях майя, ацтеков и инков. А полинезийские мореплаватели, которые вообще не знали букв, добравшись до острова Пасхи, внезапно изобрели свою уникальную и загадочную иероглифическую систему — знаки ронго-ронго.

Великие пирамиды в Гизе, у подножия которых зародились древнеегипетские иероглифы, географически располагались в непосредственной близости от Месопотамии — родины старейшей на планете шумерской клинописи. Словно эти массивные каменные постройки и письменность всегда идут в паре, вовсе не случайность.

Очарование пирамид безгранично: большинство людей питают глубокий трепет перед древней романтикой этих мегалитических сооружений, непрестанно размышляя о целях их возведения и загадках строительных технологий.

Пожалуй, нет более разрушительного для этой романтики мнения, чем банальная догма: «пирамиды — это просто гробницы фараонов».

Но чем же они являются на самом деле? Ответ Тосихиро был прост: «Это устройства для долговременной записи информации».

Именно информация — лучший инструмент для того, чтобы прокладывать дорогу в будущее, а фундаментом, удерживающим информацию, всегда служит язык, включая математические и химические формулы.

ГЛАВА 3. Расшифровка. Часть 4.

Цивилизация майя, расцветшая преимущественно на полуострове Юкатан в Центральной Америке, возводила исполинские пирамиды и храмы, проявила выдающиеся таланты в создании календарных систем, математики и иероглифического письма, выстроив высокоразвитые, упорядоченные города прямо посреди тропических лесов.

В основе всей их цивилизации лежали математические знания и письменность, созданные специально для фиксации и хранения информации.

Письменность майя представляла собой сложную комбинацию логограмм, передававших целые понятия в виде рисунков, и слоговых знаков, фиксировавших сочетания гласных и согласных в одном символе. По своей внутренней структуре эта система невероятно напоминала китайские иероглифы-кандзи, и в этом плане они невероятно близки к современному японскому языку, где в синтаксисе гармонично сосуществуют и смешиваются слоговые азбуки хирагана и катакана.

Цивилизация майя, чья эпоха наивысшего, золотого расцвета пришлась на огромный временной отрезок с 300 по 900 годы нашей эры, после этого рубежа внезапно начала стремительно увядать. Некогда гордые, ломившиеся от роскоши города-государства один за другим покидались жителями, приходили в запустение, и на их месте больше никогда не возводилось новых поселений.

Относительно истинных причин этого упадка историками выдвинуты десятки самых разных теорий, но ни одну из них нельзя назвать единственно верной. А из-за того, что до наших дней практически не дошло письменных свидетельств той поры, феномен «загадочного исчезновения цивилизации майя» до сих пор окутан плотной, мистической завесой тайны.

Окончательную же точку и фактический крах в истории майя поставила кровавая европейская конкиста.

Всё началось в 1492 году, когда корабли Христофора Колумба впервые бросили якоря у берегов острова Сан-Сальвадор в Вест-Индии. Этот момент послужил триггером: испанцы, португальцы и другие европейские мореплаватели гигантскими волнами хлынули на новые земли, огнём и мечом методично уничтожая великие цивилизации майя, ацтеков и инков.

Испанские экспедиционные корпуса под предводительством Эрнана Кортеса, начав с тотального сокрушения и завоевания Ацтекского царства на территории современной Мексики, быстро подмяли под себя и все окрестные майянские провинции. А прибывшие следом за солдатами испанские католические миссионеры устроили массовое сожжение книг. В этих религиозных кострах бесследно сгорели бесценные древние кодексы и манускрипты индейцев. Информация была полностью уничтожена, а исторические загадки стали ещё глубже.

И по сей день эти циклопические ступенчатые пирамиды безмолвно гниют, погребенные в самых непроходимых глубинах диких тропических джунглей.

Ну, а теперь, Кэйко, давай внимательно посмотрим на то, какова была специфика растительного мира в ареале майя.

На американском континенте изначально, в силу природных условий, было крайне мало крупных видов животных. Особенно если говорить о видах, поддающихся одомашниванию — их перечень ограничивался буквально парой наименований. В этом плане Америка разительно и кардинально отличалась от Евразии и других регионов планеты, чьи цивилизации веками развивались бок о бок с огромными стадами домашней скотины: лошадьми, коровами, свиньями, козами и овцами.

Но этот фаунистический дефицит природа с лихвой компенсировала аномальным, фантастическим богатством растительного мира. Только вдумайся в эту цифру: семьдесят процентов всех сельскохозяйственных культур, которые человечество повсеместно употребляет в пищу сегодня, изначально происходят именно с американского континента!

Кукуруза, томаты, тыква, авокадо, стручковый перец, картофель, болгарский перец, какао-бобы, ацерола(1)— всё это стопроцентные эндемики Нового Света.

И Центральная Америка по воле судьбы превратилась в уникальную точку пересечения двух величайших исторических векторов. Здесь сошлись грандиозный, начавшийся десятки тысяч лет назад исход Homo Sapiens на восток и начавшееся в конце пятнадцатого века масштабное экспансионное движение европейцев через Атлантику на запад.

Две эти великие человеческие волны наконец-то слились в единый поток. В результате этого столкновения европейцы привезли в Центральную Америку евразийских домашних животных и свои семена, а обратно в Европу — тоннами повезли уникальные американские растения. Используя европейский континент как плацдарм, эти сельскохозяйственные культуры Нового Света со скоростью лесного пожара расползлись по всему земному шару. И в сочетании с начавшимся демографическим взрывом объёмы их мирового выращивания подскочили до небес.

Этот глобальный, тотальный обмен растениями, животными, пищевыми культурами, человеческими популяциями и, что самое страшное, смертоносными патогенами между Старым и Новым Светом ученые впоследствии назовут «Колумбовым обменом»(2)…

Внезапно поймав себя на том, что он слишком увлекся и говорит без умолку, Синья Цуюки резко оборвал фразу на полуслове и выдержали выдержал солидную, тяжёлую паузу. Он неторопливо подцепил палочками сочный ломтик свежего тунца, отправил его в рот и, методично пережевывая нежное мясо, пристально посмотрел на Кэйко:

— Кэйко, теперь, когда мы в общих чертах восстановили всю эту грандиозную хронологию мировой истории, я хочу, чтобы ты задала себе один простой, но фундаментальный вопрос. Кто получил самую большую, колоссальную выгоду от того, что человечество на протяжении тысячелетий так неистово металось и расселялось по всей планете?

Синья часто использовал этот педагогический прием во время своих университетских лекций по физике — внезапный вопрос в лоб помогал мгновенно определить, улавливают ли студенты общую логику повествования или уже окончательно поплыли.

Подстегнутая его пристальным взглядом, детектив неуверенно предпочел ответить:

— Ну… Наверное, сами европейцы?..

— Мимо, — Синья качнул головой. — Бери выше. Это вообще не человек.

— Неужели… растения?.. — Кэйко удивленно округлила глаза. — Но это же бред. У них ведь нет и не может быть разума или сознания.

— Именно так. Самый колоссальный, невероятный куш в этой игре сорвали именно растения, — Цуюки твёрдо кивнул. — Смотри сама: за счет механизма фотосинтеза они способны самостоятельно вырабатывать глюкозу и питательные вещества, им физически не нужно двигаться с места ради выживания. Но вот когда у них возникает острая эволюционная необходимость переместить свой биологический вид в пространстве, они филигранно используют для этого фауну. Чтобы перенести пыльцу, они привлекают насекомых, а чтобы разбросать семена как можно дальше — доверяют их птицам.

Но когда безногим растениям потребовалось решить по-настоящему планетарную задачу — расселить свои виды не просто на соседний луг, а через океаны, по всем континентам Земли, — самым полезным, идеальным инструментом для них стали именно мы. Человечество — это лучшие, высококлассные перевозчики на службе у царства флоры. Мы для них — идеальные курьеры на побегушках. Вот только найти и воспитать такого курьера — задача не из легких. И поэтому миллионы лет назад растения целенаправленно выделили среди отряда млекопитающих один перспективный вид, обладавший нужным потенциалом, и принялись методично, шаг за шагом его развивать.

Примерно четыре миллиона лет назад они заставили эволюционную ветвь древних гоминид отпочковаться от общего древа человекообразных обезьян. Растения последовательно пересобирали и переплавляли этот вид: сначала создали австралопитеков, затем — Хомо Эректус… И всё это делалось ради одной финальной цели — выковать нынешнего Homo Sapiens. Это была долгая, суровая селекция, своего рода «элитное образование» для будущего слуги. И на финальном этапе человеку до зарезу потребовался абстрактный язык. Без полноценной речи стать первоклассным курьером планетарного масштаба было просто невозможно.

А теперь давай сделаем ещё один шаг назад и зададим следующий вопрос. Что послужило истинным первотолчком к тому грандиозному исходу человечества на восток, который начался десятки тысяч лет назад?

— Изгнание из Эдемского сада… — тихо выговорила Кэйко.

— Верно. Но почему Адам и Ева вообще бросили этот цветущий рай, сорвались с места и упрямо пошли на восток?

— Потому что они совершили грех — съели плод с Запретного Дерева Познания и обрели мудрость.

— Именно! Мудрость, абстрактное мышление и человеческий язык — это величины, между которыми можно смело ставить знак абсолютного равенства. Библейский миф гласит, что несчастных людей подговорил змей. Он искусил Еву сорвать этот плод. Но давай смотреть глубже: за спиной этой рептилии стоял истинный, теневой кукловод. Настоящий серый кардинал, который дергал змея за ниточки и отдал ему четкий приказ — сделать так, чтобы Адам и Ева съели плоды совершенно конкретного, определенного биологического вида.

Кэйко на секунду запнулась, а затем, словно испугавшись собственной догадки, прошептала:

— Этот кукловод… Вы хотите сказать, что это были растения?..

— Да. Именно так, — Цуюки посмотрел на неё в упор. — Десятки тысяч лет назад растительный мир остро нуждался в том, чтобы Homo Sapiens сорвался с насиженного места, начал двигаться несоизмеримо более динамично и агрессивно и в конечном итоге лавиной расселился по всей земной суше. Растениям нужен был этот тотальный захват территорий. И именно поэтому они приняли решение — дать человеку язык.

Этот эволюционный скачок, который современные антропологи называют Когнитивной революцией, полностью перестроил сознание приматов. Обретение речи позволило людям аккумулировать знания, создавать великие мифы и верования. И именно эти священные мифы, зашитые в подкорку, послужили тем мощнейшим иррациональным стимулом, той ментальной первородной силой, которая погнала племена завоевывать континенты. И люди безупречно выполнили заказ: они захватили планету и разнесли по всем углам Земли те самые уникальные американские культуры, составляющие ныне семьдесят процентов мирового агрокомплекса, распространив их через Европу по всей биосфере. Человечество устроило растениям грандиозный триумф — всё прошло строго по их зеленому сценарию.

То единственное качество, которое делает человека человеком, заключается вовсе не в способности ходить на двух ногах и не в умении мастерить примитивные орудия труда. Всё определяет один-единственный фактор: обладает данный вид языком или нет.

И это главный, фундаментальный водораздел, отделяющий нас от остальных приматов.

Но откуда взялась эта колоссальная, ментальная пропасть между Homo Sapiens и человекообразными обезьянами? Современный неодарвинизм стыдливо прячет глаза и пытается объяснить появление речи банальным сбоем в генетическом коде — случайной ошибкой при копировании ДНК.

Мол, в цепочке нуклеотидов случайно проскочила микроскопическая мутация, которая внезапно сформировала у обезьян речевой аппарат и участки мозга, отвечающие за синтаксис. А поскольку этот вид получил эволюционное преимущество, он закрепился в среде и дал потомство…

Но давай снимем розовые очки. В реальной суровой биологии любая случайная ошибка при копировании генетического материала практически никогда не способна породить новую, сложную и эволюционно выгодную структуру. В абсолютном большинстве случаев любые подобные генетические сбои и мутации ведут лишь к уродствам, болезням и стопроцентному вымиранию особи.

И когда академическая наука на полном серьезе пытается утверждать, что человеческий язык — эта запредельно сложная, монументальная когнитивная архитектура, которая как стоячих легко обходит любые современные системы искусственного интеллекта, — была дарована обезьяне в результате нелепой случайности и слепого генетического промаха… Извини, но кроме горькой усмешки у меня это не вызывает ничего.

— Но если это была не случайная мутация… Тогда какой фактор здесь сработал? — Кэйко подалась вперед.

— Первотолчком послужил тот факт, что наши далекие пращуры физически употребили в пищу плоды, синтезированные конкретным видом растений. Давай на секунду отбросим скепсис и выдвинем одну смелую, научно обоснованную гипотезу: библейское Запретное Дерево существовало в реальности. Разумеется, христианская традиция привычно рисует его обычной яблоней, но это не более чем упрощенная, наивная аллегория. Это мог быть редчайший, ныне исчезнувший вид плодового дерева или специфическая психоактивная трава, родственная древним лечебным хабам… Но суть одна: при поглощении этого субстрата химические компоненты растения вступили в яростную реакцию с клетками мозга примата. Этот биохимический штурм мгновенно перестроил нейронные сети, открыл принципиально новые синаптические каналы и физически активировал речевые центры. Мы с Тосихиро пришли именно к такому выводу.

— То есть вы хотите сказать, что язык возник не сам по себе, а мозг обезьяны был принудительно активирован извне химическими веществами растений?

— Именно. И если мы детально изучим свойства растительных алкалоидов, то все вопросы отпадут. Природа наделила эти щелочные органические соединения колоссальной властью над нашей нервной системой. Вспомни, как разительно меняется поведение, восприятие и когнитивные функции человека, если ввести ему кокаин или мощные психостимуляторы. Химическая база всех сильнейших наркотиков планеты — коки, опиума, марихуаны — это чистые растительные экстракты. Алкалоиды — это содержащиеся в тканях флоры щелочные органические соединения, большинство из которых обладают мощнейшим токсическим воздействием и запредельной фармакологической активностью. К этой группе относятся такие вещества, как морфин, кокаин, атропин, никотин, стрихнин, кофеин и колхицин.

И здесь скрыта потрясающая биологическая рифма. Подобно тому, как молекулярная структура человеческого гемоглобина практически зеркально копирует структуру растительного хлорофилла, так и эти растительные алкалоиды по своей атомной конфигурации один в один повторяют гормоны и нейромедиаторы, которые вырабатываются в самых глубоких, потаенных отделах нашего собственного головного мозга. Их химические свойства фактически идентичны.

Тот факт, что наркотические вещества способны оказывать столь сокрушительное воздействие на человеческие клетки, физически означает лишь одно: в наших клетках изначально, на уровне анатомии, существуют особые, идеально подходящие под них рецепторы. Но почему Homo Sapiens обладает встроенными шлюзами для приема растительного яда? Это величайшая загадка.

И нейробиологи, сталкиваясь с этим вопросом, снова трусливо включают свою излюбленную пластику и пытаются сбежать от ответа, заявляя, что это «простое совпадение».

Но ведь не имеет значения, откуда идёт сигнал — вводим ли мы растительные алкалоиды вроде опиума или морфина извне, или наш мозг в моменты кризиса сам генерирует внутренние эндорфины. В обоих случаях наша центральная нервная система мгновенно активируется, происходит колоссальный выброс дофамина, и человек испытывает чистейший, концентрированный экстаз, эйфорию и глубокое ментальное опьянение. Эти вещества способны вызывать галлюцинации и видения настолько мощные, что разум вообще теряет грань между иллюзией и физической реальностью. И согласись, концепция того, что эта яростная биохимическая искра, этот контролируемый наркотический взрыв когда-то физически выжег и посадил первые ростки языка в черепной коробке обезьяны, выглядит несоизмеримо логичнее и цельнее, чем бредни про случайный сбой ДНК…

— Вы так об этом рассказываете… У меня от этих масштабов уже буквально голова идёт кругом, — Кэйко слабо потерла виски. – Но мне всё равно до конца не верится, что растения действительно способны на такое — взять и превратить человечество в своих послушных, безропотных марионеток, полностью подчинив нашей воле…

— Всё очень просто, Кэйко. Одновременно с даром речи растения намертво вшили в человеческую подкорку систему вознаграждения. В нашей анатомии есть совершенно четкая нейронная сеть, которая мгновенно активируется каждый раз, когда особь удовлетворяет свои базовые инстинкты или достигает поставленных целей. Мозг тут же накрывает мощная волна удовольствия. И эта глубокая, наркотическая удовлетворенность и ощущение абсолютного счастья — не что иное, как результат экстренного выброса эндорфинов и дофамина в кровь.

— Система вознаграждения… Да, я прекрасно знаю этот термин, — Кэйко согласно кивнула. — На филологическом факультете университета я углубленно изучала психологию.

— Ну вот, тогда тебе будет гораздо проще уловить суть. Буквально на днях один ведущий научно-исследовательский институт опубликовал шокирующие данные: ученые экспериментально доказали, что уровень личного счастья у Homo Sapiens напрямую зависит от интенсивности его физического перемещения в пространстве. Чем активнее мы кочуем и открываем новые земли, тем мощнее работает этот дофаминовый кран. Вот тебе и истинный ответ на вопрос, почему люди так фанатично любят путешествия и туризм. Все эти безумцы — альпинисты, штурмующие смертельные вершины, или древние мореплаватели, бросавшие свои корабли в неизведанный океан, — веками были абсолютно неспособны внятно объяснить мотивы своей тяги к опасности. В итоге они отделывались нелепыми, отчаянными фразами вроде: «Я иду на эту гору просто потому, что она существует». Но если мы наложим на их действия сухой нейробиологический трафарет системы вознаграждения, истина мгновенно выйдет на свет. Почему человек ищет риск? Да потому что чувство абсолютного триумфа и достижения цели после преодоления смертельной опасности дарует ему такой дофаминовый взрыв, который ни с чем не сравним в обывательской жизни. И как я уже доказал, этот гормональный кайф по своей биохимической структуре абсолютно идентичен действию концентрированных растительных алкалоидов.

Теперь ты видишь картину целиком? Этот великий исход из Эдемского сада и последующий многотысячелетний марш по захвату земной суши был бы физически невозможен, если бы в наши черепные коробки не был встроен этот жёсткий дофаминовый поводок системы вознаграждения. Наши предки ломились через континенты вовсе не в примитивных поисках куска хлеба или дичи. И то, что первобытные племена смогли выдержать адские, леденящие кровь столетия перехода через скованные вечным льдом северные коридоры, то, что они без страха садились в ненадёжные каноэ и шли на штурм бескрайнего Тихого океана, держалось на одной слепой, фанатичной вере. Их мозг знал: на финише этого смертельного маршрута, когда цель будет достигнута, они получат этот невыразимый, божественный наркотический экстаз. Взгляни на профессиональных спортсменов: когда олимпиец на пределе человеческих сил выигрывает стометровку, выбегая из десяти секунд, он в этот миг словно растворяется в сиянии божественного света, падающего с небес. Он испытывает чистейшее блаженство, ради которого готов годами добровольно подвергать своё тело самым мучительным, изнурительным тренировкам.

И если тебе нужно намертво подчинить себе биологический вид и загнать его в нужное русло, рецепт один — встрой в его мозг систему поощрения, которая будет выдавать дозу кайфа каждый раз, когда особь движется в указанном тобой направлении.

И растения провернули эту операцию блестяще. С помощью своих алкалоидов они получили абсолютный пульт управления над регулированием и выбросом дофамина в человеческой голове.

Синья замолчал, внимательно вглядываясь в лицо собеседницы. Он втайне молился, чтобы эта безумная, фантастическая на первый взгляд теория о том, что человечество — лишь слепое орудие в руках флоры, наконец-то пробила броню её скепсиса и укоренилась в сознании детектива. У любого нормального человека от таких откровений голова пойдёт кругом.

Кэйко судорожно, медленно выдохнула скопившийся в легких воздух и повернула голову к панорамному стеклу.

Синья невольно проследил за её взглядом. Там, за прозрачной гранью окна, раскинулся безупречный гостиничный сад. Вековые деревья и декоративные кустарники, раскинув миллиарды сочных изумрудных листьев, буквально захлебывались в лучах полуденного майского солнца, жадно пожирая этот ослепительный свет и пульсируя агрессивной жизненной силой. Кэйко несколько минут молча созерцала эту картину, и в её глазах мелькнул отчетливый, первобытный страх перед этим безмолвным зелёным океаном. Женщина зябко обхватила себя руками за локти, и по её телу пробежала заметная дрожь.

— Знаете… Если вы требуете, чтобы я поверила в это сию же секунду, я могу ответить только одно: мой разум отказывается это принимать, — глухо произнесла она. — И вообще, вам не кажется, что наша беседа слишком сильно уклонилась в от сути моего расследования?

— Напротив, Кэйко. Мы подошли к самому финалу. Наша история сделала полный круг, и сейчас я свяжу воедино её начало и конец. Мы начали этот разговор с Рукописи Войнича. И сейчас я назову тебе её истинную суть.

Потратив годы жизни на скрупулезное изучение этого средневекового кодекса, Тосихиро в конечном итоге смог нащупать его генеральный, стержневой замысел. Ведь у любой книги на земле всегда есть одна главная тема. И Тосихиро сформулировал скрытый концепт Рукописи Войнича следующим образом:

«Это детальная книга рецептов. Пошаговое практическое руководство по выведению и селекции гибридных видов растений, способных синтезировать уникальные алкалоиды, которые при попадании в организм человека принудительно запускают когнитивную революцию и открывают скрытые резервы мозга».

И у этой теории есть два железобетонных, неопровержимых доказательства. Во-первых, если мы откроем Рукопись Войнича, то увидим, что абсолютно все ботанические иллюстрации фантастических растений, вычерченные там средневековым автором, с точностью до микрона копируют флору, эндемичную для региона Майя. Там во всех ракурсах зафиксированы аграрные культуры, чья форма листьев и плодов идентична кукурузе и стручковому перцу, а также корнеплоды, детально повторяющие структуру картофеля и сладкого батата.

Во-вторых, геометрические начертания букв этого таинственного шифра один в один соответствуют структуре древних иероглифов языка науатль — ключевой лингвистической ветви майянского ареала. Тосихиро выстроил безупречную логическую цепь. Те самые первородные Деревья Познания, росшие на Ближнем Востоке, после выполнения своей эволюционной миссии по запуску речи у Homo Sapiens увяли и исчезли с лица земли. В цивилизованном мире не осталось ни одного подобного растения. Однако сакральная генетическая технология их искусственного выведения и скрещивания сохранилась в виде тайного знания. Этот запретный код веками передавался из рук в руки по цепочке самых радикальных религиозных ересей: он зародился в недрах зороастризма, затем ушёл к гностикам, от них перекочевал к манихеям и наконец всплыл у средневековых катаров. И в шестнадцатом веке беглые европейские еретики добрались до Америки, где скрестили свои архивы с тайными культами майя, подняли древние селекционные рецепты и зафиксировали технологию воссоздания «Запретного Плода». Разумеется, эта информация была делом абсолютной, запредельной секретности. Её ни в коем случае нельзя было выносить на суд общественности. Но и прерывать эту цепь передачи знаний еретики не имели права. И чтобы запечатать этот бесценный рецепт для будущих адептов своей секты, они создали искусственный язык, который простой обыватель был органически неспособен расшифровать.

Синья замолчал. Кэйко пристально смотрела в его глаза, и постепенно из её зрачков исчез налет того испуганного, затравленного замешательства, который владел ею в начале встречи. Её взгляд наполнился глубоким, живым блеском.

— Знаете… В этом действительно есть логика, — тихо, но уверенно произнесла детектив. — Если нам до конца понятен истинный мотив и внутренний стимул авторов этой книги, то и характер самого зашифрованного текста теперь реконструируется вполне естественно.

Кэйко согласно кивнула два раза, всем своим видом показывая, что фрагменты пазла наконец-то улеглись в её голове. Судя по всему, она решила, что на этой красивой исторической ноте рассказ о Рукописи Войнича полностью окончен. Но Синья лишь покачал головой:

— Если бы. На этом изыскания Тосихиро вовсе не остановились. Это был только первый шаг.

— Что?.. — Кэйко удивленно приоткрыла рот. — Есть что-то еще?

— Тосихиро не просто перевел эту средневековую книгу рецептов. Он полностью расшифровал заложенные еретиками сакральные методы селекции и поставил перед собой цель — физически вырастить и воскресить то самое доисторическое Дерево Познания в условиях нашей современной реальности.

Детектив замерла в полнейшем шоке, буквально потеряв дар речи.

— Но… Господи, зачем?! Ради чего?

— Чтобы собрать урожай. А затем из этих выращенных цветов, листьев и плодов экстрагировать и выделить тот самый концентрированный, чистый доисторический алкалоид.

— О боже… Неужели он…

— Да. Я практически на сто процентов уверен, что он ввёл этот древний растительный субстрат в свою собственную кровь. Тосихиро хотел стать мессией и первопроходцем Новой эры — запустить в своём мозге Вторую когнитивную революцию. И завтра я собираюсь лично поехать в дом его отца, господина Асо. Родители сохранили комнату Тосихиро в идеальном, нетронутом виде, все его личные вещи и рабочие архивы лежат на своих местах. И если я смогу заново, страница за страницей, перечитать тетради и рабочие блокноты, в которых он скрупулёзно, до мельчайших деталей фиксировал все свои мысли, то я смогу получить окончательный ответ и понять, верны мои страшные биохимические выводы или нет.

— И если ваша теория подтвердится… Возможно, эти записи выведут нас и на след Накадзавы Юкари, — Кэйко озвучила свою самую главную, заветную цель.

— Я искренне молюсь о том, чтобы всё сложилось именно так, — тихо ответил Цуюки.

Он отодвинул плотный кожаный манжет и бросил короткий взгляд на циферблат наручных часов:

— Надо же, как летит время. Уже пора закругляться.

Их рандеву за столиком ресторана вместо запланированных полутора часов незаметно для них обоих перешагнуло за двухчасовой рубеж. Они настолько глубоко погрузились в эту пугающую биологическую бездну, что полностью потеряли связь с реальностью. Синья понимал: если он хочет успеть в университет к началу своей дневной лекции, ему придётся выкрутить ручку газа на мотоцикле на полную катушку.

— Ох, простите меня, пожалуйста! Я совершенно бессовестно отняла у вас столько драгоценного времени… — виновато заговорила Кэйко.

Цуюки уже протянул руку, чтобы забрать со стола счет, но Кэйко оказалась быстрее. Молниеносным, изящным движением она перехватила кожаную папку с чеком, решительно поднялась с места и направилась к кассе, где в один клик расплатилась за их обед банковской картой.

— Позвольте мне хотя бы проводить вас до парковки, — Кэйко обернулась к нему с мягкой улыбкой. — Мне безумно хочется лично взглянуть на ваш легендарный мотоцикл.

От этих слов у Синьи против воли дрогнули уголки губ, и на лице проступила теплая, искренняя улыбка. Ему было приятно, что речь зашла о его любимом байке, к которому он питал настоящую страсть.

Пока они шагали по длинным коридорам отеля по направлению к лифтовой шахте, Синья с лёгким прищуром поинтересовался:

— И всё-таки, как ты с одного взгляда определила, что я приехал именно на мотоцикле?

— Ну бросьте, — Кэйко весело усмехнулась. — Эта тяжёлая кожаная косуха на вас — профессиональная экипировка байкеров, её ни с чем не перепутаешь.

— Хм. А ты, я гляжу, неплохо разбираешься в теме. Тоже из наших? Сама водишь?

— Было дело, — детектив легко пожала плечами. — Для нашей оперативной работы и слежки мотоцикл — вещь незаменимая, на нём можно пролезть через любые токийские пробки. Раньше я регулярно сидела за рулем, но сейчас своего аппарата у меня, к сожалению, нет.

— Ну, это дело поправимое, — Синья дружелюбно подмигнул ей. — У меня в гараже стоит несколько хороших машин. Как-нибудь выкачу для тебя отличный байк, и рванем вместе в закат. Что скажешь?

Кэйко улыбнулась, принимая этот ни к чему не обязывающий жест вежливости:

— Ловлю на слове! С огромным удовольствием составлю вам компанию. О, и кстати… — женщина внезапно замерла на месте, прижала тонкий указательный палец к губам и с хитрой, озорной улыбкой добавила: — Если вы решите снова поучаствовать в тех закрытых боях без правил — шепните мне по секрету. Я брошу все дела, приеду на трибуну и поставлю на вашу победу все свои сбережения.

Слово «поставить» на их профессиональном сленге означало сделать крупную ставку на фаворита в азартных играх.

Услышав эту фразу, Синья Цуюки замер как вкопанный, и из его груди вырвался глухой, хриплый стон абсолютного изумления. Он был готов к тому, что Кэйко как первоклассный сыщик раскопает его «увлечение», но то, что эта женщина умудрилась разузнать про его глубоко засекреченное, нелегальное прошлое — те кровавые подпольные бои на деньги в подвалах Роппонги, где бойцы дрались на правах бесправных бойцовых петухов, бьющихся на потеху толпе… Это окончательно выбило у физика почву из-под ног. Кэйко явно решила беззлобно подколоть его, разрядив атмосферу.

Синья, пытаясь справиться с нахлынувшим шоком, пошел дальше по паркингу, но чисто машинально перестроился так, чтобы Кэйко теперь шла строго с его более удобной, «активной» правой стороне.

Они подошли к его дорожному монстру. Цуюки привычным движением снял с крепления шлем, вставил ключ в замок зажигания и нажал кнопку стартера. Подземный паркинг мгновенно заполнился сочным, басовитым и мощным рыком 1300-кубового мотора. Перекрывая этот гул, Синья повернулся к Кэйко:

— Раз уж ты так любила скорость… Почему в итоге бросила руль и продала байк?

— Беременность, — просто ответила она, грустно улыбнувшись. — Жизнь резко поменялась. Сейчас я одна воспитываю дочку, ей уже семь лет. Но, честно говоря, в последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли, что безумно соскучилась по ручке газа и пора бы уже вернуться в седло.

Услышав этот ответ, Синья на секунду замер. Затем он протянул руку, повернул ключ обратно и наглухо заглушил двигатель. В паркинге воцарилась гулкая тишина. Он медленно положил шлем на сиденье, повернулся к Кэйко и тихо произнёс:

— Знаешь… У меня ведь тоже есть дочь.

Он прекрасно понимал, что этот детектив и так знает про него абсолютно всё, но ему важно было произнести это вслух, зафиксировав их общую реальность. Синья заглушил этот мощный мотор ради одной цели — ему до зарезу, жизненно необходим был совет от этой женщины, которая в одиночку тащила на себе ребёнка.

— Похоже, мне, хоть и с огромным опозданием, тоже придётся с головой окунуться в это дело. Стать отцом на полную ставку.

— Да? И сколько лет вашей девочке? — мягко спросила Кэйко.

— Этим летом она пошла в первый класс старшей школы. Совсем взрослая. Моя тёща, которая с самого рождения заменяла ей мать и полностью занималась её воспитанием, скоропостижно скончалась в прошлом месяце. А тесть из-за деменции лёг в закрытый хоспис. У меня просто не осталось выбора — я обязан забрать дочь к себе. Она переезжает в мою квартиру уже на следующей неделе…

— И вы сейчас просто понятия не имеете, как к ней подступиться, и пребываете в полнейшем смятении, верно? — понимающе закончила за него Кэйко.

— Именно так, — Синья горько вздохнул. — Из меня воспитатель, как из камня пуля — уверенности ноль. И самое страшное… Я понятия не имею, как мне сейчас вести себя с подростком и как заполнить эту огромную, зияющую пропасть в пятнадцать лет разлуки…

— Знаете, Синья… То, что люди живут под одной крышей с самого рождения, ещё вообще не гарантирует того, что между ними будет лад, — Кэйко ободряюще посмотрела на него. — Скажите, ведь бабушка с дедушкой, должно быть, безумно любили девочку?

— Не то слово. Старики в ней души не чаяли, буквально сдували пылинки, как в этой поговорке — «даже если в глаз засунешь, больно не будет» - любили до беспамятства…

— Ну вот, тогда вам вообще не о чем переживать. Её сердце уже научили любить. Теперь ваша задача — просто окружить её максимальной, искренней заботой и теплом.

— В теории это звучит красиво, Кэйко. Но проблема как раз в этом. Способен ли человеческий разум по щелчку пальцев, чисто за счет волевых усилий, искренне полюбить существо, к которому ты на протяжении пятнадцати лет не проявлял абсолютно никаких отцовских чувств? Это вообще возможно?

— Большинство женщин начинают любить своего ребёнка задолго до его появления на свет, на уровне биологии… — Кэйко сделала короткую паузу. — Но у мужчин всё устроено иначе. Отцовская любовь — это не инстинкт, это долгий, осознанный труд. Вам придётся взращивать это чувство день за днём. Просто будьте рядом. И когда она в очередной раз робко протянет вам руку — не закрывайтесь, а просто бережно сожмите её ладонь в ответ. Из этих крошечных ежедневных шагов и строится настоящая любовь.

Синья молча выслушал её слова. Этот жёсткий физик и бывший подпольный боец Роппонги вдруг почувствовал, как внутри него отпускает глухой, давящий спазм страха. Он сделал глубокий вдох и, посмотрев Кэйко в глаза, робко, смущенно протянул ей свою правую руку:

— Кэйко… Если вас не затруднит… Когда всё это безумие со льдом и полярным вирусом наконец-то закончится, могу я иногда обращаться к вам за советами по поводу дочери?

Кэйко тепло улыбнулась и уверенным, крепким движением пожала его ладонь в ответ.

— С огромным удовольствием, Синья. Можете звонить мне и обращаться за советом в любое время дня и ночи, — искренне ответила она.

Цуюки благодарно кивнул, снова перекинул ногу через сиденье и запустил стартер. На этот раз он не стал медлить — запрыгнул в седло, плавно выжал сцепление и мотоцикл медленно покатился по бетонному пандусу парковки вверх.

Перед самым выездом на залитый солнцем главный проспект Токио Синья на секунду притормозил. Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, поймал в отражении силуэт Кэйко и коротко вскинул левую руку в прощальном приветствии. Детектив, заметив этот жест, вежливо и аккуратно склонила голову, провожая его взглядом.

Синья воспринял этот поклон как финальный аккорд. Он резко, до упора выкрутил ручку газа на себя, заставив дроссельные заслонки распахнуться на максимум. Тяжёлый 1300-кубовый монстр оглушительно взревел и на запредельной, полной скорости лавиной унесся вперед, пролетая перекресток строго на зелёный сигнал светофора.

(1) Вечнозеленый тропический кустарник или небольшое дерево из семейства Мальпигиевые, чьи сочные плоды внешне очень похожи на обычную вишню.

(2) «Колумбов обмен». В Новом Свете (Америке) изначально было критически мало видов животных, пригодных для одомашнивания, в отличие от Евразии с её коровами, свиньями и лошадьми. Зато растительный мир Америки был аномально богат: 70% всех современных сельскохозяйственных культур планеты происходят оттуда (кукуруза, томаты, тыква, авокадо, перец, картофель, какао). Центральная Америка стала точкой пересечения двух волн человечества: древней миграции Homo Sapiens на восток и европейской экспансии на запад в конце XV века.

ГЛАВА 4. Вездесущность. Часть 1.

На следующий день после встречи в ресторане с Кэйко, Синья Цуюки вновь направился в резиденцию семьи Асо.

Его главной целью было получить доступ к рабочим тетрадям, которые вёл покойный Тосихиро.

Поскольку существовала огромная вероятность, что исчезновение Юкари Накадзавы напрямую связано с исследованиями в области фундаментальной медицины, которыми Тосихиро был одержим перед смертью, Синья попросил разрешения изучить эти архивы в надежде нащупать хоть какую-то зацепку. Сигэру Асо охотно согласился помочь и лично проводил его на второй этаж особняка, к запертой комнате сына.

— Прошу, чувствуйте себя как дома и ни в чём себе не отказывайте, — произнёс Сигэру, распахивая тяжёлую дверь. — После его ухода мы оставили здесь всё в первозданном виде. Ни одна вещь не покинула стен этой комнаты. Если его записи и сохранились, то только здесь. Больше им быть просто негде.

Понимая, что его присутствие может отвлечь исследователя от мыслей, старик тактично решил спуститься обратно вниз. Проводив взглядом его удаляющуюся спину, Синья сделал глубокий вдох и переступил порог.

В последний раз он переступал порог этой комнаты примерно за месяц до скоропостижной кончины Тосихиро.

Вглядываясь в очертания помещения, где в свои золотые двадцать лет он бывал бесчисленное количество раз, Синья поймал себя на странном ощущении: комната казалась намного меньше, чем в его воспоминаниях.

В студенческие годы эти просторные апартаменты площадью в добрых двадцать татами буквально подавляли его своими масштабами. Но сейчас, когда сам Синья жил в огромной отремонтированной квартире площадью за двести квадратных метров, его восприятие пространства изменилось — он попросту привык к большим площадям, и былая роскошь особняка больше не трепетала его воображение.

В этот момент его грудь внезапно сдавило от нахлынувшего острого, горько-сладкого и до боли знакомого аромата. Синья на секунду замер, мысленно пытаясь определить источник этого ментального триггера, и его осенило.

В его прошлый визит сюда, прямо здесь, рядом с ним, аккуратно прижимаясь к его плечу, стояла Юко.

Его покойная жена окончила филологический факультет того же университета и была ровесницей Тосихиро — училась всего на два курса младше самого Синьи.

Он отчётливо помнил, как Юко, едва переступив порог, в изумлении округлила глаза, уставившись на две массивные стальные опоры, намертво ввинченные тяжёлыми болтами в пол и потолок комнаты.

Между этими металлическими балками была аккуратно наварена перекладина, образуя идеальную букву «Н». Прямо по центру этой конструкции сиротливо покачивался тяжёлый кожаный боксерский мешок. На специальных крюках, выступавших из стальных опор, были аккуратно развешаны снарядные перчатки, амортизационные резиновые жгуты и широкие кожаные атлетические пояса. Повсюду на полу были небрежно разбросаны тяжёлые чугунные гантели. С одного взгляда становилось предельно ясно, что этот угол превращён в полноценный зал для жестких физических тренировок.

Спустя долгих пятнадцать лет эти покрытые чёрным лаком спортивные снаряды всё ещё сохраняли свою зловещую, давящую монументальность, и на их глянцевой поверхности не было ни единой соринки.

Перед мысленным взором Цуюки с пугающей живостью воскресла картина из прошлого. Он вспомнил, как стоял здесь перед удивлённой Юко и с гордым, хвастливым видом демонстрировал ей работу механизмов.

Ведь это именно он спроектировал этот домашний комплекс, и Тосихиро установил его, строго следуя его чертежам. Синья тогда вовсю строил из себя сурового наставника, обучавшего младшего товарища азам бокса. Он взахлеб объяснял девушке, что если сдвинуть боксерскую грушу в сторону, конструкция превращается в классический турник для подтягиваний, а если опустить фиксаторы в нижнее положение, к балкам можно намертво прикрепить скамью для жима лежа или упоры для прокачки пресса… В тот день он планировал просто устроить короткую презентацию, но в процессе так увлекся и вошёл в азарт, что тренировка превратилась в полноценный жёсткий спарринг, и Синья сам не заметил, как его тело покрылось потоками липкого пота…

Юко тогда лишь тепло и ласково улыбалась, глядя на своего безрассудного мужа, который с мальчишеским азартом хвастался перед ней своей мускулатурой. «Прямо как маленький первоклассник», — со смехом безобидно поддразнивала она его.

В памяти Синьи с новой, удушливой силой вспыхнул этот ласковый взгляд её глаз — взгляд женщины, которая видела черты юного мальчишки в мужчине, который был старше её на два года. К горлу подступил тяжёлый, горячий ком, и из глаз едва не брызнули слёзы. Чтобы подавить минутную слабость, Цуюки резко отвернулся от стальных тренажеров, заставив себя смотреть в сторону.

Всю свою сознательную жизнь Синья исповедовал жесткое правило: любые проявления сентиментальности, эмоций или душевной мягкости должны безжалостно подавляться в зародыше. И в своё время он регулярно вбивал эту доктрину в голову Тосихиро.

«Никогда не смей тонуть в этой дешевой, сопливой сентиментальности».

Сейчас он находился в комнате в абсолютном одиночестве, и никто из живых людей не смог бы увидеть его слез. Но Синья знал: пока он находится на территории Тосихиро, он обязан костью лечь, но сохранить незыблемым свой статус сурового старшего брата и наставника.

Цуюки резким движением расправил плечи, заставил лицо принять каменное выражение и, миновав узкий проход между застеленной кроватью и стальными опорами тренажеров у правой стены, решительно подошёл к окну.

Прямо перед панорамным остеклением, параллельно оконной раме, тяжело громоздился массивный рабочий стол, на котором сиротливо застыли два старых компьютера. Один из них был обычным портативным ноутбуком, а второй — мощной стационарной станцией, чей огромный жидкокристаллический монитор был закреплен на шарнирном металлическом кронштейне, позволявшем свободно вращать экран в любом направлении.

Сразу за спинкой рабочего кресла высились глухие стальные стеллажи, до отказа забитые небольшими прозрачными пластиковыми контейнерами, выстроившимися в безупречные, ровные ряды. Синья уже видел этот архив однажды при жизни друга, поэтому ему не составило труда догадаться, что скрывается за этими прозрачными стенками.

Тосихиро годами скрупулезно каталогизировал образцы: концентрированные растительные экстракты, высушенные семена, лепестки редких цветов, плоды деревьев, образцы листьев и собранная в пробирки пыльца. Всё это было педантично рассортировано по категориям и хранилось в идеальном порядке.

Слева от окна, занимая всё пространство стены вплоть до самого потолка, высилась монолитная система книжных шкафов, установленная в форме огромной буквы «П». Книги были втиснуты туда с такой плотностью, что между обложками нельзя было просунуть и лезвие ножа: тяжёлые фолианты в твёрдом переплете формировали задний ряд, а перед ними плотной шеренгой выстроились карманные издания в мягких обложках. Тематика этой библиотеки поражала воображение: труды по практической медицине, фундаментальной ботанике, молекулярной биологии, генетике, теоретической физике и высшей математике. Среди этого академического массива изредка мелькали обычные художественные романы и тома манги, но львиную долю собрания составляли массивные, привезенные из-за рубежа иностранные научные издания на английском и немецком языках.

Завершив этот беглый осмотр комнаты, Цуюки сосредоточился на главной задаче. Где именно Тосихиро мог спрятать свои рабочие тетради? По логике вещей, самым очевидным и надежным местом для хранения подобных документов были глубокие ящики его письменного стола.

Синья уверенно опустился в рабочее кресло перед компьютерами, протянул руку к правой тумбе стола и с силой потянул на себя тяжёлый нижний ящик, оснащенный бесшумными роликовыми направляющими. Он принялся методично, секция за секцией, перебирать содержимое.

Заветная цель совершенно точно находилась среди этого бумажного массива.

Синья аккуратно извлёк весь тяжёлый ящик из пазов стола, переставил его на рабочую поверхность и принялся за дотошную сортировку документов, раскладывая их по отдельным стопкам.

В общей сложности перед ним высилась гора примерно из тридцати массивных общих тетрадей. Первым делом Синья безжалостно отсеял личные дневники Тосихиро, которые тот вёл ещё со времен начальной школы, — это сразу сократило объём работы почти вдвое. Затем он отложил в сторону конспекты студенческих лекций. В итоге на столе осталась компактная стопка ровно из восьми толстых тетрадей, на обложках которых размашистым, твердым почерком друга было выведено одно-единственное слово — «VOYNICH».

На каждой из этих обложек обычным чёрным маркером были аккуратно проставлены точные даты: первая строчка фиксировала день, когда была сделана самая первая запись на этих страницах, а вторая — дату финального абзаца. Эти вехи были четко соединены между собой математическим знаком подобия «~», благодаря чему Синья мог с одного взгляда определить точные хронологические рамки работы над каждым томом.

Цуюки бережно разложил эти восемь тетрадей перед собой на столе, выстроив их в строгой хронологической последовательности.

Каждый документ представлял собой стандартную общую тетрадь формата B5. Внутри под плотной обложкой скрывались восемьдесят линованных листов — ровно сто шестьдесят страниц, сшитых прочной нитью. Объём проделанной другом работы внушал уважение: если перемножить эти цифры, в руках у Синьи оказался монументальный рукописный архив общим объемом в тысячу двести восемьдесят страниц.

Он наугад открыл один из томов посередине и принялся бегло пролистывать страницы. Почти все записи были сделаны обычной чёрной или синей шариковой ручкой. Кое-где в тексте мелькали исправления и пометки, нанесенные ярким красным карандашом — Тосихиро явно возвращался к написанному и редактировал свои выводы.

На самых первых страницах ранних томов подавляющая часть записей велась на обычном, чистом японском языке. Однако, чем дальше Синья продвигался по тексту, тем стремительнее менялся характер документа. Японские иероглифы постепенно уступали место плотным абзацам на английском, длинным цепочкам сложных химических формул, массивам цифр, математическим уравнениям, графикам статистических данных, схемам вращения Земли и причудливым геометрическим узорам, до боли напоминающим буддийские мандалы. А в тетрадях, датированных последними месяцами жизни друга, текст практически полностью исчез. Страницы были сплошняком заполнены детальными, выполненными от руки цветными иллюстрациями растений, где особое, маниакальное внимание автора было уделено анатомическому строению их корневых систем.

Синья на секунду оторвал взгляд от этих безумных чертежей, тяжело выдохнул и негромко пробормотал под нос:

— Да уж… Похоже, эти твои записи сами по себе превратились в сложнейший шифр.

Это было первое, самое искреннее впечатление от беглого знакомства с архивом.

Объём информации, аккумулированный в этих восьми тетрадях, в несколько раз превосходил весь объём оригинального текста Рукописи Войнича, которая, как известно, насчитывала всего двести сорок шесть страниц.

Синья понимал: если шаг за шагом, страница за страницей расшифровать и вчитаться в этот массив данных, перед ним во всех деталях откроется траектория ментальных поисков Тосихиро. Он сможет своими глазами увидеть те следы, которые оставил его гениальный и безумный разум на пути к бездне.

Раз весь этот текст был записан с использованием обычной латыни, японских кандзи и стандартных математических символов, его дешифровка должна была продвигаться в сотни раз быстрее и легче, чем штурм оригинального манускрипта. Синья мысленно усмехнулся и отнесся к этой задаче с лёгким пренебрежением, решив, что щелкнет этот пазл как орешек.

Однако объём страниц был колоссальным. Чтобы досконально препарировать и изучить этот архив, требовались недели непрерывной кабинетной работы.

Синья скользнул взглядом по циферблату своих часов и с удивлением обнаружил, что с того момента, как Сигэру Асо впустил его в комнату, незаметно пролетел целый час. Сидеть здесь сутками он не мог. Единственным разумным выходом было официально попросить у стариков Асо разрешения забрать эти тетради с собой, привезти их домой и спокойно заняться их детальным анализом в своём кабинете.

ГЛАВА 4. Вездесущность. Часть 2.

В тот же день ближе к вечеру в скромной однокомнатной квартире площадью около восьми татами, которую Кэйко использовала под рабочий офис, набилось сразу четыре человека.

Прямоугольный стол, прочно занимавший центр комнаты, служил здесь буквально для всего: за ним принимали редких клиентов, обедали, перекусывали по ночам, а когда нужно было разложить рабочий ноутбук для ведения расследований и составления отчетов — он мгновенно превращался в письменный стол. Словом, вещь была абсолютно универсальная.

Сейчас этот универсальный трансформер приспособили под оперативное совещание. С одного края стола плечом к плечу устроились Синья Цуюки и Кэйко, а прямо напротив них, на узком диванчике, сидели Юри и Уэхара.

Судя по всему, в таком расширенном составе эта четверка собиралась здесь впервые. С каждой минутой атмосфера в тесной комнатке становилась всё более душной, жаркой и давящей.

Справа от Цуюки и Кэйко (и, соответственно, по левую руку от Юри и Уэхары) на глухом офисном шкафчике высилась панель новенького, только что купленного пятидесятидюймового плоского телевизора. На экране в режиме беззвучного воспроизведения крутился эфир главного телеканала NHK.

На студийном заднике то и дело мелькали очертания Японского архипелага и синоптические карты. Из этого монохромного видеоряда даже без звука становилось ясно, что миловидная женщина-метеоролог во всех подробностях расписывает погоду на завтрашний день.

Судя по всему, держать телевизор постоянно включенным во время работы было давней привычкой Кэйко. Цуюки, впрочем, нисколько не отвлекался на это мерцающее и постоянно меняющееся изображение.

Роль неформального лидера и председателя собрания Кэйко сразу взяла на себя.

Для Цуюки, Юри и Уэхары эта встреча была моментом первого личного знакомства. Единственным человеком, который знал абсолютно каждого в этой комнате, оставалась сама хозяйка агентства.

После коротких вводных слов Кэйко и лаконичных самопрезентаций участников не прошло и десяти минут, как все трое — Цуюки, Юри и Уэхара — начали отчётливо понимать скрытые мотивы и внутренние цели друг друга.

Синья аккуратно разложил перед собой на столе чужие визитные карточки, сверяясь с именами, и мысленно структурировал информацию о профессиях Юри и Уэхары, а также об их степени погруженности в текущий кошмар.

Журналистка еженедельника «Шукан Олл» Юри Хадзуки вела глубокое скрытое расследование, буквально по пятам преследуя цепочку загадочных скоропостижных смертей.

После того как Кэйко прямо указала ей на пугающую вероятность: гибель Ацуси Ханаоки в токийской квартире, смерть Ютаки Абэ в офицерском общежитии Сил самообороны в Йокосуке и ликвидация целой семьи Хасимото в глухой горной деревне под Титибу вызваны древним льдом, поднятым из антарктических глубин, — профессиональный азарт девушки вспыхнул с новой силой.

Её главная задача в этой связке была предельно ясна — в нужный момент, не упустив драгоценное время, собрать все материалы в единую сенсационную статью и выдать её в печать.

Второй гость, независимый журналист Нобуюки Уэхара, был автором документального проекта, посвященного массовому суициду секты «Общины поющих трав» пятнадцатилетней давности. Тот факт, что истинные причины той трагедии до сих пор оставались покрыты завесой тайны, долгие годы не давал ему покоя и жёг изнутри, и это гнетущее чувство недосказанности, вновь пробужденное звонком и расспросами Кэйко, заставило его с новой силой загореться идеей докопаться до подлинной картины произошедшего. Сейчас он лихорадочно прощупывал почву и искал свежие зацепки, которые позволили бы ему выпустить продолжение своей документальной книги.

О целях самой Кэйко говорить не приходилось: они были очевидны. Если сектантка Юкари Накадзава действительно родила ребёнка от Тосихиро, детектив была обязана любой ценой установить местонахождение этого пятнадцатилетнего подростка.

Для Кэйко, Юри и Уэхары, преследующих свои личные выгоды, присутствие за этим столом Синьи Цуюки было невероятным, фантастическим везением.

Ведь Синья пришел на эту встречу, имея на руках сразу три козыря: официальные патологоанатомические отчеты по делу секты «Общины поющих трав», результаты сложнейшего лабораторного анализа антарктического реликтового льда и детальные данные вскрытия свежих трупов — Ацуси Ханаоки и Ютаки Абэ.

Представляя Цуюки собравшимся, Кэйко отвела ему роль главного эксперта-аналитика, обязанного дать независимую, сугубо научную и объективную оценку происходящему хаосу.

Собрание в офисе Кэйко продолжалось уже более получаса. В недрах телевизионного шкафчика беззвучный экран NHK как раз переключился на вечерний семичасовой блок новостей.

В самом начале выпуска женщина-диктор с подчеркнуто напряженным лицом зачитала сводку об обострении международной обстановки, уступив место приглашенному политологу после чего фокус вещания резко сместился на внутренние японские события. Картинка на экране мгновенно преобразилась: суровые, серые пейзажи холодной России сменились умиротворяющими, залитыми мягким весенним солнцем кадрами цветущей Японии.

Это лишенное звука видео долгое время служило для ожесточенно спорящей четверки своеобразным беззвучным фоном.

К этому моменту детальный разбор массовой гибели адептов «Общины поющих трав» был в общих чертах завершен, и на повестку дня наконец-то вынесли вопрос о «доисторическом антарктическом льде».

Цуюки медленно обвел тяжёлым взглядом лица присутствующих.

— Лабораторный анализ показал, что в реликтовом антарктическом льду, который так щедро раздал своим друзьям штурман Ютака Абэ, содержится неизвестный науке мутировавший штамм цианобактерий.

— Цианобактерии?.. — переспросила Юри.

— Вообще, цианобактерии — это самый базовый, примитивный тип микроорганизмов. Они повсюду, их миллиарды вокруг нас. В самом факте их наличия нет абсолютно ничего сенсационного. Однако, когда мы провели полное секвенирование генома этого микроба, извлеченного из глубинного льда, выяснилась странная вещь: в его структуре есть участки, практически идентичные современным видам, но общая генетическая последовательность принципиально иная. Это совершенно не тот тип, с которым привыкло иметь дело человечество.

Дело в том, что цианобактерии обладают уникальной способностью к так называемому горизонтальному переносу генов — они постоянно и очень легко обмениваются генетическим материалом между отдельными особями. Эта эволюционная фишка позволяет им мгновенно встраивать в себя чужие защитные механизмы и адаптироваться к самым жестоким, смертоносным условиям, в которых обычная жизнь мгновенно гибнет. Скорее всего, в глубокой древности этот конкретный штамм забрел в эволюционный тупик и оказался на грани вымирания, но его законсервировал глубоководный ледник. Микроб заснул в первозданном виде на миллионы лет, пока полярный ледокол не поднял его на поверхность и не доставил в современный мир…

— Где его текущая летальность составляет ровно 100%. Другими словами, эта бактерия — абсолютный, смертельный яд. - Но скажите, профессор, она способна передаваться от человека к человеку? Есть ли риск пандемии?

Было заметно, что весь интерес Юри сводится к одному-единственному вопросу: угрожает ли эта зараза лично её безопасности.

Выслушав вопрос, Цуюки не стал отвечать прямо, а резко перевел тему разговора на проблему «цветения воды».

— Вы ведь знаете, что такое «аоко»?

Кэйко среагировала мгновенно:

— Это те самые пресноводные сине-зелёные водоросли, которые тонкой зелёной пленкой затягивают стоячие озера и пруды…

— Именно. Как только температура воды повышается, в застоявшихся, лишенных нормального течения водоемах начинается взрывной рост этих микроорганизмов. Они плодятся в таких масштабах, что вся озёрная гладь превращается в густую зелёную кашу, будто присыпанную ядовитой пудрой. Самые известные примеры в наших краях — озера Касумигаура и Сагами. Так вот, природа этого явления — это как раз и есть колоссальное, неконтролируемое размножение колоний цианобактерий. Если этот растительный налёт внезапно мутирует и обретет стопроцентно смертоносную токсичность, мир столкнется с планетарной катастрофой. К счастью, до сегодняшнего дня пресноводные водоросли выделяли максимум микроцистин и подобные токсины никогда не отличались высокой поражающей способностью.

— Но подождите! Ведь те люди, которые приняли во внутрь этот антарктический лёд, сейчас мертвы! — воскликнула Юри. Судя по всему, в её сознании образ древней бактерии уже ассоциировался с чем-то неописуемо зловещим.

— Те цианобактерии, которые сегодня буквально вездесущи и живут вокруг нас, — это результат миллионов лет эволюции и миллиардов мутаций, которые в итоге сделали их полностью безвредными. Они давным-давно приспособились к экосистеме Земли и заключили взаимовыгодный симбиоз с животным миром. Но в антарктическом льду оказался заперт их первозданный, доисторический предок. Дикий тип, который кардинально отличается от всего, что живет сейчас. Это эволюционный изгой, отщепенец, застрявший вне времени. На данный момент мы знаем лишь одно: как только этот древний штамм попадает в человеческий организм, он запускает необратимую, чудовищную патологию кровеносной системы. В образцах крови Ханаоки и Абэ были обнаружены следы, очень похожие на тотальный гемолиз, полное разрушение клеток крови. Их эритроциты подверглись тотальной, беспрецедентной деструкции.

— Постойте, но ведь при вскрытии погибших членов секты «Общины поющих трав» пятнадцать лет назад тоже фиксировали аномалии эритроцитов! — подал голос Уэхара. — Правда, тогда дело замяли и списали всё на «неустановленную причину смерти».

— Дело в том, — жёстко отчеканил Цуюки, — что гемоглобин в крови сектантов, как и в крови Ханаоки и Абэ, не просто разрушился. Будет правильнее сказать, что он на химическом уровне стремительно перерождался в какое-то совершенно инородное вещество. Это аномальный, извращенный симптомокомплекс, с которым человеческая медицина ещё ни разу не сталкивалась за всю историю своего существования. Увидев подобную картину перед своими глазами, даже самый опытный судмедэксперт или гениальный патологоанатом предпочтет поскорее закрыть дело с формулировкой «причина смерти не установлена» — у него попросту опустятся руки от бессилия.

— Вы говорите, что гемоглобин превратился в некое инородное вещество, — нахмурился Уэхара. — Но что конкретно вы имеете в виду под этим словом? Что это за структура?

Обывателю, запертому в рамках размытого понятия «чужеродный агент», действительно было трудно визуализировать физическую суть этой биологической катастрофы.

Цуюки молча открыл свой рабочий блокнот и, быстро набрасывая шариковой ручкой сложные структурные химические формулы, принялся читать лекцию об анатомии кровеносной системы и биохимии крови:

— Человеческий организм состоит примерно из шестидесяти триллионов клеток. И двадцать триллионов из них — это эритроциты. Вдумайтесь: треть клеточного массива нашего тела непрерывно циркулирует по тончайшей сети капилляров и сосудов, проникая в самые глухие уголки организма.

Вся внутренняя структура эритроцита — это чистый гемоглобин, чья главная задача состоит в доставке кислорода к тканям. И вот здесь кроется главная биологическая рифма: структура гемоглобина, составляющего основу крови всех позвоночных животных, почти зеркально копирует структуру хлорофилла — пигмента, который находится внутри клеток любого зеленого растения.

В основе обеих молекул лежит так называемое пиррольное кольцо — четыре пятиугольных азотсодержащих кольца, напоминающих панцирь черепахи, которые соединены между собой в идеальную круговую макроциклическую систему. У человека эта матрица называется порфирином, у растений — хлорофиллином. Обе эти системы активируются и начинают работать только тогда, когда захватывают внутрь кольца ион металла.

Единственное фундаментальное различие между гемоглобином и хлорофиллом, имеющими практически идентичную архитектуру, заключается в типе этого центрального металла. Гемоглобин захватывает в самый центр своей структуры атом железа, в то время как хлорофилл удерживает там атом магния.

Более того, современная биология сходится во мнении, что хлоропласты внутри растительных клеток появились миллиарды лет назад именно благодаря тому, что древние предки цианобактерий проникли внутрь чужих ядерных организмов… То есть сначала они вели себя как обычные паразиты, но затем выстроили с хозяином идеальные симбиотические отношения.

Глядя на то, насколько зеркально похожи эритроциты позвоночных и растительный хлорофилл, в голову приходит лишь один логический вывод. В процессе глобальной эволюции видов хлорофилл когда-то трансформировался в красные кровяные тельца. То есть первобытным истоком всей животной крови на этой планете был растительный пигмент. Проще говоря, сок растений со временем превратился в кровь живых существ.

И лучшее лингвистическое доказательство тому — международное научное название нашего собственного вида. Латинское «Sapience» переводится как «мудрость», но его этимологический корень, базовый прародитель слова — корень «Sap» — означает не что иное, как «растительный сок». При этом в ряде древних языков тот же самый корень «Sap» использовался для обозначения «яростной красной крови». Думаете, это простое совпадение? Мне кажется, ещё со времен ледникового периода человечество на глубинном, интуитивном уровне прекрасно осознавало эту тонкую, ироничную уловку природы. Люди запечатали свой священный трепет перед растительным миром прямо в структуру языка, и этот маркер неосознанно дошел до наших дней.

Если превращение растительного сока в кровь было прямым, легитимным ходом эволюции, то в телах погибших сектантов «Общины поющих трав», как и в трупах Абэ и Ханаоки, патологоанатомы столкнулись с пугающими следами обратного процесса. Эволюция повернулась вспять. В их венах и артериях повсеместно обнаруживались изменённые эритроциты, где центральный атом железа в молекуле гемоглобина был насильно замещен магнием.

Человеческая кровь имеет ярко-красный цвет исключительно из-за окисления железа. Если заменить его на магний, она станет тёмно-зелёной. А если бы наш организм использовал медь, как это делают осьминоги или кальмары, кровь была бы прозрачно-голубой. Железо — это не просто пигмент, это фундамент нашей жизни, который связывает кислород и снабжает энергией каждую клетку тела. Процесс разрушения этой связи известен как гемолиз, но то, что центральный ион порфиринового кольца может быть физически выбит и заменен магнием — это беспрецедентный, немыслимый для современной медицины феномен.

Юри, бледнея от ужаса, едва слышно выдавила из себя вопрос:

— Но… если железо в гемоглобине массово замещается магнием, что происходит с человеком? Каковы симптомы?

— Как только гемоглобин теряет способность выполнять свою функцию, подача кислорода в ткани мгновенно прекращается. Все ключевые внутренние органы человека подвергаются стремительному ишемическому некрозу из-за тотального внутриклеточного голодания. Параллельно с этим в кровеносном русле начинается лавинообразное образование тромбов. Они мгновенно забивают коронарные артерии, питающие миокард, вызывая острейший инфаркт. Но если говорить простым языком, магистральный симптом этой патологии — мгновенная, мучительная смерть от удушья на фоне полного разрушения крови.

— Но вы же сами только что сказали, что если железо поменяется на магний, кровь станет зелёной? Получается, что… — Уэхара замолчал на полуслове, судорожно пытаясь переварить эту противоестественную картину.

— Вы абсолютно правы в своих подозрениях, — ледяным тоном подтвердил Цуюки. — При вскрытии тел адептов секты, а также трупов Ханаоки и Абэ эксперты обнаружили, что часть их крови полностью потеряла красный цвет. Она стала грязно-зелёной.

Кэйко, Юри и Уэхара одновременно вздрогнули. На их лицах проступила глубокая, нескрываемая брезгливость и омерзение.

«Зелёная планета…»

Несмотря на то, что растения являются полноценными живыми организмами, человеческое сознание привыкло воспринимать их как бездушный элемент окружающего ландшафта.

Зелёный цвет, ставший синонимом растительного мира, всегда ассоциировался в культуре с чем-то прекрасным, нежным, живым и умиротворяющим.

Но как только этот цвет переносится на биологические жидкости собственного тела, восприятие совершает резкий кульбит, уступая место первобытному, леденящему кровь ужасу. Существо, по венам которого вместо крови течет густой зелёный хлорофилл, по определению больше нельзя считать человеком.

Юри, которая из всей троицы была напугана сильнее всех, дрожащим голосом спросила:

— Пока что… пока что речь идёт всего о десятке погибших. Но если эта дрянь вырвется наружу и расползется по всей Японии… или по всему миру? Что тогда будет с нами?

— Если эта зелёная трансформация крови одновременно запустится внутри восьми миллиардов человеческих особей, населяющих планету, вид Homo Sapiens будет стерт с лица Земли в считаные мгновения, — спокойно ответил Цуюки. — Механизм нашего тотального уничтожения уже изначально вшит в нашу анатомию. Вдумайтесь: треть всех клеток нашего тела — это те самые двадцать триллионов эритроцитов, которые непрерывно бегут по сосудам. И все они исторически созданы растительным миром. Если в один прекрасный миг эта лавина эритроцитов одновременно переродится в растительный сок, человечество просто задохнется в ту же секунду.

Когда его голос затих, в комнате воцарилась гробовая, удушливая тишина. Никто не решался нарушить её.

Цуюки ровным, будничным тоном продолжил:

— Судя по тому, что в отчетах о вскрытии жертв секты «Общины поющих трав» и погибших от антарктического льда зафиксированы абсолютно идентичные аномалии — разрушение гемоглобина и позеленение крови, — мы имеем дело с одним и тем же патогеном. В случае с полярным льдом вина древней цианобактерии доказана лабораторно. Это медицинский факт.

Соответственно, мы обязаны признать: за массовой смертью сектантов пятнадцать лет назад стоял точно такой же штамм антарктической бактерии. Но вот в чем парадокс: пятнадцать лет назад этот микроб был надежно запечатан в многокилометровой толще ледника и физически не мог устроить бойню в Японии.

А прямо сейчас эта же самая бактерия сделала горное озеро Титибу Сакура-ко своим главным оплотом и вольготно распространяется там, чувствуя себя абсолютным хозяином положения, и учитывая, сколько тысячелетий этот микроб находился в состоянии анабиоза, сейчас он отыгрывает упущенное время с пугающей, лихорадочной скоростью, стремительно захватывая и пожирая всю озёрную гладь. И здесь мы упираемся в главный, фундаментальный вопрос, вокруг которого крутится вся наша загадка: где, черт возьми, прятался этот идентичный антарктический патоген целых пятнадцать лет назад, до того, как Абэ привез лёд из полярной экспедиции?

Кэйко, собиравшаяся что-то сказать, вдруг осеклась и резко повернула голову к телевизору. Её взгляд намертво прилип к беззвучно мерцающему экрану. Девушка шумно, со свистом сглотнула слюну, издала короткий, задушенный горловой звук и всем телом подалась вперед, едва не упав на тумбу.

В её глазах, прикованных к монитору, читался отчаянный, дикий страх.

Повинуясь этому резкому движению, Цуюки, Юри и Уэхара тоже невольно повернулись к экрану. Их взгляды мгновенно оказались прикованы к телевизионной картинке.

— Я… я ведь была там. Совсем недавно. Буквально несколько дней назад я стояла на этом самом месте… — мёртвыми губами прошептала Кэйко.

На экране крупным планом крутился сюжет, в котором Кэйко безошибочно узнала пейзаж, где побывала во время недавней поездки — глухое, зажатое скалами ущелье на самом южном краю горной котловины Титибу в префектуре Сайтама.

Кэйко лихорадочно нащупала на столе пульт и с силой вдавила кнопку включения звука.

В ту же секунду тишину офиса разорвал громкий голос телерепортёра.

Судя по всему, в эфире шла стандартная развлекательно-новостная рубрика «События дня», посвященная мелким региональным происшествиям. Молодая девушка-репортёр в яркой ветровке стояла на вершине холма на фоне лесистых гор и, сжимая в руке микрофон, бодро докладывала в камеру:

— Прямо сейчас мы ведем репортаж из города Титибу префектуры Сайтама! Я нахожусь на смотровой площадке у знаменитой плотины Ураяма, прямо на побережье искусственного озера Титибу Сакура-ко!

Журналистка сделала приглашающий жест рукой, указывая куда-то вниз, и оператор послушно перевел объектив на раскинувшуюся внизу водную гладь, зажатую между крутыми, почти отвесными горными склонами.

По мере того как объектив камеры давал зум в указанном направлении, панорама озера Титибу Сакура-ко заполняла собой всё пространство телеэкрана.

— Посмотрите на это! Вы только посмотрите! Вся поверхность водохранилища оказалась затянута плотным, ядовито-зелёным ковром! Местные специалисты утверждают, что мы имеем дело с беспрецедентно мощной вспышкой численности сине-зелёных водорослей!

На лице девушки, вещающей об экологическом ЧП, не было ни капли тревоги или серьёзности. Для неё это был лишь забавный, рядовой сюжет о природной аномалии, которая частенько случается в застойных, лишенных сильного течения искусственных водоемах в теплое время года.

Однако этот пейзаж нельзя было назвать обычным. Камера скользнула ещё ближе к обрыву, выдавая максимальный фокус на саму воду, и даже через призму телевизионного экрана от этой картинки веяло чем-то глубоко противоестественным и жутким. Густая, маслянистая зелёная масса покрывала воду тяжёлыми, глянцевыми разводами, формируя неровные, тошнотворные узоры. Там, где слой растительной жижи был чуть тоньше, на поверхности покачивались бесчисленные трупы дохлой рыбы, повернутые к небу белыми животами. А чуть дальше, прямо по густой, жирной зелёной корке, совершенно спокойно, не проваливаясь, расхаживали речные птицы. Зелёный налет был настолько плотным и монолитным, что без труда выдерживал вес их тел.

Было заметно, как одна из птиц попыталась было ткнуть клювом полуразложившуюся рыбину, но в последний момент испуганно отпрянула. Сработал безошибочный животный инстинкт: лесное существо на каком-то подсознательном уровне почуяло зловещую, смертоносную ауру, исходящую от этой воды. Врождённый код выживания четко приказывал птице: не смей прикасаться к этой падали.

— Профильные службы заявляют, — продолжал звенеть из динамика бодрый голос репортёрши, — что за всю историю наблюдений на озере Титибу Сакура-ко никогда не фиксировалось столь масштабного цветения воды. Обычно этим микроорганизмам, делящимся примерно раз в сутки, требуются недели, чтобы покрыть хотя бы часть водоема. Однако в данном случае бактерии умудрились полностью колонизировать и затянуть колоссальное водохранилище менее чем за несколько дней! Подобная скорость размножения является абсолютно феноменальной и пугающей. В ближайшее время эксперты проведут полный химический анализ воды на концентрацию азота и фосфатов, а также займутся исследованием самих бактерий. Мы будем следить за ходом расследования.

Как только прямое включение из Титибу завершилось, лицо журналистки исчезло с экрана, и студия мгновенно переключилась на глумливое развлекательное шоу — звуковой ряд офиса тут же наполнился дурацким смехом и веселой, динамичной музыкой.

— Слушай, Кэйко… — Цуюки медленно повернулся к девушке, его голос звучал пугающе тихо. — Мунэо Хасимото и его престарелые родители… Ведь их дом и место их гибели находились как раз на склоне прямо над этим водохранилищем? Ты ведь говорила мне это, верно?

Кэйко, не отрывая взгляда от экрана, очень медленно кивнула голосом.

— Да… Именно там. Проливные дожди, которые шли несколько дней подряд, буквально омывали трупы этой троицы. Вода смывала гниющие ткани, уходила в ручьи, а оттуда прямиком стекала в чашу озера…

— То есть, — подвел страшную черту Цуюки, — органическое содержимое трёх разлагающихся тел, смешавшись с дождевыми потоками, а далее беспрепятственно попало в экосистему Сакура-ко.

Древняя полярная бактерия полностью колонизировала трупы семьи Хасимото, напиталась деструктивным органическим субстратом и, получив мощнейший импульс, вырвалась на оперативный простор огромного водоема.

Если первопричиной этого чудовищного налета на озере действительно был антарктический штамм, то, к каким катастрофическим последствиям и жертвам приведет это экологическое ЧП в ближайшие дни, оставалось только догадываться.

Их самые худшие, безумные опасения на глазах превращались в реальность.

Шоу на экране продолжало греметь шутками, но в сознании Синьи намертво отпечаталась эта маслянистая, ядовито-зелёная озерная гладь. Она стояла перед его глазами как безмолвный приговор.

В этот самый момент там, в далеком горном ущелье, воздух наверняка был чист и неподвижен — обманчивый, удушливый покой перед началом колоссального шторма.

Синья внезапно поймал себя на непреодолимом, почти маниакальном желании немедленно сорваться с места, поехать туда и увидеть этот кошмар своими собственными глазами.

Если выжать ручку газа на полную и погнать на мотоцикле, он успеет добраться до плотины Ураяма менее чем за два часа.

ГЛАВА 4. Вездесущность. Часть 3.

Ландшафт, стремительно уходящий назад по обе стороны дороги, Синья Цуюки видел собственными глазами всего несколько дней назад. Он и подумать не мог, что судьба заставит его без малейшей паузы вновь проделать точно такой же маршрут.

Общий план поездки остался неизменным: съехать с автомагистрали Кэнъо на развязке Ирума и держать курс строго на запад по шоссе №299. Однако на этот раз принципиально иными были и средство передвижения, и состав участников. Тот путь, который в прошлый раз он преодолел в полном одиночестве за рулем арендованного автомобиля, теперь превратился в парный мотоциклетный пробег.

Прямо сейчас Кэйко уверенно держала руль четырехсот кубового байка, с которым впервые в жизни познакомилась всего пару часов назад на подземной парковке жилого комплекса Цуюки.

Он отлично помнил, как вывел девушку к бетонному боксу, где в один ряд ровно стояли четыре его личных тяжёлых мотоцикла, небрежно обвел их рукой и произнёс:

— Ну что, выбирай любой, какой на тебя смотрит.

Впрочем, реальной свободы выбора у Кэйко не было. Поскольку открытая категория её водительского удостоверения позволяла ей управлять исключительно среднегабаритной двухколёсной техникой, её выбор автоматически сузился до единственной четырёхсотки во всей коллекции Цуюки.

По сравнению с флагманским монстром Синьи объемом в целых 1300 кубических сантиметров, этот четырехцилиндровый четырехтактный двигатель с воздушным охлаждением обладал почти втрое меньшим рабочим объемом. Тем не менее, пятидесяти восьми лошадиных сил под бензобаком было более чем достаточно, чтобы заставить понервничать Кэйко, привыкшую максимум к лёгким двухсоткам.

Время от времени по левую сторону от шоссе мелькала серебристая лента реки Комагава, плотно зажатая в изумрудные тиски свежей весенней зелени. Однако Кэйко было совершенно не до созерцания живописных горных пейзажей.

Её взгляд был намертво прикован к асфальту прямо перед передним колесом. После долгого перерыва в управлении тяжёлым байком тело девушки сковал сильнейший стресс, из-за чего её плечи и спина превратились в один сплошной натянутый канат.

С тех пор как они сделали короткую техническую остановку на парковке Исикава, Цуюки гнал вперед без единой передышки, и Кэйко начала отчётливо чувствовать, как все её суставы и мышцы каменеют от монотонного напряжения.

Сам Синья, впрочем, вёл себя как идеальный ведущий. Прекрасно понимая состояние едущей сзади напарницы, он сдерживал весь табун лошадей своего монстра, держал подчеркнуто умеренную скорость и педантично выдерживал безопасную дистанцию между их машинами.

Кэйко то и дело замечала, как в зеркалах заднего вида ведущего байка регулярно мелькает короткий, оценивающий взгляд Синьи — он непрерывно контролировал траекторию её движения и положение на полосе.

Осознание того, что её тыл надежно прикрывает опытнейший, матёрый байкер, вселяло в душу глухую уверенность, сглаживая страх от этой лихорадочной ночной гонки. Однако физическая усталость в суставах уже вплотную подобралась к критической отметке.

Кэйко отчаянно хотела подать знак Цуюки, что ей жизненно необходим перерыв, но никак не могла сообразить, как именно привлечь его внимание на такой скорости.

«Может, попробовать моргнуть ему дальним светом?..»

Но едва её пальцы потянулись к переключателю на руле, как левый указатель поворота на мотоцикле Синьи весело замигал оранжевым огнем. По левую сторону от дороги показалось изящное, стильное здание, совершенно не вписывающееся в убогий ландшафт этой глухой провинциальной трассы. Прямо перед его парадным входом раскинулась просторная, залитая свежим асфальтом парковка.

Синья начал плавно сбрасывать скорость... и аккуратно вытянул левую руку наискось вниз, дублируя световой сигнал классическим байкерским жестом.

В этот миг Кэйко показалось, что их мысли соединены невидимой, тончайшей ментальной нитью. Настоящее чтение мыслей на расстоянии — её глубинное желание было угадано в самый идеальный, безупречный момент, и этот мимолетный эпизод заставил её проникнуться к Цуюки ещё более глубоким, искренним уважением.

Вся её былая семейная жизнь с бывшим мужем представляла собой полную, диаметральную противоположность этому созвучию душ. За все годы совместного проживания они не смогли найти общий язык ни в одном вопросе. Это был непрерывный, изматывающий танец взаимных недопониманий: когда мужу хотелось выбраться в ресторан, Кэйко до тошноты тянуло остаться дома; когда же она сама мечтала о выходе в свет, супруг с каменным лицом запирался в четырёх стенах. Кэйко годами мучилась над вопросом, почему этот человек с маниакальным упорством выбирает именно те варианты, которые ей противны, и вся её жизнь была соткана из подобных глухих тупиков.

Она аккуратно завела свой мотоцикл на парковку, притерев его прямо к правому борту уже застывшего байка Цуюки, лёгким движением повернула ключ в замке зажигания, заглушив ревущий мотор, сдернула с головы тяжёлый шлем и с силой встряхнула головой, подставляя влажные от пота волосы прохладному ночному воздуху.

— Подумал, что сейчас самое лучшее время для отдыха, — спокойно произнёс Синья, выразительно кивнув подбородком в сторону здания.

Строение было стилизовано под старинную японскую усадьбу «коминка»(1), а на коричневом дощатом заборе, окружавшем территорию, сиротливо покачивались грубо вытесанные деревянные таблички с лаконичными надписями: «PIZZA» и «PASTA».

До полноценного обеденного времени оставалось ещё довольно долго, но идея устроить себе ранний плотный ланч пришлась Кэйко как нельзя кстати.

Кэйко уверенно зашагала к парадному входу, опережая своего спутника.

Они выбрали уединенный столик на просторной открытой веранде, откуда как на ладони открывался вид на бегущие внизу прохладные воды реки Комагава. Массивные деревянные скамьи были лишены спинок, а тяжёлая столешница, вытесанная из цельного продольного спила столетнего дерева, источала едва уловимый, благородный аромат свежего японского кипарис-хиноки(2).

Сразу после того, как официант принял заказ на пасту, пиццу и горячий травяной чай, Цуюки без лишних предисловий перешел к жесткому разбору её водительских ошибок, устроив полноценную лекцию по технике спортивного вождения.

Синья вовсю активно жестикулировал руками, наглядно демонстрируя траектории и пытаясь вбить в голову напарницы базовые секреты безопасного и быстрого преодоления затяжных горных серпантинов.

— Когда заходишь на крутой вираж, твоя библия — это золотое правило: «Slow-in, Fast-out»(3). Запомни это раз и навсегда. Торможение и сброс передачи вниз должны быть полностью завершены ещё до точки входа в поворот. Как только байк лег на дугу — плавно, но решительно открывай ручку газа… И самое критичное — это траектория твоего собственного взгляда. За долю секунды до того, как ты завалишь мотоцикл в поворот, твоя голова должна быть повернута строго в точку выхода из него. Взгляд должен быть намертво зафиксирован там. Уясни простую вещь: мотоцикл всегда едет именно туда, куда смотрит райдер. Если на обочине валяется какой-то хлам или обломки — тебе должно быть абсолютно плевать. Не смей косить туда глазами. Стоит тебе хоть на секунду зацепиться взглядом за препятствие на обочине, тело само довернет руль, байк сорвет с траектории, вынесет на встречную полосу, и ты на полной скорости влетишь в лобовое столкновение с грузовиком. Умение ездить на высокой скорости — это и есть первый, самый главный шаг к тотальной безопасности на дороге. Только прощупав физический предел скорости, ты сможешь по-настоящему осознанно и безопасно контролировать медленную езду. В реальной жизни, кстати, всё устроено точно так же. Только тот человек, который лицом к лицу столкнулся с колоссальным жизненным кризисом и сумел полностью подчинить себе собственный страх, обретает истинную способность безопасно маневрировать по течению этой жизни.

Кэйко с мягкой, тёплой улыбкой наблюдала за Цуюки, который с головой ушёл в этот мотоциклетный разбор, дико напоминая ей в этот момент восторженного школьника-семиклассника. Дождавшись, пока в его пламенной речи наступит естественная пауза, она аккуратно перевела разговор на тему, которая по-настоящему волновала её, — на его шестнадцатилетнюю дочь, которая совсем недавно переехала к нему жить.

— Ну, а как твои дела на личном фронте? Вы с дочерью уже успели притереться друг к другу? Нашли общий язык?

— Хотелось бы мне сказать старую глупую поговорку, что «не так страшен чёрт, как его малюют», — Синья мгновенно посерьезнел, и в его голосе проступили тяжёлые нотки. — Но, если говорить начистоту, я с ней по уши увяз в проблемах.

Цуюки принялся методично перечислять те тектонические сдвиги в его привычном быту, которые спровоцировал переезд Ран из дома покойных бабушки и дедушки.

Считая своим священным долгом любой ценой компенсировать девочке все эти потерянные пятнадцать лет разлуки, Синья возвел создание идеальных условий для дочери в ранг абсолютного, непререкаемого приоритета. Он без колебаний отдал Ран под личную комнату просторный кабинет площадью в восемь татами, где сам годами писал свои научные труды. Из-за этого ему самому пришлось в спешном порядке искать и арендовать крошечную холостяцкую однушку по соседству, чтобы было где работать… Единственным светлым пятном во всей этой логистической неразберихе стало то, что после переезда новая старшая школа, в которую Ран пошла учиться с этого апреля, оказалась совсем рядом. Если раньше из дома стариков ей приходилось добираться до уроков долгих сорок минут, то теперь это расстояние сократилось до каких-то пятнадцати минут неспешной ходьбы.

Однако, как только разговор коснулся их личных психологических взаимоотношений, тон Цуюки заметно упал.

Голос Синьи стал глухим и тихим:

— Я изо всех сил пытаюсь как-то унять её боль, заглушить эту страшную тоску по покойной бабушке, которую она обожала. Но о каком-то душевном сближении или элементарном тактильном контакте нет даже речи — у нас банальный диалог не клеится. Она держится подчеркнуто холодно, отстраненно. Я же не слепой, я прекрасно вижу её скрытый умысел — Ран намеренно подгадывает время так, чтобы вообще не пересекаться со мной лицом к лицу в квартире. Меня это уже просто с ума сводит. Бывают дни, когда она сутками сидит безвылазно запершись у себя в комнате и не роняет в мой адрес ни единого слова…

Слушая этот сбивчивый, горький монолог Цуюки, Кэйко без труда могла детально визуализировать серые, удушливые декорации их совместного быта. Всё шло в строгом соответствии с её худшими прогнозами: взрослый одинокий мужчина оказался абсолютно беспомощен и раздавлен суровым кризисом подросткового возраста.

Впрочем, понять девочку тоже было можно. Даже в тех семьях, где отцы и дочери живут бок о бок с самого момента рождения, фаза пубертата неизбежно запускает режим жесткого бунта и тотального отрицания, заставляя подростка панически избегать любого контакта с родителями. Что уж говорить о ситуации, когда под одной крышей внезапно оказываются два чужих человека, разделённые колоссальной, мертвой пропастью в пятнадцать лет абсолютного вакуума… Эту ментальную дистанцию невозможно было просчитать никакой математикой.

Кэйко невольно вспомнила собственную юность. Когда ей было около четырнадцати лет, её отец, фанатично преданный своей карьере, сутками пропадал на службе и вообще не принимал участия в её жизни. Обида и глухая ярость внутри девочки копились месяцами, пока в один прекрасный день прямо на пороге прихожей Кэйко не сорвалась на дикий, ультразвуковой крик: «Да я ненавижу тебя, слышишь?! Ненавижу!» — после чего со всей силы швырнула в отца тяжёлые уличные туфли.

Её отец, имевший за плечами чёрный пояс и мастерскую степень по дзюдо, чисто на рефлексах лёгким, неуловимым движением уклонился от летящего снаряда, после чего застыл на месте в полном оцепенении. На его лице не было ни капли злости или гнева — там читалась лишь безграничная, беспомощная растерянность. Он просто физически не мог понять, что происходит с его собственным ребёнком.

Самым ценным в той истории было то, что её отец не стал отмахиваться от проблемы с формулировкой «она ненормальная» и не бросил всё на самотек. Этот безобразный скандал стал для него мощным щелчком по носу, и он начал искренне, ломая себя, пытаться понять логику и мышление нового поколения.

Кэйко решила поделиться этим личным опытом, чтобы дать Синьи конкретный, применимый на практике совет:

— Слушай, если ей пока тяжело физически видеть тебя и разговаривать вслух, почему бы вам не попробовать письменный обмен репликами? Я сама спасалась этим методом в разгар своего подросткового бунта. Когда мне было жизненно необходимо сообщить отцу что-то важное, а открывать рот не хотелось, я просто писала суть дела на клочке бумаги и оставляла на кухонном столе. Отец внимательно читал записку, писал внизу свой лаконичный ответ и клал бумажку точно на то же место.

— Ну надо же… Прямо как тетрадка для взаимных записей, в которую играют школьницы.

— Вот именно! Дневник по переписке! — Кэйко не выдержала и весело рассмеялась от этого немного старомодного, винтажного термина.

— И что в итоге? — с надеждой прищурился Цуюки. — Ваши отношения с отцом действительно нормализовались?

— Понимаешь, со временем объём того, что нам нужно было написать друг другу, разросся до таких масштабов, что нам обоим стало банально лень тратить столько бумаги и времени. В итоге мы как-то незаметно и естественно вернулись к обычному человеческому диалогу. Так что метод рабочий, проверено на себе.

— Хм. Конец истории звучит весьма оптимистично. Пожалуй, мне тоже стоит попробовать эту твою бумажную дипломатию.

— Проблемы отцов и дочерей — это вечный, самый запутанный узел в истории человечества, независимо от эпохи. Так что, если снова зайдешь в тупик — сразу маякуй, я всегда готова выслушать и помочь.

— Ловлю на слове, — Синья слегка склонил голову в знак благодарности, и в этот момент его взгляд случайно упал на циферблат наручных часов и его лицо мгновенно исказилось от удивления.

— Черт, надо же было так заговориться! Время-то сколько!

Синья резко выхватил со стола квитанцию со счетом и стремительно поднялся на ноги.

От этого придорожного ресторанчика до национальной трассы номер 140, которая разрезала центральные кварталы города Титибу строго с севера на юг, было ещё добрых двадцать пять километров извилистого пути. Добравшись до этой магистрали, им предстояло заложить крутой левый вираж на ключевом перекрестке с шоссе номер 299 — и буквально через пять километров перед ними должны были показаться колоссальные очертания плотины Ураяма и зеркало водохранилища Сакура-ко.

Быстро прикинув в уме, что дорога до эпицентра займет чуть меньше часа, Цуюки и Кэйко без лишних слов вновь оседлали свои мотоциклы.

Они припарковались на пустынном бетонном пятачке, зажатом аккурат между административным зданием управления плотины и местным краеведческим музеем, защелкнули тяжёлые шлемы на специальные карабины-держатели у сидений и первым делом направились к зданию выставочного комплекса.

Стены демонстрационного зала на втором этаже были сплошняком завешаны детальными инфографиками, картами и чертежами. Достаточно было взять на входе бесплатный буклет и сделать один короткий ознакомительный круг по залу, чтобы в общих чертах полностью уяснить для себя архитектуру и технические характеристики плотины Ураяма.

Вооружившись этим базовым массивом академических знаний, напарники покинули прохладный холл музея и зашагали прямиком к монолитному, циклопическому бетонному телу самой плотины.

Огромное ущелье, образующее глубокую, естественную букву «V», было намертво стянуто по обеим сторонам колоссальной смотровой эстакадой, парящей над бездной на высоте без малого сто пятьдесят метров. Примерно по центру этого моста, прямо в районе расположения аварийного водосброса они вплотную приблизились к левому ограждению и посмотрели вниз, на водную гладь. Перед их глазами открылся в точности тот самый пейзаж, который Кэйко видела позавчера в тревожном выпуске теленовостей.

Возможно, дело было в ослепительных, яростных лучах полуденного солнца, которые сейчас лавиной изливались из-за зенита, но ядовито-зелёный ковер цианобактерий, покрывавший озеро, казался ещё более сочным, плотным и неестественно ярким.

В телевизионном сюжете из-за неудачно выбранного оператором ракурса и хмурого освещения вода казалась тусклой, мертвой и грязной. Прямо сейчас зеркало водохранилища было заполнено примерно на шестьдесят с небольшим процентов от своего максимального проектного объёма — судя по всему, у гидроузла ещё оставался солидный запас для удержания прибывающей воды.

Вдоволь насмотревшись на этот безмолвный зелёный ковёр, Цуюки и Кэйко перешли на противоположную сторону смотровой площадки, обращённую вниз по течению реки, и замерли, разглядывая расстилающуюся под ними панораму горной котловины Титибу.

Погода стояла безупречная. Далеко за жилыми кварталами центрального Титибу в сизой дымке горизонта отчётливо угадывались вершины далекого хребта Никко. Чуть ближе, прямо у подножия гидроузла в районе Ураямагути, над ущельем изящно выгибался ярко-красный металлический железнодорожный мост, по которому в этот момент как раз медленно полз крошечный, похожий на игрушечный состав местной железной дороги Титибу. Кэйко попробовала плавно перевести взгляд от далекого горизонта к пространству прямо у себя под ногами — и в ту же секунду её тело прошила волна дикого, парализующего страха высоты, отозвавшаяся противным, липким покалыванием в бедрах и пояснице.

Крутой, почти отвесный бетонный склон плотины, уходящий от их ног далеко вниз к руслу реки, с этой высоты казался абсолютно вертикальной стеной. Как только уровень воды в озере превышает норму, створы паводкового водослива автоматически распахиваются, и гигантские потоки воды с рёвом обрушиваются со стопятидесятиметровой высоты, превращаясь в ревущую, кипящую стену ослепительно-белой пены.

В такие моменты вода не просто стекает вниз — под действием колоссального, удушающего давления миллионов тонн запертой плотиной водной массы она буквально выстреливает далеко вперед, за пределы бетонного основания. Неудивительно, что посмотреть на эти яростные, завораживающие кадры контролируемого водосброса на нижнюю смотровую площадку регулярно съезжаются толпы туристов. В Японии существует вполне оформленная и многочисленная прослойка фанатов гидротехники, гордо именующих себя «дамбо-маньяками».

Тяжёлые двери скоростного лифта, ведущего на нижний ярус у подножия плотины, располагались сразу за галереей водосброса. Напарники быстро вошли в прохладный бетонный тамбур, и Кэйко уверенно вдавила кнопку с выжженной на ней стрелкой «вниз».

Поскольку на дворе стоял разгар обычного буднего дня, на территории не было ни одной живой души. Огромная кабина лифта приняла в свои недра лишь двоих пассажиров — Кэйко и Цуюки.

Они преодолели сто пятьдесят метров вертикальной бездны в один стремительный полет. Сразу за открывшимися дверями нижнего терминала они едва не столкнулся нос к носу с немолодым мужчиной, судя по форменной одежде — штатным сотрудником администрации гидроузла. Мужчина явно собирался подняться наверх, но по его движениям не было заметно, что он куда-то сильно спешит. Цуюки мгновенно воспользовался моментом и окликнул его:

— Простите за беспокойство, уважаемый. Не могли бы вы уделить нам пару минут и ответить на несколько вопросов?

Судя по всему, отвечать на расспросы любопытных визитёров было для этого человека привычным делом. Смотритель благодушно улыбнулся, согласно кивнул и приглашающим жестом подвел их к большой настенной схеме-эксплуатации гидротехнического узла, висевшей прямо у лифтового холла.

— Первое и самое главное, что нас интересует, — это текущий режим и график сброса воды, — сформулировал задачу Цуюки.

Услышав это, сотрудник понимающе закивал голосом — этот вопрос ему с маниакальным упорством задавал буквально каждый первый турист. Наверняка он решил, что эти двое просто хотят подгадать время, чтобы сделать эффектные фотографии бурлящих потоков.

Однако Кэйко прекрасно знала: эстетическая сторона вопроса и эффектные видеокадры интересовали Синью меньше всего на свете. Главной задачей Цуюки было рассчитать точную математическую траекторию движения этой ядовито-зелёной каши, полностью покрывшей водохранилище, и составить прогноз её дальнейшей миграции по водным артериям страны.

— Регулярная работа и открытие шлюзов основного эксплуатационного водосброса производятся строго в период затяжных сезонных дождей — с первого июля по тридцатое сентября, — послушно принялся чеканить заученные инструкции смотритель. — Ровно три месяца в году. В остальное время года эти заслонки наглухо заперты и никогда не открываются.

— Хорошо, но что произойдет, если критическая ситуация наступит до этого срока? — жёстко перебил его Цуюки. — Например, если уже в следующем месяце, в июне, зарядят аномальные ливни и уровень воды в чаше озера критически превысит предельно допустимую отметку? Что тогда?

Кэйко с глухой, нарастающей тревогой вглядывалась в лицо мужчины, ожидая, что он скажет.

— В таком случае, — пожал плечами тот, — излишки воды начнут автоматически, естественным путём переливаться через верхний ярус — через аварийный паводковый водосброс. Но вы можете спать абсолютно спокойно. С момента официального ввода плотины в эксплуатацию в 1998 году чрезвычайных ситуаций такого уровня у нас не зафиксировано ни разу. Аварийный слив ни разу не активировался.

— Да, последние тридцать лет вам везло, и природа щадила этот регион, — ледяным тоном парировал Синья. — Но, если мы чисто гипотетически предположим, что на регион обрушится небывалый, выходящий за рамки любых прогнозов тропический тайфун? Что тогда?

— Ну… — мужчина заметно замялся. — Тогда вода пойдет через верх. Будет обычный сброс.

— И как вы планируете его контролировать? Есть ли способ запереть шлюзы?

— Никак. На аварийных водосбросах регулирующие затворы просто физически не предусмотрены проектом. Там нет никаких ворот.

— То есть, — подвел страшную черту Цуюки, — начнется банальный, бесконтрольный и прямой слив отходов в экосистему?

Этот короткий комментарий Синья адресовал уже непосредственно Кэйко. Девушка мгновенно, без лишних слов уловила физическую суть его математического расчета, и перед её мысленным взором с пугающей четкостью развернулся апокалиптический сценарий недалёкого будущего.

Если на префектуру обрушатся нерасчётные ливневые потоки и уровень водохранилища перешагнет критический порог, миллионы тонн воды, под завязку насыщенной смертоносным штаммом древних цианобактерий, безудержной лавиной хлынут через аварийные створы. Эта ядовитая масса напрямую пойдет по руслу речной системы Аракава, стремительно скатываясь вниз по течению через густонаселённые районы, и в конечном итоге всей своей мощью изольётся прямиком в Токийский залив… Заразив по пути весь водопровод столицы.

Едва они разделили этот безмолвный ужас на двоих, как Цуюки резко развернулся обратно к смотрителю, мгновенно сменив тон на официально-деловой:

— Послушайте, у меня к вам будет одна небольшая, но очень важная просьба.

— Я слушаю вас. Что требуется?

Синья официально представился, заявив, что является действующим научным сотрудником и исследователем, числящимся на научно-инженерном факультете крупного университета. Он пояснил, что его лаборатории жизненно необходим свежий образец этой аномальной пресноводной зелени для проведения высокоточного биохимического анализа, и попросил разрешения сделать официальный забор пробы озерной воды.

— Раз дело принимает такой научный оборот, мы без проблем выделим вам готовый образец, — охотно закивал мужчина. — Как раз сегодня утром на озере поднялся шквальный западный ветер, из-за которого мы долго не могли спустить шлюпку, но ближе к полудню всё стихло, и в самый первый послеобеденный час наши ребята как раз провели плановый забор глубоководным пробоотборником. Наша лаборатория при управлении тоже круглосуточно мониторит этот налёт, но у специалистов вашего уровня и оборудование посерьезнее, так что вы явно сможете раскопать куда больше деталей. Если обнаружите в этой воде что-то принципиально новое мы были бы очень признательны, если бы вы поделились с нами результатами ваших изысканий. Я сейчас сделаю все необходимые приготовления и распоряжения, чтобы вам на выходе без проблем выдали контейнер. На обратном пути просто заверните на центральный пост нашей администрации.

Смотритель выудил из кармана смартфон, быстро набрал номер дежурной смены управления плотины и четко продублировал инструкции, которые только что озвучил Синье.

Цуюки и Кэйко вежливо поблагодарили мужчину за содействие, миновали узкий, сырой бетонный коридор, ведущий из терминала лифта, и вышли на открытый воздух у самого подножия циклопического сооружения.

Снизу это грандиозное творение человеческих рук производило совершенно иное, глубоко подавляющее впечатление. Если на вершине плотины панорамный обзор дарил ощущение безграничной свободы, высоты и простора, то здесь, у подножия, колоссальная бетонная стена объемом в один миллион семьсот пятьдесят тысяч кубических метров буквально обрушивалась на человека всей своей чудовищной массой, заставляя грудную клетку сжиматься от удушья.

Прямо перед ними, за массивным бетонным бассейном-водобоем, предназначенным для гашения бешеной энергии падающей воды, в теле плотины отчётливо зияли два огромных дренажных отверстия разного диаметра — магистральный трубопровод и отводной патрубок.

В штатном режиме во время работы гидроэлектростанции колоссальные потоки воды под страшным давлением забираются со дна водохранилища через донные затворы, с рёвом пролетают по этим трубам и вращают тяжёлые турбины, соединенные с генераторами, выдавая на пике до пяти тысяч киловатт чистой электроэнергии.

Однако сейчас гидрогенераторы, судя по всему, были полностью остановлены, и контролируемый сброс воды осуществлялся исключительно через узкий отводной патрубок.

Из-за бешеной скорости и летящих во все стороны плотных брызг мощный водяной столб, бьющий из трубы, казался ослепительно-белым, и в этом бурлящем потоке не было заметно ни малейшего намёка на зелень. Сине-зелёные водоросли, которым для фотосинтеза жизненно необходим солнечный свет, плотным слоем концентрировались исключительно в верхних слоях водоема, практически не проникая в ледяные придонные слои воды.

— Но главный кошмар кроется вон там… — тихо произнёс Цуюки.

Повинуясь его жесту, Кэйко закинула голову вверх. Прямо над эксплуатационными шлюзами, на самой вершине бетонной стены, тяжело нависали глухие прораны аварийного водосброса.

Там не было никаких затворов или механизмов контроля. Стоит уровню воды в озере перешагнуть критическую черту — и этот ядовито-зелёный поверхностный слой, под завязку забитый смертоносными бактериями, беспрепятственно хлынет через край, устремляясь прямиком в реки столичного региона...

Кэйко мысленно прокручивала в голове сухие технические выкладки, которые они только что услышали от смотрителя, и в её душе разрастался глухой, леденящий страх перед неизбежным будущим. Она тихо озвучила этот вопрос, прекрасно понимая, что ответа на него нет ни у кого из живых: если события действительно пойдут по этому катастрофическому сценарию, останется ли у человечества хоть один шанс заблокировать эту биологическую бомбу?

(1) Коминка - это традиционный японский жилой дом, построенный полностью из дерева без единого гвоздя по старинным строительным технологиям. Как правило, к категории коминка относят постройки, которым более 50–100 лет.

(2) Кипарис-хиноки — это ценное вечнозеленое хвойное дерево семейства Кипарисовые, эндемик Японии. На родине, в Японии, оно носит название Хиноки и считается священным растением.

(3) Slow-in, Fast-out означает «плавный вход и плавный выход»

ГЛАВА 4. Вездесущность. Часть 4.

Строго следуя договоренности, они забрали герметичный пластиковый контейнер с пробой воды на центральном посту администрации плотины, после чего Цуюки и Кэйко направились выше по течению реки Ураямагава.

Асфальтовая нитка дороги, оставляя по правую руку маслянистую зелёную гладь водохранилища, стремительно уходила вглубь ущелья Ураяма, где через несколько километров превращалась в разбитую, узкую горную тропу, ведущую в сторону давно заброшенной деревни Нагури.

Миновав массивные пролеты моста Ураяма, они заложили финальный круг по периметру водохранилища. Сделать полный круг по периметру водохранилища и вернуться обратно — таков был изначальный расчет Цуюки.

Однако стоило им миновать глухой горный хутор, где всего несколько дней назад Кэйко обнаружила разлагающиеся трупы семьи Хасимото, и переехать через узкий мост, как их дальнейший путь оказался отрезан. Прямо посреди асфальтового полотна тяжело громоздились массивные заградительные барьеры с глухой, недвусмысленной надписью: «ВЪЕЗД ЗАПРЕЩЕН».

От идеи обогнуть озеро пришлось отказаться. Напарникам не оставалось ничего другого, кроме как смириться и развернуть свои мотоциклы в обратном направлении.

Они погнали назад. И когда заброшенное поселение вновь показалось впереди, на этот раз уходя по правую руку от трассы, Кэйко внезапно накрыло липкое, удушливое чувство глубокого внутреннего диссонанса.

Ещё во время самого первого, беглого проезда через эту деревню полчаса назад на подсознательном уровне у неё щелкнул какой-то тревожный триггер. Но сейчас, когда они ехали здесь во второй раз, эта ментальная тревога вспыхнула в груди с десятикратной силой.

Кэйко лихорадочно защёлкала тумблером дальнего света, посылая идущему впереди Цуюки экстренные световые сигналы к остановке.

Синья послушно сбросил скорость и прижал свой тяжёлый байк к небольшому гравийному расширению у обочины. Едва поравнявшись с ним, Кэйко заглушила мотор, сдернула шлем и тяжело опустила его прямо на бензобак.

— Что случилось? С мотоциклом проблемы? — нахмурился Цуюки, пытаясь понять причину этой внезапной паники.

— Здесь… здесь творится что-то не то, Синья, — Кэйко тяжело дышала, её лицо побледнело. — Атмосфера… Сама аура этого места полностью изменилась. Всё совсем не так, как было, когда я приехала сюда впервые.

Она говорила сбивчиво, бросая полные дикого подозрения и страха взгляды в глубь серых деревенских крыш.

— Ты хочешь сказать, что обстановка в посёлке принципиально отличается от твоего прошлого визита? Это ты имеешь в виду?

— Да я не знаю, может, это просто глупые нервы, но… Посмотри сам. Отсюда полностью, до единого вздоха, исчезли любые признаки присутствия живых людей. Словно всякая жизнь в этих стенах просто растворилась…

Человек, попавший в этот заброшенный горный угол впервые, наверняка не заметил бы ничего странного. Но для Кэйко, которая вернулась в эти декорации спустя всего пару дней, тончайшие, едва уловимые изменения в пространстве ощущались почти физически — кожа буквально горела от этого противоестественного безмолвия.

— Давай пройдемся пешком, — коротко бросил Цуюки, глуша мотор своего литрового монстра. — Раз уж мы всё равно здесь, я хочу хотя бы со стороны, своими глазами взглянуть на фасад дома этого Хасимото.

Синья уверенно шагнул с гравия на асфальт и размашистым, широким шагом направился к первым постройкам. Кэйко двинулась следом, вновь углубляясь в узкий лабиринт деревенской улочки, разрезавшей хутор строго насквозь. Тот путь, который во время своего прошлого визита она медленно и лениво преодолела за рулем арендованного автомобиля, теперь они мерили шагами.

Как бы медленно ты ни ехал на машине или мотоцикле, пешая прогулка всегда позволяет воспринять пространство гораздо глубже, впитать его скрытые тона. И сейчас, сделав всего десяток шагов по этой тихой улице, Кэйко на уровне чистых первобытных инстинктов осознала: это место больше не гостеприимно. Оно транслировало глухую, зловещую угрозу.

В прошлый её приезд на фасаде крошечной парикмахерской, притаившейся по левую сторону у самого въезда, весело крутился стандартный трехцветный цилиндр-барберпол. Он работал и сейчас — внутри стеклянной колбы яркие красные, синие и зелёные спиральные полосы мерно уходили вверх бесконечной винтовой линией. Но внутреннее наполнение салона было принципиально иным. В прошлый раз за стеклом Кэйко видела пожилого мастера: не имея клиентов, старик лениво коротал тягостное свободное время на старом диванчике, листая потрепанный свежий номер еженедельного журнала. Сейчас же кресло цирюльника было абсолютно пусто, а внутри самого помещения царила гулкая, мёртвая пустота.

Чуть дальше по улице стоял старый деревянный одноэтажный дом. В нём абсолютно все окна, до единой створки, были распахнуты настежь — сквозняк гулял по комнатам с такой силой, что здание казалось прозрачным.

Внутренности жилых комнат представали перед любым случайным прохожим как на ладони. На тумбе в гостиной вовсю работал телевизор, из раскрытого окна отчётливо доносились громкие голоса какой-то дневной передачи, но перед экраном не было никого. Ни единой живой души. Распахнуть окна в доме настежь можно только в одном случае — если хозяева находятся внутри. Но в этих комнатах не угадывалось даже намёка на человеческие силуэты.

Этот тотальный вакуум человеческого присутствия монолитом накрывал и соседнее здание, где располагалась крошечная бакалейная лавка.

В прошлый визит Кэйко прямо здесь, у входа, пожилой местный житель, низко сгорбив спину, аккуратно грузил в багажник старенького фургона тяжёлые пластиковые ящики с пивными бутылками. А прямо рядом с ним стоял сам хозяин магазина, готовый в любую секунду подсобить с погрузкой.

Сейчас в торговом зале не было ни единого покупателя. Потерялся и сам лавочник.

Как только эти живые, теплые картины из её недавнего прошлого яркой вспышкой пронеслись в сознании Кэйко, её ноги налились свинцом. Девушка резко замедлила шаг и застыла как вкопанная прямо посреди пустой пыльной дороги.

Если пройти по этой улице прямо до самого упора, в восточный глухой тупик ущелья, там будет стоять дом Хасимото. В прошлый раз Кэйко аккуратно притерла арендованную машину к небольшой пустой площадке по правую сторону от его ворот…

— Эй, Кэйко, ты чего? Что с тобой? — Цуюки резко обернулся.

Синья с глубокой тревогой вглядывался в лицо напарницы, чье тело внезапно сковала крупная, неестественная дрожь.

— Здесь… нет людей, — мёртвым голосом выговорила она.

Она озвучила истинную суть своей подсознательной тревоги одним коротким, страшным словом. И стоило Кэйко повернуть голову к Цуюки, как её взгляд наткнулся на открытый пологий склон горы, сплошь утыканный ровными рядами серых каменных столбов.

Она начала всматриваться в эти серые монументы один за другим, и фокус её зрения выхватил грубые иероглифы посмертных буддийских имен, высеченные на покрытом изумрудным мхом камне. Рядом с каждым изваянием сиротливо высились длинные, узкие деревянные поминальные дощечки-сотоба(1). Только в этот миг Кэйко осознала, что прямо перед ними раскинулось старое деревенское кладбище.

В её памяти мертвой хваткой зафиксировались и парикмахерская, и жилые дома, и бакалея по левую сторону улицы, но тот факт, что по правую руку от дороги на склоне горы находится огромное кладбище, полностью, бесследно стёрся из её воспоминаний. Это казалось невероятным, противоестественным. Почему она не запомнила его в прошлый раз? Из-за того, что сидела за рулем и смотрела только налево? Нет, бред. Для водителя в машине с правым рулем весь правый борт дороги и склон горы просматриваются в разы лучше и легче.

Это был очень старый, древний погост.

Похоже, род людской в этих краях давно иссяк и за могилами стало некому ухаживать: добрая половина памятников заросла бурьяном в человеческий рост, и у их подножий не было и следа поминальных цветов. Однако среди этого серого запустения отчётливо выделялось несколько абсолютно новых каменных надгробий, установленных буквально в последние дни. Земля вокруг этих свежих могил была идеально чистой, а сорная трава аккуратно и педантично скошена.

В этот момент Кэйко прошибло холодным потом. Её накрыло мощнейшее, удушливое чувство дежавю.

Точно такая же зловещая, мёртвая атмосфера царила тогда в заброшенном доме, где пятнадцать лет назад произошёл массовый суицид секты «Общины поющих трав».

Тогда несмотря на то, что само деревянное строение сектантов стояло полностью заброшенным и полуразрушенным, весь их сад был усыпан лепестками бешено цветущей не по сезону сакуры, а густые кроны деревьев, плотно заполнившие усадьбу, источали приторный, удушливо-свежий аромат торжествующей весны.

Цепочка ассоциаций в сознании Кэйко начала стремительно, лавинообразно перекидываться от одного воспоминания к другому.

Она никогда не видела этого вживую, но облик квартиры, в которой внезапно скончался Ацуси Ханаока, до мельчайших подробностей отпечатался в её памяти после просмотра оперативного видео, снятого ликвидаторами из службы специальной уборки трупов. В комнату офицера Ютаки Абэ в гарнизоне Йокосуки она заходила лично, когда пыталась вытянуть хоть какие-то подробности трагедии из его безутешной вдовы.

И прямо сейчас они стояли в глухом тупике этой разбитой горной дороги, у самого забора усадьбы Хасимото, в саду которого она собственными глазами откопала три разлагающихся человеческих трупа…

Едва Кэйко осознала, что в рамках этого расследования она так или иначе — лично или через экраны мониторов — побывала абсолютно в каждом помещении, где зафиксирована смерть, её сознание услужливо вызвало из памяти одно конкретное, страшное слово: Город-призрак.

Обычно поселения, из которых бесследно исчезает всякое население, называют именно так.

Но в данном случае масштаб катастрофы совершил чудовищный рывок. Локальный, запечатанный кошмар отдельных квартир, военных общежитий и частных домов внезапно прорвал дамбу, расширился до масштабов целой деревни и поглотил её без остатка… Кэйко охватил первобытный, парализующий ужас: если этот процесс не остановить прямо сейчас, по закону геометрической прогрессии эта зараза завтра же перекатится на крупные мегаполисы и сожрет Токио. Она в панике повернулась к Цуюки.

— Уезжаем отсюда. Немедленно! Я больше не останусь здесь ни одной секунды!

Она едва успела выкрикнуть это, как её сознание помутилось от резкого приступа острой анемии. Земля ушла из-под ног, Кэйко начала заваливаться набок, но Синья успел среагировать и жёстко перехватил её обмякшее тело, удерживая на ногах.

— Всё хорошо. Тихо. Мы уезжаем, — спокойно ответил он.

Поддерживая друг друга за плечи, они медленно, шаг за шагом двинулись обратно к обочине шоссе у озерной кромки, где сиротливо застыли их мотоциклы.

Цуюки аккуратно довел девушку до байка и уже собирался было пересечь дорогу, чтобы купить бутылку воды в придорожном автомате, как Кэйко замерла, завороженная жутким зрелищем. Высоко в небе, прямо над изумрудной чашей водохранилища, в каком-то безумном, экстатическом танце бешено кружили огромные стаи птиц, среди которых отчётливо угадывались силуэты крупных пернатых хищников.

Эта колоссальная воздушная лавина взялась будто ниоткуда. Птицы явно кружили над водой, высматривая легкую добычу на поверхности, но их природный, дикий код выживания чувствовал невидимую зловещую ауру. Животный страх сковывал их крылья, не позволяя опуститься к воде ни на метр.

В том, что птицы до смерти напуганы чем-то осязаемым, не было никаких сомнений.

Пытаясь разглядеть источник этого коллективного птичьего психоза, Кэйко по пояс перемахнула через металлический профиль дорожного ограждения и уставилась на береговую линию далеко внизу. В ту же секунду из её горла вырвался короткий, истошный крик.

Цуюки, застывший у торгового автомата на противоположной стороне дороги, услышал этот вопль, мгновенно развернулся и в несколько прыжков оказался рядом с Кэйко, устремив взгляд в ту же точку.

Там, где крутой лесистый склон горы уходил прямиком в маслянистую зелёную жижу водохранилища, на самой кромке воды отчётливо виднелись посторонние, инородные объекты, чья геометрия не имела ничего общего с контурами камней или кустарников. Они были разбросаны по всему побережью.

Даже с высоты в тридцать метров Синья смог безошибочно зафиксировать два факта.

Эти маркеры не оставляли пространства для иллюзий.

Во-первых, все эти разбросанные по берегу предметы имели четкие очертания человеческих тел. Во-вторых, внутри этих тел давно и бесповоротно угас последний рубеж жизни.

Даже при беглом визуальном подсчете на береговой линии отчётливо просматривалось ровно восемь трупов. При этом три тела лежали прямо на каменистом склоне ущелья, их конечности были неестественно, чудовищно вывернуты под прямыми углами, напоминая очертания буддийской свастики-мандзи (卍). В этих скрюченных, изломанных позах было столько статического напряжения, что казалось, будто мертвецы прямо сейчас, не разгибаясь, судорожно поползут вверх по склону.

Ещё два трупа из этой восьмерки лежали на животах: их верхняя часть туловища покоилась на сухой земле, в то время как таз и ноги были полностью погружены в густую, маслянистую зелёную кашу прибрежной воды. Остальные три тела застыли чуть дальше от воды, на пожухлой траве — они лежали строго на спинах, вытянувшись в струну.

И это были только те восемь покойников, которые лежали на открытом пространстве. Сколько ещё мертвых тел скрывали от глаз густые ветви прибрежных деревьев и складки горного рельефа, оставалось только догадываться.

Загадка тотального исчезновения населения из хутора разрешилась самым страшным образом.

Несчастные деревенские жители в едином порыве выскочили из своих затененных горами жилищ и сломя голову бросились вниз, к залитому яростным полуденным солнцем побережью. Они бежали навстречу свету, падали рядом друг с другом и послушно умирали в этих удушливых зелёных объятиях...

Что за неведомая, дьявольская сила заставила этих людей совершить этот безумный коллективный марш к воде?

Цуюки резко перемахнул через металлический брус дорожного ограждения, собираясь скользить по крутому склону вниз, к телам. Но Кэйко сработала на чистых рефлексах: её пальцы намертво вцепились в его запястье, удерживая на месте.

— Стой! Ты с ума сошёл?! Что ты творишь?!

— Мне нужно провести первичный осмотр тел, Кэйко, — глухо ответил он.

Его прошлая врачебная практика и суровый академический бэкграунд жгли его изнутри, требуя немедленно препарировать этот уникальный медицинский феномен. Кэйко понимала это до боли четко.

Однако её собственная интуиция сейчас кричала на ультразвуке. Безумный, панический танец пернатых хищников в небе, которые до смерти боялись опуститься к воде, был самым главным, неоспоримым природным индикатором смертельной опасности.

Этот знак природы переводился однозначно: «Назад! Не смей приближаться!»

— Не смей туда ходить, слышишь?! Нам нельзя здесь оставаться ни одной секунды! Бежим отсюда, прямо сейчас! — голос Кэйко окончательно сорвался на хриплый, удушливый шёпот.

— Да всё будет в порядке. Я не собираюсь касаться их голыми руками. Просто посмотрю со стороны на характер повреждений тканей, и всё, — спокойно ответил Цуюки.

Глядя на то, с каким абсолютным, ледяным спокойствием этот человек разглядывает гору трупов у своих ног, Кэйко на секунду показалось, что перед ней стоит существо какой-то совершенно иной, чуждой биологической расы.

— Нет, Синья! Мы уезжаем в эту же секунду! Пожалуйста, поверь моему предчувствию! Ты же сам только что говорил там, в ресторане: только тот, кто лицом к лицу столкнулся с колоссальным кризисом и сумел полностью подчинить себе собственный страх, имеет право на безопасную жизнь… Ну так докажи это! Включи свой контроль!

Кэйко вложила всю свою физическую силу в ладони, пытаясь силой вытащить тяжелое тело Цуюки обратно за ограждение трассы.

Увидев перед собой искаженное от нечеловеческого ужаса лицо напарницы, Синья наконец сдался. Он прекратил сопротивление, послушно подчинился её приказу и перешагнул обратно на безопасную внутреннюю сторону дорожного полотна.

— Хорошо. Ты права. Мы едем напрямую в центральный полицейский участок города Титибу и официально докладываем о массовой гибели людей.

Как только алгоритм дальнейших действий был утвержден, Цуюки начал двигаться со стремительной, профессиональной скоростью. Он молча натянул на голову тяжёлый шлем, рванул замок зажигания, запустив двигатель, перекинул ногу через сиденье и с пробуксовкой сорвал мотоцикл с места.

Кэйко до упора выкрутила ручку акселератора на своём руле, заставляя четырехсотку взреветь на предельных оборотах, и рванула следом, буквально растворяясь в его задних габаритных огнях.

Там, позади них, на стремительно пустеющей горной дороге, ведущей в сторону центрального Титибу, утренний шквальный западный ветер внезапно проснулся с новой силой. Мощные порывы воздуха с яростью начали подметать пустой асфальт, начисто слизывая скопившуюся на обочинах серую дорожную пыль.

Заметив в зеркалах заднего вида, как за их спинами беснуются и взмывают к небу плотные серые шлейфы пылевых бурь, Кэйко чисто на автомате продолжала наращивать скорость, вжимаясь в бензобак.

Плотный, оглушительный гул миллионов листьев и ветвей, покрывающих горные склоны до самого горизонта, слился в один монолитный, вибрирующий звуковой поток, который тяжёлой волной преследовал их по пятам. Этот бешеный лесной шорох и летящая чёрная пыль, сужаясь у них за спинами в острое, как наконечник стрелы, колючее облако, тянули к беглецам свои невидимые щупальца, пытаясь ухватиться за их куртки и спины.

Куда бы ни дотягивался взгляд, абсолютно все окрестные горы были затянуты этим непроглядным, дремучим и ядовито-зелёным ковром.

И этот бескрайний лесной массив словно глумливо, со страшной иронией хохотал вслед двум крошечным человеческим фигуркам, которые на максимальной скорости пытались удрать от неизбежного будущего.

(1) Дощечки-сотоба — это ритуальные деревянные надгробные таблички, которые устанавливаются позади или сбоку от каменных надгробий на японских буддийских кладбищах.

Они представляют собой длинные, узкие и плоские доски, покрытые вертикальными надписями тушью на японском языке и священными санскритскими знаками (сиддхам).

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 1.

Проснувшись утром в начале девятого, Синья Цуюки шел по коридору, ведущему из спальни в столовую, и столкнулся в прихожей с Ран, которая как раз обувалась.

Каждое утро ровно в начале девятого она уходила из дома в школу.

— Ну, хорошего дня, — мягко пожелал Синья.

В ответ Ран лишь безмолвно и коротко кивнула, после чего выразительно скользнула взглядом по небольшому столику у входа.

Там одиноко лежала обычная общая тетрадь.

— Понял. Я всё внимательно прочитаю.

Едва его слова сорвались с губ, как девочка стремительно развернулась на каблуках и выскочила за входную дверь, оставив отца одного.

Проводив Ран взглядом, Цуюки прошёл в гостиную, опустился на диван и открыл блокнот.

Этот дневник по переписке, который он завёл, строго следуя мудрому совету Кэйко, сегодня праздновал свой первый, памятный день обмена репликами.

Синья уже на собственном опыте успел убедиться, насколько точным и эффективным оказался этот совет, данный с тонкой женской колокольни. Написать слова оказалось психологически в разы легче и проще, чем выдавить их из себя вслух. И Ран практически мгновенно приняла эти правила игры, оставив на страницах свои первые аккуратные строчки. Ей явно хотелось о чем-то сообщить отцу.

Развернув страницу, Синья наткнулся всего на несколько коротких предложений:

«В школьном учебнике суть теоремы о факторизации расписана вот такими словами:

“Если при подстановке вместо переменной х числа а в рациональный многочлен f(x) его итоговое значение f(a) обращается в нуль, то многочлен f(x) делится без остатка на двухчлен х–а”.

Я читаю это раз за разом, но абсолютно, совершенно ничего не могу понять».

Цуюки невольно вспомнил, как Кэйко наставляла его во время их беседы:

«…И даже не думай как-то заискивать перед ней или льстить. Никаких фальшивых комплиментов и сюсюканья. Ты должен сразу затянуть её на своё собственное поле, в сферу своих максимальных знаний, и устроить там честный интеллектуальный поединок».

Ран полностью исключила из их переписки любую пустую светскую болтовню, превратив тетрадь в сугубо утилитарный инструмент для помощи в учебе. Всё пошло в идеальном соответствии со сценарием, который так детально спрогнозировала Кэйко.

Сам Синья, который ещё в средних классах школы практически полностью самостоятельно освоил весь курс высшей школьной математики, сейчас даже не мог вспомнить, в каком именно классе — в десятом или одиннадцатом — обычно проходят эту теорему.

Для самого Цуюки теорема Безу была абсолютной, непреложной банальностью, не требующей доказательств. Однако для Ран сухой язык школьного учебника, очевидно, казался абсолютно нечитаемым, зашифрованным криптографическим кодом.

Что нужно делать в таких ситуациях? Разумеется, проще всего объяснить суть на наглядном, живом примере.

Синья быстро набросал в тетради простейшие уравнения первой и второй степени с обычными цифрами, наглядно продемонстрировав, как именно на практике работает эта математическая закономерность.

«Если Ран прочитает это и сразу всё поймет — отлично. Если возникнут трудности — я просто сяду рядом и распишу всё на черновике...»

Стоило Цуюки мысленно представить картину, как они с дочерью сидят плечом к плечу за одним столом, и он увлеченно объясняет ей законы математики, как его грудь затопила волна такой чистой, пронзительной радости, какой он не испытывал ещё никогда в жизни. Это чувство принципиально отличалось от тех эмоций, которые он получал, читая лекции по квантовой физике студентам университета. Осознание того, что ты передаешь свои знания не чужим людям, а родному, кровному человеку, пробуждало в его душе мощнейшее, почти сакральное чувство отцовского долга.

Искренне надеясь, что эта бумажная переписка со временем перерастет в нормальное, живое общение с глазу на глаз, Синья решил сделать для дочери небольшой бонус и приписал внизу страницы детальное объяснение смежной темы — теоремы об остатке.

Он аккуратно закрыл их дневник и уже собирался было придвинуть к себе архивы Тосихиро, как его мозг зафиксировал поразительную ментальную рифму: ведь погибший друг, штурмуя загадки Рукописи Войнича, пытался сделать абсолютно то же самое.

Осознав, что прямое прочтение средневекового текста невозможно, Тосихиро перешел к конкретным, практическим действиям — к селекции и выведению новых биологических видов.

Черты лица его маленькой Ран и образ покойного Тосихиро удушливой чередой сменяли друг друга в его сознании. И в этот момент в его мысли, практически полностью оккупированные воспоминаниями об этих двух людях, бесцеремонно ворвался громкий, незнакомый женский голос.

Звук исходил из динамиков телевизора.

Его разум среагировал не на интонации диктора, а на конкретные географические названия, которые женщина без умолку повторяла раз за разом.

«…Водохранилище Титибу Сакура-ко, плотина Ураяма…»

Взгляд Синьи намертво прилип к экрану. Он нащупал пульт и резко прибавил громкость. В утреннем аналитическом ток-шоу полным ходом шел экстренный репортаж о чудовищной массовой смерти, произошедшей вчера в горной деревне прямо на побережье Сакура-ко.

Цуюки лихорадочно принялся щелкать каналы: абсолютно вся сетка вещания любых телекомпаний была окрашена в один-единственный траурный цвет этой новости.

С момента трагедии пролетели ровно полные сутки, и общие контуры произошедшего постепенно прояснялись, однако истинная причина гибели людей по-прежнему оставалась для экспертов абсолютной загадкой.

В телесюжете сообщалось, что декорациями для этого массового мора стал крошечный, затерянный в горах хутор, состоявший всего из сорока пяти дворов, где в общей сложности проживало около ста человек. Эти цифры идеально совпадали с теми личными впечатлениями, которые Синья вынес из их вчерашней пешей прогулки.

Глядя на обрывочные кадры вертолетной съемки, Цуюки без труда мог мысленно восстановить полную топографическую карту этого вымершего поселка.

Репортёрша, крепко сжимая в руке микрофон, взволнованно докладывала: из сорока местных жителей, которые в то злополучное утро находились дома и не уехали на учёбу или работу, двадцать семь человек скоропостижно скончались по абсолютно не установленным причинам.

При этом девятнадцать трупов из двадцати семи были обнаружены непосредственно на каменистом берегу озера Титибу Сакура-ко.

Оставшиеся тринадцать выживших жителей всё это время находились внутри своих домов. Они занимались привычными бытовыми делами и даже не подозревали, что их родной поселок за считаные часы превратился в настоящий город-призрак. Судя по всему, спастись от невидимого мора смогли исключительно те хуторяне, кто вёл замкнутый, нелюдимый образ жизни — затворники, которые сутками не выходили на улицу и сидели тише воды ниже травы.

— Как сообщают наши источники, — чеканила журналистка, — страшная правда всплыла наружу благодаря случайной паре мотоциклистов. Молодые люди, проезжая мимо, заметили нечто подозрительное и немедленно доложили в местное управление полиции.

Выслушав эти слова, Цуюки медленно опустил чашку с недопитым кофе обратно на стол и мрачно усмехнулся:

— Надо же, «случайная пара мотоциклистов»… И один из этой пары — это я.

Вчера днём, сразу после обнаружения разбросанных у воды тел, они с Кэйко пулей долетели до полицейского участка Титибу. Они во всех деталях расписали силовикам картину ЧП и отдельно, опираясь на его медицинский опыт, настоятельно рекомендовали следственной группе проводить осмотр места происшествия исключительно в тяжёлых костюмах биологической защиты, поскольку высока вероятность заражения неизвестным науке патогеном.

Синья прекрасно понимал, что творится там сейчас: обнаружение сразу двадцати семи трупов со следами насильственной или странной смерти неизбежно привело к тому, что весь периметр хутора сейчас наглухо перекрыт желтыми лентами оцепления, а в самом районе воцарился неописуемый хаос.

В прямом эфире ток-шоу было отчётливо видно, что корреспондентка боится сделать даже шаг за линию оцепления. Она лишь изредка бросала полные паники и тревоги взгляды в сторону пустых деревенских крыш, не выказывая ни малейшего желания приближаться к эпицентру.

Вместо этого журналисты переключили микрофон на чудом уцелевшего местного жителя, который в момент трагедии находился на смене в городе, и принялись настойчиво выпытывать его эмоции.

Было очевидно, что продюсеров передачи интересует не сухая фиксация объективных научных фактов, а чистая, кондовая спекуляция на чувствах человека, потерявшего в один миг всю свою семью. Цуюки с отвращением поморщился. Его разум требовал не дешёвых слез, а строгого научного анализа.

По закону, проведение судебно-медицинской экспертизы и аутопсии по всем делам о подозрительных смертях на территории префектуры Сайтама возлагалось на кафедру судебной медицины университета Б.

Синья мог с математической точностью предсказать итоговые выводы патологоанатомов. Эксперты неизбежно наткнутся на колоссальные, необъяснимые аномалии в кровеносной системе жертв.

Вскрытие покажет тотальный атипичный гемолиз, при котором разрушенный гемоглобин полностью теряет способность связывать кислород. Они зафиксируют смерть от острого удушья на фоне стремительного развития тотального цианоза внутренних органов. Но вот установить истинного виновника этой катастрофы — выделить сам штамм — они не смогут ещё очень и очень долго. Сколько времени у них уйдет на бесплодные поиски, зависело исключительно от слепой удачи.

Цуюки мысленно прокручивал в голове дальнейшие шаги государственного аппарата, пытаясь просчитать, где во всей этой схеме находится его собственное место и какова его личная роль.

Как только рапорты судмедэкспертов лягут на столы высшего руководства, а полиция официально свяжет этот мор с загадочными смертями Ацуси Ханаоки, Ютаки Абэ и семьи Хасимото, чиновники поймут, что столкнулись с беспрецедентной биологической угрозой. В недрах Министерства здравоохранения будет экстренно создан Специальный комитет по чрезвычайным ситуациям.

И костяк этой структуры гарантированно сформируют академики из Института медицинских наук Токийского университета.

Синья трезво оценивал свои шансы: для официальной науки он давно был изгоем, отщепенцем, на котором намертво выжгли позорное клеймо лжеучёного. Его никто и никогда не позовёт в этот комитет. Ему придётся действовать в абсолютном одиночестве, оставаясь за бортом официальных ведомств. Но именно там, во тьме, он обязан выполнить свой личный долг.

Цуюки знал: если он сможет в одиночку расколоть этот биологический пазл, это совершит колоссальный переворот в структуре человеческих знаний. Сама мысль о том, что он способен преодолеть эту глухую стену и подняться на новую ментальную ступень, дарила ему колоссальный заряд энергии.

Его единственным и самым мощным топливом было это неиссякаемое, фонтанирующее и почти безумное интеллектуальное любопытство.

Синья привык железной волей выжигать в себе любые проявления страха, и в умении двигаться напролом через тернии он превосходил любого из ныне живущих.

Однако эта безумная, граничащая с безрассудством черта его характера требовала жесткого контроля и внутренней узды. Один неверный шаг на этом минном поле — и платой за ошибку станет его собственная жизнь.

Он отчётливо вспомнил вчерашний день. Стоило ему на обочине шоссе у Сакура-ко перемахнуть через дорожное ограждение, чтобы спуститься к усыпанному трупами берегу, как жесткая рука Кэйко намертво перехватила его.

Эта женщина силой своих чисто женских, первобытных инстинктов и врожденного чутья мгновенно считала зловещие маркеры пространства: паническое кружение хищных птиц в небе, этот удушливый, мёртвый покой у воды. Она почувствовала смерть и пошла наперекор его воле.

«А ведь она вчера буквально вытащила меня с того света», — подумал Синья.

Если бы он тогда беспрепятственно спустился к кромке воды, неизвестно, в каких бы декорациях и в каком агрегатном состоянии он находился прямо сейчас. Цуюки впервые так остро, физически осознал всю ценность работы в паре: когда мужчина и женщина идеально компенсируют и перекрывают слабости друг друга, они становятся неуязвимы.

На его коже, казалось, всё ещё физически сохранялось это мимолетное, спасшее ему жизнь тепло рук Кэйко.

Пройди он тогда мимо её предупреждений — и его остывающее тело прямо сейчас лежало бы на каменистом берегу Сайтамы девятым по счету трупом.

Но самое страшное — если бы с ним что-то случилось, его маленькая Ран осталась бы абсолютно, круглосуточно одинокой на всем белом свете. Девочка, которая в момент рождения потеряла мать, а совсем недавно лишилась бабушки, вырастившей её, в случае гибели единственного родного отца просто пошла бы по миру...

Допустить подобный кошмар Синья не имел права — он был обязан защитить её любой ценой.

Пятнадцатилетней Ран нужно было передать ещё колоссальный, огромный массив жизненного опыта, многому её научить.

Именно это глубокое осознание отцовского долга и ответственности за воспитание нового поколения заставляло его действовать предельно взвешенно, включая режим максимальной осторожности.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 2.

Как только утренний блок аналитических новостей подошёл к концу, Цуюки резким движением выключил телевизор, поднялся с дивана в гостиной и пересел за обеденный стол в столовой. Он аккуратно выложил перед собой все рабочие тетради Тосихиро, выстроив их в массивную стопку от первого номера до восьмого.

Поскольку просторную кабинетную комнату, где он раньше писал свои научные труды, Синья без колебаний отдал под спальню дочери, этот обычный кухонный стол временно заменял ему полноценное рабочее место — пока он не подберет для себя подходящую холостяцкую однушку по соседству.

Цуюки протянул руку и открыл самую первую страницу тетради с маркировкой «№1» …

В тот день, когда Тосихиро впервые прикоснулся к этим листам и вывел на них шариковой ручкой самые первые строчки, мир был совершенно иным — с того момента пролетел без малого добрая четверть века.

Синья медленно, не торопясь, перелистывал шуршащие страницы первого тома, затем плавно перешел к тетрадям под номерами два и три. Он пытался в строгой хронологической последовательности восстановить саму эволюцию мысли покойного друга, детально прослеживая, как именно менялся его разум под действием открывающейся бездны. Цуюки изо всех сил пытался вникнуть в суть происходящего.

В тетрадях с первой по третью был подробно зафиксирован весь путь Тосихиро: от первых шагов в расшифровке Рукописи Войнича до конкретных обстоятельств, которые заставили его вплотную заняться селекцией и выведением новых сортов растений.

Быстро перелистывая третий том, Синья скользнул взглядом по середине четвертой тетради — и внезапно замер, наткнувшись на конкретную физико-математическую формулу:

ΔE = Eh – El = hν = h × C / λ

Эту формулу когда-то давным-давно Тосихиро начертал с его собственных слов — ей младшего друга обучил сам Цуюки.

Было отчётливо видно, как фрагменты научных мыслей и теорий самого Синьи были тщательно переварены разумом Тосихиро, став его абсолютным личным достоянием. Покойный друг вовсю использовал их, перекладывая на собственный уникальный язык, и подобные маркеры мелькали в самых разных местах его архива. Поскольку первоисточником этих концепций был мозг самого Цуюки, чтение продвигалось без малейшего труда. Скорость, с которой Синья поглощал текст, стремительно нарастала. Мелькали страницы пятого, шестого и седьмого томов… И перед Цуюки наконец-то во всех деталях открылся безумный алгоритм: он понял, каким именно методом Тосихиро умудрился воскресить в современном мире «Запретное древо», произраставшее в Эдемском саду десятки тысяч лет назад.

Судя по скрупулезным записям, своей самой первой технической итерацией Тосихиро выбрал обычную ботаническую прививку — разновидность классического, при котором жизнеспособная почка или черешок одного растения срезается и насильно вживляется в корневой стебель другого вида.

В оригинальной Рукописи Войнича действительно содержалось огромное количество причудливых иллюстраций, которые, судя по всему, детально описывали различные методики скрещивания и прививки растений. И слово «огромное» здесь было блёклым преуменьшением — не будет ни малейшим преувеличением заявить, что абсолютно каждый цветок на этих средневековых пергаментах так или иначе демонстрировал принцип хирургического объединения двух культур.

Найти в современном мире виды, максимально похожие на те, что были запечатлены на старинных миниатюрах, и провести процедуру скрещивания строго по средневековым инструкциям — задача, которая на первый взгляд не таила в себе никаких серьезных трудностей.

Однако на практике реальные опыты Тосихиро раз за разом оборачивались глухими тупиками.

Каждый раз, когда он пытался физически объединить ткани двух абсолютно разных деревьев, биологические процессы в них блокировались, а рост угнетался на корню, если только эти виды не состояли в теснейшем эволюционном родстве. Но даже в тех редких случаях, когда гибрид чудом приживался, он оставался бесплодным и никогда не давал плодов.

Тосихиро двигался наощупь, бесконечно повторяя этот изматывающий цикл проб и ошибок. Накапливающиеся неудачи одна за другой подтачивали его волю, и в тот самый момент, когда его дух был готов окончательно сломаться, заставив его полностью сменить вектор поисков, парню улыбнулась двойная, фантастическая удача. Первая веха — это его личное знакомство с Юкари Накадзавой, преданной адепткой секты «Общины поющих трав», которое стремительно переросло в бурный любовный роман. Вторым же подарком судьбы стал неожиданный звонок от его школьного наставника по имени Эноёси — учитель предложил своему лучшему выпускнику уникальный шанс войти в состав закрытой экспертной группы, отправляющейся для детального исследования флоры на территорию Шестого форта.

Этот искусственный артиллерийский остров, замерший прямо под пролетами Радужного моста, являлся объектом строжайшего культурного наследия и был полностью закрыт правительством Токио для любого посещения. Однако уникальная экосистема этой изолированной бетонной коробки, посреди Токийского залива годами развивавшаяся в полной автономии, давно требовала серьёзного научного анализа, и подобные экспедиции официально организовывались властями города крайне редко — буквально раз в несколько лет. В тот год официальный запрос поступил от профильного комитета Токийской городской ассамблеи, и возглавить экспертную группу по изучению флоры поручили именно Эноёси — рядовому учителю биологии старших классов, чей авторитет в научных кругах был непререкаем.

Поскольку бюджет экспедиции позволял расширить состав участников за счет привлечения сторонних профильных специалистов, интересующихся естественными науками, Эноёси вспомнил о своём любимом ученике. Он лично набрал номер Тосихиро и предложил: «Не хочешь составить мне компанию?»

Они продолжали поддерживать тесный контакт и после того, как Тосихиро окончил школу. Старый учитель прекрасно знал, что парень, поступивший на престижный медицинский факультет, сохранил неподдельный интерес не только к фундаментальной патологии, но и к теоретической ботанике, граничащей с фанатичной одержимостью.

Услышав это предложение, Тосихиро мгновенно понял, что подобный шанс выпадает раз в жизни, и с превеликим восторгом согласился войти в состав группы.

При прочтении этих строк в памяти Цуюки мгновенно всплыли черты лица старого учителя.

Ведь и Синья, и Тосихиро в своё время учились в одной и той же элитной старшей школе при университете. Цуюки тоже довелось сидеть за партами в классе Эноёси и слушать его лекции по естествознанию. Пожилой биолог относился к нему с особым теплом, и Синья до сих пор во всех подробностях помнил его лицо. Ведь именно этот человек когда-то открыл для него удивительный мир физики и заставил по-настоящему влюбиться в законы биологии.

Точная дата высадки экспертной группы на Шестой форт была педантично проставлена на полях тетради.

Это случилось ровно двадцать лет назад, душным июньским днём, в самый разгар сезона дождей. Тосихиро вклеил в тетрадь несколько оригинальных фотографий, сделанных прямо на острове, и снабдил их серией детальных карандашных набросков. Благодаря этой дотошной, почти маниакальной точности описания, в сознании Синьи с пугающей, кинематографичной четкостью начал оживать тот далёкий день.

Цуюки закрыл глаза, пытаясь силой воображения пошагово восстановить маршрут той экспедиции, в самом центре которой находились Тосихиро и старик Эноёси.

Присутствие в этих ментальных декорациях двух до боли знакомых лиц сработало как идеальный катализатор: образы мгновенно обрели осязаемую плотность, непрерывным потоком разворачиваясь перед его мысленным взором.

Эта картина обладала пугающим уровнем реализма, словно Синья сам находился там, дышал этим сырым, тяжёлым воздухом форта и видел всё собственными глазами.

Июнь, двадцать лет назад… Тяжёлый, удушливый послеполуденный зной, застывший в коротком и редком просвете между затяжными ливнями сезона Цую…

В тот день на причале марины, расположенной в самой глухой, северной оконечности Токийского залива, собралось ровно шесть человек: сам Тосихиро, учитель Эноёси, столичный чиновник по фамилии Найто, депутат городской думы Касивабара, а также капитан небольшого судна и его помощник.

Вся группа послушно поднялась на борт компактного прогулочного крузера, ошвартованного у пирса, и взяла курс на Шестой форт, до которого отсюда было, в сущности, рукой подать.

Катер мерно резал серую воду, двигаясь на юг Токийского залива и последовательно минуя пролеты четырёх массивных мостов.

И когда под килем остался последний из них, прямо по курсу из дымки тяжело проступили циклопические опоры Радужного моста. По мере того как силуэт Шестого форта вырастал перед форштевнем, заполняя собой горизонт, сердце Тосихиро начинало биться в бешеном, нетерпеливом темпе.

Он годами грезил изучением изолированной экосистемы этого каменного бастиона, но из-за жесткого государственного запрета на высадку не мог даже приблизиться к нему, буквально сгорая от глухого, изматывающего бессилия. И теперь, когда судьба предоставила ему абсолютно легальную, официальную возможность ступить на эту землю, его разум трепетал от дикого предвкушения.

Едва тяжёлый нос катера мягко притёрся к ровному прямоугольнику каменного пирса, выступающего из воды, Тосихиро на ходу сбросил легкие кроссовки, лихорадочно переобулся в высокие резиновые сапоги и первым из всей группы широким, яростным шагом ступил на неизведанную землю форта.

Этот рукотворный клочок суши, имевший форму причудливого, изломанного пятиугольника с периметром всего в пятьсот пятьдесят метров, был со всех сторон намертво окован пятиметровой стеной массивной каменной кладки. Единственная брешь в этой гранитной броне находилась у самого основания пирса — здесь стена прерывалась, образуя подобие глухих крепостных ворот, за которыми в вязкую темноту острова уходила узкая, протоптанная в земле тропа.

Медленно, с трудом вытаскивая сапоги из влажного грунта, Тосихиро непрерывно крутил головой во все стороны. Самая кромка берега у воды была сплошь затянута густыми колониями какого-то дикого зонтичного сорняка, отдаленно напоминающего сельдерей.

Вглядевшись внимательнее, он безошибочно опознал в этих зарослях лекарственный кустарник аситаба(1) — «траву завтрашнего дня». Сюда, на этот изолированный кусок бетона, когда-то очень давно случайный ветер занес одинокие семена. Они смогли зацепиться за почву и теперь демонстрировали миру первобытную, сокрушительную волю к жизни, яростно вздымая свои мясистые изумрудные листья к серому небу. Тосихиро и Эноёси, тяжело сминая сапогами эти сочные стебли, начали медленно углубляться в самое сердце острова.

Плотные кроны вековых деревьев полностью блокировали солнечный свет, из-за чего даже в разгар дня в самых глухих углах форта царил удушливый, могильный полумрак. Каждый раз, когда в этой темноте Тосихиро натыкался на очередной редкий, аномальный вид флоры, он мгновенно вскидывал тяжёлую фотокамеру, а там, где требовался детальный морфологический анализ, надолго застывал на месте, быстро занося карандашный набросок в свою рабочую тетрадь. Тяжёлый, пропитанный болотной влагой воздух буквально стоял в легких. Густые заросли вечнозелёных деревьев табуноки(2) и редких кустарников цукубанэуцуги(3), которые в черте современного душного мегаполиса не встретишь и днём с огнем, сформировали здесь причудливый, глубоко противоестественный и зловещий лесной массив. Когда резкий порыв морского бриза внезапно ударял по вершинам деревьев и над головой со всех четырёх сторон одновременно взрывался оглушительный, шуршащий гул миллионов листьев, Тосихиро на долю секунды полностью потерял пространственную ориентацию, переставая понимать, где он находится и в какую сторону нужно сделать следующий шаг. Единственным незыблемым ориентиром для него оставались стальные конструкции Радужного моста, которые изредка отчётливо проглядывали сквозь рваные просветы в кронах деревьев — эта металлическая дуга четко указывала направление на север.

Вынужденный непрерывно смотреть исключительно себе под ноги, чтобы не оступиться в хитросплетениях корней, Тосихиро чуть не влетел лицом в небольшую водную чашу диаметром около десяти метров, которая внезапно открылась прямо перед ним.

Периметр этого карманного водоема был наглухо затянут плотной шеренгой высокой болотной травы, а сама вода — густая, маслянистая и вязкая — застыла мёртвым, ядовито-зелёным зеркалом. Тосихиро вспомнил старые слухи о том, что на территории Шестого форта когда-то существовали колодцы с чистейшей питьевой водой. Ему безумно захотелось опуститься на колени, коснуться кончиком языка этой поверхности и проверить, содержится ли в ней морская соль. Но один взгляд на это неподвижное, гниющее десятилетиями болотное месиво навсегда отбил у него это желание. Сразу за кольцом болотной травы водоем плотным кольцом сжимали низкорослые, искривленные деревья. Достаточно было одного беглого взгляда, чтобы понять: морфология растений в этом конкретном радиусе кардинально отличалась от всей остальной флоры острова. Химический состав этой стоячей воды явно оказывал прямое, мутагенное воздействие на структуру растительных клеток.

Тосихиро медленно подошёл к самой кромке зелёной жижи, внимательно препарируя взглядом каждый ствол, ветку и плотное наслоение листьев, буквально сочащихся тяжёлой, липкой влагой. И в этот момент на ветке самого массивного дерева он замер, обнаружив странный плод, тяжело свисающий из-под коры.

Сначала объект показался ему гигантской сосновой шишкой или причудливым плодом тропического дерева адан(4), что растет на далеких южных островах. Но сделав ещё шаг и вплотную приблизившись к ветке, Тосихиро понял: перед его глазами висит нечто, зеркально копирующее очертания обычного спелого кукурузного початка. Из-под мясистых чашелистиков, растопыренных в стороны подобно жестким складкам гармошки, плотной, маниакальной шеренгой выпирали сотни круглых зерен грязно-жёлтого цвета.

Картина выглядела так, словно кто-то полностью очистил кукурузный початок от внешней шелухи, а затем насильно подвесил его к ветке вверх тормашками — толстым основанием стебля к небу, а заостренной вершиной строго вниз.

Но самым противоестественным и жутким во всей анатомии этого плода было другое. Из самого заостренного нижнего кончика початка выходил тонкий, эластичный полый шнур. Эта кожистая трубка тяжело свисала вертикально вниз и обрывалась у самой поверхности зелёной болотной жижи, раскрываясь крошечным отверстием, до боли напоминающим дренажный патрубок. Густой, маслянистый растительный сок, который беспрерывно аккумулировали в себе сотни жёлтых зерен, под действием силы тяжести медленно стекал по этому каналу вниз и мерно, капля за каплей, с тихим всплеском изливался прямо в чашу болотной грязи…

Тосихиро застыл на месте, не в силах оторвать взгляда от этой картины. Его зрачки расширились от дикого, первобытного шока.

В его сознании яркой вспышкой родилась сумасшедшая мысль: неужели он только что своими собственными руками отыскал то, ради чего стоило жить? Тот самый первоисточник, который он безуспешно пытался выследить долгие годы…

Грудь парня сдавило от удушливого коктейля из безумного триумфа и леденящего, священного ужаса. Сердце колотилось так, что волна острой дрожи прошила позвоночник до самых крестцов.

Ни в одном ботаническом атласе, ни в одном академическом справочнике мира не было даже упоминания о существовании подобного вида. Этот плод не имел права на существование в земной биосфере. Единственным местом на планете, где содержались детальные чертежи этого кошмара, были цветные миниатюры Рукописи Войнича…

Тосихиро обладал феноменальной, абсолютной визуальной памятью — он помнил каждую анатомическую деталь, каждый штрих и контур растений, запечатленных средневековым автором. И на нескольких страницах того манускрипта был изображен именно этот биологический объект. Он совпадает до последнего миллиметра.

Средневековая инфографика во всех деталях воспроизводила эту сцену:

«...Прямо над головами из тяжёлых кукурузных початков по тонким трубкам течет густой растительный сок. Он изливается вниз, заполняя собой глубокую впадину в земле, напоминающую каменную природную купальню, и формирует в ней стоячее зелёное озеро. И прямо внутри этого ядовитого субстрата полностью погружены тела семи абсолютно обнажённых женщин. Три из них безмолвно лежат на спинах на самом дне, а оставшиеся четыре наяды крепко держатся за руки, выстроившись в идеальный круг, и пытаются двигаться в одном направлении. И у каждой из этих семи женщин животы слегка и неестественно округлены, неся в себе явные, неоспоримые признаки зарождающейся беременности. Словно это ядовитое зелёное месиво способно запустить процесс непорочного зачатия и породить на свет какую-то совершенно новую, неведомую форму жизни...»

Разумеется, в реальности перед глазами Тосихиро не было никаких нагих дев, застывших в болотной жиже форта. Но сама морфология растения, структура его ветвей и этот кожистый дренажный мешок совпадали со средневековым чертежом один в один.

Парень до боли в кулаках не мог поверить, что прямо здесь, в самом сердце Токийского залива, посреди урбанистического ада, он лицом к лицу столкнется с ожившей страницей самого загадочного манускрипта в истории человечества. То, что современная наука веками считала плодом больного воображения безумного средневекового алхимика, существовало во плоти. Это было абсолютное озарение, божественный глас свыше. Тосихиро был свято уверен, что некая высшая сила лично за руку привела его в эту точку пространства.

Дрожащими руками он выудил из рюкзака фотоаппарат и сделал несколько быстрых снимков «толстого початка», после чего замер и чутко прислушался к звукам леса.

Учитель Эноёси и остальные члены столичной комиссии ушли далеко вперед, прочесывая противоположный край форта. Здесь, у гнилой болотной чаши, Тосихиро находился в абсолютном, звенящем одиночестве.

Едва он осознал этот факт, как в самую глубь его ушных раковин внезапно проник тихий, приторно-сладкий, обволакивающий шёпот.

Голос шел из ниоткуда. Он звучал прямо у него в голове:

«…Ну же. Сорви меня. Забери меня с собой. Попробуй меня на вкус…»

Сопротивляться этому удушливому, гипнотическому наваждению было выше его сил. Рассудок парня полностью помутился.

Тосихиро протянул руку, жёстко вцепился пальцами в мясистое основание початка и с силой рванул плод вниз. Он лихорадочно принялся обдирать с ветки все доступные зерна, поспешно запихивая их в глубокие карманы куртки. Затем он выудил из сумки герметичный пластиковый контейнер и аккуратно подставил его под кожистый патрубок, собирая в пробирку каждую каплю этого сочащегося из раны маслянистого растительного сока. Он собирался увезти эту добычу с собой. И эта оригинальная фотография, на которой Тосихиро запечатлел тот самый аномальный плод, сорванный на Шестом форте, сейчас была аккуратно вклеена прямо в середину блокнота.

Синья Цуюки низко склонился над столом, практически касаясь лицом бумажного листа, и подолгу, не мигая, всматривался в старый глянцевый снимок.

Всё было в точности так, как друг расписал в тексте: объект выглядел как массивный, раздувшийся початок кукурузы, висящий на ветке строго вертикально вверх тормашками.

Синья, возможно, и не обладал той фанатичной одержимостью, которая сожгла Тосихиро, но он тоже в своё время потратил немало недель на детальное изучение Рукописи Войнича. Поэтому ему не составило труда мгновенно вспомнить те самые средневековые миниатюры, графику которых этот снимок копировал с пугающей точностью.

Тосихиро украл этот патоген. Он ушёл с форта, унося в карманах семена и пробирку с концентрированным соком…

«Но как именно он активировал эти образцы? Что он сделал с соком и зернами дальше?...» — этот глухой вопрос тяжёлым эхом отозвался в мыслях Цуюки. Он медленно закрыл седьмую тетрадь.

На сегодня его лимит времени был полностью исчерпан. Стрелки часов неумолимо напоминали, что ему пора выдвигаться в университет и приступать к подготовке к дневной лекции.

Детальный анализ восьмого, финального тома, который венчал собой весь этот рукописный архив Тосихиро, Синье пришлось отложить на завтра.

Примерно в то же самое время, когда Цуюки вёл упорную войну с архивами друга и узнавал, как Тосихиро обнаружил на Шестом форте в Токийском заливе доисторическое растение и украл его семена вместе с соком, Кэйко сидела за рабочим столом в своём офисе. Она неотрывно смотрела на экран ноутбука, и её грудь вздымалась от робкой, но сладкой надежды — ей казалось, что она наконец-то ухватила за хвост всё время ускользающую от неё Юкари Накадзаву.

(1) Аситаба — это известное японское лекарственное и пищевое растение из семейства Зонтичные (родственник петрушки, сельдерея и моркови). В диком виде оно растет в основном на тихоокеанском побережье Японии и вулканических островах Идзу (в частности, на острове Хатидзё). Буквально аситаба переводится как «завтрашний лист» (асита — завтра, ба/ха — лист). Растение обладает невероятной скоростью регенерации: если утром срезать у него живой лист, то на этом же месте уже на следующий день начинает пробиваться новый побег.

(2) Табуноки — это мощное вечнозеленое дерево из семейства Лавровые, также оно известно на Западе как японское лавровое дерево. Из-за своих гигантских размеров (вырастает до 20–25 метров в высоту с массивным искривленным стволом и густой, тёмной кроной) табуноки часто почитается как синтоистское священное дерево «синбоку». Кора и древесина табуноки содержат огромное количество клейких веществ. Столетиями японцы высушивают кору этого дерева и перемалывают её в особый порошок — «табу-ко» (табу-пудра). Этот порошок — абсолютная основа для производства почти всех традиционных японских благовоний (ароматических палочек).

(3) Цукубанэуцуги — это изящный листопадный кустарник из семейства Жимолостные. Это дикорастущий эндемик Японии, который встречается на солнечных склонах гор и холмов.

(4) Адан — это японское название пандана кровельного, также известного как винтовая пальма. Это вечнозеленое дерево высотой от 3 до 8 метров, которое образует густые, почти непроходимые заросли вдоль побережья тропических и субтропических островов. В Японии оно является визитной карточкой южной префектуры Окинава и островов Амами.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 3.

Главной зацепкой в этой глухой миссии стала одна-единственная старая фотография.

В практике любого профессионального сыщика первое, с чего начинается розыск человека, — это четкая фиксация его индивидуальных физических параметров и анатомических особенностей. И ключевую, неоценимую роль в этом процессе всегда играет качественный снимок цели.

На любой розыскной листовке или объявлении о пропаже человека всегда красуется свежая фотография. Однако Кэйко была вынуждена вести это сложнейшее расследование, будучи полностью лишенной этого важнейшего инструмента. Дело в том, что раздобыть хоть какое-то изображение Юкари Накадзавы оказалось задачей из разряда практически невыполнимых.

В главном доме-коммуне, где некогда вели совместное хозяйство и сожительствовали лидер секты Ниимура Киёми и её семеро преданных адептов, попросту не было места для выделения каждому персональной комнаты. Все семеро женщин ютились всего в трёх помещениях: им выделили две двухместные комнаты и одну трёхместную.

Из-за этой скученности личного имущества у послушниц почти не водилось. И когда Юкари Накадзава спешно скрылась в неизвестном направлении, прихватив с собой лишь дорожную сумку с вещами первой необходимости, в её пустом углу не осталось практически ничего из личных вещей — включая семейные архивы и фотографии.

Даже независимый журналист Уэхара, который позже написал детальное расследование о трагедии, изначально трезво рассудил, что единственное фото, которое ему удастся легально опубликовать в своей книге, — это снимок самой основательницы культа (изображения рядовых сектантов были защищены жестким юридическим запретом на публикацию). Поэтому он никогда особо и не усердствовал в поисках портретов простых прихожан.

Однако сегодня утром на телефон Кэйко поступил неожиданный звонок от Уэхары. Мужчина взволнованным голосом сообщил: «Похоже, я чисто случайно наткнулся на старый снимок Юкари Накадзавы».

Как пояснил журналист, вчера он наконец-то решил сдать свой древний допотопный стационарный компьютер в специализированную фирму на утилизацию. Перед тем как отдать системный блок мастеру, он решил напоследок проверить жёсткий диск на предмет забытых ценных данных — и в глубинах архива внезапно обнаружил старый файл. Это было письмо с вложением пятнадцатилетней давности, которое ему когда-то переслала его давняя знакомая по имени Масаё.

Это не был одиночный портрет Юкари. На групповом снимке была запечатлена сама основательница культа Ниимура Киёми, окруженная плотным кольцом из семи верных соратниц.

Человек, делавший этот кадр, совершенно точно снимал верхушку секты «Общины поющих трав», и существовала огромная, железобетонная вероятность, что одна из этих семи девушек — и есть разыскиваемая Юкари.

Кэйко немедленно вывела полученный от Уэхары цифровой файл на большой монитор и принялась придирчиво, дотошно изучать его со всех сторон.

Поскольку в документальной книге Уэхары «Загадка массового суицида секты» портрет Ниимуры Киёми присутствовал на обложке, Кэйко хорошо знала её лицо в лицо. Она сразу мысленно вычеркнула лидершу из уравнения, после чего, сверяясь с короткими текстовыми пометками, которые Уэхара набросал на полях письма, безошибочно определила и отсеяла среди оставшихся семи женщин саму Масаё и вторую известную прихожанку — Мику Иноуэ.

Убрав лишние лица, детектив мгновенно сузила круг подозреваемых всего до четырёх женских фигур. И одна из этих четырёх совершенно точно была Юкари Накадзавой.

Кэйко лихорадочно попыталась вспомнить, как именно описывал внешность Юкари покойный Тосихиро — эти обрывки воспоминаний ей в своё время пересказывал Кэнсукэ.

«Фигурка у неё — просто отпад, настоящий топ, да и личиком очень мила, но в голове, честно говоря, лёгкий сквозняк и абсолютная глупость…»

Если принять эту циничную мужскую характеристику за чистую монету и сопоставить её с возрастом Юкари на момент съемки — а тогда ей было около двадцати пяти лет, — то методом исключения можно было без труда определить, кто есть кто на этой старой фотографии.

Единственным стопроцентным кандидатом оставалась молодая женщина, стоявшая на самом левом краю кадра. Все остальные участницы группы либо принципиально не подходили по возрасту, либо их внешние данные кардинально расходились с описанием Тосихиро.

«Ну что ж… И как мне теперь правильно приготовить этот исходный материал?» — негромко пробормотала Кэйко под нос.

Первым делом нужно было изолировать её фигуру от остальной группы и сделать качественное увеличение лица. Поскольку нужная ей цель стояла с самого края, хирургически отрезать её силуэт от остальных семи человек оказалось пустяковым делом. Кэйко лёгким движением кадрировала снимок, растянула лицо незнакомки на весь пятидесятидюймовый монитор и вывела файл на печать.

Она долго всматривалась в свежий бумажный лист, словно пытаясь заговорить со статичным портретом:

— Ну и где же ты сейчас?.. Скажи мне, ты вообще ещё жива? И если да, то в каком углу этой страны ты прячешься от мира? Ответь мне.

Но бумажные губы женщины на портрете оставались плотно сжатыми, не выказывая ни малейшего намёка на движение.

Внешний облик этой женщины принципиально расходился с тем блёклым, смазанным образом, который Кэйко мысленно нарисовала себе со слов Кэнсукэ. Она ожидала увидеть смазливую, глуповатую провинциальную дурнушку со стандартным лицом, но с экрана на неё смотрели глаза, полные поразительного, строгого изящества и скрытого достоинства. Её волосы имели лёгкий каштановый отлив, а безупречно правильные, точеные черты лица навели на отчетливую мысль, что в жилах этой семьи несколько поколений назад определённо текла европейская кровь.

Плотно обтянутые джинсами ноги незнакомки были длинными и невероятно стройными — в этом аспекте Тосихиро оказался абсолютно прав, её фигура действительно была безупречной.

Кэйко сохранила кадрированный цифровой портрет в рабочую базу данных и запустила профессиональную программу поиска по изображениям. Тот снимок, что откопал Уэхара, был сделан более пятнадцати лет назад. Если Юкари Накадзава сейчас жива и здорова, ей должно быть уже около сорока лет.

Разумеется, пятнадцать лет — огромный срок для человеческого лица, но современные нейросети вполне способны выудить похожую костную структуру и выдать точное совпадение. В конце концов, прогнать фото через поисковик — это минутное дело, попытка не пытка.

Она кликнула по иконке поиска, и буквально через секунду система выдала единственное стопроцентное совпадение с пометкой: «Идентичные визуальные параметры».

Кэйко невольно подалась всем телом вперед, практически вплотную приблизившись лицом к глянцевому стеклу дисплея. Хотя это не было зеркальным сходством, общая архитектоника лица и разрез глаз совпадали до мелочей. Длинные прямые волосы сменились короткой стильной стрижкой, а в уголках глаз проступила сетка мелких мимических морщин. Однако, чем дольше Кэйко всматривалась в этот свежий снимок, тем сильнее внутри неё крепла абсолютная, звенящая уверенность: это один и тот же человек. Именно так и должна была выглядеть та гордая девушка с архивного фото, если бы на её плечи лег груз пятнадцати прошедших лет. Это строгое, величественное выражение лица никуда не исчезло.

Детектив перевела курсор на ссылку и кликнула по адресу персонального сайта, на котором была размещена анкетные данные женщины, пытаясь выудить о ней максимум оперативной информации.

Имя выплыло на поверхность мгновенно.

Профессиональный псевдоним — Йока.

Настоящее имя по паспорту — Наруми Амакава.

Фамилия и имя полностью расходились с архивными данными Юкари Накадзавы, но вот её текущая сфера деятельности заставила Кэйко внутренне вздрогнуть. В цель попал самый главный маркер.

Профессия — Практикующий астролог и гадалка.

Кэйко застыла перед монитором, подперев левой рукой подбородок, и глубоко погрузилась в размышления. Вероятность того, что биологической матерью Юкари была сама основательница культа Ниимура Киёми, стремилась к абсолюту. И тот факт, что потомственная наследница лидера тоталитарной неорелигии теперь зарабатывает на жизнь профессиональным оккультизмом и предсказаниями, выглядел идеально логичным — здесь не было ни малейшего ментального противоречия. На заре своего становления секта «Община поющих трав» как раз официально промышляла платным гаданием и составлением гороскопов для наивных прихожан.

Кэйко методично скопировала абсолютно все доступные цифровые следы, связанные с деятельностью этой загадочной «Йоки», и распечатала на принтере листы с её рабочими контактами и адресами.

С этого момента виртуальный этап расследования в сети был официально завершен. Пришло время для реальной, полевой работы ногами.

Кэйко мысленно прокрутила в голове дальнейшую последовательность своих действий, пытаясь составить такую блок-схему. Физически поехать по указанному адресу, войти в кабинет к этой «Йоке» и прощупать почву, чтобы подтвердить её подлинную личность, было очень легко. Достаточно просто зайти на сайт, официально записаться на персональный сеанс предсказания — и дверь откроется. Она может зайти туда под видом обычной клиентки, заказать расклад, и в процессе непринуждённого диалога наверняка всплывут те самые маркеры, которые дадут стопроцентную гарантию, что перед ней сидит та самая Юкари.

Однако в этой идеальной схеме крылся один колоссальный, фатальный изъян. Если она заявится к ней под видом клиента и лично сядет напротив неё в кабинете, её собственное лицо будет полностью раскрыто. И если после этого возникнет экстренная необходимость установить за гадалкой круглосуточное наружное наблюдение, вести слежку силами Кэйко станет технически невозможно — объект мгновенно узнает знакомого человека на улице. Разумеется, можно было перепоручить эту грязную работу знакомым сыщикам из дружественного агентства, но это неизбежно привело бы к лишней логистической цепочке и мгновенно раздуло бы операционные расходы, сожрав весь бюджет. А любые лишние согласования — это потеря драгоценного времени.

«Итак… Какую чашу весов мне нужно выбрать прямо сейчас? Что в приоритете?»

Сверяясь с распечатанными материалами, Кэйко установила: эзотерический кабинет Йоки располагался на третьем этаже крупного торгово-развлекательного центра, построенного в паре кварталов от оживленного центрального проспекта. Судя по описанию, её рабочее место представляло собой лёгкий, изолированный фанерный бокс, притаившийся в самом глухом углу торгового зала. Часы приема гадалки заканчивались ровно за два часа до того, как сам торговый комплекс полностью закрывал свои двери для посетителей. Соответственно, если Кэйко прибудет на объект аккурат к моменту окончания её работы, незаметно выставит наружное наблюдение у входа и профессионально сядет ей на хвост, то точный адрес её фактического проживания будет у неё в кармане в этот же вечер.

А имея на руках точный адрес жилья, можно без труда переходить к следующему этапу — легальному получению официальной выписки из реестра жителей. Достаточно будет задействовать её давние связи в адвокатской конторе, подготовить нужные запросы, и тогда даже не будучи близким родственником или участником судебного процесса, раздобыть выписку из реестра жителей будет довольно просто. А как только заветная бумага окажется в руках, Кэйко сможет лично выехать в ту префектуру, где зарегистрировано постоянное родовое гнездо объекта, и сделать следующий важный шаг — официально запросить копию её семейного реестра. Это позволит окончательно сдвинуть дело с мертвой точки.

«Если сегодня ближе к вечеру я лично наведаюсь в этот торговый центр, проведу предварительную разведку местности для оценки на месте, сяду ей на хвост и вскрою фактический адрес проживания, то уже завтра в первой половине дня выписка из реестра будет у меня на руках. А если расстояние между её фактическим домом и местом постоянной прописки окажется небольшим, то, глядишь, уже к обеду я раздобуду и семейный реестр».

Её внутренний тактический выбор был очевиден: план с немедленным выставлением «наружки» позволял сэкономить кучу драгоценных сил и гарантировал гораздо более быстрый и чистый результат, нежели сомнительная игра в подставного клиента. Конечно, существовал глухой оперативный риск: если эта Йока окажется совершенно посторонней женщиной, никак не связанной с сектой, все эти юридические запросы и беготня с бумагами обернутся обычным мартышкиным трудом.

Но Кэйко верила своему чутью. В ту самую секунду, когда поисковая система выдала стопроцентное совпадение по фотографии, её сознание прошил мощный импульс: цель взята на мушку. Интуиция буквально кричала о том, что объект обнаружен. А за всю её многолетнюю сыскную практику внутренний голос подводил её в крайне редких, исключительных случаях.

Кэйко быстро распечатала на принтере подробный маршрут движения до указанного торгово-развлекательного центра и аккуратно убрала листы в сумку.

Она прибыла на место операции с солидным запасом времени — ровно за час до официального закрытия комплекса, и сразу же приступила к скрытому изучению локации. Оккультный фанерный павильон гадалки притаился на стыке двух зон: он занимал небольшой пятачок аккурат между стеллажами крупного книжного магазина и глухой стеной лестничного холла.

Кэйко невозмутимо подошла к одной из книжных полок, сняла со стеллажа первый попавшийся под руку томик, делая вид, будто увлеченно перелистывает страницы, и далее принялась через плечо внимательно сканировать пространство у лестничных пролетов.

Тяжёлая фанерная перегородка павильона была броско украшена яркими рисунками фантастических созвездий и пестрыми бутонами тропических цветов. Над входом гордо высилась вывеска с названием салона: «Духовный салон Йоки». Чуть ниже шел подробный перечень оккультных услуг: «Помощь в обретении любви», «Ритуалы на замужество», «Прогнозы на карьеру и бизнес», а также перечислялись используемые методики работы — «Западная классическая астрология», «Расклады на картах Таро», «Древнекитайское прорицание по Столпам Судьбы» и «Спиритические сеансы ясновидения».

Базовый прейскурант салона выглядел вполне стандартно: пятнадцатиминутный экспресс-анализ обходился клиенту в три тысячи иен, а полноценная получасовая сессия стоила ровно пять тысяч. Сам бокс был собран по принципу строжайшего пространственного минимализма — внутри едва хватало места для небольшого стола, по обе стороны которого могли поместиться лишь сама гадалка и один-единственный посетитель.

Сместившись на пару метров в сторону и осторожно заглянув в приоткрытый зев дверного проема, Кэйко смогла разглядеть со спины фигуру клиентки — молодой женщины, сидевшей на стуле. Сама Йока была надежно скрыта от её глаз высокой декоративной ширмой, так что с этой позиции детектив могла фиксировать лишь её кисти рук, неподвижно лежащие на столешнице.

Йока без умолку что-то объясняла посетителю, её рука с бешеной скоростью строчила какие-то карандашные пометки прямо в рабочем блокноте, но плотный гул торгового центра полностью глушил её интонации, не позволяя звукам долететь до Кэйко. Сидящая напротив неё женщина буквально ловила каждое слово, панически боясь упустить хоть одну деталь, и непрерывно, в бешеном темпе понимающе кивала головой в такт речи гадалки.

Кэйко аккуратно вернула книгу на полку, неторопливым шагом пересекла коридор мимо павильона и, выудив на ходу смартфон, сделала один быстрый, четкий снимок общего плана локации. После чего, не задерживаясь, направилась в сторону общественного туалета, расположенного прямо за лифтовым холлом, чтобы переждать оставшееся время.

Даже после того, как Кэйко максимально растянула время на посещение уборной, до официального закрытия торгового центра оставалось ещё добрых сорок минут. Продолжать мозолить глаза охране, недвижно застыв у книжных полок, было верхом непрофессионализма. Окинув быстрым взглядом этаж в поисках надёжного укрытия, Кэйко обнаружила спасительную вывеску сетевой кофейни, расположившейся аккурат по соседству с огромным магазином модной одежды. Если занять стратегическую позицию за барной стойкой прямо у панорамного остекления, можно было совершенно легально пить горячий кофе и вести непрерывное, качественное визуальное наблюдение за выходом из павильона Йоки.

Ровно за двадцать минут до финального закрытия комплекса замученная клиентка наконец-то покинула фанерные стены салона и направилась к эскалатору. Больше к гадалке никто не заходил.

Кэйко тут же покинула кофейню, на ходу подтягивая ремешок сумки и приводя себя в состояние полной оперативной готовности.

Когда до закрытия оставалось ровно десять минут, внутреннее освещение в павильоне Йоки разом погасло, и из дверей бокса наперерез Кэйко вышла стройная женщина. Это была она.

Детектив максимально естественным, ленивым движением пристроилась к ней в хвост, технично выдерживая дистанцию и запуская процесс наружного наблюдения.

Первой транзитной точкой на маршруте Йоки стал вестибюль станции пригородной частной железной дороги, расположенный прямо на втором ярусе торгово-развлекательного комплекса.

Кэйко плавно миновала автоматические створы турникетов и спустилась вслед за объектом на открытый перрон, заняв позицию чуть наискось позади неё. Чтобы гарантированно успеть заскочить в тот же самый вагон поезда, дистанцию нельзя было растягивать слишком сильно. Удерживая этот идеальный баланс расстояния, Кэйко принялась скрупулезно препарировать облик Йоки, пытаясь сквозь элементы гардероба считать её подлинные антропометрические и анатомические характеристики.

На женщине был надет вполне заурядный, скромный комплект: лёгкий синий летний джемпер в паре с лаконичной тёмно-синей юбкой, и этот подчеркнуто будничный наряд делал её образ до крайности банальным.

Если бы Кэйко попыталась угадать её род деятельности сугубо по элементам одежды, она бы безошибочно констатировала: перед ней стоит обычный школьный учитель или вузовский преподаватель, но уж точно не профессиональный оккультист. Серьёзные, авторитетные столичные гадалки в большинстве своём обожали напускать на себя мистический флер, облачаясь в безразмерные, кричащие парчовые платья-балахоны, и с ног до головы обвешивали шею и запястья массивными, звенящими четками, амулетами и тяжёлой бижутерией. И к тому же, в силу специфического образа жизни, почти все они отличались весьма тучной, грузной комплекцией.

Йока же была соткана из совершенно иного теста. Её рост едва превышал сто шестьдесят сантиметров, а безупречные, гармоничные пропорции тела и точеный силуэт словно застыли во времени, ничуть не изменившись со времен её далёкой юности.

И её одежда, и её безупречная фигура абсолютно не вязались со стереотипным образом рыночной прорицательницы.

«Неужели её просто натаскали на ускоренных курсах?..» — подумала Кэйко.

В крупных коммерческих синдикатах, превративших эзотерику в потоковый сетевой бизнес, этот конвейер был поставлен на поток: нанимались обычные безработные женщины, пропускались через систему экспресс-подготовки, после чего новоиспеченных «сотрудниц» пачками командировали по контракту в мелкие фанерные точки по всей стране. Похоже, Йока была не независимым мастером с личной клиентурой, а обычной рядовой наемницей, работающей за процент от чека.

Педантично зафиксировав в памяти все ключевые визуальные и анатомические маркеры цели, Кэйко перевела фокус внимания на её ноги.

Она успела детально просчитать и проанализировать специфические дефекты и индивидуальные особенности её походки за то время, пока они шли от дверей павильона до платформы вокзала. Биомеханика человеческого шага уникальна для каждого живого существа, и мгновенная фиксация этих микродвижений — это базовая азбука для любого топ-филера. В ситуациях, когда объект растворяется в толпе, будучи одетым в безликую серую массу одежды вроде стандартного офисного костюма, именно уникальная пластика шага служит идеальным, безошибочным маяком для слежки.

Зафиксировав все эти важнейшие антропометрические данные, Кэйко, застывшая в паре метров наискось позади объекта, попыталась мысленно заглянуть под эту внешнюю оболочку — в область её психологического портрета.

Разумеется, прочитать чужие мысли на расстоянии невозможно. Однако у любого человека, прожившего тяжёлую, изломанную жизнь, вся его личная трагедия и шлейф прошлого невидимой, осязаемой аурой буквально сочатся сквозь поры тела, формируя уникальный ментальный отпечаток.

Юкари Накадзава, независимо от того, остался ли её ребёнок жив, совершенно точно перенесла тяжелейшую беременность в возрасте около двадцати пяти лет. Именно в те недели в коттедже секты «Общины поющих трав» грянул этот кошмарный массовый мор, и она, оказавшись единственной выжившей в той бойне, была вынуждена спешно раствориться в темноте, оборвав все связи с миром… Каковы были истинные мотивы её побега? И в каких декорациях она влачила своё существование все эти долгие годы? Кэйко мысленно уносилась в эту мертвую, удушливую пропасть длиной в пятнадцать лет абсолютного вакуума.

Текущий возраст Йоки крутился в районе сорока одного – сорока двух лет. По сути, они были ровесницами — самой Кэйко недавно исполнилось тридцать девять. И если Йока тогда действительно успешно выносила и родила младенца от Тосихиро, то её сыну или дочери сейчас должно было исполниться приблизительно пятнадцать лет.

Кэйко невольно попробовала мысленно сопоставить свой личный образ жизни, связанный с круглосуточным воспитанием семилетней дочери, с силуэтом стоящей впереди женщины. Она по себе знала, каким адским, изматывающим трудом является воспитание ребёнка в одиночку, пусть даже ей самой периодически помогала пожилая мать.

И едва Кэйко взглянула на Йоку под этим специфическим углом, как её грудь сдавила волна дурного, липкого предчувствия. На уровне чистых рефлексов детектив поняла: от этой женщины абсолютно не исходило того специфического, едва уловимого шлейфа, который всегда отличает мать, в одиночку поднявшую на ноги ребёнка.

Чтобы максимально развить в себе это специфическое сыскное чутьё, Кэйко годами использовала собственную, уникальную систему ментальных тренировок.

Например, находясь в толпе, она выбирала взглядом совершенно незнакомую женщину и пыталась, опираясь исключительно на едва заметные маркеры её пластики, мимики и поведения, безошибочно считать информацию: замужем ли та (игнорируя наличие кольца на пальце), есть ли у неё дети, и если да — то какого они пола.

За долгие годы этих полевых экспериментов количество её точных попаданий стало колоссально превышать число ошибок. Кэйко трезво оценивала свои аналитические способности, прекрасно зная, что её средний коэффициент точности стабильно держится на уровне твердых восьмидесяти процентов.

И сейчас, когда она включила этот внутренний поисковый алгоритм на полную мощность, сканируя ауру Йоки, её мозг выдал однозначный, безжалостный вердикт: перед ней стоит стопроцентно бездетная, одинокая женщина, никогда в жизни не знавшая, что такое материнство.

Главным и самым неоспоримым маркером были её волосы. Они были слишком ухоженными, чистыми и безупречно уложенными.

Любая мать-одиночка, вынужденная ежедневно тащить на себе двойной ад из изматывающей работы и круглосуточной заботы о ребёнке, неизбежно включает режим жёсткой экономии сил, при котором на глубокий уход за собственной внешностью не остаётся ни единой секунды. Эти женщины годами живут в перманентном цейтноте, они буквально «ходят с растрепанными волосами», и следы этой вечной, выматывающей гонки со временем навсегда въедаются в их облик. У Йоки же прическа была безупречной.

Если её интуиция не врёт, расследование заходило в глухой, катастрофический тупик. Это означало, что финальные поиски внука, за которые чета Асо пообещала ей колоссальный гонорар, обернутся полным нулем, а сама она останется без гроша в кармане… Однако... ...даже если её интуиция права на сто процентов, детективный протокол требовал железных, осязаемых подтверждений. Без сбора объективной, задокументированной доказательной базы её работа не может считаться официально завершенной.

«Господи, пусть в этот единственный раз мое хваленое чутьё окажется пустым куском дерьма…» — мысленно взмолилась Кэйко, страстно желая ошибиться.

В этот момент к платформе с тяжёлым гулом наконец-то подкатил пригородный состав, двигавшийся в сторону окраин префектуры. Кэйко плавно скользнула в те же раздвижные двери вслед за Йокой и тихо прислонилась спиной к закрывшейся створке вагона, стараясь не пересекаться с ней взглядом.

Объект покинула вагон ровно на четвертой по счету станции.

Кэйко бесшумно следовала за ней. Сначала Йока завернула в крупный супермаркет, пристроившийся прямо к вокзальному терминалу, чтобы купить продуктов. Детектив терпеливо дождалась её на улице у единственного выхода из торгового зала и, как только женщина показалась на крыльце с пакетом, вновь плотно села ей на хвост.

Они миновали центральный привокзальный проспект и углубились в тихий, сонный лабиринт узких улочек спального квартала. Кэйко шла сзади, не отрывая взгляда от её спины, и на ходу просчитывала финальную фазу операции.

Судя по характеру застройки, Йока явно жила не в частном особняке, её целью был обычный многоквартирный дом или блочный жилой комплекс. Если на входе в подъезд окажется современный электронный замок с домофоном, Кэйко придётся играть в опасную игру — караулить момент, когда двери откроются, и проскальзывать внутрь вместе с ней.

Но её опасения были напрасными. Йока уверенно свернула к подъезду старой четырехэтажной панельной многоэтажки, стоявшей по правую сторону улицы. Кэйко слегка прибавила шаг, сокращая дистанцию.

К её величайшему облегчению, никакого кодового замка на дверях не оказалось. Вход был свободным. Прямо по центру вестибюля располагалось застекленное окошко дежурного смотрителя, а по левую руку от него уходила ниша к лифтовой шахте. Справа же от входа, аккурат в торцевой стене, монтировался массивный стальной блок индивидуальных абонентских ящиков. Всё шло в строгом соответствии с её расчетами: Йока первым делом направилась прямиком к почтовым секциям.

Кэйко быстрым шагом миновала лифтовую зону, сделав вид, будто идёт в глубь коридора первого этажа, застыла в густой тени за углом несущей стены и замерла, осторожно наблюдая за действиями цели через узкую щель. Вся стена была сплошь утыкана ровными рядами почтовых ячеек. Йока как раз открывала один из замков небольшим ключом, собираясь выудить скопившуюся корреспонденцию. Кэйко за долю секунды мертвой хваткой зафиксировала в памяти точные топографические координаты ячейки:

Четвертый ряд сверху, третий столбец слева.

В самом углу вестибюля, прямо под секциями, стоял пластиковый бак для макулатуры. Кэйко внимательно следила за руками женщины — и её взгляд зафиксировал бесценный оперативный кадр: Йока быстрыми, не глядя, движениями принялась безжалостно сминать и выбрасывать в ведро рекламные буклеты, а вместе с ними отправила в мусор обычную почтовую карточку прямого маркетинга.

Чтобы полностью исключить риск случайного столкновения нос к носу, Кэйко резко развернулась спиной к почтовой зоне и сделала несколько шагов в глубь лестничного пролета. Она услышала, как за её спиной раздались легкие шаги Йоки — женщина миновала пост охраны, подошла к лифту и вдавила кнопку вызова. Старый подъемник со скрипом открыл двери, принял пассажирку в свои недра и потащил на верхние этажи.

Выждав короткую паузу, Кэйко с абсолютно невозмутимым видом вышла к лифтовому холлу и уставилась на мерцающее цифровое табло, послушно отсчитывающее этажи. Кабина замерла и открыла двери ровно на отметке «4».

Убедившись, что объект прибыла на четвёртый этаж, детектив пулей вернулась к почтовому блоку.

На ячейке, расположенной в четвертом ряду сверху и третьем столбце слева, четко красовался пластиковый шильдик с номером: «№ 413». Кэйко плавно сместилась в сторону, подошла к мусорному баку и решительно заглянула внутрь пластикового бака. Снова классическое, старое доброе копание в чужом мусоре — проверенный профессиональный метод, который никогда не подводит. На самом дне ведра, погребённые под веером безжалостно смятых рекламных листовок, отчётливо виднелись несколько выброшенных бумаг.

Кэйко аккуратно запустила руку в бак, ловко подцепила пальцами лежавшую поверх глянцевых буклетов почтовую карточку — это был купон на скидку от крупной сети магазинов бытовой техники — и придирчиво вчиталась в строчки адреса получателя:

«Токио, специальный район Сугинами, квартал ***, жилой комплекс **, квартира №413. Наруми Амакава».

Вот и всё. В её руках наконец-то оказались подлинные паспортные данные и точный юридический адрес женщины, которая с вероятностью в сто процентов когда-то носила имя Юкари Накадзава.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 4.

Примерно в те самые минуты, когда Кэйко в глухом токийском подъезде окончательно вскрывала имя и адрес беглой сектантки, Синья Цуюки у себя дома как раз закончил поздний, ленивый ужин. Он не стал убирать посуду, а просто пересел на край обеденного стола и придвинул к себе две лежавшие рядом общие тетради.

Несмотря на абсолютно одинаковый формат и стандартные обложки обычных университетских блокнотов, их внутреннее наполнение кардинально, принципиально отличалось друг от друга.

Первая тетрадь была их личным дневником по переписке с Ран, а вторая — скрупулезным научным архивом Тосихиро, в котором тот поминутно фиксировал все фазы своих безумных ботанических экспериментов по селекции. Цуюки на секунду помедлил, после чего аккуратно открыл первый блокнот — дневник дочери. На чистом листе перед его глазами сразу же открылись ровные, аккуратные строчки, написанные лёгким, искренним и чистым девичьим почерком:

«Папа, я наконец-то до последнего винтика, абсолютно идеально поняла эту дурацкую теорему о факторизации! Спасибо тебе огромное! Твой перевод этого высокомерного, сугубо математического языка на нормальный человеческий язык, то всё усваивается на удивление просто. А теперь у меня к тебе новый вопрос. Скажи мне начистоту: что такое мнимое число? В нашей реальной жизни ведь физически не существует цифры, которая при возведении в квадрат давала бы минус единицу. Получается, эти мнимые числа прячутся где-то в другом измерении, за пределами обычной числовой прямой, на которой расположены все настоящие вещественные числа? Если обычную числовую ось приравнять к нашему физическому миру, а вещественные числа считать его живыми обитателями, то мнимые числа — это жители какого-то вымышленного, загробного мира… То есть их можно воспринимать как обычных призраков? Если честно, мне от этого даже немного не по себе. Пожалуйста, объясни мне эту тему.

P.S. Я чувствую себя неважно, поэтому сегодня лягу спать пораньше.

Доброй ночи!»

Когда Синья вернулся домой после работы около девяти часов вечера, Ран уже закрылась в своей комнате, так что и этим вечером им не суждено было встретиться лично. Однако весь её домашний маршрут после возвращения из школы Цуюки мог без труда восстановить по тем бытовым следам и маркерам, которые она оставила на кухне и в ванной.

Сначала она внимательно прочитала его записи в тетради, полностью повторила тему теоремы Безу, после чего аккуратно занесла в дневник свои новые вопросы. Затем достала из холодильника готовую домашнюю котлету-гамбургер, разогрела её, приготовила яичницу и на скорую руку поужинала. После этого приняла душ и сразу же отправилась в постель…

Тот факт, что дочь пожаловалась в записке на плохое самочувствие, немного встревожил его, однако в самих её формулировках не проглядывало ничего серьёзного, поэтому Цуюки решил не поднимать панику раньше времени.

В тексте Ран по-прежнему отчётливо сквозила эта подчеркнуто вежливая, холодная отстранённость, словно она общалась с абсолютно чужим человеком. Но по сравнению с их предыдущими сухими записками, в её словах наконец-то появилось ощущение некоторой внутренней легкости и открытости. Осознание того, что невидимая пропасть между отцом и дочерью пусть на миллиметр, но всё же сократилась, отозвалось в душе Синьи глубокой, искренней радостью.

К тому же сам факт, что после теоремы Безу её пытливый ум мгновенно выдал вопрос именно о мнимых числах, вызывал у него добрую, теплую улыбку.

То, как образно девочка уподобила одномерную горизонтальную числовую ось нашему физическому миру, а мнимые единицы из вымышленного измерения окрестила «призраками», испытывая перед ними чисто интуитивный «страх», наглядно доказывало, что Ран обладает великолепным, врождённым математическим чутьём.

Если на обычной числовой прямой координата задается лишь вещественным числом, то для отображения комплексного числа — которое представляет собой сумму действительной и мнимой части — требуется уже полноценное двумерное пространство. Синья решил воспользоваться этим идеальным моментом и растолковать дочери не только мнимую единицу, но и саму фундаментальную концепцию высшей математики. Он взял ручку и аккуратно начертил прямо в тетради детальную схему комплексной плоскости, сопроводив чертеж максимально простыми и доступными пояснениями.

Массив комплексных чисел, плотным бесконечным ковром зажимающий одинокую горизонтальную ось вещественных чисел сверху и снизу выглядит поистине колоссально.

И в этот момент в голове Цуюки внезапно вспыхнула поразительная, глубокая научная аналогия: если материальный мир обитания всех животных существ — это всего лишь одномерная числовая прямая, то вселенная, в которой живет и дышит царство растений, — это и есть бесконечная комплексная плоскость. Эта мысль родилась в его разуме не на пустом месте: его взгляд как раз скользнул по страницам раскрытого восьмого тома Тосихиро, которые были сплошь испещрены карандашными набросками самых причудливых мутировавших растений.

Ведь обычная ось вещественных чисел — это всего лишь частный, вырожденный случай комплексного уравнения a + bi, в котором мнимый коэффициент b равен абсолютному нулю. Точно так же для земной биосферы, чьим истинным и единственным прародителем является царство растений, мир животных — это всего лишь одна из частных, узких форм растительного существования. Не более того.

В тот самый миг, когда вектор его мыслей плавно перетек от абстрактных мнимых чисел к реальной ботанике, Цуюки аккуратно прикрыл их дневник с Ран и полностью сосредоточился на анализе финального восьмого тома Тосихиро.

Во всем содержании предыдущей седьмой тетради самым мощным, врезавшимся в память фрагментом было детальное описание той самой первой легальной экспедиции друга на территорию закрытого Шестого форта.

Читая те строки, Синья физически ощущал этот удушливый, липкий эффект абсолютного присутствия, словно он сам продирался сквозь те заброшенные бетонные казематы Токийского залива.

Тосихиро скрупулезно зафиксировал невероятный факт: прямо у подножия древней гранитной стены бастиона раскинулась естественная болотная чаша, по периметру которой буйным, агрессивным ковром разрослись точно такие же аномальные растения, какие были изображены на загадочных средневековых пергаментах Рукописи Войнича. Этому противоестественному, пугающему биологическому объекту Тосихиро присвоил внутреннее кодовое имя «Хэви Корн» — тяжёлая кукуруза. Он собрал в пробирку сочащийся из его кожистого мешка маслянистый сок и тайно увез образцы вместе с семенами в свою домашнюю лабораторию.

И теперь первая половина восьмой тетради во всех подробностях раскрывала перед Цуюки хронологию того, как именно этот украденный растительный экстракт был использован в его дальнейших селекционных опытах.

До этой поворотной точки все попытки Тосихиро искусственно скрестить земные культуры по чертежам Войнича неизменно оборачивались чередой полных, сокрушительных провалов. Однако с того момента, как в его руках оказался этот новый биологический катализатор, его исследования совершили колоссальный, ошеломляющий рывок вперёд — и от этих строк Тосихиро буквально веяло лихорадочным, безумным восторгом автора.

Его почерк, становившийся всё более небрежным и хаотичным из-за бешеной спешки, читался с огромным трудом. Однако опираясь на детальные схемы и структурные химические формулы, которые Тосихиро щедро разбросал по полям, Цуюки смог без труда восстановить общую логику и архитектуру его экспериментов.

В фундаментальной биологии хорошо известен факт: если вы попытаетесь искусственно вырастить клетки или ткани высших живых организмов внутри изолированной чашки Петри, то одного лишь насыщения раствора базовыми питательными веществами будет абсолютно недостаточно — биологический рост быстро затухнет. Для запуска и поддержания непрерывного процесса деления клеток к питательному субстрату в обязательном порядке необходимо добавить специфические белковые соединения — так называемые факторы роста. В классической ботанической инженерии для стимуляции этих процессов ученые традиционно используют две ключевые группы растительных гормонов — ауксины и цитокинины.

Если ауксины отвечают сугубо за механическое увеличение объемов и растяжение стенок отдельно взятой клетки, то цитокинины запускают сам фундаментальный процесс их непрерывного деления. Именно по этой причине в академической среде цитокинины официально именуют индукторами клеточного деления.

Тосихиро, прекрасно знавший из научных публикаций, что ещё в далёких 1960-х годах учёным впервые удалось выделить чистый природный цитокинин из зёрен незрелой кукурузы, выдвинул гениальную рабочую гипотезу: сок, сочащийся из кожистых трубок «Хэви Корна» на Шестом форте, обладает колоссальной, планетарной силой стимуляции клеточного деления. Но о чудо! Когда он попробовал хирургически соединить ткани двух абсолютно разных, неродственных земных растений, поместил этот гибрид в питательную среду и капнул туда несколько капель концентрата «Хэви Корна», ткани не просто прижились. Гибрид мгновенно запустил процесс регенерации, стремительно порождая на свет одну генетическую химеру за другой.

Сам научный термин «химера» восходит своими корнями к древнегреческому мифу о чудовищном создании Химере — мифическом монстре с головой льва, туловищем дикой козы и хвостом в виде ядовитой змеи, в чьем теле противоестественно переплелись анатомические признаки совершенно разных животных.

И как легко догадаться по этому мифологическому канону, в современной генетике под химеризмом понимается существование единого живого организма, внутри которого одновременно сосуществуют и развиваются клеточные популяции с абсолютно разной генетической информацией.

В мире флоры создание подобных монстров продвигается в разы легче и успешнее, чем в мире фауны — для этого достаточно обычной ботанической прививки. Инженер берет два разных вида, плотно соединяет их ткани, а после того, как место стыка затягивается, делает резкий хирургический срез, заставляя гибрид выпустить новые молодые побеги. В результате внутри этих свежих почек ткани привоя — то есть срезанного верхнего черенка — начинают причудливым образом перемешиваться с клетками подвоя — корневой системы базового дерева.

Так на свет рождается классическая растительная химера.

И стоило Тосихиро добавить к полученным таким методом гибридам концентрированный сок, добытый из «Хэви Корна», как их биологический рост приобрел взрывной, лавинообразный характер. Растения мутировали с бешеной скоростью, мгновенно укореняясь в биосфере в качестве стабильных, жизнеспособных новых видов.

В своём воображении Тосихиро видел эту картину очень поэтично: ему казалось, что клетки разных растений под действием этого субстрата начинают вести между собой полноценный, осознанный диалог. Они словно слышали друг друга, находили общий язык и намертво сшивали свои ткани на молекулярном уровне.

Все предыдущие вековые неудачи человечества при попытках скрестить неродственные виды растений проистекали исключительно из этого глухого биологического вакуума — клетки разных культур попросту не могли распознать сигналы друг друга. Но стоило в этот процесс вмешаться маслянистому экстракту «Хэви Корна», как этот барьер рухнул. Патоген сработал как идеальный переводчик, и благодаря его молекулярному воздействию межклеточная коммуникация достигла пиковой, невероятной скорости, позволяя двум абсолютно чужеродным организмам монолитно слиться в единое целое. Это выглядело так, словно две любящие души соединялись в бурном порыве страсти. Тосихиро пошел в своих рассуждениях ещё дальше: если этот специфический цитокинин способен так мощно стимулировать и поддерживать гладкую языковую активность на клеточном уровне, то в случае его переноса в организм человека он обязан вызвать зеркальный, тектонический эффект. Парень выстроил безумную эволюционную теорию: на заре времен, когда первобытное человечество ещё не обладало членораздельной речью и находилось в стадии зачатков развития, наши предки чисто случайно употребили в пищу плоды, содержащие компоненты сока «Хэви Корна». Этот биохимический взрыв мгновенно активировал скрытые ресурсы головного мозга, открыл новые нейронные маркеры и спровоцировал мощнейший эволюционный скачок, породивший феномен человеческого языка.

Однако, несмотря на то что сок «Хэви Корна», собранный у болотной чаши, приносил революционные, фантастические результаты в вопросах создания рядовых мутантов, главная задача Тосихиро упорно не желала поддаваться дешифровке. Каждый раз, когда его опыты выходили на финишную прямую и до триумфа оставалось всего ничего, система выдавала глухой сбой. Последний, самый главный элемент пазла упорно выскальзывал из рук, и то самое доисторическое «Запретное древо», раскинувшее свои ветви в Эдеме ещё до начала времен, никак не желало давать плоды.

В разгар этих изматывающих бесплодных поисков спасительную подсказку Тосихиро принесло одно-единственное короткое замечание Юкари Накадзавы.

— Мне кажется, у тебя проблемы с самой почвой.

Для любого растения химический состав земли и качество грунта — это вопрос жизни и смерти.

— И где же, по-твоему, находится эта идеальная земля? — спросил тогда Тосихиро.

Юкари посмотрела ему прямо в глаза и с абсолютной, железобетонной уверенностью ответила:

— На Шестом форте.

Если маслянистый сок, собранный в том месте, дает такие феноменальные, прорывные результаты, значит, и сама островная земля идеально сбалансирована природой именно под этот вид флоры — так рассудила Юкари. Столетиями «Хэви Корн» изливал тонны концентрированного гормонального экстракта из своих трубок прямо в болотную чашу, и эта живительная влага, глубоко пропитывая каждую пядь грунта вокруг, сформировала уникальный, единственный в мире почвенный состав.

Осознав, что в логике Юкари содержится весомое здравое зерно Тосихиро без колебаний принял решение перенести всю финальную фазу своих селекционных опытов непосредственно на территорию Шестого форта.

Для того чтобы проложить постоянный, безопасный и нелегальный маршрут на закрытый объект, Тосихиро первым делом направился вовсе не к Третьему форту, а к противоположному берегу залива — на глухие портовые причалы Синагавы.

Шагая по разбитой дороге вдоль кромки деривационного канала, он быстро обнаружил то, что искал. В самом тупике водной артерии на глухой швартовке покачивалась целая вереница традиционных прогулочных судов-ресторанов якатабунэ(1) и мелких моторных лодок. Прямо на берегу стояла небольшая контора, где пассажиры обычно регистрировались перед началом речных круизов. Тосихиро, полностью подавив в себе страх, решительно перешагнул порог офиса, нашёл глазами крепкого мужчину, судя по виду — старшего шкипера лодочной флотилии, и без лишних предисловий выложил суть дела: «Мне нужно, чтобы вы глубокой ночью, тайно, под покровом темноты доставили меня на борт Шестого форта и высадили на берег. За эту услугу я гарантирую вам очень солидное денежное вознаграждение».

Поначалу капитан воспринял слова студента как глупую шутку и лишь весело рассмеялся в ответ. Но быстро осознав, что парень говорит с абсолютной, ледяной серьёзностью, старый лодочник, который и сам всю жизнь глубоко ненавидел официальный правительственный запрет на посещение островов, внезапно переменился в лице. В его груди проснулся глухой азарт.

Искренне проникнувшись безумной научной страстью Тосихиро, готового пойти на преступление ради ботанических изысканий, старый шкипер принялся вместе с ним детально просчитывать идеальный тактический алгоритм высадки.

План выглядел следующим образом. Компактный быстроходный катер выходит с причала Синагавы глубокой ночью и на максимальной скорости преодолевает расстояние около двух морских миль, отделяющее доки от форта. Едва форштевень упрется в гранитные плиты заброшенной пристани Шестого форта, капитан намертво фиксирует судно, притирая нос к удобному скальному выступу. В ту же секунду Тосихиро совершает прыжок на берег. Шкипер мгновенно включает реверс, переводит коробку передач на задний ход и резко уводит катер от причала, растворяясь в ночной темноте залива. Успешно десантировавшийся Тосихиро пулей преодолевает открытое пространство и прячется в густой растительности за внутренней каменной стеной бастиона. С этого момента парень получает абсолютную свободу действий и может до самого утра спокойно вести свои исследования. Когда работа будет завершена, он просто отправляет короткое сообщение с мобильного телефона, координируя точное время эвакуации. По точно такой же схеме катер подбирает его с камней и на полной скорости уходит обратно в Синагаву… Вся процедура высадки и обратного приема на борт занимала от силы несколько десятков секунд, что сводило операционный риск быть обнаруженными водной полицией практически к абсолютному нулю.

Простота и изящество этого плана привели Тосихиро в полный восторг. Он без малейших колебаний утвердил предложенную схему и лично обозначил ставку: за каждый такой ночной рейс в оба конца он обязался выплачивать шкиперу наличными по нескольку сотен тысяч иен. Лодочник с видимым удовольствием принял эти условия, и контракт был официально заключен. Так между причалами Синагавы и закрытыми казематами Шестого форта пролегла тайная ночная транспортная артерия, позволившая Тосихиро на максимальной скорости выйти на финишную прямую своего безумного проекта.

С тех пор Юкари Накадзава регулярно сопровождала его в этих ночных вылазках на Шестой форт. Она лично помогала парню копаться в земле и ставить опыты. И очень скоро прямо у самого основания ствола древнего «Хэви Корна» из островного грунта проклюнулись ростки совершенно невиданной, аномальной культуры, на чьих ветвях со временем начали созревать причудливые, глянцево-красные плоды…

Синья Цуюки, который по этим записям из восьмого тома мысленно восстанавливал во всех деталях живые, кинематографичные сцены прошлого, медленно расцепил пальцы, сомкнутые на затылке, и тяжело опустил ладони на кухонный стол.

Сверившись с наручными часами, он обнаружил, что стрелки уже перешагнули отметку в одиннадцать часов вечера.

И в этот самый миг из коридора донеслись торопливые, быстрые и мелкие шаги, сменившиеся резким стуком открывшейся и сразу же захлопнувшейся двери.

Это совершенно точно была Ран — она внезапно проснулась и пулей бросилась в туалет. Синья замер, чутко прислушиваясь к звукам за стеной, чтобы понять, что происходит.

Он ожидал услышать привычный шум сработавшего сливного клапана, но вместо этого до его ушей долетел глухой, прерывистый и мучительный хрип, вырывавшийся из самой глубины девичьего горла. Осознав, что случилась беда, Цуюки мгновенно поднялся со стула, пересек коридор и, остановившись у двери уборной, коротко и мягко постучал по косяку.

Сквозь узкие дверные щели отчётливо доносились натужные, судорожные звуки сдерживаемой тошноты:

— Уэ-э… Уэ…

— Ран! Ран, ты меня слышишь? Что с тобой? — встревоженно окликнул её Синья.

Ответа не последовало.

— Ран, я открываю дверь.

Предупредив дочь, он решительно толкнул дверь. Перед его глазами предстала спина девочки: она бессильно осела прямо на пол и буквально обнимала руками фаянсовый ободок унитаза.

Одетая в легкую домашнюю футболку и облегающие легинсы, Ран стояла на коленях на холодном кафеле, а её каштановые волосы длиной до самых плеч растрепанными прядями свисали прямо внутрь чаши. Даже сквозь просторную складчатую ткань безразмерной майки было отчётливо видно, как её хрупкое, тонкое тело судорожно сжимается и расширяется от тяжелого, прерывистого дыхания.

В эту же секунду автоматически открылись клапаны смыва, и мощные потоки воды начали очищать внутреннюю поверхность унитаза. Однако Цуюки, как опытный врач, успел мертвой хваткой зафиксировать операционный кадр: в уходящем водяном потоке отчётливо проглядывали обильные рвотные массы.

Синья осторожно опустил ладонь на её шею — кожа под пальцами так и пылала, у девочки был сильнейший жар. В памяти мгновенно всплыла её утренняя строчка из тетради: «Я чувствую себя неважно». Цуюки опустился перед ней на колени прямо на пол и принялся мягко, успокаивающе гладить дочь по плечам и спине.

В ответ на его заботу Ран лишь едва уловимо, хриплым и сорванным голосом выдавила из себя:

— Всё… всё нормально…

Она сплюнула в унитаз остатки слюны и попыталась медленно разогнуть спину. И когда её бледный профиль тускло осветили верхние лампы уборной, сердце Синьи пропустило удар: на коже её щек отчётливо проступили явные клинические маркеры острой желтухи. По лицу девочки шли характерные желтоватые полосы, а белки глаз стали мутными, со специфическим грязным оттенком.

В медицине под желтухой понимается патологическое окрашивание кожных покровов и склер в жёлтый цвет, обусловленное избыточным накоплением в тканях пигмента билирубина. Этот процесс запускается в организме в единственном случае — когда начинается массовая, лавинообразная гибель эритроцитов, из-за чего уровень свободного билирубина в сыворотке крови взлетает до критических, аномальных величин.

«О господи… У Ран в крови прямо сейчас полным ходом идёт гемолиз, процесс разрушения эритроцитов».

Едва этот страшный диагноз оформился в его сознании, логическая цепочка ассоциаций в мозгу Цуюки с бешеной скоростью устремилась в самую мрачную и жуткую сторону.

Послушники секты «Общины поющих трав», офицер Ютака Абэ, чиновник Ацуси Ханаока — абсолютно у всех этих жертв на аутопсии были зафиксированы идентичные, разрушительные следы тотального внутрисосудистого гемолиза.

Стоило Синье осознать, что точно такая же чудовищная, неотвратимая судьба прямо сейчас пытается придушить его собственную дочь, как по его позвоночнику до самых крестцов ударила волна леденящего, первобытного ужаса.

Страх от того, что вслед за покойной супругой неведомый убийца собирается забрать у него ещё и единственного ребёнка, заставил его коренные зубы мелко застучать от паники.

Яростно приказывая себе сохранять абсолютное, ледяное спокойствие, Цуюки принялся лихорадочно выстраивать в голове план действий на ближайшие часы.

Первым делом, завтра на самом рассвете, он обязан сделать экстренный звонок, задействовать все старые связи и забронировать место на срочный клинический осмотр в профильном отделении при университетском госпитале его родного медицинского факультета. Девочке необходимо провести полноценный скрининг и развернутый высокоточный анализ крови.

(1) Якатабунэ — это традиционные японские прогулочные суда с крышей и бумажными фонариками, которые часто называют «лодками для удовольствия».

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 5.

Полный пакет рабочих материалов, необходимых Кэйко для составления финального детального отчета перед заказчиками — четой Асо, — сейчас ровной стопкой лежал на её офисном столе.

Здесь было всё: официальная выписка из реестра жителей на имя Наруми Амакавы, копия её посемейного реестра, заверенная архивная выписка из поземельной книги на деревянный двухэтажный доходный дом «Кодзимасо», а также подробная хронология договоров аренды от управляющей компании… Если использовать все эти крупицы информации в качестве надежных оперативных зацепок, можно было с высокой долей вероятности полностью восстановить весь маршрут и логику действий беглой Юкари Накадзавы после трагедии пятнадцатилетней давности.

Детектив глубоко вдохнула и принялась выстраивать общую канву сюжета, подкрепляя каждую версию железными, объективными доказательствами и, если свести все добытые факты воедино и составить на их основе лаконичный финальный отчёт, эту затянувшуюся миссию можно будет считать официально завершенной. Вот только Кэйко придётся смириться с крайне досадным и сухим результатом: никакой живой внучки у четы Асо попросту нет.

«Да господи, у меня в голове это всё равно до конца не укладывается!»

Кэйко принялась колотить по клавишам клавиатуры с такой яростной силой, что пластик жалобно затрещал. Наконец она бессильно откинулась назад, уронив спину на жёсткую спинку офисного кресла, и со злостью зарылась пальцами в свои растрепанные волосы. Потеряв опору, её нижняя часть тела медленно и неуклюже сползла куда-то под стол, а из рук и ног разом улетучилась всякая физическая сила.

Была ли эта вспышка гнева банальной обидой из-за того, что реальность не оправдала её красивых аналитических ожиданий? Нет, бред. Кэйко мысленно одернула себя: она уже давно вышла из того детского возраста, когда бьются в истерике и капризничают сугубо из-за того, что им не досталась желанная игрушка.

Просто на самой глубине её сознания тяжёлым, маслянистым водоворотом крутилось смутное, удушливое ощущение какой-то противоестественной ошибки.

Пытаясь навести порядок в мыслях, Кэйко принялась методично, в строгой хронологической последовательности выкладывать на полированную поверхность стола все собранные вещественные доказательства и официальные выписки, пошагово восстанавливая в памяти собственный маршрут, пройдённый со вчерашнего утра до сегодняшнего полудня.

Самым первым кирпичиком в этой стене стала та глянцевая рекламная карточка, которую она профессионально выудила из мусорного бака в подъезде «Грин Хайтс» после успешного завершения операции наружного наблюдения за Йокой. Опираясь на вскрытый адрес и паспортное имя получателя, на следующее же утро она легально перешагнула порог МФЦ и раздобыла выписку из реестра жителей. Из этого документа Кэйко мгновенно узнала, что местом постоянной прописки этой женщины является тихий пригородный городок Вараби в префектуре Сайтама. И, не теряя ни минуты, уже в районе обеда она пулей долетела до Сайтамы, вошла в местный архив и сделала следующий важнейший шаг — официально затребовала копию её семейного реестра.

Прямо сейчас Кэйко держала в руках этот официальный бланк на имя Наруми Амакавы, полученный вчера днём и принялась в сотый раз перечитывать сухие строчки. Разумеется, детектив прекрасно понимала: сколько бы она ни буравила глазами этот гербовый лист, печатные знаки на нём не изменятся ни на йоту. Из-за этого маниакального, безостановочного чтения Кэйко уже практически наизусть, до последнего иероглифа помнила каждую метку в реестре.

Единственное, ради чего она продолжала вглядываться в документ, — это попытка переварить и ментально осмыслить то самое липкое, удушливое чувство глубокого диссонанса, которое глухой волной поднималось из самого горизонта её сознания при каждом взгляде на бумагу.

Судя по официальной дате рождения, текущий паспортный возраст Наруми Амакавы составлял ровно сорок один год. И в её семейном реестре чёрным по белому была зафиксирована строгая запись: ровно пятнадцать лет назад эта женщина успешно родила живого младенца женского пола. Тот факт, что дата этих родов с точностью до нескольких недель совпадала с тем временным отрезком, который в своё время покойный Тосихиро Асо озвучил Кэнсукэ Инагаки, мгновенно взвинтил вероятность того, что Наруми Амакава и беглая сектантка Юкари Накадзава — это одно и то же лицо, до практически ста процентов.

Однако прямо под основной паспортной графой Наруми Амакавы в документе монтировался ещё один независимый юридический блок. И прямо над этой нижней линией красовалось жирное, обведенное четким прямоугольным штампом слово: «Исключена из реестра (Запись аннулирована)».

Имя этой исключенной из списков живых девочки было зафиксировано как Сэира. Она появилась на свет ровно пятнадцать лет назад, погожим весенним днём. В графе «Мать» значилось имя Наруми Амакавы. Степень родства — родная дочь.

Чуть ниже, в специальном поле «Гражданское состояние: Факт рождения», точным адресом появления Сэиры на свет значился столичный специальный район Синдзюку. Лицом, официально подавшим заявление в загс, выступала сама мать — Наруми Амакава.

Но сразу за этой строчкой о рождении следовала глухая, ледяная метка с коротким словом: «Смерть». И под этой записью тяжело застыли два коротких и страшных иероглифа.

Когда Кэйко впервые наткнулась взглядом на эту отметку, из её груди вырвался тяжёлый, свистящий вздох полного разочарования, и она в бессилии закрыла глаза.

«Дата и время кончины» — ровно через неделю после появления на свет. «Место кончины» — то же самое родильное отделение в префектуре Токио, район Синдзюку. «Лицо, зафиксировавшее смерть», — мать, Наруми Амакава.

Документ со всей своей бюрократической бесстрастностью и ледяным безразличием фиксировал лишь один объективный факт: новорожденная девочка Сэира, которую выносила и родила беглая Юкари Накадзава, успешно сменившая паспортные данные на Наруми Амакаву, смогла прожить в нашем мире всего семь коротких дней, после чего её жизненный цикл навсегда оборвался.

Разумеется, этот архивный лист из Сайтамы окончательно завязал в один узел судьбы двух женщин, превратив их гипотетическое сходство в абсолютную истину. Но в главном аспекте расследования это не меняло ничего: Кэйко по-прежнему оставалась у разбитого корыта, не имея на руках ни единой живой зацепки для поиска мифического наследника.

Тогда детектив отложила в сторону свидетельство о смерти и переключила внимание на следующий важнейший юридический документ — приложение к семейному реестру. Этот бланк представлял собой уникальную карту гражданской миграции человека: в нём педантично фиксировались абсолютно все адреса его временной или постоянной регистрации, начиная с самого первого дня, с точной фиксацией дат въезда. Стоило Кэйко развернуть этот лист, как вся пятнадцатилетняя хронология перемещений Наруми Амакавы открылась перед её глазами как на ладони.

Ровно пятнадцать лет назад, собрав вещи, Наруми Амакава навсегда покинула глухой родительский дом в Сайтаме и въехала в крошечные апартаменты «Кодзимасо», расположенные в столичном районе Сугинами. Ровно через четыре года она снялась с учета и перебралась в район Тайто. Ещё через пять лет её сорвало с места и унесло на север Токио, в район Итабаси. И наконец, спустя ещё три года она сделала финальный логистический вираж, вернувшись в Сугинами, где и арендовала свой текущий фанерный угол в жилом комплексе «Грин Хайтс».

Все предыдущие три адреса в бланке были официально перечеркнуты длинными горизонтальными линиями, однако чернила ничуть не выцвели, и текст читался идеально.

И взгляд Кэйко намертво зацепился именно за самую первую точку этого пятнадцатилетнего бега — за адрес в районе Сугинами. Это были те самые апартаменты «Кодзимасо».

Деревянный двухэтажный доходный дом, куда Наруми Амакава заселилась сразу после того, как покинула Сайтаму — то есть в ту самую неделю, когда Юкари Накадзава окончательно стерла своё прошлое и обзавелась новыми документами. Это было её самое первое тайное убежище.

Опираясь на этот адрес, Кэйко ещё сегодня утром успела запросить архивную выписку из поземельной книги на этот дом, установила полные паспортные данные владельца здания и вышла на след управляющей компании, которая вела все дела по сдаче квартир в наем.

Она без промедления лично выехала в офис этого риелторского агентства и, задействовав всё своё профессиональное обаяние, тонкие навыки ведения переговоров и психологическое давление, заставила клерков поднять старые архивы и выдать ей на руки заверенную копию оригинального договора аренды пятнадцатилетней давности.

И когда Кэйко раскрыла этот пожелтевший лист, отыскала глазами графу «Арендатор» и вчиталась в имя человека, который официально снял ту комнату для Наруми Амакавы, из её горла вырвался настоящий победный клич.

В поле подписи четко и размашисто было выведено: «Тосихиро Асо».

Вся логика этой тайной спецоперации прошлого мгновенно стала для сыщика абсолютно прозрачной. Беглая Юкари Накадзава, только что выскочившая из эпицентра массового суицида тоталитарного культа, физически не имела законной возможности заключить официальный договор аренды жилья на своё новое имя. Послушница, годами жившая на положении рабыни в общине «Общины поющих трав», разумеется, была полностью лишена каких-либо личных финансовых средств. А для заключения легального контракта в Токио жёстко требуется предоставить солидный пакет документов: справку с места работы о стабильном доходе, выписку из налоговой декларации за прошлый год и контакты поручителей. Поскольку у Юкари не было ни первого, ни второго, ни третьего, её тайный любовник Тосихиро без колебаний взял все эти изнурительные хлопоты на себя и подставил ей своё плечо, оформив жилье на свои документы. Это было очевидно.

И это имя — Тосихиро Асо, — чёрным по белому вписанное в старый договор аренды, послужило тем самым финальным, железобетонным доказательством, которое окончательно замкнуло математическое тождество: Наруми Амакава и Юкари Накадзава были одним и тем же человеком. Сомнений больше не оставалось.

Мусорная карточка из «Грин Хайтс», выписка из реестра жителей, семейный архив из Сайтамы, кадастровые документы на «Кодзимасо» и этот риелторский контракт… Опираясь на этот минимальный, скупой массив бумажной информации, Кэйко могла с пугающей четкостью мысленно реконструировать общую канву и логику действий, которые беглая девушка предприняла полтора десятилетия назад.

Биологической матерью Юкари, по всем слухам, являлась сама основательница культа Ниимура Киёми. Существовала огромная вероятность, что и мать, и её новорожденная дочь с самого начала находились на нелегальном положении, вообще не имея официальной регистрации в государственных органах страны. Они были призраками, людьми без паспортов. И Юкари, выросшая в этих серых декорациях абсолютного вакуума, как сорванное ветром перекати-поле, была вынуждена намертво привязать всю свою жизнь к экосистеме секты «Общины поющих трав». У неё попросту не существовало иного инструмента для элементарного физического выживания в социуме, кроме как послушно раствориться в теле этой маленькой религиозной общины.

Однако по мере взросления внутри этой девочки неизбежно должен был разрастаться и зреть колоссальный психологический кризис. Вынужденная годами влачить существование невидимого фантома, не имеющего возможности пустить корни в реальную земную почву, она наверняка с каждым месяцем всё глубже погружалась в удушливую бездну тотального одиночества, раз за разом задавая себе страшные вопросы о смысле своего бытия…

Внешне, если верить рассказам очевидцев и мемуарам журналистов, все прихожане в доме-общины жили душа в душу: между женщинами никогда не фиксировалось открытых конфликтов, а внутри усадьбы неизменно поддерживалась теплая, гармоничная атмосфера. Но что на самом деле творилось за этими глухими стенами, не знал никто. Истинные масштабы того психологического ада, тех страшных внутренних противоречий между матерью-настоятельницей и её нелегальной дочерью, равно как и невидимые миру распри среди остальных послушниц, могли достичь такой критической точки, что Юкари в какой-то момент страстно, до боли в кулаках пожелала лишь одного — полностью уничтожить своё прошлое и перезагрузить жизнь с абсолютного нуля и это страстное желание стереть прошлое крепло в её груди с каждым божьим днём.

Именно в этот переломный момент Юкари лицом к лицу столкнулась с Тосихиро Асо и по уши влюбилась в него.

Опираясь на колоссальные финансовые возможности и статус наследника огромного состояния, которым обладал её новый молодой человек, она, судя по всему, и запустила всю эту масштабную подготовку к окончательному разрыву с прошлым ради независимой жизни.

В своей детективной практике Кэйко уже не раз сталкивалась со специфическими историями от коллег-сыщиков: те не раз рассказывали, как во время поисков пропавших без вести людей внезапно обнаруживали, что их цель уже давно и абсолютно легально существует в социуме под совершенно другим, чужим именем.

Если человек, под чью личину ты собираешься нырнуть, живет в абсолютном одиночестве... если вы одного пола... если ваш возраст практически совпадает цифра в цифру... и если у тебя на руках есть полный перечень его личных данных: паспортное имя, дата рождения, адрес прописки и номер телефона... то провернуть этот трюк и полностью переписать личность на практике оказывается не такой уж невыполнимой задачей. Достаточно от лица этого человека подать официальное заявление о снятии с учета по прежнему месту жительства, затем направить документы на регистрацию по новому адресу — и государственная машина без лишних вопросов выдаст тебе девственно чистую, легальную выписку из реестра жителей.

Кэйко не знала, какие именно технические лазейки и юридические схемы использовала эта влюбленная пара, но с интеллектом и деньгами Тосихиро они гарантированно провели эту операцию без сучка и задоринки. Парень буквально подарил Юкари шанс на второе рождение, подставив ей плечо и вытолкнув в новую, безопасную жизнь.

Однако сам Тосихиро во время пьяных откровений со своим лучшим другом Кэнсукэ Инагаки глумливо процедил сквозь зубы совсем иные слова: «Я просто выбросил Юкари Накадзаву на Шестом форте».

В эту циничную фразу парень явно заложил глубокий парадоксальный смысл, ведь он вовсе не бросил её погибать на этом изолированном, закрытом от людей клочке суши.

Всё было с точностью до наоборот: Тосихиро буквально вытащил любимую женщину из глухого жизненного тупика, в котором она безнадежно увязла. Именно в этом и заключался его истинный замысел. Просто обладая тяжёлым характером с уклоном в показной цинизм и нарочитую грубость, он сознательно выставил себя в дурном свете, скрыв благородный поступок под маской холодного безразличия.

Пока что эта история выглядела как красивая, трогательная любовная драма. Но стоило Кэйко продвинуть свои логические домыслы чуть дальше по временной шкале, как от этих документов начало отчётливо и удушливо веять гарью грядущего кошмара.

Первый и самый главный вопрос, который вставал ребром: а где, черт возьми, прямо сейчас находится настоящая, биологическая Наруми Амакава? Она вообще жива или давно мертва? Если она до сих пор преспокойно влачит своё существование где-то в глуши префектуры Сайтама, то получается, что в нашей стране параллельно существуют сразу две женщины с абсолютно идентичными документами. Если у Кэйко останется время, этот след нужно будет обязательно отработать ногами.

Второй, куда более зловещий аспект: Кэйко никак не могла переварить и рационально объяснить тот факт, почему операция по смене личности Юкари Накадзавы на Наруми Амакаву с точностью до нескольких дней совпала с чудовищной массовой гибелью всех остальных прихожан секты «Общины поющих трав».

Если рассуждать здраво: если ты планируешь навсегда исчезнуть с радаров и начать жизнь с чистого листа под чужим именем, вся эта религиозная община, в которой ты выросла, превращается для тебя в колоссальную, смертельно опасную обузу. Пока эти женщины живы и дышат, над твоей головой каждую секунду будет висеть дамоклов меч — ведь любая из них может случайно встретить тебя на улице и мгновенно вскрыть этот фальшивый паспортный подлог.

И когда грянул этот коллективный суицид, Юкари просто растворилась в воздухе. Полиция перевернула вверх дном всю страну, но так и не смогла выйти на её след. И теперь понятно почему — ведь в те самые дни она уже официально носила документы на имя Наруми Амакавы. Она была неуязвима.

И из этих двух нестыковок именно вторая версия источала самый явный, зловещий и нездоровый аромат.

Журналист Уэхара в своей книге выдвинул рабочую версию: причиной этого страшного мора стал некий эзотерический ритуал под названием «Асценсия» — Вознесение. В этот термин сектанты закладывали сугубо мистический смысл: «духовное перерождение», «трансформация сознания», «мутация души» и «рождение новой расы».

Но ведь именно Синья Цуюки в своё время выдвинул чёткую научную гипотезу о том, что во время этого обряда адепты культа осознанно приняли внутрь концентрированный экстракт, выделенный из какого-то неизвестного науке аномального растения.

И Цуюки подозревал, что человеком, который лично вырастил и синтезировал этот биологический катализатор для Вознесения, был не кто иной, как сам Тосихиро Асо.

Давайте условно назовем эти выращенные в тайной лаборатории плоды «Запретными ягодами Эдема». И здесь возникала ключевая дилемма: а ела ли эти ягоды сама Юкари Накадзава? Если да — то по какой биохимической причине она оказалась единственной выжившей в той бане? А если она к ним даже не прикоснулась, то каков был её истинный мотив? Самым логичным и железобетонным объяснением выглядел лишь один сценарий: Юкари с самого начала во всех деталях знала, какие именно разрушительные процессы запускает этот растительный яд внутри человеческого тела... И именно поэтому она умышленно, осознанно отказалась принимать дозу.

Но если развернуть эту мысль до логического упора... Если она заранее знала, что эти «Запретные плоды» несут в себе мгновенную, неотвратимую смерть, но при этом собственными руками скормила их остальным семи послушницам тогда официальный статус этого дела должен быть немедленно переквалифицирован. Название «Массовое самоубийство» леденящим юридическим росчерком пера превращалось в «Групповое предумышленное убийство».

«Похоже, это дело уже давно вышло за рамки банального поиска внучки для богачей, и оно не ограничится только этим», — отчётливо осознала Кэйко.

Вот она — истинная причина того глухого, маслянистого диссонанса, который не давал ей покоя. За фактом рождения этого ребёнка и бегством Юкари тянулся колоссальный, удушливый шлейф из сотен черных нитей, и пока этот узел не будет разрублен до конца, она физически не сможет составить для семьи Асо чистый, честный отчёт.

«Я обязана продолжить это расследование».

Кэйко четко и бесповоротно определила свой дальнейший вектор действий.

Если она сейчас смалодушничает, закроет глаза на эти маркеры и пойдет на гнилой компромисс со своей совестью, эта тайна в будущем вернется к ней и обернется катастрофическими последствиями. В конце концов, она в своё время ушла с престижной должности редактора в крупном издательстве и перешла в сыскной бизнес исключительно ради этого — её до безумия пьянил сам процесс раскапывания скрытых истин, и она хотела полностью посвятить свою жизнь этой чистой аналитике.

Первым делом необходимо досконально вскрыть истинный мотив действий Юкари. Чего именно пыталась добиться эта женщина?..

Кэйко открыла рабочий блокнот и быстро записала два неотложных шага, которые обязана была сделать в ближайшие часы.

Первое — экстренно связаться с Уэхарой.

Нужно ещё раз, до последнего слова допросить журналиста, который досконально изучил всю внутреннюю кухню культа «Общины поющих трав», и выпытать у него: существовали ли между матерью-настоятельницей, её дочерью и остальными женщинами скрытые, невидимые миру распри и глухие конфликты.

...Второе — незамедлительно встретиться с Цуюки.

Синья прямо сейчас у себя на кухне должен вовсю потрошить тетради Тосихиро. Если его анализ продвигается успешно, он наверняка уже раскопал информацию о том, существовало ли это «Запретное древо» во плоти и какими конкретно биологическими и разрушительными свойствами обладали его плоды.

Перед её мысленным взором мгновенно всплыли резкие черты лица Цуюки.

Кэйко отбросила шариковую ручку на стол, медленно сжала и разжала пальцы, словно пытаясь на уровне тактильной памяти снова физически ощутить это тепло его тяжёлой, мозолистой мужской ладони.

Она опустила взгляд на свои записи в блокноте и внезапно поймала себя на одной едва заметной, но очень характерной ментальной оговорке. Против фамилии журналиста она четко вывела: «связаться», а вот напротив имени Синьи её рука вывела совершенно иное слово — «встретиться». Она подсознательно изменила саму формулировку.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 6.

Глядя на своё отражение в зеркале, Кэйко невольно усмехнулась. Назвать это полноценной маскировкой было трудно, но из зазеркалья на неё совершенно точно смотрела женщина, не имеющая ничего общего с её привычным повседневным образом.

Обычно она предпочитала строгий, деловой стиль — облегающие брючные костюмы, которые идеально сидели по фигуре. Однако прямо сейчас на Кэйко было надето мешковатое, свободное платье, грудь которого была щедро украшена ярким розовым цветочным узором. Эту вещь, которую в обычной жизни она бы не надела и под дулом пистолета, детектив держала в гардеробе исключительно ради оперативных нужд — чтобы расширить свой арсенал одежды, она купила это платье в крупном сетевом масс-маркете.

В качестве эталона для этого образа детектив выбрала Такасиму Манами — свою бывшую подчиненную с прежнего места работы. Манами распределили в их редакционный отдел ровно за год до того, как сама Кэйко написала заявление об увольнении, и сейчас девушка трудилась в одном подразделении с Араи.

Первое впечатление от внешности Манами настолько глубоко и намертво выжгло след в памяти Кэйко, что она могла без труда воспроизвести её стиль во всех деталях, опираясь сугубо на зрительные воспоминания. Эта пухленькая, круглолицая особа с вечным кукольным детским личиком сделала своими главными жизненными лозунгами «тотальную женственность» и «косплей под малолетку». И именно такая специфическая, инфантильная аура идеально гармонировала со зловещей атмосферой оккультного фанерного павильона.

Но зачем вообще Кэйко понадобилось устраивать весь этот маскарад ради обычного сеанса предсказания судьбы?..

С одной стороны, существовал глухой оперативный риск: если явиться к гадалке в своём привычном, строгом и пронзительном облике, это могло вызвать у Йоки смутную тревогу и внутренний диссонанс. Но куда сильнее в Кэйко сейчас бурлило её собственное, глубоко укоренившееся презрение ко всей этой эзотерической индустрии.

Она на ментальном уровне не верила в прорицания, резонно полагая, что предсказывать будущее с помощью ненаучных, дремучих методов — это дешёвый цирк, который априори не может выдать точный результат. Более того, Кэйко презирала саму психологическую позицию людей, которые, оказавшись на серьёзном жизненном перепутье перед лицом тяжелого выбора, трусливо отказывались от собственного разума и бежали вымаливать инструкции у рыночных гадалок.

И именно поэтому она испытывала яростное, почти физическое желание провести жирную черту и максимально дистанцироваться от толпы этих наивных, помешанных на гороскопах женщин. Каждый раз, бросая взгляд на своё отражение, она мысленно повторяла себе: «Та иная, что сидит в зеркале, — это не я. Это фальшивка. Всего лишь пустой манекен…», и стоило Кэйко окончательно убедиться, что зазеркальный силуэт превратился в совершенно чужую, кардинально далекую от её истинного «я» женщину, как она решительно поднялась со стула, заперла офис и направилась к железнодорожной платформе.

Поездка на пригородном поезде заняла ровно двадцать минут. И вот перед ней открылись двери того самого торгово-развлекательного центра, на третьем ярусе которого притаился «Духовный салон Йоки».

Детектив плавно перешагнула порог павильона, послушно опустилась на стул по приглашению хозяйки и за те несколько секунд, пока они усаживались друг напротив друга, физически ощутила на себе её тяжёлый, буравящий взгляд.

Хотя область вокруг глаз Йоки была озарена мягкой, профессиональной улыбкой, её зрачки двигались с бешеной, хаотичной скоростью. В этом лице сквозила маниакальная, пиковая концентрация хищника, готового мертвой хваткой вцепиться в любую, даже самую ничтожную деталь поведения клиента.

Глядя на то, как эти пронзительные глаза светятся в полумраке кабинки, пытаясь препарировать её душу на молекулы, Кэйко отчётливо поняла: Йока прямо сейчас детально тестирует и сканирует каждое её микродвижение.

Осанка при входе в бокс, выбранный стиль одежды, то, как Кэйко отодвинула стул и опустилась на сиденье, специфический наклон головы, избыточная плотность макияжа, характерные кольца и бижутерия на пальцах — гадалка на полную мощность включила профессиональные психологические техники «холодного чтения», пытаясь составить точный портрет жертвы.

В оккультной среде под «холодным чтением» понимается специфический комплекс психологических приемов, позволяющий оператору в условиях абсолютного дефицита предварительной информации о человеке считывать его характер, проблемы и психотип сугубо через скрупулезный анализ прически, элементов гардероба, жестикуляции и поведенческих дефектов. Этой методикой традиционно в совершенстве владеют базарные гадалки, карточные иллюзионисты, лидеры тоталитарных неорелигий, самопровозглашенные экстрасенсы и обычные профессиональные брачные аферисты.

Спустя буквально десять секунд после начала сеанса Кэйко заметила, как лицо Йоки на мгновение глухо помрачнело, после чего женщина вновь нацепила свою привычную, приторную рабочую улыбку. И этот короткий маркер заставил детектива мгновенно, на ходу перестроить всю свою первоначальную тактическую схему. Кэйко заранее подготовила и заучила наизусть полностью вымышленную, фальшивую легенду: она собиралась выдать Йоке поддельное имя, липовую дату рождения и несуществующую профессию. Однако теперь, глядя на эту фальшивую маску напротив, Кэйко ощутила, как на самой глубине её сознания проснулся чисто спортивный, детективный азарт. Ей безумно захотелось разбавить свою легенду крупицами чистой, абсолютной правды, заказать реальный прогноз и лично протестировать, насколько силен подлинный дар этой женщины. Это была очная ставка — попытка просканировать способности самого экстрасенса.

Разумеется, свою реальную лицензию частного сыщика Кэйко была вынуждена скрыть, поэтому в качестве легального прикрытия она назвалась штатным обозревателем профильного отраслевого журнала.

Йока принялась лихорадочно заносить эти факты — причудливую смесь из чистой правды и наглого вранья — в свой рабочий блокнот. Её рука двигалась с бешеной скоростью, а нажим шариковой ручки был настолько яростным, что бумага жалобно поскрипывала. Но в какую-то секунду этот карандашный скрежет оборвался. Рука гадалки намертво застыла в воздухе.

Женщина замерла, уставившись мёртвым взглядом в раскрытую страницу, и внутри фанерной коробки салона внезапно воцарилась тяжёлая, удушливая и осязаемая тишина.

Йока резким движением отбросила ручку на полированный стол, медленно подняла голову, сняла очки и тыльной стороной ладони нервно смахнула капли пота, выступившие вокруг глаз.

— Не понимаю почему… Но всё пространство вокруг вас… оно словно наглухо затоплено тяжёлым, зловещим мраком.

Йока уставилась на Кэйко тяжёлым, пронзительным взглядом исподлобья.

— Простите, я не совсем понимаю, о чём вы говорите, — осторожно произнесла детектив.

Но вместо того, чтобы дать четкие пояснения, гадалка просто капитулировала, досрочно выбросив белое полотенце.

— К моему глубокому сожалению, я ничего не вижу. Мой внутренний взор абсолютно слеп. На сегодня наш сеанс окончен, вам лучше уйти. Разумеется, всю сумму за прием я возвращаю в полном объеме.

С этими словами Йока вытащила из кассы пятитысячную купюру, которую Кэйко вручила ей пару минут назад, и небрежно положила её на край столешницы.

Детектив даже не взглянула на деньги. Она сидела неподвижно, лицом к лицу встречая этот тяжёлый взгляд гадалки.

Если этот хаотичный поток лжи и правды, который она только что вывалила на бумагу, смог так наглухо парализовать защитные механизмы Йоки, ослепив её ментальное зрение, это доказывало прямо противоположное: эта женщина действительно обладала феноменальным, страшным экстрасенсорным даром.

— Что значит «ничего не видите»?... Но почему? — Кэйко намертво вцепилась в этот оперативный кадр, наотрез отказываясь покидать кабинку.

— В вашем образе напрочь отсутствует внутреннее единство. Всё раздроблено на куски, всё фальшиво. Специфический, агрессивный макияж — и этот нелепый, мешковатый наряд. От вас просто за версту несет удушливым запахом подлога. От вас буквально разит фальшивкой.

Кэйко внутренне похолодела: она никак не ожидала, что эта женщина сможет так молниеносно, за пару минут содрать с неё маску.

«Ну, в этом аспекте мы с тобой квиты, дорогая…» — подумала детектив.

Она вовремя подавила в себе желание выдать эту циничную ответную иронию и резко сменила вектор допроса, перенаправив острие своего оружия в самую уязвимую зону.

— Вы демонстрируете поразительный, невероятный уровень интуиции. Скажите, а этот пугающий дар… вы унаследовали от своей матери?

Кэйко не знала, какой именно образ вспыхнул в сознании гадалки при слове «мать» — лицо ли это покойной Ниимуры Киёми или кого-то ещё. Однако её сыскной взгляд мертвой хваткой зафиксировал маркер: по лицу Йоки мгновенно пробежала и сразу же исчезла судорожная гримаса дикого, первобытного омерзения.

— Ты вообще кто такая?.. И что тебе от меня нужно? Ты ведь ни секунды не журналист из редакции, верно?

Йока сильно зажмурилась, а затем резко сузила веки, словно пытаясь сфокусировать фокус зрения и пробить взглядом саму архитектонику лица Кэйко. Этот ледяной, сканирующий взгляд буквально физически, острой иглой впивался в кожу, пытаясь содрать с неё шкуру оборотня.

Понимая, что ещё секунда — и её разоблачат до костей, Кэйко решила во что бы то ни стало выудить из гадалки главный ответ, ради которого она проделала весь этот путь.

— Раз уж я проделала такой маршрут, сделайте милость, ответьте мне на один-единственный вопрос. Скажите: то дело, та миссия, которой я сейчас занимаюсь… она вообще увенчается успехом?

— Значит, тебя интересуют прогнозы на бизнес и карьеру… — протянула Йока.

— Именно.

— У меня нет ответа, выгорит ли твоя затея. Я могу констатировать лишь одно это дело приведёт тебя к совершенно дикому, ошеломляющему и немыслимому финалу. А главный ключ к этой разгадке держит в руках один-единственный мужчина… Человек, который прямо сейчас занимает абсолютно все твои мысли и находится в самом эпицентре твоей судьбы.

Почувствовав, как эти слова со снайперской точностью прошили её защиту, выдав мощный ментальный отклик, Кэйко впервые в жизни на собственной шкуре поняла, по какой причине обыватели толпами бегут к гадалкам и навсегда увязают в этих сетях.

Однако её профессиональный разум мгновенно включил режим экстренного торможения: «Стоп. Назад. Не смей вестись на эту чушь!», — жёстко приказала себе детектив.

Давайте препарируем эту фразу с точки зрения холодной логики. В абсолютном большинстве человеческих дел финал очень часто оказывается неожиданным — такова жизнь. И в самом центре любого серьёзного дела практически всегда маячит фигура какого-то мужчины, о котором ты думаешь круглосуточно. Йока просто выдала базовые, размытые психологические шаблоны «холодного чтения». А её собственный мозг на автомате подставил под эти трафареты конкретные живые образы из её окружения, создав иллюзию чуда. Это обычные игры человеческой психики.

Кэйко сделала глубокий вдох, полностью вернула себе ледяное самообладание и мысленно зафиксировала свою доминирующую позицию в этом противостоянии.

Когда два сильных аналитика сходятся в очной ставке, пытаясь прочитать мысли друг друга, исход поединка всегда и полностью зависит от одного параметра — от дефицита или профицита оперативной информации.

Йока не знала о Кэйко абсолютно ничего, кроме её фальшивой даты рождения. Кэйко же, благодаря двум суткам непрерывного наружного наблюдения и архивных раскопок, держала в руках всю подноготную и грязное белье этой женщины.

Ей было досконально известно, что эта гадалка до пятнадцати лет росла на положении нелегального фантома внутри дома-коммуны секты «Общины поющих трав»... Ей было известно, что во время страшного массового мора там погибла её биологическая мать Ниимура Киёми и ещё шестеро прихожан... Кэйко знала, что сразу после этой бойни Юкари тайно присвоила себе чужие документы на имя Наруми Амакавы, приехавшей из Сайтамы... Она знала, что ровно через год беглянка родила младенца от своего любовника Тосихиро Асо, но девочка Сэира скончалась спустя неделю... И Кэйко педантично зафиксировала все три этапа её панического бега по съемным квартирам Сугинами, Тайто и Итабаси, который завершился в её нынешнем фанерном углу...

Вся эта хронология побега Юкари Накадзавы была добыта вовсе не из бабских слухов или газетных сплетен. Каждая эта метка была заверена гербовыми печатями государственных органов: выписками из поземельных книг, реестрами жильцов и риелторскими договорами.

И прямо сейчас Кэйко лихорадочно просчитывала в голове идеальный тактический алгоритм допроса: в какой именно последовательности ей нужно начать выкладывать на стол эти козыри, выдавая их мелкими, дозированными порциями, чтобы окончательно выбить почву из-под ног Йоки.

Ей был нужен максимальный, сокрушительный психологический эффект. Главное — идеально выбрать секунду для того, чтобы зайти со своего самого главного туза.

Стоит ей озвучить это, и лицо гадалки неизбежно исказит судорога дикой паники. Каково это — когда посреди глухого торгового центра перед тобой внезапно вырастает незнакомка и негромко называет тебя по имени, которое ты намертво похоронила в могиле пятнадцать лет назад?.. В декорациях, когда абсолютно все свидетели твоей прошлой жизни давно гниют на кладбище, этот внезапный призрак из прошлого обязан был спровоцировать эффект разорвавшейся бомбы. Кэйко планировала полностью уничтожить её ментальную стабильность, перехватить контроль над дуэлью и заставить женщину послушно открыть рот, сдавая все тайны.

Согласно официальной выписке из семейного реестра, новорожденная дочь Тосихиро ушла из жизни спустя семь дней после родов. И если этот бюрократический маркер верен, её текущее расследование можно было официально закрывать — никакого наследника империи Асо в природе не существовало, а Кэйко оставалась без огромного финального гонорара… Но завершить эту миссию с таким глухим, диссонирующим ощущением ошибки детектив физически не могла. Чтобы докопаться до подлинной истины, ей нужно было вырвать признание непосредственно из глотки самой Юкари.

Однако Йока нанесла упреждающий, сокрушительный удар первой.

— Должно быть, это адски тяжело — поднимать и воспитывать ребёнка в одиночку?

В мягких интонациях гадалки сквозило такое чистое, глубокое и неподдельное сочувствие, что Кэйко от неожиданности рефлекторно отшатнулась назад. Её внутренний шок мгновенно отразился на лице. Осознав, что её мимика полностью выдает её с потрохами, Кэйко в панике попыталась включить хоть какую-то защиту и просто резко отвернула голову в сторону, уходя от взгляда. Но этой глупой, панической реакцией она фактически официально расписалась в том, что этот слепой эзотерический выпад Йоки попал аккурат в яблочко.

Кэйко сама всю жизнь гордилась своим уникальным умением с одного взгляда определять, рожала ли женщина и есть ли у неё дети. И она прекрасно знала, по каким маркерам работает этот алгоритм. Но сейчас, когда против неё применили её же собственное оружие, её тело выдало предательскую, безусловную реакцию и этот рефлекторный физический маркер полностью разрушил её позицию.

Острая паника и страх окончательно потерять контроль над дуэлью привели к тому, что Кэйко совершила фатальную, непростительную ошибку — под действием эмоций она была вынуждена выложить свой главный козырь на стол слишком рано.

— Что ж, снимаю шляпу, Юкари Накадзава. Похоже, у тебя действительно есть экстрасенсорные способности.

Детектив ожидала, что это имя, которое женщина намертво запечатала в глубинах памяти пятнадцать лет назад, заставит её забиться в истерике и полностью уничтожит её самообладание. Но её тактический расчет с треском провалился. Йока лишь слегка хмыкнула, шумно выдохнув воздух сквозь ноздри, и на её лице не дрогнул ни один мускул.

— Хм. Ну, теперь мне всё окончательно стало ясно.

Глядя на эту абсолютную, железобетонную невозмутимость, Кэйко почувствовала, как волна паники внутри неё начинает разрастаться с новой силой.

— Знаете, а ведь «Наруми Амакава» — это просто идеальный, великолепный псевдоним для рыночной гадалки, — попыталась прощупать почву Кэйко.

Но услышав свои старое и новое имена, произнесённые в одном предложении, Йока, наоборот, словно обрела абсолютную, монолитную уверенность в своих силах.

— Весь этот глупый туман в моей голове наконец-то рассеялся, и твой истинный силуэт стал виден до последнего штриха. Ну конечно. Этот нелепый, диссонирующий наряд, твоя мимика, пластика и повадки — теперь всё встало на свои места и обрело чёткую логику. Хочешь, я угадаю твою профессию? Ты точно не коп из убойного отдела. Ты — частный детектив. И твоя узкая специализация — это розыск пропавших людей.

Кэйко бессильно закрыла глаза. Это был её официальный белый флаг — безоговорочное признание того, что по уровню жесткости и интеллекта эта женщина превосходит её на несколько голов.

— И кто же выступает в роли твоего таинственного заказчика? — лениво поинтересовалась Йока.

Детектив, которая сама планировала устроить жёсткий допрос, теперь оказалась в унизительной роли пойманного на крючок свидетеля.

— У меня жесткие обязательства по соблюдению профессиональной тайны… — глухо выдавила Кэйко.

Она физически не могла открыть рот и вывалить ей в лицо страшную правду: «Я ищу твоего ребёнка. Меня наняли престарелые родители Тосихиро Асо — твоего покойного любовника, — которые мечтают обнять своего единственного внука…» Это было исключено.

— Ну, кто бы сомневался, — хмыкнула гадалка. — Впрочем, ты можешь ничего не говорить. Я и так всё вижу — я ведь экстрасенс, не забывай.

Йока на секунду замолчала, после чего внимательно посмотрела на Кэйко:

— Я прекрасно вижу, что ты — высококлассный, чертовски талантливый сыщик. И раз уж судьба свела нас в этой кабинке, у меня к тебе есть одно дело. Скажи мне: каков сейчас средний рыночный ценник на услуги по розыску человека?

Кэйко медленно открыла глаза и уставилась на женщину в абсолютном, звенящем изумлении, пытаясь отыскать в её лице хоть какие-то следы скрытого подвоха.

«Расценки на розыск?.. О чем, черт возьми, болтает эта женщина?»

Этот вопрос полностью ломал всю тактическую структуру их диалога, превращая очную ставку в какой-то абсурдный фарс. Мысли Кэйко окончательно спутались. Зачем объекту слежки посреди допроса внезапно интересоваться стоимостью услуг детектива? В этом не было ни малейшего смысла.

— Ценник… — тупо повторила она.

— Именно. Если бы я прямо сейчас решила официально нанять тебя для поиска одного человека… сколько бы составил твой первоначальный аванс? Ну, этот стартовый взнос за запуск расследования… Я хочу знать точную цифру, я хочу знать, на какой бюджет мне рассчитывать.

Кэйко ни на секунду не поверила в то, что беглая сектантка действительно планирует нанять её для полевой работы. Решив, что это какая-то сложная психологическая уловка, призванная прощупать её слабые места, детектив слегка подалась вперед, собираясь разгадать этот маневр, но внезапно наткнулась на взгляд Йоки. Глаза женщины были абсолютно, пугающе серьезными. В них не было ни капли фальши.

— Вы… вы сейчас это серьёзно? Вы действительно хотите заказать мне розыск человека?..

— Более чем. Ну так что, ты возьмёшься за это дело?

— Мой протокол прост: я никогда не отказываю клиентам, если для этого нет веских, исключительных юридических или моральных противопоказаний.

— Прекрасно. В таком случае назови мне свои расценки.

Кэйко медленно протянула руку и коснулась указательным пальцем той самой пятитысячной купюры, которая так и осталась лежать на углу стола.

— Возьмите эту сумму. Пририсуйте к ней два нуля. А при неблагоприятном раскладе — все три.

В зависимости от оперативной сложности и глубины проработки дела стоимость розыскных мероприятий в Токио могла мгновенно и легко подскочить на целый порядок.

Услышав эту сумму, Йока вполне искренне и тяжело вздохнула.

— Да уж, ну и грабительские у вас аппетиты, госпожа сыщик. Впрочем, мне плевать. У меня как раз скопилось прилично шальных денег с прошлых времен, так что я могу себе это позволить. Давайте попробуем. Я официально нанимаю вас.

Кэйко по-прежнему пребывала в состоянии глубокого скептицизма, но профессиональное любопытство взяло верх, и она не смогла удержаться от главного вопроса:

— Прежде чем мы подпишем договор, я обязана зафиксировать параметры цели. Скажите мне начистоту: кого именно я должна для вас найти?

Выслушав короткий ответ Йоки, Кэйко ощутила такой мощный, сокрушительный удар, словно чья-то когтистая лапа заживо сжала её головной мозг. От этого ментального шока у неё перехватило дыхание, а ноги подогнулись так, что она едва не сползла со стула на пол.

Это не было слуховой галлюцинацией. Гадалка произнесла эти слова с абсолютной, ледяной отчетливостью:

— Человек, которого вы обязаны мне найти, — это моя родная дочь. Девочка, которая, если верить официальным бумагам, умерла ровно через неделю после своего рождения.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 7.

Когда наступило долгожданное утро госпитализации, Синья Цуюки ощутил полное, граничащее с глупым разочарованием замешательство. Весь тот ночной кошмар словно испарился без следа.

У Ран полностью спал жар, прекратились судорожные приступы тошноты, а цвет её лица стал настолько чистым и свежим, что она выглядела здоровее, чем в любой обычный будний день. От той страшной, ядовито-желтой полосы острой желтухи не осталось и малейшего намёка — склеры глаз были девственно белыми.

Клиническая картина рассыпалась, и на первый взгляд экстренная поездка к врачам теряла всякий смысл. Однако Цуюки, прекрасно понимавший коварство гемолитических процессов, твёрдо решил, что они обязаны использовать этот шанс и провести хотя бы базовый развернутый анализ крови. Синья подтвердил экстренную бронь, вывел дочь на улицу и поймал такси, приказав водителю гнать прямиком к лечебному корпусу клиники при его родном медицинском факультете.

Машина мягко затормозила у центрального распределительного кольца. Переступив порог залитого светом вестибюля, Цуюки взял из рук дочери её пластиковую медицинскую карту и привычным движением вставил её в прорезь автоматического терминала регистрации. Ран когда-то появилась на свет именно в стенах этого родильного отделения, и за свои пятнадцать лет уже несколько раз проходила здесь амбулаторное лечение, поэтому её электронный профиль в базе данных госпиталя был активен. Автоматически выплюнутый терминалом талон предварительной регистрации Цуюки аккуратно убрал в рабочую пластиковую папку, после чего они с дочерью первым делом направились прямиком в процедурный кабинет.

После того как медсестра аккуратно наполнила тёмной венозной кровью несколько стерильных вакуумных пробирок, они поднялись на нужный этаж, отметились у стойки администратора кардиологического терапевтического отделения и послушно опустились на мягкую кушетку в коридоре, ожидая, когда их вызовут на прием.

На белой пластиковой двери нужного им кабинета красовалась строгая табличка с именем принимающего специалиста: «Доцент Сюндзи Ямада». Этот врач был давним университетским товарищем Синьи — он учился на медицинском факультете ровно на два курса старше самого Цуюки и в настоящее время занимал должность доцента кафедры кардиологии.

Синья осторожно сдвинул рукав пиджака, скользнул взглядом по циферблату наручных часов и принялся мысленно просчитывать хронометраж на оставшуюся половину дня.

Очередь на клинический осмотр подойдет лишь после того, как автоматическая лаборатория госпиталя полностью завершит развернутый скрининг взятых образцов и в электронном виде перешлёт готовые профили на рабочий компьютер лечащего врача. Цуюки трезво оценивал ситуацию и прекрасно понимал: с учетом всех этих технологических циклов прием у Ямады затянется как минимум до самого полудня.

А ведь сегодня сразу после обеда у него в расписании стояла важнейшая потоковая лекция на физико-техническом факультете. Ещё каких-то десять-пятнадцать лет назад студенты бы до безумия радовались внезапной отмене занятий и с восторгом разбежались по домам, но сейчас внутренний регламент вуза стал драконовским. Администрация университета жёстко карала преподавателей за любой необоснованный срыв лекций. Каждую пропущенную пару его бы потом заставили отрабатывать в личное время в рамках дополнительных факультативов, что сулило колоссальную, изнурительную бумажную волокиту. Синье безумно не хотелось доводить дело до греха — лекцию нужно было прочитать во что бы то ни стало.

Проблема заключалась в том, что учебный кампус физтеха располагался на глухой окраине Токио, и дорога туда на электричке из самого центра мегаполиса занимала добрый час с лишним. Чтобы гарантированно успеть войти в аудиторию до звонка, Цуюки нужно было выдвигаться в путь прямо сейчас.

Поскольку физическое самочувствие Ран сейчас выглядело просто отличным, чаша весов в сознании Цуюки окончательно склонилась в сторону работы — он принял решение ехать в университет и прочитать дневную лекцию.

— Ран, послушай. Мне прямо сейчас нужно экстренно возвращаться на факультет и читать лекцию студентам. Скажи мне честно: ты сможешь посидеть здесь и пройти осмотр у врача абсолютно одна?

Девочка даже бровью не повела. Она посмотрела на отца спокойным, взрослым взглядом и мягко ответила:

— Пап, вообще не переживай за меня. Я уже давно не маленький ребёнок, так что всё в порядке.

— Ну и отлично, я в тебе и не сомневался. Доктор Ямада — мой старый университетский товарищ, мы сто лет друг друга знаем. Как только войдешь в кабинет, во всех подробностях опиши ему свои ночные симптомы, пускай зафиксирует это для диагноза.

С этими словами Цуюки достал из кармана свою рабочую визитку, перевернул её чистой стороной вверх и быстро набросал карандашом короткую записку для Ямады с просьбой: «Сюндзи, как только результаты из лаборатории упадут на твой терминал, скинь мне, пожалуйста, весь массив данных по крови Ран на мой личный компьютер». Он протянул картонный прямоугольник дочери.

— Как только приём закончится, обязательно передай эту карточку лично в руки доктору Ямаде.

Синья рассчитывал, что к тому моменту, как он закончит читать лекцию и вернется в преподавательскую, на его электронной почте уже будет лежать распечатка. Но внутри него всё буквально горело от нетерпения — ждать до позднего вечера было выше его сил, ему нужно было вскрыть результаты анализов немедленно.

— Да, хорошо, я всё поняла, — послушно закивала девочка.

Цуюки тепло улыбнулся, осторожно потрепал дочь по каштановым волосам и поднялся со скамьи.

— Ну всё, я побежал. Скоро буду.

— Давай, удачи на парах, — Ран лениво и ласково помахала ему вслед раскрытой ладонью. — Возвращайся скорее!

Та лекция, которую Цуюки читал в этот послеполуденный час, была общим введением в естествознание для студентов второго курса физико-технического факультета. Это не был узкоспециализированный предмет для будущих ученых, курс носил скорее характер фундаментального общеобразовательного базиса. Программа лекций была колоссальной по своему охвату: начиная от глобальной истории науки и хронологии формирования Вселенной, она последовательно вела студентов сквозь теорию гравитации, квантовую механику и эволюцию видов. Последние три года Синья выработал жёсткую традицию: два финальных месяца перед летними каникулами он полностью посвящал детальному разбору планетарной истории зарождения земной биосферы с момента формирования Солнечной системы.

Главной стратегической целью этого курса было научить молодых людей мыслить критически и привить им то, что ученые называют «истинным научным подходом к реальности».

Едва прозвенел финальный звонок, Цуюки собрал бумаги, покинул аудиторию и направился в общую преподавательскую комнату, которую внештатные лекторы использовали в качестве рабочего кабинета. Он занял своё привычное место у массивного стола прямо напротив панорамного окна и резко откинул крышку ноутбука. Персональных кабинетов рядовым профессорам на этом факультете не полагалось, поэтому всю текущую административную работу до и после лекций Синья всегда выполнял именно в этих стенах.

Операционная система загрузилась, и в самом правом нижнем углу дисплея тускло загорелись цифровые часы: «14:30».

Если всё шло по графику, Ран должна была полностью завершить осмотр у доктора Ямады где-то в районе полудня, после чего сразу же поехать на пригородной электричке в свою школу. По идее, сейчас она уже сидела за партой на своих дневных уроках.

Цуюки кликнул по иконке почтового клиента и открыл входящие сообщения. Накатившее предчувствие его не обмануло: в самом верху списка высвечивалось свежее письмо от Сюндзи Ямады. Синья лихорадочно кликнул по вложенному файлу, разворачивая результаты гематологического исследования на весь экран и перед его глазами ровными горизонтальными шеренгами выстроились десятки медицинских тестов, латинских аббревиатур и цифровых значений.

Азот мочевины, креатинин сыворотки, мочевая кислота, ферменты АСТ и АЛТ, общее количество лейкоцитов, концентрация эритроцитов, уровень гемоглобина, гематокритное число, процентный состав лимфоцитов…

Разум Цуюки на каком-то подсознательном уровне, в чистом охотничьем рефлексе заставил его тело податься вперед — он буквально прилип лицом к матовому стеклу монитора. Всё-таки бывшее медицинское прошлое и диплом практикующего врача давали о себе знать: его взгляд с бешеной скоростью хирургически сканировал строчки слева направо, препарируя каждую цифру в отчаянной попытке докопаться до подлинной природы той ночной биологической аномалии, которая чуть не задушила его дочь.

В бланке лаборатории напротив каждого теста в соседних графах были педантично выведены два параметра: референсные нормальные значения клиники и фактические показатели самого пациента. По внутренней системе учета все аномальные отклонения в меньшую сторону автоматически маркировались буквой «L» (Low), а критические превышения подсвечивались литерой «H» (High). Однако Цуюки бегло просмотрел весь этот гигантский массив данных сверху вниз — и не обнаружил в профиле Ран практически ни одного тревожного флага. Это был абсолютный, чистый парад идеальной медицинской нормы. Но самым поразительным и противоестественным было то, что специфические биохимические маркеры, жёстко указывающие на недавний острый гемолиз или скрытую форму желтухи, в бланке отсутствовали напрочь. Система не выявила ни малейшего следа патологии.

Синья медленно откинулся на спинку стула. В глубине души он подсознательно ожидал подобного исхода, поэтому эта стерильная чистота анализов не вызвала у него сильного удивления.

В классической медицине лавинообразное разрушение эритроцитов неизбежно выбрасывает в плазму тонны свободного билирубина, который и окрашивает ткани в ядовито-жёлтый цвет, а последовавший за этим мощный иммунный ответ провоцирует острый воспалительный процесс, сопровождающийся тяжёлым жаром и рвотой. Но похоже, в случае с Ран этот гемолитический кризис не носил фатального, деструктивного характера. Её организм каким-то фантастическим образом сумел самостоятельно, в считаные часы полностью купировать приступ, запустив режим мгновенной естественной регенерации.

Синья с колоссальным облегчением перевел дыхание и поднял глаза к потолку, мысленно благодаря судьбу за то, что худшие опасения не подтвердились. Но стоило ему вернуть взгляд обратно к монитору, чтобы ещё раз внимательно перепроверить, не упустил ли он какую-то мелкую строчку внизу листа, как его тело словно прошил разряд статического электричества.

Его зрачки намертво, мертвой хваткой приковались к одной-единственной точке на экране. И эта запись не имела ни малейшего отношения ни к химическим ферментам, ни к медицинским коэффициентам. Взгляд Цуюки намертво застыл на стандартной верхней шапке бланка — в поле, где регистрировались базовые паспортные данные пациента: его имя, пол и дата рождения.

Эта информация была абсолютно нейтральной с точки зрения диагностики, но в ту секунду, когда Синья прочитал её, все его мысли о ночном гемолизе и токсинах были мгновенно выжжены из мозга.

Прямо под уникальным идентификационным номером пациента (ID) шли ровные строчки с фамилией и датой рождения девочки, а сразу под ними отчётливо и жирно было выбито: «Группа крови: AB (IV), резус-фактор: положительный (Rh+)».

Цуюки, который сразу после родов был вынужден отдать младенца на воспитание родителям покойной супруги, сейчас впервые в жизни своими собственными глазами увидел официальное медицинское подтверждение группы крови своей единственной дочери.

И из его груди сам собой, на всю пустую преподавательскую комнату вырвался дикий, ошарашенный и совершенно неестественный вскрик:

— Да что за бред?! Этого просто не может быть!

Собственная группа крови Синьи Цуюки была первой — то есть O (I). В рамках фундаментальных законов классической генетики биологическое преемственность между родителями с первой группой O и детьми с четвертой группой AB абсолютно, стопроцентно исключена. Его покойная супруга Юко всю жизнь имела вторую группу крови — A (II). Соответственно, при скрещивании хромосомных маркеров отца с группой O и матери с группой A на свет могут появиться дети исключительно со второй группой A или первой группой O. Никаких иных биологических комбинаций природа не допускает в принципе. Если у Ран действительно четвертая группа крови AB, то её биологический отец обязан был обладать либо четвертой группой AB, либо третьей группой B. Третьего не дано.

Пытаясь сохранить остатки холодного рассудка, Цуюки принялся лихорадочно сужать спектр возможных объяснений этого чудовищного тупика всего до трёх чётких сценариев.

(1) Банальная ошибка при лабораторном исследовании крови.

Тот факт, что в базе данных госпиталя напротив её имени уже много лет красовалась эта четкая метка группы крови, наглядно доказывал: Ран уже проходила аналогичный гематологический скрининг в этих стенах в глубоком детстве.

Но ключевой оперативный вопрос заключался в конкретных сроках проведения того первого теста. Если эти образцы у неё брали ещё в родильном отделении в статусе новорожденного младенца, то достоверность и подобных анализов стремятся к абсолютному нулю. В первые недели жизни в кровотоке ребёнка ещё вовсю циркулируют материнские антитела, перешедшие через плацентарный барьер, что сплошь и рядом вызывает ложные серологические реакции на автоматических анализаторах.

Именно по этой причине в педиатрии существует жесткое негласное правило: никогда не определять группу крови у грудных детей без экстренных хирургических показаний. Но если Ран по каким-то скрытым причинам провели этот тест позже — например, в возрасте около трёх лет, когда её собственная иммунная система уже полностью сформировалась, то вероятность технической ошибки лаборантов становилась ничтожно малой… Но всё же такой призрачный шанс отбрасывать было нельзя.

(2) Супружеская измена покойной жены Юко.

Это был второй, самый очевидный и безжалостный логический вывод. В мировой судебной и медицинской практике абсолютное большинство случаев выявления внезапного генетического несовпадения между отцом и ребёнком проистекает именно из банальной измены.

Однако Синья ни на секунду не мог допустить этой мысли — и дело было вовсе не в слепом мужском эгоизме или наивных надеждах. Он слишком хорошо знал Юко. Их семейная жизнь была наполнена удивительной, кристально чистой гармонией, и Цуюки на уровне подсознания кожей чувствовал, что жена любила его до беспамятства. Он был уверен в ней как в самом себе.

Но если включить режим холодного, циничного анализа и чисто теоретически допустить существование тайного любовника… то группа крови этого неизвестного мужчины обязана была быть либо AB, либо B.

И в этот момент в мозгу Синьи яркой вспышкой всплыл архивный маркер: его покойный друг Тосихиро Асо обладал как за редким исключением именно четвертой группой крови — AB. На долю секунды в его сознании попытался соткаться омерзительный, зловещий и порочный образ предательства двух самых близких ему людей, но Цуюки в священном ужасе судорожно тряхнул головой, яростно вышвыривая эту гнилую, отвратительную фантазию из своего разума.

...Этого просто не могло быть. Это было бы абсолютным, невозможным бредом.

Цуюки одним яростным ментальным движением наотрез растоптал и уничтожил саму вероятность второго сценария.

(3) Случайная подмена младенцев в родильном отделении.

В истории японской акушерской практики конца прошлого века подобные чудовищные инциденты происходили с пугающей регулярностью. Главной причиной этого скрытого мора был тотальный, безалаберный хаос в системе административного учёта и халатность медицинского персонала. Однако в наши дни эти протоколы безопасности были доведены до абсолютного автоматизма: сейчас сразу после извлечения плода младенцу ещё до перерезания пуповины прямо на кожу наносят несмываемые маркеры с именем матери и намертво защелкивают на запястье пластиковый штрихкод-браслет, что снижает риск случайной подмены до абсолютного нуля.

Более того, Юко рожала Ран не в каком-то захолустном провинциальном роддоме, а в одной из самых престижных, элитных столичных клиник с мировым именем, чей авторитет был непререкаем. Система контроля там была безупречной, так что и этот вариант выглядел чистой фантастикой.

Синья ещё раз внимательно, по косточкам разобрал все три родившиеся в его голове гипотезы, но сухой остаток аналитики выглядел катастрофическим:

Вероятность каждого из трёх сценариев стремилась к абсолютному нулю.

Внутри его биологического уравнения возникло глухое, непреодолимое противоречие: генетический профиль Ран кардинально расходился с его собственным, но при этом ни факт измены Юко, ни случайная ошибка акушерок в роддоме не могли служить этому рациональным объяснением.

Но если все классические причины отпадали… то, что, черт возьми, вообще произошло пятнадцать лет назад?!

Цуюки бессильно обхватил голову руками, с силой вжав пальцы в виски, и тяжело уронил локти на полированную поверхность стола.

Его внутренний, всегда такой логичный, упорядоченный мир классической науки, в котором он привык находить ответы на любые вопросы, прямо сейчас с тихим шорохом рушился и рассыпался на мелкие куски, оставляя его один на один с удушливой бездной безумия.

Мозг Синьи полностью заклинило от этого парализующего хаоса, и он был физически не в силах остановить этот безудержный, лавинообразный поток страшных подозрений. Чем сильнее он пытался вытряхнуть эти мысли из головы, тем более жуткие, зловещие картины прошлого штурмовали его сознание. Кровь в жилах в районе висков бешено, прерывисто пульсировала, словно подстёгивая и выталкивая на поверхность одну безумную фантазию за другой.

Цуюки с силой сжал голову ладонями и резко затрясся всем телом, пытаясь чисто физически сбросить это наваждение, но пустившие корни в его разуме кошмары даже не думали исчезать.

И в этот самый момент тишину пустой преподавательской комнаты резко разорвал громкий, заливистый звонок его мобильного телефона.

Синья скользнул взглядом по мерцающему дисплею — на экране четко высвечивалось имя: «Кэйко Маэдзава».

Так и не сумев навести даже малейшего порядка в своих растрепанных чувствах, он чисто автоматически вдавил кнопку ответа и тяжело прижал трубку к уху.

Из динамика мгновенно хлынул звонкий, вибрирующий от предельного эмоционального взлета голос Кэйко:

— Синья, ты только послушай! Я сделала это! Я лично встретилась с Юкари Накадзавой и смогла вытянуть из неё колоссальную информацию! Нам нужно срочно, незамедлительно увидеться прямо сегодня. Как у тебя со временем на этот вечер?

Этот яростный, летящий без оглядки на приличия напор заставил Цуюки на секунду опешить. Внутри него поднялась волна глухого раздражения, и он уже открыл было рот, чтобы резко отшить детектива фразой: «Кэйко, оставь меня в покое, мне сейчас вообще ни до каких сектантов», — но в самую последнюю долю секунды его словно током ударило. Он осекся.

«Постойте-ка… Ведь это же её прямая работа. Это её стихия».

В его мозгу вспыхнула спасительная мысль: частные сыщики ведь ежедневно, профессионально варятся именно в этой грязи. Разборы супружеских измен, тайное установление отцовства, раскапывание скрытых семейных тайн и ДНК-тестирование — это ведь и есть базовый, основной профиль деятельности любого независимого сыскного агентства.

Если он сейчас детально посвятит Кэйко во все эти генетические нестыковки, её холодный, циничный аналитический ум наверняка сможет выдать какую-то весомую оперативную подсказку или ценный практический совет.

И Цуюки, разговаривая с ней каким-то чужим, тихим и практически угасающим голосом, коротко продиктовал детективу название небольшого уютного ресторанчика в самом центре Токио и обозначил точное время встречи: ровно шесть часов вечера.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 8.

Стрелки часов аккурат пересекли назначенную отметку, когда Кэйко переступила порог указанного ресторана. Она остановилась у входа и принялась внимательно сканировать взглядом полумрак в глубине обеденного зала.

Фигуру Цуюки, который прибыл на место заранее и уже сидел за угловым столиком, она зафиксировала мгновенно.

Но её профессиональный взгляд сразу же уловил одну странную, диссонирующую деталь: Синья выглядел совершенно иначе, нежели при их предыдущих встречах.

Он сидел абсолютно удрученный, сгорбившись, словно из его тела разом выкачали всю ту колоссальную внутреннюю мужскую силу, которая всегда так явно ощущалась в его облике. Мужчина пребывал в состоянии какого-то глубокого транса, полностью погрузившись в свои тяжёлые думы, и даже не заметил, как Кэйко широким, уверенным шагом приблизилась к его столу — его лицо было неподвижно повернуто в сторону темнеющего за стеклом панорамного окна.

— Прости, что заставила ждать, — негромко произнесла она.

Цуюки вздрогнул, медленно отодвинул стул, разворачиваясь к ней корпусом, и коротко, выдавив блеклую улыбку, приподнял ладонь: «Привет».

— Синья, на тебе лица нет. Что-то случилось?

Кэйко искренне пыталась вскрыть истинную причину его внезапной, пугающей апатии, но её вопрос улетел куда-то мимо цели. Цуюки словно не услышал её слов, и из его уст вырвались совершенно неожиданные встречные слова:

— Ты что, сменила духи? От тебя совершенно не пахнет твоим привычным ароматом.

— Духи те же, — спокойно ответила Кэйко. — Просто твоё собственное обоняние сейчас работает как-то странно, вот и всё.

— Вот как… Значит, какой-то хаос в нейронных сетях просто искажает мое восприятие чувств.

Похоже, пытаясь подключить холодный научный анализ к оценке собственных ощущений, Цуюки отчаянно искал хоть какую-то зацепку, способную вернуть его к привычному рациональному «я».

К их столику бесшумно подошла официантка. Кэйко сделала заказ, выбрав бокал пива и два основных блюда из меню, и едва девушка удалилась, сразу же начала без лишних предисловий выкладывать истинную причину своего экстренного вечернего вызова.

Она заговорила на одном дыхании, четко и лаконично выстраивая хронологию сегодняшнего дня: как ещё до полудня она вошла в эзотерический павильон Йоки и села лицом к лицу с Юкари Накадзавой... как та под маской гадания принялась исподтишка сканировать её образ, но в итоге сама молниеносно расколола легенду Кэйко и вскрыла её детективное прикрытие... и как эта очная ставка внезапно обернулась совершенно немыслимым, шокирующим заказом...

Детектив подробно пересказала, как воспользовалась обеденным перерывом объекта и сумела вытянуть из Юкари бесценный массив оперативной информации прямо за ресторанным столиком во время совместного ланча.

— И некоторые крупицы из того, что она мне сдала, содержат факты, которые ты обязан услышать прямо сейчас, в эту самую секунду.

Закончив этот стремительный монолог, Кэйко пристально вгляделась в лицо собеседника.

Её расчет оправдался на все сто: поникшая маска на лице Цуюки мгновенно осыпалась, и в его глазах ярким, голодным пламенем вспыхнул чистый академический интерес.

Она сидела напротив единственной выжившей в той кошмарной бойне пятнадцатилетней давности — и то, что Кэйко лично вела с этой женщиной долгий, осознанный диалог, естественным образом переполняло Цуюки диким, ненасытным любопытством. Пусть они никогда не были знакомы лично, но вся прошлая жизнь Юкари Накадзавы и текущая жизнь самого Цуюки сейчас оказались туго стянуты в один узел. И на всем белом свете не существовало иного человека, способного ответить на разрывающие его мозг вопросы, кроме этой беглой сектантки.

Кэйко максимально ёмко и коротко изложила ему всю подноготную Юкари, которую она по крупицам раскопала в ходе архивных изысканий за последние двое суток. Цуюки, в свою очередь, без утайки обрисовал ей первые результаты своей дешифровки восьмого тома Тосихиро, шаг за шагом объясняя структуру его ботанических мутаций.

Осознав, что этот перекрестный обмен информацией позволяет ей с легкостью закрыть большинство глухих пробелов в теории Цуюки, Кэйко с легкой улыбкой раскрыла ладони, словно приглашая его к открытому диалогу: «Ну давай, спрашивай обо всем, что тебя гложет».

Во всем этом безумном расследовании Юкари Накадзава бесспорно оставалась центральной фигурой. Как-никак, именно она была той таинственной женщиной, что выносила и родила ребёнка от Тосихиро Асо, и именно она являлась последним живым свидетелем, способным поминутно восстановить картину массового мора в общине.

Вопросов в голове Цуюки было так много, что поначалу он даже слегка растерялся, не зная, за какую нить потянуть в первую очередь. Но быстро взяв себя в руки и жёстко структурировав мысли, он направил острие своего аналитического оружия в одну-единственную, самую важную точку.

— Знаешь, то, что тебе удалось так молниеносно вычислить и взять эту цель на мушку, вызывает у меня искреннее, глубокое восхищение. Твой профессионализм поражает. Но первое, что я обязан узнать прямо сейчас, — в чем истинная подоплека и подлинная причина того массового суицида в секте «Общины поющих трав»?

— Божий суд, — ледяным тоном процитировала Кэйко. — Юкари Накадзава описала финал этой трагедии именно этим коротким словосочетанием.

— Божий суд, значит?.. — глухо повторил Цуюки.

— Понимаешь, — продолжила Кэйко, — с того самого момента, как «Община поющих трав» со скандалом откололась от своей материнской религиозной структуры «Церковь Мудрости Природы», они принялись лихорадочно ковать собственную, уникальную систему верований. И как совершенно, верно, раскопал в своём журналистском расследовании Уэхара, абсолютным смысловым ядром всей их доктрины была концепция так называемого «Вознесения». В их понимании это означало тотальное перерождение человека. Разумеется, на физическом, биологическом уровне это было абсолютной фантастикой, и они это понимали. Их реальной стратегической целью была фундаментальная трансформация сознания… Если формулировать научным языком, они стремились искусственно спровоцировать внутри своего головного мозга вторую великую когнитивную революцию. И верхушка культа свято верила, что для запуска этого ментального взрыва им жизненно необходимо принять внутрь концентрированную вытяжку, выделенную из тканей одного конкретного аномального растения.

В их священных манускриптах и тайных пророчествах было четко зафиксировано: этот сакральный плод по своей анатомической форме будет один в один, до мельчайших деталей повторять очертания того самого Запретного Древа, что росло посреди Эдемского сада. И когда Тосихиро вместе с Юкари в ходе своих ночных вылазок на Шестой форт успешно завершили селекционный эксперимент, это безумное пророчество материализовалось в реальности с пугающей, абсолютной точностью.

Они сумели вырастить живое дерево, на ветвях которого созрели глянцево-алые ягоды.

— Получается, тот мутант, которого Тосихиро синтезировал на островной почве, и был тем самым долгожданным оккультным граалем, — констатировал Цуюки.

— Именно. Юкари лично привезла эти первые созревшие алые плоды в главный дом-коммуны. И стоило настоятельнице культа Ниимуре Киёми взглянуть на них и услышать историю их происхождения на закрытом форте, как она в ту же секунду на уровне чистых рефлексов осознала: перед ней лежит то, что она искала всю свою жизнь.

— Вот только их безумная мистическая мечта обернулась катастрофой. Исход оказался диаметрально противоположным. Абсолютно все, кто прикоснулся к этим ягодам, мгновенно ушли на тот свет. А сама Юкари Накадзава оказалась в роли безмолвного созерцателя, вынужденного своими глазами наблюдать за агонией своих подруг.

— Это случилось пятнадцать лет назад, душным и поздним июльским вечером. Все восемь человек, деливших кров в этой общине собрались в центральном зале перед главным ритуальным алтарем. Они взяли те самые алые плоды, что привезла Юкари Накадзава, тщательно перетерли их в кашицу, а далее выжали концентрированный маслянистый сок. Этот экстракт они разлили по небольшим ритуальным чашам, напоминающим глубокие кубки, и по команде своей настоятельницы Ниимуры Киёми разом, в один глоток осушили их до дна. Разумеется, Юкари беспрекословно подчинилась общему уставу и выполнила весь положенный обряд от начала до конца. В первые минуты вообще ничего не происходило. Атмосфера оставалась абсолютно спокойной.

Юкари собрала пустые кубки на большой деревянный поднос и понесла их на кухню, собираясь вымыть посуду в раковине. Но едва она дошла до раковины, как из залы донеслись страшные, противоестественные звуки. Осознав, что за её спиной разворачивается какой-то ад, девушка бросила поднос и пулей бросилась обратно в алтарную комнату.

И то, что предстало перед её глазами, когда она переступила порог, было запредельной, жуткой и неописуемой картиной. Все семеро её подруг, исторгая из самой глубины легких страшные, удушливые хрипы и стоны, стояли на четвереньках и в полном безумии, слепо ползли в сторону западного панорамного окна.

Люди буквально задыхались, их тела сотрясали жуткие судороги. Периодически кто-то из них без сил валился ничком прямо на татами, полностью теряя способность двигаться, но затем, превозмогая паралич, они вновь опирались на дрожащие руки, вскидывали головы и с какой-то дикой, животной яростью устремлялись вперед, словно пытаясь буквально сожрать те лучи заходящего солнца, что щедро лились сквозь стекло. Тот первобытный, леденящий ужас, который Юкари испытала в те минуты, не поддавался никакому человеческому описанию. Её разум полностью помутился от паники и хаоса: она со страхом смотрела на свои собственные руки, абсолютно не понимая, по какой биохимической причине её собственное тело остаётся абсолютно невозмутимым и здоровым на фоне этого всеобщего мора. Но едва первый приступ паники отступил, включившийся холодный инстинкт самосохранения мгновенно обрисовал ей всю чудовищность её текущего положения.

Она лично принесла в дом эти проклятые ягоды, от которых за несколько минут в муках скончалась вся верхушка культа. Более того, прямо в эти недели Юкари тайно вела подготовку к окончательному разрыву с сектой и с помощью нелегальных, криминальных схем как раз переписывала документы, собираясь начать жизнь с нуля под именем Наруми Амакавы. Ей было предельно ясно: если это дело получит хоть малейшую публичную огласку и в дом нагрянет оперативная группа полиции, все её выверенные планы на спасение не просто полетят к чертям. Её гарантированно сделают главной и единственной подозреваемой в предумышленном массовом убийстве семи человек. Именно поэтому она мгновенно включила режим жёсткой зачистки улик: пулей бросилась на кухню, до зеркального блеска вымыла все ритуальные чаши, полностью уничтожив следы растительного экстракта, за несколько минут покидала в дорожную сумку вещи первой необходимости и, просчитав слепые зоны камер наружного наблюдения, бесшумно выскользнула через чёрный ход, навсегда растворившись в сумерках огромного мегаполиса. И шагая по улицам в сторону той самой конспиративной квартиры в Сугинами, которую для неё заранее снял и оплатил Тосихиро, она до боли в висках круглосуточно задавала себе один-единственный вопрос: «Почему?.. Почему из всей общины выжила я одна?»

Цуюки слушал этот леденящий рассказ, и в его глазах проступал глубокий, скептический лёд. Он пристально посмотрел на Кэйко и глухо произнёс:

— И ты… ты вот так просто, поверила каждому слову этой Юкари Накадзавы?

— Намекаешь на то, что у неё изначально был четкий умысел на ликвидацию? — прямо спросила детектив.

— А разве это не очевидно? Молодая женщина детально, по шагам готовит операцию по полной смене личности. И ровно в ту секунду, когда весь пакет фальшивых документов у неё на руках, абсолютно все люди, до единого знавшие её подлинную подноготную, внезапно и одновременно отправляются на кладбище… Тебе не кажется, что этот тайминг выглядит слишком уж идеальным и кинематографичным?

— Поверь, это первое, о чем я подумала, когда сопоставила даты, — кивнула Кэйко. — Картинка действительно складывается циничная. Но если заглянуть глубже... Официально в этой общине всё выглядело мирно, но на самом деле Юкари была там абсолютным, глубоким изгоем. Она умудрилась ввязаться в глухой, затяжной конфликт с собственной матерью-настоятельницей и внутри коммуны подвергалась систематической, изощренной и крайне подлой травле со стороны остальных послушниц. И эти её признания, к слову, до последнего слова бьются с теми архивными материалами, которые в своё время раскопал независимый журналист Уэхара.

— Ладно, давай пока оставим в стороне её мотивы и психологические комплексы, — резко оборвал её Цуюки, возвращая беседу в русло жёсткой науки. — Меня как врача сейчас до безумия интригует совершенно другой аспект. Скажи мне: в чем подлинный биологический смысл того странного поведения, которое эти семь несчастных женщин продемонстрировали перед самой кончиной? Какая сила заставила их в агонии штурмовать именно это западное окно? Зачем им понадобилось из последних сил прорываться к этому оконному проему в западной стене?

— Знаешь, а ведь Уэхара в ходе своего расследования тоже постоянно натыкался на этот необъяснимый маркер, — задумчиво произнесла Кэйко.

— Но ведь мы с тобой лично, своими собственными глазами видели точно такую же картину, когда приехали на заброшенный хутор у озера Титибу-Сакура-ко! — Цуюки аж подался вперед, и его голос сорвался на шёпот. — Вспомни результаты осмотра тел: практически все погибшие там жители бросили свои тенистые, укрытые кронами деревьев дома, выскочили на улицу и в муках скончались прямо на открытом западном склоне холма, который в те послеполуденные часы был максимально залит яркими лучами заходящего солнца. Семь сектанток в токийской квартире перед смертью совершили абсолютно идентичный логистический маневр — они ползли туда, где было солнце. Какая неведомая биологическая программа заставила эти две совершенно разные, изолированные группы людей выдать одну и ту же поведенческую реакцию?

В сознании Кэйко внезапно, яркой вспышкой всплыл кошмарный визуальный фрагмент из того видеоотчета, который она пару дней назад изучала в офисе компании по экстремальному клинингу.

Перед её глазами как наяву встали кадры: сотрудники фирмы Фунаки и Акимото входят в запертую комнату внезапно скончавшегося чиновника Ацуси Ханаоки и резким движением распахивают тяжёлые шторы на окне. И в ту же секунду миллиарды личинок мух, плотным шевелящимся ковром покрывавшие гниющие останки хозяина, в дикой панике, хаотично и стремительно бросаются врассыпную, пытаясь забиться в самые тёмные, глухие щели под мебелью… И Фунаки тогда мимоходом дал этому поведению четкое, сухое пояснение:

«…Личинки всегда реагируют так, поскольку на генетическом уровне испытывают сильный, непреодолимый страх перед источниками прямого света».

Но в случаях с адептами «Общины поющих трав» и жителями озёрного поселка медицинская матрица перевернулась с ног до головы. Эти люди не бежали от света — они умирали, яростно, безумно искупленно пытаясь прорваться сквозь стекло навстречу прямым солнечным лучам.

— Получается… они все испытывали какую-то непреодолимую, пугающую тягу к солнцу? — тихо пробормотала детектив.

— Иного рационального объяснения здесь просто не существует, — жёстко констатировал Цуюки. — Этот древний штамм цианобактерий осуществляет свой жизненный цикл исключительно за счет процессов классического фотосинтеза, а следовательно, эти микроорганизмы испытывают непреодолимую, пиковую потребность в источниках ультрафиолетового излучения. Именно этот чужеродный патоген, захватив контроль над нервной системой хозяина, заставил умирающих людей в слепом экстазе штурмовать залитые солнцем локации. Но здесь возникает колоссальный, уму непостижимый научный тупик. Пятнадцать лет назад, во время трагедии в токийской секте, полярные буровые комплексы на антарктической станции ещё даже близко не подобрались к критической глубине в три тысячи метров. Тот доисторический ледяной панцирь, внутри которого миллионы лет находился в анабиозе этот микроб, оставался абсолютно монолитным и запечатанным от внешнего мира. Бактерии физически не могли вырваться на волю. Так каким же образом этот древний убийца умудрился оказаться в самом центре Токио целых полтора десятилетия назад?! Из какого источника Тосихиро умудрился извлечь его штамм?

Кэйко молча слушала его аргументы, отчётливо понимая, что для её сугубо гуманитарного разума все эти полярные ледники и микробиологические парадоксы остаются тёмным лесом — в этих вопросах она была абсолютным дилетантом.

— Знаешь, Синья, давай мы пока вернемся на твердую землю, — мягко перевела она тему. — Мне нужно показать тебе документы, без которых ты не сможешь осознать финал этой истории.

Детектив расстегнула замок сумки, достала оттуда тот самый официальный бланк семейного реестра на имя Наруми Амакавы, аккуратно расправила его на столе прямо перед Цуюки и принялась построчно комментировать записи.

— Посмотри вот сюда, в этот блок. Юкари Накадзава, окончательно закрепившись под новыми документами Амакавы, ровно через год после того массового мора в общине — ровно в марте месяце — успешно рожает живого младенца женского пола.

Кэйко протянула руку и аккуратно коснулась кончиком пальца юридической графы «Лица, внесенные в семейный реестр», где значилось имя девочки — Сэира. Сразу под этой строчкой шли стандартные бюрократические параметры: «Дата появления на свет», в поле «Мать» значилось имя Наруми Амакавы, а в графе «Степень родства» было четко прописано: «Дочь». При этом поле, предназначенное для внесения паспортных данных биологического отца ребёнка, оставалось абсолютно чистым — там зияла глухая белая пустота.

Цуюки внимательно, по косточкам изучил этот верхний сектор документа, после чего его взгляд мгновенно сместился на строчку, расположенную чуть ниже.

Там, в графе официальной регистрации гражданского состояния, в качестве точного географического места рождения ребёнка значился столичный специальный район Синдзюку.

— Здесь указан район Синдзюку… — Цуюки поднял глаза на спутницу. — Это ведь юридический адрес конкретного медицинского учреждения, где проходили роды, верно?

В стандартных выписках из японского семейного реестра государственные органы никогда не прописывают коммерческие или ведомственные названия больниц — там фиксируется исключительно сухой административный округ или муниципалитет.

— Именно так, — Кэйко посмотрела ему прямо в глаза. — Роды проходили в родильном отделении огромного госпиталя при медицинском университете в Синдзюку… Да-да, Синья, это твоя собственная родная альма-матер.

Цуюки на секунду замер, его веки широко распахнулись от удивления, и он несколько раз тяжело, понимающе кивнул головой, после чего вновь опустил взгляд к гербовой бумаге.

— Что ж, теперь вся картина окончательно склеилась. Это ведь был и университет Тосихиро. Обладая колоссальными связями среди профессуры и имея огромный пул знакомств на старших курсах медицинской академии, он без особого труда сумел задействовать нужные рычаги и гарантировал своей беременной тайной любовнице полную безопасность и лучшие места в клинике.

— Да, всё именно так и было, — подтвердила Кэйко. — По словам Юкари, Тосихиро лично вышел на своих старших коллег и ведущих практикующих акушеров-гинекологов, полностью подготовил весь операционный план и организовал процесс на высшем уровне. Благодаря этой протекции роды прошли идеально, и на свет появилась абсолютно здоровая девочка. Но этот счастливый финал оборвался мгновенно. Ровно на пятые сутки Юкари вместе с ребёнком официально выписывают из палаты, они уезжают на съемную квартиру в Сугинами, а ещё через два дня этот младенец внезапно и скоропостижно умирает.

Детектив плавно сместила палец чуть ниже по листу, указывая на жирный штамп «Исключена из списков живых», под которым скрывалось зловещее слово: «Смерть».

Дата кончины — ровно через семь дней после родов. Местом фиксации смерти значился район Сугинами. Лицом, официально зарегистрировавшим этот трагический факт в муниципалитете, выступала сама Наруми Амакава.

— Господи… Представить страшно, через какой ад пришлось пройти этой несчастной женщине, — глухо произнёс Цуюки, и в его голосе проступила неподдельная, чистая человеческая скорбь. Мысль о матери, вынужденной собственными руками хоронить своего новорожденного, только что появившегося на свет младенца, отозвалась в его сердце глубокой, щемящей болью.

Глядя на то, как искренне сопереживает скорбь матери, потерявшей своего новорождённого ребёнка Цуюки, Кэйко лишь медленно и выразительно покачала головой из стороны в сторону.

— Нет, Синья. Откинь эти мысли в сторону. Всё было совсем не так. Родная дочь Юкари Накадзавы никогда не умирала. Она жива.

Цуюки аж отпрянул назад, и его челюсть буквально отвисла от изумления:

— Что?! Что за чушь ты несешь? Как это «не умирала»?

— Вспомни, о чем я рассказала тебе в самом начале нашего разговора, — Кэйко слегка подалась вперед, понизив голос до шепота. — Я ведь четко обозначила: Йока сегодня днём официально наняла мое сыскное агентство для проведения масштабных розыскных мероприятий. И если бы ты сейчас мог услышать, какими именно словами, точь-в-точь копируя её интонации, она озвучила мне своё техническое задание… Она посмотрела мне прямо в глаза и твёрдо произнесла: «Госпожа детектив, я требую, чтобы вы приложили все силы и нашли мою родную дочь… Ту самую девочку, которая по всем официальным государственным архивам числится погибшей через неделю после родов».

— Постой, — Цуюки лихорадочно попытался навести порядок в мыслях. — Но это ведь бред. Может, она просто имела в виду, что за эти годы была утеряна могила ребёнка, и она мечтает разыскать место, где упокоен её прах?

— Нет, Синья, исключено. Юкари на сто процентов уверена, что её ребёнок жив, дышит и прямо сейчас существует где-то в этой стране под чужим именем. И в ту секунду, когда она произнесла это, меня словно громом поразило. Вся моя аналитическая матрица перевернулась. Ты только вдумайся, какая чудовищная, фантастическая конвергенция произошла в этом кабинете! Финальная цель того расследования, которое мне официально заказали и оплатили престарелые супруги Асо — поиск их живого внука, — и цель, ради которой меня сегодня наняла беглая сектантка Юкари Накадзава, слились в одну общую миссию. Мы ищем одного и того же живого подростка.

Кэйко сделала небольшую паузу, словно давая ему возможность переварить масштаб этого совпадения, после чего открыла блокнот.

— Давай я пошагово, с самого начала перескажу тебе ту поразительную историю её тайных родов и последующего исчезновения младенца, которую Юкари без утайки выложила мне сегодня во время нашего ланча.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 9.

Это случилось весной следующего года после той кошмарной массовой гибели сектантов.

Когда установленный врачами срок родов прошёл уже на несколько дней, у Юкари наконец начались регулярные, отчетливые схватки. Она подхватила заранее собранные сумки с вещами первой необходимости и на первом же пойманном такси помчалась в университетский госпиталь, в котором все эти месяцы исправно проходила амбулаторные осмотры. После быстрого первичного осмотра дежурный акушер принял решение о немедленной госпитализации, и уже ближе к ночи Юкари лежала на жёсткой медицинской кушетке в родильной палате.

В такой ситуации рядом с любой нормальной женщиной в обязательном порядке находится кто-то из близких, но она была абсолютно одна. Ни законного мужа, ни родственников, ни единой живой души вокруг. У неё не оставалось даже близких друзей, на чье плечо можно было бы опереться, а ещё каких-то полгода назад у неё в паспорте не было даже элементарной гражданской прописки. Юкари до сих пор ментально не могла свыкнуться со своим новым легальным статусом и чужим именем Наруми Амакавы — в её сознании напрочь отсутствовало физическое ощущение того, что эта чужая паспортная личина имеет к ней хоть какое-то отношение.

Для неё это были роды на положении невидимого призрака, фантома без прошлого. Тем не менее биологический процесс прошёл безупречно: в ходе нормального, естественного родоразрешения она произвела на свет здоровую девочку весом ровно 2600 граммов.

Акушерское отделение этого огромного столичного госпиталя буквально светилось и дышало концентрированным, искренним человеческим счастьем. Счастливые отцы и заплаканные бабушки круглосуточно дежурили в палатах, бережно передавали друг другу завернутых в кружева младенцев, без конца фотографировали их на телефоны, и каждый угол этого здания был насквозь пропитан тёплыми улыбками и радостным смехом.

Но рядом с койкой Юкари не было никого, кто мог бы разделить с ней эту радость и благословить появление на свет её маленькой дочери. И каждый раз, когда она пыталась мысленно заглянуть на несколько месяцев вперед и спрогнозировать их дальнейшую жизнь, леденящий страх и чувство абсолютной беспомощности сжимали её сердце с новой, неодолимой силой.

Пока она оставалась в стенах послеродовой палаты, ситуация ещё казалась терпимой. Едва подходило время кормления, в дверях появлялась улыбающаяся медсестра с младенцем на руках, которая окружала её мягкой профессиональной заботой, попутно выдавая четкие, понятные инструкции о том, что и как нужно делать в первые дни.

Но Юкари с ужасом понимала: стоит ей переступить порог госпиталя и вернуться в свою пустую, холодную шестиметровую конуру в Сугинами, как этот защитный барьер рухнет. Ей придётся тащить всё это в одиночку. Рядом не будет ни единого человека, способного дать совет или подсказать верный шаг.

«Господи, неужели я действительно смогу справиться с этим? Хватит ли у меня сил?» — стоило ей на секунду задуматься о той лавине материнских обязанностей, которая неизбежно раздавит её сразу после выписки, как тело Юкари начинало мелко, судорожно дрожать от экзистенциального ужаса.

Далеко не каждая женщина, прижимая к груди новорождённого ребёнка, автоматически испытывает прилив безусловного, лучезарного счастья. Огромный процент молодых матерей под действием гормонального шторма и дикой ответственности проваливается в глубокий, удушливый омут послеродовой депрессии. Но обычные женщины в такие минуты могут выплакаться на плече у любимого мужа или попросить поддержки у любящей семьи — и этот кошмар постепенно отступает, уступая место уверенности в собственных силах. В ситуации с Юкари никакого спасительного круга не существовало — чёрная, липкая тревога просто день за днём глухим слоем пепла оседала на самой глубине её израненной души.

Она была не в силах сдержать эту непрекращающуюся внутреннюю дрожь. Поздней ночью, когда всё отделение погружалось в сон, Юкари часами сидела на кровати и беззвучно глотала слёзы. Дошло до того, что она сама плакала навзрыд в разы чаще и дольше, чем её новорожденная дочь.

Но в разгар этого затяжного психологического кризиса совершенно случайное стечение обстоятельств внезапно подарило ей неожиданного собеседника.

Прямо в самом центре акушерского корпуса, аккурат напротив лифтового холла, располагался просторный общий лаунж, выполнявший функцию зоны ожидания для родственников, ожидавших окончания родов. В дальнем углу этой комнаты был смонтирован бесплатный кофейный уголок, где для всех пациентов и гостей всегда были аккуратно выставлены бесплатные прохладительные напитки и термосы с чаем. Любая роженица могла в любое время суток свободно зайти туда, чтобы перевести дух.

И вот в один из таких вечеров Юкари, отрешенно сидевшая в глубоком кресле у окна и мелкими глотками пившая сок из бумажного стаканчика вдруг услышала тихий, вежливый голос. К ней обратился седовласый, интеллигентный джентльмен, которому на вид можно было дать около шестидесяти лет:

— Простите, сударыня. Возле вас свободно? Я могу присесть?

Именно в этот день в лаунже был настоящий аншлаг — практически все стулья и диваны были плотно оккупированы взволнованными родственниками рожениц, и этот пожилой мужчина, бережно сжимавший в руке точно такой же бумажный стаканчик, просто отчаялся найти хоть какое-то свободное место в зале.

На его породистом, умном лице отчётливо читалась какая-то глубокая, сокрушительная и абсолютно чужеродная для праздничных стен роддома скорбь. Вглядевшись в эти полные тихой боли глаза, Юкари подсознательно ощутила мощный укол ментального родства: ей показалось, что этот незнакомец, как и она сама, заперт внутри какого-то своего персонального ада. Она мягко кивнула и подвинулась в кресле: «Да, конечно, присаживайтесь, пожалуйста».

После дежурных вежливых фраз между ними совершенно естественно завязалась неторопливая, доверительная беседа.

Седовласый мужчина негромко рассказал, что приехал сюда, чтобы поддержать свою родную дочь во время тяжёлых родов. Операция была экстренной, врачам пришлось делать срочное кесарево сечение, и он буквально пару минут назад лично держал на руках своего новорожденную внучку. Но несмотря на то, что на свет появился его первая, долгожданная наследница, старик говорил об этом очень скупо, неохотно, а истинную причину своей пугающей, трагической грусти так и не раскрыл.

Зато он оказался феноменальным, идеальным слушателем. Мужчина практически всё время молчал, но то, с каким глубоким, искренним состраданием он впитывал каждое её слово, и то, какими тёплыми, отеческими интонациями он мягко подбадривал её в паузах, полностью сорвало у Юкари все внутренние замки. Девушка, обычно скрытная и нелюдимая, внезапно поймала прилив абсолютного красноречия. Слово за словом она без утайки вывалила этому незнакомцу всю свою бедственную жизненную ситуацию: призналась, что осталась на всем белом свете круглой сиротой, что отец её ребёнка трагически погиб ещё до родов, и что она до одури, до судорог в кулаках боится, что не сможет поднять дочку в одиночку, не имея за душой ни гроша.

Разумеется, в этом потоке откровений содержалась изрядная доля вынужденной лжи, продиктованной её нелегальным положением беглянки, но та часть, которая касалась её тотального, удушливого одиночества и животного страха перед будущим, была чистой, абсолютной и звенящей правдой.

Пожилой джентльмен молча выслушал её исповедь до самого конца, после чего тяжело, со значением произнёс:

— Да уж… Наша жизнь — слишком запутанная и сложная штука, её не свяжешь одной простой верёвкой. Истинное счастье и кромешный кошмар в нашем мире всегда разделяет лишь тончайшая линия шириной всего в один бумажный лист.

Юкари тогда ещё не могла до конца расшифровать истинный, пугающий подтекст этой фразы, но эти слова почему-то отозвались в её душе мощным, вибрирующим эхом. В её голове даже промелькнула безумная, отчаянная мысль: «Господи, если бы у меня был такой отец… умный, сильный, понимающий… насколько легче и увереннее я бы шла по этой земле». В этот миг ей до боли в суставах захотелось просто разрыдаться и прильнуть к его плечу, вымаливая защиту.

Спустя пять суток после родов организм Юкари полностью пришел в норму, и врачи официально оформили документы на выписку. Так и не спросив имени своего седовласого собеседника, с которым они за эти дни провели ещё несколько тихих бесед в лаунже, она покинула стены клиники, села в такси и уехала на съемную квартиру в Сугинами.

Она вошла в пустую комнату, расстелила прямо на татами крошечный детский матрасик, бережно опустила на него свою 2600-граммовую дочурку и осторожно сжала её крохотные, беззащитные пальчики в своей ладони… Но внутри её груди не вспыхнуло абсолютно ничего. Никакой лавины материнского тепла или безусловной любви к своему первенцу она не почувствовала.

Да и откуда там могло взяться место для любви, если всё её внутреннее пространство до самых краев было затоплено бурлящим, удушливым гейзером леденящего отчаяния и панического ужаса перед нищетой?

Те деньги, которые Тосихиро успел оставить ей на первое время перед своей гибелью, стремительно таяли и уже практически подошли к концу. Никакой работы у неё не было, а из-за отсутствия нормального образования, дипломов и элементарных профессиональных квалификаций найти хоть какой-то легальный источник дохода в Токио было невыполнимой задачей. Единственное, что связывало её с этим миром, — это фальшивый, ворованный паспорт на чужое имя…

Для девчонки, которая с раннего детства не видела ничего, кроме изолированной жизни внутри тоталитарной коммуны, задача выжить в огромном социуме в возрасте двадцати пяти лет оказалась неподъемной — у неё попросту априори отсутствовали базовые механизмы социальной адаптации. И как бы сильно она ни презирала и ни ненавидела все те безумные порядки, которые царили внутри общины её матери, сейчас Юкари испытывала к самой себе лишь глухую, яростную жалость — из-за осознания того факта, что за пределами этих сектантских стен она является абсолютным, беспомощным нулем. Когда она только планировала свой побег и за запертыми дверями принимала решение о десантировании в реальный мир, её распирала абсолютная, железобетонная уверенность в собственном успехе. Но теперь до неё дошла страшная истина: вся эта её былая смелость была лишь иллюзией, державшейся сугубо на мощном финансовом и интеллектуальном плече Тосихиро Асо. И стоило ей потерять эту единственную точку опоры, как её вера в себя в одно мгновение рассыпалась в мельчайшую пыль.

Она понятия не имела, за что хвататься. Стоило младенцу зайтись в очередном приступе плача, как Юкари в полной панике начинала метаться по углам шестиметровой комнаты, абсолютно не понимая, как успокоить ребёнка, и её каждую секунду истязал один и тот же животный страх: «Я чудовище. Я никчемная мать. Из-за моей тупости этот ребёнок прямо сейчас просто умрёт у меня на руках».

В её голове зрел тяжёлый ментальный кризис. Девушка начала искренне, до зубовного скрежета ненавидеть этот пресловутый «Божий суд»: она не понимала, по какому капризу судьбы этот проклятый выбор оставил жить именно её эгоистичный силуэт, в то время как все остальные послушницы отправились в могилу. Ей казалось, что было бы в тысячу раз лучше, если бы яд из алых ягод придушил в тот июльский вечер и её саму.

Да и ту участь, на которую она обрекла собственную новорождённую дочь, Юкари считала глубоко несчастной и жалкой. Ребёнок появился на свет в декорациях тотального нелегального хаоса, у него не было законного отца, а у его глупой, дефективной матери не было ни единого шанса научить эту девочку стойко бороться за своё место под солнцем. Впереди этот плод ждала лишь беспросветная мгла. Это был замкнутый круг.

Тот проклятый родовой маркер неудач, этот чёрный генетический фактор, который когда-то придушил жизнь её бабки, а затем сломал судьбу её матери Ниимуры Киёми, теперь в третьем поколении намертво зажимал в тиски её собственное дитя. Несчастная карма рода Накадзава была непреклонна. И если Юкари по-настоящему, ультимативно желала навсегда перерубить эту цепь страданий, у неё оставался лишь один логический выход… Ребёнку было бы лучше вообще никогда не рождаться на этот свет… Но раз уж эта девочка совершила свой первый вдох…

На исходе вторых суток после выписки из роддома, Юкари, сойдя с ума от бессонницы и паники, с искаженным от ужаса лицом принялась мысленно примерять к реальности сценарий самого страшного, непоправимого исхода... Но именно в этот критический момент судьба внезапно протянула ей руку помощи. Провидение буквально в самую последнюю секунду решило простереть над ней свои крылья.

Это случилось глубоким, предзакатным вечером.

Резкий, заливистый звук дверного звонка заставил Юкари вздрогнуть. Она медленно поднялась с татами, на не слушающихся ногах дошла до прихожей и осторожно прильнула глазом к стеклу дверного глазка. На внешней галерее общего коридора стоял незнакомый мужчина.

Он был облачен в безупречно скроенный, дорогой деловой костюм, а его мужественное, волевое лицо дышало абсолютной, железобетонной уверенностью высококлассного профессионала, который привык щелкать любые сложные задачи как орехи.

— Кто там? Что вам нужно? — через закрытую дверь спросила Юкари.

Из коридора донесся спокойный, подчеркнуто вежливый и ровный мужской голос:

— Вы ведь госпожа Наруми Амакава, я не ошибся? У меня к вам есть одно крайне конфиденциальное и очень серьёзное дело. Нам необходимо поговорить.

Юкари медленно скинула цепочку безопасности, повернула замок и распахнула дверь. И в ту самую долю секунды, когда она лицом к лицу столкнулась с этим человеком, в её сознании, глубоко травмированном прошлыми сектантскими догмами, яркой неоновой вспышкой отпечаталось одно-единственное слово: «Апостол». Ей на каком-то чистом, интуитивном уровне показалось, что перед ней стоит не просто человек, а сакральный посланник высших сил.

Она безропотно пропустила ночного гостя внутрь своей квартиры. Мужчина прошёл в комнату, аккуратно опустился на колени в традиционную позу вежливого приветствия прямо перед матрасиком, на котором тихо посапывал младенец, и на его суровом лице на миг проступила удивительно мягкая, тёплая улыбка: «Какая очаровательная, чудесная у вас малышка». После чего он развернулся корпусом к Юкари и, низко, почтительно склонив голову, произнёс:

— Госпожа Амакава, я прибыл к вам с огромной просьбой.

«Просьба?.. — Юкари в полном оцепенении застыла посреди комнаты. — О чем может просить меня этот сильный, роскошный человек? Что такая ничтожная, раздавленная мать, как я, вообще способна сделать для этого мира?»

И пока она судорожно пыталась переварить происходящее, мужчина без лишних обиняков озвучил суть своего фантастического предложения:

— Я прибыл сюда в качестве официального и полномочного доверенного лица одного очень влиятельного человека. Наш благодетель предлагает вам сделку: мы просим вас официально передать этого младенца под наше покровительство и уступить права на ребёнка этому господину.

Эти слова без труда долетели до её ушей, но её перегруженный стрессом мозг напрочь отказался трансформировать этот набор звуков в рациональный смысл. Юкари замерла на месте с таким выражением лица, словно её только что наглухо околдовала старая лиса-оборотень из японских сказок. Она не могла выдать ни единого внятного слова, ни жеста — лишь испуганно и ошеломленно переводила пустой взгляд с незнакомца на спящую дочь.

Увидев, что мать не устраивает истерик и не выставляет его за дверь с криками, мужчина, видимо, расценил этот ступор как молчаливое согласие на переговоры и принялся медленно, пункт за пунктом выкладывать на стол условия их контракта. И эти тезисы постепенно, слой за слоем начали проникать сквозь панцирь её оцепенения и укладываться в её сознании.

Условия выглядели следующим образом:

Девочку немедленно забирает под своё крыло колоссально обеспеченная, благородная семья. Она получит совершенно другое имя, будет расти в атмосфере абсолютной роскоши, а лучшие профессора страны обеспечат ей самый высокий уровень образования, какой только можно купить за деньги... В качестве компенсации за этот трансфер Юкари лично в руки получает астрономическую сумму — двадцать миллионов иен наличными. Причем первые три миллиона в качестве невозвратного аванса мужчина готов выложить на этот стол прямо сейчас... Взамен Юкари обязана завтра утром явиться в местный муниципалитет и официально подать заявление о смерти своей дочери, зафиксировав факт кончины ровно через неделю после родов... Юкари не стоит ни о чём беспокоиться: их благодетель уже задействовал нужные рычаги, и один очень близкий, проверенный врач из университетской клиники уже оформил легальное медицинское свидетельство о смерти плода со всеми печатями... Единственное жесткое условие — Юкари обязана раз и навсегда, до конца своих дней отказаться от любых попыток выйти на контакт с дочерью... Все технические шестеренки этого плана уже смазаны и запущены... От Юкари требуется лишь одно — держать язык за зубами, и тогда эта тайна навсегда останется погребенной на дне архивов…

Интонации этого человека оставались кристально чистыми, спокойными и вежливыми, но за этой безупречной, галантной учтивостью отчётливо проглядывал леденящий, монолитный подтекст: «У тебя нет права выбора. Вариант отказа в этом уравнении отсутствует в принципе». Это было мягкое, но сокрушительное психологическое принуждение.

Оказавшись под действием этого гипнотического напора, Юкари попыталась абстрагироваться от эмоций и сугубо по-своему, рационально структурировать все услышанные пункты.

Несмотря на то, что речь ночного посланника была долгой и изобиловала деталями, вся генеральная суть договора в сухом остатке сводилась всего к двум базовым вехам: маленькая Сэира навсегда переходит на воспитание в ультрабогатый дом под вымышленным именем, а сама Юкари с этого момента полностью обрубает все каналы связи и исчезает из её судьбы.

Окончательно осознав эту матрицу, Юкари судорожно выдохнула, и из её груди вырвался тяжёлый вздох глубокого облегчения.

«Ну конечно… Господи, ну конечно же! Всё именно так и должно быть».

И стоило этому человеку, которого она мысленно окрестила священным апостолом, озвучить своё требование отдать ребёнка, как внутри её сознания окончательно оформилась железобетонная, абсолютная уверенность. Если она проявит эгоизм, пойдёт на поводу у инстинктов и оставит девочку у себя в этой нищей шестиметровой конуре, она просто пустит всю её будущую жизнь под откос. Но если малышка перейдет в руки людей, имеющих колоссальный статус, ресурсы и возможности, Сэира получит шанс вырасти сильной, защищенной личностью и полностью исполнить своё истинное земное предназначение. И в этой системе координат этот ночной визит выглядел не как преступление, а как чистый, явный божий промысел.

Ради того, чтобы спасти дочь от проклятой кармы рода Накадзава и подчиниться этой высшей воле, она была обязана переступить через себя и отпустить это дитя.

К тому же существовал ещё один скрытый, колоссальный фактор, который окончательно подтолкнул Юкари к принятию этого исторического решения.

Она уже смутно, на уровне чистой интуиции прекрасно догадывалась, под чью именно крышу сейчас уедет её маленькая Сэира.

Этот «апостол» слишком детально, до мельчайших нюансов владел всей оперативной информацией о её текущем бедственном положении. Если бы Сэира родилась внутри нормальной, среднестатистической японской семьи, в атмосфере достатка и любви, ни один посредник в мире не сунулся бы к матери, сколько бы чемоданов с золотом он ни выставил на стол. Ни одна нормальная мать в здравом уме никогда не отдаст своего первенца чужим людям. Но Юкари находилась в самом низу социальной иерархии — её текущее существование можно было смело охарактеризовать как кромешный, абсолютный ад. Она стояла на самом краю бездны, судорожно соображая, где ей через пару недель взять деньги на оплату аренды этой конуры, чтобы не оказаться с младенцем на улице. Этот ночной посредник явился к ней именно сейчас потому, что его наниматель провел идеальный, гроссмейстерский расчет: он шел на сто процентов уверенный в том, что один лёгкий психологический толчок заставит эту загнанную в угол девчонку сломаться и принять условия.

Соответственно, тот тайный кукловод, который отправил этого человека к её дверям, обязан был досконально знать всю её историю с первого до последнего дня. И под эти параметры в её жизни подходил лишь один-единственный кандидат. Это был тот самый благородный, седовласый пожилой джентльмен из больничного лаунжа, с которым они часами изливали друг другу душу во время послеродовой реабилитации.

Тот самый мужчина, при одном взгляде на которого Юкари подсознательно мечтала, чтобы у неё был такой сильный и любящий отец…

И теперь, когда все кусочки мозаики со щелчком встали на свои места, Юкари наконец-то разгадала подлинную природу той страшной, удушливой скорби, которая лежала на лице старика в роддоме. По всей видимости, в стенах этой клиники разыгралась жуткая семейная драма: его родная дочь, которой делали кесарево сечение, скончалась на операционном столе, а родившиеся внучка тоже протянула недолго и умерла сразу после выписки. И этот несчастный отец и дедушка, в одночасье потерявший абсолютно всё, ради чего жил, сошёл с ума от горя. Он страстно, до ментального безумия пожелал вернуть своих мёртвых близких — и решил устроить этот страшный, противоестественный обмен живых и мертвых, отправив своего агента, чтобы тайно выкупить чужого, здорового младенца и вырастить его вместо погибшей внучки.

И если Сэира станет живым суррогатом и займет это пустующее место в его сердце, это решение полностью закроет все тайные желания самой Юкари.

Отдать дочь этому человеку означало подарить ей путевку в жизнь — её шансы на безопасное, роскошное и счастливое будущее возрастали просто несоизмеримо.

«Да… Я сделаю это. Я отдам свою девочку этому идеальному отцу».

В этой шахматной партии у неё с самого начала не было пространства для манёвра — выбор сузился всего до одного очевидного решения. И Юкари медленно, с абсолютной решимостью сделала один глубокий кивок головой.

Зафиксировав её устное согласие, мужчина без лишних слов раскрыл кожаную папку, достал оттуда заранее отпечатанное официальное соглашение — юридическую расписку об отказе от прав на ребёнка — и протянул ей ручку.

Юкари, действуя словно в полусне под диктовку его ровного голоса, быстро вывела свою подпись на бланке, тем самым скрепив священную клятву «никогда, ни при каких обстоятельствах не нарушать условия конфиденциальности».

— В таком случае, я забираю девочку. Всего вам доброго, — негромко произнёс мужчина.

Он отвесил ей безупречный, глубокий поклон, бережно завернул маленькую Сэиру в легкое шерстяное одеяльце, прижал этот бесценный сверток к своей груди и решительным шагом направился к выходу из квартиры.

Юкари в состоянии абсолютной ментальной прострации, полностью опустошенная, бессильно осела прямо на холодные татами. Прошло несколько долгих, звенящих минут. И вдруг в этой гробовой тишине пустой комнаты ей на какую-то секунду почудился отчетливый, пронзительный детский плач, словно дочь из коридора отчаянно звала свою мать. Этот звук подействовал на неё как удар тока — она словно подброшенная пружиной взвилась на ноги, пулей выскочила из квартиры на внешнюю галерею общего коридора и мертвой хваткой вцепилась в перила, устремив дикий взгляд в пространство расположенного внизу темного переулка.

Там, в самом тупике пустынной, лишенной людей токийской улочки, у тротуара замер солидный, лакированный автомобиль представительского класса глубокого черного цвета.

Дверца машины бесшумно открылась. Мужчина, бережно баюкающий сверток с Сэирой, скользнул на мягкое заднее сиденье, тяжёлая створка захлопнулась, и этот роскошный седан, плавно набрав ход, через мгновение навсегда растворился в неоновом потоке главной городской автомагистрали.

Проводив взглядом последние габаритные огни уехавшей машины, Юкари на ватных, подкашивающихся ногах, медленно, словно зомби, вернулась в свою пустую комнату. Она опустилась на колени перед сиротливо расстеленным матрасиком, бессильно уронила корпус вперед и с головой зарылась лицом вглубь этого детского постельного белья, на котором ещё пару минут назад лежал её ребёнок.

И в эту секунду до её ноздрей внезапно долетел этот едва уловимый, нежный и чистый запах младенца, который ещё сохраняла ткань. И этот триггер окончательно сорвал все плотины: Юкари забилась в судорожных, удушливых рыданиях, и лавина её горьких слез начала стремительно пропитывать этот пустой детский матрас.

В её груди впервые за все эти дни ярким, очищающим пламенем забурлила подлинная, безумная материнская любовь… Но было слишком поздно. Она опоздала. Единственный объект, на который она могла бы излить это великое чувство, был навсегда потерян в лабиринтах Токио.

ГЛАВА 5. Обмен. Часть 10.

Когда Кэйко только начинала пересказывать Синье Цуюки эту поразительную историю тайных родов Юкари Накадзавы и последующие обстоятельства заключения этой немыслимой сделки, она даже близко не могла спрогнозировать, что этот скромный ручеёк детективной информации в финале превратится в сносящий всё на своём пути бурный, ревущий поток, который с головой накроет её спутника.

По мере того, как её рассказ продвигался вперед, лицо Синьи капля за каплей каменело, а в его глазах проступало такое пугающее, глубокое страдание, что Кэйко невольно осеклась.

— Твоя хорошая новость, Кэйко… для меня прямо сейчас обернулась самым страшным, немыслимым кошмаром, — глухо, с трудом размыкая сухие губы, произнёс Цуюки. На его бледном лице застыла маска глубокой, неизбывной скорби.

Детектив в полном недоумении уставилась на него:

— Синья… О чем ты говоришь? Каким ещё кошмаром? При чем тут ты?

— Сегодня утром я лично отвез мою дочь Ран в университетский госпиталь и заставил её сдать кровь на развернутый анализ. Буквально пару часов назад доктор Ямада скинул мне готовый профиль из лаборатории… И в графе там чёрным по белому указана её группа крови: AB (IV). А моя собственная группа крови — первая, то есть O (I). В рамках базовых, непреклонных законов классической биологии совмещение маркеров O и AB абсолютно исключено. Мужчина с первой группой крови генетически, на уровне ДНК априори не может быть отцом ребёнка с четвертой группой крови. Ран — не моя дочь.

Услышав этот леденящий душу вердикт, Кэйко полностью лишилась дара речи. Её рука с бокалом пива так и застыла в воздухе, а сама она в абсолютном, парализующем шоке медленно опустила взгляд на разложенные на столе выписки. Внутри застекленной кабинки ресторана мгновенно воцарилась тяжёлая и пугающая атмосфера. Кэйко физически ощутила, как воздух вокруг них стал липким и холодным.

— Синья… Господи, да как такое вообще возможно? О чем ты говоришь?

— Весь сегодняшний день, начиная с обеда, я только и делал, что безостановочно думал об этой аномалии. Мой мозг буквально взрывался, но я так и не смог отыскать ни единого логического ответа. Но теперь, когда я выслушал твою историю… Мне кажется, я наконец-то нашёл подлинную разгадку этого ада.

С этими словами Цуюки медленно протянул руку, коснулся бланка семейного реестра Наруми Амакавы, полученного Кэйко в архиве Сайтамы, и уверенно указал пальцем на строчку с датой рождения маленькой Сэиры. Там отчётливо значились числа середины марта.

— Посмотри на эту метку. Та девочка, которую родила беглая Юкари Накадзава, и моя дочь Ран появились на свет с разницей всего в одни-единственные сутки. Они родились в одном и том же родильном отделении одного и того же университетского госпиталя. Группа крови Тосихиро Асо была AB (IV) — и генетически он идеально, со стопроцентной точностью подходит на роль биологического отца Ран.

— Быть не может… — Кэйко в глубоком шоке рефлекторно отпрянула назад, и её спина с силой вдавилась в жёсткую обшивку ресторанного кресла.

— Более того, — голос Цуюки оставался пугающе ровным. — У меня в голове мгновенно сложился весь пазл. Я теперь до последнего человека знаю, кем был тот загадочный седовласый старик, который часами утешал Юкари в больничном лаунже, и кто именно явился к ней на квартиру в Сугинами, чтобы забрать ребёнка. Тот благородный джентльмен из роддома — это мой собственный тесть, Ясухиде Яманака. А тот «апостол» в идеально скроенном деловом костюме, который принес чемодан с деньгами и поддельную медицинскую справку, — это Сайто, личный помощник и главный преемник по бизнесу в корпорации моего тестя.

— Синья, стой… Погоди секунду… — Кэйко замахала руками, чувствуя, как этот калейдоскопический, стремительный поток фактов начинает окончательно сносить её собственную аналитическую защиту.

Она попыталась экстренно, на ходу выстроить новую логическую матрицу расследования.

Супруги Асо официально наняли её агентство, чтобы разыскать своего единственного законного наследника, затерянного где-то на просторах огромной страны. Опираясь на логику, Кэйко изначально понимала, что единственным шансом на существование этого ребёнка был тайный плод любви между погибшим Тосихиро и беглой Юкари Накадзавой. Она проделала титаническую работу, потянула за ниточки и в конце концов смогла выйти на след маленькой Сэиры — но стоило ей развернуть семейный архив Амакавы, как перед её глазами вырос жирный штамп о смерти младенца. В ту секунду она была готова окончательно опустить руки и признать крах операции, мысленно попрощавшись с колоссальным финальным гонораром.

Но реальность оказалась куда более изощренной. Ровно через неделю после родов произошёл этот жуткий, тайный обмен младенцев. Сэира под видом чужого ребёнка переехала на воспитание в дом тестя и тёщи Цуюки. А затем, когда тёща скоропостижно скончалась, а обезумевший от горя старик Ясухиде окончательно слег и был оформлен в закрытый загородный пансионат для престарелых, девочка на абсолютно легальных основаниях была передана на попечение самому Синье.

Под самым фонарём всегда темнее всего.

Существуют ли вообще в нашей вселенной границы для подобных чудовищных совпадений? Цель её глобального, всеяпонского розыска, объект, ради которого она перевернула вверх дном архивы нескольких префектур, всё это время преспокойно жил на расстоянии вытянутой руки, на соседней улице, в квартире её ближайшего напарника. От осознания этого факта перехватывало дыхание.

Но в ту секунду, когда эта безумная цепочка улик окончательно замкнулась, превратившись в абсолютную истину, Кэйко вместо радости победы ощутила лишь дикую, подкатывающую к горлу тошноту. Ей безумно захотелось просто обхватить голову руками и закричать от невыносимой, циничной жестокости обнажившейся правды.

Да, технически её миссия была выполнена. Ей оставалось лишь составить отчёт, привезти Ран в роскошный особняк четы Асо, организовать их личную встречу и со спокойной совестью закинуть на свой банковский счёт астрономическую, баснословную сумму вознаграждения. Вот только этот её триумф и финансовый успех покупались страшной, немыслимой ценой. За право обладать этим счастьем Синье Цуюки придётся заплатить осознанием того, что его собственная, родная кровная дочь умерла в муках пятнадцать лет назад.

Кэйко сидела неподвижно. В её душе не было ни капли той радости, которую обычно испытывает детектив при раскрытии дела.

Чаши этих проклятых весов судьбы качнулись с пугающей очевидностью: в ту самую секунду, когда ты забираешь золото и триумф на одной стороне, вторая половина твоей реальности с грохотом обрушивается в бездну. Это было верхом высшей, космической несправедливости.

Похоже, Цуюки тоже мгновенно просчитал эту карающую архитектонику событий. На его бледном лице проступила горькая, саморазрушительная усмешка, и он устремил на Кэйко полный тихой, самокритичной боли взгляд.

— Что ж, Кэйко, я поздравляю тебя. Можешь забирать Ран хоть прямо сейчас. Я с радостью отдам её тебе, вези её в особняк Асо, организуй им семейную встречу со стариками. Ты блестяще выполнила свой профессиональный долг и честно заслужила свой гигантский гонорар. Полный триумф, все счастливы.

Кэйко в священном ужасе принялась до боли в шейных позвонках крутить головой из стороны в сторону, умоляюще глядя на него.

— Прекрати… Господи, Синья, умоляю тебя, замолчи! Не смей говорить такие вещи!

— Знаешь, — Цуюки словно не слышал её, его голос упал до тихого шепота. — Вчера ночью, когда у Ран начался этот проклятый приступ и её кожа на глазах стала желтеть, меня до самых костей пробрал дикий, первобытный страх. Я натурально сходил с ума от ужаса, думая, что этот лавинообразный гемолиз убьет её у меня на руках. Но теперь я понимаю, какими же глупыми и напрасными были все эти мои ночные опасения. Мне больше никогда в жизни не придётся переживать за её здоровье. Ведь моя настоящая, родная дочь… она преспокойно сгнила в могиле ещё пятнадцать лет назад. Моя Юко умерла на операционном столе, а спустя всего неделю этот мир покинула и единственная малышка, которая досталась мне ценой жизни моей любимой женщины… А я даже не заметил этого.

Цуюки с силой швырнул обе руки на деревянную поверхность стола и тяжело, уткнулся в ладони лицом. Его широкие плечи мелко, судорожно задрожали.

Кэйко медленно протянула руку через стол и бережно, едва ощутимо принялась гладить его по подрагивающему предплечью.

— Синья… У меня у самой подрастает дочь. И я клянусь тебе: я на каком-то физическом уровне, до самой глубины души чувствую и понимаю ту боль, которая сейчас разрывает тебя изнутри.

Но несмотря на эти слова, детектив так и не смогла выдавить из себя ни единой стандартной фразы утешения. Она слишком хорошо понимала, что в пространстве этой кабинки любые слова сейчас прозвучат как дешевая, оскорбительная и абсолютно пустая бутафория.

Цуюки сидел неподвижно около минуты, после чего медленно поднял бледное лицо.

— Прости меня, Кэйко. Я не имел права срываться на тебя. В этом кошмаре нет ни грамма твоей личной вины. Ты ни в чем не виновата. И если Ран действительно является родной кровью Тосихиро и Юкари, то её престарелые дедушка и бабушка из клана Асо имеют полное, абсолютное право наконец-то обнять свою единственную внучку. Ты обязана довести эту миссию до финального конца.

— Синья, послушай меня, — Кэйко попыталась вернуть диалог в русло логики. — Мы ведь пока не имеем на руках ни одного прямого, стопроцентного доказательства. Это лишь наши аналитические теории. Первое и самое главное: скажи мне как медик, неужели чисто технически возможно незаметно провернуть такую дикую операцию — тайно поменять местами двух недельных младенцев в условиях крупного Токийского госпиталя?

— Если бы обе девочки были живы, это было бы практически невыполнимой задачей, — хладнокровно ответил Цуюки. — Но в нашем уравнении вводные были совсем другими. Одна девочка была жива, а вторая — мертва. При наличии легального свидетельства о смерти, выписанного купленным врачом, вся эта схема превращается в элементарный административный маневр. Главное, чтобы клиника была готова закрыть глаза на несоответствие бирок. А с ресурсами моего тестя купить лояльность пары акушеров было делом нескольких минут.

— Но зачем?.. Зачем твоему тестю Ясухиде понадобилось идти на этот безумный, подсудный шаг?

— Теперь я детально могу восстановить его мотивы, — Цуюки тяжело вздохнул. — В те мартовские дни, сразу после родов, всё мое сознание было полностью парализовано горем. Я круглосуточно дежурил у бездыханного тела моей покойной Юко, устраивал дикие скандалы руководству клиники, требуя перепроверить причину её внезапного маточного кровотечения, и был полностью занят организацией похорон и поминок. На родившегося младенца мне в те недели было абсолютно наплевать. Тёща, узнав о гибели единственной дочери, сломалась первой — у неё случился тяжелейший нервный срыв, и её в предынфарктном состоянии экстренно госпитализировали в соседний корпус. Соответственно, абсолютно все административные вопросы, уход за новорожденной внучкой и оформление документов при выписке полностью перешли в руки моего тестя. Из-за экстренного кесарева сечения моя дочь Ран была вынуждена провести в палате интенсивной терапии на двое суток дольше, чем Сэира. Соответственно, когда Юкари уже уехала со своим ребёнком в Сугинами, моя девочка ещё оставалась под наблюдением врачей. И подмена произошла уже после того, как тесть забрал её из роддома. Скорее всего, Ран скоропостижно скончалась прямо в салоне машины по пути домой… или в первые часы после приезда в пустую квартиру. Младенец просто умер. Вероятно, девочка унаследовала тот самый скрытый патологический фактор, который вызвал аномальное, смертельное кровотечение у её матери Юко во время операции, и её хрупкий организм не выдержал нагрузки. И когда тесть Ясухиде обнаружил в колыбели бездыханное тело новорожденной внучки, его мозг мгновенно просчитал последствия. Смерть любимой дочери на операционном столе, а следом — мгновенная гибель долгожданного младенца, ради которого стоило жить, — этот двойной удар гарантированно и навсегда уничтожил бы психику его больной супруги, находившейся в реанимации. Старик отчётливо понял: его жена просто не переживет этого известия и сойдет с ума. И в его сознании укоренилась безумная, фанатичная мысль: единственным инструментом, способным сохранить рассудок и жизнь его жене, была немедленная подмена. Нужно было выдать чужого живого ребёнка за их собственную внучку, совершив своеобразный мистический акт реинкарнации.

Самым поразительным было то, что госпитализированная тёща физически не имела ни малейшей возможности узнать о смерти младенца — ей просто не у кого было спросить правду.

И в этот критический момент в голове Ясухиде яркой вспышкой озарения вспыхнул тот самый безумный план. Перед его глазами встал силуэт молодой, испуганной матери-одиночки Наруми Амакавы, с которой они часами разговаривали в больничном лаунже. Из этих разговоров тесть досконально узнал, что девушка находится в глубочайшей послеродовой депрессии, панически боится будущего и под действием страха перед нищетой буквально не справляется со своим собственным ребёнком, видя в нём неподъемную обузу. Старик сообразил: если подойти к ней с правильной стороны, подкрепив предложение астрономической суммой наличных, эта загнанная в угол мать без лишних криков согласится отдать дитя ради его же спасения. Тем более что у самого Ясухиде для реализации этой спецоперации было абсолютно всё — гигантские финансовые активы и верные люди в кулуарах медицинской академии. Он не стал терять ни секунды, отправил по указанному адресу своего лучшего оперативника Сайто, и тот блестяще закрыл сделку.

И этот жуткий план сработал. Психическое здоровье моей тёщи было спасено. Она до самого своего последнего вздоха свято и искренне верила, что воспитывает свою родную, единокровную внучку, и ушла в мир иной абсолютно счастливым человеком. Она прожила долгую, спокойную жизнь и упокоилась с миром, так никогда и не узнав этой страшной правды. И в этом аспекте, я думаю, этот подлог со стороны тестя стал для неё истинным спасением.

— Твоя логическая цепочка выглядит безупречно, Синья, — тихо произнесла Кэйко. — Все детали ложатся идеально. Но давай смотреть правде в глаза: у нас по-прежнему нет ни единой железной, юридически значимой улики.

— Если нам понадобятся официальные доказательства для суда, мы сможем без труда эксгумировать останки Тосихиро Асо или поднять его архивные медицинские карты и провести развернутую ДНК-экспертизу для установления отцовства. Но поверь мне, в этом нет ни малейшей нужды. Мне достаточно просто завтра утром доехать до загородного пансионата, войти в палату к Ясухиде и в лоб заставить его рассказать всю правду. После того тяжелого перелома шейки бедра его физическое состояние сильно ухудшилось, он намертво прикован к инвалидному креслу, но в свои восемьдесят с лишним лет сохранил абсолютно прозрачный, бритвенно-острый разум. Теперь, когда тёщи давно нет в живых, у него больше нет никакой необходимости уносить эту тайну с собой в могилу. Он всё мне расскажет. В конце концов, я имею на это полное право.

— И что ты будешь делать, когда услышишь от него это подтверждение? — Кэйко внимательно посмотрела на него.

— Абсолютно ничего. С точки зрения реальности не изменится ни одна деталь. Ран останется моей дочерью, и я продолжу растить и защищать её точно так же, как делал это все последние пятнадцать лет. Раз уж невидимая рука провидения выдернула эту девочку из эпицентра массовой бойни в тоталитарной секте и через цепочку этих безумных совпадений направила её прямиком в мою колыбель… значит, такова её истинная судьба. Иногда в нашей жизни сквозь хаос причинно-следственных связей внезапно пробивается этот чистый, мистический свет, указывая человеку его подлинный земной путь. Ран прошла через невероятные, чудовищные перипетии, чтобы в итоге оказаться под моей защитой. И я её не отдам.

— Ты собираешься рассказать ей правду о её настоящих родителях?

— Никогда в жизни. Я не позволю этой безумной, грязной истории отравить сознание моего ребёнка. Она никогда не узнает о том, что её группа крови не совпадает с моей. Я костьми лягу, но буду хранить этот секрет до конца.

— Пожалуй, это самое разумное решение, — согласилась Кэйко. — Пускай она сначала повзрослеет, сформируется как личность, и только тогда, возможно, наступит идеальный момент для подобных откровений. Хотя…

— Если бы это зависело от меня, я бы предпочел унести эту тайну с собой в могилу, — глухо отрезал Цуюки.

— Да, пожалуй, иного выбора у нас просто нет, — детектив со вздохом откинулась на мягкую спинку ресторанного кресла. — Но как бы там ни было… Синья, ты только вдумайся. Моя работа выполнена с абсолютным, стопроцентным успехом. Цель найдена.

С этими словами Цуюки медленно приподнял свой бокал с пивом, безмолвно предлагая ей отпраздновать окончание расследования. Но Кэйко проигнорировала этот жест и, подавшись вперед, устремила на него пронзительный взгляд.

— Вот только твоя собственная миссия, Синья, ещё даже толком не началась.

— Моя миссия? О чем ты?

— Ты обязан до конца расшифровать тетради Тосихиро Асо. Твоя главная задача — досконально вскрыть биологическую природу этого антарктического штамма бактерий и сделать всё возможное, чтобы минимизировать риски этой глобальной катастрофы, которую этот древний убийца способен обрушить на наш мир…

— Ты слишком переоцениваешь мои скромные возможности, Кэйко. Я обычный рядовой лектор, мои ресурсы крайне ограничены.

— Прекрати скромничать, это совершенно не вяжется с твоим привычным образом. Верни свой прежний, уверенный и высокомерный вид, он идёт тебе куда больше.

— Боюсь, после того, что я узнал сегодня, мне это не под силу…

— Знаешь, — Кэйко задумчиво покрутила бокал в руке. — Меня прямо сейчас осенила одна очень странная, пугающая мысль. Объект моего глобального розыска всё это время преспокойно жил внутри твоего дома. На каком-то микроскопическом, абсолютно немыслимом расстоянии от меня. И это пугающее совпадение заставляет мой внутренний компас выдавать странные маркеры. Мне начинает казаться, что все эти разрозненные нити нашего дела связаны между собой куда более прочным и зловещим узлом, чем мы думали изначально все эти события туго сплетены в одну общую систему. И у меня складывается стойкое ощущение, что тот таинственный кукловод, который срежиссировал ту массовую бойню в коммуне «Общине поющих трав» пятнадцать лет назад, вовсе не исчез. Он всё это время преспокойно находился где-то совсем рядом с нами, скрываясь под маской обычного обывателя…

Слова Кэйко долетели до самого центра сознания Цуюки, и он отчетливо, до последнего звука осознал весь их страшный смысл.

В этом безумном биологическом уравнении изначально фигурировали два параллельных, независимых друг от друга источника распространения мутировавшего штамма доисторических цианобактерий. Первый след вёл в полярные широты Антарктиды, откуда этот законсервированный миллионы лет назад микроб был извлечен с невероятной, недосягаемой глубины ледяного щита. Но вторая ветвь этого патогена — в полном соответствии с тем же безжалостным правилом «под самым фонарём всегда темнее всего» — всё это время тайно, латентно развивалась в самом сердце нашей цивилизации, прямо под боком у ничего не подозревающих жителей Токио.

И если эта страшная аналитическая догадка Кэйко верна…, то этот доисторический убийца прямо в эти минуты продолжает тихо, незаметно таиться где-то на расстоянии вытянутой руки от них.

ГЛАВА 6. Внезапный порыв. Часть 1.

В тот день заседание проходило в небольшой комнате, расположенной этажом ниже редакции еженедельника «Шукан Олл».

Официально это именовалось редакционной коллегией, однако на встречу явились всего три человека: главный редактор Араи, выпускающий редактор Сасаяма и журналистка Юри Хадзуки.

Юри мучилась от невыносимого голода. Едва в утренней работе наметился перерыв, она открыла сайт знакомств, собираясь зарезервировать время для свидания, но часы пролетели незаметно, и ей пришлось отправиться на дневное совещание, так и не успев пообедать.

«Могли бы ради разнообразия провести летучку в каком-нибудь приличном ресторане, греха бы не было», — крутилось у неё в голове. Однако подобные жалобы никогда бы не достигли ушей главного редактора Араи, чьим незыблемым девизом была жесткая экономия бюджета.

Вошедший с опозданием Араи с глухим стуком опустил на стол пухлую папку с рабочими материалами и с ходу выпалил:

— Похоже, в Министерстве здравоохранения началось нешуточное шевеление.

Эта единственная фраза заставила Юри мгновенно забыть о пустом желудке и переключить все внимание на рабочие рельсы.

— И насколько далеко они продвинулись? — спросила она.

Больше всего Юри сейчас хотелось понять: кто лидирует в этой гонке за информацией — Минздрав или их редакция.

— Судя по всему, они пока лишь смутно подозревают вспышку некоего нового инфекционного заболевания. О связи между массовой гибелью членов культа пятнадцать лет назад и антарктическим льдом у них нет вообще никакого представления.

— Вы выудили это напрямую у курирующего чиновника из Минздрава? — подал голос выпускающий редактор Сасаяма.

Араи победоносно ухмыльнулся:

— Ну разумеется. Я добился личной встречи с их представителем и в ходе вполне дружеской, непринуждённой беседы мягко прижал его к стенке. Дал понять: если они и дальше продолжат отделываться отписками и тянуть время, мы устроим им грандиозный слив в прессе.

Услышав это, Сасаяма лишь горько усмехнулся:

— Позвольте, но ведь это именно мой излюбленный трюк.

Несмотря на то, что должность выпускающего редактора была иерархически ниже главного редактора, Сасаяма был старше Араи и обладал колоссальным опытом. В своё время он сознательно отказался от кресла руководителя, предпочтя остаться работать на передовой, в гуще событий.

— Как я и думала, решающим триггером стала массовая смерть на водохранилище Титибу Сакура-ко, — подытожила Юри. — Раз уж дневные ток-шоу раструбили об этом на всю страну, чиновники просто потеряли возможность отмалчиваться. Им очень не хочется получить по шапке за то, что они плетутся в хвосте событий.

— С этого момента критически важным становится тайминг, — веско произнёс Араи. — Любые дальнейшие шаги Минздрава мы обязаны плотно держать на мушке.

— Ну, Сасаяма-сан, вся надежда тут на вас, — добавил он, поворачиваясь к выпускающему редактору.

Подобные жесткие, изнурительные переговоры с прожжёнными чиновниками действительно стоило поручать только прожженным ветеранам.

— Ладно, куда деваться, придётся мне тряхнуть стариной, — проворчал тот.

— Шеф, разрешите мне поехать с вами, — тут же вставила Юри.

Она понимала, что для её будущего профессионального роста необходимо своими глазами увидеть эту ожесточенную словесную дуэль между редактором и представителем министерства.

— Разумеется, я именно так и планировал. В конце концов, финальный текст писать тебе.

— То есть вы действительно доверите эту статью мне?

— А кому же еще? Это ведь ты раскопала и вытащила на свет божий весь этот материал, так что неси ответственность до самого конца. Моё чутьё меня не подвело — твоя хватка при сборе материала оказалась просто феноменальной. Снимаю шляпу.

От такой щедрой похвалы Сасаямы Юри почувствовала легкую краску смущения. На самом деле её «феноменальная хватка» была не чем иным, как чистейшей удачей, подарком судьбы, свалившимся с неба исключительно благодаря помощи Кэйко-сэнпай, физика Цуюки и Уэхары. Юри прекрасно отдавала себе отчёт в том, что эта фантастическая фортуна улыбнулась ей лишь потому, что она случайно оказалась знакома с нужными и невероятно талантливыми людьми.

Впрочем, в присутствии Сасаямы и Араи она ни единым словом не обмолвилась об этих сомнениях.

Ощущение незаслуженно высокой оценки полностью вытеснило чувство голода, а освободившееся пространство заполнила пьянящая, до дрожи в теле эйфория. Осознание того, что ты держишь в руках эксклюзивный, горячий материал, о котором ещё не знает ни одна живая душа в мире, приносило репортёру почти физическое наслаждение. Любой журналист втайне мечтает однажды сорвать главный куш и выдать сенсацию века. Однако шанс столкнуться с подобным выпадает лишь единицам.

Юри отчётливо осознала: прямо сейчас она, рядовой корреспондент еженедельника, стоит на самом краю пропасти, отделяющей её от билета в высшую лигу большой журналистики. Но соразмерно этому росло и подступающее давление. Одно дело — просто упустить и профукать столь редкий шанс, и совсем другое — из-за чрезмерного рвения допустить глупую ошибку и подставить издание под сокрушительный шквал общественного порицания и судебных исков.

Для начала было бы разумно просчитать все возможные ходы и логику действий Минздрава.

— Я уверена, что наши тылы надежно прикрыты, но на всякий случай, не могли бы мы детально разложить по полочкам всю хронологию их перемещений? — попросила Юри.

Стремясь минимизировать любые риски для своей подопечной, Сасаяма взял слово и принялся восстанавливать цепочку событий. Ведь именно Сасаяма был тем самым человеком, который первым увязал между собой странные смерти Ацуси Ханаоки и Ютаки Абэ. Его профессиональное чутьё мгновенно сработало на едва уловимый запах гари, после чего он и приказал Юри начать скрытое, законспирированное расследование под прикрытием.

— Вскрытие тела Ханаоки проводилось в университете «К» в черте Токио. Труп Абэ исследовали в университете «Y» префектуры Канагава. А спустя небольшое время тела троих членов семьи Хасимото подверглись судебной экспертизе в университете «В» в префектуре Сайтама. Несмотря на то, что аутопсию проводили три совершенно независимые кафедры, пугающие и необъяснимые симптомы — а именно полная невозможность установить точную причину смерти — через слухи и отчеты экспертов начали медленно сочиться наверх. В итоге информация дошла до Министерства здравоохранения. Однако, как это всегда бывает с нашими ведомствами, чинуши повели себя максимально осторожно, точнее говоря — просто начали валять дурака и тянуть резину. Они не могли исключить вероятность опасной инфекции, вызванной неизвестным микроорганизмом, и совершенно не понимали, что им делать. И вот на фоне этой растерянности гремит массовая гибель людей в горной деревне у водохранилища Титибу Сакура-ко, и всё это мгновенно подхватывают масс-медиа. Вот тут-то у министерства под хвостом загорелся настоящий пожар. Рассиживаться и делать вид, что ничего не происходит, больше не получалось. Минздрав экстренно принял решение о создании спецкомиссии по борьбе с угрозой и сейчас в спешном порядке формирует кадровый состав, привлекая туда в основном специалистов из Научно-исследовательского института медицинской науки при Токийском университете…

Слушая этот монолог, Юри невольно вспомнила слова, которые недавно обронил Синья Цуюки.

«Для того, чтобы окончательно идентифицировать этот неизвестный микроорганизм, ставший причиной смерти, потребуется колоссальное количество времени».

Однако тандем Цуюки и Кэйко уже доказал, что сине-зелёные водоросли, законсервированные в доставленном Абэ антарктическом льду, являются смертоносным патогеном, и что этот же фактор напрямую связан с массовым суицидом сектантов пятнадцать лет назад.

Ей было жизненно необходимо четко уяснить: обладает ли Минздрав хотя бы частью этих данных или нет.

— Вы абсолютно уверены, что министерство до сих пор ничего не знает об истинной причине смертей? — переспросила она.

В ответ на вопрос Юри Араи подробно рассказал о деталях своего недавнего диалога с высокопоставленным чиновником ведомства:

— Для начала я пошел с козырей и банально взял его на пушку, заявив: «Мы пускаем материал в печать». Это знатно пощекотало ему нервы. Они дико боятся преждевременной утечки информации. В идеале он, конечно, хотел потребовать от меня наложить вето на публикацию, но у исполнительной власти нет таких юридических полномочий. Больше всего эти ребята боятся, что мы напишем какую-нибудь искаженную отсебятину, спровоцируем панику, и под удар попадут обычные граждане. Понимая эту их слабость, я начал планомерно закручивать гайки. В итоге он сломался и слил мне внутреннюю инфу с явным посылом: «Если уж всё равно собираетесь писать, то пишите хотя бы достоверно». Так что тут без осечек. Я могу со стопроцентной уверенностью гарантировать: у них нет абсолютно никаких зацепок касательно массового суицида религиозной секты «Общины поющих трав» или связи происходящего с антарктическим льдом.

— Значит, наш эксклюзив гарантированно станет информационной бомбой, — заключила Юри.

— Именно так, без вариантов.

Сасаяма с торжествующим видом и миной «ну я же говорил» уверенно закивал, а вот лицо Араи, напротив, слегка омрачилось.

— Между прочим, есть тут один момент, который я никак не могу переварить… — предварил свои слова главный редактор, озвучивая подступающее сомнение.

— Ладно, пускай первопричиной гибели Ханаоки, Абэ и семьи Хасимото действительно стали цианобактерии, веками томившиеся в заточении внутри антарктического ледяного панциря. С этим я готов согласиться. Но каким образом вы собираетесь привязать сюда массовую смерть сектантов пятнадцатилетней давности? Это ведь выглядит притянутым за уши.

Симптомы, которые вызывали полярные цианобактерии, носили поистине чудовищный характер: стремительное разрушение эритроцитов и тотальное позеленение крови. И точно такие же патологические маркеры были четко зафиксированы у Ханаоки, Абэ и всех троих Хасимото. Если у семерых погибших адептов «Общины поющих трав» наблюдалась абсолютно идентичная клиническая картина, то железная логика требовала признать: их убийцей тоже был антарктический штамм. Иначе концы с концами не сходились.

Вот только древний лёд, извлеченный буровыми установками с многометровой глубины, физически не мог быть доставлен в штаб-квартиру секты пятнадцать лет назад. Ютака Абэ, будучи офицером Морских сил самообороны, попал на антарктический ледокол в составе государственной экспедиции — только благодаря этому контейнеры со льдом вообще смогли доехать до адресов его близких друзей. У «Общины поющих трав» не было и не могло быть абсолютно никаких точек соприкосновения с полярным научно-исследовательским судном.

Каверзный вопрос, зародившийся в голове Араи, подобно заразному вирусу, медленно передался Юри и Сасаяме.

«Пусть это будут миллионы, десятки миллионов или даже сотни миллионов лет назад — точный срок не назовёт никто, но патоген находился в ледяной изоляции на протяжении необозримых, сводящих с ума эпох. Каким же образом эти полярные бактерии умудрились прорваться в наш мир ещё пятнадцать лет назад? Откуда, чёрт возьми, они тогда появились?»

— Если мы нащупаем ответ на эту загадку, наш материал станет ещё более захватывающим, — подытожил Араи.

Уловив ход мысли босса, Сасаяма тут же озадачил Юри новым поручением:

— Нам позарез нужен авторитетный эксперт, способный выстроить максимально правдоподобную рабочую гипотезу. В идеале это должен быть человек, досконально разбирающийся в медицине и науке в целом, но при этом не связанный обязательствами с официальными структурами. Тот, кто сможет без оглядки на академическую цензуру, нагло и смело выдать нам надиктованный на диктофон эксклюзив. У тебя есть кто-нибудь на примете?

«Человек, одинаково глубоко разбирающийся в медицине, фундаментальной науке и способный жонглировать самыми безумными и смелыми гипотезами.»

В голове Юри мгновенно вспыхнуло лицо идеального кандидата, идеально подходившего под это описание. Однако, желая повысить ценность своих будущих заслуг и выбить карт-бланш, она сознательно придержала его имя при себе.

— Я поняла задачу. Задействую все свои каналы и постараюсь найти подходящую кандидатуру.

— Учти, эта тема — не одноразовая пустышка, которую можно выплюнуть в один номер и забыть. Это чистый, долгоиграющий эксклюзив. Мы планируем запустить целую серию дополняющих статей. Для этого нам необходимо выстроить доверительные отношения с первоисточником. Наличие карманного эксперта — критический фактор, так что отнесись к этому со всей серьёзностью.

— Можете на меня рассчитывать. Кстати, а в какой именно момент мы даем отмашку публикации? — спросила она.

На самом деле, вопрос о выборе идеального момента для удара и был главной целью этого экстренного совещания.

Араи и Сасаяма обменялись быстрыми взглядами, пытаясь прочесть мысли друг друга.

— Если события продолжат развиваться в том же темпе, министерству рано или поздно придётся собрать официальную пресс-конференцию... — задумчиво протянул Араи.

— И идеальным моментом для нас станет окно точно перед тем, как Минздрав выйдет к прессе, — закончил Сасаяма.

Похоже, руководители пришли к полному консенсусу. Чтобы наглядно продемонстрировать аудитории, что именно «Шукан Олл» в одиночку раскопал и выдал эту сенсацию, им требовалось заранее выведать точную дату министерского брифинга и выкинуть журнал на прилавки за считаные часы до него. Если информация успеет стать достоянием общественности через официальные каналы, эффект от их расследования будет безвозвратно размыт.

— Слушайте, а ведь мне только что пришел в голову шикарный подзаголовок! — Сасаяма с заговорщицким видом перевел интригующий взгляд на Юри и Араи, словно говоря: «Хотите узнать? Ладно, так и быть, поделюсь».

— Да не томите вы, выкладывайте быстрее, — поторопила его заинтригованная Юри.

Сасаяма приосанился и выдал:

— «Высокопоставленный чиновник Министерства здравоохранения на условиях строжайшей анонимности нарушил обет молчания...» Ну как? Звучит ведь чертовски стильно и интригующе, а?

— Для такого пафосного вступления, честно говоря, звучит как-то слишком банально и пресно, вам не кажется? — не удержалась Юри.

Журналистка прыснула со смеху, и Араи, заразившись её весельем, тоже невольно расхохотался.

Сасаяма, на мгновение уязвимый и насупившийся из-за их дружного отпора, тут же вернул себе максимально серьёзное выражение лица и решил устроить Юри настоящую психологическую встряску.

— Я не собираюсь давить на тебя, девочка, но учти — прямо сейчас наступает твой звёздный час и главная проверка на прочность.

— Да, я прекрасно это осознаю.

— Никто не знает, куда нас выведет эта кривая, но, если всё разрастется до масштабов национальной катастрофы, считай, что мы наткнулись на настоящую золотую жилу. Вполне вероятно, что издательский отдел со временем выпустит под твоим именем, «Юри Хадзуки», полноценную авторскую книгу-расследование в твёрдом переплете.

Сказав это ради пущего эффекта, Сасаяма ищуще посмотрел на Араи, требуя подтверждения:

— Ведь так, шеф?

— Безусловно, такая вероятность более чем реальна, — подтвердил главный редактор.

Пока Юри слушала этот диалог начальства, по её телу пробежала волна обжигающего, сладкого мандража.

«Неужели это та самая боевая дрожь перед схваткой?» — подумала она. Выпустить собственную именную книгу-монографию в крупном топовом издательстве было её заветной детской мечтой и главной амбицией с того самого дня, как она впервые переступила порог этой профессии.

Похоже, в ближайшее время у неё точно не найдется свободной минутки, чтобы открывать сайты знакомств. Всплеск карьерной мотивации предсказуемо означал, что замужество и семейная жизнь снова отодвигаются на неопределенный срок. Однако у нынешней Юри не было ни малейших колебаний относительно того, чему отдать приоритет. Сейчас главным было действовать так, чтобы спустя десять или двадцать лет ей не пришлось горько раскаяться в собственной нерешительности. Нужно было просто принять вызов и идти до конца.

ГЛАВА 6. Внезапный порыв. Часть 2.

Кэйко помогла Юри припарковать её «Ауди» на той самой платной автоматической парковке, которую ей когда-то показал Цуюки. Выйдя с пассажирского сиденья, она обошла машину со стороны водителя и молча наблюдала за тем, как металлический блокиратор колес с тихим жужжанием поднялся из земли, зафиксировав автомобиль.

Для Кэйко, у которой никогда не было собственной машины и которая для рабочих нужд заказывала в ближайшем прокате самые дешевые малолитражки, этот немецкий седан, пусть и компактного класса, казался настоящим цветком на недосягаемой вершине. Внимательно разглядывая силуэт автомобиля, она поймала себя на мысли, что этот кричащий, агрессивно-алый цвет кузова удивительно точно гармонирует с образом независимой, одинокой и весьма обеспеченной столичной женщины.

— Отличная машина, — искренне похвалила Кэйко. — Она тебе очень к лицу.

Юри в ответ лишь легко отмахнулась привычной самоироничной фразой:

— Да ладно вам, влезла в кабальную рассрочку, еле тяну. Деньги всё равно больше тратить не на кого.

В ушах Кэйко эти слова прозвучали скорее как затаенная девичья тоска о том, что у хозяйки такой роскошной машины до сих пор нет любимого человека, с которым можно было бы просто отправиться в загородную поездку.

Оставив парковку позади, Кэйко и Юри зашагали по тротуару в направлении оживленного проспекта. В этот момент откуда-то сзади раздался резкий, заливистый звонок велосипеда: «Дзинь-дзинь!» Резкий звук велосипедного звонка настиг их со спины, и женщины рефлекторно отпрянули в разные стороны, освобождая дорогу.

Его вела молодая женщина в ярком летнем платье, а на заднем детском сиденье обычного городского «мамачари»(1) устроилась трехлетняя девочка. Пролетая мимо, малышка во все горло выкрикнула в спину матери своё заветное желание:

— Мама, роди мне ребеночка!

Услышав этот отчаянный призыв, молодая мать, ничуть не уступая дочке в громкости, звонко прокричала в ответ:

— Ну уж нет! Мне совсем не хочется, чтобы у меня опять жутко болел живот!

Кэйко с улыбкой проводила взглядом удаляющийся велосипед, который слегка вилял из стороны в сторону, а затем подошла ближе к Юри.

— Послушай, а ведь эта молодая мама через какое-то время наверняка родит второго, как думаешь?

— Определенно родит. Ей ведь на вид от силы года двадцать два — двадцать три, верно?

Кэйко была с ней абсолютно солидарна. Если бы она сама родила первенца в двадцать с небольшим лет, и в семье царили мир и согласие, она бы стопроцентно решилась и на второго, и на третьего ребёнка. Муки при родах действительно выходят за рамки человеческого воображения. Однако то невероятное, всепоглощающее счастье, которое испытываешь, когда впервые прижимаешь к груди новорождённого младенца, с лихвой перекрывает всё остальное, начисто смывая из памяти любые воспоминания о пережитой боли.

Эта молодая женщина, которая сейчас так звонко и беззаботно кричала: «У меня будет болеть живот!», вопреки собственным словам, наверняка уже давно позабыла ту прошлую боль.

Кэйко невольно задумалась. Если бы её собственная семилетняя дочь сейчас попросила о том же самом, что бы она ей ответила?

«Мама, роди мне ребеночка...»

Для Кэйко, которая родила первую дочь, когда ей самой уже было за тридцать, это был самый крайний, критический возрастной рубеж.

«Впрочем, для начала неплохо бы просто найти подходящего мужчину», — усмехнулась она про себя.

Погружённая в эти мысли, она перешла по пешеходному переходу дорогу. Стоило им начать подъем по пологому склону, петлявшему среди тихих жилых кварталов, как впереди показался жилой комплекс, где обитал Цуюки.

Это было монументальное, основательное здание, построенное больше тридцати лет назад. Первоначально в этой квартире жили родители физика. После того как они один за другим ушли из жизни, Цуюки вложил в жилье колоссальную сумму — сопоставимую со стоимостью постройки отдельного частного дома — и провел там тотальную, бескомпромиссную перепланировку, превратив квартиру в своё личное убежище.

— Какое величественное здание, — не удержалась от восхищенного вздоха Юри.

В свой прошлый визит Кэйко так и не поднялась наверх. Она сразу спустилась в подземный паркинг, выбрала тяжёлый байк, и они тут же рванули в сторону Титибу.

Сегодня же цель их визита была сугубо деловой — помочь Юри в её расследовании. Получив от главного редактора, жёсткий приказ разыскать эксперта, способного дать глубокий научно-биологический анализ делу о «полярных цианобактериях», Юри первым делом остановила свой выбор именно на Синье Цуюки.

Кэйко полностью разделяла мнение, что физик идеально подходит на роль главного научного консультанта. До этого Юри видела Цуюки всего один раз в жизни, поэтому никак не могла набраться смелости, чтобы обратиться к нему с такой серьёзной и ответственной просьбой. Видя её нерешительность, Кэйко деликатно протянула руку помощи.

Она подтвердила, что выбор Юри — это попадание в самое яблочко, но сразу сделала важную оговорку: «Я не могу гарантировать, что он согласится». Кэйко сама созвонилась с Цуюки и организовала эту встречу. Юри была настолько растрогана и благодарна за помощь, что лично примчалась за ней на своей «Ауди» прямо к её офису в Икэбукуро.

Они миновали автоматические двери центрального входа, поднялись на лифте на пятый этаж и нажали на кнопку звонка у двери с номером 515. Цуюки открыл почти мгновенно, словно давно стоял наготове и ждал их, и радушно пригласил женщин войти.

Они расположились не на диванах в гостиной, а за массивным обеденным столом в обеденной зоне, заняв места на тяжёлых стульях. Их расположение сложилось уже классическим: Кэйко и Юри сели рядышком на одной стороне, а Цуюки устроился прямо напротив них.

Первой тишину нарушила Юри. Она подробно, без утайки изложила физику всю секретную информацию, которую узнала на редакционной летучке: о панических настроениях в Министерстве здравоохранения и о том, какие экстренные контрмеры ведомство планирует предпринять в ближайшее время в связи со вспышкой антарктического патогена.

Для Цуюки, который пристально отслеживал любые малейшие телодвижения Министерства здравоохранения, эта информация была на вес золота. Он пододвинул к себе рабочий блокнот и внимательно слушал журналистку, тщательно конспектируя ключевые тезисы.

Судя по всему, озвученные Юри протоколы экстренного реагирования министерства совпали с его собственными выкладками почти один в один. Выслушав краткую аналитическую справку до конца, Цуюки лишь глухо обронил под нос:

— Ну, конечно. Всё именно так, как я и думал.

Пользуясь тем, что разговор набрал обороты, Юри решила не сбавлять темп и сразу перешла к главному, ради чего приехала. Она глубоко вдохнула и выпалила:

— Профессор, у меня к вам огромная, крайне важная просьба! Редакция умоляет вас стать нашим официальным научным консультантом в этом расследовании.

Она замерла, низко, по всем правилам вежливости наклонив голову перед физиком. Когда Юри медленно выпрямилась и посмотрела на хозяина квартиры, Цуюки по-прежнему сидел в абсолютном молчании. Он не кивнул в знак согласия и не покачал головой в знак отказа.

— Прежде чем дать ответ, я хочу прояснить один принципиальный момент, — медленно произнёс он. — Когда происходят подобные масштабные кризисы, эксперты, дающие комментарии прессе, неизбежно делятся на два лагеря. Первые начинают огульно нагнетать панику, искусственно раздувая страх в обществе. Вторые, напротив, стремятся хладнокровно разложить всё по полочкам и максимально избавить читателей от иррационального, животного ужаса. Я всей душой принадлежу ко второму лагерю. Вас устроит такая позиция?

Юри почему-то не ответила сразу. Она инстинктивно повернулась к Кэйко, безмолвно ища у неё одобрения. Лишь когда Кэйко едва заметно, но уверенно кивнула, журналистка приободрилась и снова повернулась лицом к физику.

— Да, разумеется, нас это полностью устраивает, — твёрдо ответила Юри. — Более того, мы именно этого и хотим. Нам меньше всего улыбается перспектива бездумно сеять панику среди читателей.

— Но ведь в таком случае ваша статья растеряет изрядную долю рейтинга и не принесет журналу желаемых тиражей, — с едва заметной иронией парировал Цуюки.

— Наша прямая обязанность — снабжать людей проверенной, кристально точной информацией, а не торговать дешевым страхом.

На этих словах Кэйко не выдержала и горько усмехнулась про себя. Она слишком хорошо знала внутреннюю кухню прессы, ведь когда-то сама работала в этой самой редакции. Разумеется, нагнетание первобытного ужаса поднимает продажи журналов в разы эффективнее, чем любые попытки успокоить аудиторию, а для главного редактора увеличение тиража всегда было, есть и будет главной святыней.

Прекрасно понимая суровые законы еженедельников, Кэйко решила вовремя прийти на выручку и протянуть подруге спасательный круг.

— Именно поэтому ты, Синья, идеальный кандидат на эту роль, — веско вмешалась она. — Если ты сейчас откажешься, Юри будет вынуждена пойти к другим специалистам. Но давай смотреть правде в глаза: на сегодняшний день в этой стране нет ни одной живой души, которая понимала бы природу антарктических цианобактерий глубже и точнее, чем ты. Если за дело возьмется какой-нибудь сторонний академик, он наговорит прессе такой безответственной, взятой с потолка чуши, что и представить страшно. Ложная, искаженная информация — это прямой корень зла, который мгновенно ввергнет общество в пучину тотального хаоса и паники. Ты просто обязан взять эту ситуацию под контроль и согласиться.

Цуюки тяжело вздохнул. Издав неопределенный мычащий звук «у-у-ум», он завёл обе руки за голову сцепил пальцы на затылке и потянулся, уставившись в потолок. Затем он резко вернул корпус в исходное положение и веско произнёс:

— Ладно. Я согласен. Но у меня есть одно жесткое, непреклонное условие. Юри, вы можете писать статью, но перед отправкой номера в печать я должен лично вычитывать каждую строчку. Любые научные ошибки или искажения фактов в тексте абсолютно исключены.

— Ну разумеется, профессор! Это даже не обсуждается, — радостно выдохнула Юри.

Таким образом, главная и самая трудная цель визита журналистки была успешно и гладко достигнута.

После этого они втроём устроились за столом и дружно, в тёплой непринуждённой атмосфере съели заказанный на дом обед. Когда с едой было покончено, а пустые контейнеры отправились в мусорную корзину, Цуюки тщательно протер кухонной тряпкой поверхность огромного стола и выложил на него плотную пластиковую папку, до отказа набитую рабочими материалами. Наступил его черед делиться информацией.

— Мне наконец-то доставили трехмерные снимки структуры антарктического штамма, — буднично сообщил он.

Цуюки извлек из папки стопку свежих распечаток формата А4 и принялся аккуратно раскладывать их на столе, попутно кратко объясняя, почему этот процесс затянулся гораздо дольше, чем они рассчитывали.

Первым делом физик перенаправил образцы своему близкому университетскому коллеге — доценту Ямадзаки с кафедры информатики биосистем. Тот с радостью ухватился за эту задачу, но сразу рассудил, что для полноценного анализа потребуются мощности посерьезнее. В итоге Ямадзаки задействовал свои каналы в знаменитом Институте физико-химических исследований RIKEN, где он числился приглашенным научным сотрудником, и экстренно переправил контейнеры с антарктическим керном и сине-зелёными водорослями из Титибу в специализированную лабораторию ведомства для совместного детального исследования.

Ученые из исследовательской группы RIKEN задействовали ультрасовременный рентгеновский лазер на свободных электронах (XFEL). Проведя серию сложнейших дифракционных экспериментов, они неопровержимо доказали стопроцентную идентичность бактерий из древнего льда и водорослей из водохранилища. Более того, им удалось успешно реконструировать и визуализировать трехмерную модель патогена, обнажив его фундаментальное внутреннее устройство.

Прямо сейчас перед Кэйко и Юри лежали свежие листы бумаги с распечатанными графиками рентгеновской дифракции и детальной 3D-моделью клетки, которые пришли на компьютер Цуюки только вчера вечером.

Обе женщины завороженно разглядывали изображения, с какими им никогда в жизни не приходилось сталкиваться. На бумажном листе реальная, пугающая трехмерная микроструктура цианобактерии была принудительно спроецирована на двухмерную плоскость. Самое сердце клетки — её центральное ядро — было окрашено в густой, чернильно-синий цвет, в то время как вся остальная оболочка отливала грязно-зелёным градиентом. За счет мастерски выстроенных компьютерных теней рисунок сохранял отчетливое, почти физическое ощущение объёма. Были ли эти синие и зелёные оттенки естественным природным цветом микроорганизма или их искусственно добавила программа для наглядности, женщины не знали. Эта причудливая, деформированная с краёв сфера больше всего напоминала зловещий угловатый астероид, безмолвно летящий по орбите где-то на задворках Солнечной системы.

Убедившись, что женщины в полной мере осознали и прочувствовали визуальный образ врага, Цуюки перешел к сухим научным комментариям:

— Диаметр этого микроба составляет примерно 500 нанометров (напоминаю, что один нанометр — это одна миллиардная часть метра). Если учесть, что диаметр большинства известных человечеству бактерий колеблется в пределах от 20 до 300 нанометров, вы можете примерно представить себе масштаб катастрофы.

Впрочем, даже когда физик озвучил точные цифры, для Кэйко и Юри этот микромир все равно оставался чем-то запредельно абстрактным.

— То есть, проще говоря, они невероятно, запредельно крошечные, верно? — уточнила Юри.

— Они микроскопические, да. Но все же немного крупнее привычных нам бактерий.

— А ученые уже смогли раскопать сам механизм? Понятно ли, каким именно образом эта дрянь умудряется отравлять человеческий организм? — спросила Кэйко.

В ответ на её вопрос Цуюки лишь неопределенно хмуро скривился и отрицательно покачал головой:

— До полной расшифровки механизма ещё очень далеко. Единственное, что мы можем с уверенностью утверждать, исходя из их физических габаритов: в обычных условиях эти бактерии не способны дрейфовать в воздухе на слишком дальние расстояния.

— Но мы можем хотя бы защититься от них? Существуют ли какие-то лекарства или вакцины для профилактики? — Кэйко сейчас волновал исключительно практический аспект выживания.

— К сожалению, нельзя исключать худший сценарий: мы имеем дело с инфекцией, против которой весь нынешний арсенал существующих в мире антибиотиков окажется абсолютно бесполезен.

Кэйко резко вскинула голову, и в её глазах вспыхнуло неприкрытое, яростное раздражение:

— То есть эта пакость летает в воздухе, спокойно проникает сквозь поры защитных масок, и при этом против неё нет никаких лекарств?! И как, чёрт возьми, нам в таком случае защищать себя и своих близких?!

— Я прекрасно понимаю твое отчаяние и бессилие, Кэйко. Но прямо сейчас наука не может сказать ничего определенного. Мы столкнулись с абсолютно беспрецедентным случаем, у которого нет аналогов в истории медицины. Если Минздрав официально признает, что заражение идёт из водохранилища Титибу Сакура-ко, им придётся немедленно перекрыть шлюзы всех водопроводных станций вдоль всего бассейна реки Аракава. Подача воды в мегаполис будет полностью заблокирована. Минздрав стопроцентно мобилизует правительственные медицинские бригады экстренного реагирования (DMAT), и я абсолютно не удивлюсь, если в Токио введут подразделения Сил самообороны для поддержания порядка. Но давай смотреть правде в глаза — даже в этом случае их реальные возможности будут крайне ограничены...

Цуюки развел руками и демонстративно поднял ладони до уровня плеч, показывая жест «я умываю руки». Кэйко пристально, не мигая, уставилась прямо в его глаза.

— Ты не из тех, кто станет попусту сотрясать воздух и пугать дешёвками, Синья. Я слишком хорошо тебя знаю. Именно поэтому я хочу услышать от тебя чистую правду. Если события пойдут по самому паршивому, катастрофическому сценарию — что нас всех ждёт?

— Худший сценарий?.. — Цуюки на мгновение задумался. — Пожалуй, это можно будет назвать только божьей карой.

— Божьей карой?.. — эхом повторила Кэйко.

Физик сознательно процитировал пугающую формулировку, которую в своё время использовала покойная Юкари Накадзава. Столкнувшись с этим глухим намеком на вмешательство высших, трансцендентных сил, неподвластных человеческому разуму, Кэйко ощутила, как по её позвоночнику пробежала ледяная струйка подступающего ужаса.

— И все же, вы действительно хотите услышать мою личную точку зрения на этот счет? — тихо спросил Цуюки.

Кэйко и Юри переглянулись, а затем синхронно и медленно кивнули.

Цуюки сделал строгое, предостерегающее выражение лица, обращаясь к журналистке: «Учти, это не для печати», а затем предварил свой монолог короткой ремаркой: «Боюсь, это займет немало времени». Физик поудобнее перехватил блокнот и начал неторопливо излагать свою концепцию.

По всей видимости, сказалась многолетняя привычка читать лекции перед огромными студенческими аудиториями — несмотря на то что тема разговора была глубокой и по-настоящему жуткой, его речь лилась плавно, размеренно и удивительно легко.

Кэйко и Юри мгновенно почувствовали себя так, словно они вернулись в студенческие годы и превратились в притихших первокурсниц, затаив дыхание внимающих смелой, парадоксальной и поистине фантастической гипотезе своего профессора.

(1) Мамачари (от «мама» и англ. chari — велосипед) — это популярный в Японии тип городского утилитарного велосипеда, созданный для повседневных поездок, покупок и перевозки детей.

ГЛАВА 6. Внезапный порыв. Часть 3.

— Знаете, я порой ловлю себя на одной очень странной мысли, — негромко начал Цуюки. — Мне кажется, что человечество катастрофически, преступно недооценивает растительный мир. Мы привыкли высокомерно воспринимать растения как некую пассивную, низшую форму жизни, которая слепо подчинена фауне и служит лишь блёклым декоративным фоном для эволюции животных.

Просто откройте любой академический учебник по «Истории развития жизни на Земле». Вы увидите, что девяносто пять процентов текста там посвящено триумфальному маршу эволюции млекопитающих, птиц и рептилий, а царству флоры отведено от силы пара невзрачных абзацев в самом начале.

Когда-то на университетских занятиях я ради эксперимента дал своим студентам очень простое творческое задание — написать короткое эссе-размышление на одну тему.

Представьте себе, говорил я им, что за нашей планетой из глубокого космоса на протяжении миллионов лет скрупулезно и непрерывно наблюдает некая запредельно развитая, высокоинтеллектуальная инопланетная цивилизация. Как в глазах этих гипотетических пришельцев выглядела бы вся биосфера Земли? К какому выводу они бы пришли?

И мои студенты дали очень точный ответ. Чужаки бы резюмировали увиденное так:

«На планете Земля существует один-единственный, колоссальный монолитный организм — гигантская распределенная ДНК-сеть, которая непрерывно пульсирует, то дробясь на части, то сливаясь воедино. Она пожирает саму себя, неуклонно разрастаясь по периметру подобно колоссальной амёбе, и эта глобальная сеть — растительного происхождения. Что же касается животных, то они в этой системе — не более чем послушные медоносные пчелы, хаотично снующие от цветка к цветку ради обслуживания чужих интересов».

И если бы пришельцам задали вопрос: «Какова продолжительность жизни этого существа?», они бы ответили: «Оно непрерывно живет на планете около четырёх миллиардов лет, ни разу за это время не умирая. Его жизненный цикл бесконечен». А на вопрос: «Чем питается этот исполин?», последовал бы лаконичный ответ: «Чистым солнечным светом».

Ведь именно сахар, синтезируемый растениями в процессе фотосинтеза, служит фундаментальной основой, питающей абсолютно все звенья пищевой цепочки.

И если мы наконец перевернём это в корне ошибочное представление, где главным действующим лицом считается животное, а растение — лишь его безвольным придатком, то в истории развития земной жизни мгновенно проявится чёткая, сквозная и железобетонная логика... Мы с Тосихиро в своё время бессчетное количество раз обсуждали эволюцию именно под таким углом.

Когда современные люди разглагольствуют об охране окружающей среды, они обычно любят потрясать красивым лозунгом: «Защитим зелёную планету!». Но обратите внимание: слово «зелень» в их понимании всегда означает исключительно растения. И по какой-то абсурдной причине живые организмы — флору — человек высокомерно включает в категорию неодушевленной природы, как воду или камни. Даже в Ноев ковчег, если верить писанию, взяли исключительно тварей по паре, а вот растения на борт никто приглашать не стал.

Если бы флора обладала способностью понимать человеческую речь, то, услышав наш пафосный девиз «Защитим зелёную планету!», она бы наверняка покатилась со смеху. Хохотала бы так сильно, что у неё брызнули бы слёзы.

«Защитить зелень?» Какое дремучее, запредельное самомнение! Человечеству давно пора осознать своё истинное положение: мы существуем здесь исключительно из милости, под честное слово. Абсолютное право казнить и миловать, распоряжаться чужой жизнью и смертью на этой планете безраздельно принадлежит царству флоры, на долю которого приходится более девяноста девяти процентов от общей биомассы Земли. Человек зависим от них тотально: более семидесяти процентов всех необходимых для выживания калорий мы получаем напрямую из зерновых культур — риса, пшеницы и кукурузы.

В процентном соотношении доля всех животных на планете колеблется в районе жалких трех-пяти десятых процента, а на долю человечества и вовсе приходится едва уловимые одна сотая процента. И когда это ничтожное, микроскопическое человечество с невозмутимым видом провозглашает лозунги в духе «Мы защитим зелёную Землю!», со стороны это выглядит так же нелепо, как если бы новорождённый младенец вдруг торжественно объявил: «Мама и папа, не бойтесь, я вас защищу!».

Конечно, когда трогательное и абсолютно беспомощное существо пытается прыгнуть выше головы, это выглядит по меньшей мере мило. Подобная детская наивность лишь разжигает в родителях нежность, и они начинают любить своё чадо ещё сильнее. Но вот вопрос: а как обстоят дела с растениями? Как в их глазах выглядит человеческое самомнение — как «милая глупость» или как непростительная, смертная гордыня? Если они решат проявить к нам ещё больше родительской любви, это будет величайшей победой, пределом наших мечтаний. Вот только рассчитывать на столь лёгкий исход я бы не стал.

Давайте вспомним три наглядных, крайне пессимистичных исторических примера.

Шестьдесят пять миллионов лет назад, на закате мелового периода, с лица Земли навсегда исчезли динозавры, до этого веками праздновавшие триумф своего безраздельного господства.

В качестве основной причины их тотального вымирания наука сегодня рассматривает падение гигантского метеорита на полуострове Юкатан. Однако давайте смотреть на вещи трезво: из-за одних лишь внешних факторов, будь то столкновения или взрывы, уничтожить целый биологический вид под корень практически невозможно. Даже если на Земле вспыхнет тотальная ядерная война и на города обрушатся абсолютно все запасы ядерных боеголовок, накопленные человечеством, какая-то часть людей гарантированно уцелеет. Эволюционная диверсификация существует именно для этого. Кто-то обязательно выживет в глухих высокогорьях, на полярных станциях или на затерянных в океане изолированных островах.

Но совсем иначе обстоят дела, когда в игру вступает внутренний, эндогенный фактор вымирания.

Среди исчезнувших ящеров был такой вид — трицератопсы. Это были массивные девятиметровые гиганты, чьей визитной карточкой, как и следует из названия, были три мощных рога и огромный костяной воротник-фрил на шее. Вопреки своей грозной, бронированной внешности, эти исполины были абсолютно мирными травоядными существами.

Шестьдесят пять миллионов лет назад растительный мир задумал совершить грандиозный эволюционный рывок — перейти от голосеменных структур к покрытосеменным, то есть цветковым. Растения цинично заставили трицератопсов усердно разносить их новые семена по всей планете. Послушные ящеры блестяще справились с задачей, обеспечив флоре триумф эволюции. Мавр сделал своё дело — пришло время отправлять его в отставку. Однако трицератопсы, выполнив свою историческую миссию, и не думали останавливаться: они продолжали с аппетитом пожирать новые, едва начавшие размножаться цветковые виды. Тогда покрытосеменные растения, устав терпеть эти наглые набеги, пошли на беспрецедентный, жестокий шаг. Они попросту внедрили в свои сочные плоды, бывшие излюбленным лакомством ящеров, смертоносные растительные алкалоиды. И тем самым невероятно легко и быстро загнали весь вид трицератопсов в могилу.

Бронированные гиганты один за другим безвольно опускали свои туши у подножия раскидистых крон и засыпали навечно, пока полностью не стерлись с лица земли.

Или возьмем другой пример — акацию. Это вечнозелёное дерево, произрастающее преимущественно на пространствах от Австралии до Африки, на первый взгляд состоит в классических отношениях симбиоза и взаимного процветания с местными муравьями. Дерево щедро обеспечивает насекомых кровом для выведения личинок и снабжает их пищей — питательными плодами и сладким нектаром. Взамен муравьи, пользуясь своим колоссальным численным преимуществом, плотной живой стеной облепляют ствол и яростно защищают акацию от любых пришлых вредителей. Но если вы думаете, что это честный союз, основанный на взаимной выгоде, то вы глубоко заблуждаетесь. На самом деле здесь имеет место жесткая, односторонняя тирания со стороны акации.

Каким образом дерево удерживает эту власть? Все очень просто: оно принудительно посадило муравьев на наркотики.

Акация заманивает насекомых сладким соком, выделяемым её цветами, вот только этот нектар до отказа заряжен сложнейшими химическими соединениями и алкалоидами. Эти вещества целенаправленно бьют по нервной системе муравьев, полностью разрушают их когнитивные способности и вызывают тяжелейшую наркотическую зависимость от нектара. Дерево жёстко контролирует каждый шаг своих рабов, искусственно раздувая в них агрессию и повышая мобильность. Акация ведет себя как заправский подпольный наркодилер, безраздельно управляющий толпой безвольных торчков.

А теперь представьте, что наступит день, когда все остальные вредители в округе будут полностью уничтожены, и копошащаяся на стволе армия наркоманов превратится для дерева в бесполезную, раздражающую обузу.

Избавиться от них для акации — секундное дело.

Ей будет достаточно всего лишь одним лёгким биохимическим щелчком заменить алкалоиды в нектаре на смертоносный нейротоксин и вся армия муравьев, которая ещё вчера с пеной у рта и на пределе сил защищала своего хозяина, будет мгновенно и чисто ликвидирована под корень. Растительный яд сотрет их в порошок, и земля у подножия дерева покроется сплошным чёрным ковром из миллионов крошечных трупов.

Десятки тысяч лет назад на пространствах от Ближнего Востока до Европы бок о бок сосуществовали два вида: хомо сапиенс и неандерталец. Однако в итоге наши предки заполонили весь мир, а неандертальцы были вынуждены бесследно исчезнуть. Что разделило их судьбы? Ответ очевиден: обретение языка. Накопление знаний и опыта с помощью речи дало человеку колоссальное эволюционное преимущество, позволив заполонить всю поверхность суши и выстроить глобальную цивилизацию. Причины же вымирания отставших неандертальцев наука до сих пор не может внятно объяснить. Но лично мне кажется, что растительный мир попросту выжег на них клеймо «бесполезного брака» и хладнокровно стер из уравнения жизни.

А теперь давайте посмотрим на нас самих, на современное человечество.

Природа наделила нас — священной обязанностью непрерывно двигаться. Но что произойдет, если человек вопреки этому замыслу добровольно выберет пассивное, стационарное существование? Растения быстро рассудят, что их драгоценный эволюционный дар пропадает напрасно, и непременно придут, чтобы наказать нерадивого слугу.

Человечество решило отказаться от своей главной миссии — быть первопроходцами и находиться в движении. Вдобавок ко всему, хрупкая мужская Y-хромосома, которая и без того стремительно деградирует, рискует полностью атрофироваться, как только флора поймет, что мы окончательно потеряли всякую волю к действию.

И тогда человек повторит судьбу трицератопсов, чьи туши безвольно рухнули у корней деревьев; судьбу муравьев, подчищенных акацией, как только в них отпала нужда; судьбу неандертальцев, стертых с лица земли за нежелание развивать свой речевой аппарат. Мы все пойдем по той же проторенной дорожке в небытие.

Человеку дозволено жить на этой планете лишь до тех пор, пока его траектория движения строго совпадает с глобальными интересами растительного мира. Стоит нам предпринять хоть шаг наперекор их замыслу, как флора в одностороннем порядке перекроет сам кран подачи жизненной энергии, и мы будем ликвидированы.

С момента формирования Солнечной системы и зарождения первой жизни растения всеми доступными путями, используя тактику кнута и пряника, грубо вмешивались в эволюцию животных.

Более трёх миллиардов лет назад именно они через фотосинтез начали насыщать атмосферу кислородом, создали озоновый слой и заблокировали смертоносную солнечную радиацию, сделав ареал обитания фауны безопасным. Именно растения на основе своих светочувствительных клеток-глазков (стигм) когда-то смоделировали и подарили животным органы зрения, подстегнув развитие головного мозга. Именно они перестроили хлорофилл в гемоглобин, подарив нам легочное дыхание и способность сжигать кислород для выработки энергии, и буквально за руку вытащили животных из океана на сушу.

И даже аграрная революция, случившаяся около десяти тысяч лет назад, стала возможной лишь потому, что у дикого риса, пшеницы и кукурузы внезапно, словно по волшебству, включился генетический механизм неосыпаемости зерна. Человечество смогло навсегда отказаться от бродяжничества и перейти к планируемому земледелию только потому, что до этого созревшие колосья больше не разбрасывали свои зерна по ветру, а оставались на стебле, покорно дожидаясь человеческих рук.

Благодаря сельскому хозяйству и изобретению письменности начали бурно расти города, сформировалась цивилизация, а к середине восемнадцатого века человечество совершило промышленный переворот, научившись сжигать ископаемое топливо. Но что такое это самое ископаемое топливо? Это не что иное, как чистейшая солнечная энергия, которую растения миллионы лет усердно собирали через фотосинтез и бережно консервировали в недрах земли.

Если спросить обывателя, кто первым в истории нашей планеты сумел подняться в воздух, большинство не задумываясь назовёт птиц или крылатых насекомых. Однако на самом деле первыми летунами были семена растений, которые задолго до фауны научились парить в воздушных потоках, словно миниатюрные планеры.

Просто посмотрите на птичье перо, подставив его под лучи света. Сосудистый рисунок, проступающий на нем, один в один копирует сетку жилок на обычном древесном листе. Птичьи крылья были созданы природой по образу и подобию листьев растений, и никак иначе.

Флора непрерывно вела нас за руку: насыщала планету кислородом, заставляла виды дробиться и эволюционировать, выделила мужской пол из женского, подарила птицам крылья, скопировав свои листья, превратила хлорофилл в кровь для легочного дыхания, создала глаза из своих светочувствительных глазков для развития мозга, внедрила в этот мозг систему вознаграждения, подарила язык и полностью подчинила человека своей воле...

Но какая цель крылась за этой грандиозной, многовековой цепочкой манипуляций? Растения просто готовили для животных идеальные условия, заставляя их осваивать и заселять все новые, самые труднодоступные уголки планеты. Если внимательно вчитаться в палеонтологическую летопись Земли, истина обнажится сама собой: растениям позарез нужно было «распространиться повсеместно» и в качестве идеального транспортного средства для этой экспансии они выбрали животных, а в особенности — человечество. При этом природа вовсе не призывала нас тупо копировать образ жизни деревьев.

И у истоков этого колоссального, пугающего своим величием растительного заговора стояли именно они — цианобактерии.

Ни одна живая душа в мире не знает, когда конкретно это произошло — то ли два миллиарда лет назад, то ли чуть меньше... Но эти микроорганизмы, став самыми первыми на Земле производителями кислорода, в какой-то момент решились на паразитизм. Они пробили защитную мембрану чужих эукариотических клеток, проникли внутрь и принудительно трансформировали эти отношения в вечный симбиоз, став тем самым прародителями всего растительного царства.

[[image:/storage/reader-images/b6157bdfc368d6888191fd898efbec064ea151b5.jpg]]

Цианобактерии были тем самым первородным существом, которое спустило курок глобальной эволюции на Земле.

И если мы попытаемся осмыслить нынешний кризис через призму этой масштабной исторической панорамы, всё встанет на свои места.

В телах людей, успевших по глупости заглотнуть антарктический штамм, запустился страшный процесс: их красная человеческая кровь начала стремительно менять цвет на зелёный.

Атомы железа в самом сердце порфиринового кольца гемоглобина принудительно замещаются ионами магния, превращая кровь в чистый хлорофилл. А это означает лишь одно — патоген запустил процесс эволюции вспять, заставляя человеческий организм мутировать в растение.

Это пугающее, наглядное изменение цвета — не что иное, как последнее предупреждение. Выставив этот страшный маркер, растительный мир пытается донести до нас свою волю... И сейчас для нас критически важно засунуть своё высокомерие подальше, внимательно прислушаться к этому безмолвному голосу и до единого знака расшифровать их послание.

Если у природы ещё остались хоть какие-то надежды на человечество — нам невероятно повезло. Но если она уже выжгла на нас клеймо «бесполезного хлама», который больше не нужен эволюции, — мы обречены.

Если высший разум флоры окончательно принял решение стереть мешающее ему человечество с лица земли, любые наши судорожные попытки спастись будут абсолютно бесполезны. Мы уже опоздали. Выхода нет.

ГЛАВА 6. Внезапный порыв. Часть 4.

Ран ушла в школу примерно полчаса назад, и теперь Синья Цуюки наконец-то остался в квартире в полном одиночестве.

Вчера он наведался в дом престарелых, где содержался Ясухидэ Яманака, и получил окончательное, неопровержимое подтверждение того факта, что между ним и его дочерью нет абсолютно никакого кровного родства.

Впрочем, открытие этой горькой правды не вызвало в душе Цуюки сколько-нибудь тектонических сдвигов. В конце концов, в нашем мире сплошь и рядом случается так, что люди воспитывают чужих детей как своих собственных, не делая никаких различий. Их трогательный ритуал с тетрадью для обмена записями продолжится в точности так же, как и раньше. Профессор по-прежнему будет бережно разбирать её домашние задания и оставлять на полях исключительно подробные, заботливые пояснения, помогая девочке нащупать логику сложных математических уравнений. Их узы никуда не исчезнут.

Цуюки тяжело поднялся со стула в обеденной зоне, прихватил со стола свежую утреннюю газету и перебрался на мягкий диван в гостиной. Нащупав пальцами пульт, он привычным движением включил телевизор. Абсолютно на всех каналах царило унылое единообразие — шла стандартная сетка утренних информационных программ и развлекательных ток-шоу. Оставив телевизионный бубнёж в качестве ненавязчивого белого шума, Цуюки принялся лениво пролистывать страницы прессы, двигаясь со стороны криминальной хроники. Однако на развороте раздела экономики его рука внезапно замерла.

Физик всегда был бесконечно далек от макроэкономических проблем и в обычные дни проскочил бы эти страницы за долю секунды, торопясь к международной политике. Но именно сегодня в его груди внезапно шевельнулось липкое, зловещее предчувствие, заставившее его сфокусировать зрение и внимательно впиться глазами в печатную полосу.

Истинная причина, заставившая его сердце тревожно затрепетать, обнаружилась мгновенно.

Прямо в глаза ему ударил огромный рекламный блок, выкупленный на всю ширину газетной страницы и занимавший добрую треть её нижней части. Это был анонс свежего номера еженедельника «Шукан Олл», поступившего в продажу именно сегодня. Строчки кричащих, жирных подзаголовков выстроились в ряд, подобно орудийным стволам.

«Убийственный штамм со стопроцентной летальностью!»

«Главный водный резервуар столицы отравлен!»

«Человечество на грани тотального вымирания!»

«Высокопоставленный чиновник Министерства здравоохранения срывает покровы тайны!»

Цуюки судорожно отвернулся от газетного листа и в изнеможении зажмурился.

«Не смейте бездумно раздувать панику!» — именно эти слова он так отчаянно и твёрдо вбивал в голову журналистки во время их встречи, стремясь обезопасить общество. Но редакция еженедельника проигнорировала его предостережения, выкатив на прилавки максимально сенсационный, кричащий и провокационный бред, какой только смогли высосать из пальца их редакторы.

— Проклятая дура... Всё-таки нарушила уговор, — глухо прорычал он сквозь зубы.

Все былые обещания Кэйко и Юри о том, что они дадут ему лично вычитать и отредактировать готовый текст, чтобы избежать искажения научных фактов, были безжалостно пущены под нож ради тиражей. До отказа заряженный первобытным ужасом номер «Шукан Олл» благополучно, без сучка и задоринки прошёл типографские станки и прямо сейчас расходился по лоткам всей страны.

Физик сделал несколько глубоких, размеренных вдохов, отчаянно пытаясь взять себя в руки и погасить бушующее внутри пламя ярости, но всё было тщетно. Кончики его пальцев крупно, заметно дрожали, пока он судорожно листал телефонную книгу и давил на кнопку вызова сохраненного номера.

Длинный гудок в динамике успел прозвучать лишь один-единственный раз, после чего на том конце провода мгновенно сняли трубку.

— Это Цуюки... — ледяным тоном выговорил он.

Но не успел профессор даже официально представиться, как в ухо ему ударил пронзительный, высокий девичий вскрик:

— Простите меня! Пожалуйста, умоляю, простите!

В этом звонком голосе Юри не было и следа легкомысленной попытки отмахнуться — журналистка рыдала, и в её интонациях сквозило такое искреннее, сокрушительное отчаяние, что это стало для Цуюки хоть каким-то слабым утешением.

Юри, не давая ему вставить ни слова, взахлеб принялась лепетать оправдания:

— Профессор, мне так жаль, правда! Я помню наше соглашение, клянусь вам! Но в министерстве внезапно, в экстренном порядке назначили закрытый брифинг для прессы... Наши редакторы решили во что бы то ни стало ловить этот момент и бить на опережение! Я была абсолютно бессильна что-либо изменить! Ну как я, рядовая девчонка на побегушках, могла пойти наперекор прямому приказу главного редактора и сломать утвержденную политику издания?! Умоляю вас, поймите меня, у меня просто не было выбора!..

Слушая этот сбивчивый, прерывающийся от плача монолог, Цуюки почувствовал, как волна ярости внутри него начинает немного попускать, уступая место горькому пониманию ситуации. На самом деле глупо было рассчитывать, что мелкий внештатный корреспондент сможет в одиночку перевернуть механизмы махины крупного столичного еженедельника, за которым стоит штат из пятидесяти профессиональных акул пера. Это было физически невозможно.

И все же глухое раздражение никуда не делось. Цуюки с намеренной, издевательской злостью громко цокнул языком прямо в микрофон и жёстко озвучил своё последнее требование:

— Мне плевать на ваши внутренние дрязги. Но вы даже близко не представляете, какие чудовищные последствия повлечет за собой эта статья. Передай своему ненаглядному главному редактору: раз уж они решились выпустить этого джинна из бутылки, пускай теперь имеют мужество нести эту ответственность до самого горького конца.

Не дожидаясь ответа, он в одностороннем порядке оборвал вызов и с силой швырнул мобильный на кофейный столик.

В ту же секунду его голову прошила внезапная, пугающая мысль.

Пусть официальный бумажный тираж журнала поступил на прилавки только сегодня утром, но ведь цифровая электронная версия стопроцентно ушла в сеть ещё вчера вечером. А это означало, что редакционные лозунги уже вовсю гуляют по информационному пространству, и утренние телевизионные ток-шоу прямо сейчас могут использовать этот горячий эксклюзив в качестве главной темы дня.

Цуюки снова перехватил пульт и принялся лихорадочно щелкать телевизионными каналами. Стоило ему переключить очередную частоту, как на экране мгновенно развернулась панорама пейзажа, который он узнал бы из миллионов других.

Это были очертания побережья водохранилища Титибу Сакура-ко.

Судя по всему, утренний эфир действительно был спровоцирован сенсационным сливом из журнала. Съемочная группа популярного дневного ток-шоу в полном составе вместе с операторским краном и оборудованием уже развернула мобильную студию прямо под открытым небом, ведя экстренную прямую трансляцию в лучах яркого майского солнца.

Профессор поспешно выкрутил громкость динамиков на максимум и впился глазами в картинку.

— ...Вы только посмотрите на это! — донесся из телевизора взволнованный голос ведущей. — Прямо за моей спиной разворачивается картина аномального, поистине пугающего разрастания сине-зелёных водорослей. Как утверждают эксперты, обычно подобные вспышки вегетации происходят в период максимального прогрева воды в разгар лета, а с приходом зимних холодов колонии отмирают сами собой. Однако сейчас, в канун летнего сезона, эта изумрудная масса продолжает размножаться с катастрофической, необъяснимой скоростью! В прессе уже вовсю звучат панические заявления о прямой связи этого феномена с некоей смертоносной полярной бактерией...

Молодая журналистка стояла на вершине холма, венчающего восточный берег водохранилища. Одной рукой она судорожно сжимала микрофон с логотипом телеканала, а другой — указывала куда-то вниз, в сторону водоема. Там, насколько хватало глаз, простиралась тяжёлая, гнилостно-зелёная, абсолютно мёртвая озёрная гладь. Вода стояла примерно на отметке семидесяти процентов от максимального объёма, и до массивных бетонных пролетов аварийного сброса воды ещё оставался приличный запас высоты.

Цуюки не помнил имени этой девушки, но её лицо показалось ему до боли знакомым. Это была та самая корреспондентка, которая ещё несколько дней назад вела безобидный репортаж об экологических проблемах Сайтамы в утренней рубрике «Тема дня».

Камера плавно пошла вперед, и когда ухоженное, узкое лицо журналистки выросло на экране крупным планом, внутри у профессора все окончательно заледенело — дурное предчувствие разрослось до размеров подступающего кошмара.

Во время её прошлого репортажа с этого же самого места на площадке царил абсолютный покой, и ничего примечательного не происходило. Но сейчас сама атмосфера в кадре неузнаваемо изменилась. Воздух за спиной девушки словно вибрировал, наливаясь тяжёлым, изумрудным маревом, которое плотными волнами поднималось от озерной глади.

Поскольку Цуюки сам лично исследовал каждый метр этой территории во время поездки с Кэйко, его мозг мгновенно восстановил точную топографическую карту местности. На переднем плане перед объективом располагался восточный склон, а на противоположной стороне кадра, за водным зеркалом, высился западный берег.

Профессор ещё раз сопоставил стороны света, бросил взгляд на то, как длинные пряди волос телеведущей плавно струятся вперед, наползая на её лицо, и почувствовал, как по его шее пробежала ледяная судорога, а пульс на сонной артерии бешено заколотил в набат.

Он понял. Волосы девушки летели вперед по одной простой причине — прямо сейчас ей в спину бил плотный, устойчивый западный ветер, летящий со стороны водохранилища.

В ту секунду, когда логика движения воздушных масс окончательно сложилась в его голове, в памяти Цуюки огненной вспышкой воскресли разрозненные фрагменты мозаики, которые он собирал всё это время.

Когда они с Кэйко во время своего мотопробега заехали на плотину Ураяма и спустились на скоростном лифте к самому основанию бетонного тела дамбы, дежурный инженер гидроузла на его просьбу поделиться образцами воды ответил дословно следующее:

«Раз уж у вас такие серьёзные полномочия, мы без проблем выделим вам контейнер из утренней партии. Видите ли, всю первую половину дня на водохранилище бушевал такой штормовой западный ветер, что мы носа не могли высунуть на воду. Лишь ближе к полудню шквал утих, и наши ребята в самую первую очередь задействовали батометры глубоководного забора так что этот образец — самый свежий, только что из глубин».

Если верить показаниям гидротехников, выходило страшное: в то самое роковое утро, когда на противоположном, восточном берегу в своих домах внезапно и одновременно умерли под корень все жители горного поселка, над водой бушевал точно такой же яростный западный ветер, дувший со стороны плотины прямо на жилые постройки.

А ведь сразу после того, как Цуюки переслал результаты трехмерного моделирования штамма из лаборатории RIKEN на кафедру, его коллега, доцент Ямадзаки, во время их ночного телефонного разговора обронил очень важную научно-биологическую ремарку:

«В изолированном виде эта бактерия слишком массивна и физически не способна дрейфовать в воздушных потоках на сколько-нибудь значимые расстояния. Однако если в уравнение вмешается цианофаг — специфический вирус водорослей, — ситуация изменится кардинально. Впрыскивая свой генетический материал внутрь бактериальной клетки, он заставляет её синтезировать прочнейшие двухслойные белковые оболочки — капсиды, состоящие из внешнего экзо- и внутреннего эндопротекторных слоев. И если эта мутация завершится, на свет появится летучая, бронированная форма патогена, способная часами парить в воздухе и преодолевать километры...»

Пазл сложился. В утро массовой гибели людей в Титибу над озером зародилась именно эта летучая модификация. Подхваченная ураганным западным штормом, невидимая туча спор сорвалась с водного зеркала и фронтальным ударом выкосила несчастную деревню.

И, судя по направлению ветра на экране, прямо сейчас эта трагедия повторялась в прямом эфире.

— Назад! Бегите оттуда, идиоты! — в исступлении закричал Цуюки прямо в пустую комнату.

Словно в ответ на его крик, телевизионная картинка на экране невыразимо, жутко вильнула. Объектив камеры повело в сторону, и фигура ведущей мгновенно вывалилась за пределы кадра.

Физик сразу понял, что произошло. Оператор, стоявший ближе к кромке воды и принимавший фронтальный удар западного ветра лицом к озеру, вдохнул смертоносный аэрозоль первым, и у него мгновенно развился острый, молниеносный гемолиз.

Мириады бронированных клеток, ворвавшись в его легкие, спровоцировали тотальную деструкцию эритроцитов. Насыщение крови кислородом упало до нуля, и несчастный, хрипя от удушья, рухнул навзничь, но даже в момент падения его мёртвая хватка не выпустила тяжёлую профессиональную аппаратуру. Объектив бешено вращающейся камеры, завалившись набок, успел зафиксировать финальный акт кошмара: молодая журналистка, выронив микрофон, медленно опускалась на колени прямо на сухую траву. В следующую секунду её тело пробила серия страшных, конвульсивных спазмов. Судороги были такой силы, что носки её изящных туфель-лодочек с глухими ударами раз за разом впивались в землю, буквально зарываясь в дорожную пыль и сорняки.

У Цуюки, затаившего дыхание перед экраном, перехватило горло. Прямо у него на глазах трансляция оборвалась, и на место кадров агонии нагло и бесцеремонно вклинился стандартный рекламный ролик.

Вся эта чудовищная авария в эфире продлилась от силы пару секунд. Однако этого краткого мгновения хватило с лихвой: миллионы телезрителей по всей стране в режиме реального времени увидели, как неизвестный убийственный патоген за считаные мгновения стер в порошок двух здоровых людей.

И никакая экстренная замена картинки на рекламу уже не могла исправить ситуацию. То тотальное, первобытное ощущение ужаса, которое только что влилось в сознание обывателей, невозможно было выжечь никакими силами. Эти страшные кадры будут мгновенно скопированы, оцифрованы и со скоростью лесного пожара разойдутся по всем социальным сетям и пабликам. Столицу ждал неминуемый, сокрушительный хаос.

Пока профессор сидел на диване, не в силах пошевелить ни единым мускулом от подступающего осознания масштабов катастрофы, реклама на экране сменилась экстренным выпуском прогноза погоды.

Появившийся в кадре бледный, явно не готовый к такому повороту метеоролог судорожно пытался взять себя в руки и, отчаянно цепляясь за остатки профессионального спокойствия, дрожащим голосом принялся комментировать синоптическую карту на мониторе, пытаясь замять случившееся пару минут назад.

— Буквально несколько дней назад в акватории зародился мощный тайфун под номером четыре, — заговорил ведущий, указывая на спутниковые снимки. — Первоначально все математические модели показывали, что он двинется по западной траектории, пересечет Восточно-Китайское море и уйдет вглубь материкового Китая. Однако вопреки всем прогнозам циклон совершил резкий, необъяснимый поворот на девяносто градусов, обрушился на побережье Кюсю и сейчас на полной скорости продвигается вдоль побережья Японского моря, намереваясь пересечь весь архипелаг насквозь. Огромные массы раскаленного, тропического воздуха, которые несёт с собой этот шторм, уже активизировали холодные атмосферные фронты. В ближайшие часы на регион Канто обрушатся беспрецедентные, невиданные в истории метеонаблюдений штормовые ливни...

Цуюки не мигая уставился на синоптическую карту, и в его глазах вспыхнул холодный, яростный блеск. Он окончательно распознал почерк того, кто стоял за кулисами этой драмы.

— Вот, значит, как... Так вы решили разыграть эту карту? — тихо выговорил он в пустоту.

На всем пространстве Японских островов он был единственным учёным, сумевшим увязать воедино механизмы распространения полярного штамма и этот внезапный, аномальный сдвиг траектории урагана.

Словно в подтверждение его самых худших опасений, на спутниковых снимках завихрения тайфуна выглядели пугающе неестественно. Структура облачных масс вокруг «глаза бури» была деформирована так, словно чья-то гигантская невидимая рука бесцеремонно внедрила пальцы в самый центр шторма и с силой крутанула его в восточном направлении. Это не было капризом слепой природы. У этого движения была четкая, математически выверенная и зловещая цель.

И в этот момент в голове физика вновь зазвучали слова инженера с плотины Ураяма:

«За все двадцать пять лет, что прошли с момента ввода гидроузла в эксплуатацию, уровень воды здесь ни разу не приближался к критической отметке, и резервные сифонные водосбросы всегда оставались абсолютно сухими. У нас никогда не было случаев, чтобы вода переливалась через край».

И теперь его смутное предчувствие окончательно переросло в абсолютную, математическую уверенность: грядущий шторм станет тем самым исключением, которое разрушит прежний мир.

Стоит непрерывному, многочасовому грозовому фронту «линейной зоны осадков» обрушиться на горы Сайтамы, как водоизмещение водохранилища мгновенно перешагнёт критический рубеж. Плотина не выдержит давления, и колоссальная, ядовитая грязевая волна, до отказа заряженная миллиардами копий летучих цианобактерий, устремится вниз по руслу Аракавы прямо в Токийский залив. Патоген вырвется на оперативный простор океана, празднуя своё триумфальное возвращение в биосферу Земли. И как только эти вечнозелёные колонии намертво обоснуются в прибрежной зоне Токио, сама возможность эвакуации людей по воде через акваторию Шестого форта будет полностью перекрыта. Мегаполис окажется в глухой, смертельной ловушке.

Их противником была вовсе не капризная, слепая стихия, решившая ради шутки поиграть человеческими судьбами. За всеми этими тектоническими сдвигами эволюции стоял единый кукловод, дергающий за ниточки ДНК. Сила, которая на протяжении четырёх миллиардов лет скрывалась под маской абсолютно безвредной, тихой и ласковой изумрудной зелени... Сила, которая всегда была рядом с нами.

ГЛАВА 7. Жрица. Часть 1.

«Если бабочка взмахнет крыльями в Южном полушарии, в Северном полушарии разразится ураган».

Подобного рода метафора, часто используемая для объяснения теории хаоса, называется «эффектом бабочки». Несмотря на некоторую преувеличенность, она исключительно точно отражает глубинную суть природных явлений.

Природа, окружающая нашу планету, и в особенности климатические процессы, целиком и полностью подчинены законам сложных систем (хаоса), а математические уравнения, описывающие движение воздушных масс, всегда являются нелинейными. Это не примитивная линейная система, где работает прямая пропорциональная зависимость — погоду невозможно просчитать на долгосрочную перспективу, равно как и взять под контроль силами человечества. Искусственно задать желаемые параметры температуры на пару десятилетий вперед физически невозможно. Ведь математика давно неопровержимо доказала: ничтожно малая разница в исходном состоянии динамической системы (тот самый взмах крыла бабочки) способна привести к колоссальным, запредельным сдвигам в её будущем состоянии (зарождению разрушительного урагана).

Если верить официальным сводкам метеорологов, точкой зарождения аномального тайфуна под номером четыре стала акватория к северо-востоку от Палау.

Попытавшись спроецировать метафору «эффекта бабочки» на реальность, Цуюки мысленно представил себе зловещую картину: бескрайние тропические леса, буйно разросшиеся под ослепительными, палящими лучами солнца, с глухим шуршанием колышутся под порывами морского бриза, принудительно заставляя циркулировать огромные массы окружающего воздуха.

Ведь если вдуматься, даже простое дрожание листвы на миллиардах ветвей способно вызвать ровно тот же физический эффект, что и взмах крыла насекомого.

На первых порах крошечные, едва заметные воздушные воронки устремлялись вверх. Питаясь колоссальной тепловой энергией, которая высвобождается, когда испаряемая океаном влага превращается в плотные грозовые облака, этот циклон постепенно трансформировался в тяжёлую тропическую депрессию. Стремительно набирая мощь, шторм продвигался на северо-запад, пока над восточной частью Филиппинского моря окончательно не превратился в сокрушительный тайфун № 4. Именно так в его воображении выглядел момент рождения этого климатического «зародыша».

Однако то, что ураган, сохранив всю свою первозданную ярость, в момент удара по Кюсю внезапно совершил неестественный разворот ровно на девяносто градусов и двинулся насквозь через весь Японский архипелаг, было прямым следствием грубого вмешательства неких теневых сил. Цуюки был в этом абсолютно уверен.

Он уже практически до единого знака просчитал, кто именно дергает за ниточки в этой игре.

Физик выключил надрывающийся телевизор и резким движением распахнул крышку ноутбука. Ему позарез нужны были кристально точные, необработанные метеорологические карты, чтобы математически рассчитать траекторию шторма и специфику грядущих осадков.

Если циклон продолжит движение по текущему вектору, холодные фронты над Японскими островами активизируются до предела. Между Тоямой и равниной Канто сформируется колоссальная, выгнутая дугой зона штормовых ливней, слои которой будут наплывать друг на друга, в результате чего суммарный объём осадков легко пробьет катастрофическую отметку в 2000 миллиметров. Вне всяких сомнений, этот климатический таран целился в одну конкретную точку — в плотину Ураяма, зажатую в горных теснинах Титибу.

Невидимый кукловод вознамерился обрушить на этот клочок земли невиданный в истории паводок, переполнить чашу водохранилища и полноводным, смертоносным потоком вымыть миллиарды выращенных цианобактерий прямиком в сердце Токийского залива.

Цуюки достал из ящика стола старый бумажный атлас. Ему требовалось физически проследить весь извилистый путь реки Аракава, берущей своё начало как раз из водохранилища Титибу Сакура-ко, и в деталях смоделировать движение зараженной массы воды.

Грязевой вал, прорвав шлюзы Ураямы, промчится через ущелье Нагаторо, минует поселок Ёрии, а в районе города Кумагая резко повернет на юг. На самой границе префектур Сайтама и Токио от магистрального русла Аракавы ответвится река Сумида. Этот водный поток прошьет весь мегаполис насквозь с севера на юг и хлынет в самую центральную часть Токийского залива.

Как только этот поток сформируется, заблокировать его силами человеческой инженерии будет уже невозможно. Единственное, что останется властям в качестве жалкой полумеры — полностью перекрыть водозабор на всех очистных станциях по течению реки, чтобы не допустить проникновения летучего штамма в краны городских квартир.

С помощью циркуля Цуюки быстро измерил по карте прямое расстояние от озера Титибу Сакура-ко до Токийского залива. Выходило примерно от 120 до 130 километров.

Следующим критически важным шагом было вычисление средней скорости речного течения. В гидрологии скорость потока обычно измеряют простейшим путём: фиксируют время, за которое пущенный по воде поплавок преодолевает расстояние от верхней точки «А» до нижней точки «В», а затем делят пройденный путь на секунды. К примеру, если ...расстояние между точками составляет ровно 100 метров, а поплавку требуется на его преодоление 50 секунд, то скорость течения равняется 2 метрам в секунду.

В обычные дни, при нормальном уровне воды, скорость реки колеблется в районе 1 метра в секунду. Однако во время катастрофических паводков, когда реки выходят из берегов, этот показатель стремительно возрастает до 3–4 метров в секунду. Если взять за основу скорость в 3 метра в секунду и перевести её в привычные величины, получится около 10 километров в час. При таком раскладе 120 километров, отделяющих Титибу Сакура-ко от Токийского залива, бурлящая масса воды преодолеет примерно за двенадцать часов...

Согласно математическим моделям синоптиков, ураганные ливни накроют горные хребты Титибу примерно через двое суток. Если шторм будет неистовствовать в течение нескольких часов, а затем колоссальной волне потребуется ещё двенадцать часов, чтобы докатиться до побережья мегаполиса, то в сухом остатке у Токио оставалось в самом худшем случае четверо суток, а при максимальном затягивании сроков — от силы пять.

Цуюки сфокусировал взгляд на финальной точке маршрута — Токийском заливе. Больше всего его сейчас беспокоило русло Сумиды, которая, миновав разводной мост Катидоки, впадала в океан аккурат у подножия Радужного моста. Яростный, неостановимый вал воды, пронесшись под пилонами Радужного моста, всей своей массой ударит в расположенный прямо за ним необитаемый искусственный остров в форме неправильного пятиугольника — Шестой форт, полностью отрезая его от внешнего мира.

Тот факт, что траектория отравленного паводка снайперски точно целилась именно в Шестой форт — то самое место, где они с Кэйко планировали спасать людей, — физически не мог быть простой случайностью.

Физик сильно прижал пальцы к вискам, отчаянно пытаясь проникнуть в логику растительного разума и расшифровать этот маневр. Если он хоть в чем-то допустит ошибку и неверно истолкует этот шаг, всё обернется небывалой катастрофой — думал он, мысленно подбадривая себя и заставляя двигаться дальше вопреки наползающему ужасу.

Жители, населяющие столичный регион, поддавшись панике после утреннего эфира, стопроцентно ломанутся вон из Токио, давя друг друга в очередях. Однако Цуюки отчётливо осознавал: его собственный долг — действовать прямо противоположным образом. Ему надлежало пойти наперекор испуганной толпе и лично вытащить эти раскаленные угли из костра.

Если бы глобальная сеть растений действительно вознамерилась стереть человечество с лица Земли, как когда-то поступила с трицератопсами, нарушившими её волю, она бы ни за что не стала действовать столь сложным, изощренным путём. Природе было бы достаточно всего одним лёгким биохимическим щелчком вернуть трём главным мировым злакам — рису, пшенице и кукурузе — дикий признак осыпаемости зерна, из-за которого спелые колосья мгновенно сбрасывали бы семена в грязь при малейшем прикосновении. Глобальное сельское хозяйство рухнуло бы в ту же секунду, и все восемь миллиардов человеческой популяции в мгновение ока оказались бы на грани лютой, мучительной голодной смерти.

Растения дают понять: пока человек действует в рамках их глобального замысла — всё в порядке. Карающий молот опускается лишь тогда, когда мы пытаемся взбунтоваться. И то, что они продемонстрировали агонию съемочной группы в прямом эфире дневного ток-шоу, было не актом слепой агрессии, а четким сигналом: «Шанс на спасение есть. Мы готовы к переговорам».

По сравнению с колоссальной, вековой мощью флоры, управляющей климатом Земли, человечество выглядело абсолютно немощным и жалким. В их распоряжении оставалось от силы четыре или пять дней. И за этот ничтожный отрезок времени он обязан был нащупать механизм, способный предотвратить неизбежный апокалипсис.

Ключ к этой разгадке, тайный биохимический щит против древнего штамма, до сих пор скрывался внутри организма одной-единственной женщины на планете... Юкари Накадзавы.

Она была единственной уцелевшей в ходе того жуткого массового суицида религиозной общины пятнадцать лет назад. Если наука сможет досконально разобраться, за счет каких внутренних ресурсов Накадзава сумела выжить в эпицентре биологической зачистки, человечество получит в свои руки абсолютное оружие, способное полностью нейтрализовать и обезвредить антарктический патоген.

В голове Цуюки сама собой выстроилась безупречная логическая схема классического дедуктивного силлогизма:

Предпосылка 1: Причиной недавней серии загадочных групповых смертей стал палеонтологический лёд, извлеченный из глубоких антарктических кернов. При этом на телах абсолютно всех жертв зафиксированы идентичные, пугающие патологоанатомические маркеры — молниеносный гемолиз и полное позеленение крови.

Предпосылка 2: В ходе трагедии внутри культа «Общины поющих трав» пятнадцать лет назад на телах семерых погибших адептов были обнаружены абсолютно те же самые, противоестественные клинические признаки — разрушение эритроцитов и замещение железа магнием.

Раз уж в обоих случаях клинический исход и патологические маркеры совпали один в один, значит, и первопричина этих катастроф связана жёстким знаком равенства.

Причиной мгновенной смерти от антарктического льда является законсервированная в нём летучая мутация древней цианобактерии. В то же время официальной причиной гибели токийских сектантов до сих пор считалось употребление в пищу ядовитых «красных плодов».

Вывод: Существует абсолютное биохимическое равенство: Антарктический штамм цианобактерий = Экстракт красных плодов.

Следовательно, если они поймут, какой именно генетический блок спас Юкари Накадзаву от действия «красных плодов», этот же метод можно будет зеркально применить для защиты населения от пандемии...

Сколько бы физик ни прокручивал в голове эти выкладки, дедуктивная цепочка оставалась монолитной, без единого логического изъяна.

Ему было жизненно необходимо экстренно, незамедлительно встретиться с Юкари Накадзавой и вытащить из её памяти все детали прошлого.

Цуюки перехватил смартфон, собираясь набрать номер Кэйко и потребовать немедленно организовать эту встречу.

ГЛАВА 7. Жрица. Часть 2.

Ровно в ту секунду, когда его палец завис над экраном телефона, из динамиков ноутбука раздался тихий, короткий звуковой сигнал — на электронную почту пришло новое письмо.

Отправителем значился доцент Ямадзаки, его университетский коллега, который сейчас находился в оперативной командировке в лабораториях RIKEN.

Цуюки в своё время просил этого специалиста не только провести сложнейший рентгеноструктурный анализ трехмерного каркаса полярной клетки, но и озадачил его неофициальным, чисто детективным вопросом. Физик пытался выяснить: если пятнадцать лет назад сектанты действительно погибли от точно такого же штамма цианобактерий, то откуда, чёрт возьми, эти доисторические микроорганизмы вообще могли взяться в Токио задолго до бурения антарктического шельфа? Ямадзаки тогда лишь развел руками, но пообещал проверить все закрытые научные архивы. И теперь к его короткой вежливой приписке «Не уверен, что это сильно продвинет твое расследование, но взгляни на досуге» был прикреплен плотный PDF-файл.

Этот документ не был написан самим доцентом. Он представлял собой старый архивный отчёт о серии закрытых лабораторных экспериментов, проводившихся на кафедре естественных наук университета «К» в Кансайском регионе. Ямадзаки интуитивно почувствовал, что сухие выкладки этого старого исследования могут дать Цуюки нужную зацепку.

Первое, за что зацепился взгляд профессора, было странное, чисто биологическое название научной работы:

«Методология выделения и изоляции чистой культуры митохондрий».

«Я просил его раскопать данные по древним цианобактериям, а он присылает мне методичку по митохондриям... Что за странная логика?» — озадаченно подумал Цуюки. Тем не менее, заинтригованный, он кликнул по вложению и принялся бегло просматривать сухие строчки отчета об экспериментах, проводившихся в стенах Киотского университета.

Внутри абсолютно любой клетки — будь то сложнейший животный организм или простейшая травинка — существуют так называемые органеллы (внутриклеточные структуры). Каждая из этих микроскопических единиц обладает собственным, изолированным от основного ядра набором ДНК и выполняет строго автономные функции. Митохондрии, являющиеся одними из таких органелл, играют роль главных энергетических станций: они отвечают за выработку жизненно необходимой энергии (АТФ), контролируют уровень активных форм кислорода, запускают апоптоз (запрограммированную гибель дефектных клеток) и регулируют концентрацию ионов кальция.

В функционале митохондрий до сих пор остаётся колоссальное количество белых пятен. И для того, чтобы продвинуться в их изучении, биологам требовалось научиться деликатно извлекать их из живой клетки в абсолютно чистом, изолированном виде.

Только полностью вытащив органеллу за пределы клеточной мембраны, ученые получали возможность кристально точно измерить и зафиксировать фундаментальные биохимические механизмы её работы.

Прежде для этих целей применялся весьма варварский метод: живую ткань буквально перемалывали в гомогенат, а затем раскручивали в центрифугах, разделяя фракции по удельной плотности. Однако у этой жёсткой процедуры был огромный минус — под действием колоссальных механических нагрузок структура митохондрий деформировалась, их биологическая активность стремительно падала, что делало любые последующие научные замеры неточными.

И тогда исследовательская группа с кафедры биоинженерии Киотского университета разработала принципиально новую технологию — «Метод щадящей изоляции митохондрий без повреждения клеточных структур».

Главный секрет этой технологии, позволившей вытащить хрупкие органеллы наружу в их первозданном, безупречно сохранном виде без разрушения самой ткани, крылся в направленном использовании особого бактериального белка — стрептолизина-О. Данный протеин обладает уникальным природным свойством: он проявляет выраженную мембранотоксическую активность, буквально проедая в защитной клеточной оболочке аккуратные микроскопические поры.

Ученые выдвинули гениальную гипотезу: если заставить клеточную мембрану поглотить строго дозированное количество стрептолизина-О, а затем филигранно сыграть на температурном режиме, то в защитном барьере можно пробить идеально ровные микроотверстия. Через эти бреши митохондрии можно будет аккуратно вытянуть наружу, не нанеся им ни малейшего урона. На основе этого предположения и был создан новый метод изоляции.

Если прибегнуть к метафоре человеческого деторождения, то прежние грубые технологии центрифугирования напоминали принудительный выкидыш или хирургический кюретаж матки, в то время как метод с использованием стрептолизина-О можно было сравнить с идеальными, естественными и абсолютно безболезненными родами. Безусловно, это был несравнимо более элегантный научный подход.

Действуя по этому протоколу, исследовательская группа добавляла стрептолизин-О к клеточной культуре, а затем запускала процесс тонкой температурной регулировки: сначала плавно охлаждала образцы до четырёх градусов по Цельсию, а затем так же плавно прогревала их до тридцати семи градусов. Мембрана послушно раскрывала микропоры нужного диаметра. После этого смесь запускали в низкоскоростную центрифугу и без труда извлекали из надосадочной жидкости абсолютно целые, неповрежденные митохондрии.

Вытащенные из клеток органеллы мгновенно фиксировали на предметных стёклах и отправляли под объективы оптических микроскопов для дальнейших наблюдений. В результате биологи смогли детально зафиксировать распределение белков на внешней и внутренней мембранах органеллы, а также пошагово расшифровать, как именно влияют на неё ионы, липиды, сигнальные протеины и субстраты цикла Кребса. Эксперимент помог полностью обнажить этот скрытый молекулярный механизм.

Вся вторая половина отчета была целиком посвящена детальному описанию последующих анализов и триумфальному перечислению полученных данных. Однако Цуюки для работы с лихвой хватило информации, изложенной в самом начале документа.

Сухую суть первой части исследования можно было сформулировать одной короткой фразой:

«Используя уникальные биохимические свойства стрептолизина-О, ученые-биоинженеры научились аккуратно пробивать поры в клеточных мембранах и извлекать митохондрии наружу в абсолютно неповрежденном виде».

Физик закрыл файл, но каверзный вопрос, терзавший его перед чтением, никуда не исчез. Он лишь озадаченно покачал головой.

«Но почему именно митохондрии?»

Ему ведь позарез нужна была фактура по древним цианобактериям.

И лишь когда Цуюки принялся мысленно прокручивать в голове глобальную хронологию эволюции земной жизни, туман в его сознании начал постепенно рассеиваться, обнажая скрытое, невероятное сходство между этими структурами.

«Похоже, главным связующим звеном здесь выступают понятия «паразитизм» и «симбиоз».

Миллиарды лет назад независимые, свободноживущие аэробные бактерии были принудительно поглощены древними эукариотическими клетками-хозяевами. Но вместо того, чтобы перевариться, они приспособились к совместному проживанию (эндосимбиозу) и со временем превратились в митохондрии, полностью взявшие на себя функцию выработки энергии. Ровно так же, согласно общепринятой классической теории эволюции, древние цианобактерии когда-то пробили мембраны чужих клеток, обосновались внутри них и превратились в хлоропласты, отвечающие за фотосинтез. И митохондрии, и хлоропласты росли из одного корня: когда-то они были самостоятельными прокариотами, которые вечность назад залезли внутрь чужих организмов и остались там навсегда.

В самом конце электронного письма от Ямадзаки была короткая приписка: «Как освободишься, набери меня, обсудим».

Очевидно, доцент рассчитывал, что Цуюки сначала внимательно изучит отчёт ученых из Киото, наберется базовых знаний, а уже потом они вместе разложат эту теорию по полочкам.

Однако профессора захлестнул такой мощный импульс азарта, что он не стал терять ни секунды. Он тут же открыл контакты и решительно нажал на кнопку вызова.

Ямадзаки снял трубку мгновенно, словно сам сидел у телефона. Забыв о дежурных приветствиях, он с ходу выпалил:

— О, как оперативно! Ну что, изучил файл?

— Разумеется.

— И какие мысли? Рассказывай, Син, мне безумно важно услышать твое мнение первым.

Они были близкими друзьями ещё со студенческой скамьи, поэтому в личной беседе всегда запросто обращались друг к другу по именам — Син и Хидэ.

— Если честно, Хидэ, я поначалу был в полном замешательстве, — признался Цуюки.

— Вот как? И почему же?

— Понимаешь, я ведь просил тебя раскопать зацепки по цианобактериям — прародителям всего растительного мира. А ты присылает мне технологию извлечения митохондрий из животных тканей... Я просто никак не мог взять в толк, где здесь связь.

— Признаться, я и сам давно знал про этот отчёт киотских биоинженеров, но никогда не придавал ему особого значения, — хмыкнул в трубку Ямадзаки. — Но когда ты озадачил меня своим расследованием, я запёрся в кабинете, начал сопоставлять факты, и меня осенило! Этот старый метод — прямой ключ к пониманию того, как химический экстракт «красных плодов» связан абсолютным знаком равенства с твоим антарктическим штаммом.

Цуюки переложил смартфон от левого уха к правому. Чисто психологически ему всегда было проще концентрировать внимание и анализировать сложную информацию, когда звук шел с правой стороны.

— Я весь внимание, Хидэ. Продолжай, мне позарез нужна твоя логика.

— Ладно, сейчас будет короткая лекция, хотя для тебя это чистой воды проповедь Будде, — усмехнулся доцент. — На заре зарождения жизни первыми обитателями Земли были простейшие одноклеточные организмы без изолированного ядра — прокариоты. Наука делит их на два больших домена: археи и эубактерии (истинные бактерии). Все наши привычные бактерии относятся именно к эубактериям. И вот главный вопрос: каким образом эти примитивные существа умудрились эволюционировать в эукариоты — сложные клетки с ядром, из которых состоим мы с тобой? Сегодня доминирует гипотеза, согласно которой древняя протеобактерия пробила внешнюю оболочку археи, залезла внутрь и застряла там, превратившись в митохондрию.

— Да, само собой, мне этот механизм прекрасно известен, — подтвердил Цуюки. — Протеобактерия взломала мембрану археи, внедрилась внутрь, и этот вековой переход от жесткого паразитизма к мирному симбиозу как раз и прорубил для земной жизни окно в большую эволюцию. Но при чем тут цианобактерии?..

Ямадзаки на том конце провода увлеченно продолжил:

— Да потому что с ними произошла абсолютно идентичная история! Древняя цианобактерия, бывшая классической эубактерией, около миллиарда лет назад точно так же просочилась внутрь сложной эукариотической клетки, закрепилась там в формате эндосимбиоза и со временем трансформировалась в хлоропласт. Именно этот шаг породил на свет всё царство растений. Генезис митохондрий и хлоропластов зеркален. И те, и другие изначально были самостоятельными, полноценными организмами, которые давным-давно ушли на постоянное место жительства внутрь чужих клеток.

В голове Цуюки наконец-то начала со свистом выстраиваться грандиозная картина, и он уловил, к чему клонит его коллега.

— То есть... Ты хочешь сказать, что раз киотские ученые смогли аккуратно вытащить наружу митохондрии, то ровно такой же трюк при определенных условиях можно провернуть и с хлоропластами растений?! Ты это имеешь в виду, Хидэ?

— Именно! Понимаешь, у обычных растений оболочки стволов и стеблей намертво забронированы прочнейшим целлюлозным каркасом — клеточной стенкой, её так просто не взломаешь. Однако защитные мембраны нежных цветов и сочных плодов устроены иначе: они мягкие, податливые и биохимически уязвимы. И если на такую ткань оказать направленное специфическое воздействие, мембрана клеток этого красного плода послушно раскроет поры, и находящиеся внутри хлоропласты просто выползут наружу...

— Ну конечно! — взволнованно перебил его Цуюки. — И если хлоропласт выберется за пределы клетки в своём первозданном, неповрежденном виде, то он автоматически вернется к своей исходной форме... Он снова станет чистой цианобактерией!

В воображении профессора пронеслась жуткая, завораживающая сцена: из миллиардов сочных клеток таинственного «красного плода» на Шестом форте наружу беспрепятственно выползают мириады крошечных хлоропластов. Оказавшись на свободе, эти органеллы мгновенно сбрасывают маски и превращаются обратно в первобытный, смертоносный антарктический штамм. Ведь абсолютно любая растительная клетка содержит в себе не одну, а сразу несколько таких структур. И если эти пленники, веками томившиеся за биологической решеткой мембран, одновременно обретут свободу и вырвутся из заточения, весь лик нашей биосферы изменится до неузнаваемости. Просто потому, что они находятся абсолютно везде. Они повсюду.

Под самой лампой всегда всего темнее. Цуюки вспомнил своё недавнее интуитивное предчувствие: он ведь уже тогда смутно догадывался, что опасные близкие родственники антарктического убийцы не заперты на полюсе, а все это время прятались где-то совсем рядом, буквально у человека под носом. И если гипотеза Ямадзаки верна, его пророчество сбылось со стопроцентной точностью.

— Потрясающе... Цианобактерия и хлоропласт — это одно и то же существо, просто названное разными именами в зависимости от контекста! — выдохнул Цуюки. — Миллиард лет назад одна часть этих микроорганизмов внедрилась в чужие клетки, став хлоропластами растений, а вторая — оказалась законсервирована под многометровым панцирем полярного льда, сохранив свою архаичную, первобытную форму. Если принять это как данность...

Если принять эту модель, то знак равенства в их уравнении «Антарктический штамм = Экстракт красных плодов» становился неопровержимым научным фактом.

— Твоя логика безупречна, Хидэ. Концы с концами сходятся идеально. Но есть одна огромная нестыковка. В той киотской методике выделения митохондрий ученые использовали сложнейшие лабораторные реактивы и тончайшие химические протоколы. Но на Шестом форте нет никаких лабораторий. Каким образом эти дикие красные ягоды, растущие посреди заброшенного острова, умудряются без всякой помощи извне вскрывать собственные клетки и выпускать патоген на волю? Это ведь невозможно силами самой природы!

— Напомню, главным действующим компонентом в тех лабораторных тестах выступал бактериальный протеин стрептолизин-О, — веско произнёс Ямадзаки. — Именно этот белок обладает свойством растворять липидный барьер и проедать в мембранах сквозные отверстия. Если филигранно настроить внешние условия и заставить этот протеин сработать на полную мощность, он пробьет в растительной клетке идеальные поры, через которые хлоропласты выйдут наружу без малейших повреждений.

— Погоди... — нахмурился Цуюки, лихорадочно соображая. — Но откуда на заброшенном острове посреди океана вообще мог взяться этот редкий лабораторный стрептолизин-О? Как обычные кусты на Шестом форте могли получить к нему доступ?

— Вот ради ответа на этот вопрос я тебе и набрал, Син! — в голосе доцента послышались торжествующие нотки. — Давай открутим историю назад. Каким образом эти деревья с красными плодами вообще появились на острове? Как именно их там выращивали?

Физик в самых кратких словах, опуская лишние детали, пересказал ему историю из тетрадей Тосихиро Асо: как его покойный друг вместе с Юкари Накадзавой годами проводили селекционные эксперименты на специфических грунтах Шестого форта, скрещивая виды, пока наконец не добились стабильного урожая этих ядовитых ягод.

— Вот оно что... Значит, селекция, — задумчиво протянул Ямадзаки. — Послушай, Син, мне нужно, чтобы ты сейчас очень хорошо повспоминал. Кто-то из этой пары — Тосихиро или сама Накадзава... А может, и оба сразу — не переносили ли они в тот период тяжёлую, фульминантную форму стрептококковой инфекции? Не болел ли кто-то из них так называемым гемолитическим стрептококком группы А?

Эта патология, полностью оправдывая своё зловещее название, вызывается крайне агрессивным типом бактерий-стрептококков. В подавляющем большинстве случаев болезнь маскируется под банальную простуду: человек отделывается высокой температурой, острым фарингитом, сильным ознобом, и инфекция благополучно затухает. Однако в редких, исключительных ситуациях бактерии умудряются прорвать защитные барьеры и проникать напрямую в кровоток. Ворвавшись в мышечные ткани и ткани легких, патоген запускает молниеносное, катастрофическое разрушение организма. Это состояние в медицине классифицируется как фульминантный гемолитический стрептококковый синдром. Мышечные волокна начинают стремительно отмирать, превращаясь в некротическую массу, артериальное давление падает до критического минимума, и у пациента на фоне полиорганной недостаточности развивается тяжелейший септический шок, приводящий к быстрой смерти. Это смертоносная патология, летальность которой превышает тридцать процентов.

— Растительный мир устроен точно так же, как и наш человеческий, они тоже подвержены болезням, — продолжал читать лекцию Ямадзаки. — И возбудители этих болезней у нас абсолютно общие: те же вирусы, те же бактерии и микроорганизмы. В биологии сплошь и рядом фиксируются случаи, когда чисто человеческие или животные штаммы инфекций успешно адаптируются и перескакивают на растения.

В голове Цуюки словно взорвалась бомба. Он едва не выронил трубку.

— Постой... Ты хочешь сказать, что те кусты с красными плодами на Шестом форте были банально заражены человеческим гемолитическим стрептококком?!

— Именно так!

— Но почему это так важно?! При чем тут механизм извлечения?!

— Да потому что этот проклятый гемолитический стрептококк как раз и является главным природным производителем стрептолизина-О! Это его естественный биохимический продукт жизнедеятельности!

— Боже... То есть стрептолизин-О, вырабатываемый поселившейся внутри плодов инфекцией, проел идеальные микропоры в мембранах растительных клеток, и находящиеся внутри хлоропласты просто выдавило наружу?!

— Именно, Син! Биохимический хакинг в чистом виде! Стрептококк пробил бреши в оболочках ягод, и запертые внутри хлоропласты выбрались на свободу, вернувшись к форме первобытных цианобактерий...

— Я понял. Невероятно... Потрясающе! — выдохнул Цуюки. — Хидэ, повиси на трубке, дай мне буквально минуту. Мне нужно срочно кое-что проверить. На основе этого я тебе перезвоню.

Профессор резко оборвал вызов и на мгновение замер, погрузившись в воспоминания пятнадцатилетней давности, силясь восстановить события того рокового лета, предшествовавшего массовому суициду общины «Общины поющих трав».

Когда его лучший друг Тосихиро Асо скоропостижно скончался, Цуюки находился в длительной зарубежной командировке в европейском научном центре и физически не смог прилететь на похороны. Всё, что ему тогда сообщили коллеги в короткой международной телеграмме — это весьма туманную и размытую причину смерти: «Внезапный отказ внутренних органов на фоне стремительного разрушения крови».

«Если я хочу узнать официальный клинический диагноз, мне нужно тряхнуть того, кто в те дни находился в Токио рядом с Тосихиро», — сообразил физик. Он быстро отыскал в памяти телефона нужный контакт и набрал Кэнсукэ Инагаки.

Инагаки учился на пару курсов младше Тосихиро и в студенческие годы буквально хвостиком ходил за их тандемом, считая Цуюки своим главным наставником.

— Кэнсукэ, привет, извини, что без предупреждения. Это Цуюки. Мне нужно срочно прояснить один старый вопрос. Пятнадцать лет назад, когда Тосихиро не стало... Мне говорили, что ты до последнего часа дежурил у его постели. Я помню, что это было какое-то острое системное заболевание крови, но ты не мог бы назвать мне точный, официальный протокольный диагноз из его медицинской карты?

— Профессор Цуюки? Надо же, сколько лет... — в голосе Инагаки послышалось искреннее удивление. — Да, конечно, я помню всё до мельчайших деталей. Такое вовек не забудешь, уж больно редкая и страшная была патология, мне потом пришлось кучу справочников перерыть. Официальной причиной смерти Тосихиро был назван фульминантный гемолитический стрептококковый синдром группы А.

Цуюки молча закрыл глаза, медленно и глубоко переваривая услышанное.

— Вот оно что. Спасибо тебе, Кэнсукэ. Очень выручил.

Всё подтвердилось до единого знака. Научная догадка Ямадзаки оказалась снайперски точным попаданием в цель. Знак абсолютного равенства в их фундаментальном уравнении «Антарктический штамм цианобактерий = Экстракт красных плодов» был окончательно и бесповоротно доказан.

ГЛАВА 7. Жрица. Часть 3.

В те самые минуты, когда Синья Цуюки в своей пустой квартире триумфально завершал дедуктивную сборку этой сложнейшей биологической головоломки, Кэйко сидела за массивным рабочим столом в своём детективном агентстве, зайдя на финальный, финишный круг подготовки итогового отчета.

За стенами офиса мир стремительно катился в бездну: в утреннем прямом эфире только что бабахнуло жуткое ЧП с гибелью телерепортёров у водохранилища, прерванное коммерческой рекламой, а синоптики уже вовсю объявляли о ЧС и аномальном развороте тайфуна № 4, который намеревался прошить Японские острова насквозь штормовыми ливнями... Но Кэйко, натренированная годами оперативной работы, сумела полностью абстрагироваться от внешнего шума и вливала остатки концентрации в текст документа.

Это было подробное, пошаговое расследование, во всех деталях восстанавливающее судьбу Юкари Накадзавы. Отчет описывал, как забеременевшая от Тосихиро женщина сумела выкрасть чужие документы, полностью сменить личность и превратиться в Амакаву Наруми; как ей чудом удалось выжить в ходе тотальной биологической зачистки культа; как она благополучно родила девочку, которую затем передали на воспитание в семью Ясухидэ Яманаки, и как этот ребёнок в итоге вырос и остался жить под одной крышей со своим ничего не подозревающим отцом — профессором Цуюки. Этот плотный пакет документов Кэйко планировала передать заказчикам, чете Асо, уже завтра утром. Всё шло идеально, с солидным запасом по времени, что приносило детективу глубокое профессиональное удовлетворение. Финальная сдача папки гарантировала получение огромного гонорара. Оставалось лишь получить официальное согласие Цуюки и Ран на проведение этой встречи. Если эту встречу удастся организовать, Кэйко могла рассчитывать на солидную прибавку к гонорару от благодарных заказчиков. Чувствуя приближение величайшего триумфа и профессионального удовлетворения за всё время своей работы в детективном бизнесе, она заставила свои пальцы буквально порхать по клавиатуре.

Однако в этот самый момент её руки внезапно замерли на полуслове, словно наткнувшись на невидимую преграду. В её голове шевельнулось мимолетное, но крайне навязчивое сомнение.

Это был пустяковый, совершенно несущественный для итогового досье вопрос, который вообще не требовалось вносить в официальный отчёт. Но стоило этой мысли свить гнездо в её сознании, как избавиться от неё оказалось уже невозможно.

«...Постойте. А где прямо сейчас находится настоящая Амакава Наруми, чью личность присвоила себе Юкари Накадзава?»

Строго говоря, контракт обязывал Кэйко разыскать потерянную внучку семьи Асо, а вовсе не расследовать судьбу давно исчезнувшей посторонней девушки. И тем не менее, действуя по привычке перепроверять всё до мельчайших деталей, детектив ранее лично выезжала по месту официальной регистрации Наруми в город Вараби префектуры Сайтама. Но там все следы девушки резко обрывались. Наруми словно растворилась в воздухе, и никто не имел ни малейшего представления о её дальнейшей судьбе. Тот факт, что было совершенно неизвестно, жива она или мертва, отдавал чем-то глубоко зловещим и жутким. Если Наруми в своё время стала жертвой какого-то криминального преступления, этот шлейф из прошлого мог в любой момент ударить по её биологической дочери — Ран. Будь это обычный копеечный заказ, Кэйко со спокойной совестью закрыла бы на это глаза. Но учитывая запредельный, астрономический размер обещанного гонорара, в ней проснулся чисто профессиональный азарт и желание предоставить клиентам безупречный сервис, полностью зачистив любые скрытые тыловые риски.

Кэйко убрала руки от клавиатуры, подперла подбородок ладонью и крепко задумалась: «Что же мне предпринять?»

На сегодняшний день у неё на руках были все козыри — она знала точный адрес и телефон нынешней лже-Наруми. Выйти с ней на связь не составляло абсолютно никакого труда. Казалось бы, проще всего было встретиться с этой самозванкой лицом к лицу и спросить обо всем напрямую — при таком раскладе вся правда могла выплыть наружу на удивление быстро и легко. Однако тут крылся огромный подвох: если попытаться договориться о встрече заранее, Юкари Накадзава почти наверняка почует неладное, уйдет в глухую оборону и наотрез откажется разговаривать. А это означало бы полный провал. Действовать следовало тоньше и агрессивнее: дождаться конца её рабочей смены в салоне альтернативной медицины «Духовный салон Йоки», нагрянуть туда без предупреждения и силой прижать её к стенке, вынудив выложить все карты.

Настенные часы в офисе показывали ровно шесть часов вечера. Если выдвигаться, то медлить нельзя, нужно ловить момент.

Кэйко решительно отодвинула папку с недописанным отчётом, решив завершить его завтра утром, и принялась спешно собираться в дорогу.

Она была в самом разгаре переодевания, когда тишину комнаты прорезал громкий звонок мобильного. На дисплее высветилось имя Синьи Цуюки. Женщина нажала кнопку приема, и не успела она даже поздороваться, как профессор без всяких предисловий озвучил свою экстренную просьбу:

— Кэйко, мне позарез нужно срочно встретиться и поговорить с Юкари Накадзавой. Ты можешь организовать эту встречу как можно быстрее?

Услышав в ответ, что детектив прямо сейчас натягивает плащ и собирается ехать прямиком к ней на работу, Цуюки мгновенно сориентировался и потребовал взять его с собой.

Они условились пересечься на промежуточной станции метро, после чего вместе направились к торгово-развлекательному комплексу, на территории которого располагался филиал «Духовного салона Йоки».

Они прибыли как раз вовремя. Стоило Юкари закрыть павильон и сделать первый шаг за пределы рабочего места, как Кэйко бесшумно выросла прямо у неё за плечом и деликатно прошептала ей на ухо:

— Добрый вечер. Если вы не против, мы могли бы вместе где-нибудь перекусить и пообщаться.

Юкари от неожиданности резко вскинула голову, её спина напряглась как струна. Ей не нужно было ничего объяснять: она с ходу поняла, что за этим невинным приглашением «вместе пообедать» скрывается жесткое требование выдать очередную порцию тайн.

— Вы ведь детектив, верно? — ледяным тоном бросила она, в упор посмотрев на Кэйко. — Мне казалось, вы уже и так вынюхали обо мне абсолютно всё, что только можно.

— Моя работа имеет четкие границы. Я никогда не сую нос в дела, которые не касаются интересов моих заказчиков.

— И что же вам понадобилось от меня на этот раз?

— Я хочу знать чистую правду. Где сейчас находится настоящая Амакава Наруми?

При этих словах губы Юкари едва заметно дрогнули, но она быстро вернула себе самообладание.

— Какая муха вас укусила? Зачем вам ворошить то, что быльём поросло? Что вы собираетесь делать с этой информацией?

— Мне кажется, корень всех наших нынешних смертных проблем зарыт именно там...

Юкари презрительно фыркнула, прерывая детектива на полуслове, и резко ускорила шаг, наглядно демонстрируя, что не намерена тратить своё время на этот бессмысленный допрос.

Но в ту же секунду из предвечерней толпы посетителей плавно соткался Синья Цуюки. Они с Кэйко технично зажали женщину в коробочку с двух сторон, идеально подстроившись под её стремительный темп ходьбы.

— Рад личному знакомству. Меня зовут Синья Цуюки, — максимально четко, веско и раздельно произнёс физик, назвав своё полное имя. Произнеся это, он вежливо и коротко наклонил голову.

Едва до Юкари дошел истинный, глубинный смысл этого имени, как её ноги словно налились свинцом — она замерла как вкопанная посреди коридора. Женщина медленно, с непередаваемым выражением лица подняла взгляд на стоявшего перед ней мужчину, и её глаза широко распахнулись от подступающего шока.

— Так вы... и есть тот самый Цуюки-сан?..

Профессор не сомневался, что его имя подействует на неё как триггер. При жизни Тосихиро Асо бессчетное количество раз упоминал Синью в их разговорах, и Юкари прекрасно знала, что её возлюбленный относился к физику как к старшему брату, безгранично уважая его авторитет. Для Тосихиро Цуюки был самым близким человеком на земле, а значит, и для Юкари он автоматически становился фигурой особого, неприкосновенного статуса.

— Если вы не возражаете, давайте действительно поднимемся в ресторанную зону и спокойно поговорим за столом, — мягко, но настойчиво повторил Цуюки.

Проигнорировать приглашение человека, бывшего связующим звеном с её погибшим любимым, Юкари просто не посмела.

— Хорошо, я согласна, — тихо ответила она.

Покорно подчинившись их воле, она встала в один ряд с Цуюки и Кэйко перед дверями лифта и нажала кнопку подъема.

Вся троица дружно поднялась на верхний этаж, целиком отданный под заведения общепита.

Стоило им занять места за угловым столиком и сделать заказ по меню, как Юкари, решив не тянуть резину, сама перешла в наступление и в упор спросила физика:

— Вы ведь только что заявили, будто хотите выяснить, где скрывается настоящая Амакава Наруми. Я не ослышалась?

— Да, всё верно. Если вам известна её судьба, умоляю, откройте нам эту тайну.

Юри пристально посмотрела ему в глаза и горько усмехнулась:

— Дело в том, что вы... уже видели то место, где она находится. Видели своими собственными глазами.

Услышав эти слова, которые никак нельзя было принять за глупую шутку, Кэйко опешила. Не мигая, она уставилась на собеседницу, лихорадочно перебирая в памяти пейзажи и клочки земли, которые ей довелось исследовать за время этого затянувшегося детективного марафона. Она крутила воспоминания и так и этак, но разгадка не шла в руки.

— Постойте... Вы хотите сказать, что я действительно лично бывала в том месте?.. — переспросила детектив, отказываясь верить своим ушам.

— Ну, конечно. Вы ведь сами только что хвастались, будто до единого камня обследовали заброшенную территорию бывшей штаб-квартиры «Общины поющих трав». Было такое?

— Да...

Кэйко помнила тот день во всех деталях. Её самое первое оперативное задание по поиску потерянной внучки четы Асо началось именно с визита на руины общины. Она без труда отыскала тот опустевший, полуразрушенный дом, хозяева которого ушли в мир иной пятнадцать лет назад, медленно обошла его по периметру, заглядывая в зияющие дыры прогнившего забора и изучая каждый угол. В её памяти отчётливо отпечатался даже заброшенный сад, где вопреки всем законам природы буйно цвели сезонные сакуры — эта зловещая картина тогда так сильно подействовала на её воображение, что она невольно представила, будто под корнями этих деревьев зарыты трупы.

— Так вот, если встать лицом к крыльцу, прямо по правую руку от парадного входа там стоит старый приземистый сарай, — мёртвым голосом произнесла Юкари. — Прямо за его стеной, под слоем земли, как раз и гниют останки настоящей Амакавы Наруми.

Тело Кэйко мгновенно сковал ледяной ступор, она сидела недвижимо, лишь судорожно сглатывая слюну. Бросив короткий взгляд в сторону, она увидела, что Цуюки тоже изменился в лице от потрясения и инстинктивно подался вперёд через стол.

Детектив отчётливо вспомнила: на том заброшенном участке был один странный пятачок — крошечный клочок земли размером буквально в один татами прямо у стены полуразрушенной пристройки. Этот единственный клочок земли почему-то был покрыт неестественно высокими, жирными и буйными сорняками, резко выделявшимися на общем фоне. Точно такую же картину Кэйко наблюдала, когда вела расследование в Сайтаме у дома погибших Хасимото на побережье Титибу Сакура-ко — там, где из земли извлекали трупы, растительность всегда разрасталась с какой-то безумной, первобытной силой.

Вся цепочка прошлых визуальных образов мгновенно замкнулась в её голове, ведя к единственному, страшному выводу.

— Вы... вы её убили? — хрипло выдавила из себя Кэйко. Она сознательно использовала пассивный оборот, решив до поры до времени умолчать о том, кто именно наносил удар.

Юкари медленно и абсолютно спокойно покачала головой из стороны в сторону:

— Ну что вы, нет, конечно. Я её пальцем не трогала. Она умерла сама, абсолютно естественной смертью. Хотя, если смотреть на вещи трезво, её именно что хладнокровно убили.

Собеседница говорила об этой чудовищной трагедии удивительно ровным, почти будничным тоном, без тени страха или раскаяния. Она поудобнее перехватила салфетку и принялась неторопливо распутывать этот клубок:

— ...Настоящая Амакава Наруми пришла в нашу общину и осталась жить в том доме чуть больше чем за год до того, как случился массовый суицид. На первых порах мы с ней невероятно сошлись, стали лучшими подругами. Нас роднило абсолютно всё: мы были ровесницами, походили друг на друга внешне и, что самое главное, выросли в одинаково кошмарных условиях. Нам обеим катастрофически не повезло с родителями. Наруми, по сути, тоже была выброшена на обочину жизни с самого рождения. Она понятия не имела, кто её биологический отец, мать всю жизнь откровенно её презирала и избивала, так что девушке пришлось перенести классический ад домашнего насилия. В конце концов, спасая собственную жизнь, она просто сбежала из родительского дома без гроша в кармане и прибилась к нашему культу. Как раз незадолго до этого у неё скончалась мать, так что девушка осталась абсолютно одна на всём белом свете, круглой сиротой. Мы в общине всегда с распростертыми объятиями принимали таких сломленных жизнью женщин. Нам казалось, что в этом и заключается наша высшая благородная миссия, главный долг секты. Но давайте смотреть правде в глаза: всё это было чистейшим, лицемерным фарсом. На словах мы строили из себя святош, совершающих богоугодные дела, но внутри этой женской общины бурлило такое зловонное болото из глухой ненависти, зависти и гнили, что и представить страшно. Образ «чистых и непорочных дев, живущих в абсолютной гармонии» — был не более чем фасадной вывеской для внешнего мира. Наруми была, мягко говоря, глупенькой девчонкой, но при этом весьма недурна собой и обладала тем самым типом внешности, от которого мужчины мгновенно теряли голову. Поскольку все остальные обитательницы дома изначально считали её существом низшего порядка из-за её маргинального прошлого, наши старшие «сёстры» при первом же удобном случае начали отыгрываться на ней, планомерно превращая её жизнь в ад. Но по-настоящему они возненавидели Наруми за то, с какой детской, наивной радостью она принимала наглые, полные похоти взгляды мужчин-сектантов, как открыто флиртовала с ними и кокетничала. Ни одну из этих старых дев мужчины никогда в жизни не одаривали подобным вниманием, поэтому «сёстры» взбесились. Прикрываясь уставом секты, проповедовавшим абсолютное целомудрие и духовную чистоту, они устроили Наруми тотальную, бескомпромиссную травлю. И надо же было такому случиться, что именно в разгар этого прессинга Наруми умудрилась забеременеть... Причем она сама без понятия была, кто именно из мужчин стал отцом ребёнка. Она один в один повторила позорный путь собственной матери. Но эта дорожка оборвалась слишком быстро. Родить ребёнка ей было не суждено. Узнав о беременности, «сёстры» окончательно сорвались с цепи. Банальные упреки за нарушение обета целомудрия мгновенно переросли в яростное судилище, и очень скоро на смену словесному насилию пришли настоящие побои. В конце концов они заперли её в комнате, превратив в узницу, и полностью лишили еды. Старшие суки называли это «очищением через пост». Но даже когда у несчастной от истощения и обезвоживания случился выкидыш, этот ад не прекратился, издевательства лишь набрали обороты. Видя, как она буквально умирает от голода, я пару раз тайком, по ночам, просовывала ей в щель под дверью сладкие булочки-мелонпан(1), но было уже слишком поздно. Наруми таяла на глазах, она превратилась в живой скелет, полностью потеряла волю к жизни, перестала просить о помощи и впала в абсолютный ступор, перестав реагировать на окружающий мир. В итоге её сердце просто остановилось от крайнего истощения — это случилось примерно через два месяца после того, как её заперли в той комнате. Будь они нормальной семьей, полиция без труда раскрутила бы дело по статье об оставлении в опасности, повлекшем смерть. Но даже дойди это до официального суда, до смертной казни дело бы точно не дошло, судьи дали бы им по паре лет. Однако для нашей общины мирской суд означал бы полную, окончательную катастрофу. Стоило вести о том, что внутри культа до смерти замучили беременную девушку, просочиться в прессу — и всё, пиши пропало. Нам бы пришел конец. Поэтому у руководства не оставалось иного выхода, кроме как намертво спрятать концы в воду. К нашему огромному везению, Наруми была круглой сиротой, и её исчезновение из поля зрения не взволновало ни одну живую душу в этой стране. Глубокой ночью мужчины вырыли за сараем аккуратную прямоугольную могилу и наспех забросали тело землей. После этого руководство приказало мне полностью сжечь все её личные вещи. Но когда я перебирала её сумочку, у меня в руках остались её водительское удостоверение и медицинская страховка. Какое-то седьмое чувство подсказало мне не бросать их в огонь, а припрятать у себя. Интуиция не подвела — эти карточки стали моим билетом в новую жизнь. Ну, а дальше, как вы и сами прекрасно знаете, события развивались строго по намеченному плану.

Пока Кэйко слушала этот леденящий душу монолог, по её спине медленно, но верно расползался морозный холод. Её аналитический ум уже самостоятельно, на автомате достроил финальную, чудовищную часть этой логической цепочки.

Картина прояснилась до конца. Настоящая Амакава Наруми забеременела, из-за чего подверглась изуверским пыткам со стороны фанатичных «сёстер», умерла от голода в запертой комнате и была тайно зарыта на заднем дворе. Однако не прошло и года с момента этой тайной казни, как Юкари Накадзава умудрилась совершить ровно ту же самую ошибку — она забеременела от Тосихиро Асо. Естественно, нарушив главную заповедь культа, она автоматически подписала себе смертный приговор: её ждала абсолютно та же участь, что и несчастную Наруми. Старшие сёстры-надзирательницы устроили ей показательное судилище, и её жизнь повисла на волоске. Между Юкари и остальными обитательницами дома вспыхнула глухая, смертельная вражда. На первых порах её тоже подвергли жестоким истязаниям и заперли под замок. Вот только Юкари, в отличие от своей сломленной подруги, ломаться не собиралась. Более того, её одиночная война против семерых разъяренных женщин закончилась её сокрушительной, абсолютной победой. Она уничтожила всю судейскую коллегию под корень, не оставив полиции ни единой улики, ни единого зацепки для расследования...

Юкари попросту сыграла на их религиозном фанатизме. Она объявила, что обрела рецепт священного снадобья, необходимого для завершения обряда великого духовного очищения — «Вознесения», и под этим соусом хладнокровно скормила всем семерым «сёстрам» те самые ядовитые красные ягоды. А когда тайный ритуал подошёл к концу, она с абсолютно спокойным лицом зафиксировала смерть всех своих мучительниц, развернулась и, как ни в чем не бывало, растворилась в сумерках вечернего Токио.

Этот жестокий, филигранный ход принес ей не просто двойную, а тройную и даже четверную выгоду. Одним ударом она полностью обезопасила себя от мучительной смерти, навсегда похоронила тайну кражи документов настоящей Наруми, вырвалась из удушающей атмосферы секты, обретя долгожданную свободу и независимость, и, наконец, получила возможность в покое и безопасности выносить и родить ребёнка. Для Юкари именно этот, четвёртый пункт, без сомнения, был главной святыней всей её жизни.

(1) Мелонпан — это классическая японская сладкая выпечка. Она представляет собой мягкую круглую булочку из сдобного дрожжевого теста, покрытую сверху хрустящим слоем песочного теста с характерным узором в виде сеточки.

ГЛАВА 7. Жрица. Часть 4.

На этом детективная загадка Кэйко «Где скрывается настоящая Амакава Наруми?» была исчерпана — ответ «Её кости пятнадцать лет гниют под сараем бывшей общины» закрыл тему. Пришло время менять ведущего в этой словесной дуэли.

Следующим в игру вступил Синья Цуюки. Единственная цель, ради которой он согласился приехать в этот ресторанный дворик, заключалась в том, чтобы выбить из Накадзавы кристально точные ответы на свои научно-биологические вопросы.

Поймав ободряющий взгляд Кэйко, профессор поудобнее перехватил инициативу и принялся шаг за шагом прояснять детали:

— Юкари, давайте вернемся к фактам. Пятнадцать лет назад во время того самого ритуала «Вознесения» вы лично раздали адептам те красные плоды. Скажите, эти ягоды были собраны с кустов, которые вы с Тосихиро годами скрещивали и выводили на специфических грунтах Шестого форта?

Юкари даже не подумала отвести глаза. Она пристально посмотрела прямо на физика, медленно кивнула головой.

— Скажите, Юкари, когда вы занимались селекцией и выращивали эти деревья с красными плодами, вы сами случайно не перенесли тяжёлую стрептококковую инфекцию? — прямо спросил физик.

Юкари тяжело потупила взор, и с её губ сорвался глухой, болезненный вздох:

— Ах...

Было видно, что одно лишь возвращение к этим воспоминаниям причиняет ей почти физическую боль.

— Поначалу я была на сто процентов уверена, что это самая обычная простуда, и просто отмахивалась, переносила болезнь на ногах, — тихо заговорила она. — Но эта жуткая, раздирающая боль в горле никак не проходила... В конце концов у меня не осталось выбора, и я пошла в клинику к врачу. Сдав мазки, я услышала диагноз — в организме обнаружили высокую концентрацию гемолитического стрептококка. Но боже мой, откуда мне было знать, что эта пустяковая болячка обернется таким кошмаром... Если бы я только была чуточку внимательнее и вовремя забила тревогу, Тосихиро-сан прямо сейчас... был бы жив...

Стрептококк — это общепринятое сокращение от полного медицинского термина «гемолитический стрептококк группы А». Из сбивчивых объяснений женщины Цуюки без труда реконструировал реальную картину: первоисточником заражения была именно Юкари. Она подхватила обычную форму инфекции, которая прошла для её организма относительно легко, без системных осложнений. Но когда бактерии перескочили на Тосихиро, у него развился тот самый молниеносный, фульминантный синдром, который за считаные дни сжег его внутренние органы и унес жизнь.

Таким образом, смелая рабочая гипотеза доцента Ямадзаки подтвердилась со стопроцентной точностью. Молекулярный корень яда «красных плодов» действительно уходил в человеческую инфекцию, которой болели Тосихиро и Юкари во время работы на острове... Стоило физику осознать этот факт, как в его воображении яркой вспышкой проявился скрытый ритуал Накадзавы, заставив вспомнить повадки средневековых ведьм, готовящих свои снадобья. Он словно воочию увидел, как она бережно катает сочные плоды в ладонях, то согревая их теплом собственного тела, то искусственно охлаждая, она неосознанно выжимала максимум из свойств стрептолизина-О, создавая идеальный температурный шок-протокол. Тот самый протокол, который киотские биоинженеры использовали в лабораториях для деликатного вскрытия клеток. Под воздействием этого белка мембраны ягод лопались, и находящиеся внутри хлоропласты безболезненно выползали наружу, превращаясь обратно в первобытный летучий штамм цианобактерий... Её образ в тот момент действительно вызывал стойкие ассоциации с могущественной средневековой колдуньей.

Цуюки, стараясь не растерять набранный темп, жёстко зафиксировал её взгляд:

— Ответьте мне прямо: когда вы подмешали этот концентрат в чаши адептов во время обряда, вы уже знали, что экстракт плодов несет в себе стопроцентную, мучительную смерть?

Юкари яростно закрутила головой, категорически отрицая обвинение. Профессор слегка подался вперед через стол, буквально впиваясь глазами в её зрачки, пытаясь по малейшим микромимическим признакам определить, лжет она или говорит правду. Это была главная, критическая развилка их разговора. Если бы выяснилось, что она заранее до мельчайших деталей осознавала токсические свойства ягод, её поступок классифицировался бы как хладнокровное, умышленное убийство семерых человек. Если же она действовала вслепую — это был трагический несчастный случай. Цуюки прекрасно понимал, что у Кэйко, мыслящей категориями уголовного розыска, чаша весов уже бесповоротно склонилась в сторону версии об «умышленной ликвидации», ведь у Юкари был железобетонный мотив избавиться от своих мучительниц. Однако сам физик смотрел на ситуацию принципиально иначе.

Было бы полнейшим абсурдом предполагать, будто эта необразованная женщина могла самостоятельно расшифровать тончайшие цитологические механизмы: понять, как именно стрептолизин-О вскрывает мембраны, как хлоропласты регрессируют в бактерии и как этот процесс запускает молниеносный системный гемолиз в телах хозяев. Это было выше её понимания.

Её тихий голос: «Когда они начали падать и умирать у меня на глазах, я была напугана до глубины души» — звучал абсолютно искренне. В этих словах не было лжи.

В сухом остатке у них оставался один-единственный, самый главный вопрос, ответ на который во многом предопределит финал всей катастрофы с антарктическими цианобактериями, нависшей над Японией.

Сфокусировав в своём взгляде всю силу отчаянной надежды и словно безмолвно умоляя её: «Только не вздумай сейчас врать», Цуюки нанес свой главный ментальный удар:

— Во время той бойни внутри культа «Общины поющих трав» вы оказались единственной выжившей. Семь женщин, сидевших с вами за одним столом и пивших из тех же чаш, сгнили за считаные мгновения, а вы вышли из этой комнаты абсолютно невредимой. Скажите мне, Юкари, у вас самой есть хоть малейшее логическое объяснение тому, почему ваш организм проигнорировал этот смертоносный яд?

Существовал колоссальный риск того, что женщина лишь растерянно разведет руками и ответит банальным: «Понятия не имею, это какое-то чудо». Однако, вопреки всем его опасениям, Накадзава отреагировала удивительно спокойно. Она посмотрела на физика с абсолютной, непоколебимой уверенностью и обыденно произнесла:

— Всё очень просто. Незадолго до ритуала я в больших количествах пила чистый сок «Хэви Корна».

«...Хэви Корн.»

Это название огненными буквами вспыхнуло в сознании Цуюки. Он бессчётное количество раз натыкался на это слово, когда по ночам расшифровывал формулы в рабочих тетрадях Тосихиро. То самое магическое дерево, которое буйно разрослось на Шестом форте у самой кромки заброшенного болотца; дерево, чья густая, сочная смола, сочившаяся из кончиков зрелых плодов, помогла Тосихиро совершить революционный прорыв в его селекционных экспериментах...

— Вы хотите сказать, что пили эту смолу прямо в чистом виде, сырой? — уточнил профессор, затаив дыхание.

Юкари на мгновение задумалась, словно бережно перебирая в памяти тонкие нити своего далекого прошлого, тихонько протянула: «Ну-у-у...» — а затем подробно рассказала, при каких странных обстоятельствах она пристрастилась к этому особому напитку.

— В один из летних дней я, как обычно, устроилась на стуле подле Тосихиро-сана, который сидел за лабораторным столом и тщательно заносил в журнал текущие параметры роста наших гибридов. Помню, я тогда лениво попивала свой привычный травяной чай. И надо же было такому случиться, что прямо над моей головой на полке стояла колба, в которую была бережно погружена ветка «Хэви Корна». И вдруг с этой ветки плавно, словно в замедленной съемке, сорвался один-единственный белоснежный лепесток... Он полетел вниз и приземлился аккурат в чашку Петри, до краев наполненную свежей порцией густой смолы этого дерева. На площадке не было ни сквозняков, ни вибраций — лепесток упал сам по себе, естественным путём. Но в ту секунду мне показалось, будто в это дело вмешалась какая-то невидимая, высшая сила, подавшая мне знак. Я аккуратно, двумя пальцами вытащила этот пропитавшийся густым соком лепесток из чашки. От него исходил потрясающий, мой самый любимый аромат, удивительно похожий на запах свежей перечной мяты. Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, я просто бросила этот лепесток прямо в свой горячий травяной чай и выпила его до капли. В ту же секунду кончик моего языка прошила резкая, бодрящая и освежающая прохлада. Это было невероятное ощущение: весь мир вокруг меня словно мгновенно обрел кристально чёткие, контрастные контуры, зрение и слух обострились до предела, а тело затопила волна какого-то безграничного, абсолютного счастья. Моё подсознание четко сигнализировало: этот сок не содержит в себе ни капли вреда, напротив, он несёт моему телу колоссальную пользу. И начиная с того самого дня я превратила это в свой ежедневный ритуал — регулярно заваривала чай, предварительно настаивая лепестки цветов в чашках Петри с этой смолой...

Завершив свой рассказ об истории появления этого уникального «авторского» напитка, Юкари добавила, что после той кошмарной ночи массового суицида она тысячи раз прокручивала в голове случившееся, пытаясь понять, почему смерть обошла её стороной. И со временем её собственная гипотеза превратилась в железобетонную уверенность: её единственным спасителем был именно сок дерева «Хэви Корн».

Цуюки зафиксировал этот конкретный, осязаемый ответ, но в его душе тут же шевельнулась глубокая, липкая тревога. Ведь вся эта спасительная теория базировалась исключительно на субъективной женской интуиции и слепых ощущениях Юкари, не имея под собой никакой доказанной научной базы.

— Вы можете это научно доказать? — спросил Цуюки, заранее понимая всю сложность и практически невыполнимость этого требования в текущих условиях.

— Доказать?.. Нет, научными формулами я вам это не распишу, — спокойно ответила Юкари. — Но поймите: я всю свою жизнь работаю с растениями, я эксперт высшего уровня в этом деле. Мне достаточно просто слегка лизнуть кончик листа или вдохнуть аромат сока, чтобы мой организм безошибочно определил, несет этот вид пользу или смерть. Моя интуиция ещё ни разу в жизни меня не подводила. Это факт.

Физик быстро активизировал свои академические знания. Если верить старым лабораторным записям Тосихиро, химический анализ смолы «Хэви Корна» показывал аномально высокую концентрацию цитокининов. Цитокинины — это мощнейший класс естественных растительных гормонов, ключевая функция которых заключается в обеспечении безупречной, мгновенной и плавной передачи информации между клетками живого организма. «Вполне возможно, — лихорадочно рассуждал Цуюки, — что под воздействием этого гормонального щита клетки человеческого тела смогли мгновенно распознать и полностью нейтрализовать ворвавшийся чужеродный патоген... Или, что ещё более вероятно, они не уничтожили бактерию, а заставили её мирно ассимилироваться, приручив и сделав частью безопасного внутреннего баланса».

Более того, и кусты «красных плодов», и деревья «Хэви Корна» веками произрастали на одном и том же микроскопическом клочке земли Шестого форта. Их корневые системы, переплетаясь в грунте, формировали единую, плотную биохимическую сеть. Если обратиться к фундаментальным постулатам гомеопатии (принципу лечения подобного подобным), то главный закон этой терапии гласит: вещество, способное в больших дозах вызвать симптомы болезни, в малых дозах или в сопряженных соединениях становится главным лекарством против этой самой патологии. Если эта логика работает и в молекулярной биологии, то токсин «красных плодов» должен идеально и без остатка блокироваться смолой его ближайшего сородича, выросшего на той же грядке. Одно и то же химическое соединение в зависимости от конфигурации могло служить и абсолютным ядом, и абсолютным антидотом.

Главный вектор действий определился мгновенно: им во что бы то ни стало нужно было добыть сырую смолу «Хэви Корна». Если они доставят эту смолу в лабораторию RIKEN, полностью расшифруют структуру гормонального щита и поймут молекулярный механизм его работы, человечество успеет создать вакцину и полностью победить антарктическую катастрофу.

— Скажите, Юкари, этот «Хэви Корн»... Как вы думаете, эти деревья всё ещё живы? Они до сих пор растут на территории Шестого форта?

— О, можете не сомневаться, они ни за что не погибли, — уверенно ответила Юкари.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Да потому что эти деревья обладали просто колоссальной, бьющей через край жизненной силой. Их невозможно уничтожить обычным запустением.

Цуюки медленно повернул голову и посмотрел на Кэйко, сидевшую рядом с ним за ресторанным столиком.

Этот сбивчивый диалог с Накадзавой наконец-то полностью обнажил конкретную, осязаемую суть той миссии, которая была возложена на их плечи самой судьбой.

Раз уж абсолютный антидот, способный обезвредить летучий полярный штамм, прямо сейчас сочится из ветвей деревьев на Шестом форте, их священный долг — кровь из носу, во что бы то ни стало прорваться на этот заброшенный остров и забрать образцы смолы. Времени на раскачку не было совсем: синоптики выделили Токио жалкие три-четыре дня, после чего шлюзы переполненной плотины Ураяма раскроются, и колоссальный грязевой вал, до отказа заряженный триллионами бактерий, хлынет в Токийский залив, намертво блокируя Шестой форт своим изумрудным панцирем. Стоит вечнозелёным колониям оккупировать акваторию — и к острову уже нельзя будет подойти ни на шаг. Действовать следовало немедленно, на опережение, пока паводковый таран не нанес свой финальный удар по побережью столицы.

Профессор кожей чувствовал, как внутри Кэйко прямо сейчас зреет точно такое же непреклонное решение, как этот внутренний импульс буквально заставляет её тело вибрировать, побуждая к немедленному действию. Именно поэтому он пристально вглядывался в лицо своей спутницы, без слов, одним лишь взглядом спрашивая её: «Ты действительно готова идти до самого конца? Твой уровень решимости достаточен для этого ада?»

Сам Цуюки свой выбор уже сделал. В его сознании всё было просчитано и взвешено. Раз уж провидение открыло ему скрытый механизм этой катастрофы и вручило ключ к спасению людей, он не имел права трусливо забиться в щель и заявить «моя хата с краю». Ему надлежало лично прыгнуть в это бушующее пекло и вытащить раскаленные угли из костра.

Кэйко на мгновение закрыла глаза, словно аккумулируя остатки внутренних сил, а затем резко распахнула их — её зрачки ярко, лихорадочно заблестели, вспыхнув огнём абсолютной, непреклонной решимости. Она решительно протянула свою левую руку, до этого неподвижно покоившуюся на её коленях, и крепко, уверенно сжала правую ладонь Синьи Цуюки.

Это было прямое и недвусмысленное изъявление её воли: «Я иду с тобой». Цуюки тут же крепко сжал её ладонь в ответ.

Им не требовалось больше тратить слова — полное единодушие и абсолютное совпадение мыслей мгновенно заставили ту искру отчаянной храбрости, что теплилась в их груди, разгореться в мощное, непреклонное пламя, увеличив их силы во много крат.

ГЛАВА 7. Жрица. Часть 5.

План экстремального десантирования на Шестой форт начал обретать свои конкретные очертания в тот же вечер — оперативную группу развернули прямо в токийской квартире Цуюки.

Помимо самого профессора и Кэйко, к участию в этой секретной и опасной экспедиции в качестве ключевых членов экипажа были привлечены ещё двое: писатель Уэхара и журналистка Юри Хадзуки.

Формируя окончательный костяк штурмовой группы для высадки на Шестой форт, Цуюки руководствовался двумя жёсткими, непреклонными критериями.

Во-первых, кандидат должен был досконально, на экспертном уровне разбираться как в деталях дела пятнадцатилетней давности, так и в текущей биологической специфике антарктического штамма. Во-вторых, человек должен был четко осознавать, что успешный сбор смолы-антидота на острове напрямую гарантирует грандиозный успех всей его последующей профессиональной деятельности. Концы с концами сходились только так.

Поскольку речь шла о смертельно опасной операции, сопряженной с колоссальным риском для жизни, потенциальные дивиденды участников должны были быть огромными. Никаких гарантий возвращения из этой поездки живыми наука дать не могла, но в случае победы на кону стояли огромные деньги, вечная слава и профессиональный триумф.

Оба эти условия идеально накладывались на фигуры Уэхары и Юри — именно на них в итоге и пал выбор профессора. Цуюки уселся за стол бок о бок Кэйко и принялся детально излагать сидевшим напротив Уэхаре и Юри всю собранную за последние дни оперативную информацию. Следом он коротко и ёмко очертил общие контуры их плана: фронтальный прорыв в акваторию Токийского залива ради забора целебного сока деревьев «Хэви Корн».

Цуюки сразу четко обозначил правила игры: окончательное решение — идти на этот шаг или остаться в стороне — каждый обязан принять исключительно по собственной свободной воле. Никакого принуждения или давления здесь быть не могло.

К счастью, пламенная, наполненная жёсткой математической аргументацией презентация профессора возымела должное действие. Первым, в ком вспыхнул искренний азарт, был писатель Уэхара.

— Я иду с вами. Можете на меня рассчитывать, — твёрдо, чеканно произнёс он и тут же разложил по полочкам мотивы своего решения. — Понимаете... Несмотря на то, что в своё время я выпустил огромную книгу-документалку, пошагово восстанавливающую историю суицида внутри «Общины поющих трав», в глубине души меня все эти пятнадцать лет терзало глухое, уязвленное чувство стыда. Меня бесило, что истинная первопричина той бойни так и осталась покрыта мраком. И сейчас во мне горит бешеное желание наконец-то поставить жирную точку в этом висяке и сдать в печать куда более мощное, сенсационное продолжение. Я не собираюсь трусливо бежать из Токио вместе со стадом обывателей. Я предпочитаю выйти на самую передовую этой пандемии и вырвать эксклюзивные факты. Я верю, что эта рукопись на голову превзойдет мой первый бестселлер. А для того, чтобы создать вещь, которая останется в истории, журналист обязан уметь лично рисковать своей шкурой. Я прекрасно отдаю себе отчёт в масштабах этой угрозы: чем выше ставки и чем страшнее риск, тем грандиознее будет триумф в случае победы...

Слушая этот гордый, исполненный профессионального достоинства монолог своего старшего коллеги по цеху, Юри Хадзуки сидела ни жива ни мертва. Она косилась на Уэхару, и в её широко распахнутых глазах отражалась жестокая, мучительная внутренняя борьба, буквально разрывавшая её душу на части. И дело ограничивалось не только испуганным взглядом — её пальцы, нервно барабанившие по полированной поверхности стола, а также постоянная, хаотичная смена положения скрещенных ног выдавали этот безмолвный внутренний крик паники со стопроцентной точностью. Было очевидно, что Юри находится в состоянии глубокого психологического ступора — она была попросту неспособна принять самостоятельное решение в столь критической ситуации, впав в полное, безвольное безразличие.

С одной стороны перед ней стоял выбор подавляющего большинства населения, спешно паковавшего чемоданы ради эвакуации из обреченной столицы. С другой — позиция этого микроскопического, безумного меньшинства, намеревавшегося прыгнуть на лодке в самый эпицентр зарождающегося в Токийском заливе ада... Девушка никак не могла определить, к какому берегу ей примкнуть. И именно в эту секунду жёсткий, бескомпромиссный манифест Уэхары сослужил роль спасительной соломинки. Его слова зажгли огонь в сердце Юри, заставив её угасшие амбиции репортёра вновь робко, капля за каплей, разгораться из пепла.

Главной, заветной мечтой Юри всегда было издание полноценной авторской книги под собственной фамилией на обложке — шаг, который навсегда ввел бы её в высшую лигу профессиональных столичных журналистов. И если Шестой форт действительно таил в себе эксклюзивную информацию мирового уровня, этот рейд мог в одно мгновение сократить дистанцию до её мечты до минимума.

Проникнувшись глубоким, искренним уважением к человеку, который ради выполнения своего профессионального долга был готов без колебаний поставить на кон собственную жизнь, Юри пристально посмотрела на Уэхару, а затем, шумно и тяжело выдохнув скопившийся в легких воздух, выдавила из себя:

— Я поняла... Раз уж карты легли именно так, у меня нет выбора. Я еду с вами.

Однако, услышав этот сбивчивый, заметно дрожащий девичий голос, якобы подтверждающий согласие, Цуюки не испытал ни малейшей радости. Напротив, в его душе укоренилось глубокое недоверие к этой попутчице.

Физик прекрасно видел: решение Юри не было плодом её собственного выбора. Девушка просто сломалась под невидимым психологическим давлением внутри их маленькой группы из четырёх человек, проявив классический конформизм. Повернись ситуация иначе — займи Уэхара позицию жесткого отказа от предложения Цуюки, и Юри со стопроцентной вероятностью послушно поддакнула бы старшему товарищу. Её согласие не опиралось на внутренний, непоколебимый стержень или твердые личные убеждения. Это была классическая половинчатая, сиюминутная попытка подстроиться под мнение сильного большинства в комнате, чреватая тем, что при первой же радикальной смене декораций этот человек мгновенно изменит своим принципам.

Профессор прекрасно понимал, что в момент реальной смертельной опасности на передовой Юри может легко запаниковать, превратившись в балласт, который начнет тянуть всю команду на дно. И тем не менее, мысленно повесив на неё ярлык «женщины, на которую ни в коем случае нельзя полагаться в бою», Цуюки внешне вежливо улыбнулся и выразил искреннюю радость по поводу её вступления в отряд. Что же касается сидевшей по правую руку Кэйко, то её физик даже спрашивать не стал — в этом не было ни малейшей нужды, её ответ был заранее написан на её лице.

Убедившись, что костяк из четырёх человек полностью сформирован, Цуюки развернул на столе карту и перешел к оглашению конкретных тактических деталей:

— ...Действуем по следующему протоколу. Завтра рано утром мы первым делом направляемся в пункт проката и арендуем вместительный грузопассажирский фургон. Сюда, в кузов, мы под завязку упаковываем всё необходимое снаряжение: транспортировочные тележки, надувную прорезиненную лодку, мощный навесной электрический лодочный мотор, охотничьи ножи, инструмент, профессиональные водонепроницаемые фонари, баки для образцов, резиновые болотные сапоги, штормовые непромокаемые костюмы, экспедиционную палатку, компактный бензиновый генератор, запас провизии и наши рабочие ноутбуки. Ровно в полдень мы обязаны выдвинуться на передовую — выйти в район сооружений Третьего форта. Там мы оперативно накачиваем лодку воздухом и осуществляем финишный бросок через акваторию к побережью Шестого форта... Нам придётся действовать на пределе скоростных возможностей, непрерывно сканируя горизонт и отслеживая малейшие изменения штормовой погоды, которая может ухудшиться в любую секунду...

План операции до последнего слова впитался в сознание присутствующих. В комнате воцарилась тяжёлая, звенящая тишина, которую спустя минуту нарушил негромкий, задумчивый голос Уэхары:

— Значит, всё-таки Шестой форт... Знаете, если оглянуться назад и попытаться связать воедино всё, через что нам пришлось пройти за эти дни... Мне начинает казаться, будто за всей этой историей стоит какая-то высшая, мистическая воля.

Услышав это замечание, Цуюки невольно вздрогнул, и по его телу пробежала короткая судорога. Уэхара попал в самую точку — сам профессор все эти часы испытывал абсолютно аналогичное чувство.

Да, разработанная доцентом Ямадзаки строгая теория о том, что гемолитический стрептококк Тосихиро и Юкари заразил кусты, выделил стрептолизин-О и тем самым заставил хлоропласты ягод регрессировать обратно в летучую форму бактерий, выглядела безупречно с точки зрения академической логики. Но даже в этой идеальной цепочке уравнений физик кожей чувствовал фатальную нехватку какого-то фундаментального, решающего фактора.

Точно так же дела обстоят и с классической загадкой происхождения жизни на нашей планете около четырёх миллиардов лет назад. Современная наука любит утверждать, будто в первобытных океанах молодой Земли в одну секунду удачно сконцентрировались все базовые кирпичики будущего ДНК — аминокислоты, азотистые основания, метан и прочая органика, а мощные грозовые разряды и тепло глубоководных термальных источников обеспечили эту смесь энергией. Но ложь заключается в том, что из одного лишь наличия этих компонентов жизнь никогда не зародится. Сколько ни перемешивай в пробирке этот суп, хаотичный набор молекул так и останется мёртвым хламом. Даже при безупречной логике и наличии идеальных внешних условий для финального синергетического скачка — системе позарез требуется последний, внешний импульс. Тот самый решающий толчок, который современная позитивистская наука просто не в состоянии расшифровать и списывает на проявление высшего мистического начала.

— Уэхара-сан, раскройте детали. Что конкретно вы вкладываете в это понятие «мистики»? — спросил Цуюки, чье профессиональное любопытство исследователя мгновенно проснулось после этих слов.

Журналист лишь горько, натянуто усмехнулся и покачал головой:

— Ну куда мне... Цуюки-сан, вы же у нас дипломированный учёный, сухарь от мира физики. Если я сейчас начну вываливать вам свои безумные теории, вы просто поднимете меня на смех.

— Бросьте, какие уж тут шутки, — серьёзно оборвал его профессор. — На меня самого академическое сообщество уже давным-давно намертво нацепило позорное клеймо безумца и псевдоучёного. Так что выкладывайте, мне действительно важно понять вашу логику.

— Когда я собирал материалы для своей книги о массовой гибели общины «Общины поющих трав», я досконально изучил всю подноготную этого культа. И знаете, к какому выводу я пришел? Чем глубже я пытался нащупать их исторические корни, тем дальше меня отбрасывало назад во времени, уводя на века в прошлое. Идеологическая база этой секты не была придумана их лидером на пустом месте. Их догмы один в один копировали постулаты классических христианских ересей... Если говорить точнее, они напрямую наследовали традиции средневекового ордена катаров. При этом сами истоки этого дуалистического учения уходят ещё дальше — к древнеперсидскому зороастризму, зародившемуся более трёх тысяч лет назад. Именно от этой точки, как от трамплина, еретическая мысль веками двигалась сквозь эпохи, дробясь на ветви: через манихейство, гностические секты, балканских богомилов и лионских вальденсов, пока наконец не выкристаллизовалась в мощное движение катаров, буквально захлестнувшее средневековую Францию.

Средневековый орден катаров проповедовал абсолютную духовную чистоту, целомудрие, вегетарианство и осознанную, священную нищету. Но была у них ещё одна уникальная черта — катары наделили колоссальными, беспрецедентными религиозными правами женщин. Внутри этих смешанных общин существовал особый институт так называемых "совершенных женщин-монахинь", которые обладали высшим духовным авторитетом: они лечили прихожан, на профессиональном уровне владели искусством контрацепции и прерывания беременности, а также проводили тайные сакральные ритуалы по спасению человеческих душ. Но их главным, коронным навыком была ботаника. Эти женщины были гениальными селекционерами своего времени: они умели скрещивать виды, выводить новые сорта лекарственных трав и филигранно экстрагировать из них как чудодейственные противоядия, так и страшные, неопределимые яды. И в итоге именно это запредельное для той эпохи мастерство работы с флорой сыграло с ними злую шутку, накликав беду. Обыватели и католическая церковь смертельно испугались их тайных знаний. Женщин объявили приспешницами дьявола, подвергли изуверским пыткам и начали массово отправлять на костры. Это был пролог того самого безумия, которое вошло в учебники истории под именем Охоты на ведьм, огненным смерчем пронесшейся по средневековой Европе.

— Ведьма.

Неожиданное появление этого термина застало физика врасплох, поскольку он по-прежнему отказывался понимать, каким образом средневековые костры связаны с их текущей пандемией.

— Цуюки-сан, вы ведь совсем недавно лично, лицом к лицу общались с Юкари Накадзавой, верно? — прищурился Уэхара. — Скажите, неужели её внешность не показалась вам... как бы это точнее выразиться... избыточно европейской? Вы не почувствовали в её чертах лица тот самый характерный западный вид?

— Если вдуматься... То вы абсолютно правы, — медленно произнёс физик, силясь восстановить в памяти образ женщины.

Действительно, Накадзава обладала удивительно чёткими, правильными и глубокими «заграничными» пропорциями лица, а её волосы отливали естественной природной рыжиной. Она без малейшего труда сошла бы за чистокровную европейку или, как минимум, за дитя смешанного брака во втором поколении.

— Так вот, когда в ходе расследования мне в руки случайно попали архивные фотографии молодой Юкари, в моей голове мгновенно, словно по щелчку, возник четкий, архетипичный образ средневековой ведьмы, — веско произнёс журналист.

— То есть вы на полном серьезе пытаетесь утверждать, будто Юкари Накадзава — настоящая ведьма? — нахмурился Цуюки.

— Ну нет, формулировка «ведьма» в двадцать первом веке звучит слишком вульгарно и ненаучно, — покачал голова Уэхара. — Давайте переведем это на язык генетики. Она — прямой кровный потомок и биологический наследник тех самых катарских монахинь-ботаников, сквозь века пронесший в своей ДНК уникальный код интуитивного понимания растительного мира... Подумайте сами: во время их затворничества на Шестом форте именно Юкари проводила все полевые работы: она лично прививала черенки, соединяла стебли, обрывала листья и находилась в непрерывном, глубоком тактильном контакте с грунтом. Она часами баюкала эти красные ягоды в своих ладонях, согревая их теплом собственного тела. Тосихиро Асо был лишь теоретиком с блокнотом, реальным творцом и сердцем всей этой селекции была именно она. Её тело скрывало в себе ту самую первобытную, мистическую силу, которая и позволила им вывести абсолютно невиданные, невозможные для современной биологии гибриды...

— Хорошо, пускай так, — согласился физик. — Но каков в таком случае главный поведенческий кодекс ведьмы? Ради чего эта сила совершает свои поступки? На чьей они стороне — добра или зла?

— В том-то и фокус, что у ведьмы по определению отсутствует внутреннее человеческое понимание морали, — отрезал Уэхара. — В их сознании просто нет деления на «плохое» и «хорошее». Они совершают определенные действия, ведомые исключительно интуитивными импульсами, а уже окружающий социум впоследствии лепит на эти поступки свои ярлыки, объявляя их то абсолютным благом, то чудовищным преступлением. Сами эти женщины действуют абсолютно неосознанно. Они не являются авторами своей воли — они лишь покорные медиумы, слепые исполнители, которыми посредством генетических триггеров дирижирует сама природа. Это чистый пассивный инструмент. Пожалуй, термин «безгрешный маленький демон» подошёл бы ей куда точнее...

Используя эту метафору демона, Уэхара, безусловно, имел в виду исключительно Юкари Накадзаву. Однако в сознании Цуюки в ту же секунду возник совсем другой образ, и перед его мысленным взором предстало лицо вовсе не сорокалетней целительницы.

Если Накадзава действительно являлась носителем этого векового ведьминского генетического кода, то её родная биологическая дочь — Ран — унаследовала эту кровь в полном объеме...

И ровно в тот момент, когда эта страшная мысль оформилась в его голове, в квартире произошло событие, которого никто не мог предвидеть.

Словно подгадав идеальную секунду, когда мужчины за столом заговорили о наследственности ведьм, двери гостиной с грохотом распахнулись, и в комнату вихрем ворвалась сама Ран.

Девочка замерла прямо посреди помещения, приняв грозную, воинственную позу — широко расставив ноги и уперев руки в боки, словно каменное изваяние стража Нио(1) у храмовых ворот. Она обвела присутствующих ледяным взглядом и в один голос, вместо приветствия, властно выкрикнула:

— И что вы собираетесь со мной делать?!

Как выяснилось, всё это время Ран тихо стояла за дверью в темном коридоре, затаив дыхание и внимательно прислушиваясь к каждому слову взрослых. Она полностью, до единого тезиса, переварила и поняла масштаб нависшей над миром катастрофы.

Глупо и неосмотрительно со стороны Цуюки было так подставиться. Разрабатывая до мельчайших деталей план их экстремального десантирования на Шестой форт, он совершенно упустил из виду один простой бытовой вопрос: с кем, чёрт возьми, останется шестнадцатилетняя девочка в пустом Токио, и кто будет обеспечивать её безопасность, пока они рискуют своими жизнями в заливе? Но если взглянуть на вещи шире, то в условиях, когда весь столичный регион вот-вот накроет волна смертоносного бактериального паводка, бросить ребёнка одного в пустой квартире означало бы для него расписаться в собственной родительской халатности и навсегда навлечь на себя позорное клеймо безответственного отца. Это был тупик.

— Ран... А ты чего хочешь сама? — прямо спросил Цуюки, решив для начала выслушать её собственное мнение.

— Я иду с вами. И даже не думайте оставлять меня здесь, — отрезала девочка.

В её звонком голосе странным, противоестественным образом переплелись две абсолютно полярные интонации: с одной стороны, в нём звенела железобетонная, непреклонная решимость исполнить некий высший долг, а с другой — её взгляд казался абсолютно отрешённым, словно она витала где-то в облаках. Было жутко видеть, как при явных признаках того, что её сознание прямо сейчас подминает под себя какая-то посторонняя сущность, превращая девушку в пустую оболочку, её глаза лучились бешеной, запредельной силой, способной безошибочно читать линии далекого будущего.

Ран замерла, уставившись профессору прямо в зрачки, и её взгляд был настолько тяжёлым и гипнотическим, что физик не смог заставить себя отвернуться.

Смотря на это юное, но в то же время пугающе величественное, божественное лицо, Цуюки внезапно вспомнил, как Юкари в своих тетрадях постоянно использовала пафосный оборот «Посланница Бога». По его спине пробежала ледяная судорога трепета. До него наконец-то дошел истинный, зловещий замысел провидения: Накадзава произвела на свет не просто ребёнка... Она родила истинную Медиума-Жрицу (Мико(2)), чье предназначение — озвучивать человечеству волю высшего растительного разума.

У Цуюки больше не оставалось выбора. Сама мысль о том, брать Ран на Шестой форт или отказать ей, потеряла всякий смысл. Та самая таинственная, запредельная сила хаоса прямо сейчас недвусмысленно диктовала ему свой абсолютный приказ: «Она должна быть там. Доставьте её на остров».

Ран была официально включена в состав штурмовой группы в качестве пятого участника экспедиции на Шестой форт.

(1) Стражи Нио — это могучие божества-хранители в буддийской традиции, чьи яростные статуи традиционно охраняют вход в храмовые комплексы (через ворота Нёдмон). Они защищают священное пространство от злых духов, грабителей и негативных мыслей.

Обычно у ворот стоят два стража, которые представляют собой проявление бодхисаттвы Ваджрапани. Они символизируют альфу и омегу, начало и конец, жизнь и смерть.

Агё: Страж с открытым ртом. Он произносит звук «А», который является первой буквой санскритского алфавита. Символизирует рождение, явную силу и начало всех вещей.

Угё: Страж с закрытым ртом. Он произносит звук «Ун» (или «Хум»), последнюю букву алфавита. Символизирует смерть, скрытую силу и завершение.

(2) Мико — служительницы синтоистских храмов в Японии. В современном синтоизме мико помогают в проведении храмовых обрядов и осуществлении брачных церемоний, исполняют ритуальные танцы, занимаются гаданиями-омикудзи и просто поддерживают чистоту и порядок в храмах. Только незамужние девушки могут служить в качестве мико. Иногда в качестве мико подрабатывают студентки, особенно во время мацури (храмовых праздников-фестивалей), которые порой растягиваются на несколько недель.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 1.

Над заливом ещё синели редкие полосы чистого неба, однако по самому характеру наплывающих грозовых туч было очевидно: эти последние, жалкие просветы могут окончательно захлопнуться в любую минуту.

В яростные порывы юго-западного ветра, завывающего и с грохотом проносящегося над берегом, уже начали подмешиваться первые тяжёлые дождевые капли. Становилось понятно, что ближе к полудню шторм разыграется в полную силу, а стена воды станет практически непроницаемой.

В это же самое время с высоты Радужного моста, который в густеющих сумерках казался гигантской, перекинутой через серое небо радугой, доносился сплошной, оглушительный гул автомобильных клаксонов, обрушивающийся на землю подобно непрерывному граду.

После того как официальные сводки метеорологов подтвердили, что аномальный тайфун № 4 взял курс на северо-восток вдоль побережья Японского моря и неминуемо обрушит на горные хребты Титибу невиданные в истории человечества штормовые ливни, паника достигла апогея. Подстёгиваемые и напуганные агрессивными репортажами в средствах массовой информации, люди бросились спасать свои жизни, устремившись вон из Токио в отчаянной попытке успеть эвакуироваться.

Особенно остро на угрозу отреагировали обитатели прибрежных кварталов, со всех сторон зажатых океаном и находящихся в зоне прямого паводкового удара Сумиды — жители районов Цукисима, Харуми, Тоёсу, Ариаке и Дайба. Они первыми сорвались с мест, начав массовый исход из зоны Токийского залива. Их паническое бегство, точно по принципу домино, срезонировало с действиями обитателей других муниципальных округов, породив колоссальную, неостановимую волну. Этот живой вал привел в движение весь многомиллионный мегаполис, превратив ситуацию в столичном регионе в классическую картину великого переселения народов.

Даже отсюда, со стоянки Третьего форта, можно было отчётливо разглядеть бесконечную, намертво застывшую вереницу автомобилей, которая гроздьями облепила Радужный мост.

Эта многокилометровая железная змея стояла намертво — за все последние полчаса ни одна машина не сдвинулась с места ни на сантиметр. До закладывающего уши штормового свиста издалека долетел протяжный вой сирены скорой помощи, к которому чуть позже, с небольшим опозданием, примешался резкий, надрывный визг патрульного автомобиля. Похоже, на перегруженном мосту образовался затор из-за крупной аварии, вызванной всеобщей спешкой. Липкий, парализующий страх, сковавший эту огромную толпу, многократно усиливался в замкнутом пространстве, запуская цепную реакцию — ситуация стремительно катилась по самому худшему, катастрофическому сценарию.

Люди, запертые в своих автомобилях, внутри этой гигантской ловушки, отчаянно и яростно матерились, проклиная судьбу. Их глухой, многоголосый утробный ропот сливался в единую, зловещую вибрацию, которая, казалось, физически заставляла дрожать тяжёлые несущие балки моста.

Синья Цуюки, который ещё на рассвете взял в аренду вместительный грузопассажирский фургон, заглушил двигатель, вышел из кабины и обошел машину сзади. Распахнув вверх тяжёлую заднюю дверь багажного отделения, он на мгновение замер, полностью завороженный тем жутким зрелищем, что разворачивалось на высоте птичьего полета прямо над его головой.

Отсюда, снизу, из-за угла наклона были видны лишь плоские крыши застрявших на эстакаде автобусов и внедорожников, однако физику не составляло никакого труда в деталях вообразить, какой именно ад творится сейчас на мосту.

Вслед за ним из салона выбрались остальные. Кэйко, соскочившая с пассажирского сиденья, а также сидевшие сзади Уэхара и Юри встали с ним в один ряд. Все четверо, выстроившись плечом к плечу у распахнутого багажника, молча задрали головы, вглядываясь в серые конструкции Радужного моста.

— Подумать только... Все эти миллионы людей в панике бегут из города, спасая свои шкуры. А мы... мы добровольно направляемся в самый эпицентр этой биологической чумы, — Кэйко повернулась к профессору, и в её глазах промелькнула тень смертельной усталости. — Мы ведь всё делаем правильно, Синья? Скажи мне, мы ведь не совершаем сейчас роковую ошибку?

Женщина отчаянно нуждалась в твердых, уверенных словах поддержки, однако Цуюки при всем желании не мог дать ей этой гарантии.

— Кэйко, это может прозвучать как проявление высшей безответственности с моей стороны, но я скажу прямо: я просто не знаю. У меня нет ответа, — честно признался физик.

— Но неужели... тебе самому ни капли не страшно?

— Я много лет профессионально приучал свой разум отсекать эмоции и полностью блокировать чувство страха.

— Наверное, это правильно... Но я так не умею. Моя психика устроена иначе.

— Пойми, человечество физически не способно со стопроцентной точностью просчитать будущее. Единственное, что мы обязаны делать в такие минуты — это хладнокровно отделять реальную, осязаемую опасность от мнимых, иррациональных угроз, которые раздувает в нашем сознании испуганное воображение. Когда люди начинают паниковать и слепо бежать от призраков, созданных их собственным умом, они совершают импульсивные, глупые ошибки и несут куда более страшные потери. Прямо сейчас наше единственное оружие — это чистая, холодная логика.

— Знаешь... Я ещё там, в ресторане, твёрдо решила для себя, что буду безоговорочно верить каждому твоему слову, — Кэйко слабо улыбнулась и уверенно посмотрела на него. — Это мой осознанный выбор. И каков бы ни был финал этой поездки, я приму его и не скажу тебе ни одного слова упрёка.

— Спасибо. Твои слова действительно придают мне сил, — Цуюки мягко кивнул ей. — Впрочем, я и не сомневался, что в ключевой момент ты проявишь свой характер.

Решив прекратить эти пустые разговоры, профессор первым решительно запрыгнул внутрь грузового отсека фургона и принялся аккуратно переставлять тяжёлые ящики и тюки со снаряжением на транспортировочные тележки.

Кэйко тем временем заглянула через стекло вглубь пассажирского салона.

— Слушай, Синья, уже полдень. Пожалуй, самое время будить нашу спящую красавицу, — напомнила она.

Повинуясь её совету, Цуюки спрыгнул на землю, подошёл к боковой панели фургона и с глухим стуком сдвинул массивную пассажирскую дверь в сторону.

Ран, которая до этого момента сидела, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, потеряла опору в виде сидевших по бокам людей и плавно завалилась на бок, растянувшись на мягком сиденье в состоянии глубокого, беспробудного сна. Она спала так крепко, словно вокруг не было никакого шторма.

Профессор осторожно взял девочку за плечо и принялся легонько трясти, одновременно наклонившись к её лицу.

— Ран, просыпайся. Давай, подъем, нам пора выдвигаться.

Девочка едва заметно приоткрыла веки. С её губ сорвался короткий, сонный и недовольный вздох: «У-у-у...», после чего она хриплым голосом спросила:

— Который час?..

— Почти двенадцать дня. Сейчас мы быстро перекусим, а сразу после обеда осуществим высадку на Шестой форт.

Ран, словно маленькая кошка, сладко потянулась всем телом, прогоняя остатки сна, и её первая фраза прозвучала на удивление обыденно:

— Ну и ладно... Я так проголодалась, ужас.

Цуюки аккуратно просунул руки ей под спину, бережно приподнял тело своей драгоценной Медиумом-Жрицы и аккуратно вытащил её из салона фургона на свежий воздух.

Стоит отметить, что Третий форт, возведенный в середине XIX века по приказу военного правительства Сёгуната Токугава для защиты столицы от пушечного огня иностранных военных кораблей, изначально представлял собой точно такой же изолированный искусственный остров-батарею, как и Шестой форт. Однако в ходе последующей масштабной реконструкции залива его полностью соединили с материковой сушей капитальной насыпью, открыли для свободного посещения и превратили в живописный общественный парк, получивший название «Одайба Коэн».

Сегодня на этой территории удивительным образом переплелись дыхание ушедших эпох и хай-тек современности: полуразрушенные каменные брустверы(1), старинные орудийные дворики и законсервированные пороховые погреба здесь соседствуют с потрясающим панорамным видом на токийские небоскребы и Радужный мост, что сделало парк излюбленным местом для неторопливых прибрежных прогулок.

В обычные дни здесь всегда, пусть и не было толкучки, можно было встретить прогуливающихся по песчаному пляжу людей или тех, кто читал книги на скамейках, но теперь, перед лицом неминуемого удара разрушительного урагана и угрозы мгновенного заражения смертоносным штаммом, парк вымер. На всей огромной территории «Одайба Коэн» не осталось абсолютно никого — вокруг не было ни единой живой души.

Пятеро участников экспедиции, катя перед собой тяжело нагруженные тележки со снаряжением, аккуратно миновали бетонные заграждения и цепи парковки. Они быстрым шагом пересекли зловеще притихшую, словно вымершую парковую зону, двигаясь в юго-западном направлении, и остановились у самой кромки воды — на полуразрушенном каменном причале, который когда-то, в эпоху Самураев, обозначал самую северную оконечность острова.

Цуюки поднялся на старинную каменную кладку бруствера и повернулся лицом на запад. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, из серых волн океана вздымался монолитный силуэт Шестого форта. До его восточной оконечности по прямой было от силы метров триста, а до западного пирса, где они планировали осуществить высадку, расстояние составляло максимум полкилометра. Пространство между островами просматривалось идеально.

Профессор сместился к самому краю мыса и внимательно посмотрел вниз, на буруны Токийского залива, мысленно прокладывая идеальную траекторию для их водного перехода. По своей внутренней архитектуре и конфигурации Шестой форт был абсолютной копией Третьего, а это означало, что единственный пригодный для безопасного швартования старинный каменный пирс располагался точно так же на северной стороне острова. Никаких других точек для высадки этот клочок суши не имел.

Пятёрка исследователей оперативно спустилась по каменным ступеням к самой воде. Развязав крепежные канаты на тележках, они аккуратно сбросили на бетон две надувные прорезиненные лодки, быстро накачали их воздухом с помощью компрессора и надежно зафиксировали на транцах легкие электрические подвесные моторы.

Как раз в тот момент, когда все технические приготовления были полностью завершены, из глубокой тени массивного каменного основания причала отчётливо донеслись чьи-то тяжёлые, мерные шаги. Эти шаги раздавались со стороны густых зарослей. Звук человеческих ног, уверенно сминающих ковер из прелой листвы и мелких веток, из-за высокой штормовой влажности и накрапывающего дождя казался глухим и влажным. Сама мысль о том, что на территории полностью эвакуированного, вымершего Третьего форта прямо сейчас может находиться посторонний человек, казалась полнейшим абсурдом. Цуюки инстинктивно замер и весь превратился в слух, отчаянно пытаясь определить источник звука. Судя по ритму и весу, это точно животное — шаги были абсолютно человеческими.

Спустя секунду из-за густых прибрежных валунов показался силуэт.

К изумлению присутствующих, на бетонную площадку пирса спокойно вышла Юкари Накадзава. На ней был надет простой спортивный костюм, а за плечами висел небольшой походный рюкзак.

Стоило Ран увидеть эту женщину, как в её организме словно сработал древний первобытный инстинкт: её глаза мгновенно округлились, а тело напряглось.

Юкари, не удостоив остальных четверых даже мимолетным взглядом, сфокусировала все своё внимание исключительно на девочке. Её лицо исказилось от подступающих слез, и она безмолвно, с выражением бесконечной материнской нежности протянула к ней свои раскрытые ладони. Один этот любящий, наполненный глубоким смыслом взгляд выдавал их скрытую кровную связь со стопроцентной очевидностью. Ран кожей почувствовала эту запредельную, идущую из самого подсознания энергетику и окончательно убедилась, что перед ней стоит женщина, с которой её связывает некая страшная кармическая тайна.

— Накадзава-сан?! Боже мой, но как... как вы здесь оказались?! — испуганно выдохнула Кэйко.

Услышав это имя, Уэхара и Юри пораженно переглянулись — они наконец поняли, что женщина, внезапно соткавшаяся из тумана заброшенного парка, и есть та самая легендарная единственная выжившая в культе.

И только Ран, переводя испуганный, ищущий защиты взгляд с Цуюки на Кэйко, безмолвно умоляла их: «Пожалуйста, заклинаю вас, скажите мне, кто эта женщина на самом деле?»

Внезапное появление Юкари Накадзавы полностью смешало Цуюки все карты и привело его мысли в абсолютный хаос. Профессор планировал как можно дольше, до последнего удерживать в тайне тот шокирующий факт, что эта женщина является биологической матерью девочки. Слишком ранняя правда прямо сейчас, на пороге смертельно опасной операции, могла спровоцировать ментальный взрыв и разрушить всё. Ведь Ран свято верила, что её настоящей матерью была покойная Юко Цуюки, после смерти которой её воспитывали дедушка с бабушкой — супруги Яманака. Физик готов был лечь костьми, лишь бы не допустить, чтобы эта хрупкая внутренняя вера ребёнка была грубо растоптана внешним вмешательством.

Действуя на автомате, Цуюки сделал широкий шаг вперед, физически отрезая Ран от гостьи, вплотную приблизился к Юкари и хриплым, сорвавшимся на шёпот голосом умоляюще произнёс:

— Я заклинаю тебя, Юкари... Ни слова больше. Не смей говорить ей лишнего.

— Брось, Синья, — горько усмехнулась женщина, даже не подумав отойти. — Ты ведь сам прекрасно видишь, что скрывать это дальше не имеет смысла. У девочки потрясающая интуиция, она уже всё поняла.

— Зачем ты приехала сюда? Ответь мне, какова твоя реальная цель?

— Потому что прямо сейчас наступил тот самый час, когда вам позарез нужна моя сила. Я больше никогда в жизни не допущу повторения той страшной трагедии, что случилась пятнадцать лет назад.

— О чем ты говоришь?.. Я не понимаю...

— Просто доверься мне, Синья. Сейчас не время для споров.

От всей фигуры Юкари исходила такая волна непреклонной, монолитной решимости, что спорить с ней было бесполезно.

— Но как мы можем верить тебе после всего...

— Вы всё поймете, как только ступите на землю Шестого форта, — отрезала она. — Я знаю этот остров как свои пять пальцев. Пятнадцать лет назад мы с Тосихиро проводили там дни и ночи, этот кусок суши стал для меня вторым домом, моей истинной родиной. Никто в этом мире не знает флору форта лучше меня. Я буду вашим лоцманом. А теперь прекратите тратить драгоценные минуты. Живее, мы должны переправиться через этот залив!

Цуюки понимал, что в их положении они просто не имеют права отвергнуть Юкари, которая сама так рьяно вызвалась быть их проводником. Её уникальные знания о структуре острова могли стать решающим фактором выживания.

Окончательно включив Накадзаву в качестве шестого участника экспедиции, отряд оперативно разделился: распределившись ровно по три человека на каждую из двух надувных лодок, они запустили электромоторы и взяли курс на выгнутый дугой силуэт Шестого форта, вздымающийся посреди свинцовых волн.

(1) Бруствер — насыпь в фортификационном сооружении, предназначенная для удобной стрельбы, защиты от пуль и снарядов, а также для укрытия от наблюдения противника; вместе с тем бруствер служит для образования боевой позиции, а в укреплениях представляет и дополнительную преграду на случай штурма.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 2.

На самом деле им потребовалось преодолеть совсем ничтожное расстояние — водный коридор между островами составлял всего несколько сотен метров.

Спустя считаные минуты старинный каменный пирс, расположенный на северной оконечности Шестого форта, вырос прямо перед ними. Как только надувной борт первой лодки по инерции мягко ткнулся в гранитную кладку, Цуюки, мгновенно сориентировавшись, перемахнул через планширь на скользкие прибрежные валуны, держа в руках швартовный канат, и быстрыми, отточенными движениями намертво зафиксировал трос на каменном выступе. Сразу после этого он резко развернулся назад, поймал брошенный ему чалок со второй, подплывающей лодки и по точно такой же схеме обмотал его вокруг массивного гранитного валуна.

Как только все участники десанта успешно сошли на берег, а тяжёлые ящики со снаряжением были полностью извлечены из кокпитов, Цуюки лично оттащил полегчавшие плавсредства повыше на пологий склон пирса. Чтобы лодки не унесло в открытый океан яростными порывами штормового ветра, он аккуратно демонтировал электромоторы, убрал весла и несколько раз намертво обвязал корпуса страховочными канатами, закрепив их на берегу.

Слаженно и без лишней суеты выполнив этот базовый протокол высадки, шестеро исследователей замерли на площадке, внимательно осматривая экипировку друг друга. Все, за исключением Юкари, были облачены в плотные неопреновые гидрокостюмы с высокой положительной плавучестью, а на ногах у них были надеты тяжёлые резиновые сапоги до колен. Этот барьер был жизненно необходим: чтобы минимизировать риск заражения летучими или контактными микроорганизмами, которые могли гнездиться в почве острова, они обязаны были свести площадь открытых участков кожи к абсолютному минимуму.

Прямо за основанием причала старинная каменная кладка бруствера резко расступалась, образуя узкий проход. Этот проем казался таинственными, зловещими воротами, ведущими прямиком в какой-то потусторонний мир. От него в глубь острова, растворяясь в плотной вековой тени, уходила едва заметная звериная тропа.

Отряд из шести человек, подхватив тележки с вещами, медленно двинулся по этой тропинке в самое сердце заброшенной территории.

Когда они ещё стояли посреди Третьего форта и поднимали глаза к небу, над ними расстилался пускай и серый, но открытый горизонт. Однако здесь, на Шестом форте, всё было иначе. Чем дальше они продвигались в глубь зарослей, тем плотнее смыкался над ними древесный полог, полностью стирая очертания неба и погружая остров в густые, чёрные сумерки.

Плотность этого искусственно высаженного первобытного леса оказалась настолько колоссальной, что переплетенные ветви и тяжёлые листья практически не оставляли шанса солнечному свету. Вокруг воцарился жуткий полумрак, какой обычно бывает глубоким вечером, хотя часы едва перешагнули полдень.

Откуда-то из этой кромешной глуши внезапно начали вылетать испуганные морские птицы, которых на обитаемом Третьем форте не было видно вовсе. Птицы с истошным криком кружили в узких просветах между кронами, повсюду оставляя следы своего помета, из-за чего воздух вокруг мгновенно наполнился резким, удушливым гнилостным запахом. Стоило очередной пернатой твари с шумом сорваться с ветки прямо над их головами, заставив листву бешено заходить ходуном, как Юри Хадзуки вскрикивала от ужаса и инстинктивно закрывала голову руками, а напуганная Ран испуганно приседала на корточки прямо в грязь.

Пока они форсировали пролив на лодках, им приходилось буквально продираться сквозь яростные порывы ветра и летящие в лицо соленые брызги. Но стоило отряду углубиться в лесную чащу, как штормовой свист начал стремительно затихать, уступая место другому звуку. Остров со всех сторон окутал тяжёлый, низкий, утробный гул, шедший откуда-то из-под земли, и заставлявший вибрировать каждую клетку тела. Смешанные широколиственные заросли образовали над их головами гигантский, монолитный купол, намертво изолировав этот чужеродный мир от остальной вселенной.

Вдруг в небе на секунду образовался короткий разрыв в тучах, и на землю сквозь прорехи в кронах упали бледные солнечные лучи, расцветив почву пёстрыми, хаотичными бликами. Не успели эти солнечные пятна расчертить гнилую землю, как из туч с глухим, тяжёлым стуком обрушились крупные, редкие капли дождя.

Почва под ногами мгновенно превратилась в липкое, хлюпающее месиво. С каждым новым шагом резиновые сапоги исследователей всё глубже погружались в толстый слой влажного перегноя, и этот тактильный контакт отзывался в теле волной подсознательного отвращения. Стоило ноге наступить на упругую, податливую кочку, как земля под весом человека внезапно с влажным хрустом проваливалась вниз. В эти секунды разум невольно рисовал гнусные картины копошащихся под слоем гнили чужеродных живых тварей, и по спинам людей пробегал ледяной мороз.

И лишь Юкари Накадзава двигалась вперед с абсолютной, непоколебимой уверенностью. Остальные члены группы упрямо продвигались сквозь этот ад исключительно потому, что перед их глазами маячила её прямая, исполненная спокойствия спина. Внутренний настрой лидера, идущего во главе колонны, всегда мгновенно передается всей команде, предопределяя успех или крах всей операции.

Накадзава была единственной, кто кристально точно ориентировался в этом лабиринте.

— Для начала нам необходимо закрепиться на местности и организовать надежный опорный пункт, — веско произнесла она.

Её совет был абсолютно логичным. Пятнадцать лет назад, когда они с Тосихиро только высадились здесь, они первым делом обустроили безопасный лагерь. К счастью, на Шестом форте для этих целей сохранилось идеальное историческое укрытие. Это были старинные подземные пороховые погреба, в которых военные Сёгуната когда-то хранили пушечные ядра и заряды для отражения атак иностранных эскадр.

Не успели они пройти и сотни метров, забирая чуть левее по тропе, как в основании восточного каменного бруствера показался тёмный зев рукотворного грота. Беглый визуальный осмотр показал, что это была капитальная каменная пещера высотой около двух метров, шириной четыре и глубиной чуть более четырёх метров.

Стены этого бункера, за исключением самого прямоугольного входа, были намертво укреплены массивными, идеально тесаными каменными блоками, из-за чего вся конструкция со стороны выглядела как классический военный дот.

Цуюки и Уэхара не стали терять ни секунды и сразу перешли к делу. Извлекая из походных рюкзаков складные армейские лопаты, они споро очистили каменный пол пещеры от нанесенного ветром слоя сухой земли и веток, тщательно выровняли площадку и застелили её плотным влагонепроницаемым брезентом, оборудовав пригодную для отдыха стоянку.

Пока мужчины занимались обустройством лагеря, Кэйко и Юри Хадзуки распаковали портативную керосиновую горелку, быстро вскипятили воду и приготовили крепкий горячий кофе, разлив его по бумажным стаканчикам.

Эта мрачная пещера давала надёжную защиту от яростных порывов ветра и штормового ливня, хотя Цуюки понимал: если им придётся застрять здесь на ночь, внутри бункера придётся дополнительно разворачивать штурмовую палатку. Пока же они просто аккуратно составили свои тяжёлые рюкзаки вдоль каменной стены и уселись в кружок прямо на брезент, чтобы дать уставшим телам короткую передышку.

Оказавшись в замкнутом пространстве четыре на четыре метра и сделав по несколько глотков обжигающего напитка, люди наконец-то немного пришли в себя и почувствовали себя в относительной безопасности. Уэхара тут же открыл свой рабочий ноутбук и вывел на экран актуальные спутниковые метеокарты текущего циклона.

Каковы бы ни были их дальнейшие шаги на острове, все они теперь напрямую зависели от одной критической цифры — точного времени, когда колоссальный паводковый вал из водохранилища Титибу Сакура-ко достигнет границ Токийского залива. Им требовалось ежеминутно отслеживать динамику штормового фронта.

Профессор сместился в сторону и заглянул через плечо журналиста в светящийся монитор.

Кэйко, Юри и Юкари, поддавшись общему импульсу, тоже придвинулись ближе к экрану. И лишь одна Ран осталась сидеть в стороне с абсолютно безучастным видом, отрешенно глядя сквозь каменный проем на клочок серого неба, едва заметный в просветах между кронами деревьев.

Тайфун № 4, совершив сокрушительную высадку на побережье острова Кюсю, стремительно продвигался в северо-восточном направлении, двигаясь вдоль акватории Японского моря. Этот маневр активизировал застойный метеорологический фронт, растянувшийся над Тихим океаном: колоссальные массы раскаленного, перенасыщенного влагой тропического воздуха устремились прямиком к центру циклона, обрушив на регион Канто-Ко Синьэцу ливни невиданной в истории человечества мощности.

Перемещая курсор по интерактивной карте дождевого радара, Уэхара мог с высокой точностью прогнозировать почасовой объём осадков. Вся горная система Титибу, в которую со всей силы натыкались закручивающиеся с юго-востока ураганные ветры, на экране была сплошняком залита ядовито-пурпурным цветом — маркером экстремального, максимального уровня угрозы. Штормовые облака шли непрерывной стеной, без малейших просветов, не оставляя сомнений в том, что этот ливень побьет все исторические рекорды. Суммарный объём воды за несколько часов обещал вплотную приблизиться к катастрофической отметке в 1000 миллиметров, что автоматически становилось абсолютным максимумом за всё время метеонаблюдений.

Журналист бросил быстрый взгляд на циферблат своих наручных часов, фиксируя время.

Стрелки приближались к трём часам дня.

Ещё несколько часов этого непрерывного небесного водопада, методично избивающего горные склоны вокруг озера Титибу Сакура-ко, и скопившиеся миллиарды тонн воды бесчисленными ревущими потоками хлынут в чашу водохранилища. Уровень озера неминуемо прорежет критическую черту, и вода пойдет через гребень плотины Ураяма. Весь вопрос заключался в конкретной минуте, когда это случится.

С того мгновения, как паводок преодолеет верхние шандоры(1) аварийного водосброса и начнется неконтролируемый перелив, у Токио останется ровно двенадцать часов — именно столько времени потребуется водному тарану, чтобы донести заразу до Токийского залива.

— Главная загвоздка в том, чтобы понять, когда именно сработает этот гидрологический триггер, — глухо произнёс Уэхара.

Зная эту точку отсчета, они смогли бы с точностью до минуты расписать хронометраж своих действий на острове.

— У нас есть возможность выяснить это точное время? — спросил Цуюки.

Журналист ответил без малейших колебаний:

— Да, без проблем. Нам достаточно зайти напрямую на внутренний сетевой сервер администрации гидроузла Ураяма. У них на верхнем ярусе, прямо над шандорами аварийного водосброса, смонтированы защищённые цифровые камеры высокого разрешения, транслирующие картинку в режиме реального времени.

Уэхара быстро вбил в поисковую строку нужный адрес и вывел на монитор закрытый служебный стрим, отображающий текущие параметры заполнения водохранилища, уровень осадков и состояние шлюзов.

Объектив автоматической камеры, закрепленной на крыше информационного павильона музея плотины, был намертво сфокусирован на верхнем зеркале водохранилища и бетонном створе водосбросного лотка. В обычное время эта точка позволяла туристам созерцать величественную панораму сброса лишней воды.

Первые секунды картинка на дисплее казалась абсолютно размытой — изображение полностью тонуло в плотной, белесой пелене тумана. Яростные штормовые порывы ветра разбивали падающие капли дождя в мелкую, дисперсную водяную пыль, превращая воздух в сплошное непроглядное марево.

Ураган бушевал на экране, словно ритмичное, тяжелое дыхание самого дьявола — то взрываясь шквальными ударами, то на мгновение затихая. И в эти короткие секунды затишья, когда туман на экране на миг рассеивался, обнажая панораму гор, Цуюки казалось, что он физически, сквозь километры расстояния, слышит этот страшный, глухой грохот миллионов тяжёлых капель, яростно избивающих обнаженную горную породу.

Трансляция передавала лишь крошечный фрагмент каньона. Однако этого куцего изображения было более чем достаточно, чтобы во всех леденящих душу деталях вообразить масштаб происходящего там кошмара.

Потоки воды с корнем вырывали вековые деревья, ломали ветви и сплошным пенным валом утреннего шторма утюжили землю, уходя глубоко в грунт, чтобы спустя мгновение бешеными, грязными ключами вырваться наружу чуть ниже по склону, превращаясь в сотни ревущих водопадов, срывающихся прямиком в чашу водохранилища...

Падающий с небес ливень и колоссальные объемы воды, ежесекундно прущие в каньон со всех окрестных перевалов, стремительно, на глазах выдавливали уровень озера вверх. Застойная, гнилостно-зелёная гладь покрылась зловещей рябью. Там, в этой тёмной глубине, триллионы и квадриллионы законсервированных клеток антарктического штамма словно замерли в экстазе, безмолвно крича: «Наконец-то! Наш плен окончен! Мы выходим на волю!» — и преисполненные первобытной ярости, ждали секунды своего освобождения.

Цуюки, Кэйко, Уэхара, Юри и Юкари — все пятеро, затаив дыхание, мертвой хваткой вцепились глазами в центр монитора, где отображался лоток аварийного водосброса.

Этот шлюз, остававшийся намертво запечатанным более четверти века с момента ввода плотины в эксплуатацию, вот-вот должен был раскрыться под напором стихии.

Вода прибывала со скоростью экспресса. Верхний слой озера, под завязку заряженный миллиардами бактерий, дополз до критической отметки, перевалил через бетонный порог, и ядовито-зелёная жижа первыми тонкими струями скользнула вниз по монолитному спуску дамбы, напоминающему гигантский трамплин для прыжков на лыжах. Спустя мгновение этот робкий ручеек превратился в колоссальный, неостановимый вал. Не выдержав чудовищного давления скопившейся за его спиной многотонной массы, поток с диким ревом вырвался вперед, совершил гигантский прыжок в воздух и сокрушительным молотом обрушился в водобойный колодец гасителя энергии у самого подножия гидроузла.

То, с какой животной, монолитной яростью эта зараженная масса рванулась из чаши водохранилища, больше всего напоминало резкий, выбивающий легкие удар кулака какого-то титанического доисторического монстра. Когда первый яростный всплеск немного улёгся, а непрерывный излив воды превратился в жуткую норму, Цуюки поймал себя на пугающей мысли: вся фронтальная стена плотины теперь казалась ему гигантским, лишенным эмоций человеческим лицом. Это было уродливое, перевернутое трапециевидное лицо безжизненного бетонного голема.

А бьющий из прямоугольного прорана поток грязной зелёной воды казался огромным, сочащимся слизью языком, который эта тварь издевательски высунула в сторону лежащей внизу долины.

Цуюки, до этого момента хранивший абсолютное, мертвое молчание, медленно перевел взгляд в правый нижний угол монитора и бесстрастным голосом зачитал бегущие цифры серверного таймера:

— Перелив начался. Текущее время — три часа двадцать четыре минуты дня...

Этого отрывка данных им было более чем достаточно, чтобы составить кристально точный математический прогноз.

Гидрологический триггер сработал. У них в запасе оставалось ровно двенадцать часов... Ещё до того, как первые лучи завтрашнего солнца коснутся горизонта, этот чудовищный зелёный поток, несущий в себе триллионы клеток антарктической смерти, ворвется в акваторию Токийского залива и намертво запечатает остров.

У них больше не оставалось ни одной лишней минуты на пустые разговоры. С этой секунды их экспедиция превратилась в жёсткую, бескомпромиссную гонку со временем.

(1) Шандора (или шандор) — это специальный балочный или щитовой затвор, состоящий из балок или плит, которые укладываются друг на друга в пазы для временного перекрытия потока воды в гидротехнических сооружениях.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 3.

Синья Цуюки и его спутники, лихорадочно скрестив лучи своих налобных фонарей, принялись методично прочесывать каждый сантиметр густых прибрежных зарослей, пытаясь выхватить из темноты другие скрытые стебли «Хэви Корна». Увы, чудо не произошло. Каждое новое обнаруженное под слоем бурьяна растение демонстрировало абсолютно идентичную, катастрофическую клиническую картину: усохшие, сморщенные початки и практически полное отсутствие сока внутри стеблей.

Окончательно осознав, что именно означает эта ботаническая картина для судьбы их миссии, Цуюки издал глухой, преисполненный глубокой ментальной боли стон:

— У-у-у...

А Кэйко и Юри Хадзуки, синхронно и тяжело выдохнув воздух, бессильно опустили плечи.

В их планах этот несчастный «Хэви Корн» виделся великим Мессией, абсолютным спасителем, способным без труда отразить удар летучего полярного штамма. Они были уверены, что найдут на Шестом форте мощные, пышущие здоровьем деревья, чьи плоды будут буквально сочиться живительной влагой. Но реальность нанесла им сокрушительный удар. Этот вид не просто не мог никого спасти — он сам сейчас находился в терминальной, присмертной стадии, судорожно цепляясь за жизнь на самом краю могилы.

Юри Хадзуки, не в силах больше выносить эту жестокую, сокрушительную реальность, резко отвернулась и уставилась в темноту. Луч её налобного фонаря выхватил из мрака узкую звериную тропу, уходящую назад, к северному берегу. Там, у старого пирса, покачивались на волнах их надувные лодки. Настоящий Ноев ковчег для их маленького отряда... единственное доступное средство спасения и побега из этого ада.

Цуюки, внимательно наблюдавший за её реакцией, без труда прочитал её мысли. Профессор прекрасно понимал, что творится сейчас на душе у журналистки:

«Она до смерти напугана и хочет только одного — как можно скорее сбежать с этого проклятого острова».

И её логику трудно было винить. Раз уж то единственное биологическое оружие, которое должно было нейтрализовать убийственный антарктический штамм и спасти человеческую кровь от тотального разрушения, само оказалось мертво, оставаться здесь не имело никакого смысла. Нужно было спасать собственные жизни. Не пройдет и десяти часов, как колоссальный грязевой вал из водохранилища Ураяма ворвется в акваторию Токийского залива и намертво запечатает Шестой форт своим изумрудным панцирем. Стоит бактериям оккупировать воду — и они окажутся в смертельной ловушке. Вполне естественно, что в такой ситуации любой разумный человек думал бы об эвакуации.

Юри уже сделала резкое движение всем телом, собираясь броситься назад по тропе, как вдруг Кэйко крепко перехватила её за манжет защитного костюма.

— Посмотри на это, — тихо, но твёрдо скомандовала детектив.

На её голос мгновенно среагировал Цуюки.

Он проследил за направлением взгляда Кэйко и снова низко наклонился к усохшему початку «Хэви Корна». Присмотревшись внимательнее, физик опешил: на одном из зерен, где ещё теплились остатки растительной жизни, скопившаяся смола медленно скользила по кожуре, постепенно раздуваясь в крупную, тяжёлую каплю, готовую сорваться вниз.

Спустя мгновение эта капля наконец сорвалась с кончика побега, с тихим шлепком упав прямо на тёмное зеркало болотной воды. И словно в ответ на этот всплеск, со дна заброшенного водоема лениво поднялся крупный маслянистый пузырь газа. Он с глухим хлопком лопнул на поверхности, и воздух вокруг мгновенно наполнился резким, удушливым сероводородным зловонием.

Этот гибрид действительно находился в терминальном, предсмертном состоянии, однако он ещё не погиб окончательно. Жизнь в нём всё ещё теплилась.

Сквозь сухую кору пожухлых зерен, больше похожих на мертвые струпья, капля за каплей продолжала сочиться свежая, густая смола, и на подходе были уже вторая и третья капли. Цуюки, поддавшись интуитивному порыву, протянул руку, поймал пальцем вязкую каплю антидота и без колебаний отправил её в рот.

Снадобье не имело выраженного запаха. Оказавшись на языке, жидкость отозвалась лёгким, покалывающим онемением, однако профессор не почувствовал в этом ни капли токсической угрозы. Напротив, этот вкус мгновенно пробудил в его памяти воспоминания двадцатилетней давности, когда во время стажировки в американском университете он ради чистого научного любопытства пробовал кокаин. Эффект был удивительно похож: все пять чувств физика мгновенно обострились до предела, сознание очистилось, а по венам разлилась мощная волна первобытной энергии. Сок дерева определённо обладал сильнейшим психостимулирующим действием.

— Пускай сейчас это лишь жалкие крохи, но, если мы соберем сок со всех стеблей, у нас наберётся вполне приличный объём, — Цуюки уверенно повернулся к замершим спутникам.

С этими словами он извлек из походного рюкзака заготовленные пластиковые пробирки, аккуратно зафиксировал их под усыхающими початками и намертво примотал страховочными шнурами к стеблям, соорудив самодельные чаши для сбора смолы.

Писатель Уэхара, Кэйко и даже Юри Хадзуки, последовав его примеру, споро включились в процесс. Они методично обходили кусты, пока все принесенные с собой медицинские контейнеры не были распределены по точкам. Первичный протокол был выполнен.

После этого вся шестёрка исследователей устроилась на брезенте прямо посреди зарослей, установив по центру походный фонарь. Усевшись в плотный круг, они выключили свои налобные фонари, чтобы поберечь аккумуляторы, и замерли в густом полумраке, покорно ожидая, пока из увядающих стеблей выжмется достаточное количество драгоценного сока.

Юри Хадзуки не могла усидеть на месте. Каждые пять минут она нервно вскакивала на ноги, подбегала к ближайшей пробирке и со свистом проверяла уровень скопившейся жидкости, после чего принималась демонстративно и громко топать сапогами по грязи, наглядно выражая своё крайнее нетерпение. Смола выделялась настолько медленно, что это могло довести до белого каления любого. В очередной раз поднявшись с брезента, девушка вплотную подошла к Цуюки и нервным шепотом спросила:

— Цуюки-сан, каков наш дальнейший план? Что мы будем делать, когда пробирки наполнятся?

Её скрытый мотив был очевиден до неприличия. Юри всем своим видом умоляла его озвучить один-единственный сценарий: «Как только мы наберём хоть немного сока, мы немедленно прыгаем в лодки и убираемся к чёрту с этого проклятого острова».

Однако профессор ответил иначе:

— Прямо сейчас нам необходимо радикально перестроить тактику и разделиться на две автономные группы. И у меня есть критически важное задание для вас с Уэхарой. Вы двое забираете первую партию собранной смолы и немедленно доставляете её в лаборатории Института RIKEN к нашему коллеге — доценту Ямадзаки. Я прямо сейчас отправлю ему зашифрованное сообщение и предупрежу о вашем приезде. Его задача — экстренно прогнать сок через хроматографы, расшифровать молекулярную структуру гормонального щита и выдать формулу для массового синтеза вакцины. Это единственный шанс остановить пандемию...

— Постойте... Вы хотите сказать, что мы с Уэхарой-саном должны возвращаться в Токио вдвоем?! — испуганно перебила его Юри, и её голос сорвался на фальцет. — Почему мы не можем эвакуироваться все вместе, одной группой?

Девушка искренне считала, что раз их первоначальная цель по поиску «Хэви Корна» достигнута, оставаться в этой глуши больше нет никакого смысла.

— Потому что то, что эта слизь является стопроцентной панацеей — пока что не более чем моя рабочая гипотеза, — отрезал физик, указав пальцем на сочащуюся каплю. — У нас нет никаких твердых научных гарантий. И в таких условиях бросать объект и уходить всей командой было бы верхом безрассудства. Я обязан остаться здесь, на Шестом форте, и провести серию дополнительных тестов, чтобы получить неопровержимые свидетельства. До паводкового удара у нас в запасе есть ещё около девяти часов. Для кого-то этот отрезок покажется ничтожно малым, кто-то впадет в панику, но для меня этого времени более чем достаточно. Я останусь здесь до самой последней критической минуты и сделаю всё, что должен.

— Синья... Тебя ведь что-то гложет, верно? Ты чувствуешь, что в этой формуле есть какой-то скрытый изъян? — Кэйко пристально посмотрела на него, мгновенно уловив его внутреннее напряжение.

Профессор лишь молча кивнул — детектив оказалась абсолютно права. Да, теоретически сок «Хэви Корна» должен был сработать как идеальный щит, но в молекулярной биологии процессы редко текут по идеальным схемам, и Цуюки подсознательно ждал подвоха.

Уэхара, в отличие от Юри, сохранял абсолютное хладнокровие. Он мгновенно оценил тактическую обстановку и предложил свой вариант логистики:

— Цуюки-сан, ваша логика понятна. Давайте сделаем так: мы с Юри забираем контейнеры, прорываемся на материк и везем образцы в RIKEN, в город Вако префектуры Сайтама. Если на дорогах не будет глухих пробок из-за эвакуации, дорога в оба конца займет у нас от силы часа три-четыре. Даже с учетом времени на передачу материала доценту Ямадзаки, я обещаю, что вернусь сюда, к причалу парка Одайба, ровно к двум часам ночи. И к этому моменту вы все обязаны полностью свернуть лагерь и ждать меня на берегу. Вы должны покинуть форт до того, как начнется паводок. Это мое жёсткое условие.

Журналист прекрасно понимал цену времени. В их распоряжении был всего один грузопассажирский фургон, оставленный на стоянке «Одайба Коэн». Бактериальный таран должен был ударить по акватории залива примерно в половину четвертого утра. Если они доставят образцы в лабораторию и вернутся к двум часам ночи, у них останется солидный временной буфер, чтобы эвакуировать Цуюки, Кэйко, Ран и Юкари Накадзаву. Они успеют усадить всех четверых в салон автомобиля и на максимальной скорости вывезти из зоны поражения прибрежного района Одайбы до того, как Токио накроет волна зараженной воды.

— Ваша поддержка неоценима. Спасибо, Уэхара-сан, я полностью полагаюсь на вас, — Цуюки крепко пожал ему руку. — Но помните: если ситуация на дорогах выйдет из-под контроля и возникнет реальная угроза вашей жизни, бросайте всё и спасайтесь сами. Ваша безопасность в приоритете.

Писателю было искренне приятно, что профессор видит в нём человека, готового пойти на осознанный риск ради спасения других, и он с достоинством кивнул в ответ.

На часах было 19:47 вечера.

Спустя почти четыре часа ожидания в пробирках наконец накопился первый достаточный объём смолы. Цуюки аккуратно перелил жидкость в два чистых пластиковых контейнера — каждый из них оказался заполнен примерно на треть. Для первичного химического анализа в RIKEN этого количества должно было хватить с лихвой. Уэхара и Юри бережно упаковали свои контейнеры в походные рюкзаки, закинули их за спины и быстрым шагом направились по тёмной тропе к северному пирсу, где их ждали надувные лодки.

За румпель первого плавсредства сел сам Цуюки. Лодки были строго трехместными, а это означало, что для финальной эвакуации оставшегося на острове квартета им позарез понадобятся оба борта. План профессора был прост: лично переправить курьеров на материковый причал парка Одайба, зафиксировать их успешный старт на автомобиле, а затем в одиночку, на максимальной скорости вернуться на Шестой форт.

К этому моменту штормовой ливень наконец прекратился, ураганный ветер заметно притих, и волнение в заливе улеглось. Однако небо по-прежнему выглядело зловеще: тяжёлые, многослойные грозовые тучи неслись над головой с бешеной скоростью, и то здесь, то там ночной мрак прорезали беззвучные, призрачные вспышки синеватых зарниц.

Прямо над их головами вздымались гигантские конструкции Радужного моста, но теперь бесконечная, намертво застывшая железная пробка на мосту наконец полностью рассосалась. Эвакуационный поток иссяк, и в бледных вспышках молний было отчётливо видно, как по абсолютно пустым, чистым полосам хайвея, яростно завывая сиренами и разрезая темноту всполохами красных проблесковых маячков, в сторону центра города на бешеной скорости проносятся патрульные автомобили.

Убедившись, что протокол разделения групп выполнен, Уэхара и Юри развернулись и быстрым шагом скрылись в темноте парковой зоны. Профессор молча смотрел им вслед, пока их силуэты, перемахнувшие через ограждение, окончательно не растворились в густой прибрежной растительности, после чего медленно повернулся назад к лодке.

Он наклонился, собираясь развязать швартовый узел на валуне, и в этот момент на сетчатке его глаз совершенно естественно, во всей своей пугающей полноте проявился силуэт Шестого форта, оставшегося позади. Остров чёрным монолитом вздымался посреди свинцовых волн. Из-за невероятной плотности его искусственного первобытного леса издалека казалось, будто на несчастный кусок суши намертво налипло какое-то гигантское, живое чёрное чудовище. Осознание того, что ещё несколько минут назад он сам находился в самом чреве этой уродливой экосистемы, заставило даже его тренированный разум содрогнуться от подсознательного ужаса.

Цуюки инстинктивно опустил голову, пытаясь справиться с нахлынувшим трепетом, и в эту секунду его слуха коснулся странный звук, резко выбивающийся из привычного ритма прибоя. Из глубоких расщелин между прибрежными камнями прямо у его ног донеслось жуткое, утробное бульканье. Из тёмной щели один за другим начали стремительно лопаться крупные маслянистые пузыри, а на морской глади чуть поодаль от берега начали вздыматься невиданные прежде, аномальные встречные волны.

Вся акватория Токийского залива на глазах стремительно меняла свой облик, словно подчиняясь какому-то новому, зловещему природному алгоритму.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 4.

На часах было 16:05 дня.

Четко зафиксировав точный хронометраж бактериального удара, Цуюки и его спутники немедленно свернули промежуточную стоянку. Их следующей, главной целью на острове был заброшенный болотный массив на самой южной оконечности форта — то единственное место на планете, где всё ещё разрастались дикие заросли спасительного «Хэви Корна».

Юкари Накадзава, не говоря ни слова, снова решительно вышла вперед, безоговорочно закрепив за собой статус главного лоцмана их отряда.

Шесть исследователей, выстроившись цепочкой вслед за ней, сделали первый шаг с каменного бруствера и углубились в хлюпающее лесное месиво, начав прорыв сквозь островные сорняки.

До заброшенного болота на южной оконечности острова по прямой оставалось меньше сотни метров, однако с каждым новым шагом раскисшая трясина так глубоко засасывала резиновые сапоги, что продвигаться вперед без посторонней помощи было невероятно тяжело.

На первых порах пейзаж, открывавшийся их глазам, не вызывал какого-то явного ощущения чужеродности. Вековые раскидистые кроны японских багрянников(1) и кусты корейской абелии(2), чьи основания были густо укрыты ковром из дикого дудника(3) и низкорослого бамбука кумаздаса(4), казались совершенно привычными элементами островной флоры. Однако по мере того, как отряд продвигался всё глубже в лесную чащу, липкое чувство присутствия в каком-то чуждом, потустороннем измерении становилось почти осязаемым — структура местной растительности начала стремительно и радикально меняться.

Вскоре за очередным крутым изгибом петляющей звериной тропы их глазам открылись густые, непроницаемые заросли, словно укутанные плотной завесой первобытной тайны.

Перед ними предстало зрелище, которое невозможно было бы встретить ни в одном другом уголке земного шара... В самом углу этого рукотворного куска суши, возведенного человеческими руками более полутора веков назад, покоилось заболоченное озерцо диаметром около десяти метров. Прямо у его кромки, вязко цепляясь корнями за ил, росла безжизненная биомасса совершенно невиданных видов-мутантов. Их изогнутые, бугристые стволы уродливо извивались, ветви переплетались в глухие узлы, а тяжёлые листья с сухим, шуршащим звуком терлись друг о друга, создавая пугающую иллюзию какого-то жуткого коллективного танца на костях.

По правую сторону от болотного зеркала в ряд стояли два дерева, чья анатомия и форма ветвей казались верхом биологического уродства. По своей высоте они едва достигали среднего человеческого роста, а толщина их уродливых стволов составляла от силы сантиметров десять. Судя по невероятно плотной, словно бронированной древесной коре, эти экземпляры относились именно к классу древесных пород, а не к гигантским травянистым сорнякам. От каждого ствола в строго симметричном порядке влево и вправо отходили две массивные ветви, на самых концах которых колыхались колоссальные, мясистые листья, своей формой точь-в-точь копирующие бронированный панцирь огромного жука-носорога.

Чуть дальше, прямо по центру болотного берега, росло другое дерево, выделяющееся агрессивной геометрией своей кроны. Его ветви были усыпаны бритвенно-острыми листьями, напоминающими старинные наконечники боевых стрел, которые расходились веером от центрального проводника, а на самой вершине ствола зловеще раскачивался крупный семенной стручок, формой напоминающий лопасти ветряной мельницы. Эта семенная коробочка уродливо топорщилась кверху.

Уникальность и абсолютная чужеродность этих растений были настолько очевидны, что ни один, даже самый подробный академический ботанический атлас в мире не содержал бы о них ни единого упоминания.

Смотря на этот парад биологических аномалий, Цуюки невольно поймал себя на мысли, что эти силуэты один в один копируют загадочные, пугающие иллюстрации из средневекового манускрипта Войнича, подлинный смысл которых человечество безуспешно пытается разгадать веками.

— Змея! — внезапно тишину прорезал резкий, истеричный вскрик Юри Хадзуки, заставив физика мгновенно обернуться на звук.

Журналистка, в панике указывая пальцем на скользкие, обнаженные корни у самой кромки воды, в ужасе пятилась назад, едва не заваливаясь в грязь.

Прямо перед ней вздымалось массивное дерево высотой чуть более трёх метров, обладавшее толстым, мощным и неестественно кряжистым стволом. Примерно на середине его высоты из коры вырывались две огромные, размером с человеческую голову грозди плотных листьев, из глубины которых каскадом спускались тонкие, похожие на лианы гибкие побеги, густо усыпанные мириадами мелких красных ягод.

Быстро сообразив, что самый главный биологический секрет этого мутанта скрывается в его прикорневой зоне, Цуюки решительно опустился на корточки прямо в болотную жижу и обеими руками в плотных перчатках принялся грубо раздвигать густые заросли осоки.

Подобно тропическим мангровым деревьям или дикому панданусу(5), корни этого экземпляра не уходили под землю, а вырывались наружу, вздымаясь над поверхностью почвы в виде так называемых дыхательных или опорных ходульных корней. Эти одревесневшие отростки мощным полукругом выгибались из грязи, прочно удерживая на весу всю массу тяжелого ствола.

Однако по-настоящему тошнотворное, гротескное впечатление этот узел производил из-за своей окраски. Текстура и цвет грубой коры самого ствола и гладкая, скользкая поверхность этих прикорневых отростков разительно, фундаментально отличались друг от друга. Цуюки кожей чувствовал эту неестественность: казалось, будто чья-то безжалостная рука насильно срастила вместе две абсолютно чуждые друг другу биологические структуры. Эта противоестественная дисгармония кричала о нарушении всех законов природы, вызывая у любого наблюдателя глубокое чувство подсознательного отвращения.

Но самым жутким и эксцентричным элементом этой анатомии было то, как именно эти отростки взаимодействовали между собой. Мощный корень изначального дерева, имевший глубокий тёмно-коричневый оттенок, и скользкий, грязно-жёлтый корень паразита, покрытый редкими чёрными крапинами, переплелись в таком тесном и яростном объятии, словно застыли в акте животного спаривания. Желтый отросток не просто обвивал своего хозяина — он кольцами извивался всем телом, упрямо пытаясь пролезть сквозь пять сквозных естественных отверстий, зияющих в коричневой древесине. По своей форме, цвету и манере движения этот жёлтый корень со стопроцентной точностью копировал живую болотную гадюку.

Профессор силой удержал Юри за плечо, заставив её внимательно присмотреться к узлу сквозь раздвинутую траву, и жёстко пояснил, что перед ней всего лишь мёртвая древесина, а не живой рептилоид.

Но даже после этих объяснений панический страх не сошёл с лица девушки. Ей ещё никогда в жизни не приходилось созерцать столь омерзительные, уродливые извращения растительного мира.

Впрочем, сам Цуюки быстро потерял интерес к этой змееподобной корневой системе. Всё его внимание переключилось на тонкие, похожие на лианы плети, свисающие с кроны и сплошь усыпанные мелкими алыми бусинами. Он подозвал к себе Юкари и, указав пальцем на эти грозди, хмуро спросил:

— Ответьте мне, Юкари: именно эти ягоды вы пятнадцать лет назад собрали на острове и привезли в общину для проведения обряда «Вознесения»?

— Да, это они, — тихо ответила женщина, скользнув взглядом по ветвям. — Вот только тогда, в дни нашей молодости с Тосихиро, они были в несколько раз крупнее, брызжали соком и обладали потрясающим, глянцевым алым блеском.

Сейчас же эти плоды выглядели жалкими, сморщенными и усохшими. Они полностью растеряли былую дьявольскую привлекательность, и от них больше не исходило ни капли той зловещей, смертоносной ауры, что когда-то искушала людей и уносила их жизни от них больше не исходило ни капли той зловещей, смертоносной ауры.

Но Цуюки приехал в эту глушь вовсе не за ядом. Его единственной целью был абсолютный антидот — то самое растение, которое способно было полностью заблокировать цианобактериальный лизис; гибрид, названный Тосихиро в своих журналах «Хэви Корном». Опираясь на восторженные описания из рабочих тетрадей своего покойного друга, профессор ожидал увидеть вокруг болота монументальные, величественные деревья, гордо доминирующие над остальной флорой. Именно это предвзятое академическое ожидание и сыграло с ним злую шутку, из-за чего они едва не пропустили цель. Спасительный «Хэви Корн» не доминировал. Полностью раздавленный, вытесненный и задушенный агрессивными зарослями «жуков-носорогов», «деревьев-флюгеров» и «змей», этот некогда великий вид теперь был представлен на всем острове одним-единственным, последним выжившим экземпляром, который едва удерживал свою усыхающую вершину над болотной жижей.

Прикорневая зона этого мутанта тоже была устроена по принципу ходульных мангровых опор. Но если корни ядовитых ягод ассоциировались со змеями, то прикорневые отростки «Хэви Корна» больше всего напоминали нижнюю часть тела какого-то обезглавленного четырёхногого животного. Четыре мощных одревесневших колена дугой выгибались из грязи, а их окончания, похожие на когтистые лапы, так намертво впивались в ил, словно демонстрировали первобытную, яростную волю: «Я вбил свои клинья в эту землю вечность назад и не выпущу её до самого конца». На месте, где у животного должна была располагаться шея, вздымался тонкий, покрытый грязно-белыми трупными пятнами ствол. А на самой его вершине вместо кроны уныло свисал вниз одинокий, пожухлый кукурузный початок, отдаленно напоминающий гигантскую корзинку усохшего подсолнуха.

Ствол этого мутанта был пугающе тонким, ветви бессильно плелись вдоль земли, а листья пожухли и пожелтели, выглядя не менее жалко, чем сморщенные грозди его ядовитого соседа. И эта незаметность обуславливалась вовсе не густым островным полумраком — дерево попросту стремительно теряло остатки своей врожденной жизненной силы, усыхая на корню.

Эта несчастная заброшенная кукуруза под безжалостным, агрессивным натиском остальных растительных монстров казалась бесконечно жалкой, забитой и обреченной на скорое вымирание.

Шестеро исследователей, не говоря ни слова, медленно перевели свои взгляды выше по стволу, намертво зафиксировав их на единственном уцелевшем кукурузном початке, сиротливо качающемся на самом конце истончившейся ветви. Зёрна внутри этой оболочки были крошечными, недоразвитыми и глубоко вжатыми внутрь сухой сердцевины.

А целебная смола — тот самый гормональный щит, который должен был спасти миллионы жизней в Токио — едва-едва, с колоссальным трудом проступала сквозь лопнувшую кожицу редких зерен. Скудные, редкие капли выделялись настолько медленно и тяжело, что вызывали стойкую, почти издевательскую медицинскую ассоциацию с последней, вымученной ночной каплей мочи у глубокого старика, страдающего от запущенной поллакиурии. Эта драгоценная слизь застывала прямо на кончике побега, так и не найдя в себе сил сорваться вниз.

(1) Яонский багрянник (Cercidiphyllum japonicum), или церцидифиллюм — это красивое листопадное дерево или крупный кустарник, которое ценится за сердцевидные листья и аромат карамели во время листопада.

(2) Корейская абелия (Zabelia coreana, или Abelia coreana) — это зимостойкий листопадный кустарник высотой до 2,5 метров с ароматными цветками.

(3) Дикий дудник (часто называемый дягилем) — это крупное высокое растение из семейства зонтичных, которое часто растет на влажных лугах, по берегам рек и в лесах.

(4) Бамбук Кумадсаза (латинское название Shibataea kumasaca или Shibataea kumasasa) — это карликовый декоративный вечнозеленый бамбук, который ценится в ландшафтном дизайне за свою компактность, густую необычную листву и высокую зимостойкость. В англоязычных странах его называют Ruscus Bamboo из-за внешнего сходства его листьев с растением рускус (иглица).

(5) Панда́нус (или панда́н, лат. Pandanus) — это род тропических древовидных растений и кустарников семейства Пандановые. В естественной среде они растут на побережьях тропиков Восточного полушария, в Южной Азии, Африке и на Мадагаскаре.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 5.

На часах было 20:57 вечера...

Оказавшись в замкнутом пространстве подземного бункера наедине с Юкари Накадзавой и Ран — двумя женщинами, которые, несмотря на абсолютное кровное родство, никогда в жизни не были связаны между собой узами настоящей материнской любви, Кэйко изнывала от томительного ожидания. Время тянулось невыносимо медленно. Судя по уверенным напутствиям Цуюки перед отплытием, его миссия по транспортировке курьеров до Третьего форта должна была занять от силы полчаса. Однако с момента его отбытия прошёл уже целый час, а лодка профессора так и не показалась на горизонте.

Пытаясь спастись от нарастающей тревоги и сырого штормового холода, три женщины покинули болотный массив и укрылись в глубине старинного порохового погреба. Сгрудившись вокруг портативной керосиновой горелки, они соорудили импровизированный обед — залили крутым кипятком порции быстрорастворимой лапши в стаканчиках, пытаясь заглушить подступающий голод.

Строго говоря, Кэйко до последнего планировала дождаться возвращения Цуюки и сесть за стол всем вместе, однако перед лицом искренних, отчаянных жалоб Ран на урчащий от голода живот детектив в итоге капитулировала. Демонстрируя потрясающий, естественный для её юного возраста аппетит, девочка в считаные мгновения, буквально в несколько глотков уничтожила свою первую порцию лапши и уже тянулась за вторым стаканчиком, требуя долить кипятка. Эта мирная, почти домашняя картина немного разрядила гнетущую, натянутую атмосферу, которая неизбежно возникла между тремя женщинами в этом тесном каменном мешке.

Главный плюс такой походной еды заключался в том, что она была горячей и позволяла человеку одновременно получить и необходимый объём твёрдых калорий, и тёплую жидкость. Кэйко, аккуратно помешивая лапшу и потягивая горячий бульон прямо из стаканчика, краем глаза, совершенно ненавязчиво продолжала наблюдать за этой странной парой — Юкари и Ран.

У Накадзавы, которая бросила своего ребёнка сразу же после родов, никогда в жизни не было даже малейшего шанса выстроить нормальные, здоровые отношения матери и дочери. И хотя сейчас Юкари прекрасно осознавала, что сидящая напротив девочка — её собственная, родная по крови плоть, сама Ран по-прежнему не имела ни малейшего представления о подлинной личности и прошлом этой женщины.

Леденящий страх того, что при любом неосторожном слове или случайной фразе вся эта многолетняя ложь мгновенно выплывет наружу перед Ран, висел над Кэйко тяжёлым психологическим прессом. Это давление заставляло детектива упорно держать рот на замке, порождая внутри бункера звенящую, натянутую тишину и вынуждая всех проявлять избыточную, болезненную осторожность в общении.

Каждые несколько минут Кэйко инстинктивно сверялась с циферблатом наручных часов, после чего переводила тревожный взгляд на тёмный зев прохода, ведущего к звериной тропе и причалу. Она до боли в глазах всматривалась во мрак, отчаянно надеясь уловить силуэт возвращающегося профессора, однако со стороны густых прибрежных зарослей не доносилось ни единого звука — кусты стояли неподвижно. Одно лишь присутствие Синьи Цуюки всегда дарило Кэйко абсолютное, железобетонное чувство безопасности. И теперь его затянувшаяся смерть в заливе напрямую трансформировалась в её душе в глухую, удушливую панику.

В её мыслях то и дело робко вспыхивала надежда: если её едва зародившаяся, смутная симпатия к этому замкнутому физику со временем перерастет в полноценное, взаимное чувство, то в будущем она вполне могла бы стать для Ран новой, любящей матерью. Но как тогда быть с Юкари? Какое место в этой гипотетической семье займет её биологическая мать?... Эти сложные, запутанные человеческие узлы сами собой всплывали в голове Кэйко, являясь главным невидимым виновником той неловкости, что сковала женщин в пещере.

Не успела детектив съесть и половины своей порции, как Ран уже подчистую уничтожила второй стаканчик и уверенно протянула руку к третьему. Посмотрев, как девочка бесцеремонно хватает пальцами пластиковую упаковку, собираясь сорвать защитную обертку, Кэйко не выдержала и попыталась её остановить. Она мягко, но настойчиво перехватила её руку:

— Ран, постой. Ты что, на полном серьезе собираешься съесть ещё один?

— Ну да, а что такого? Там же в коробке ещё целых два стаканчика осталось, — буркнула девочка, недовольно насупившись.

— А тебе не пришло в голову, что нужно оставить еду для твоего отца? Он там, в заливе, сейчас выкладывается на пределе сил.

Изначально они привезли с собой на остров всего шесть упаковок лапши. После того как Уэхара и Юри Хадзуки спешно эвакуировались на материк, образовался излишек в две порции, и Ран, недолго думая, решила бесцеремонно прибрать их к рукам. Цуюки обладал крупным телосложением, и сейчас на передовой тратил колоссальное количество энергии. Кэйко кровь из носу хотела сохранить эти две несчастные порции к его возвращению с Третьего форта. Однако в сознании Ран подобные мысли даже не задерживались. Прекрасно понимая, что эта эгоистичная черствость — прямой результат того, как сильно девочку всю жизнь баловали её сверхбогатые дедушка с бабушкой, Кэйко тем не менее почувствовала, как внутри неё закипает глухое раздражение от такой бестактности.

В эту секунду, когда атмосфера в пещере грозила окончательно испортиться, руку помощи неожиданно протянула Юкари.

— Ран... Если ты так сильно проголодалась, может, хочешь доесть мою? — тихо спросила женщина. С этими словами она робко протянула девочке свой наполовину полный стаканчик с лапшой.

Однако этот жест милосердия лишь подлил масла в огонь.

— Фу, ещё чего! С какой стати я должна доедать за чужими людьми? Это же мерзко, — брезгливо отрезала Ран.

От этого выплюнутого с подростковой жестокостью оскорбления Юкари буквально изменилась в лице. Её рука с зажатым стаканчиком так и застыла на весу посреди бункера.

Но Ран не собиралась останавливаться и нанесла Юкари ещё один, финальный безжалостный удар:

— И вообще... Вы кто такая? Почему вы постоянно пялитесь на меня этим своим странным взглядом?

Юкари от неожиданности растерялась, её губы дрогнули:

— Странным?.. Каким ещё взглядом?

Девочка ответила со всей прямотой, на которую была способна:

— Омерзительным. От него прямо тошнит.

И чтобы закрепить эффект, Ран дурашливо и утрированно перекосила лицо, в точности скопировав выражение глаз Юкари, и резко, с вызовом приблизила своё лицо вплотную к лицу женщины.

Кэйко, наблюдавшая за этой сценой, не выдержала и тихо кашлянула в кулак. В эту секунду, когда два абсолютно идентичных лица замерли в паре сантиметров друг от друга, их фантастическое внешнее сходство кричало о кровном родстве со стопроцентной очевидностью. Ирония судьбы заключалась в том, что Ран назвала «тошнотворным» тот самый разрез и выражение глаз, которыми её наделила сама природа.

В душе детектива шевельнулось пугающее подозрение: «А что, если Ран уже на чистом подсознательном уровне, первобытным инстинктом чует правду?» Цуюки не раз говорил, что интуиция у этой девочки развита просто феноменально. И вполне возможно, что вся эта напускная подростковая агрессия и жестокие слова были не более чем скрытой, неосознанной местью бросившей её когда-то матери. Девочка инстинктивно била по самому живому, наотмашь калеча психику Юкари.

Убедившись, что Ран послушно убрала нераспечатанный стаканчик обратно в рюкзак, Кэйко с облегчением выдохнула: резервный паек для Цуюки был спасен. Она перевела взгляд на свои часы.

Стрелки показывали девять часов десять минут вечера. С момента, как лодка профессора отчалила от Шестого форта, прошло уже более полутора часов. Каковы бы ни были условия в проливе, эта задержка была запредельной. Цуюки опаздывал слишком сильно.

В её голове настойчиво крутилась слабая мысль о том, что профессор мог уже давно благополучно причалить к острову в какой-то другой точке и сейчас просто ждёт их у кромки болота, однако Кэйко понимала, что это самообман. Перед самым отплытием именно Цуюки несколько раз жёстко и раздельно повторил приказ: «Ждите меня строго внутри порохового погреба, здесь безопасно и сухо. Я вернусь и заберу вас отсюда». Он физически не мог перепутать место встречи.

По спине Кэйко скользнул липкий, ледяной пот, крупными каплями стекая вдоль позвоночника к пояснице. Чувство первобытной паники внутри бункера нарастало с каждой секундой.

«В заливе ЧП. Его лодка перевернулась...»

И ровно в тот миг, когда её воображение принялось в красках рисовать жуткие картины того, как тело Цуюки поглощает чёрная пучина штормового моря, тишину острова разорвал оглушительный треск. Из густых зарослей прямо напротив входа с шумом ломающихся ветвей, сильно накренившись вперед, на площадку буквально вывалился Цуюки.

При тусклом свете походного фонаря его лицо выглядело ужасающе — даже в полумраке пещеры на нём читались следы смертельного, экстремального изнеможения. Черные тени пролегли под глазами, сделав рельеф лица резким, а глубокие морщины на лбу проступили так отчетливо, словно их высекли в камне.

Попытавшись по инерции взбежать на небольшой скользкий холм перед бункером, физик окончательно потерял остатки сил. Его ноги подогнулись, он тяжело рухнул на оба колена, а затем плавно завалился на спину, раскинув руки и ноги в форме иероглифа «大». Мужчина лежал на гнилой листве, отрешенно уставившись в чёрное небо, а его широкая грудная клетка ходила ходуном от хриплого, прерывистого дыхания.

Сомнений не оставалось: во время перехода в заливе они столкнулись с настоящим форс-мажором. Но Кэйко в эту секунду было абсолютно наплевать на причины — одно лишь осознание того, что он вернулся к ней живым, затопило её сердце волной такого безграничного счастья, что из её груди вырвался искренний вздох облегчения: «Слава богу!..» Она сломя голову бросилась вниз по склону к распластанному на земле профессору, упала рядом на колени и, задыхаясь, принялась засыпать его вопросами:

— Ты цел, Синья?! Что, чёрт возьми, стряслось? Почему ты так долго? Что произошло в заливе?! Ответь мне! — Кэйко испуганно вглядывалась в его лицо.

С трудом выравнивая рваный, хрипящий вдох, Цуюки сделал колоссальное усилие и попытался приподнять верхнюю часть туловища. Заметив этот маневр, детектив мгновенно сориентировалась и поднесла к его губам открытую бутылку с минеральной водой.

Физик припал к горлышку, жадно, судорожно заглатывая жидкость, словно человек, умирающий в пустыне. Закончив пить, он грубо утер мокрый рот рукавом защитного костюма и едва слышным, прерывающимся шепотом выдавил из себя:

— Пожалуйста... Согрейте мне алкоголь. Живее...

Среди скудных припасов, которые они захватили с собой на форт, действительно был один бумажный пакет с обычным японским саке. Кэйко среагировала мгновенно: плеснула порцию алкоголя в походную кружку, быстро разогрела её над пламенем керосинки и протянула обжигающий напиток мужчине.

Цуюки осушил емкость до самого дна, не проронив ни единой капли, после чего глубоко, из самых недр легких выдохнул воздух. Эффект превзошел все ожидания: буквально на глазах к его смертельно бледным щекам начал стремительно возвращаться здоровый румянец. Порция горячего саке сработала как идеальный реанимационный эликсир.

— Ну как ты? Идти сможешь? — Кэйко осторожно потянула его за плечо.

Повинуясь её движениям, Цуюки тяжело перевернулся на живот, встал на четвереньки и на руках вполз внутрь темного проёма порохового погреба.

Утолив лютый штормовой голод и жажду, организм физика потребовал калорий. Кэйко споро сорвала защитную пластиковую обертку с того самого стаканчика лапши, который ей с таким трудом удалось отбить у прожорливой молодой ведьмы, залила его крутым кипятком и передала контейнер Цуюки.

— Спасибо, Кэйко... Господи, вы даже не представляете, в какой переплёт я сейчас попал, — хрипло произнёс он.

Пока лапша медленно размякала под крышкой, Цуюки наконец начал тяжёлым, глухим голосом пересказывать оцепенело замершим женщинам те кошмарные события, свидетелем которых он стал в заливе всего какую-то треть часа назад:

— Мне удалось без приключений высадить Уэхару и Юри Хадзуки на причале Одайбы. Весь ад начался на обратном пути. Стоило мне отойти от материнского берега и набрать ход, как ураган совершил резкий разворот, и ветер ударил мне прямо в лицо. Лодка практически встала на месте. И ровно в эту секунду навесной электромотор на корме просто сдох — его заклинило намертво. У меня не оставалось выбора, я достал вёсла и пошел на ручной тяге. Но едва я сделал несколько гребков, как мою голову прошила дикая, раздирающая боль, началось страшное головокружение, и меня скрутил рвотный спазм. Я греб как безумный, выплевывая легкие, но лодка двигалась вперед черепашьим шагом. К моменту, когда лодочный нос ткнулся в камни нашего пирса, я был истощен до такой степени, что из меня словно выжали всю душу...

Слушая этот сбивчивый монолог мужчины, который никогда в жизни не позволял себе слабости или жалоб, Кэйко пыталась во всех деталях вообразить ту пугающую картину, что разыгралась в тёмной акватории. Однако её аналитический ум упорно искал рациональное объяснение: «А что, если все эти симптомы — головная боль, тошнота и задержка в пути — были лишь результатом тяжёлых галлюцинаций на фоне экстремального физического истощения?» Из детективной практики она прекрасно знала, что люди, терпящие бедствие в ночном море, почти всегда становятся жертвами слуховых и зрительных обманов восприятия.

Но сейчас, глядя на этого обычно сильного, непробиваемого мужчину, демонстрирующего такую предельную, беззащитную усталость, Кэйко почувствовала, как её сердце затапливает волна невероятной, щемящей нежности. Плевать на Юкари и Ран, которые молча наблюдали за ними из угла — в эту секунду детектив едва сдерживала непреодолимое, дикое желание крепко, изо всех сил обнять его и прижать к своей груди. Окружив физика почти материнской, суетливой заботой, она дождалась, пока он уничтожит последнюю ложку лапши, и сразу же потянулась за вторым контейнером.

— Одной порции тебе точно мало после такого ада. Давай, я сейчас быстро заварю еще, — уверенно произнесла она.

Попридержав ответ, Цуюки медленно перевел тяжёлый взгляд с Юкари на Ран, поочередно всматриваясь в их лица.

— А вы сами... вы уже поужинали? — негромко спросил он.

Юкари послушно кивнула в знак согласия, а Ран осталась сидеть неподвижно, не удостоив профессора даже минимальной реакцией.

— Мой внутренний резервуар энергии полностью восстановлен, — Цуюки слабо улыбнулся и отодвинул пустой стаканчик. — Из-за этого бешеного выброса адреналина в кровь у меня сейчас напрочь пропал аппетит. Так что, Ран, забирай эту последнюю порцию себе. Ты у нас молодая, растущий организм, тебе двух стаканчиков точно будет мало.

«Вообще-то, не двух, а уже трёх...» — мысленно, с глухим раздражением запротестовала Кэйко. Однако её безмолвное возмущение так и осталось незамеченным профессором. Ран, бросив в сторону детектива откровенно торжествующий, победоносный взгляд, без малейших колебаний сорвала обертку со своего уже третьего по счету стаканчика и принялась заливать его кипятком.

И ровно в эту секунду тишину каменного мешка прорезал резкий, надрывный рингтон мобильного телефона. Кэйко выудила аппарат из кармана и посмотрела на светящийся дисплей — на экране отобразилось имя писателя.

— Это Уэхара-сан, — быстро пояснила она присутствующим и нажала кнопку приема.

Из динамика раздался четкий, лишённый паники голос журналиста:

— Кэйко, добрый вечер. Это Уэхара. Буквально минуту назад мы успешно передали контейнеры со смолой «Хэви Корна» доценту Ямадзаки прямо в лаборатории RIKEN.

Услышав это известие об успешном завершении первой, логистической фазы их миссии, Кэйко почувствовала, как тяжёлый камень наконец свалился с её души.

— Господи, какое счастье... Спасибо вам огромное за работу, вы просто спасли нас, — выдохнула она в трубку.

— Кстати, Кэйко, а Цуюки-сан сейчас находится рядом с вами? — деловито спросил Уэхара. — Я пытаюсь дозвониться ему на мобильный последние полчаса, но оператор упорно твердит, что абонент вне зоны доступа.

Причина этой блокировки была банальной: телефон профессора был намертво запечатан внутри плотного влагозащитного неопренового чехла, и в условиях ураганного шторма в заливе у физика не было ни единого шанса отвлечься на звонок. Потеряв терпение от безуспешных попыток, писатель в итоге и набрал номер детектива.

— Да, он здесь, сидит прямо передо мной, — ответила Кэйко. — Секунду, я передаю ему трубку.

— Отлично, давайте его скорее.

Женщина протянула мобильный физику:

— Синья, это тебя. Возьми, у него срочные данные.

Цуюки перехватил аппарат и прижал к уху:

— На связи. Прошу прощения за проблемы со связью, телефон был упакован.

— Цуюки-сан, слушайте меня внимательно, — быстро заговорил Уэхара. — Мы прямо сейчас стоим перед мониторами вместе с доцентом Ямадзаки и отслеживаем гидрологический график паводка из водохранилища Ураяма. Ситуация критическая. Администрация гидроузла Сайтамы полностью осознала масштаб биологической угрозы и сразу же после активации аварийных шлюзов выбросила в поток всю партию специальных водных маркеров — поплавков со встроенными сверхкомпактными GPS-трекерами. Эти пенопластовые маркеры сейчас идеально несутся по течению вместе с паводковой волной, и компьютерный алгоритм в реальном времени отображает на нашей карте точные границы зараженного фронта антарктического штамма — мы видим и его голову, и хвост. Прямо в эту секунду эта вечнозелёная масса проносится чуть восточнее города Кавагоэ. Скорость движения потока немного упала и составляет сейчас около трёх метров в секунду. Согласно расчетам, в черте Токио, у шлюза Ивабути в районе Кита, река разделится на два рукава — Аракаву и Сумиду, а финальный удар по акватории Токийского залива будет нанесён в промежутке между тремя и четырьмя часами утра.

— Всё идёт один в один по моему худшему математическому прогнозу, — Цуюки помрачнел. — Ответьте мне, Уэхара: вдоль русла реки, в жилых кварталах Сайтамы, уже есть первые жертвы?

— К счастью, на данный момент никаких официальных сообщений о пострадавших среди населения не поступало, — ответил писатель. — Муниципальные службы сработали оперативно: все водозаборы по пути следования волны были мгновенно перекрыты, подача питьевой воды в города остановлена. Профессор Ямадзаки утверждает, что сейчас, пока этот архаичный штамм находится в плотных слоях речной воды, он не представляет смертельной угрозы для легких. Самый страшный кошмар начнется тогда, когда бактерии выбросят споры в атмосферу. Но в жидкой пресной среде этот процесс пока заблокирован. Вся судьба человечества решится в тот миг, когда эта масса осядет в Токийском заливе и начнет лавинообразно размножаться в соленой воде. Стоит колониям закрепиться в акватории, сформировать споры и отдать их ветру — и пандемия побьет масштаб катастрофы в районе озера Титибу Сакура-ко в миллионы раз. Токио в одну секунду превратится в мёртвую зону, абсолютно непригодную для жизни людей.

Цуюки молча опустил руку с телефоном. Перед его мысленным взором мгновенно проявился пугающий, безмолвный образ колоссального заброшенного мегаполиса, улицы которого навсегда погрузились в леденящую тьму и гробовое одиночество.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 6.

На часах было 23:15 вечера.

Оставшийся на Шестом форте квартет исследователей покинул пороховой погреб и снова выдвинулся по направлению к заброшенному болоту на юго-западной окраине. Их отряд сократился до четырёх человек — без Уэхары и Юри Хадзуки, однако сам пеший маршрут остался неизменным. Почва под ногами за эти часы превратилась в сплошной клейкий кисель: густая, липкая грязь намертво брала в плен тяжёлые резиновые сапоги, превращая каждый шаг в мучительное преодоление.

Когда они впервые прорывались по этой тропе несколько часов назад, на дворе стоял поздний предзакатный вечер. Тогда древесный купол первобытного леса лишь частично блокировал остатки дневного света, погружая остров в серые сумерки. Теперь же Шестой форт оказался во власти абсолютной, первобытной ночной тьмы. Но Кэйко, шедшая след в след за Цуюки, кожей чувствовала: изменилась не только плотность мрака. Сами окружающие их растения теперь источали совершенно иную, пугающую энергетику, разительно отличавшуюся от дневной.

Гигантские мясистые листья на верхушках «деревьев-носорогов» теперь намертво захлопнулись, напоминая сжавшиеся купола глубоководных медуз, а лопасти семенных стручков на соседних «флюгерах» практически полностью прекратили своё вращение, зловеще застыв в ночном воздухе.

Цуюки решительным шагом приблизился к усыхающему стволу — «Хэви Корна», растущему у самой воды, чтобы проверить уровень скопившегося антидота.

Направив луч фонаря вниз, он замер в оцепенении: привязанный к початку пластиковый контейнер оказался абсолютно пуст. Профессор, не веря собственным глазам, вплотную приблизил лицо к стеблю. На лопнувшей кожице кукурузных зерен не было ни малейшего следа влаги — за все эти часы растение не выдавило из себя ни одной новой капли. Скудная искра жизни, ещё теплившаяся в этом мутанте, окончательно угасла... Этот единственный на планете источник спасения испустил дух.

Физик молча развернулся к спутникам и отрицательно покачал головой. Поняв этот безмолвный жест, Кэйко бросилась проверять остальные пробирки, расставленные по ареалу. Увы, катастрофа была тотальной. Все плоды окончательно сморщились, усохли и превратились в мертвые деревянные струпья. До удара антарктического штамма оставалось от силы три-четыре часа, но природа безжалостно лишила их последнего оружия. Разделить смолу поровну на четверых, чтобы защитить команду, было физически невозможно — защитного сока больше не существовало.

В голове Цуюки мгновенно созрело единственное рациональное решение: немедленный побег. Оставаться на Шестом форте означало подписать себе смертный приговор. Пока оставался хоть какой-то временной буфер, им надлежало экстренно эвакуироваться на лодке и переправиться обратно к причалу Третьего форта. Поскольку Третий форт давно соединили с материком капитальной насыпью, оттуда открывалось множество сухопутных путей для дальнейшего бегства. Но тут же встал новый, убийственный логистический тупик — лодочный мотор... Один из двух электрических двигателей так и остался заклиненным после штормового перехода. С лодками же дела обстояли следующим образом. Максимальная паспортная вместимость исправного плавсредства составляла строго три человека. Если они попытаются вчетвером погрузиться на один борт, жёстко нарушив лимит веса, лодка моментально потеряет центровку и перевернётся при первом же сильном крене. В штиль этот риск ещё можно было бы минимизировать, но сейчас, на фоне прохождения разрушительного тайфуна, вся морская гладь Токийского залива покрылась зловещими бурунами и аномально пенилась. Оказаться выброшенными посреди бушующей ночной пучины означало гарантированную, мучительную гибель. Падение в воду в таких условиях — это стопроцентная смерть.

Они оказались в капкане: бегство сулило ад, но и спасение на острове превращалось в ад.

Цуюки, лихорадочно пытаясь нащупать выход из этого математического тупика, быстро переводил взгляд с одного объекта на другой. Кэйко, мгновенно разгадав причину его ступора, широко распахнула глаза от ужаса и вплотную приблизилась к физику. Её прямой, буравящий взгляд буквально требовал ответа:

— Что мы будем делать, Синья?! Решай, у нас нет времени! — этот безмолвный призыв буквально вонзался ему в грудь.

Но когда хаотичный взгляд профессора случайно зафиксировал фигуры Ран и Юкари Накадзавы, его внутреннее напряжение внезапно ослабло. На лицах этих двух женщин не было и сотой доли той паники, что парализовала их с Кэйко. Напротив, они обе выглядели пугающе, почти неестественно безмятежными, словно всё происходящее их совершенно не касалось.

Профессор безмолвно подал знак Кэйко:

— Я быстро проверю состояние дальних деревьев на той стороне. Ждите меня строго на этом месте, никуда не уходите.

С этими словами он раздвинул плотные ветви кустарника и быстрыми шагами направился в сторону старинного каменного бруствера, расположенного ещё дальше к югу от болота.

Выйдя на открытую, свободную от вековых крон площадку, Цуюки замер и принялся методично водить лучом прожектора по сторонам, оценивая обстановку. Этот полуразрушенный гранитный бастион, вздымающийся примерно на пять метров над уровнем моря, являлся единственной доминирующей высотой на всем Шестом форте. По историческим хроникам, эти массивные гранитные блоки, вырубленные прямо в отвесных скалах побережья Манадзуру, укладывались строителями в безупречный, геометрически выверенный решетчатый узор, однако сейчас из-за кромешной ночной тьмы Цуюки не мог разглядеть этих архитектурных деталей со своей позиции.

Он подошёл к самому краю каменного парапета и наклонился, собираясь направить луч прожектора вниз, к бушующей пене прибоя, как вдруг внутри его защитного костюма резко зазвонил мобильный телефон. На светящемся дисплее отобразилось имя доцента Ямадзаки. Физик тяжело опустился на ближайший плоский валун и нажал кнопку приема.

Ямадзаки, наспех удостоверившись, что группа на острове всё ещё жива, без лишних предисловий перешел к оперативной сводке:

— ...Син, слушай меня внимательно. Судя по телеметрии с GPS-поплавков, голова зараженного паводка прямо сейчас проходит чуть восточнее города Асака. По нашим скорректированным расчетам, до их гарантированного прорыва в акваторию Шестого форта у вас остаётся в запасе от силы три-четыре часа.

— Я понял... — глухо отозвался Цуюки.

Кольцо сжималось с математической точностью. Бактерии неумолимо приближались к столице, а они на острове фактически лишились своего единственного щита.

— Но я набрал тебя не только ради этого, — тон Ямадзаки стал предельно серьезным. — Наша группа только что наткнулась на деталь, которая переворачивает всё. Ответь мне, Син: как ты сам считаешь, откуда вообще взялся этот чертов антарктический штамм?

Профессор даже слегка опешил от такой неуместной академической дискуссии:

— Что за глупые вопросы, Хидэ?.. Это же научно доказанный факт. Бактерии вырвались на волю из глубинных слоев донного ледникового щита Антарктиды.

— Ложь! В том-то и фокус, что эта версия полностью рушит всю хронологию эволюции! — выкрикнул в трубку учёный. — Подумай своей головой: этот континент ледяной панцирь, сковывающий Антарктиду, формировался миллионы лет под чудовищным давлением миллиардов тонн непрерывно выпадающего снега и инея. Самые древние, придонные слои этого щита на глубине в три тысячи метров образовались в лучшем случае около миллиона лет назад. Это их верхний предел! Но ведь наш штамм, согласно генетическому анализу, ушёл в анабиоз и оказался изолирован от внешнего мира ровно в ту же самую эпоху, когда древние цианобактерии впервые внедрились в структуру клеток эукариотов, став их хлоропластами. А это, чёрт возьми, порядок миллиарда лет назад! Разница в тысячу раз!

В ту далекую эпоху сама Антарктида физически находилась совершенно в другой точке планеты. Она была частью древних суперконтинентов — Гондваны и Паннотии, и лениво дрейфовала по акватории южной части Тихого океана. Лишь спустя сотни миллионов лет, после раскола суперконтинента, этот кусок суши дополз до Южного полюса и окончательно закрепился там. А это значит лишь одно, Син: все эти миллиарды лет бактерии прятались вовсе не в толще ледника. Они дремали глубоко в геологических пластах самого доисторического материка... И что ещё важнее — средой их консервации была перенасыщенная солью морская вода. Иначе эта биологическая цепочка просто не имеет смысла!

Цуюки почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это был грандиозный просчет, который он, как физик, упустил из виду. Ледниковому щиту — миллион лет, а моменту изоляции мутанта — больше миллиарда. Даты категорически не сходились.

— Погоди, Хидэ... Но почему именно морская вода? Ты хочешь сказать, что под этим трехкилометровым слоем антарктического льда все эти эпохи плескался скрытый океан?

Ямадзаки на секунду замолчал, выравнивая дыхание после быстрого монолога:

— Пожалуйста, осознай всю тяжесть того, что я сейчас скажу. Наша лаборантская группа только что завершила серию тестов по финальной верификации штамма. Данные хроматографов неопровержимы: антарктические цианобактерии являются чистокровными галофилами. Они обожают соль! Наша исследовательская группа всесторонне изучала свойства антарктических цианобактерий. Согласно наконец-то собранным воедино аналитическим данным, этот патоген со стопроцентной точностью классифицируется как солелюбивый галофил.

Как тебе известно, около 70% поверхности нашей планеты покрыто солеными океанами, в то время как все внутренние озера и реки заполнены пресной водой. Из-за этого все водные микроорганизмы четко делятся на два лагеря: галофилы, адаптированные к жизни в соленой среде, и галофобы, существующие исключительно в пресной воде. Разумеется, любой микроорганизм демонстрирует пик своей биологической активности только тогда, когда оказывается в идеальной для себя экосистеме.

— То есть... этот штамм эволюционно заточен под хлорид натрия? — Цуюки почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— В точку! — подтвердил Ямадзаки. — Эксперименты на озере Титибу Сакура-ко наглядно доказали, что в пресной воде они способны размножаться, но их потенциал там заблокирован природными ограничениями. Стоит же им попасть в соленую воду — и этот внутренний тормоз срывает напрочь. Скорость их деления взлетает по экспоненте. И знаешь, какая концентрация соли является для них абсолютным триггером? Ровно 3%. Это идеальная, эталонная соленость акватории Токийского залива! Теперь ты понимаешь, почему они с такой животной яростью рвутся из водохранилища к побережью мегаполиса? Ими движет чистый эволюционный инстинкт: патоген стремится в родную гавань, чтобы сорвать замки и выпустить свой разрушительный потенциал на максимум!

Осознав истинный масштаб этой биологической угрозы, профессор почувствовал, как у него онемели губы.

— На сколько именно вырастет скорость их деления при контакте с морской солью?

— Минимум на 30–40%, — отрезал доцент.

Что означают эти тридцать-сорок процентов на практике? Цуюки, обладавший мгновенным математическим мышлением, подставил в уравнение базовые величины и принялся лихорадочно проводить устный подсчет в уме. Расчет был убийственным. Если гипотетическая бактерия в пресной воде способна совершать один цикл клеточного деления за двадцать минут (треть часа), то после снятия солевого блока в заливе этот цикл сократится всего до двенадцати минут (пятая часть часа). При таком тайминге всего через десять часов с момента первого контакта общая численность колонии в морской воде будет превосходить пресноводную популяцию более чем в миллион раз! Геометрическая прогрессия не прощает ошибок. Нельзя недооценивать эти жалкие тридцать процентов — при возведении в степень они превращаются в сокрушительное оружие.

— Когда они размножались в водохранилище Сакура-ко, весь ареал их обитания ограничивался узкой полосой воды шириной от силы метров пятьдесят вдоль самой плотины, — продолжал греметь в трубке голос Ямадзаки. — Но согласно нашим цифровым моделям, как только паводок прорвется в Токийский залив и скорость деления подскочит на треть, всего за несколько часов вся огромная акватория залива будет намертво запечатана плотным, многометровым слоем изумрудного аоко. А учитывая, что тайфун уходит и синоптики на завтра прогнозируют идеальное безоблачное небо, палящее солнце запустит бешеный фотосинтез. Бактерии начнут выбрасывать в атмосферу миллиарды тонн репродуктивных спор.

По сути, эти бактериальные споры — те же половые клетки водорослей, и для человеческого организма они станут полным аналогом ядовитой пыльцы.

В воображении Цуюки мгновенно вспыхнула апокалиптическая картина: бескрайний Токийский залив, сплошь затянутый гниющим зелёным панцирем, из которого под лучами безжалостного знойного солнца в небо взмывают невидимые триллионы смертоносных спор. Любой человек, который сделает хотя бы один вдох в этом радиусе, с гарантией в 100% обречен на тотальное разрушение крови и смерть.

— И если мы оставим всё как есть... — учёный на том конце провода, похоже, транслировал ту же самую картину катастрофы, озвучивая этот страшный приговор их цивилизации, — … то уже к завтрашнему полудню гигантское зеленое облако спор накроет не только Токио. Ветер разнесет заразу по всему побережью — от Иокогамы до префектуры Тиба, мгновенно превратив весь столичный регион в братскую могилу. Но и это не финал. Стоит бактериям перекинуться на соседние океанские течения, и пожар пандемии охватит всю планету. Все континенты Земли омываются единым мировым океаном. Это приведет к глобальному вымиранию планетарного масштаба...

Профессор попытался вклиниться в его монолог, но его собственный голос от ужаса стал сиплым. Он с трудом сглотнул вязкую слюну, чтобы хоть немного смочить пересохшее горло.

— Ответь мне, Хидэ... Если этот штамм оккупирует планету, под удар попадет только человечество?

— У меня нет ответа, Син. Наша группа физически не успевает проводить тесты на животных, все ресурсы брошены на расшифровку смолы.

Если у этой вселенной действительно существовал некий глобальный разум — Высшая Космическая Воля, Цуюки безумно хотел бы понять его истинный мотив. Что это? Направленная, хирургическая селекция, цель которой — навсегда стереть с лица Земли только вид Homo Sapiens, или же этот приговор вынесен абсолютно всем высшим животным без исключения?..

— Должен же быть способ уничтожить их! Каков их главный биологический уязвимый маркер?

— Они панически боятся высокой температуры. Это абсолютно логично, учитывая их антарктическое происхождение. В условиях экстремального холода они неуязвимы, но тепло для них смертельно. Структура их клеток полностью разрушается, и они гарантированно погибают, если температура воды превышает 50 градусов Цельсия.

Всё сходилось. Штамм не был супермутантом и подчинялся базовым законам микробиологии. Уязвимость к теплу — это их ахиллесова пята.

— Послушай, Хидэ... Я нахожусь в самом эпицентре этого ада. И я прекрасно понимаю, что любые слова утешения сейчас — пустой звук. Мы обязаны действовать.

В трубке повисло тяжелое, звенящее молчание, длившееся всего пару секунд, но показавшееся профессору вечностью. Ямадзаки слишком хорошо знал своего друга и понимал, что тот не примет фальшивых утешений.

— Син... Почему ты до сих пор не сбежал оттуда? Уходи с острова.

Сам Ямадзаки сейчас находился в безопасности в лабораториях города Вако префектуры Сайтама, и смертоносные щупальца пандемии пока не могли дотянуться до его кампуса.

— Этот путь для нас закрыт. Природа лишила нас возможности сбежать.

— Ты совершенно не изменился со студенческой скамьи, Син. Ты всегда абсолютно не умел трусливо поджимать хвост и бежать от проблем.

— Буду считать, что это был комплимент с твоей стороны.

— Думай как хочешь... Но ответь мне: ты ведь не надеешься на то, что смола «Хэви Корна», которую вы успели принять, гарантирует тебе стопроцентную безопасность? Нам понадобятся сутки, чтобы доказать её клиническую эффективность. Прямо сейчас у нас нет ни одной медицинской гарантии!

Ямадзаки до сих пор пребывал в счастливом неведении и не знал, что единственный источник антидота на Шестом форте полностью иссох. Цуюки сознательно не стал сообщать другу эту страшную новость, чтобы не лишать его остатков мотивации, и напрямую потребовал тактического совета:

— Хидэ, отбрось теории. Если у тебя есть хоть какая-то безумная идея — выдай её мне. Как мы, как ученые, обязаны исполнить свой долг перед человечеством? Каков наш единственный эффективный алгоритм?

— Я не знаю, Син... Честно? Мне кажется, что бы мы сейчас ни предприняли, момент уже упущен. Слишком поздно, я кожей чувствую, что мы опоздали.

— Я понял тебя, друг. Что ж, я попробую пересчитать переменные сам. Мы просто сделаем то, что обязаны сделать. Знаешь, Хидэ... когда я выберусь из этого ада и вернусь на материк, мы обязательно завалимся в какой-нибудь тихий бар и как следует выпьем саке.

— Отличный план, Син. Ловлю тебя на слове.

Прекрасно осознавая, что такого шанса судьба им больше не предоставит никогда в жизни, Ямадзаки постарался ответить как можно более бодро и непринуждённо.

— Если наткнешься на что-то важное — сразу выходи на связь. Удачи.

С этими словами доцент разорвал соединение. Цуюки остался сидеть на камне, мёртвой хваткой сжимая мобильный телефон в руке и продолжая вести тяжёлый внутренний монолог. Если человечество действительно уже приговорено Высшей Волей и полностью отринуто небом, то его коллега прав — любые их телодвижения бессмысленны. Но физик отказывался верить в эту слепую, безжалостную картину. Природа никогда не выдает свои дары в виде халявной манны небесной. Но если люди готовы пойти на осознанное самопожертвование и совершить подвиг, сама вселенная обязана включиться в эту игру и предоставить им шанс.

Внезапно Цуюки поймал себя на мысли, что сжимает корпус телефона с такой бешеной, дикой силой, что пластик вот-вот хрустнет и разлетится на куски. Он заставил себя расслабить пальцы, и ровно в этот миг со стороны заброшенного болота ночную тишину острова разорвал пронзительный, полный смертельного ужаса женский крик.

Спустя секунду, после короткого мгновения гробового безмолвия, крик повторился с ещё большей, нечеловеческой силой. Профессор мгновенно узнал этот голос — кричала Ран.

Ошибки быть не могло. В этом страшном, надрывном вопле мольба о помощи читалась со стопроцентной очевидностью...

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 7.

Кэйко ещё довольно долго стояла неподвижно, устремив тяжёлый взгляд в глубь ночных зарослей, где только что скрылся Синья Цуюки, бросив на ходу короткую фразу: «Я быстро проверю состояние дальних деревьев».

Там, за плотной стеной переплетенных ветвей, не было ничего, кроме полуразрушенного каменного бруствера старинного южного бастиона. Оказавшись в очередной раз брошенной посреди этого проклятого острова в компании двух странных женщин, Кэйко по уши погрузилась в липкое, гнетущее чувство тотального одиночества. Она принялась лихорадочно прокручивать в голове тот быстрый, едва уловимый знак глазами, который профессор сделал ей перед самым уходом. Как она ни пыталась расшифровать этот безмолвный намек, в её мыслях упрямо всплывал единственный, кристально четкий приказ: «Держи ухо востро и ни на секунду не спускай глаз с Юкари и Ран».

Юкари Накадзава тем временем вела себя более чем странно. Она методично, один за другим срывала тяжёлые листья с растущих вокруг кустов, долго и жадно вдыхала их резкий запах, после чего аккуратно, словно карты Таро, раскладывала их на сырой земле строго в ряд, непрерывно бормоча под нос какие-то бессвязные, безумные заклинания. Прямо рядом с ней, тяжело привалившись спиной к бугристому древесному стволу, сидела Ран. Девочка вяло покачивала головой вперед-назад, её веки свинцово тяжелели, и она, казалось, была готова прямо сейчас провалиться в глубокий сон.

Кэйко чувствовала, что роль неформального опекуна над этой безумной парочкой — непосильная, удушающая для неё ноша. Изнывая от подсознательного трепета за собственную жизнь, она физически не могла заставить себя нянчиться с чужими, абсолютно беспечными людьми, которые вели себя так, словно приехали на пикник.

Но сильнее всего её пугал тот факт, что Цуюки задерживается сверх всякой меры. В этих черных ночных зарослях Шестого форта любое «сверх всякой меры» неизбежно ассоциировалось со зловещим дыханием близкой смерти.

В её голове роилось слишком много пугающих вопросов, на которые не было ответов, и эта неизвестность лишь подстегивала панику. Та единственная соломинка, на которую они все молились — целебная смола «Хэви Корна» — полностью иссохла, растительный антидот полностью атрофировался, превратившись в труху. Надувная лодка — их единственный, последний способ экстренной эвакуации на материк — из-за заклинившего мотора превратилась в бесполезный кусок резины. Ловушка захлопнулась, и Кэйко абсолютно не представляла, какой кошмар ждёт их в ближайшие минуты.

И Юкари, и Ран оказались на этом Шестом форте исключительно по собственной, доброй воле. Детектив лично присутствовала при той сцене в токийской квартире, когда девочка решительно заступила профессору путь и властно объявила: «Я иду с вами, и точка». Что же касается Накадзавы, то она и вовсе упрямо добралась до Третьего форта на своих двоих и силой вынудила отряд включить себя в состав экспедиции. Какую тайную цель преследовали эти две женщины, стремясь на изолированный остров?.. Кэйко отдала бы всё на свете, чтобы получить ответы на эту гору вопросов.

Липкое чувство психологического дискомфорта, которое она испытывала сейчас, стоя у воды, было в сотни раз мощнее той паники, что накрывала её во время ожидания в пороховом погребе.

Каждый раз, когда она испуганно оборачивалась на малейший шорох, узкий, бритвенно-острый луч её налобного фонаря послушно следовал за траекторией взгляда, выхватывая из абсолютной ночной тьмы ровные, идеально круглые куски мутировавших деревьев. Отрезанные от ночного фона фрагменты кроны, ярко вспыхивая в луче прожектора, казались Кэйко уродливыми, лишенными кожи человеческими лицами, которые плотной стеной надвигались на неё из темноты.

«...За нами наблюдают. Нас пасут».

И это не было плодом её воспаленного ума. Кэйко кожей чувствовала, как невидимые, безжалостные мириады глаз неотрывно следят за каждым движением трёх женщин, взвешивая, изучая и оценивая их, словно скот на убой.

Сама по себе местная флора не издавала ни звука. Лишь шквальные порывы штормового ветра, с воем проносящиеся сквозь кроны, заставляли тяжёлые ветви с сухим, яростным стуком биться друг о друга. В эти минуты казалось, что весь Шестой форт мелко, судорожно содрогается в едином приступе первобытной лихорадки, и от этого жуткого трепета у Кэйко то и дело перехватывало дыхание. Непрерывный шелест листьев трансформировался в её сознании в невнятный, вязкий потусторонний шёпот, отчего её пульс забился с бешеной, систолической скоростью.

В этот миг Кэйко невольно вспомнила, что в обычном, мирном растительном царстве самым известным представителем флоры, способным совершать осознанные, агрессивные движения по собственной воле, является хищная венерина мухоловка. Стоит неосторожному насекомому, привлеченному сладким запахом нектара, коснуться чувствительных триггеров на внутренней стороне листа, как ловушка мгновенно захлопывается. Две половинки капкана, усаженные по краям острыми, похожими на жесткие ресницы зубцами, намертво зажимают жертву. Муха оказывается заживо раздавленной в этих тисках, растение начинает медленно заливать её едким пищеварительным соком, растворяя ткани до жидкого состояния, а пустую, высушенную хитиновую оболочку затем брезгливо выбрасывает вон.

Эта ботаническая ассоциация мгновенно запустила в памяти Кэйко новую, страшную цепочку воспоминаний, вернув её в ту зловещую квартиру, где оборвалась жизнь Ацуси Ханаоки. На полу той заброшенной комнаты тоже лежали гниющие остатки человеческой плоти, а над пропитанным бурыми трупными соками ковром тучами роились жирные навозные мухи, непрерывно откладывающие мириады белых личинок. Связь — эта ментальная спираль, раскрутившись от хищных растений до пирующих на трупе насекомых, не думала останавливаться и упрямо увлекла разум детектива ещё дальше в прошлое.

Её сознание наткнулось на деталь, которая все эти дни подсознательно не давала ей покоя, словно застрявшая в горле кость. Стоило фантомному, сладкому запаху мертвечины мысленно осквернить её ноздри, как перед глазами Кэйко соткался размытый, лишённый черт силуэт Ноппэрабона(1) — безликого призрака из японских сказок. Лик этого фантома начал стремительно обретать резкость, пока наконец не превратился в кристально знакомое женское лицо...

Кэйко до мельчайших деталей вспомнила тот день, когда она пришла в офис компании специальной уборки, чтобы допросить молодого парня по имени Фунаки. Тот самый клинер, который лично вычищал квартиру после страшной смерти Ханаоки и обнаружил пенопластовый короб из-под антарктического льда, тогда прямым текстом намекнул ей: в момент гибели Ацуси в комнате гарантированно находился кто-то третий. Опираясь на колоссальный профессиональный опыт ликвидации последствий жутких смертей, Фунаки доверился профессиональному чутью. На столе остались стоять два недопитых бокала, а объём заказанной пиццы физически превышал норму, которую мог бы съесть один человек. Клинер был уверен, что за столом сидел таинственный соучастник. И Кэйко отчётливо вспомнила, как ещё тогда, слушая сбивчивый рассказ уборщика, она чисто интуитивно, на автомате представила себе лицо конкретной женщины.

Сама детектив никогда лично не переступала порог той проклятой квартиры в многоэтажке, где Ханаока встретил свой страшный конец. Однако точный адрес этого места был намертво зафиксирован в её рабочих блокнотах: специальный округ Накано, квартал Ямато-тё. Но весь ужас заключался в том, что стоило пересечь всего одну оживленную дорожную магистраль на границе округа — и ты мгновенно оказывался в квартале Асагая-Кита муниципального района Сугинами. Именно там, буквально в паре сотен метров от места гибели Ацуси, располагалось скромное съёмное жилье, в котором все эти годы тихо вела свою затворническую жизнь Юкари Накадзава. География сходилась с убийственной точностью.

Давайте на секунду допустим, что профессиональная гипотеза клинера верна, и во время той последней, предсмертной трапезы в комнате действительно находился скрытый гость. Назовем этого соучастника литерой «А». Наличие двух грязных стаканов на столе неопровержимо доказывает, что этот «А» сидел бок о бок с хозяином и точно так же пил крепкий виски, щедро разбавленный талой водой из антарктического льда. Они сидели друг напротив друга, соприкасались бокалами, произносили тосты и вместе глотали этот смертоносный коктейль...

А сразу после этого сцена мгновенно превратилась в ад. Организм Ханаоки выдал сверхострую клиническую реакцию: парень в судорогах принялся раздирать ногтями собственную грудную клетку, задыхаясь от тотального гемолиза эритроцитов, и спустя пару минут испустил дух в страшных муках. А соучастник «А» все эти минуты абсолютно спокойно, без малейшего намёка на панику стоял рядом и безучастно наблюдал за агонией. У этого человека были веские, железобетонные причины ни в коем случае не набирать номер службы спасения или полиции.

Убедившись, что Ханаока мертв, «А» хладнокровно уничтожил любые следы своего пребывания в комнате, аккуратно запер входную дверь на замок имевшимся у него дубликатом ключа и бесследно растворился в ночном Токио. Ацуси сгнил заживо, но этот «А» не просто выжил — он даже не приболел. За всю историю этого штамма смертность среди людей, чей организм контактировал с полярным льдом, составляла ровно 100%. Выживших не было. И совершить подобное чудо во всей вселенной, насколько знала Кэйко, мог лишь один-единственный человек на планете. Тот самый уникум, который без малейших последствий для здоровья пожирал ядовитые ягоды Шестого форта, содержащие идентичный антарктическому патогену биологический код. Этот единственный выживший человек — Юкари Накадзава.

Если следственная гипотеза Фунаки верна, то под маской соучастника «А» физически не мог скрываться никто другой, кроме этой женщины. Логический круг замкнулся.

Между Ханаокой и Юкари совершенно точно существовала глубокая, порочная интимная связь. Накадзава была старше тридцатилетнего Ацуси ровно на одиннадцать лет, однако особенности её генетики позволяли ей сохранять феноменальный внешний облик — любой случайный прохожий дал бы ей от силы двадцать с небольшим. Классическая «фатальная женщина» — «красивая ведьма», подлинная роковая женщина. Пользуясь изощренным арсеналом психологических манипуляций и сексуальных уловок, доступных лишь искушенным зрелым женщинам, она превратила молодого парня в своего послушного ручного пса и крутила им как хотела. И наличие у неё запасного ключа от его холостяцкой берлоги в такой ситуации было абсолютно естественным делом.

Давайте посчитаем вехи её пути: семь несчастных женщин-послушниц из культа «Общины поющих трав», Ацуси Ханаока, Ютака Абэ, трое членов семьи Хасимото на озере Титибу и, наконец, двадцать семь заживо сгнивших жителей горной деревни. Куда бы ни ступала нога Юкари Накадзавы, за её спиной мгновенно вырастали колоссальные горы трупов. Именно она, и никто другой, всегда являлась тем самым изначальным триггером, запускавшим массовую бойню.

Она веками неизменно устраивалась в самом эпицентре биологического ада, усеивала землю вокруг себя мёртвыми телами, а затем, словно ни в чём не бывало, абсолютно бесстрастно ускользала с места преступления, демонстрируя запредельную, почти сверхъестественную выживаемость. В действиях этой женщины прослеживалась пугающая, идеальная последовательность.

И если спроецировать эту последовательность — абсолютную логику её прошлых поступков — на ближайшие минуты, разум Кэйко парализовал дикий, нечеловеческий ужас перед будущим. Теперь, когда все кусочки пазла встали на свои места, истинная причина того, почему Накадзава так рьяно рвалась вместе с ними на этот заброшенный Шестой форт, проступила из ночной тьмы со стопроцентной очевидностью.

Здесь, у кромки этого заброшенного болота, созрели мириады ядовитых ягод, несущих в себе первобытную структуру хлоропластов, а со стороны устья реки Сумида на остров на полной скорости летел колоссальный грязный паводок, под завязку заряженный смертоносными клетками антарктических цианобактерий. Этот необитаемый клочок суши посреди Токийского залива должен был стать сакральным местом грандиозного воссоединения двух половин единого биологического монстра, разлученных силами эволюции более миллиарда лет назад. И Юкари Накадзава, строго по своему многолетнему сценарию, снова заняла трон в самом сердце зарождающегося апокалипсиса. Эта женщина планировала в очередной раз уничтожить всех, кто находится с ней рядом — при этом даже не марая собственных рук, дождаться идеального момента, спокойно дать дёру с острова на уцелевшей лодке и остаться единственной живой душой посреди вымершего, превратившегося в гигантское кладбище мегаполиса.

И Кэйко с ужасом осознала: она сама со стопроцентной гарантией находится в списке тех, кого эта ведьма обрекла на уничтожение. Её просто используют как расходный материал, а затем брезгливо выбросят на помойку истории, словно пустую хитиновую оболочку мухи. Она слишком много знает. Но и Синья Цуюки приговорен к точно такому же финалу. Почему? Да потому что именно профессор сейчас является главным юридическим и фактическим препятствием для Юкари — он обладает единоличными правами законного опекуна над Ран!

Спустя пятнадцать лет долгой разлуки биологическая мать и дочь снова воссоединились на этом проклятом клочке земли. Две родные по крови сущности прямо сейчас безмолвно, на глубинном генетическом уровне тянулись друг к другу, готовые рука об руку прорваться сквозь грядущий ад, оставив чужаков погибать. Очевидные улики этого заговора были прямо перед глазами Кэйко: Юкари с абсолютно спокойным видом ушла с головой в мистическое гадание на листьях, а Ран, сожравшая рекордные три порции лапши, сейчас безмятежно дрыхла без задних ног у ствола дерева, пребывая в праздной спячке. Эти двое не выказывали ни малейшего признака страха. Они заранее, нагло недооценивали всю опасность климатической катастрофы, потому что в их жилах бурлила абсолютная, железобетонная уверенность в собственном выживании. Весь их предыдущий жизненный опыт, сотканный из чудесных спасений посреди гор трупов, даровал им этот нерушимый ментальный щит.

Вспомнить хотя бы ту медицинскую сводку: когда Тосихиро Асо и Юкари одновременно подхватили сверхострый стрептококк, организм женщины вообще не выдал никаких клинических симптомов, в то время как мужчина за пару дней сгорел от молниеносной фульминантной формы инфекции. Экстракт ядовитых ягод, ни концентрированный сок местных мутантов, ни смертоносный полярный штамм не были способны причинить организму Юкари даже минимального вреда. И если эта абсолютная резистентность была уникальной биологической особенностью её личной иммунной системы, то для Кэйко и Цуюки всё кончено. Надеяться больше не на что, медицина и наука здесь бессильны, их жизни уже фактически подошли к концу. Во всей вселенной был лишь один человек, унаследовавший эту запредельную силу и иммунный щит — её родная дочь Ран, несущая в себе ту же самую уникальную кровь...

Окончательно осознав подлинный смысл присутствия Ран на Шестом форте, Кэйко почувствовала, как её ноги мгновенно стали ватными, а из тела разом ушли все силы. Она едва удержалась на ногах, чтобы не рухнуть лицом в грязь.

Меньше чем через двадцать минут колоссальный бактериальный таран всей своей многомиллионной массой обрушится на акваторию Шестого форта. Юкари и Ран без малейшего труда переживут этот биологический шторм, выйдя из него абсолютно невредимыми. А вот Кэйко и Цуюки ждёт неописуемо гротескный, мучительный финал: летучий штамм ворвется в их легкие, запустит тотальное разрушение эритроцитов и в считаные секунды превратит их алую человеческую кровь в ядовито-изумрудную гнилостную слизь. Процесс удушья будет необратимым. Детектив во всех леденящих душу деталях, до секундного хронометража вообразила картину своей собственной предсмертной агонии...

Юкари Накадзава умышленно, с дьявольским расчетом раструбила повсюду миф о том, что сок местного «Хэви Корна» является чудодейственным антидотом. Она создала эту фальшивую научно-биологическую приманку исключительно ради того, чтобы заманить Цуюки и Кэйко в свой капкан, как глупых, ведомых жаждой спасения животных. Осознание того, как легко и глупо они позволили обвести себя вокруг пальца и добровольно приплыли в эту западню, вызвало в душе Кэйко невыносимый приступ мучительного самобичевания. Её сердце разрывалось от глухой, яростной вины перед собственной маленькой дочерью Саки. Слова безмолвного прощения без конца всплывали на её губах. Представляя, каким нескончаемым, чёрным горем обернется для её ребёнка известие о том, что её мать сгнила на заброшенном острове, Кэйко ощутила физическую, страшную боль — словно кто-то засунул ей в грудную клетку осколок разбитого стекла и с силой провернул его вокруг сердца.

Пытаясь как-то заблокировать эту раздирающую ментальную боль, Кэйко судорожно схватилась за остатки самообладания, и в её памяти вдруг ясно, до единого звука воскресла любимая присказка её покойного отца:

«...Запомни, дочка: будущее изменчиво, и никто в этом мире не знает, что случится в следующую секунду. Никогда не смей сдаваться только потому, что тебе страшно. Победи этот первобытный страх, поселившийся в твоей груди, сожми кулаки и сделай шаг вперед».

Эти ментальные напутствия заставили Кэйко прекратить истерику. Она жёстко приказала своей психике заткнуться, заблокировала приступ отчаяния и попыталась вернуть разуму холодную, детективную трезвость. Человек по своей природе уязвим вовсе не перед реальными монстрами — он до смерти пугается тех иллюзорных фантомов, которые генерирует его собственное испуганное воображение. Именно так устроена природа любого призрака.

Её паранойя просто запустила цепную реакцию: напуганный разум начал хаотично подгонять случайные факты под удобные маркеры, выстроив логичную, но, скорее всего, абсолютно фальшивую картину заговора... Да, чёрт возьми, всё это наверняка лишь глупое совпадение!

Однако её безмолвные молитвы о рациональности были тщетны. Выстроенный в её голове кошмарный сценарий с каждой секундой обретал всё более пугающую, неопровержимую достоверность.

Кэйко сделала глубокий, судорожный вдох, собираясь во весь голос закричать, позвать на помощь Цуюки. Но её горло сковал глухой, мёртвый спазм — от ужаса мышцы одеревенели, и с губ не слетело ни звука...

И ровно в это мгновение Шестой форт разорвал пронзительный крик Ран, опередивший её собственную попытку закричать.

Девочка очнулась от своей праздной спячки моментально, словно от удара током. Она резко оторвала спину от древесного ствола и в панике принялась хаотично, дико размахивать руками в воздухе. Ран сидела прямо на гнилой листве, вытянув ноги вперед, но её тело с бешеной скоростью, волоком тащило прямиком к черному зеркалу болотной воды. Анатомически человек физически не способен передвигаться вперед в такой позе, согнувшись под прямым углом и плотно прижимая ягодицы к земле. Подобная траектория была возможна лишь в одном-единственном случае: если кто-то невидимый, обладающий чудовищной, запредельной силой, мёртвой хваткой перехватил её за обе лодыжки и волок за собой... Но в зоне контакта у ног девочки не было абсолютно никого. Пространство было пустым.

Ран в ужасе завалила корпус назад, пытаясь создать противовес, и со всей силы вжала оба локтя в вязкую раскисшую землю, оставляя в грязи глубокие борозды и отчаянно пыталась сопротивляться этой невидимой, чужеродной силе, однако её тело с пугающей легкостью продолжало скользить вперед, сантиметр за сантиметром приближаясь к болотной кромке. Прямо по курсу её движения, на тёмной глади заброшенного водоема, с мерзким, режущим слух хлюпаньем один за другим начали стремительно лопаться огромные маслянистые пузыри газов, источая жуткое зловоние, напоминающее утробную отрыжку из желудка какого-то гигантского плотоядного зверя.

Стоило этому удушливому запаху коснуться ноздрей Кэйко, как её скованное спазмом горло окончательно отказало. К горлу мощной волной подкатил кислый желудочный сок, обжигая корень языка. Этот смрад мгновенно воскресил в её памяти едкий запах разложения из квартиры Ханаоки, спровоцировав дикий, неостановимый рвотный позыв. Пытаясь удержать равновесие, она вслепую вытянула руку вперед и опёрлась ладонью о ствол ближайшего дерева. Но стоило её пальцам коснуться древесины, как трухлявая, скользкая кора мутанта с влажным хрустом содралась, и ладонь Кэйко погрузилась во что-то слегка тошнотворно теплое, сочащееся слизью и влажное. Из-за шока её разум выдал мгновенную, кошмарную тактильную ассоциацию: ей показалось, что она только что вживую ухватилась за обнаженную кость человеческого черепа, с которого живьем содрали волосистую часть скальпа...

Зрение, слух, обоняние, вкус и осязание — все пять базовых чувств человеческого организма подверглись одновременной, сокрушительной бомбардировке со стороны острова. Не в силах больше противостоять этому тотальному кошмару, Кэйко рухнула на колени прямо в болотное месиво, и её желудок наизнанку вывернуло бурной, безудержной рвотой.

Согнувшись в три погибели посреди грязи и содрогаясь от непрерывных спазмов желудка, она плакала от боли — крупные слёзы катились из глаз, смешиваясь с выделениями из носа и заливая верхнюю губу. Тщетно пытаясь утереть рот тыльной стороной ладони, Кэйко сквозь пелену слез и раздвинутые листья осоки увидела, что Ран уже практически доползла до критической черты.

И в ту самую секунду, когда носки резиновых сапог девочки уже зависли в паре миллиметров от ядовитой зелёной жижи, она уродливо выгнулась всем телом и испустила дикий, оглушительный вопль:

— Что это, чёрт возьми?! Нет! Пусти! Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне!!!

Этот истошный, надрывный девичий крик сработал как мощный ментальный дефибриллятор, мгновенно вернув Кэйко остатки разума.

Этот запредельный, ультразвуковой визг испуганного ребёнка вдохнул в тело детектива первобытную силу, и она, превозмогая слабость, попыталась подняться на ноги и ползком подобраться ближе к трясине, как вдруг, с треском раздвигая вековые заросли кустарника, на поляну пулей вылетел Синья Цуюки.

Мощный сноп света от его налобного прожектора и направленный луч тяжелого ручного фонаря, который он сжимал в правой руке, в ту же секунду скрестились на водной глади, мгновенно залив все прибрежные кусты вокруг заброшенного болота ослепительным, резким светом.

(1) Ноппэрабо — сверхъестественное существо в японской мифологии, разновидность ёкая. Днём очень похож на человека, а ночью видно, что вместо лица у него гладкий лиловый шар, а по некоторым источникам — на икрах его ног расположена сотня глаз.

Этот известный безликий монстр, кажется, испытывает некое особое наслаждение, пугая людей. Его появление всегда — совершенная неожиданность, однако ноппэрабо никогда не нападает на своих жертв, а лишь пугает их, потому реальную опасность он может представлять только для людей со слабым сердцем.

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 8.

На самом деле профессор отчётливо услышал этот отчаянный, полный смертельного ужаса призыв о помощи ещё задолго до того, как успел физически прорваться сквозь плотную стену первобытного леса.

Было кристально ясно, что девочка столкнулась лицом к лицу с экстремальной, смертельной угрозой, однако Цуюки при всем своём аналитическом мышлении до последнего момента не мог сообразить, что именно на неё напало. Весь Шестой форт был сплошь покрыт густыми, агрессивными, но абсолютно неподвижными зарослями мутировавшей флоры, а класс наземных хищных животных или ядовитых змей на этом изолированном куске суши отсутствовал как таковой. Единственной фауной на острове были они сами — четверо выживших людей. Но по самому характеру, частоте и модуляции крика Ран физик безошибочно определил: на ребёнка совершено прямое, физическое нападение. Но кто, чёрт возьми, её атаковал и где прячется этот агрессор?..

С разбегу преодолев последние метры тропы и выскочив к самой кромке болота, Цуюки одновременно навел лучи обоих прожекторов прямо на замершую в грязи девочку, но ультимативный свет не выявил вокруг ровным счетом ничего. Нападавший был абсолютно невидим.

Ран продолжала истошно кричать, и в этом вопле читалось отчаянное, дикое сопротивление силе, которая вопреки её воле упрямо утягивала её тело вперед, в глубь болотной бездны. Спасти её можно было только одним-единственным строгим научным способом: мгновенно локализовать источник этой запредельной механической тяги и физически уничтожить его. Однако тот, кто демонстрировал эту чудовищную, противоестественную силу, не имел материального воплощения. Цуюки казалось, что им приходится вести бой с бесплотным, призрачным привидением.

Единственное, что профессор сумел осознать на уровне чистого, мгновенного инстинкта — это то, что Ран ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах нельзя отдавать этому заброшенному болоту. Стоит чёрной пучине поглотить её хотя бы раз, стоит трясине утянуть девочку на дно — и они уже никогда в жизни не смогут вернуть её назад.

Действуя без малейшего промедления, Цуюки в один прыжок зашел к Ран со спины, мертвой хваткой обхватил её туловище под мышками, заломив руки в замок, и со всей силы уперся ногами в липкую грязь, превратив собственное тело в живой якорь. И в ту же секунду, почувствовав чудовищное обратное сопротивление, он опешил: это жёсткое, тянущее рукопожатие исходило вовсе не от одного конкретного источника. Это был не единый монолитный привод. Профессор отчётливо ощутил, как против него работает бесконечное, не поддающееся исчислению множество микроскопических сил, которые действовали в абсолютном, фантастическом согласии, генерируя идеально ровное, неостановимое тяговое усилие.

Благодаря своевременному вмешательству физика и его безумному упору, скольжение Ран в сторону бездны на мгновение полностью прекратилось. Пользуясь этой короткой передышкой, Цуюки резко опустил голову и направил луч налобного фонаря строго вниз, на ноги девочки. Вспыхнувший световой поток отразился от конечностей ребёнка бледным, мертвенно-белым светом.

Вся нижняя часть тела Ран — от лодыжек до самых колен — со стороны казалась плотно укутанной в несколько слоев толстого, грубого медицинского бинта или волокнистой марли. Однако стоило профессору пристально вглядеться в эту белую структуру, как пелена спала: это была вовсе не искусственная хлопчатобумажная ткань. Ноги девочки были намертво, до хруста костей оплетены бесчисленными растительными корнями. И каждая нить этого живого савана, уходя глубоко под слой раскисшего перегноя, была намертво связана с самой толщей земли Шестого форта.

Эти подземные отростки, пробив влажный грунт и двигаясь вертикально вверх вопреки всем законам гравитации, непрерывно ветвились, выбрасывая в воздух мириады новых боковых капилляров. Их тонкие окончания слепо плавали в пространстве, нащупывая плотную ткань защитного костюма Ран, и волна за волной намертво впивались в её ноги. Вся поверхность этих корней была густо усыпана ультратонкими, нежными корневыми волосками, которые вели себя подобно живым нитевидным червям-трубочникам: они уродливо, мерзко извивались всем телом. Одно их колоссальное скопление намертво фиксировало конечности девочки и со всей дури тянуло их в сторону воды, в то время как другое, закрепившись на грунте, совершало частые, ритмичные волнообразные сокращения, буквально перетаскивая массу её тела вперёд. Аналогия была тошнотворной: этот живой ковер действовал в точности как складки ворсинчатого эпителия на внутренних стенках человеческого желудка или кишечника, которые за счёт сокращений перистальтики неумолимо проталкивают порцию полупереваренной пищи всё глубже и глубже, в самую глубь пищеварительного тракта.

В ту самую секунду, когда Цуюки окончательно осознал, что вся подземная экосистема этого Шестого форта пронизана единой, монолитной и мыслящей сетью древесных корней, выступающей в роли этого чудовищного механического привода, его разум пробила волна первобытного ужаса. Представив во всех леденящих душу деталях, как прямо сейчас, под его собственными ягодицами, в глубине гнилой листвы точно так же копошатся и извиваются мириады этих слепых корневых червей, физик инстинктивно вздрогнул всем телом и на долю секунды ослабил упор, попытавшись слегка приподнять таз.

И этот секундный маркер минутной слабости не укрылся от коллективного разума острова. Моментально воспользовавшись этой заминкой, корни развили первобытную ярость: они резко восстановили стопроцентную тягу и с новой, утроенной силой поволокли тело Ран в сторону болотной бездны.

Этот оживший натиск оказался в несколько раз мощнее предыдущего. Изголодавшаяся подземная сеть волна за волной выталкивала на поверхность сотни новых, прочных побегов, которые с глухим шуршанием обвивали ноги девочки, безупречно и без малейшего хаоса встраиваясь в этот живой конвейер.

Однако Цуюки тоже больше не был один в этом аду. В следующий миг он почувствовал, как к его спине плотно, со всей силой прижалось чужое, удивительно мягкое и теплое тело, и понял, что к нему на выручку пришло экстренное подкрепление. Кэйко, подбежав сзади, мертвой хваткой обхватила торс профессора руками, намертво сцепив пальцы на его груди, а своим тазом и бедрами плотно прижалась к его пояснице и копчику. Детектив, широко расставив ноги, со всей дури вогнала резиновые каблуки глубоко в вязкую прибрежную грязь, откинулась всем весом назад и превратилась во второй, резервный якорь, гасящий инерцию движения.

И не успели они зафиксировать эту позицию, как в бой лавиной хлынула третья сила. Юкари Накадзава, сорвавшись с места, рыбкой скользнула по грязи прямо к ногам Ран, упала ничком, лицом вниз, у самой кромки воды и обеими руками изо всех сил уперлась в грудь девочки, пытаясь физически вытолкнуть её тело обратно на сухую землю.

Благодаря этому отчаянному тактическому построению —мужчина и двое женщин удерживали тыл, а одна баррикадировала фронт — неостановимый марш живых корней в очередной раз удалось полностью заблокировать. Однако Цуюки прекрасно понимал, что это равновесие сил— лишь временная, секундная иллюзия. С каждой минутой их стратегическое положение будет становиться всё более катастрофическим. Ресурсы острова были безграничны, подземная сеть могла бросать в бой миллионы новых волокон, в то время как человеческие мышцы неизбежно растрачивали остатки своей энергии до самого конца. Было очевидно, что это лишь вопрос недолгого времени: очень скоро слепые корни переключатся на ноги самого Цуюки, Кэйко и Юкари, намертво свяжут их всех в один сплошной кокон и разом ликвидируют весь отряд. Финал этой миссии обещал быть предельно лаконичным и страшным — вся четвёрка исследователей будет заживо утянута на дно этого заброшенного болота, полностью растворена в его желудочном соке, а спустя пару часов болотное зеркало лишь лениво выпустит на поверхность крупный пузырь сероводородной отрыжки. Это был их закономерный, математически просчитанный итог.

Удерживать этот безумный баланс в биологическом перетягивании каната становилось невозможно — живой замок начал стремительно разрушаться. Ноги Ран, а вместе с ними тела Цуюки и Кэйко, буксуя в раскисшей грязи, сантиметр за сантиметром неумолимо поползли навстречу тёмной воде.

Смерть дышала им в лицо. Профессор внезапно вспомнил, что в заднем кармане его защитных брюк лежит прочный складной армейский нож, однако тут же с горечью осознал, что в текущих условиях это оружие — бесполезная игрушка. Стоит ему хотя бы на секунду разомкнуть руки, выйти из сцепки и попытаться перерезать эти путы на ногах девочки, как ослабленный тыл из двух женщин моментально потеряет массу, и Ран в ту же секунду скроется под водой. Эта корневая сеть соткала настолько плотную, монолитную ковровую паутину, что уничтожить её одним маленьким лезвием за пару секунд было архисложной, абсолютно невыполнимой задачей. Но и разомкнуть пальцы, бросив ребёнка на растерзание монстру, он физически не мог...

Похоже, это предельное, безмолвное отчаяние физика каким-то чудом передалось Юкари. Женщина резко вскинула голову, повернула искаженное бледное лицо назад, в сторону болота, и из её груди вырвался яростный, оглушительный крик, гневный окрик, адресованный невидимому хозяину острова:

— Хватит!!! Прекратите немедленно эту гнусную игру! Я больше ни одной секунды не собираюсь подчиняться вашим приказам и исполнять вашу волю! Слышите меня?! Ну же, отпустите ребёнка! Оставьте эту девочку в покое и забирайте меня! Живее! Взамен вы получите всё, что вам так нужно, всю мою плоть до единой капли! Я не позволю вам творить этот беспредел!

Этот властный, сокрушительный крик Накадзавы прозвучал с такой первобытной силой, что Цуюки физически ощутил, как мёртвая хватка подземных корней на ногах Ран на долю секунды едва заметно ослабла. Юкари, уродливо вывернув верхнюю часть туловища, продолжала яростно, неотрывно буравить гневным взглядом густые заросли мутантов на противоположном берегу болота, замерев в томительном ожидании ответной реакции.

Каждое отдельное мимолетное движение местной флоры в эти секунды казалось ничтожно малым. Однако этот едва заметный шелест листьев, точно по принципу детской игры в испорченный телефон, стремительно передавался от ближних кустов к дальним, и вскоре тяжёлая вибрация ветвей, словно круги от брошенного в воду камня, эхом покатилась по всей территории Шестого форта. Создавалось полное, пугающее впечатление, что этот мыслящий лесной монолит прямо сейчас проводит экстренное коллективное совещание: каждый отдельный куст-мутант вносил своё безмолвное мнение в этот общий зелёный консилиум, пытаясь выработать финальный вердикт на дерзкий ультиматум женщины.

Цуюки замер, всё его тело прошила судорога дикого напряжения — никто не знал, какое именно решение примет этот судья из растений.

Что сделает остров? Начисто проигнорирует отчаянную мольбу матери, с ходу отвергнет её жертву и просто сожрет всю четверку разом, набив свой гнилой желудок калориями, или же проявит каплю своего древнего растительного милосердия?.. И в этот миг руки профессора первыми зафиксировали радикальный перелом ситуации — течение изменилось. Если ещё секунду назад ему приходилось выжимать из своих мышц все силы без остатка, чтобы просто удерживать Ран на месте, то теперь чудовищное обратное усилие начало стремительно таять. А спустя мгновение, словно швартовный канат, лопнувший под запредельной нагрузкой, сопротивление болотной сети исчезло полностью. Из-за внезапной потери противовеса Цуюки, Ран и Кэйко по инерции с глухим стуком повалились назад, образовав на гнилой листве сплошную, хаотичную кучу-малу из человеческих тел.

На передовой линии, у самой кромки воды, осталась лежать одна лишь Юкари.

Кое-как приподнявшись на локтях из грязи, Цуюки уставился на болото и замер от увиденного: бесчисленные белые корневые волоски, до этого намертво, без единого просвета сковывавшие ноги Ран, начали споро и быстро расплетаться. Освободив голени ребёнка, эти живые нити со свистом взмыли в воздух и, совершенно не обращая внимания на замерших рядом физика и детектива, лавиной ринулись к телу Накадзавы. Слепые капилляры полностью переключили свою цель, выбрав Юкари в качестве новой жертвы.

Ультиматум матери был принят островом безоговорочно.

Каждый раз, когда белые корни совершали очередной оборот вокруг её тела, площадь открытой кожи на ногах Ран увеличивалась, в то время как саму Юкари, распластанную ничком в грязи, невидимый привод начал медленно, со скользким шуршанием затягивать прямиком в болотную жижу.

Девочка, наконец-то полностью сбросив с себя эти растительные оковы, тяжело выдохнула, приподнялась на руках и подалась вперед. В этой позиции она оказалась лицом к лицу со своей спасительницей.

Расстояние между ними стремительно увеличивалось — Юкари неумолимо уходила в бездну, и до её лица уже едва можно было дотянуться рукой. Крупные пенистые пузыри, поднимаясь со дна заброшенного водоема, лениво лопались на поверхности, а живые корневые жгуты, обвив лодыжки женщины под водой, уже уверенно карабкались выше по её бедрам, подбираясь к талии.

Ран, повинуясь какому-то внутреннему порыву, подползла к самому краю и крепко перехватила Юкари за оба запястья.

— Скажите мне... Вы ведь... Вы ведь моя настоящая мама, верно? — в её голосе больше не было подростковой агрессии, только дрожащие слёзы.

В те секунды, когда Юкари яростно выкрикивала свои требования в адрес лесного монстра, Ран на чистом подсознательном уровне, всем своим существом уловила эту нерушимую, священную кровную связь.

— Да, Ран... Как мать я оказалась полным, ничтожным фиаско, я совершила страшный грех... Но родила тебя на этот свет действительно я. Это чистая правда, — Юкари слабо улыбнулась, глядя ей в глаза.

— Но почему?! Объясните мне, что тогда стряслось? Я хочу знать всё!

Однако хронометр их прощания уже вёл обратный отсчет. Время, отпущенное природой на этот последний диалог матери и дочери, исчислялось секундами, и Юкари могла выдать лишь самые главные слова:

— Пойми, у меня просто не было возможности вырастить и защитить тебя самой. Поэтому я была вынуждена вверить твою судьбу самому достойному, идеальному человеку на земле. У меня не оставалось другого выбора... Это было мое предназначение. Мой единственный священный долг перед вселенной — произвести тебя на свет и уберечь от смерти любой ценой. Но дать тебе нормальную жизнь я не могла, поэтому и отдала тебя Синье. Другого пути спасти тебя не существовало, поверь мне.

— Постойте... То есть вы сейчас сознательно отдаёте себя этому чудовищу вместо меня?! Вы становитесь моей жертвой?! — Ран в ужасе вцепилась в её руки ещё крепче.

— Всё хорошо, глупышка, не плачь... Моя миссия в этом мире завершена, ведь я сумела защитить тебя. Это единственное, что имеет значение.

Почувствовав, что тяжёлая масса тела Ран из-за этого замка рук тоже начинает медленно сползать вслед за ней в болотную бездну, Юкари сделала резкое движение и попыталась силой вырвать свои запястья из пальцев девочки. Однако ребёнок держал её мертвой хваткой и категорически отказывался разжимать ладони.

Лицо Накадзавы мгновенно исказилось отчаянной, жуткой гримасой паники, и она изо всей силы жёстко прикрикнула на дочь:

— Немедленно отпусти мои руки, Ран! Слышишь?! Отпусти сейчас же!

Её колени уже полностью скрылись под маслянистой поверхностью болота, живой саван из корней намертво запечатал её талию и теперь с бешеной скоростью расползался по животу, подбираясь к груди. Ещё несколько секунд — и трясина гарантированно утянет их обеих, превратив в лёгкую добычу.

Видя, как эта безумная попытка разорвать кровные узы грозит обернуться двойной гибелью, Цуюки почувствовал, как внутри него вспыхивает глухая, яростная решимость. Он сделал широкий шаг вперед, встал справа от Ран и протянул свои мощные руки к запястьям Юкари. Кэйко, мгновенно просчитав его маневр, синхронно зашла слева и точно так же вытянула ладони, готовая силой разорвать этот смертельный замок.

— Прекратите это... Любые ваши попытки вмешаться — пустой, бессмысленный шум, — Юкари резко выгнула спину над водой и полоснула по профессору и детективу бритвенно-острым, пронзительным взглядом.

В её глазах горела такая титаническая, непреклонная воля, а на губах застыло такое леденящее выражение абсолютной готовности умереть ради своей цели, что Цуюки против собственной воли дрогнул. Ощутив колоссальное ментальное давление этой женщины, он замер на месте, так и оставив свои руки висеть в воздухе, пытаясь осознать истинный замысел Накадзавы.

И в эту секунду до него наконец дошло то, что Ран разгадала с самого начала. Юкари приносила себя в жертву. Она совершала осознанный акт самопожертвования. Юкари Накадзава изначально, ещё до старта экспедиции, детально просчитала весь алгоритм поведения лесного монстра. Она прибыла на этот заброшенный Шестой форт с одной-единственной железобетонной установкой: в критическую минуту стать искупительной живой жертвой ради спасения своего ребёнка. И теперь ситуация завязалась в мёртвый узел: если они попытаются силой вытащить Юкари на берег, корни мгновенно заберут Ран, а если они спасут Ран, болото заберет Юкари. Учитывая филигранную, тотальную плотность этой подземной капиллярной сети, которая контролировала каждый сантиметр почвы, спасти обеих женщин было математически невозможно. Остров требовал свою дань — один из двух носителей уникальной крови был обязан остаться здесь в качестве откупного свидетельства.

И Цуюки даже не потребовалось взвешивать эти чаши весов. Для него жизнь и безопасность Ран имели абсолютную, ультимативную ценность, перевешивающую любые другие аргументы во вселенной. И что самое главное — этот выбор полностью совпадал с последней волей самой умирающей женщины.

Убедившись, что её невербальный сигнал полностью дошел до сознания Цуюки и Кэйко, Юкари поочередно перевела свой гаснущий взгляд с физика на детектива и выдохнула со слезами в голосе:

— Синья... Кэйко... Я умоляю вас обо всем... Пожалуйста, вырастите эту девочку. Станьте ей настоящей семьей и защитите её...

Против такой святой материнской воли у профессора не нашлось возражений. Он мог ответить на этот призыв лишь одним — твердым, решительным кивком головы, намертво зафиксировав этот обет в своём сознании. Заметив этот безмолвный жест согласия, Юкари облегчённо расслабила мышцы лица — на её губах промелькнула тень абсолютного покоя. Она получила гарантии: перед ней стоял мужчина, которому можно было без страха доверить самое дорогое.

Женщина перевела взгляд на плачущую девочку:

— Ну вот и всё, родная... Теперь ты всё понимаешь сама. Разжимай пальцы. Отпусти меня.

— Мама!.. Господи, мама, я же столько всего хотела у тебя спросить!.. Нам нужно было поговорить!..

— Я знаю, милая... Я тоже этого хотела...

Ран, захлебываясь слезами, медленно разжала ладони, и в ту же самую секунду тело Юкари со скользким, вязким шуршанием стремительно утянуло на глубину. Слепые корневые волоски плотным слоем облепили её шею, заползли на лицо и начали методично, один за другим прорываться внутрь её тела сквозь глазницы, ушные раковины и ноздри. Корни штурмовали абсолютно все естественные отверстия организма, стремясь как можно быстрее заполнить внутренние полости и до капли высосать всю её уникальную биологическую субстанцию.

Спустя мгновение её длинные чёрные волосы в последний раз красиво рассыпались по тёмной глади болота, напоминая лепестки огромного распустившегося бутона, после чего вся масса тела Накадзавы окончательно исчезла в гнилой бездне.

А со дна заброшенного водоема на поверхность медленно поднялся один-единственный, колоссальный маслянистый пузырь газа. Он с глухим хлопком лопнул посреди болотного зеркала, и над поляной густой, концентрированной волной пронесся чистый, пронзительный аромат целебных диких трав...

ГЛАВА 8. Шестой форт. Часть 9.

Кэйко абсолютно не помнила и не могла бы сказать, сколько именно минут или часов она пролежала так, зажмурив глаза от ужаса и полностью отключив восприятие от этого мира.

Она медленно приоткрыла веки, продолжая пластом лежать на спине, лицом кверху. Стоявший на гнилой листве походный фонарь давал лишь куцый, ограниченный круг света, за пределами которого ночная тьма смыкалась в монолитный, абсолютно чёрный купол, намертво запечатавший их маленькую группу внутри этой лесной экосистемы.

Штормовая ночь определённо перевалила за свой экватор, однако у детектива внутри не нашлось ментального мужества, чтобы просто поднять руку и посмотреть на циферблат часов. Страх парализовал её волю: если стрелки приближались к двум часам ночи, это означало, что колоссальный паводковый вал антарктического штамма ударит по форту с минуты на минуту, а если прибор показывал лишь полночь, то это сулило долгие часы невыносимого, сводящего с ума ожидания смерти в этой глуши. Настоящая пытка для нервной системы.

Пытаясь нащупать хоть какую-то опору и согреться в этой сырости, Кэйко робко вытянула руку в сторону и крепко обняла сидящую рядом Ран. Ощутив ладонью тепло этого молодого тела, она уловила, как сквозь плотную ткань неопрена до её руки донеслись четкие, размеренные удары девичьего сердца. Эта ритмичная, правильная пульсация чужой жизни подействовала на Кэйко как мягкое успокоительное. Она честно попыталась заставить себя мысленно нарисовать картину какого-то светлого, безопасного будущего, но в её истощенном разуме для подобных иллюзий попросту не осталось свободного места. Каждую клеточку её мозга сейчас безраздельно оккупировал холодный, лихорадочный поиск одного-единственного ответа: «Каковы наши следующие шаги? Как нам прорвать это окружение и выбраться отсюда живыми?»

В этот момент Синья Цуюки, который, похоже, уловил на чистом инстинкте некую новую аномалию в окружающей обстановке, резко убрал ладони с груди, уперся руками в грязь и рывком перевел верхнюю часть туловища в вертикальное положение. Направив луч тяжелого ручного фонаря строго вперед, он принялся методично высвечивать густые заросли на противоположном берегу болота.

— Синья... Что случилось? Ты что-то заметил? — Кэйко испуганно приподнялась следом. Она до боли в глазах вглядывалась в ту узкую полоску пространства, которую разрезал световой поток прожектора.

Однако её органы чувств сработали в ином порядке — первыми среагировали не глаза, а уши. Из глубины дремучих, непроницаемых кустарников на той стороне до её слуха донеслись странные, едва различимые звуки. Это были глухие, ритмичные хлопки, словно какие-то мелкие предметы один за другим срывались с высоты и с мягким стуком ударялись о раскисшую почву. И практически в ту же секунду, стоило очередному предмету упасть, как тяжёлые ветви и листья мутантов над этой точкой начинали синхронно, плавно раскачиваться вверх и вниз. В голове Кэйко мгновенно вспыхнула очевидная ботаническая догадка: «Плоды... Спелые плоды срываются с кончиков побегов, и ветви, мгновенно избавившись от веса, пружинят к небу...»

— Я пойду проверю, что там, — Цуюки решительно поднялся на ноги и сделал первый шаг к воде.

— Стой, Синья! Пожалуйста, я иду с тобой! — Кэйко мгновенно вскочила следом. Оказаться ещё раз брошенной в темноте наедине со своими кошмарами она не согласилась бы ни за какие блага в мире.

Заметив, что взрослые резко сорвались с места, Ран тоже молниеносно вскинула тело из грязи.

— Эй! Погодите! Меня только не бросайте здесь! — испуганно выкрикнула девочка и бросилась догонять профессора, который уже уверенно обходил болотную чашу по дуге.

И с каждым новым шагом, который они делали в этой кромешной тьме, их сердца испуганно замирали от одной и той же мысли: «Что сейчас происходит с корнями под нашей обувью?»… Однако их страхи оказались напрасными. Бесчисленные белые нити и корневые волокна, которые ещё какую-то треть часа назад роем извивались на поверхности земли и утащили Юкари, теперь полностью исчезли из виду. Островная сеть в один миг втянула свои щупальца обратно под слой влажного перегноя и глубоко затаилась под землей, не подавая ни малейшего признака жизни.

По мере того как трио исследователей приближалось к источнику странных звуков, логика взаимодействия падающих плодов и качающихся ветвей проступала перед ними всё более отчётливо. Это не было хаотичным раскачиванием от ураганных порывов бокового штормового ветра. Нет, кроны мутантов совершали строго скоординированные, ритмичные вертикальные колебания, которые вспыхивали в разных точках ареала абсолютно синхронно. Со стороны эти плавные, глубокие поклоны тяжёлых ветвей производили жуткое впечатление: казалось, будто невидимый мыслящий лес вежливо и настойчиво манит людей к себе, приглашая подойти ближе к самой кромке воды.

Стоило резкому лучу ручного фонаря в руках Цуюки коснуться этих зарослей, как отдельные фрагменты древесных крон мгновенно вспыхнули яростными, неестественно сочными и глубокими цветами, среди которых доминировали кричащие алые и изумрудные оттенки. Кэйко, обладавшая за плечами огромным, многолетним опытом глубоководного дайвинга, поймала себя на мысли, что уже не раз созерцала подобную оптическую иллюзию во время погружений в океане. В толще морской воды по мере того, как человек уходит на глубину, солнечный свет стремительно угасает. Спектр цветов вымывается один за другим, яркие краски исчезают, уступая место унылому, монохромному мареву, и ниже отметки в тридцать метров весь подводный мир окончательно превращается в абсолютно черно-белое кино.

Но стоило дайверу включить мощный подводный прожектор, как эта чёрная, безжизненная бездна в ту же секунду преображалась до неузнаваемости: блеклые рифы вспыхивали буйством желтых и зелёных водорослей, а испуганные косяки рыб мгновенно возвращали себе естественные, ослепительные цвета. В начале своей спортивной карьеры, будучи зелёным новичком, Кэйко не раз замирала от глухого восторга, наблюдая, как проплывающая мимо тусклая серая рыба в луче её фонаря в одно мгновение превращается в неоново-синего океанского красавца.

Пейзаж, который они наблюдали сейчас на Шестом форте, один в один копировал этот подводный феномен. В узком конусе искусственного света листья, до этого полностью утопавшие в черном ночном фоне леса, фантастическим неоновым узором выплывали из темноты, наливаясь сочным зелёным блеском. И стоило очередной ветви тяжело наклониться к земле под весом созревшего плода, как в момент его отделения она с силой пружинила к небу, и в ту же секунду до их слуха доносился очередной глухой, сочный шлепок от удара тяжёлой ягоды о раскисшую почву. В этой ночной тишине острова то, с какой геометрической правильностью эти алые сферы прорезали листву и падали вниз, производило глубокое, завораживающее впечатление.

Они подошли к ядовитому дереву вплотную — на расстояние вытянутой руки, и, скрестив лучи трёх налобных фонарей, принялись детально изучать происходящие с ним метаморфозы.

Результаты осмотра ошарашили даже Цуюки. Стебли и листья, которые ещё полчаса назад выглядели абсолютно усохшими, сморщенными и безжизненными, теперь стремительно наливались первобытной, сочной свежестью. На месте, где только что осыпались подгнившие старые плоды, из древесной коры один за другим с бешеной скоростью пробивались свежие, упругие почки. Они мгновенно раскрывались, и на концах побегов на глазах формировались новые, пышущие абсолютным биологическим здоровьем ярко-алые ягоды.

Профессор резко перенаправил световой поток своего фонаря строго вправо, и Кэйко послушно проследила за траекторией луча.

Вспышка прожектора выхватила из темноты ствол «Хэви Корна». Те самые ходульные опорные корни, которые совсем недавно ассоциировались у них с нижней частью тела обезглавленного трупа, теперь были переполнены такой неистовой, бешеной динамикой, что казалось, будто этот древесный монстр готов прямо сейчас сорваться с места и побежать по поляне. Пожухлые кукурузные початки расправились, зёрна внутри них налились соком до предела, демонстрируя колоссальный всплеск жизненной силы, а сквозь лопнувшую кожицу на поверхность плодов мощным, непрерывным потоком заструилась густая, кристально прозрачная смола.

Цуюки издал глухой, восхищенный возглас и тут же выдал лаконичное, строго научное объяснение этой аномалии:

— Это аномальное, сверхбыстрое буйное цветение.

Листья, ветви, стволы, цветы, плоды и корни... Абсолютно все элементы этой сложной растительной сети, опутывающей Шестой форт, одновременно получили мощнейший эволюционный импульс. Растения словно готовились устроить грандиозный, роскошный расцвет, превратив этот остров в сакральный алтарь какого-то первобытного храма.

Вдруг, с шумом прорезав зеркало болотной воды, на поверхность вырвался толстый корень диаметром около пяти сантиметров. Он упруго выгнулся дугой, словно натянутый боевой лук, с силой ударил по воде, подняв тучи брызг, и снова исчез в глубине. Тот общепринятый факт, что растения в человеческом понимании считаются абсолютно неподвижными объектами, обусловлен лишь одной банальной причиной: в обычных условиях их движения протекают слишком медленно для нашего восприятия и человеческий глаз просто не фиксирует эту динамику. Но если взять видеозапись, на которой рост и развитие корневой системы фиксировались на протяжении нескольких лет, и запустить её на ускоренной перемотке, то любому станет очевидно: под землей корни ведут себя точно так же, как ползающие в грунте дождевые черви или живые змеи. Руководствуясь слепыми тактильными ощущениями, они аккуратно огибают твердые скальные породы, улавливают вектор гравитации и непрерывно рыщут во всех направлениях сквозь толщу земли в поисках источников влаги и питательных веществ.

Если попытаться метафорически сравнить этот изолированный Шестой форт с библейским Эдемским садом, то погибшая Юкари Накадзава была прямой наследницей Евы — той самой прародительницы, чьим архетипом во все времена являлся образ классической ведьмы... Ева, поддавшись искушению Змея, вкусила запретный плод с Древа Познания, после чего разделила эту трапезу с Адамом. Именно так наши далекие предки получили доступ к высшему разуму и обрели дар членораздельной человеческой речи.

Внезапно те самые ходульные корни, что только что плавали в трясине, с мерзким хлюпаньем и плеском прорезали водную гладь болота. Но когда они в очередной раз взмыли над поверхностью, Цуюки и Кэйко отшатнулись в ужасе: переплетенные деревянные жгуты бережно удерживали и тащили за собой из бездны человеческий череп.

Это были остатки Юкари, которая ещё какую-то треть часа назад была жива. Остров полностью высосал из неё все соки, превратив лицо женщины в уродливое, изувеченное месиво. На макушке мертвой головы ещё сиротливо топорщились редкие пряди черных волос, но вся кожа и мышечные ткани на лбу, щеках и губах полностью растворились и сползли вниз, обнажив кости. В пустых, зияющих черных глазницах копошился плотный, тугой комок из белых корневых волосков. Из-за того, что ткани губ и языка были начисто срезаны и поглощены мутантами, ровные ряды её верхних и нижних зубов уродливо скалились в этой вечной мертвой ухмылке.

Массивный корень паразита, кольцами свернувшийся прямо под её нижней челюстью, плавно приподнял эту страшную анатомическую марионетку над водой, надежно удерживая её на весу.

Остров полностью подчинил себе остатки этой женщины. Мутировавший лес превратил её череп в свой послушный биологический рупор и теперь, используя мертвые челюсти Юкари в качестве суррогатного оратора, напрямую выдвинул живым свои жесткие требования.

— Отдайте её мне... — проскрипел страшный голос.

С точки зрения законов физики и анатомии, этот лишённый языка и мягких тканей костяной остов физически не мог издавать членораздельные звуки. Однако Цуюки отчетливо, до единого слога услышал эти слова в своей голове. Искренне испугавшись, что его собственный разум окончательно свихнулся от пережитого шока и выдал слуховую галлюцинацию, профессор резко повернулся к Кэйко — но детектив лишь безмолвно и мелко закивала головой, подтверждая, что в её сознании только что прозвучал точно такой же потусторонний приказ.

На протяжении всей истории человечества древние языческие божества без конца требовали от людей принесения в жертву детей. И сейчас этот мыслящий остров намертво зафиксировал свой хищный взгляд на одной-единственной цели — на Ран.

Если этот монстр требовал, чтобы девочка повторила страшную посмертную судьбу своей матери и была заживо растворена в болоте, то ни о каком компромиссе не могло быть и речи. Эти переговоры были сокрушительно провалены. Даже четко осознавая, что у них нет ни единого математического шанса на победу против сил природы, Цуюки готов был стоять насмерть и вести эту безнадежную войну до последнего вздоха. Он ни за что на свете не отдал бы ребёнка на растерзание лесу.

— Этот ребёнок... Она отмечена и выбрана мной... — снова заскрипел череп.

В этих словах, звучащих из уст биологической матери Ран, теперь сквозила странная, непреклонная тяжесть. Цуюки заставил свой аналитический ум включиться: «Постойте... Юкари только что отдала собственную жизнь ради того, чтобы вырвать дочь из капкана. Абсолютно нелогично, чтобы теперь её дух или это существо, поглотившее её ДНК, встало на сторону убийц и потребовало смерти девочки. Здесь есть скрытый подвох. Этот приказ „отдать её“ — всего лишь тонкий речевой оборот. Истинный смысл этого послания скрыт совершенно в другом».

— Сначала напоите этого ребёнка чистой смолой «Хэви Корна», а сразу после этого — заставьте её съесть алый плод, — выдал рупор финальный алгоритм.

Те самые красные ягоды... Пятнадцать лет назад именно этот биологический компонент без малейшего труда отправил на тот свет семь несчастных женщин из общины «Общины поющих трав», а затем убил Ханаоку. Цуюки оказался перед страшной дилеммой. Сохранили ли эти алые сферы свой убийственный, сверхострый токсический потенциал, или же сок «Хэви Корна» действительно способен выступить в роли стопроцентного антидота, полностью нейтрализующего яд мутанта?.. У профессора не было никаких научных данных для верификации.

У любого растительного экстракта всегда есть две стороны — он может быть и смертельным ядом, и спасительным лекарством. И существовал лишь один-единственный строгий эмпирический метод выяснить правду в этих полевых условиях. Он обязан был провести экстренный эксперимент на живом человеке, выставив в качестве подопытного объекта самого себя. Для начала ему положить её в рот, после чего внимательно зафиксировать любые патофизиологические изменения в собственном организме и узнать конечный результат. Если гадание омикудзи(1) выдаст маркер «吉» — благоприятный исход, значит, формула вакцины верна и Ран будет спасена. Если же выпадет маркер «凶» — тотальное несчастье и смерть, что ж... тогда он по крайней мере успеет зафиксировать вердикт острова в те секунды, пока его тело будет корчиться в предсмертных судорогах на пути к могиле.

Заставить Ран проглотить эту алую сферу можно будет только после того, как он самоотверженно примет на себя роль царского дегустатора ядов и на собственном примере докажет, что формула абсолютно безопасна для жизни.

В бледном луче налобного фонаря глянцевая поверхность алой ягоды выглядела потрясающе красивой, сочной и неестественно здоровой. В её безупречной геометрии не прослеживалось ни малейшей крупицы той первобытной, дьявольской злобы, что сковала Шестой форт.

Эстафета самопожертвования сделала крутой оборот, и теперь очередь встать на плаху дошла до него самого. Пульс Цуюки тяжёлыми ударами отозвался в его ушах. Плотные, усыпанные плодами ветви мутантов, низко склонившиеся над берегом, словно замерли в ожидании: мыслящий лес внимательно, до миллиметра сканировал каждое мимолетное движение человека, оценивая, достоин ли этот мужчина стать хранителем Жрицы и выполнить возложенную на него миссию. Эта страшная дилемма — сорвать плод или отступить — давила на плечи физика чудовищным психологическим прессом, и виной тому была жуткая, изувеченная марионетка Юкари, качающаяся над водой прямо перед его глазами. Перед лицом этой безжалостной картины его воля невольно пасовала, заставляя топтаться на месте. Отказаться от теста и выбросить ягоду означало навсегда расписаться в собственной трусости, признав, что страх победил разум. И напротив — решиться проглотить яд было маркером высшего человеческого мужества.

Цуюки заставил своё сознание абстрагироваться от паники и сфокусироваться на той грандиозной научной истине, которая могла открыться ему в случае успеха.

Если сотни тысяч лет назад наши первобытные предки, точно так же рискнув жизнью, вкусили этот запретный плод мутантов и совершили тектонический эволюционный скачок, обретя дар речи, то теперь повторный контакт с этой структурой мог запустить новый этап эволюции. Сила их интуиции, восприятия и познания вселенной взлетит до таких космических высот, о которых ни один другой учёный в истории человечества не смел даже мечтать. Перед ним мог открыться прямой путь к постижению тех фундаментальных истин, которые веками оставались сокрыты от человеческого разума.

В этой жизни у Цуюки было слишком много глобальных научных целей, которые он отчаянно мечтал завершить до того, как его тело превратится в прах. Если сформулировать его жизненное кредо одной короткой фразой, она звучала бы так: «Я просто хочу до конца понять, как именно устроен этот мир».

Потеряв любимую супругу, он навсегда заколотил двери своей медицинской лаборатории и ушёл на передовую теоретической физики исключительно ради одной цели — попытаться заглянуть за изнанку мироздания. Как именно произошёл Большой Взрыв и родилась наша Вселенная?.. Каков подлинный молекулярный механизм зарождения жизни на Земле?.. Почему базовые физические константы нашего космоса так безупречно и филигранно описываются математическими формулами, которые человечество создало в своих головах?.. В каком именно измерении прописаны сами фундаментальные законы природы?.. И почему, чёрт возьми, квантовая механика и общая теория относительности упорно отказываются сливаться в единую квантовую гравитацию?.. Ни на один из этих вопросов современная академическая наука была не в состоянии дать внятного ответа. Именно поэтому Цуюки испытывал эту лютую, удушливую жажду познания. И если бы к нему явился сам Мефистофель и предложил: «Я выдам тебе формулу устройства Вселенной в обмен на твою жизнь», физик, не задумываясь ни на секунду, подписал бы этот контракт собственной кровью. Вся его жизнь была подготовкой к этой сделке. И если этот момент истины наступил прямо сейчас, посреди болотной жижи Шестого форта, он обязан был четко и громко заявить вселенной о своей воле.

Его внутренние метания прекратились. Выбор был сделан.

Цуюки с абсолютно спокойным, непреклонным выражением лица подошёл к «Хэви Корну», поймал ладонью несколько тяжёлых капель сочащейся прозрачной смолы и без колебаний отправил их в рот. Следом он протянул руку к ядовитому соседу, аккуратно срезал пальцами крупную алую сферу и высоко поднял её над головой, словно демонстрируя острову. Затем он бережно переложил ягоду на левую ладонь, резко перехватил её пальцами правой руки и в одно движение закинул плод себе в рот. Кэйко, наблюдавшая за этим экспериментом в упор, широко распахнула глаза от ужаса и её грудь разорвал испуганный, надрывный крик:

— Синья!!! Да что ты творишь, безумец?! Немедленно выплюнь это! Выплюнь сейчас же!!!

Детектив слишком часто и во всех деталях реконструировала в своём уме страшные, мучительные подробности гибели семи послушниц из культа «Общины поющих трав», поэтому её паника в эту секунду была по-настоящему неистовой. Ей казалось, что физик только что совершил публичное самоубийство у неё на глазах.

Однако Цуюки полностью проигнорировал её истерику и жёсткий приказ эвакуировать яд. Он сомкнул челюсти и принялся медленно, методично разжевывать плотную мякоть алой ягоды. Как он и предполагал, на вкус мутант оказался весьма специфическим — в нём уродливо, но гармонично смешивались агрессивная фруктовая кислота и приторная, концентрированная сладость.

И ровно в то мгновение, когда он сделал первый глоток, по его рукам и ногам внезапно разлилась волна легкого, покалывающего онемения...

(1) Омикудзи — это традиционное японское гадание по бумажным листочкам с предсказаниями, которое практикуется в синтоистских и буддийских храмах.

ГЛАВА 9. Вознесение. Часть 1.

Незаметно для него самого исчезло всякое чувство времени. Было невозможно понять, несется ли оно вперед с бешеной скоростью или, наоборот, застыло на месте. Существует мнение, что под воздействием определенных наркотических препаратов минутная стрелка часов на глазах начинает вращаться с невероятной быстротой, но сейчас происходило нечто иное. Возникало ощущение, будто само время полностью стерлось и перестало существовать.

Его дух очистился, разум обрел абсолютную ясность, а способность к мышлению взлетела на невиданную доселе высоту. Одновременно с этим до предела обострился объективный взгляд со стороны, позволяющий со стопроцентной четкостью анализировать собственное положение. Он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что это не обычный сон и он не утопает в галлюцинациях. Невидимое око, покинувшее телесную оболочку, теперь парило в вышине и бесстрастно созерцало оставленную внизу плоть.

По обе стороны от мужчины, безвольно привалившегося спиной к древесному стволу, сгрудились Кэйко и Ран. С искаженными от паники и тревоги лицами они испуганно заглядывали ему в глаза, решив, что он смертельно отравился соком ядовитых ягод. Но теперь, когда сознание полностью отделилось от тела, эту физическую оболочку на земле невозможно было назвать иначе как просто «мужчина».

«Моё истинное „Я“, сама суть моей души, находится прямо здесь, наверху. Не нужно так сильно убиваться... Не беспокойтесь.»

Он попытался шепнуть эти слова прямо на ухо Кэйко и Ран, однако его ментальный голос не имел физической силы. Обе женщины никак не отреагировали на безмолвное напутствие и лишь с удвоенной силой принялись трясти бездыханное тело профессора.

Ему до безумия хотелось, чтобы они наконец поняли: он просто переживает классический внетелесный опыт.

Подобный феномен отделения сознания от физической оболочки в научном и мистическом мире часто называют астральной проекцией или околосмертным опытом. Как правило, этот процесс всегда начинается с того, что духовное «Я» человека покидает плоть, плавно взмывает в воздух и начинает отрешённо смотреть на собственное тело с высоты. В медицинской практике зафиксированы миллионы подобных свидетельств от пациентов, которые находились в критическом состоянии на пороге гибели, но затем чудесным образом возвращались к жизни. У всех этих рассказов есть удивительно схожие, повторяющиеся паттерны: покинувшая плоть душа доходит до берега мифической реки Сандзу, разделяющей миры, встречает давно умерших любимых родственников, блуждает посреди бескрайних цветущих лугов, проносится сквозь бесконечный тёмный тоннель или сталкивается лицом к лицу с Создателем. Из-за этого совпадения сторонники оккультизма видят здесь прямое доказательство бессмертия духа, в то время как академическая наука прагматично списывает всё на предсмертные иллюзии умирающего мозга.

Цуюки не знал, какая из этих двух концепций отражает истину. Единственное, в чем он сейчас не сомневался ни на секунду — это то, что прямо под ним Кэйко в слезах судорожно цепляется за его куртку, и её сбивчивый, отчаянный голос долетает до него с абсолютной четкостью:

— Ну же, дурак! Давай, очнись! Пожалуйста, не смей оставлять меня одну в этом аду!..

— Прекрати! Ты же меня сейчас убьешь! — беззвучно кричал ей сверху Цуюки, но его призывы уходили в пустоту.

Рядом с Кэйко испуганная Ран, вплотную приблизив лицо к профессору, сжала пальцы в замок и устремила взгляд к небесам. Она на мгновение прищурилась, всматриваясь в одну точку в пустоте, словно её феноменальная интуиция уловила чье-то невидимое присутствие в воздухе. Физику даже показалось, что их взгляды на долю секунды пересеклись, но это было лишь мимолетное мгновение. Тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, девочка споро завела руки под шею профессора, пытаясь приподнять его обмякший корпус.

Очевидно, обе женщины были свято уверены, что концентрированный яд алых ягод уничтожил его организм и мужчина находится на пороге смерти.

Кэйко слишком хорошо, до мельчайших анатомических подробностей знала, какие именно жуткие метаморфозы происходят с жертвами антарктического патогена. Сначала наступает удушье, затем лицо покроет синюшный оттенок цианоза, а после этого летучий штамм полностью уничтожит эритроциты, окрасив кровь в изумрудно-зелёный цвет. Если бы эти клинические симптомы прямо сейчас рвали его тело изнутри, конечности профессора сводила бы крупная судорога, а лицо перекосилось от невыносимой предсмертной муки. Однако на лике Цуюки не было ни единого следа страданий. Напротив, его глаза были расслабленно прикрыты, дыхание оставалось ровным, а на губах застыла едва заметная, блаженная улыбка человека, погрузившегося в пучину абсолютного экстаза.

Возможно, именно это невероятное, переполняющее всё существо блаженство и заставляло его астральное тело раздуваться и стремительно взмывать ввысь. Пробив плотный купол переплетенных ветвей первобытного леса, его сознание внезапно вырвалось на оперативный простор, и перед ним во всем великолепии открылась панорама Шестого форта, напоминающего своими очертаниями неправильный, деформированный пятиугольник. Повернув ментальный взор в сторону, он зафиксировал, что находится практически на одной высоте с верхними пролетами Радужного моста, чьи опоры сияли праздничной неоновой иллюминацией. Мириады ярких световых частиц, срываясь с несущих стальных кабелей моста, подобно роям светлячков устремились прямо к нему. Они ласково кружили вокруг, словно беззвучно шепча: «Ну же, смелее, иди к нам», и утягивали его дух ещё выше в стратосферу.

Масштаб открывающихся внизу ландшафтов менялся пропорционально безумной скорости его восхождения. Узкое зеркало Токийского залива мгновенно расширилось до бескрайних границ равнины Канто, и не успел он осознать, что видит перед собой весь изгиб Японского архипелага, как астральное тело с легкостью пробило плотные слои облаков и на космической скорости устремилось за пределы земной атмосферы.

Пролетая сквозь этот поток искрящихся световых крупиц, Цуюки наблюдал, как они сбиваются в плотные сияющие сферы и проносятся мимо, оставляя за собой длинные, тянущиеся шлейфы фотонных лучей.

Стоило ему покинуть пределы земной орбиты, как родная планета, сохраняя идеальную геометрию голубого шара, начала стремительно уменьшаться в размерах. За те секунды, пока его сознание проносилось мимо исполинских дисков Марса и Юпитера, Солнце превратилось в крошечную блеклую точку, и стоило духу вырваться из Солнечной системы в глубокий межзвездный космос, как вокруг сомкнулась абсолютная, гробовая тьма. В этой звенящей безмолвной пустоте он провел какое-то время, пока прямо по курсу движения не возникла колоссальная чёрная воронка.

Профессору, как физику, потребовалась лишь доля секунды, чтобы безошибочно определить природу этого космического объекта.

Это была гравитационная сингулярность — чёрная дыра. Объект обладал настолько чудовищной, запредельной массой, что его поле гравитации без остатка сминало и затягивало внутрь себя любые окружающие планеты и звезды, не позволяя вырваться наружу даже квантам света.

Эта космическая бездна располагалась на самом острие вытянутого исполинского облака, подернутого нежным голубоватым сиянием. Вокруг неё с бешеной скоростью вращался ослепительный оранжевый аккреционный диск, причем само газовое облако и этот диск были соединены между собой тонкой плазменной лентой, удивительно похожей на биологическую пуповину матери.

Цуюки впервые в жизни воочию, на расстоянии вытянутой руки созерцал этот шедевр вселенской архитектуры, расцвеченный белыми, голубыми и оранжевыми сполохами излучения. Его душу захлестнула волна такого первобытного восторга, что ему хотелось закричать от упоения.

Фантастическая, неземная красота этого объекта полностью стерла и обнулила тот животный ужас, который должен был испытывать разум перед лицом неминуемого поглощения чёрной дырой.

Его бесплотное «Я» на полной скорости соскользнуло внутрь закручивающейся воронки и устремилось по сужающемуся коридору к центру, однако само сознание не испытало ни малейшего дискомфорта. Если бы здесь действовали стандартные законы классической физики, колоссальные приливные силы мощностью в миллиарды единиц G в ту же секунду превратили бы его тело в бесконечно вытянутую струну или разорвали на субатомные частицы. Но его наблюдающий разум сохранял абсолютную монолитность и безупречно фиксировал происходящее, не подвергшись уродливой деформации. Скорость падения плавно приближалась к скорости света, и в тот самый миг, когда дух полностью оседлал световой поток, все движения вокруг него парадоксальным образом замерли. Впрочем, Цуюки прекрасно понимал, что это лишь оптический эффект — поскольку его собственная скорость сравнялась со скоростью света, окружающий мир просто показался ему статичной картиной.

Он завис в шаге от точки гравитационной сингулярности.

Позади него остался абсолютный мёртвый мрак пройденного космоса, а впереди, насколько хватало взгляда, раскинулся сияющий, ослепительно белый мир. Его сознание балансировало строго на пограничной линии между чёрным и белым.

В этот миг кружившие вокруг фотонные сферы начали распадаться, вновь превращаясь в мириады крошечных светящихся крупиц. Эти частицы принялись хаотично перемешиваться в пространстве, формируя перед ним объемную, живую трёхмерную картину, похожую на лазерную голограмму. Голограмма начала стремительно обретать форму. Плавные контуры уплотнялись, и вскоре Цуюки осознал, что лазерные частицы пытаются выстроить перед ним очертания человеческой фигуры. Сквозь пелену света проступило лицо молодой девушки. И в тот самый миг, когда её тонкие черты лица и разрез глаз обрели абсолютную, безупречную четкость, сердце профессора пропустило удар — в его мыслях яркой вспышкой родилось имя покойной супруги.

Голограмма начала стремительно обретать форму. Плавные контуры уплотнялись, и вскоре Цуюки осознал, что лазерные частицы пытаются выстроить перед ним очертания человеческой фигуры. Сквозь пелену света проступило лицо молодой девушки. И в тот самый миг, когда её тонкие черты лица и разрез глаз обрели абсолютную, безупречную четкость, сердце профессора пропустило удар — в его мыслях яркой вспышкой родилось имя покойной супруги.

— Юко?.. Это ты? Ты здесь? — беззвучно позвал он её в пустоту.

В автобиографических отчетах людей, переживших клиническую смерть или отделение духа от тела, этот сюжет был самым распространенным — на пороге вечности умирающие всегда сталкивались с душами тех близких, кого они горячо любили при жизни. Вполне естественно, что и Цуюки подсознательно первым делом подумал о своей безвременно ушедшей жене. Однако стоило ему внимательнее вглядеться в детали этого призрачного силуэта, как иллюзия рассеялась: перед ним стояла совершенно другая, гораздо более молодая девушка, хотя в повороте её головы и линии плеч действительно прослеживалось неуловимое сходство с Юко.

Призрачная девушка, чей силуэт мягко покачивался в лучах объемной проекции, озорно улыбнулась ему, словно кокетливо поддразнивая: «Неужели ты до сих пор так и не понял, кто я?»

Цуюки был готов поклясться памятью, что видит это лицо впервые в жизни.

Это было мучительное, невыносимое чувство досады: этот человек знает о нём всё, а он стоит перед ней в полном неведении, тщетно пытаясь отыскать зацепку в чертогах памяти. Физик принялся на бешеной скорости прокручивать перед мысленным взором всю свою прошлую жизнь, и вдруг его разум прошила мощная, оглушительная волна осознания — словно в темя ударил разряд молнии. Стало понятно, почему он не мог узнать её. Перед ним стояла его собственная, первая дочь — та самая малышка, которая ушла вслед за матерью всего через неделю после родов.

— Ран... — сорвалось с его губ.

У него просто не было другого имени для неё. Юко успела выбрать это имя для их первенца перед смертью, но из-за того, что младенец скончался до подачи официальных документов в мэрию, в будущем это же имя перешло по наследству к другой девочке.

— Ну наконец-то ты догадался, папа, — тихо произнесла девушка.

Перед ним стояла Ран, какой она могла бы стать в нашем мире — прекрасная пятнадцатилетняя девушка.

— Как же ты выросла, дочка... Где ты была всё это время? Расскажи мне.

Девушка сделала едва заметное движение плечом и плавно обернулась назад.

— Если смотреть на это твоими глазами учёного, то всё пространство за моей спиной покажется тебе сплошной, ослепительно белой пустотой, верно?

Заинтригованный тем, какой ландшафт скрывается за её силуэтом, Цуюки сделал невольное движение, собираясь подойти к ней на один шаг ближе, но Ран резко выставила ладонь перед собой, останавливая его:

— Стой! Не смей делать этого, папа! Не подходи ко мне больше!

— Но почему, Ран?

— Стоит тебе пересечь эту невидимую черту, и ты уже никогда не сможешь вернуться обратно в своё тело. На Земле осталось слишком много людей, которые любят тебя и будут безутешно оплакивать твой уход. Тебе нельзя сюда.

— Значит... за твоей спиной находится Страна Мертвых? Царство Ёми(1)?

Ран звонко, заливисто рассмеялась над его словами:

— Господи, папа, ну что за глупости ты говоришь! И это рассуждает ведущий физик-теоретик! Наша родная Вселенная в ходе своего развития породила дочернюю Вселенную. И я сейчас нахожусь внутри этого нового, молодого космического пространства.

Концепция, согласно которой наш обитаемый космос является лишь одной ничтожной песчинкой в бесконечном океане других миров, непрерывно рождающих новые вселенные-потомков, в академической науке официально именуется теорией Мультивселенной. И абсолютное большинство современных физиков безоговорочно поддерживают эту математическую модель.

А сам термин «рождение» неизбежно вызывал в человеческом сознании ассоциации с материнским лоном — маткой.

Если проанализировать этот биологический орган сквозь призму законов топологии, структура матки представляет собой невероятно глубокий, завораживающий феномен. С точки зрения анатомии, матка находится внутри женского тела, однако, поскольку её полость через канал шейки и влагалище напрямую сообщается с внешней средой, топологически мы обязаны признать: она развернута наружу. При этом эмбрион, развивающийся внутри этого пространства, посредством сосудов пуповины намертво интегрирован в кровоток материнского организма. Эта конфигурация, при которой объект одновременно находится во внешнем пространстве и при этом неразрывно связан с внутренним миром, является идеальным природным аналогом ленты Мёбиуса, у которой физически невозможно разграничить лицевую и изнаночную стороны.

Эта единая двухсторонняя структура, где внутреннее и внешнее причудливо переплетены между собой, в полной мере применима и к масштабам космоса. Форма нашей Вселенной фрактально повторяет геометрию материнского лона.

И это подобие не ограничивается одной лишь чистой геометрией. За те десять лунных месяцев, что человеческий плод проводит в утробе матери, он в миниатюре полностью воспроизводит весь четырёхмиллиардный эволюционный путь, который прошла ДНК земной биосферы от простейших клеток до разумного существа. Хроника развития эмбриона шаг за шагом дублирует вехи земной эволюции.

Это фундаментальный биогенетический закон: «Онтогенез повторяет филогенез».

Однако если признать эту космологическую параллель безупречной, на стыке двух систем обнаруживается одна фундаментальная, неустранимая несостыковка.

Она кроется в самом механизме зарождения.

Процесс, при котором закрепившееся в матке яйцо последовательно меняет форму, превращаясь из подобия древней морской рыбы в позвоночное животное, действительно с точностью до шага воспроизводит эволюционную траекторию земной фауны за четыре миллиарда лет. Однако официальная наука предлагает совершенно разные трактовки самого акта их возникновения. Тот факт, что человеческая яйцеклетка активируется и запускает деление исключительно под воздействием внешнего фактора — сперматозоида — является неоспоримой аксиомой. Но при этом, когда речь заходит о возникновении жизни на Земле, ученые упорно продолжают твердеть, будто четыре миллиарда лет назад первобытные организмы возникли сами по себе, чисто случайно, когда шторм просто перемешал воду в первичном океане. Какая нелепость.

Раз в месяц зрелая яйцеклетка покидает поверхность яичника и устремляется к устью маточной трубы, форма которой один в один копирует — воронку чёрной дыры. Там она замирает в ожидании мужских клеток. Срок этого ожидания строго ограничен — от десяти до двенадцати часов. В это время сотни миллионов сперматозоидов, выброшенных мужским органом во влагалище, начинают свой яростный марш-бросок вперед, устилая этот путь горами трупов своих собратьев. До финиша у воронкообразного входа добираются лишь единицы, и только один-единственный, самый удачливый и сильный боец получает право пробить клеточную мембрану и запустить процесс оплодотворения. В ту же секунду яйцеклетка намертво блокирует доступ, и остальные миллионы клеток безжалостно обрекаются на немедленную гибель. Спустя время сформировавшаяся зигота спускается по трубе в полость матки, прикрепляется к эндометрию и начинает развиваться в эмбрион.

Интересно, каким видится окружающий космос матки самому развивающемуся плоду?

Бешеный, взрывной темп деления его собственных клеток должен казаться ему глобальным расширением пространства. Настоящим Большим Взрывом. Жадно впитывая питательные вещества из материнского организма и развивая мозг, эмбрион неизбежно начнет задаваться фундаментальными вопросами. И главным из них станет: «Откуда я вообще здесь взялся?»

И поскольку этот плод не знает ничего, кроме крошечного мирка своей матки, он осмотрится по сторонам и выдаст «научную» теорию: «Очевидно, я возник совершенно случайно, когда клетки отслоившегося эндометрия просто перемешались между собой в околоплодных водах». Именно к такому выводу он бы и пришел. Это наивное, детское заблуждение обусловлено лишь тем, что разум неродившегося ребёнка физически не способен представить себе колоссальный мир, существующий за пределами его временного убежища.

Однако рано или поздно для каждого эмбриона наступает момент истины. Полностью завершив цикл внутриутробного развития и дождавшись своего срока, плод сбрасывает старые оковы и устремляется навстречу новой реальности. Узкий коридор, сквозь который он прорывается наружу — родовые пути — для него становится аналогом чёрной дыры. И когда он наконец выползает из этого тоннеля, перед его глазами открывается ослепительный, залитый ярким светом новый мир.

Только благополучно миновав этот барьер, ребёнок осознает, насколько безгранична и огромна вселенная вокруг него.

Крошечный стабильный мирок, заполненный амниотической жидкостью, и колоссальное воздушное пространство планеты имеют абсолютно разные физические параметры, требующие от организма мгновенной перестройки. Этот переход от плода к новорожденному младенцу в физике можно назвать локальным фазовым переходом. Органы, работавшие под водой, в одну секунду перестраиваются для работы в воздушной среде, а вся память о внутриутробном существовании полностью стирается, освобождая чистый лист для познания нового мира.

Точно такой же термодинамический процесс происходит в момент, когда родительская Вселенная дает жизнь дочернему космосу. Прорываясь сквозь сингулярность чёрной дыры наружу — в раструб белой дыры, новорождённый мир начинает расширяться с умопомрачительной скоростью. В астрофизике этот этап называют космической инфляцией, и он сопровождается тотальным фазовым переходом вещества. Положительные заряды инвертируются в отрицательные, правое меняется с левым, частицы превращаются в античастицы, свет трансформируется в гравитацию, а гравитация кристаллизуется в фотоны. Пересекая точку сингулярности, пространство динамически выворачивается наизнанку.

Поэтому с точки зрения фундаментальной науки абсолютно естественно признать: земная биосфера возникла вовсе не из-за случайного взбалтывания органики в первичном бульоне. Жизнь на планете была активирована направленным внешним импульсом. И главными кандидатами на роль этого созидательного внешнего фактора являются кванты света и волны гравитации.

Только что появившийся на свет младенец, оказавшись в незнакомой реальности, всё ещё остаётся физически связан с телом матери через прочный жгут пуповины. В таком виде его бережно опускают на грудь роженицы, и ребёнок впервые сталкивается взглядом с изнуренным, уставшим после тяжёлых родов, но абсолютно счастливым лицом матери. За те десять месяцев, что он провел в её чреве, черты этого лица успели стать для него подсознательно родными и знакомыми. Однако спустя мгновение, когда акушеры перерезают пуповину и младенец обретает автономию, в поле его зрения внезапно возникает ещё одна фигура, стоящая рядом с кроватью. Этот человек ему совершенно незнаком, плод никогда не встречал его в утробе. Незнакомец неловко, глупо улыбается и ведет себя избыточно, бесцеремонно фамильярно, из-за чего ребёнок на уровне инстинктов понимает: этот странный субъект определённо имеет к нему какое-то прямое отношение.

«...Это ещё кто такой?» — думает новорождённый.

Но не успевает он найти ответ, как этот человек уверенно протягивает к нему руки, бережно подхватывает его крошечное тельце и изо всей силы прижимает к своей широкой груди. И ощущая кожей это горячее, трепетное мужское тепло, впитывая невербальные волны абсолютной любви и благословения, младенец наконец осознает истину. «Я появился на свет вовсе не потому, что клетки матки случайно перемешались в темноте. Моя жизнь началась исключительно потому, что этот человек приложил свою созидательную силу ради моего рождения...»

В тот самый миг, когда Цуюки мысленно спроецировал на себя образ этого новорожденного младенца и протягивающего к нему руки отца, его разум словно прошила электрическая искра, и весь поток его мыслей намертво замер. До него наконец дошло: все эти годы он совершал то же самое преступление — он полностью забросил собственную приёмную дочь, напрочь наплевав на свой отцовский долг перед ней.

Единственным утешением в этой минутной вспышке вины было то, что парящий перед ним силуэт Ран выглядел потрясающе здоровым, а от её астрального тела не исходило ни малейшего намёка на горечь или страдание.

— Как ты, дочка? Как тебе там живется? — тихо спросил он.

— Не переживай за меня, папа, — тепло улыбнулась девочка. — Со мной всё в порядке. Мама заботится обо мне, мы вместе.

Похоже, там, на той стороне Мультивселенной, его покойной супруге Юко удалось в одиночку выстроить для их умершего ребёнка идеальный, безопасный мир.

— Слава богу... Теперь у меня отлегло от сердца.

— Это исключительно твоя заслуга, папа. Если в нашей Вселенной сформировалась правильная физическая структура и возникли условия для эволюции, то это лишь потому, что родительский космос в своё время безупречно выполнил свою работу и передал нам нужный код.

— Ты слишком хорошего мнения обо мне, Ран. Я обычный человек и не сделал ничего великого.

— Я так и знала, что ты это скажешь, — рассмеялась девочка. — Ты вечно недооцениваешь себя. Именно поэтому мама так сильно за тебя переживала и просила меня передать тебе её последнее напутствие. Пожалуйста, выслушай его внимательно. Самое главное во вселенной — это Слово. Тот информационный код, который запечатлен в структуре родительской Вселенной, по цепочке без изменений наследуется дочерними мирами. Если в матрице нового мира не будет прописана память об этом Слове, ни одна физическая структура и ни один живой организм физически не смогут появиться на свет. Пространство навсегда останется во власти первобытного, бесформенного хаоса, а лучи надежды погаснут навсегда. Куда бы ты ни повернул голову, во всех направлениях будет простираться абсолютно одинаковая, пугающая серая пустыня... Но в той Вселенной, где сейчас находимся мы с мамой, есть четкий физический каркас, и механизмы зарождения жизни работают идеально. Наш мир наполнен движением. И всё это — благодаря Слову той Вселенной, в которой живешь ты.

Запомни, папа: Слово — это не какой-то эксклюзивный дар, доступный лишь избранным пророкам. Для художника этим Словом становится палитра сочных красок, для профессионального атлета его Слово — это безупречная пластика движений на пределе человеческих возможностей, для скульптора Слово материализуется в идеальных пропорциях глины или мрамора... Ну а для каждого обычного человека его Словом становится сама его жизнь — то, как именно он проходит свой земной путь. Ты — физик-теоретик, и твоё личное Слово — это язык математики. Твоё предназначение в этом мире заключается в том, чтобы чутко и внимательно вглядываться в законы природы и описывать устройство этого мира посредством изящных, идеальных уравнений.

Слушая этот монолог, Цуюки испытывал удивительное чувство: он ощущал себя умудренным старцем, который несет на плечах маленького ребёнка, но при этом сам учится у него жизни, аккуратно нащупывая ногами безопасный брод в реке.

— Надо же... Ты стала потрясающе мудрой, Ран.

— Ну ещё бы, мне нельзя отставать от тебя, — весело подмигнула она. — Стоит мне хотя бы на секунду полениться и бросить учёбу, как мой разум моментально скатится обратно в невежество...

— Точно. По этой дороге можно идти только вверх. Стоит сделать шаг назад — и ты покатишься по склону, пока не рухнешь на самое дно ущелья.

— Всё верно, папа. Ладно... Я была безумно рада повидаться с тобой. Но мне пора возвращаться, мое время на исходе. Напоследок я передам тебе то самое конкретное научное напутствие от мамы. Она до сих пор, даже из другого мира, всем сердцем хочет, чтобы ты совершил свой главный прорыв в науке и вписал своё имя в историю. Пожалуйста, выбей эти слова в своей памяти — они станут для тебя ключом к разгадке тайны. Слушай: «Вселенная, земная жизнь… зрение, язык... физические механизмы возникновения этих четырёх феноменов в своей основе абсолютно идентичны».

В ту секунду, когда Ран произносила эту финальную подсказку, её голос внезапно изменился. В нём зазвучали величественные, торжественные и поистине священные интонации, словно через её уста вещала совершенно иная, высшая космическая сущность. Эти слова с такой силой врезались в сознание Цуюки, что они навсегда отпечатались в извилинах его головного мозга.

— Я понял тебя, дочка. Я сберегу эти слова в самом сердце. Передай маме мою бесконечную благодарность.

— Обязательно передам, папа. Ну всё, мне пора идти.

— Постой! Задержись ещё на секунду, прошу тебя! — взмолился физик. — Есть вещь, в которой я обязан перед тобой покаяться.

— О чем ты?

— За всю твою короткую земную жизнь я... я ни разу не прижал тебя к своей груди. Столкнувшись со смертью Юко, я полностью лишился рассудка от горя, замкнулся в себе и трусливо вычеркнул тебя из мыслей, оставив без отцовской заботы. Я предал тебя, Ран... Прости меня, если сможешь.

— Глупый ты... — ласково ответила девушка, и её силуэт подернулся дымкой. — Твоё безумие лишь доказывает, насколько сильно и отчаянно ты любил маму. Теперь я знаю, ради чего появилась на свет, и я искренне горжусь тем, что я твоя дочь.

— Неужели ты правда не держишь на меня зла? Неужели неделя жизни в колыбели стоила того, чтобы родиться?

— Ценность человеческой жизни никогда не измеряется её продолжительностью, папа. Запомни это.

— Спасибо тебе... Мне кажется, будто с моих плеч только что сбросили колоссальный, неподъемный груз.

— Помни, папа: наше великое путешествие к свету всегда завершается встречей с теми, кого мы любим... Не забывай об этом, ладно?

Это были её последние слова. Стоило им сорваться с губ Ран, как мириады светящихся частиц, из которых было соткано её призрачное астральное тело, начали стремительно отделяться друг от друга, они распались и, рассеявшись в разные стороны, бесследно растаяли в безграничном пространстве ослепительно белого мира.

Духовное «Я» профессора, совершившее этот невероятный полет к самым границам Мультивселенной, точно так же развернулось назад и на умопомрачительной скорости помчалось по пройденному маршруту, пока наконец плавно не приземлилось обратно в физическую оболочку мужчины, над которым в слезах склонились Кэйко и Ран.

(1) Царство Ёми (Ёми но куни) — это подземная страна мёртвых в японской мифологии и синтоизме, также известная как «Страна Тьмы» или «Страна Жёлтых Вод» (калька с китайского понятия преисподней).

ГЛАВА 9. Вознесение. Часть 2.

Даже четко осознав, что его сознание благополучно вернулось из космической сингулярности в телесный каркас, Цуюки не спешил открывать глаза, оставаясь лежать неподвижно с плотно сомкнутыми веками.

Не видя окружающего пространства, он кожей отчётливо ощущал прерывистое, горячее дыхание Кэйко и Ран, которые судорожно прижимались к его груди.

Похоже, обе женщины только что закончили поочередно прощупывать его пульс и прижиматься ушами к грудной клетке. Убедившись, что сердце физика бьется ровно и его жизни ничего не угрожает, они наконец смогли перевести дух, и паника в их голосах сменилась облегчением. Слушая, как они, нависая над ним с двух сторон, взволнованно переговариваются между собой, Цуюки принял твёрдое решение симулировать обморок. Он сознательно решил притвориться спящим.

Физик прекрасно понимал: стоит ему сейчас разомкнуть веки, как Кэйко мгновенно засыплет его градом настойчивых вопросов, и необходимость подбирать слова для ответов намертво заблокирует начавшийся в его голове мыслительный процесс. Ему необходимо было любой ценой защитить свой разум от этой мирской суеты и шума. Нужно было думать... Профессор отчаянно пытался полностью перекрыть доступ внешним раздражителям, однако человеческая анатомия была несовершенна: если для того, чтобы заблокировать зрение, достаточно было просто опустить веки, то механически закрыть ушные раковины, отгородившись от звуков, человек был не в состоянии.

Упорно игнорируя взволнованный шёпот двух любящих женщин, Цуюки бросил все ментальные ресурсы своего мозга на детальный анализ того трансцендентного внетелесного опыта, который он только что пережил. И в первую очередь его мысли сфокусировались на той загадочной формуле, которую оставила ему его умершая дочь.

«Если я прямо сейчас ещё раз детально не перепроверю эту драгоценную подсказку, полученную от дочери, и не разложу её смысл по полочкам, её суть со временем неизбежно сотрется из моей памяти. Мне необходимо без малейшего промедления всесторонне обдумать и проанализировать внутреннее содержание этого послания, буквально выжечь его в своём сердце.

Первым делом следовало разобраться, как вообще относиться к феномену, произошедшему с моим собственным сознанием.

Тот факт, что катализатором этого процесса стал концентрированный сок алой ягоды, не вызывал ни малейших сомнений. Но что именно это было? Реалистичный, сверхострый галлюциногенный бред, запущенный в кровь мощными растительными алкалоидами мутанта, или же глубинное расщепление эго, при котором одна половина моего «Я» вела диалог с другой? Мне одинаково не хотелось списывать всё на банальные наркотические иллюзии или на внутренний диалог с самим собой в измененном состоянии сознания. Прекрасно понимая, что с точки зрения классической науки физическое отделение духа от плоти, его полет к самым границам космоса и встреча с ребёнком, умершим через неделю после родов, абсолютно невозможны, я тем не менее отчаянно хотел верить, что со мной произошло подлинное, трансцендентное чудо, вышедшее за рамки человеческого познания.

В итоге мой разум нащупал компромиссное, соломоново решение: мой мозг сумел на мгновение установить прямой контакт с иным пространственным измерением.

В парапсихологии процесс установления связи с иными мирами и общения с душами умерших принято называть ченнелингом(1). Но в моём случае это не имело ничего общего с уловками шарлатанов-медиумов. Мне хотелось думать, что нейронная сеть моего мозга сработала как мощная антенна, сумевшая принять чистый сигнал, пробившийся из вселенной по ту сторону чёрной дыры. По сути, это явление ничем не отличалось от внезапного научного озарения или интуиции, и в нём не было ничего противоестественного.

Само же послание, доставленное мне из этой квантовой бездны, я помнил до единого знака, без малейшего изъяна:

«Вселенная породила дочернюю Вселенную».

Произнеся эту фразу, девочка добавила ключевой тезис: «Самое главное — это Слово», передав мне последнее напутствие от Юко.

Космологическая теория Мультивселенной, активно продвигаемая передовыми физиками-теоретиками современности, всегда была частью моих собственных научных убеждений, причем в своё время я лично внёс в неё ряд существенных математических корректировок. Наш космос возник вовсе не из абсолютного, стерильного «ничто». Наша Вселенная родилась из недр существовавшего до неё родительского мира, испытавшего масштабный квантовый фазовый переход. А тот сверхострый, взрывной рост пространства на этапе космической инфляции, который со стороны выглядел как колоссальный тепловой взрыв, ученые впоследствии и окрестили Большим Взрывом.

Ту фундаментальную миссию, которая возлагается на разумных существ внутри родительского мира, моя покойная дочь сформулировала предельно простыми словами:

«Каждый человек обязан оттачивать и шлифовать то Слово, которое было даровано лично ему, а затем без изменений передать его следующему поколению».

А та апокалиптическая картина, которая развернется в дочерней Вселенной, если цивилизация провалит эту задачу и не передаст код, выглядела в её описании следующим образом:

«Мрачная, опустошенная пустыня, навсегда погрузившаяся в пучину первобытного хаоса».

Эти крупицы высшей истины, переданные мне духом дочери, идеально, без малейших противоречий ложились на результаты моих собственных многолетних исследований.

Подлинный маркер, определяющий превосходство человека и делающий его человеком, кроется вовсе не в прямохождении и не в умении использовать орудия труда. Вся наша эволюция сводится к одному-единственному фактору — к обладанию членораздельным языком. И точно так же, как птице дарованы крылья ради одной цели — парить в небесной вышине, человечеству суждено непрерывно совершенствовать свой языковой инструмент.» И эту часть уравнения Цуюки понимал уже давно.

Единственное, что до сегодняшнего дня оставалось для него загадкой, скрытой за семью печатями — это глубинная первопричина данного процесса. Зачем вселенной вообще требовалось, чтобы мы выполняли эту миссию? Какую цель преследовал этот глобальный алгоритм? Он никогда не мог найти ответа на этот вопрос. Но теперь покойная дочь подбросила ему гениальную подсказку:

«Потому что, если в матрице нового мира не будет прописана память о Слове, в нём физически не смогут сформироваться сложные физические структуры, не говоря уже о живых клетках».

Теперь, когда глубинная причина была обнажена, его научный азарт вспыхнул с новой силой, а воля к действию мгновенно возросла. Если принять за аксиому, что каждому человеку на Земле даровано его собственное, уникальное Слово, то для самого Синьи Цуюки этим Словом всегда была чистая математика — и дочь проницательно считала этот маркер из его души.

Среди множества фундаментальных вопросов, которые физик годами вынашивал в своей груди, был один самый важный: «Почему законы нашей Вселенной так безупречно и красиво описываются языком математики, если сама эта математика была создана человеком на основе сугубо его личных пяти чувств и особенностей анатомии?»

И напутствие Ран могло стать идеальным ключом к разрешению этого парадокса.

В той Вселенной, которую человечество способно воспринимать сейчас, действуют мириады незыблемых законов природы. Часть из них ученые уже успели облечь в строгие математические уравнения и химические формулы, экспериментально доказав их стопроцентную истинность. Взять хотя бы простейший пример: молекула воды, возникающая при соединении одного атома кислорода с двумя атомами водорода, везде и всегда будет описываться как H₂O. И именно потому, что в основе нашего космоса изначально заложены эти законы, поддающиеся строгому информационному описанию, во Вселенной и способно существовать всё многообразие материальных структур.

Та поразительная загадка, из-за которой всеобщие законы природы так легко описываются уравнениями, на самом деле обусловлена одним парадоксальным фактором: созданная людьми математическая система в масштабах открытого космоса абсолютно не универсальна и не обладает всеобщностью. Несколько десятилетий назад в мировых научных кругах активно муссировалась идея использовать последовательности простых чисел для установления связи с гипотетическим внеземным разумом. В основе этого проекта лежало слепое, фанатичное заблуждение, будто натуральный ряд чисел является незыблемой константой для всей Мультивселенной. Однако это чушь. Наша математика принадлежит исключительно нам, людям, и она не имеет никакой вселенской универсальности. Если бы в ходе эволюции человек не обладал функцией зрения, в нашей культуре никогда бы в принципе не возникло концепции натуральных чисел, позволяющих поштучно считать окружающие объекты как «один» или «два». Нет абсолютно никаких гарантий, что инопланетные существа обладают аналогичным набором пяти чувств. Если вместо зрения и слуха их организмы адаптированы улавливать малейшие колебания давления, концентрации химических веществ или графики волновых осциллограмм, то созданная ими математическая система будет иметь кардинально иную структуру, не имеющую ничего общего с нашей. Человеческая математика была филигранно выстроена вокруг сугубо наших, специфических анатомических особенностей. В её фундамент намертво вшиты двойная спираль нашей ДНК, парность наших глаз и ушей, зеркальная симметрия левой и правой руки, парное устройство внутренних органов и даже полярность электрических зарядов. Ну а наличие десяти пальцев на руках напрямую предопределило доминирование десятичной системы счисления.

Из этого можно сделать однозначный и жёсткий вывод:

«Поскольку анатомическое устройство и органы восприятия инопланетян будут в корне отличаться от человеческих, созданная ими математика окажется совершенно иной. А значит, и Вселенная, какой её видит и осознает их разум, будет представлять собой абсолютно чуждую нам реальность, и эти два мира не смогут пересечься».

Именно поэтому, даже если мы отправим в глубины космоса радиосигнал, закодированный простыми числами, мы никогда не получим на него ответа. Внеземной разум просто не поймет этот код.

Опираясь на эту теорию, давайте вернемся к нашему самому первому вопросу: «Почему же тогда человеческая математика так идеально описывает законы нашей Вселенной?» Цуюки осенило: ключевым маркером здесь выступает концепция взаимодействия.

Точно так же, как живые организмы не способны выжить без физического каркаса Вселенной, сама эта Вселенная материально не способна существовать без присутствия наблюдателя, который её воспринимает, анализирует и описывает. Только за счет этого двустороннего, гармоничного взаимодействия между живой и неживой материей в космосе и кристаллизуются сложные, упорядоченные структуры.

Та общепринятая гипотеза, которой веками придерживалась классическая наука, утверждала, будто Вселенная — это незыблемый, абсолютно независимый от нас объективный плацдарм, где есть звезды и планеты, и если на какой-то из них случайно заплещется вода, то в ходе многовекового взбалтывания органика сама собой превратится в живую клетку. Но это в корне неверно! Сама возможность самозарождения микроорганизмов в гнилой луже была в пух и прах разгромлена Луи Пастером ещё в середине девятнадцатого века. И никакие современные попытки притянуть сюда термодинамические теории рассеяния тепла не способны опровергнуть этот вердикт. Сколько бы вы ни перемешивали органический суп в пробирке, жизнь в нём сама по себе не зародится никогда.

Вселенная, формирующая свои структуры исключительно за счет интеракции между материей и наблюдателем, обладает фантастической гибкостью — её геометрия и параметры меняются в зависимости от точки обзора того, кто на неё смотрит. И только благодаря присутствию этого наблюдателя Вселенная и способна существовать в стабильном состоянии.

В тот самый миг, когда оборвется эволюционная линия земной ДНК, наша Вселенная встретит свой окончательный финал. Стоит всем живым существам на планете погибнуть — и космос прекратит своё бытие. Разумеется, это не значит, что материя мгновенно испарится без следа. Это означает, что тот привычный, упорядоченный мир, к которому мы все так привыкли, уродливо скособочится, потеряет форму и превратится во что-то совершенно иное. После гибели земной ДНК наша Вселенная физически не сможет оставаться в её текущем виде. Виртуальный мир, фрактально выстроенный внутри сознания наблюдателя, исчезнет вместе с его смертью. Земля навсегда утратит своё лазурное сияние, а неоновая красота полярных сияний, вспыхивающих под ударами солнечных флейров, превратится в серые, грязные потеки и брызги болотной жижи. Моя покойная дочь описала этот посмертный статус космоса предельно лаконично: «Мрачная, опустошенная пустыня, навсегда погрузившаяся в пучину первобытного хаоса».

Вне зависимости от уровня развития интеллекта, во всем обозримом космосе физически не существует ни одной цивилизации, с которой человечество могло бы вступить в контакт. Даже если среди сотен миллиардов галактик вращаются триллионы звезд, имеющих в своих системах пригодные для жизни планеты с жидкой водой, жизнь на них никогда не зародится сама по себе. Всё, что требуется от нас сейчас — это найти в себе мужество выстоять перед лицом этого абсолютного вселенского одиночества, осознать себя уникальным, единственным во всей Мультивселенной носителем разума и до конца исполнить свой долг Лоцмана.

Именно поэтому сам космос жёстко, в ультимативной форме требует от нас: «Опиши меня! Зафиксируй мои законы!» Вселенная буквально подстегивает наш разум, требуя непрерывно изучать всё сущее и облекать законы природы в безупречные математические уравнения. Сам этот ментальный акт описания напрямую влияет на параметры космоса, заставляя абстрактные законы кристаллизоваться в стабильные физические константы, благодаря чему Вселенная превращается в цветущий сад, непрерывно генерирующий всё новые и новые сложные материальные структуры.

Именно ради этой великой цели высшей форме эволюции — живой материи — и была вверена эта священная миссия по шлифовке Слова.

Мы не имеем права трусливо прятаться в стерильных стенах безопасного рая. Нам суждено идти вперед, даже если придётся ползти на животе по колено в грязи этого жестокого мира, чтобы по крупицам вырывать у природы ценную информацию, пропускать её через свой разум и без искажений передавать потомкам. Стоит испугаться бури, забиться в свою крошечную раковину и выйти из игры — и цивилизация навсегда упустит шанс усовершенствовать своё Слово.

Прокрутив в голове и детально проанализировав это напутствие, полученное от духа дочери, Цуюки окончательно осознал его колоссальную важность и навечно запечатал эти выводы в чертогах своего разума. После этого он перешел к верификации второй, самой сложной подсказки, которую Юко передала ему через Ран:

«Вселенная, земная жизнь, зрение, язык... механизмы возникновения этих четырёх феноменов в своей основе абсолютно идентичны».

Этот тезис открыто, в лоб объявлял войну всем устоявшимся академическим догмам современной науки. Это был дерзкий бунт против системы.

Но если человеку даруется высшее озарение, первое, что он обязан сделать — это безоговорочно поверить в него. Проявлять скепсис и сомнения в такой момент было бы верхом неуважения к тем силам, что вышли с ним на связь.

«...Эти слова абсолютно истинны».

Физик поверил в эту формулу сразу, без единой тени сомнения.

Момент Большого Взрыва и рождения нашей Вселенной произошёл сто тридцать семь миллионов веков назад. Процесс возникновения земной жизни начался около четырёх миллиардов лет назад. Первые органы зрения сформировались у живых существ в Кембрийский период, примерно пятьсот миллионов лет назад. Ну а членораздельный человеческий язык развился по эволюционным меркам буквально вчера — от силы несколько десятков тысяч лет назад.

Хронологические эпохи возникновения этих четырёх явлений были разделены колоссальными безднами времени. Но если их базовый пусковой алгоритм действительно был абсолютно идентичен, между ними обязан был существовать единый, монолитный общий знаменатель. Едва Цуюки запустил мысленный анализ этой цепочки, как ответ мгновенно всплыл на поверхность: Информация. Момент рождения Вселенной и миг зарождения жизни на Земле можно описать как акт внедрения в систему структурированной, несущей смысл информации. Органы зрения стали главным биологическим интерфейсом для сбора этой информации из окружающего пространства, а язык выступил в роли идеального инструмента для её кодирования и передачи.

Хронология этих событий была сильно смещена, и на фоне остальных трёх титанов возникновение языка казалось совсем свежим, буквально сиюминутным событием. А поскольку этот процесс протекал в самую ближайшую к нам эпоху, на стоянках древних людей и в руинах цивилизаций могли остаться вполне осязаемые, материальные следы и артефакты этого лингвистического прорыва. Из всей четверки только феномен языка поддавался полноценным полевым и археологическим исследованиям. И если науке удастся до конца вскрыть и расшифровать истинный механизм возникновения человеческой речи, этот успех станет идеальным плацдармом. Опираясь на него, ученые смогут развернуть хронологию вспять, расшифровать тайну развития зрения, разгадать секрет зарождения жизни и вплотную, на расстояние вытянутой руки подобраться к самой сложной, священной загадке мироздания — к моменту сотворения Вселенной.

Если это озарение верно, значит, архитектура космоса и биологическая эволюция завязаны в единый, неразрывный узел. И именно поэтому человечество, выступающее в роли мыслящего неокортекса для всей земной биосферы, способно с легкостью описывать законы вселенной посредством уравнений, которые мы сами же и вывели в своих головах...

Профессор мысленно зафиксировал цель и намертво заблокировал прицел на этой мишени: «Загадка происхождения человеческого языка».

Сузив тему своей будущей фундаментальной работы, Цуюки окончательно определился с вектором исследований.

Рабочее название своего будущего труда он сформулировал лаконично: «Трактат о происхождении языка». В его голове уже наметились конкретные географические координаты для будущих экспедиций: непроходимые джунгли полуострова Юкатан, хранящие под своим зелёным ковром руины цивилизации древних майя... Или же затерянные высокогорные пещеры ледникового периода, разбросанные по побережью Южной Европы, Северной Африки и Малой Азии. Разумеется, у него не было никаких гарантий, что эти опасные поиски увенчаются успехом и принесут ему разгадку. Но готовясь к этой тяжёлой, изнурительной одиссее, физик черпал силы в тех пророческих словах, которые дочь оставила ему перед своим исчезновением:

«Помни: любое наше путешествие навстречу свету всегда завершается встречей с теми, кого мы любили больше всего на свете...»

Смысл этой фразы пока ускользал от его понимания, но этот манифест странным образом вселял в его душу бешеную, непоколебимую отвагу.

Жизнь совершила крутой оборот и вернула его в исходную точку.

Если вспомнить, с чего вообще начался весь этот кошмар, то отправной точкой стал физический трактат по теории информации, на страницах которого Цуюки случайно наткнулся на упоминание таинственной Рукописи Войнича, после чего рассказал об этом открытии Тосихиро Асо. Тот, в свою очередь, пришел к гениальному выводу: зашифрованный текст манускрипта представляет собой детальную инструкцию по выращиванию древних мутировавших растений, чьи компоненты когда-то и спровоцировали лингвистический прорыв у предков человека. Объединив усилия с Юкари Накадзавой, Асо превратил этот изолированный Шестой форт в закрытую селекционную лабораторию, пытаясь воссоздать тот самый утерянный сорт ядовитых алых ягод. И буквально несколько минут назад это дерево, жадно поглотив клеточную структуру самой Юкари, налилось первобытной силой и перешло в фазу финальной активации и сублимации, мгновенно принеся новые, налитые соком алые сферы. И едва Цуюки перорально принял этот плод, его мозг подвергся сокрушительному квантовому озарению, которое теперь гнало его вперед, заставляя посвятить остаток дней поискам истоков человеческой речи.

Иронично: он в итоге пришел точно к той же самой цели, которую ставил перед собой покойный Тосихиро. Однако их методологические подходы отличались кардинально. Физик не хотел думать, что они просто топчутся на месте, вернувшись к разбитому корыту — он верил, что отряд сделал мощный, колоссальный шаг вперед.

Мысленно поблагодарив те высшие силы, что вышли с ним на связь в ином измерении, и продолжая смаковать блаженное послевкусие этого трансцендентного опыта, Цуюки наконец позволил взволнованным голосам Кэйко и Ран пробиться сквозь его слуховые каналы. Ему отчаянно хотелось разделить эту безумную, чистую радость вместе с ними.

Профессор резко распахнул глаза, уверенным движением поднял верхнюю часть туловища и открыто, широко улыбнулся замершим над ним женщинам. Эта внезапная, лучезарная улыбка на лице человека, которого они секунду назад считали покойником, произвела на Кэйко и Ран шоковый эффект — они буквально онемели от изумления. Полностью игнорируя их ошеломленный вид, Цуюки решительно поднялся на ноги, подошёл к кустарнику, аккуратно сорвал с ветки две спелые алые ягоды и протянул их женщинам на открытой ладони:

— Ну же, попробуйте. Обещаю, стоит вам проглотить их — и с вашим сознанием произойдут удивительные, прекрасные вещи.

Ран, немного поколебавшись, робко протянула руку, взяла алую сферу пальцами и принялась с любопытством крутить её перед глазами. Но Кэйко лишь испуганно отшатнулась, резко отвернув лицо в сторону — она даже смотреть не желала на этот проклятый яд.

И ровно в этот драматичный момент ночную тишину поляны разорвал резкий, пронзительный рингтон мобильного телефона Цуюки. Профессор бросил взгляд на светящийся дисплей — на экране горело имя писателя Уэхары.

Цуюки мгновенно нажал кнопку приема и прижал смартфон к уху. Однако из динамика донесся лишь прерывистый, едва различимый голос Уэхары, который к тому же тонул в резком, оглушительном шквале статических помех.

— ...Простите... Мы... задерживаемся... сильнее, чем планировали...

— Где вы сейчас? — громко выкрикнул в трубку профессор.

— Прямо на Радужном мосту...

— Но ведь это же совсем рядом, буквально под носом!

— У нас... лопнуло колесо... Полный бак... Машина застряла, мы намертво заблокированы... Весь мост... Господи, он раскален до предела! Здесь творится что-то жуткое... Инао... положение поплавков... Аракава, Сумида... Поток уже близко... Ещё минут двадцать... Бактерии... Они вот-вот ворвутся в акваторию Токийского залива...

На этом слове связь внезапно и глухо оборвалась. Сколько Цуюки ни пытался перенабрать номер, сеть была мертва.

И хотя разговор с Уэхарой постоянно прерывался треском и наводками, профессору удалось мгновенно сложить в уме общую картину катастрофы.

Уэхара и Юри, которые успешно отвезли образцы целебной смолы «Хэви Корна» в лабораторию RIKEN к доценту Ямадзаки, уже возвращались обратно на Шестой форт. Но прямо во время пересечения Радужного моста у их фургона на полной скорости взорвалась левая передняя покрышка, из-за чего автомобиль полностью потерял ход.

Но гораздо более страшной была вторая новость. Огромный паводковый вал, несущий в себе триллионы клеток смертоносного антарктического штамма, разделился на два рукава — реки Аракава и Сумида — и теперь на бешеной скорости несся к океану. До его прорыва в залив оставалось всего двадцать минут.

Осознав, что в этом параноидальном трансе он полностью потерял контроль над временем, Цуюки испуганно вскинул руку и посмотрел на циферблат наручных часов. Стрелки упрямо показывали 03:25 утра. Грязный бактериальный поток двигался строго по графику, рассчитанному математической моделью: паводок ударит по фортам примерно в 03:50. До катастрофы оставалось ровно двадцать пять минут.

В этой ситуации у них оставался один-единственный тактический шаг. Поверив предсмертным словам Юкари, которая добровольно принесла себя в жертву и ушла на дно трясины, они были обязаны немедленно принять сок «Хэви Корна». К счастью, после поглощения биомассы женщины дерево зафонтанировало с новой силой, и целебная прозрачная смола щедро, крупными каплями сочилась из его початков.

Кэйко и Ран не стали колебаться. Повторяя движения профессора, они послушно подставили ладони под стекающие струи и залпом осушили их. Однако на следующем этапе между женщинами возник резкий, радикальный контраст. Ран с абсолютно спокойным, безмятежным лицом взяла с ладони алую ягоду и уверенно откусила её, в то время как Кэйко даже не прикоснулась к плоду, испуганно спрятав руки за спину.

Цуюки замер, неотрывно наблюдая за тем, какие метаморфозы начнут происходить в организме девочки. Сам он под воздействием этого токсина пережил мощнейшую ментальную сублимацию и получил высшее научное озарение. Что же этот плод дарует Ран? Однако никаких видимых клинических изменений в её поведении не последовало. Вместо этого окружающее пространство прорезал жуткий, глухой рокочущий гул, а воздух между деревьями Шестого форта в одно мгновение стал неестественно вязким, липким и сгущенным. Не успели они прислушаться к этому звуку, как прямо над их головами с треском разорвался очередной грозовой разряд.

И каждый раз, когда этот небесный грохот наваливался на остров сверху, густые заросли мутантов на Шестом форте испуганно прижимали свои ветви к стволам, заставляя листву испуганно и шумно трепетать. Содрогаясь от страха перед этим оглушительным грохотом, изумрудная зелень леса мгновенно потеряла былую силу и начала на глазах увядать.

Этот внезапный всплеск жизненной энергии мутантов оказался лишь мимолетной, секундной вспышкой. Живительная смола на початках «Хэви Корн» мгновенно высохла, превратившись в твердую корку, а сочные алые сферы прямо на глазах сморщились, увяли и сухим дождем посыпались с веток на гнилую землю.

(1) Ченнелинг (от англ. channel — канал) — это практика получения информации из якобы ненаучных или потусторонних источников, таких как высшие силы, духи, инопланетяне или информационные поля.

ГЛАВА 9. Вознесение. Часть 3.

В эти самые минуты писатель Уэхара и Юри находились ровно посередине нижнего яруса Радужного моста, на полосе Столичной скоростной автомагистрали № 11 (линия Дайба), ведущей в направлении Токийского залива и прибрежного района Ванган.

Примерно двадцать минут назад, когда их машина преодолевала крутой вираж спирального съезда под непрерывные, ослепительные вспышки бьющих рядом молний, левое переднее колесо с грохотом взорвалось. Автомобиль швырнуло в сторону, и он полностью потерял управление, намертво застряв на въезде на подвесную часть моста.

Уэхара сразу же бросился к багажнику, надеясь экстренно заменить пробитую шину, однако внутри не оказалось запасного колеса. Попытка набрать аварийную службу JAF или вызвать эвакуатор тоже с треском провалилась — телефонная сеть выдавала глухие короткие гудки. Их сломавшийся фургон остался стоять посреди трассы в абсолютном, зловещем одиночестве. На скоростном шоссе не было видно ни одного автомобильного габарита, а на нижних ярусах моста, где пролегали пешеходные дорожки и рельсы монорельса «Юрикамоме», не прослеживалось ни малейшего признака человеческой жизни или движения транспорта. Всё вымерло. Буквально минуту назад в пятидесяти метрах позади их фургона ещё ярко полыхал аварийный сигнальный фальшфейер, который Уэхара экстренно зажег для предупреждения других водителей, но сейчас его красный огонь окончательно догорел и погас, погрузив мост в кромешную тьму.

На мосту было невыносимо жарко. Уэхаре стоило лишь пригнуться и сделать несколько шагов вокруг замершего фургона, как с его лица крупными каплями начал стекать пот. Бегло изучив характер повреждения покрышки и окончательно убедившись, что продолжать движение физически невозможно, писатель вернулся в салон автомобиля, где на холостом ходу продолжал работать двигатель, и поспешил выставить кондиционер на минимальную температуру.

— Ну что там? — испуганно спросила с пассажирского сиденья Юри, в упор глядя на него.

Уэхара лишь устало и медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Всё плохо. Мы никуда не едем.

— И что нам теперь делать?

— Для начала нужно любой ценой связаться с профессором Цуюки и доложить ему о нашей ситуации.

Он открыл лежавший на коленях портативный ноутбук, чтобы оперативно проверить текущие координаты датчиков-поплавков, дрейфующих по руслам Сумиды и Аракавы, и в тот самый миг, когда он уже собирался набрать номер физика, установленный на вершине пилона высотный громоотвод принял на себя колоссальный удар молнии. Самого ослепительного электрического росчерка из салона видно не было, но чудовищное давление, рухнувшее из черных туч, со звучным, глухим ударом впечаталось в крышу фургона. По силовым кабелям, уходящим от вершины моста глубоко под воду, в землю, с ревом пронесся колоссальный разряд тока силой в триста тысяч ампер, и всю окружающую акваторию залива заполнил страшный, оглушительный грохот.

Напряжение, возникшее в эпицентре этого разряда, практически в десять тысяч раз превышало рабочую электрическую мощность стандартной атомной электростанции. И даже с учетом того, что молния прошла строго по изолированному внутреннему контуру молниеотвода, её воздействие на окружающее электромагнитное поле оказалось поистине сокрушительным. Возник колоссальный риск масштабных повреждений и тотального выхода из строя любых местных линий электропередач и систем радиосвязи всей округи.

Сидевшему за рулем Уэхаре в секунду этого удара показалось, что их фургон сейчас просто сплющит в лепешку колоссальным давлением воздуха, и от неожиданности он едва не выронил из дрожащих пальцев мобильный телефон. Юри на соседнем сиденье испуганно вскрикнула, закрыла лицо обеими руками и инстинктивно пригнулась всем телом вперед, к приборной панели.

Ожидая, что за этим раскатом немедленно последует следующий сокрушительный удар грома, они оба замерли, затаив дыхание и неотрывно всматриваясь сквозь лобовое стекло в ночную тьму перед собой. Мощные стальные ванты моста, удерживающие дорожное полотно, ходили ходуном и тяжело раскачивались из стороны в сторону, а из-за сильнейшей статической ионизации вокруг свитых в канаты железных жил зловеще искрились и переливались мириады крошечных электрических сполох-частиц.

Мобильная связь каким-то чудом всё ещё продолжала держаться, но голос профессора Цуюки в динамике окончательно превратился в рваное, прерывистое месиво, из-за чего общаться и разбирать слова стало практически невозможно.

Так и не получив твёрдой уверенности в том, что ему удалось без искажений передать на Шестой форт тактическую сводку, писатель завершил вызов и решил просто переждать, пока электромагнитный шторм утихнет и радиопокрытие восстановится.

За то время, пока дрейфующие маркеры смещались из верховьев рек к устью, часть поплавков застряла в береговых препятствиях или была утянута в тупиковые заводи, из-за чего их общее количество заметно сократилось. На текущий момент основная масса датчиков уже успешно миновала административную границу префектур Сайтама и Токио, разделилась на два независимых потока — русла Аракавы и Сумиды — и уверенно приближалась к океану. На Аракавском направлении голова загрязненного паводка находилась на подступах к району Касаи, а на Сумидском — вплотную приблизилась к границам Рёгоку. До их окончательного прорыва в акваторию Токийского залива оставалось ровно двадцать минут. И то, что за секунду до удара молнии Уэхара успел считать эти координаты на мониторе ноутбука, можно было считать фантастическим, невероятным везением для них.

Тот факт, что у них в запасе оставалось всего двадцать минут, не оставлял места для иллюзий. Всё было предельно очевидно. Единственное, что они физически могли предпринять в их текущем положении — это закрепиться на этой высотной позиции на мосту, своими глазами встретить грядущий исторический момент и зафиксировать его на плёнку во всех деталях.

В душе Уэхары ярким пламенем вспыхнул профессиональный журналистский азарт, ради которого он был готов полностью наплевать на любую смертельную опасность. И это было логично: судьба подарила ему уникальный, запредельный шанс отснять кадры, которые не сможет получить ни один другой репортёр на планете.

— Слушай, Юри... Раз уж мы здесь застряли, давай устроим грамотное разделение обязанностей, — предложил писатель.

Девушка непонимающе переспросила: «Чего?», но заметив, как пальцы Уэхары аккуратно похлопали по корпусу лежащего рядом фотоаппарата, мгновенно догадалась, что речь идёт о фотосъемке. Настоящий журналист никогда не выпускает камеру из рук.

— Скажи, тебе самой что ближе и лучше удается — статичные кадры или видеосъемка?

— Ну, если не судить строго мое мастерство... То делать обычные фотографии мне нравится гораздо больше, чем возиться с видео, — призналась она.

— Отлично. Тогда договорились: вся фотофиксация полностью на тебе. А я беру на себя непрерывную видеосъемку.

Когда два человека объединены общим делом и обладают одинаковой волей к победе, слаженная командная работа — это лучший сценарий. Юри сфокусируется на объективе фотоаппарата, Уэхара запустит видеозапись, а полученную в итоге уникальную медиадобычу они честно разделят между собой после возвращения на материк... Однако для того, чтобы этот амбициозный план сработал, им для начала необходимо было просто выжить в этой грозовой глуши.

— Скажи... Мы ведь... мы ведь выберемся отсюда живыми, правда? — тихо спросила Юри, и в её голосе прорезался страх.

Уэхара и Юри к этому моменту уже успели принять полную дозу антидота — прозрачной смолы «Хэви Корна». Им оставалось лишь слепо уповать на то, что медицинская гипотеза погибшей Юкари верна и этот компонент действительно гарантирует стопроцентное уничтожение полярного цианобактериального токсина внутри их организмов. Другого пути спасения у них просто не существовало.

— Раз уж всё так повернулось, нам остаётся только верить в успех. Ладно, пошли наружу, проведем быструю разведку натуры для съемок, — решительно скомандовал писатель.

Крепко сжав в руке цифровой фотоаппарат, Уэхара толкнул тяжёлую дверь фургона. Стоило ему приоткрыть её, как внутрь кондиционированного прохладного салона мгновенно ворвался удушливый, липкий и горячий тропический воздух шторма, от резкого контраста с которым по его позвоночнику пробежала ледяная дрожь озноба.

Полностью проигнорировав это адское пекло, Уэхара и Юри выбрались из машины, наискосок пересекли пустую асфальтовую полосу и подошли вплотную к металлическим поручням ограждения моста, устремив взгляды на север, где раскинулась ночная панорама Токио.

Высоко в небе плотными, тяжёлыми слоями громоздились угольно-чёрные кучеряво-дождевые облака, в недрах которых непрерывно формировались мощные грозовые разряды. Зигзагообразные молнии, расцвечивая грозовой фронт ядовито-розовыми геометрическими орнаментами, одна за другой с треском били в шпили городских небоскребов и вонзались точно в вершину Токийской телебашни. Из-за того, что фоном для этих электрических разрядов служила абсолютная чернота грозового неба, фантастическая красота этого светового шоу проступала со стопроцентной четкостью, придавая пейзажу по-настоящему божественный, величественный вид.

Но стоило им развернуться и посмотреть в противоположную, южную сторону залива, как перед их глазами предстала совсем иная картина: сквозь редкие просветы в уходящих тучах отчётливо мерцали далекие мирные звезды. Тайфун стремительно уходил на север, уступая место безоблачному небу, и всё указывало на то, что рассвет они встретят при идеальной ясной погоде. А аномально высокая температура воздуха объяснялась лишь тем, что на побережье сейчас на огромной скорости дул раскаленный южный штормовой ветер.

Сам Шестой форт отсюда рассмотреть было невозможно — его территорию полностью перекрывали массивные несущие пилоны Радужного моста заслоняли от их взоров Шестой форт. Из недавнего прерванного телефонного разговора Уэхара четко уяснил, что команда профессора Цуюки до сих пор остаётся на территории этого заброшенного укрепления, однако подлинные причины их столь затянувшегося пребывания на острове оставались для него загадкой. Было очевидно: если отряд не эвакуировался с форта сразу же после сбора смолы, значит, на месте у них возникли какие-то непредвиденные, смертельно опасные обстоятельства.

Писателю в своей жизни уже сотни раз доводилось проноситься на автомобиле по Радужному мосту в глубокую полночь, созерцая один и тот же привычный ночной пейзаж столицы. Но в той панораме, которая разворачивалась перед ним прямо сейчас, отчётливо фиксировался колоссальный, пугающий дефицит световой энергии. Город словно притушил свои огни. Впрочем, это вовсе не означало, что мегаполис полностью погрузился во тьму и праздничная неоновая иллюминация Токио была отключена до единого фонаря. Плотность светового потока упала примерно на две трети, но сквозь панорамные окна полупустых ночных высоток центральных кварталов всё ещё пробивались робкие, блеклые лучи электрического света.

Было что-то удивительно трогательное и по-человечески прекрасное в том, что даже перед лицом неминуемого удара смертоносного антарктического штамма в этом колоссальном городе оставались миллионы людей, которые сохраняли абсолютное, олимпийское спокойствие и продолжали заниматься своими повседневными делами. Возможно, они просто до последнего момента отказывались верить в реальность биологической угрозы, возможно — легкомысленно уповали на то, что беда обойдет их стороной, или же попросту опустили руки, смирившись со своей судьбой. А у кого-то наверняка имелись свои собственные, непреклонные причины, не позволяющие им бросить свои дома и бежать прочь...

Всматриваясь в этот приглушенный, замерший в ожидании катастрофы пейзаж Токио, Уэхара поймал себя на глубокой, философской мысли: «До чего же всё-таки уязвимо и одновременно многогранно устроено человеческое общество». В то время как одни люди в панике сбиваются в плотные эвакуационные колонны и штурмуют вокзалы, другие — с абсолютным безразличием продолжают оставаться на своих местах, словно их это не касается. И кто именно из этих двух полярных групп в конечном итоге окажется в стратегическом выигрыше, на данном этапе истории не смог бы предсказать ни один аналитик в мире. Единственное, в чем можно было не сомневаться — это в том, что перед лицом одного и того же глобального кризиса человечество всегда демонстрирует колоссальное разнообразие поведенческих реакций. И именно эта полярность и вариативность подходов в конечном счете и обеспечивает нашему биологическому виду стопроцентную выживаемость и адаптацию к меняющимся условиям среды. Наличие противоположных, конфликтующих между собой стратегий поведения внутри одной популяции — это величайшее эволюционное благо, которое следует только приветствовать.

— Интересно... И ради чего мы с тобой сейчас стоим здесь, на этой высоте? — тихо спросила Юри, и в её голосе прорезались нотки горькой самоиронии.

Их текущее положение действительно выглядело абсурдно. Находиться посреди штормового залива на вершине подвесного моста в ту самую секунду, когда со стороны рек к Токио подбирается стопроцентно летальный бактериальный триггер — это в точности повторяло поведение глупых зевак, которые во время ураганов или наводнений беспечно выходят на набережные поглазеть на буйство стихии и в итоге предсказуемо становятся первыми жертвами катастрофы.

— Ну, вообще-то у нашего фургона просто взорвалось колесо, и мы физически лишены возможности двигаться, — резонно напомнил ей Уэхара.

— А почему оно взорвалось именно здесь и именно сейчас?

— Возможно, сказались электромагнитные наводки от молний. Пока мы прорывались сюда сквозь грозовой фронт, высотные пилоны моста без конца принимали на себя прямые удары из туч, ты же сама видела.

— Знаешь... А я чувствую во всем этом руку судьбы, — тихо произнесла девушка.

— Абсолютно все великие научные прорывы и географические открытия наших предков совершались благодаря слепому, случайному стечению обстоятельств, — согласился писатель. — Тот же Чарльз Дарвин, когда шел в кругосветное плавание на борту экспедиционного корвета «Бигль», совершенно случайно оказался на Галапагосских островах и просто зафиксировал, как меняются виды местных птиц в зависимости от изоляции. И именно эта случайность подарила миру теорию эволюции.

— И всё же... какая же здесь стоит тишина. Просто мороз по коже... — прошептала Юри.

Она вскинула тяжёлый фотоаппарат к лицу, поймала в фокус плотную массу грозовых туч, уходящих в северо-восточном направлении над городом, и принялась методично, один за другим нажимать на спуск затвора. Подобные уникальные кадры, когда ночной Токио застыл в блеклом мареве редких огней в половине четвертого утра, а небо над ним расцвечивают непрерывные всполохи молний, выпадают репортёру раз в жизни, и пальцы Юри мелко, судорожно подергивались от предельного профессионального возбуждения.

Плавно переведя объектив камеры с линии горизонта строго на северо-запад и сделав ещё серию панорамных кадров, девушка наконец оторвала взгляд от видоискателя фотоаппарата и посмотрела вниз, на темную гладь Токийского залива.

Вся гигантская акватория порта была абсолютно пуста — в зоне видимости не прослеживалось ни одного движущегося судна. Число массивных океанских сухогрузов и контейнеровозов, обычно круглосуточно стоящих на якорных стоянках у терминалов Харуми и Хинодэ, сократилось практически до нуля. Причальные стенки сияли пустотой.

— Надо же... Похоже, отсюда угнали вообще все корабли до единого, — удивленно выдохнула она.

— Любое судно, имеющее на борту исправный дизельный двигатель и команду, ещё пару часов назад на полной скорости покинуло северную оконечность Токийского залива, которая примет на себя основной таран пресного паводка Аракавы, — объяснил Уэхара. — Капитаны экстренно увели корабли на юг — в доки Кавасаки, к пирсам Иокогамы или к терминалам Тибы и Кисарадзу.

Скорость циркуляции и естественного водообмена в полузамкнутой акватории Токийского залива была катастрофически низкой. И если полярный цианобактериальный штамм выйдет на этот оперативный простор и запустит лавинообразное деление клеток, вся местная навигация будет мгновенно парализована, а морские транспортные артерии столицы — намертво заблокированы. Разумеется, судовладельцы предпочли увести флот в безопасную зону до начала биологического апокалипсиса.

Юри навела фокус на опустевшую причальную линию терминала Харуми, собираясь сделать финальный кадр, как вдруг её внимание привлек странный, едва уловимый феномен на поверхности воды прямо под конструкциями моста. Девочка опустила фотоаппарат, перегнулась через металлические перила ограждения и до боли в глазах прищурилась, всматриваясь в черную бездну.

Высота от настила моста до зеркала воды составляла добрых пятьдесят метров, и рассмотреть мелкие детали невооруженным глазом в этой ночной тьме было непосильной задачей. Однако само нарастающее, зловещее ощущение того, что с тёмной океанской водой прямо под ними творится что-то глубоко противоестественное, физически, сокрушительной волной транслировалось наверх. Шестое чувство Юри сработало мгновенно, и кожа на её руках и плечах в один миг покрылась крупными, жёсткими пупырышками пугающего озноба. Срочно вернув фотоаппарат к глазам и выкрутив кольцо оптического зума на максимальное фокусное расстояние, девочка пристально вгляделась в картинку на цифровом экране — и в ту же секунду из её груди вырвался короткий, испуганный возглас. Она внезапно осознала, что её собственное тело лишь зеркально продублировало ту жуткую текстуру, в которую прямо сейчас превращалась океанская гладь.

— Уэхара... Посмотрите вниз... Боже мой, вода... Вода покрылась гусиной кожей!

— Да что за глупости ты несешь, — буркнул писатель.

Он не воспринял её метафору буквально, однако интонация, с которой девушка произнесла эту фразу, заставила его насторожиться. Поняв, что Юри действительно нащупала какую-то аномалию, Уэхара мгновенно перенаправил объектив своей видеокамеры вертикально вниз и выставил максимальное цифровое увеличение.

И стоило электронике стабилизировать изображение водной поверхности, как догадка писателя подтвердилась: метафора девушки била точно в цель. Насколько хватало обзора, всё безбрежное зеркало Токийского залива было сплошь покрыто плотным, непрерывным слоем мелкой белой пены. Колоссальные объемы газов, поднимавшиеся из глубоких осадочных пород морского дна, по мере приближения к поверхности стремительно расширялись в объеме и массово лопались на границе раздела сред, превращая воду в бурлящее месиво. И это бескрайнее кипение миллионов пузырьков один в один копировало рельеф человеческой кожи, внезапно покрывшейся пупырышками от холода.

В некоторых геологических зонах с высокой вулканической активностью термальные газы точно так же со свистом прорывались сквозь дно сероводородных источников, из-за чего местные жители испуганно называют такие места «земными адами». И сейчас Уэхара и Юри, умерев от безмолвного ужаса, стояли на высоте птичьего полета над самым настоящим кипящим адом, в который на их глазах превращался Токийский залив.

Они принялись лихорадочно переводить объективы камер из одного сектора акватории в другой, проверяя границы аномалии, и вскоре с ужасом убедились: абсолютно все водные пространства к северу от Радужного моста были полностью запечатаны этой плотной белой пеной. Писатель и девушка опустили аппаратуру и безмолвно уставились друг на друга.

В их головах одновременно крутился один и тот же вопрос:

«Неужели этот беспрецедентный, жуткий процесс тотального закипания Токийского залива, вспыхнувший ровно за двадцать минут до прибытия паводка со смертоносным антарктическим штаммом — всего лишь слепое, глупое совпадение?»

Если эти два процесса были звеньями одной логической цепи и были жёстко увязаны между собой, значит, ситуация развивалась по самому катастрофическому сценарию, и на счету была каждая секунда.

— Я без понятия, что здесь происходит... Но я сейчас же проверю это по научным базам данных, — жёстко бросил Уэхара.

Он пулей вернулся в салон фургона, раскрыл ноутбук и, молясь всем богам, запустил поиск. Убедившись, что электромагнитное поле после удара молнии немного стабилизировалось и беспроводной интернет снова выдает устойчивый сигнал, писатель, не теряя ни мгновения, вбил в поисковую строку ключевой запрос: «Токийский залив, аномальное вспенивание воды».

Первая же страница выдачи мгновенно выдала целую обойму профильных академических публикаций. Большинство этих материалов были загружены на серверы научно-исследовательских институтов в течение последних нескольких лет, и их суть можно было легко считать по одним только заголовкам статей:

«В осадочной толще донных отложений Токийского залива локализованы гигантские газовые резервуары»;

«В северной акватории Токийского порта зафиксированы случаи спонтанного вспенивания морской воды»;

«Успешно проведен забор проб глубинного газа в заливе: 96,8% состава субстанции приходится на чистый метан»;

«Биогенный метаногенез в глубоких слоях донного шлама и ила во внутренних районах Токийского залива».

Быстро пробежав глазами тексты аннотаций и окончательно убедившись, что наблюдаемый ими кипящий ад — это следствие внезапного, лавинообразного высвобождения миллионов кубометров глубинного метана, Уэхара почувствовал, как его сердце бешено заколотилось от волнения. Дрожащими от возбуждения пальцами он схватил сотовый телефон, отыскал в списке контактов номер профессора Цуюки и резко нажал на кнопку вызова.

ГЛАВА 9. Вознесение. Часть 4.

Профессор Цуюки, Кэйко и Ран в ожидании неминуемого удара антарктического штамма укрылись внутри полуразрушенного каменного порохового погреба на восточной оконечности Шестого форта. Впрочем, само понятие «готовиться к удару» для этой троицы теперь потеряло практический смысл — поскольку все они уже успели принять защитную смолу «Хэви Корн», им больше не нужно было ничего предпринимать. Оставалось лишь безучастно ждать развязки.

Привалившись спиной к сырой стене подземного грота и вытянув уставшие ноги, Кэйко и Ран пытались хоть немного расслабить свои измученные тела. Но Цуюки, напротив, пребывал в состоянии бешеного, лихорадочного напряжения: он непрерывно, как заведенный, мерил шагами тесное пространство пещеры и в ярости срывал злость на самом себе.

Наблюдая за его поведением, которое было бесконечно далеко от хладнокровного и смиренного ожидания финала, Кэйко почувствовала лишь глухое разочарование и досаду. Попытавшись хоть как-то утихомирить физика, она тихо произнесла:

— Перестань метаться из угла в угол. Почему бы тебе просто не сесть и не дать своему телу немного отдохнуть?

— Отдыхать?! Да как я, чёрт возьми, могу сейчас беспечно сидеть сложа руки?! — резко огрызнулся он.

Любые слова Кэйко не имели на него ровным счетом никакого действия — они лишь подливали масла в огонь, заставляя профессора раздражаться ещё сильнее.

До глобального катаклизма оставалось от силы пара десятков минут... И тем не менее, Цуюки никак не мог придумать, как с пользой для дела реализовать этот ничтожный остаток времени. Чувство бессилия и жгучей досады буквально разрывало его грудную клетку, не позволяя вернуть самообладание.

Стоит мутному пресному паводку выйти в залив и наступить утру, как под лучами восходящего солнца этот антарктический штамм, обладающий в миллион раз большей скоростью деления клеток, чем вирус в водохранилище Сакура-ко, начнет лавинообразно размножаться. За считанные часы бактерии заполнят собой всю акваторию Токийского залива, поднимут в воздух триллионы смертоносных спор и навсегда перекроют дыхание всей столичной агломерации. Прекрасно понимая, что до начала этой катастрофы остаются считанные минуты, Цуюки физически не мог смириться со статусом безвольной жертвы, у которой нет никаких рычагов для борьбы.

«...Должен же быть какой-то выход! Какая-то лазейка в этой системе!» — лихорадочно думал он.

Профессор мысленно прокручивал в голове сотни вариантов, двигаясь во всех возможных направлениях, но спасительный алгоритм упорно отказывался кристаллизоваться в его сознании. Ненавидя себя за это внезапное ничтожество и поддавшись острой фрустрации, он с силой хлопнул ладонями по коленям, резко вскочил на ноги и с размаху приложился теменем о низкий каменный свод грота. Эта вспышка физической боли лишь пришпорила его ярость. Цуюки кубарем выскочил из темного порохового погреба наружу и уставился в штормовое небо.

Столкнувшись с кризисом, который невозможно разрешить силами одного человека, люди всегда инстинктивно устремляют взоры к небесам, моля о спасении. Однако это вовсе не означает, что высшие силы обязаны немедленно прислушаться к их молитвам. На тех несчастных, что замерли в ожидании божественного напутствия, спасительные откровения сыплются крайне редко... Точнее — не сыплются никогда.

Прекрасно сознавая эту истину, Цуюки тем не менее продолжал отчаянно взывать к небесам. Ему нужна была всего одна зацепка, одна крошечная подсказка — и он был готов без остатка сжечь все ресурсы своего интеллекта и физических сил ради победы.

— Эй, Синья... У тебя телефон разрывается, — внезапно донесся из пещеры голос Кэйко.

Только после её окрика физик наконец осознал, что окружающее пространство оглашает вовсе не величественный глас вселенной, а самый обычный, банальный рингтон мобильного телефона. Словно утопающий, хватающийся за соломинку, Цуюки лихорадочно выхватил смартфон из кармана и нажал кнопку приема.

Из динамика донесся голос писателя Уэхары.

Электромагнитная буря над заливом, судя по всему, немного утихла, и теперь его речь звучала значительно чище и отчетливее, чем во время их прошлого прерванного разговора.

— Слушай меня внимательно, профессор, на счету каждая секунда, — без лишних предисловий заговорил писатель. — Постараюсь изложить всё максимально сжато. Вся океанская акватория к северу от Радужного моста прямо сейчас бешено бурлит — на поверхность поднимаются мириады газовых пузырей. И судя по всему, источником этого кипения являются гигантские метансодержащие пласты на морском дне.

Информация, которую только что передал Уэхара, была бесценным научным маркером, который можно было зафиксировать исключительно с высотной точки обзора на мосту. С этой точки зрения данный донос вполне можно было счесть тем самым пророческим гласом с небес, прилетевшим к профессору с пятидесятиметровой высоты. Похоже, вселенная всё-таки услышала его отчаянную молитву.

Пытаясь заставить своё бешено бьющееся сердце успокоиться, Цуюки плотно зажмурил глаза, покрепче сжал корпус смартфона в ладони и быстро переспросил, верифицируя данные:

— То есть ты утверждаешь, что вся поверхность Токийского залива к северу от Радужного моста сейчас сплошь покрыта пузырями метана? Я всё правильно понял?

— Да, один в один! Куда ни посмотри — везде сплошная пена, пена и пена...

Физик резко распахнул веки и сделал глубокий, жадный вдох. Сводка Уэхары означала только одно: в глубоких осадочных породах и шламе на дне Токийского порта внезапно и необъяснимо активизировались археи-метаногены.

В глобальной классификации прокариотических организмов существуют две независимые эволюционные ветви — эубактерии и археи. И если антарктический штамм принадлежал к лагерю настоящих бактерий, то метаногены были чистокровными древними археями. Несмотря на эту фундаментальную разницу систем, обе эти структуры обладали многомиллиардной историей развития. И точно так же, как клетки цианобактерий используют энергию света и воду для переработки углекислого газа в кислород и питательные сахара, эти анаэробные археи осуществляют окисление водорода углекислым газом, выделяя на выходе бесцветный, кристально прозрачный метан. Данный газ является ключевым элементом природных горючих ископаемых и активно используется в коммунальных газовых сетях мегаполисов, обладая при этом колоссальной, сверхострой горючестью и взрывоопасностью.

Цуюки потребовалась лишь доля секунды, чтобы осознать всю глобальную физическую значимость этой гидрографической сводки.

— Спасибо тебе, Уэхара! Ты просто гений! — выкрикнул он в трубку. — Я наконец-то понял, каков наш конкретный план действий! Всё, теперь это чистая гонка со временем. Пожалуйста, оставайся на мосту, непрерывно отслеживай координаты поплавков-маркеров по ноутбуку и дублируй всю информацию Кэйко.

— Принято. Сделаю всё в лучшем виде, — отозвался писатель.

Четко распределив тактические задачи и завершив вызов, Цуюки буквально за пару десятков секунд полностью разложил по полочкам и структурировал план грядущей операции.

Почему донные метаногены залива вдруг запустили этот безумный, лавинообразный выброс газа? Тот факт, что это кипение совпало секунда в секунду с прибытием паводка смертоносных бактерий, абсолютно исключал версию слепой случайности. Эти две системы были жёстко увязаны между собой на невидимом квантовом уровне.

Стоя у кромки заброшенного болота Шестом форта, физик спиной отчётливо уловил едва заметное движение — словно колоссальный невидимый Лесной Монолит, соткавшийся за его плечами, плавно шевельнул своими ветвями. Вне всяких сомнений, именно этот коллективный разум острова, дергая за скрытые ниточки, безупречно подготовил для них весь этот стартовый плацдарм. Остров целенаправленно отдал жёсткий приказ своим подземным слугам — археям, заставив их вытолкнуть из донных пластов миллионы кубометров горючего метана. В этом действии природы был заложен кристально ясный, математический умысел.

«...Все инструменты разложены перед тобой на столе. Декорации готовы. Действуй, Лоцман!» — прозвучал в его мозгу невербальный приказ острова.

В памяти профессора мгновенно всплыли слова доцента Ямадзаки, который после проведения молекулярного анализа антарктического штамма описал выявленные свойства патогена следующим образом:

«Эти твари обладают абсолютным иммунитетом к экстремальному холоду, но при этом они фантастически уязвимы перед термическим воздействием. Процесс их деградации запускается уже при сорока градусах Цельсия, а стоит температуре среды перешагнуть отметку в пятьдесят градусов — и вся популяция бактерий гибнет практически мгновенно».

Вместе с этим Цуюки вспомнил старый научный отчёт многолетней давности, в котором подробно описывался уникальный тектонический феномен: во время сильного землетрясения из-за смещения донных плит в океане произошёл массовый выброс глубинного метана, газ сдетонировал от искры статического электричества, и над морской гладью на несколько километров раскинулась сплошная стена ревущего пламени.

Все разрозненные элементы мозаики в его голове наконец замкнулись в одну безупречную, монолитную логическую линию — конкретный образ грядущих действий был полностью сформирован.

Человеческий разум устроен эгоистично: люди привыкли называть «добром» и «благом» лишь те проявления природы, которые обеспечивают им комфортное и сытое существование. Надеяться на то, что биосфера Земли будет вечно нянчиться с человечеством и выделять его среди других видов — не более чем глупое, инфантильное заблуждение. Природа с лёгкостью может поставить во главу угла интересы всей остальной планетарной биомассы и безжалостно пустить человеческую цивилизацию под нож. И разумеется, в глазах людей этот акт восстановления баланса будет выглядеть абсолютным, чудовищным «злом». Но великое «добро» с точки зрения масштабной эволюции космоса очень часто оборачивается кошмарным «злом» в масштабах человеческого восприятия.

Однако сейчас, четко осознав, что его собственный план спасения идеально совпадает с волей и умыслом того великого невидимого Существа, что направляло его, Цуюки обрел стопроцентную, бешеную уверенность в своей правоте. Его мотивация взлетела до небес.

Уверенно и мощно печатая шаг по раскисшей почве, профессор вернулся под своды каменного порохового погреба, вытряхнул из водонепроницаемого походного баула комплект снаряжения для дайвинга — дыхательную трубку, маску и ласты, — небрежно перехватил их левой рукой, а правой мертвой хваткой сжал тяжёлую металлическую рукоять переносной керосиновой горелки.

Увидев, с каким безумным, пугающе одержимым лицом профессор Цуюки внезапно начал собирать вещи и готовиться к вылазке, Кэйко в полном шоке подскочила со своего места.

— Синья... Да что с тобой такое?! — испуганно выкрикнула она. — Ты что вообще задумал делать?!

Физик замер, сделал глубокий размеренный вдох, чтобы полностью восстановить дыхание, и открыто повернулся к детективу. В этот критический момент он не имел права демонстрировать спутницам ни малейшего намёка на внутреннюю панику или хаос. Идеологическое олимпийское спокойствие и уверенность лидера — вот единственный инструмент, способный подарить испуганным женщинам чувство безопасности и гарантировать стопроцентный успех операции.

На губах профессора расцвела легкая, почти беззаботная улыбка, и он произнёс обыденным, будничным тоном:

— Я иду поджигать Токийский залив.

Стоило Кэйко услышать этот лаконичный манифест, как она мгновенно вскочила на ноги. Ран без малейшего промедления рванулась следом за ней.

— Я иду с тобой! — твёрдо заявила девочка.

— У нас нет ни одной лишней секунды на споры. И да — мне действительно очень нужна будет ваша прямая физическая помощь на передовой, — серьёзно ответил Цуюки.

Развернувшись, вся троица на предельной скорости бросилась прочь из грота — они бежали сквозь заросли кустарника прямиком к остаткам старого разрушенного лодочного причала на северной оконечности Шестого форта.

Пока они на бегу прорывались к побережью, профессор принялся лаконично и быстро объяснять Кэйко и Ран тактическую суть и колоссальную стратегическую важность их грядущих действий.

Если сформулировать этот план одной короткой фразой, он выглядел следующим образом: «Мы обязаны превратить всю северную акваторию Токийского порта в один сплошной ревущий огненный океан и заживо сжечь паводковый вал цианобактерий в момент его выхода из речных русел». Но для того, чтобы эта безумная суицидальная задумка сработала, им необходимо было гарантировать стопроцентную детонацию метана, а для этого им необходимо было сделать всё, чтобы поджог увенчался стопроцентным успехом.

«Шанс нам выпадет только один. Если мы ошибёмся, второго шанса вселенная нам уже не предоставит».

Цуюки раз за разом жёстко повторял эту фразу, прокручивая в голове последовательность шагов и занимаясь мысленной тренировкой перед боем.

На каменистом берегу старого причала покачивались на волнах две пришвартованные резиновые лодки. Лодочный электромотор на одной из них по-прежнему оставался сломанным, однако вторая лодка должна была находиться в полной исправности. Тот тактический сценарий, который сейчас выстраивал в своём воображении физик, фрактально, один в один копировал самоубийственные атаки штурмовых катеров «Шинъё», которые применялись японской армией на исходе Второй мировой войны.

Когда заходит речь о суицидальном оружии того периода, обыватели сразу вспоминают пилотов-камикадзе на самолетах «Зеро». Однако мало кто знает, что тогда же были разработаны и скоростные моторные лодки «Шинъё», на носу которых жёстко монтировался двухсоткилограммовый заряд взрывчатки. Суть операции оставалась неизменной: катер на полной скорости шел на таран, врезался в корпус вражеского корабля и взрывался вместе с водителем. И сейчас Цуюки планировал реанимировать и эффективно использовать эту роковую тактику «Шинъё», пустив её в ход против экологического кризиса, однако становиться камикадзе и разделять судьбу лодки он не имел ни малейшего желания. Обладая колоссальным опытом в дайвинге, профессор мог без труда проплыть на задержке дыхания более тридцати метров под водой. Его план заключался в том, чтобы инициировать поджог, а затем в ту же секунду десантироваться с кормы в океан.

План был таков: выйти на лодке к самой кромке метанового поля, намертво зафиксировать румпель подвесного мотора в одном направлении, разлить горючее керосинки прямо внутри лодки и устроить поджог. Ровно в эту секунду Цуюки обязан был ласточкой сорваться с кормы в море и под водой на максимальной скорости плыть обратно в сторону безопасных скал Шестого форта. Охваченный ревущим пламенем катер продолжит автономное движение вперед по инерции и в тот момент, когда он врежется в зону максимальной концентрации газов, резиновые баллоны лодки прогорят, она потеряет плавучесть и пойдет ко дну, став гигантским фитилем для детонации всего метанового поля... Примерно так, в общих чертах, выглядел алгоритм, который он выстроил в своей голове.

Главная трудность заключалась в том, что в процессе его эвакуации вся океанская гладь над его головой тоже могла превратиться в сплошной полыхающий ад, а значит, ему требовалось с ювелирной, математической точностью рассчитать дистанцию, которую его легкие способны выдержать под водой. Если он испугается и инициирует поджог слишком далеко от очага, метан не сдетонирует, и операция провалится. Но если он в погоне за надежностью зайдет на катере слишком глубоко в газовое облако, то под водой ему банально не хватит воздуха для обратного пути, и он погибнет от удушья. Слишком длинная дистанция — это гарантированный срыв поджога, слишком короткая — верная смерть в пучине. Ему предстояло на глаз определить ту самую идеальную ювелирную пограничную черту. Это была миссия, в которой цена ошибки равнялась жизни.

Стоило им выбраться из лесной чащи, как обзор резко расширился, и прямо перед ними, буквально на расстоянии вытянутой руки, проступили массивные опоры Радужного моста.

Быстро перескакивая по полуразрушенным, скользким валунам старого причала, Цуюки рванул к воде, перехватил причальный канат, подтянул резиновую лодку к берегу и уверенно прыгнул внутрь. Он аккуратно уложил на дно катера ласты с маской и тяжёлую керосиновую горелку, оперативно проверил уровень заряда на аккумуляторе подвесного мотора, убедился в наличии резервных весел и резким движением перевел тумблер зажигания в положение «ВКЛ». Полностью подготовив плавсредство к немедленному выходу в море, он повернулся к запыхавшимся Кэйко и Ран, которые только что добежали до причала, и принялся отдавать жёсткие тактические приказы:

— Вы должны непрерывно держать связь с Уэхарой по мобильному и запрашивать у него точное время движения паводка. Обратный отсчет запустим ровно за пять минут до удара. Как только этот дедлайн наступит, подайте мне сигнал фонарем — мигните ровно пять раз. За четыре минуты до прорыва — мигните четыре раза, за три минуты — три раза, за две — два, ну и так далее. Алгоритм понятен?

Кэйко мгновенно уловила суть задачи и уверенно, размашисто кивнула головой:

— Всё поняла. Действуй, мы прикроем.

— Ну всё, я пошел.

— Береги себя, Синья!

У них не было ни одной лишней секунды на долгие сентиментальные прощания. Цуюки коротко вскинул руку на прощание, резко толкнул рукоять газа вперед, включая переднюю передачу, и моторная лодка, взревев, устремилась прочь от берега — прямиком в сторону Радужного моста.

Не успел он отойти от причала и на пару десятков метров, как со стороны острова до его ушей долетел отчаянный, громкий крик Кэйко:

— До удара — пять минут!

Одновременно с этим возгласом женщина вскинула руку и фонарь в её ладони послушно выдал пять ярких, ритмичных световых вспышек.

Сам физик в ходе своих расчетов определил, что идеальный момент для поджога наступит ровно за одну минуту до того, как бактериальный вал выйдет из речных русел. По его математической модели, ровно шестьдесят секунд потребуется пламени для того, чтобы лавинообразно охватить всю акваторию Токийского порта. И в этом случае пресный паводок ворвется не в холодную воду залива, а прямо в ревущую стену огня, что гарантировало стопроцентное термическое уничтожение штамма.

Профессор непрерывно крутил головой, переводя взгляд с линии горизонта на корму лодки и направляя нос катера точно к передней кромке метанового поля. Его рука, сжимавшая румпель подвесного мотора, мелко и судорожно подрагивала от бешеного прилива адреналина и чудовищного нервного напряжения. В его мозгу по-прежнему бушевал яростный шторм из сотен математических симуляций. Прокручивая в мыслях последовательность действий, он снова и снова анализировал любые факторы, способные спровоцировать срыв операции, лихорадочно подбирал альтернативные варианты на случай непредвиденных осложнений и делал всё возможное, чтобы свести риски к абсолютному нулю.

К счастью, тактическая обстановка на воде складывалась в его пользу. Сильный южный штормовой ветер сдувал поднимающиеся с поверхности моря ядовитые газы и уносил их далеко на север, в сторону города. Если бы ветер сменил направление на противоположное и стал встречным, Цуюки прямо сейчас принял бы на себя весь этот метановый выхлоп и мгновенно потерял сознание от острейшей интоксикации.

И тут физик внезапно осознал, что всего несколько часов назад он уже успел на собственной шкуре прочувствовать эти клинические симптомы газового отравления. Это произошло на обратном пути, когда он доставил писателя Уэхару и Юри на территорию Третьего форта — тогда лодка внезапно попала под резкий порыв встречного ветра, её ход замедлился, а сам Цуюки ощутил внезапный, необъяснимый приступ дурноты и слабости. Теперь причина этого недомогания была ясна как день: воздушный поток просто принес со стороны залива облако метана, и профессор пережил легкое отравление газом.

Вспомнив этот опыт, Цуюки мысленно зафиксировал для себя жёсткое правило:

«...Как только лодка войдет в зону белой пены, я обязан полностью прекратить дышать и удерживать воздух в легких до самого момента погружения».

Вводные данные и факторы, требующие контроля, сыпались на него один за другим, и удерживать этот массив информации в голове было адским трудом. Любая, даже самая ничтожная ошибка в расчетах сейчас вела к неминуемой смерти и краху миссии.

В очередной раз обернувшись назад, к острову, он отчётливо увидел, как стоящая на полуразрушенном пирсе Кэйко выдала четыре ритмичные вспышки фонарем. Четыре минуты до катастрофы. Черные силуэты Кэйко и Ран, четко проступившие на фоне едва светлеющей восточной кромки горизонта, транслировали ему немую поддержку, наполняя сердце профессора бешеной, чистой отвагой.

Когда в его сознании только родился этот безумный план с тотальным поджогом Токийского залива, в душе Цуюки не было ни единой крупицы, ни малейшего намёка на животный страх перед смертью. Он был абсолютно спокоен. Однако сейчас, когда прямо по курсу движения лодки из темноты начала отчётливо проступать пенистая белая граница метанового поля, напоминающая гидрографическую линию схождения морских течений, первобытный ужас перед гибелью ледяной волной ворвался в его разум.

То, что его действия полностью соответствовали умыслу и воле того великого планетарного Существа, вовсе не гарантировало ему автоматического спасения. Вполне возможно, что в это выданное ему свыше предназначение изначально был заложен маркер самопожертвования. В подсознании профессора ярким, пугающим образом всплыла картина недавней гибели Юкари Накадзавы, и его охватила паническая мысль, что природа уготовила ему точно такую же страшную участь. «Господь помогает тем, кто помогает себе сам» — этот афоризм казался верным, но природа порой бывает неописуемо, чудовищно жестока к людям. Биосфера абсолютно равнодушна к человеку. Она способна по своей глупой прихоти запустить разрушительное цунами или землетрясение и без малейших колебаний заживо похоронить сотни тысяч мирных жителей.

Перед лицом этой колоссальной системы жизнь одного конкретного мужчины имеет не больше ценности, чем колыхание комариной личинки в болотной жиже.

Бросив быстрый взгляд на далекий берег Шестого форта, он зафиксировал три короткие вспышки фонаря — три минуты до прорыва. Поняв, что пора переходить к финальной стадии, Цуюки намертво зафиксировал румпель лодочного мотора прочным канатным жгутом, удерживая курс, и потянулся к керосиновой горелке, собираясь выплеснуть топливо на дно катера.

И ровно в этот критический миг, словно по чьему-то злому, расчетливому приказу, подвесной мотор за его спиной издал глухой хрип, лодочный винт намертво заклинило, и катер мгновенно потерял ход, застыв на месте.

Столкнувшись с этой кошмарной, издевательской проказой судьбы в самую последнюю, решающую секунду, Цуюки не сдержался и яростно, во весь голос закричал, посылая проклятия в темноту.

— Да вы что, издеваетесь надо мной?! Хватит играть со мной в эти чёртовы игры!

Едва эти яростные слова сорвались с его губ, как физика пробил холодный пот: он внезапно вспомнил, что ровно эту же самую фразу в приступе безумия выкрикнула Юкари Накадзава за секунду до того, как болотная трясина навсегда утянула её на дно. Цуюки испуганно попытался мысленно забрать свои слова назад, но было поздно — липкие капли пота уже катились по его шее. Было очевидно: Лесной Монолит услышал его бунт. Но профессор наотрез отказывался безвольно покорно повторять трагическую судьбу женщины. Быстро вернув самообладание, учёный принялся лихорадочно искать альтернативный вариант для спасения операции.

Взгляд Цуюки упал на дно лодки, где по бокам от баллонов были закреплены два резервных деревянных весла. И в его мозгу мгновенно родилась спасительная ассоциация: обычные спички. Несмотря на очевидную разницу в масштабах, геометрия весла один в один повторяла форму спички, а значит, оно могло выполнить ту же самую функцию. Его новый план был прост и гениален: обильно залить лопасти весел горючим керосином, поджечь их от горелки и, как гигантские огненные факелы, швырнуть их вперед — прямо в метановое поле.

До пенистой границы кипящего залива оставалось от силы несколько метров. Это было ничтожное расстояние — весла гарантированно долетят до цели при обычном броске.

В этот момент со стороны Шестого форта донеслись две далекие вспышки света. Две минуты до удара штамма. Чистого времени на размышления оставалось от силы шестьдесят секунд...

Времени на сомнения и колебания не было. Лавинообразно обливая деревянные лопасти весел керосином из бака горелки, Цуюки лихорадочно прикидывал в уме траекторию и стиль будущего броска. Вставать в полный рост на колеблющейся на волнах резиновой лодке было верхом безумия, поэтому классический стиль метания копья он отбросил сразу же, как несостоятельный. С учетом экстремально тесного пространства внутри кокпита катера, ему необходимо было задействовать пружинящую силу всего своего тела, совершив бросок из максимально устойчивого положения. Идеальный алгоритм сформировался в его мыслях сам собой: крепко перехватить полыхающее весло обеими руками, поднять его на уровень груди, а затем, резко падая на спину прямо на дно лодки, мощным дугообразным движением снизу вверх швырнуть снаряд из-за головы в небо, отпустив рукоять в самой верхней точке. Сильный южный ветер должен был сработать как союзник — штормовой поток подхватит это гигантскую деревянную спичку и унесет её глубоко внутрь метановой зоны.

Цуюки крутанул вентиль подачи топлива на керосиновой горелке, поднес огонь к лопастям, и весла мгновенно превратились в два яростно ревущих факела. Подняв это бушующее пламя высоко над головой, чтобы подстегнуть свой боевой дух, профессор развернулся лицом к югу, встал на корме и принялся ловить баланс, коленями гася опасную бортовую качку от волн.

Там, далеко впереди, на скалистом берегу острова, два едва заметных женских силуэта выдали финальный сигнал — фонарь Кэйко мигнул один-единственный раз. Одна минута до катастрофы. Это был приказ. Цуюки сработал в точном соответствии со своей ментальной симуляцией — и гигантское полыхающее весло со свистом взмыло в ночное небо.

В ту самую секунду, когда дерево покинуло его ладони, физик резко выкрутил корпус и, затаив дыхание, уставился на летящий в темноте огненный росчерк.

Дистанция полёта снаряда с легкостью преодолела отметку в десять метров. Объятое ревущим пламенем весло, совершив в воздухе один идеальный вертикальный оборот, с брызгами вонзилось точно в кипящую метановую пену. В ту же микросекунду из точки всплеска к небесам взметнулся колоссальный огненный столб, и это пламя в мгновение ока, со скоростью звука разбежалось в левую и правую стороны по всей акватории залива.

Эта картина была фрактально похожа на зажжение священного олимпийского огня на гигантском алтаре, и Цуюки замер, готовый поддаться чувству благоговейного научного трепета и восторга. Однако времени на то, чтобы благодушно смаковать этот экстаз, у него не было. Огненная стена, стремительно расширяясь вширь, одновременно, полностью проигнорировав сильный встречный ветер, колоссальным валом устремилась обратно в сторону профессора, готовясь поглотить его резиновую лодку.

Цуюки без малейших колебаний развернулся и рыбкой прыгнул с кормы катера глубоко в океанскую пучину.

В ту же секунду агрегатное состояние окружающей его среды сменилось с газообразного на жидкое, и весь его мир перевернулся за долю секунды. Цуюки, имевшему за плечами сотни погружений в рамках ночного дайвинга, ещё никогда в жизни не доводилось созерцать столь жуткую и паранормальную картину под водой. Прорезающие океанскую толщу мощные лучи света исходили вовсе не от солнца и не от прожекторов — это был мертвенный, призрачный отсвет колоссального метанового пожара, бушующего над его головой. Причем этот свет не был точечным: он ложился на воду сплошным, непрерывным ковром из миллионов мелких огненных очагов и на огромной скорости расширял свои границы на юг. Находясь на глубине двух-трех метров от поверхности, Цуюки с ужасом осознал, что этот полыхающий над ним ковёр пламени движется значительно быстрее его самого. Огненный фронт вот-вот обгонит его, запечатает все выходы наверх и полностью отрежет путь к спасению. От этого липкого страха мышцы на его ногах свело острой, болезненной судорогой, а запас кислорода в легких стремительно подошёл к критическому пределу.

Профессор слишком хорошо знал, какой именно финал ждёт его, если он продолжит удерживать дыхание в этой ловушке. Снабжение сосудов кислородом прервётся, приток крови к клеткам головного мозга упадет до нуля, и сознание погаснет... Организм погрузится в состояние так называемого гипоксического блэкаута, после чего легкие рефлекторно сделают вдох и человек захлебнется. В обществе принято считать, что смерть от утопления сопровождается жуткими мучениями, но медицина знает: это чушь. За секунду до окончательного блэкаута человеческий мозг из-за кислородного голодания внезапно переживает вспышку неописуемой, абсолютной эйфории. И этот предсмертный экстаз можно назвать настоящим дьявольским шёпотом или, точнее, сладким, гипнотическим искушением, которое ласково шепчет в гаснущий разум: «Ты так долго боролся, ты отлично справился, маленький человек... Всё, больше не нужно терпеть эту боль. Расслабься, иди ко мне, я подарю тебе вечный, абсолютный покой».

Это была хитроумная, коварная ловушка эволюции.

Сначала природа заставляет живое существо пройти сквозь круги адских физических страданий, а затем окутывает его разум этим сладким ароматом блаженства, утягивая в пучину небытия.

Существовал лишь один-единственный способ вырваться из лап этого блэкаута — немедленно вынырнуть на поверхность и сделать глубокий вдох. Однако Цуюки четко понимал: стоит ему сейчас поднять голову над водой — и он мгновенно сгорит заживо в бушующей геенне огненной.

«...Всё. Это мат. Игра окончена».

Его сознание окончательно затуманилось, а воля к жизни испарилась, лишив профессора сил бороться за какой-либо из этих двух смертоносных вариантов. Стоило ему окончательно сдаться, отбросить своё эго и безвольно вверить своё тело течению судьбы, как все душевные терзания мгновенно исчезли. Когда в разуме одновременно аннигилируют и жажда жизни, и первобытный ужас перед гибелью, понятия бытия и небытия сливаются в один безликий монолит.

И в ту самую секунду, когда он уже готов был переступить этот ментальный рубеж окончательного смирения, его угасающее зрение зафиксировало, что окружающая его подводная толща внезапно начала понемногу темнеть.

Его тело в предсмертных судорогах совершило непроизвольный переворот, развернув лицо к поверхности, и сквозь мутную воду Цуюки сумел считать критически важный маркер: яростный напор бушующего над ним пламени начал стремительно ослабевать. Сгущающийся мрак на поверхности был стопроцентным математическим доказательством того, что эпицентр метанового пожара уже сместился далеко вперёд, оставив этот сектор залива позади.

«...Путь открыт. Наверху больше нет огня!»

Сделав этот финальный логический вывод, Цуюки полностью расслабил все мышцы своего измученного тела, позволяя естественной выталкивающей силе вынести его наверх.

Окончательно убедившись в безопасности и высунув голову над волнами, Цуюки судорожно обернулся и посмотрел в северном направлении. Ослепительный фронт блёкло-синего пламени, местами расцвеченный ярко-алыми и оранжевыми сполохами горящего газа, в полном соответствии с его расчетами на огромной скорости уходил дальше на север — к устьям рек. А та резиновая лодка, на которой он шёл в атаку всего пару минут назад, судя по всему, уже успела полностью сгореть в эпицентре детонации и без следа ушла на дно залива — на воде не осталось даже обломков.

Оставаясь в положении на спине и лишь слегка, мерно совершая вертикальные движения ластами, чтобы удерживать баланс, Цуюки жадно, со свистом ловил ртом воздух. Его лёгкие судорожно впитывали кислород. Он находился буквально в миллиметре от безвозвратной потери сознания — его пальцы в буквальном смысле коснулись пограничной черты, разделяющей жизнь и смерть. Каждый раз, когда его обессилевшее тело готово было камнем пойти ко дну, его гортань спазматически сжималась, выталкивая обратно хлынувшую в рот горькую океанскую воду, отчего профессора едва не выворачивало наизнанку. Но сколько бы он ни дышал, измученные кровеносные сосуды не могли мгновенно восстановить нормальный баланс кислорода в организме. Физика душила лютая злость и разочарование в самом себе из-за того, что в критический момент он проявил малодушие, потерял контроль над своим «Я» и едва не сдался на милость блэкаута. Его вера в собственные силы была полностью разрушена.

Физическое тело, скованное ментальным шоком и усталостью, наотрез отказывалось подчиняться командам разума — мышцы окоченели, и профессору стоило титанических усилий просто удерживать лицо над поверхностью воды. Все его ресурсы были сожжены дотла. Его живая оболочка превратилась в безвольный, дрейфующий по воле волн обломок кораблекрушения.

И теперь всё, что он физически был способен делать — это оставаться в этой точке и с высоты уровня моря неотрывно созерцать, как вдали полыхает весь Токийский залив...

Малейшая океанская волна то и дело перекрывала ему обзор, швыряя воду в глаза и не позволяя рассмотреть детали катастрофы. Цуюки мог лишь из последних сил мысленно рисовать в своём сердце картину того будущего, что скрывалось по ту сторону этой огненной стены.

ГЛАВА 9. Вознесение. Часть 5.

Точка обзора писателя Уэхары и Юри располагалась на высоте, значительно превышающей пятьдесят метров над уровнем моря — на верхнем ярусе подвесного пролета моста. С точки зрения репортажной работы это была лучшая, идеальная локация, о которой только мог мечтать журналист. С этой позиции их объективам открывался роскошный панорамный обзор на все триста шестьдесят градусов: по левую руку раскинулись кварталы Сибауры, прямо перед ними лежали зелёные контуры садов Хамарикю, а по правую сторону — уходили к горизонту набережные Тоёсу и пустые терминалы Харуми.

Из-за того, что в момент их последнего звонка связь трещала и времени на подробные разъяснения у отряда практически не оставалось, тактическая инструкция, которую Кэйко успела передать писателю, была лаконичной: «Просто сообщай нам точное время движения паводка с шагом в одну минуту». Уэхара не имел ни малейшего представления, какой именно план собирается реализовать на воде Цуюки после преодоления дедлайна, но его профессиональный долг требовал одного — неотрывно держать объектив наготове и зафиксировать любые изменения, которые начнут происходить в акватории после прибытия штамма.

В том, что мутный бактериальный вал ворвется в залив строго по центру — через систему речных каналов, — сомнений не было, и репортёры подсознательно просчитали, что их главный съемочный шанс будет длиться ровно до того момента, пока эта масса воды не пронесется под Радужным мостом. Единственным поводом для беспокойства оставался критический дефицит освещения. Предрассветное зеркало океана в этот час казалось абсолютно чёрным монолитом, и Уэхара прекрасно понимал: если в эту черную воду сейчас просто начнет вливаться пресная «тёмно-зелёная» масса штамма, визуальный контраст на пленке окажется ничтожным и кадры получатся блеклыми. И когда вставал вопрос о том, удастся ли вообще превратить этот момент в сенсационный, заслуживающий самого пристального внимания видеосюжет, писателя начинали терзать серьёзные сомнения, Уэхара не был до конца уверен в успехе.

Писатель в очередной раз быстро сверил по экрану ноутбука текущие координаты дрейфующих маркеров, передал по телефону Кэйко, что голова паводка выйдет к границам садов Хамарикю ровно через одну минуту, после чего крепко перехватил цифровой фотоаппарат и до боли в глазах уставился на север.

Услышав его доклад о времени, Юри тоже мгновенно перешла в состояние полной боевой готовности. Она вплотную прижалась всем телом к металлическим перилам ограждения моста, жёстко зафиксировала локти ради максимальной стабилизации кадра и поймала в прицел объектива северный сектор залива.

Бдительно, затаив дыхание выжидая решающего мгновения, Уэхара был свято уверен: если в этой тёмной воде и произойдут какие-то визуальные изменения, то они обязаны начаться где-то далеко впереди, на линии горизонта. Кто бы мог подумать, что сокрушительная огненная вспышка родится вовсе не там, а прямо под их ногами — у самого подножия гигантских опор моста. Абсолютно чёрная океанская гладь в одну микросекунду взорвалась ослепительным сине-алым пламенем, и этот огненный вал бурлящей волной с ревом пронесся под дорожным полотном, на котором они стояли.

Точную координату первоначальной детонации с их высоты определить было невозможно, но траектория пламени указывала на то, что эпицентр находился строго на воображаемой прямой линии, соединяющей пилоны моста с территорией Шестого форта. Созерцая, как эта новорожденная стена огня, подобно всепожирающему степному пожару, на безумной скорости разворачивается во все стороны, стремясь к северной оконечности залива, Уэхара не сдержался и громко, во весь голос закричал от дикого восторга.

Это фантастическое сине-красное пламя неслось по водной глади, не выделяя ни единой струйки черного дыма. Зрелище было настолько масштабным, красивым и безупречным, что писателю отчаянно хотелось пуститься в пляс прямо на асфальте. Его сердце бешено заколотилось в груди, дыхание перехватило, а в душе вспыхнул пожар невероятного вдохновения. Все беспочвенные опасения Уэхары оказались напрасными. Залитые этим избыточным, бьющим в глаза светом, его руки мелко, судорожно подергивались, и он никак не мог унять эту дрожь, мешающую удерживать видеокамеру.

Юри то и дело взволнованно бормотала себе под нос бессвязные слова: её душа была переполнена бешеной благодарностью судьбе за то, что ей выпал уникальный шанс отснять этот запредельный, исторический пейзаж. Непрерывно повторяя: «Что это?..», «Я не верю своим глазам! », «Да быть того не может!», девушка хаотично, без разбору переводила объектив фотоаппарата из одного сектора в другой, в полном упоении без остановки нажимая на кнопку спуска затвора.

Один мощный язык пламени устремился строго на север, заживо выжигая акваторию у причалов Такэсиба, другой — с гулом пронесся под пролетами моста Фудзими-баси и огненным тараном врезался в сеть городских каналов района Тоёсу. Объективы их камер метались из стороны в сторону, тщетно пытаясь разорваться между десятками полыхающих локаций. Сталкиваясь лицом к лицу с этой беспрецедентной, невиданной в истории планеты панорамой, их нервная система работала на пределе возможностей.

Несколько лет назад Уэхаре довелось монтировать репортаж о крупной экологической катастрофе: тогда у побережья сел на мель гигантский танкер, вылившаяся сырая нефть загорелась, и море превратилось в полыхающий ад. Но те кадры из хроники новостей были наполнены удушливыми тучами жирного чёрного дыма, транслируя в мир лишь зловещую, грязную атмосферу тотального разрушения. Огонь, который бушевал под ними сейчас, напротив, обладал какой-то священной, абсолютной безмятежностью. Это пламя было кристально чистым, оно не коптило, не загрязняло воздух и сохраняло видимость безупречной, заливая всю ночную бездну призрачным неоновым сиянием космической красоты. Это была величайшая, уникальная световая иллюминация, созданная самой природой.

В то время как северный огненный фронт на полной скорости атаковал акваторию у садов Хамарикю, восточное крыло пожара, пропетляв по лабиринтам водных каналов Харуми, Тоёсу и Ариакэ, совершило крутой разворот на юг и теперь стремительно накрывало приморский парк Вакасу — теперь это можно было легко спрогнозировать.

Траектории двух этих бушующих огненных потоков, разделявшихся на северное и восточное крыло, делали тактический замысел абсолютно прозрачным. Пламя шло наперерез — оно выдвигалось к устьям Сумиды и Аракавы, чтобы зажать паводковые воды в клещи и организовать тотальный встречный бой против миллиардов клеток антарктического штамма.

Что произойдет в ту секунду, когда эти сине-красные стены огня столкнутся в лоб с густой изумрудно-зелёной массой цианобактерий? Уэхара, для которого художественная фотография давно была главным жизненным хобби, принялся лихорадочно просчитывать варианты, опираясь на классическое физическое правило оптического смешения цветов RGB. Как известно, практически любой оттенок в нашей реальности можно искусственно синтезировать путём смешения трёх базовых спектров — красного, зеленого и синего. Красный плюс зелёный дают сочный жёлтый, зелёный в паре с синим рождают лазурный, а при слиянии красного и синего получается насыщенный фиолетовый... Но, если соединить все три базовых спектра одновременно и в равных долях — на выходе получится чистый белый свет.

А белый цвет в теории оптического излучения эквивалентен абсолютной прозрачности — полному отсутствию цвета. И Уэхара в своём воображении уже рисовал красивую, мирную картину: ядовито-зелёный бактериальный поток просто вваливается в сине-красный огненный океан, их спектры аннигилируют, и штамм безболезненно растворяется в воде, превращаясь в прозрачную «пустоту». Полное, стерильное обнуление угрозы.

Однако та реальность, которая спустя мгновение развернулась прямо перед их глазами, была бесконечно далеко от этой тихой поэтичной фантазии. Мост содрогнулся от звуков, наполнивших пространство: перед репортёрами предстала кошмарная, неописуемая панорама буддийского ада Авичи.

Ровно в расчетный час из-за правого изгиба канала Хамарикю вырвался густой изумрудно-зелёный паводковый вал. И в ту самую секунду, когда эта мутная биологическая жижа лицом к лицу столкнулась с ревущим океаном огня, над заливом пронесся коллективный, сокрушительный вопль тотального, смертного отчаяния.

Разум писателя прекрасно понимал, что простейшие одноклеточные организмы физически не имеют голосовых связок и не способны издавать звуки. И тем не менее Уэхара был готов поклясться памятью: этот жуткий, истошный предсмертный крик миллионов клеток ...отчетливо долетел до его ушных раковин. Более того, эта ментальная звуковая волна с такой силой впечаталась в его сознание, что у него перехватило дыхание. Не оборачиваясь и продолжая неотрывно смотреть в видоискатель, он глухо спросил у Юри:

— Ты... ты тоже это слышала?

Девушка, чей мозг зафиксировал тот же самый телепатический маркер, ответила без малейшего промедления:

— Да. Они кричат. Это был предсмертный вопль.

Вероятность того, что два независимых человека в одну и ту же секунду станут жертвами абсолютно идентичной слуховой галлюцинации, в математической статистике стремилась к нулю. Это была реальность.

За мгновение до того, как пресноводная масса штамма соприкоснулась с огненным барьером по правую сторону от причала Такэсиба, вся эта колоссальная изумрудная биомасса начала на глазах менять форму, претерпевая жуткую, противоестественную метаморфозу. Отдельные клетки цианобактерий не обладали разумом. Но когда их численность перешагнула отметку в триллионы и квадриллионы единиц, этот массив родил мощное общее ментальное ядро — единую душу колонии. Точно так же, как крошечные муравьи в огромном муравейнике, эти бактерии сформировали единый коллективный разум, способный к целенаправленным и скоординированным тактическим действиям.

Биологическая масса штамма мгновенно уплотнилась, превратившись в единый, плоский изумрудный монолит, фрактально напоминающий гигантского океанского ската-хвостокола. Почувствовав смертоносный жар подбирающегося пламени, это существо в ярости взвилось над водой, вскинув вверх свою зелёную змеиную голову, но бушующий огонь мгновенно прорвал его оборону и начал заживо выжигать его брюхо. Изумрудный монстр свечой взмыл в стратосферу и снова огласил залив пронзительным, режущим слух ультразвуковым криком.

И в этом новом вопле отчётливо фиксировался маркер бесконечной, удушливой горечи поражения. Собрав миллиарды своих субатомных клеток в один кулак и подчинив их единой воле, это древнее существо перед гибелью швырнуло в сторону Радужного моста мощный, концентрированный сгусток своих мыслеформ. Оно транслировало информацию не через лингвистические цепочки слов, а напрямую проецировало куски своей умирающей души в их грудные клетки, заставляя человеческий мозг мгновенно и без остатка поглощать весь этот массив чужеродной информации. Это был грубый, насильственный ментальный штурм.

Находясь на самой передовой этого кризиса, Уэхара и Юри полностью приняли на себя этот предсмертный манифест погибающего штамма.

Писатель в долю секунды расшифровал и осознал всю палитру чувств, содержащуюся в этом ментальном ударе. И чтобы окончательно верифицировать свои выводы и убедиться в отсутствии личных ошибок перевода, он снова быстро повернулся к девушке:

— Что именно они пытаются нам сказать, Юри? Как ты это понимаешь?

— Если перевести это на наш язык одной фразой... То это их прощальная, жалоба на несправедливость Создателя, — тихо ответила она.

Этот точный, бьющий в самую суть ответ подтвердил: их мозг принял абсолютно идентичный сигнал.

Методично дешифруя непрерывные волны телепатических криков, Уэхара шаг за шагом восстанавливал подлинную мотивацию антарктического монстра. В основе его философии лежали три маркера: дикая зависть к людям, горечь нереализованного потенциала и тотальное отчаяние.

Эти древние бактерии были свято уверены, что именно они являются истинными избранниками вселенной, венцом эволюции Мультивселенной, призванными покарать человечество. Они спускались по руслам рек подобно карающему железному молоту, чтобы стереть с лица Земли цивилизацию людей, которые посмели предать законы живой природы и отказались от естественного растительного образа жизни. До дедлайна оставались считанные мгновения, на востоке уже занимался рассвет. Стоило солнцу подняться над горизонтом и залить их клетки первыми лучами света, как процесс фотосинтеза увеличил бы их биологическую силу в миллионы раз, сделав штамм абсолютно непобедимым. Они шли к триумфу, не сомневаясь в своей правоте, и были уверены, что ни одно существо во Вселенной не посмеет встать на их пути...

И вот теперь, когда они на полной скорости летели по этой дороге триумфа и финишная черта уже была перед их глазами, они внезапно столкнулись с панорамой, от которой хотелось зажмуриться и закричать от ужаса.

— ...Океан! Океан горит! — билось в их коллективном разуме.

Это был сокрушительный, мгновенный крах всех надежд — ситуация, когда тебя в одну секунду швыряют из рая на самое дно преисподней.

Вся гигантская акватория устьев Сумиды и Аракавы превратилась в ревущее море огня, полностью заблокировав им выход к операционному простору. Такую безупречную ловушку невозможно было организовать примитивными силами людей — в этой конфигурации отчётливо фиксировался почерк и умысел того самого великого невидимого Монолита, который стоял за всей экосистемой планеты. Столкнувшись с этим предательством среды, штамм огласил залив воплем тотального отчаяния.

Вся их спесь и гордость от статуса «избранников Божьих» разлетелись в мелкие дребезги. Они были уверены, что чутко угадали волю Создателя, и шли истреблять людей ради высшего блага Земли, но Лесной Монолит отверг их жертву. Вместо благословения природа лёгким движением руки навесила на этот штамм клеймо бунтовщиков-отступников и без малейших колебаний приговорила всю многомиллиардную популяцию к немедленной утилизации через сожжение.

В памяти Уэхары в этот драматичный миг неожиданно всплыла знаменитая ветхозаветная притча о Каине и Авеле из книги Бытия.

Как известно, старший брат Каин принес в дар Богу плоды своего тяжелого земледельческого труда, однако Господь отверг это подношение. В то же время младший брат Авель пожертвовал Творцу лучших первородных ягнят своего стада и удостоился высшей божественной благодати и любви. Осознав, что Создатель обделил его вниманием, обратив свой взор на младшего брата, Каин в приступе дикой, удушливой зависти совершил первое на Земле убийство — зарезал Авеля...

Писатель отчётливо понимал, что те эмоции, которые сейчас разрывали коллективный разум гибнущих бактерий, один в один копировали ментальный статус Каина за секунду до того, как он пролил кровь брата.

Изумрудно-зелёный монстр, подхваченный мощным восходящим термическим потоком воздуха от пожара, в последний раз высоко взвился над заливом и, описывая траекторию падения, эта уродливая масса начала стремительно распадаться на куски, разбрасывая мелкие биологические фрагменты по всему небу. И в эти секунды Уэхаре и Юри показалось, что эти летящие искры биомассы прямо в воздухе на глазах начинают обрастать плотью, принимая очертания сотен человеческих тел — и это призрачное воинство людей, объятое ревущим пламенем, оглашало предсмертную высь истошными стонами и криками боли...

Эта картина в точности воспроизводила самые страшные средневековые гравюры с описанием адских мук, которые писателю когда-либо доводилось видеть в исторических книгах.

Уэхара прекрасно понимал, что вся эта жуткая человеческая антропоморфная панорама над заливом — вовсе не материальная реальность. Это была прощальная, яростная ментальная иллюзия, которую гибнущий штамм напоследок силой вбивал в их органы восприятия. Умирая, древнее существо напоследок транслировало репортёрам тот самый виртуальный кошмар, который оно так мечтало реализовать в физическом мире живых.

Оставив этот прощальный адский сувенир на память, гигантская колония антарктических бактерий полностью сгорела, рассыпалась на пепел и серым дождем рухнула в воду, не оставив после себя ни единого следа.

Столкнувшись с этим финалом, который правильнее всего было назвать смертью от бессильной ярости и досады, Уэхара ощутил внутри себя кошмарное, гнетущее послевкусие. Это древнее существо, искренне считавшее себя орудием в руках Бога, в момент своего падения окончательно ступило на путь дьявола... И та бешеная, неистовая ментальная одержимость, с которой оно цеплялось за жизнь, исключала версию, что эту угрозу можно раз и навсегда похоронить одной лишь физической смертью клеток.

Мириады микроскопических останков и пепла, поднимавшиеся над заливом вместе с густым водяным паром, начали причудливо преломлять предрассветные лучи, из-за чего всё небо над Токио засияло фантастическим спектром, похожим на поминальный заупокойный венец из цветов.

Над столичной агломерацией наконец занялся полноценный рассвет — солнце медленно выползало из-под линии горизонта. И ровно в те минуты, когда первые утренние лучи коснулись океанской глади, метановый пожар, полностью уничтоживший биологическую угрозу, начал плавно затихать. Вскоре последние языки пламени беззвучно погасли, и Токийский залив снова стал таким же спокойным и тихим, как обычно.

ГЛАВА 9. Вознесение. Часть 6.

Застыв на полуразрушенных валунах старого причала Шестого форта, Кэйко выдала фонарем две финальные короткие вспышки, после чего впилась напряженным, фиксирующим взглядом в ночную морскую даль. Спустя мгновение на её сетчатке навечно запечатлелась фантастическая картина: исполинский огненный шар с шипением прочертил ночное небо, рухнул в воду, и в ту же микросекунду всю бескрайнюю линию горизонта вспорола сплошная стена ревущего пламени.

В самую первую секунду детонации до её ушей долетел глухой эхо-звук локального взрыва. Резиновая лодка, подброшенная вверх этой сокрушительной взрывной волной метана, на секунду взмыла в воздух, её оболочка мгновенно лопнула и разлетелась на куски от чудовищного термического шока, после чего объятые огнём обломки без следа ушли на дно океана.

Детектив сумела зафиксировать лишь этот трагический, безжалостный финал их плавсредства. Плотная завеса ночной тьмы и клубы пара полностью лишили её возможности контролировать ситуацию, и Кэйко окончательно потеряла из виду силуэт профессора Цуюки.

Осознав, что физик мог остаться внутри кокпита и разделить страшную участь резиновой лодки, женщина почувствовала, как к её горлу подступает ледяная волна паники. «Так, стоп! Возьми себя в руки! Думай головой!» — мысленно приказала она себе. Вес взрослого мужчины — это серьезная физическая масса, и катер, несущий на себе Цуюки, никак не мог так легко и невесомо взлететь в воздух от обычного хлопка газа. Здравый смысл подсказывал: Синья безупречно реализовал свой сценарий и десантировался за секунду до поджога.

Попытавшись мысленно простроить траекторию, по которой профессор сейчас должен был плыть обратно к Шестому форту, Кэйко изо всех сил уставилась в бушующую северную акваторию. Однако ревущая впереди стена метанового пожара работала как мощнейший ослепляющий прожектор — этот сплошной встречный свет полностью выжигал её зрение, не позволяя рассмотреть детали в темноте, да и рабочая дистанция ручного фонаря была слишком ничтожной для этой водной пустыни.

С тех пор как Кэйко прибыла на территорию Шестого форта, ей уже дважды доводилось замирать на берегу в томительном ожидании возвращения Цуюки. Переживать этот кошмар в третий раз она была наотрез не согласна. Находиться в статусе пассивного наблюдателя, который ни на что не влияет, стало для неё абсолютно невыносимо.

Не в силах больше оставаться на месте, Кэйко мертвой хваткой вцепилась в ладонь Ран и коротко, властно крикнула:

— Всё, за мной! Быстро в лодку!

— Ой... А куда мы плывем? — испуганно переспросила девочка.

— Куда-куда! К ближней кромке этого огненного ада! Твой отец сейчас сто процентов находится именно там и пробивается к нам.

Разумеется, это была лишь её отчаянная внутренняя надежда. Женщина отказывалась верить, что Цуюки мог заживо сгореть в этом метановом пекле. Он обязан был благополучно выскочить из зоны детонации и теперь из последних сил плыл в их сторону, борясь с океанскими волнами. И возможно, прямо в эту самую секунду Синья отчаянно нуждался в помощи... Впервые в жизни Кэйко поймала себя на том, что вопреки своему жёсткому детективному характеру она готова молиться любым силам и хвататься за любую соломинку. Раз так — им нельзя было терять ни мгновения, нужно было срочно идти ему наперерез.

Запрыгнув внутрь второй, оставшейся у причала резиновой лодки, Кэйко и Ран торопливо оттолкнулись от скал и взяли курс прямиком на Радужный мост.

Поскольку лодочный электромотор на этом катере был сломан, им оставалось уповать исключительно на ручную силу — грести вёслами. Намертво перехватив тяжёлые рукояти обеими руками, женщина и девушка глубоко погрузили лопасти вёсел в тёмную воду и, поймав единый ритм, выдали мощную мускульную тягу в две человеческие силы. Катер уверенно пошёл вперед, разрезая штормовые волны, а луч их налобного фонаря лихорадочно сканировал черную водную гладь прямо по курсу.

Однако разыскать одинокого плывущего человека в бушующем ночном море было архисложной, практически невыполнимой задачей. Не успевал пловец, казалось, показаться на гребне очередной волны, как его тело мгновенно утягивало в глубокую ложбину между ними, и оно полностью исчезало из виду. Чтобы заметить терпящего бедствие человека в такой круговерти, требовалось невероятное, фантастическое совпадение — момент, когда тело взлетает на вершину волны, должен был секунда в секунду совпасть с траекторией скользящего луча фонаря.

Словно заранее распределив тактические роли, Кэйко и Ран инстинктивно выбрали принципиально разные методы ведения поисковой операции. Женщина пыталась контролировать как можно более широкий сектор обзора, из-за чего её прожектор хаотично и стремительно метался из стороны в сторону по водной пустыне. Девушка же, напротив, намертво зафиксировала направление и сосредоточенно, до боли в глазах высматривала одну конкретную точку, терпеливо ожидая, пока волны сами вытолкнут туда объект.

И эта стратегия сработала — первой цель обнаружила именно Ран.

Резко вскинув левую руку и указывая пальцем в темноту чуть левее курса, девочка огласила ночной простор ликующим, торжествующим криком:

— Он там! Папа там, я вижу его!

— Не смей отводить взгляд! Держи его на прицеле! — скомандовала Кэйко.

В соответствии с приказом, Ран намертво привязала свой взор к обнаруженному объекту, надежно подсвечивая его фонарем. Кэйко тут же довернула голову в указанном направлении, и лучи их прожекторов слились в один мощный световой поток.

Стихия словно играла с профессором Цуюки: его голова то отчётливо проступала над волнами, то снова пропадала в чёрной пене. Но теперь, когда курс был четко проложен, Кэйко и Ран поймали идеальный рабочий ритм — их весла синхронно вонзались в воду, и лодка мощными, размашистыми толчками устремилась к утопающему.

— Синья! Профессор Цуюки! — во весь голос закричала Кэйко.

Однако мужчина никак не отреагировал на её крик и даже не сделал попытки обернуться на звук, продолжая неподвижно смотреть строго на север. Если он уже потерял сознание от переохлаждения и начал тонуть, им необходимо было действовать со скоростью молнии — экстренно поднять его на борт и восстановить проходимость дыхательных путей.

Когда до цели оставались считанные метры, Кэйко и Ран одновременно прекратили грести. Позволив лодке двигаться дальше по инерции, они ювелирно скорректировали курс, и катер своим мягким надувным бортом аккуратно уткнулся прямо в затылок профессора.

Женщины надеялись, что это мягкое тактильное прикосновение заставит Цуюки прийти в себя, однако дрейфующий в воде мужчина не выдал вообще никакой видимой реакции, продолжая пассивно покачиваться на волнах подобно безжизненному бревну.

Кэйко пулей перегнулась через борт лодки, высунув верхнюю часть туловища далеко за пределы кокпита, запустила обе ладони глубоко под мышки физика и лихорадочно скомандовала девочке:

— Срочно дай мне канат! Живее!

Перехватив протянутую девушкой веревку, Кэйко быстро обернула её вокруг грудной клетки Цуюки подмышками и намертво зафиксировала классическим незатягивающимся морским беседочным узлом. После этого она попыталась силой затянуть его тело внутрь лодки, однако атлетически сложенный, покрытый плотными мышцами мужчина весил добрых восемьдесят килограммов. Отягощенная сокрушительным гидравлическим сопротивлением штормовой воды, эта масса осталась абсолютно неподвижной — даже вдвоём, со всеми силами Ран, им не удалось сдвинуть профессора ни на миллиметр.

Экстренная эвакуация тонущего человека из воды на борт легкого надувного судна в условиях открытого моря всегда была задачей запредельной сложности.

Даже если Кэйко и Ран будут идеально работать в паре, реализуя чистую тягу в две человеческие силы, этот вектор будет полностью обнулен, если сам утопающий из-за апатии выдаст противодействие той же мощности. Физический закон градиента сил неумолим: плюс две силы Кэйко и Ран против минус двух сил безвольного тела на выходе дают абсолютный ноль. Для того чтобы преодолеть сопротивление водной среды и гравитацию, им кровь из носу необходимо было объединить волю всех трёх участников процесса ради одной общей цели. Им нужно было любой ценой достучаться до сознания Цуюки, разжечь в его душе первобытную волю к жизни и заставить его сделать хотя бы одно самостоятельное движение. И если в итоге этот баланс сил возрастет до трёх единиц, им удастся благополучно затащить эту тяжёлую ношу внутрь лодки.

Кэйко во всех деталях, до мельчайших подробностей представляла себе то единственное физическое действие, которое сейчас требовалось от самого профессора. Ему нужно было просто направить ноги вертикально вниз и сделать ластами несколько мощных, резких встречных гребков. Этот импульс мгновенно породил бы вертикальную движущую силу, которая буквально вытолкнула бы его верхнюю половину туловища из воды наверх. И если в эту самую микросекунду Кэйко и Ран одновременно рванут страховочный канат на себя, тело Цуюки без проблем ввалится через надувной борт прямо на дно катера.

Самой Кэйко в её богатой практике дайвинга уже сотни раз приходилось проделывать этот трюк на собственном опыте. Завершая погружение без акваланга и возвращаясь на базу, она всегда ловила этот короткий момент финишного толчка ластами, одновременно упиралась руками в планширь и легко вкатывалась внутрь кокпита. Это был единственный рабочий способ подняться на борт самостоятельно, без посторонней помощи, и любой опытный ныряльщик владел этим навыком в совершенстве. Профессор Цуюки, судя по их прошлым разговорам, тоже прекрасно знал эту технику. Дело оставалось за малым — заставить его захотеть это сделать.

Кэйко изо всех сил притянула к себе мокрую голову Синьи и, прижавшись губами к его ушной раковине, мягко, со всей нежностью прошептала:

— Ну же, Синья... Соберись. Покажи нам свою фирменную силу, сделай это для нас.

По правде говоря, в этот момент детективу больше всего на свете хотелось со всей дури влепить ему хорошую затрещину, чтобы намертво выбить из него эту прострацию, но разум вовремя подсказал, что такой агрессивный жест может дать прямо противоположный, катастрофический эффект.

Физик продолжал оставаться абсолютно безучастным, напоминая деревянного болванчика с пустыми, остекленевшими глазами.

— Ну ты же прекрасно меня слышишь! Синья! Напряги ноги, сделай мощный гребок ластами, ну же!

Однако никакого чуда не произошло. Напротив, стоило женщине на секунду ослабить хватку, как тело Цуюки тут же начало медленно погружаться в пучину.

Внутренний голос Кэйко лихорадочно забился в панике: какие именно слова способны сейчас сработать как зажигание и запустить двигатель его угасающей воли? Что может заставить его карабкаться наверх?

И тут в её памяти всплыл один удивительный клинический случай из хроники спасательных операций. Группа дайверов во время шторма была унесена в открытый океан; потеряв из виду судно, люди были вынуждены несколько суток провести в воде без еды и питья. И один из ныряльщиков, умирая от лютой жажды и голода, выжил лишь благодаря тому, что непрерывно рисовал в своём воображении образы своих самых любимых деликатесов. Он дал себе священную нерушимую клятву, что после возвращения на материк дорвется до еды и будет уплетать её за обе щеки — и именно эта примитивная гастрономическая мечта в итоге спасла его от смерти, заставив организм бороться.

Единственный способ реализовать свою заветную мечту — это выжить вопреки всему.

Проблема была в том, что Кэйко понятия не имела, какова морфология кулинарных вкусов профессора. Единственной зацепкой в её памяти остался их самый первый совместный ужин в ресторане отеля: тогда Цуюки остановил свой выбор на обычном комплексном тэйсоку с порцией сашими. Перед её глазами до сих пор отчётливо стояло его лицо — то, с каким аппетитом и удовольствием он смаковал каждый кусочек сырого тунца, слегка приправляя его солью.

— Слышишь, Синья... Давай после всего этого сразу же пойдем вдвоем в один классный суши-бар? Я знаю место, где подают просто божественного тунца! Честное слово, я сама за всё плачу, я угощаю!

Видя, что её пламенный гастрономический монолог не производит на пловца ни малейшего впечатления, Кэйко в отчаянии обернулась к девушке:

— Ран! Быстро вспоминай! Что твой отец любит есть больше всего на свете?!

— Ой, мы ведь совсем недавно стали одной семьей, я ещё не всё про него знаю... — растерянно выдохнула девочка. — Но мне кажется, он просто обожает свиные отбивные тонкацу, прямо трясется над ними!

— Тонкацу?! Да ты издеваешься... Жареная свинина посреди штормового океана — это «весьма» оригинально! Ничего более изящного и подходящего к случаю в твоей голове нет?!

— Да при чем тут вообще еда! — вдруг резко крикнула Ран. — Не надо давить на желудок! Мой папа больше всего на свете любит... Ну, в общем, ему нравится ощущать себя настоящим супергероем, спасающим мир!

И Кэйко мгновенно осознала: девушка попала в самое яблочко. Архитектура разума Синьи Цуюки всегда была завязана на глобальные математические модели идеального будущего для этой планеты.

Детектив инстинктивно проследила за направлением его остекленевшего взгляда и посмотрела на север. Сильный южный ветер уже угнал основные очаги метанового пожара вперед, и теперь эта гигантская стена сине-алого пламени выстроилась параллельно конструкциям Радужного моста, напоминая колоссальный светящийся космический барьер.

И Цуюки, полуприкрыв веки, завороженно смотрел именно на эту грандиозную огненную стену. Попытавшись мысленно проникнуть в чертоги его разума и разгадать его текущую доминантную мысль, Кэйко испытала мощнейшее ментальное озарение.

Ну конечно! Профессор прямо сейчас отчаянно, всей душой жаждет увидеть результаты своего безумного плана! Ему безумно важно своими глазами зафиксировать, как именно его тактический поджог изменил архитектуру этого мира и спас Токио от биологического апокалипсиса. Но чтобы оценить плоды своего триумфа, ему для начала нужно было просто остаться в живых. А чтобы выжить — необходимо было немедленно выбраться из ледяной воды на борт лодки. Ей нужно было лишь помочь ему четко осознать это эгоистичное желание, и оно само породит мускульную силу, способную вытолкнуть его тело наверх.

Кэйко на секунду замолчала, тщательно шлифуя и оттачивая в своём сознании каждую букву будущей фразы. Добившись стопроцентно безупречной, идеальной формулировки, она снова прижалась губами к уху физика и выдохнула:

— Мир, который ты только что спас своими руками... Пойдем со мной, Синья, мы обязаны увидеть его вместе.

Женщина была уверена, что этот красивый патетический маркер сработает без осечек, но эффект оказался прямо противоположным. Стоило Цуюки услышать эти слова, как его голова бессильно упала вперед, ткнувшись подбородком в грудь, а мышцы на шее и плечах начали мелко, спазматически содрогаться. Эта внезапная дрожь была фрактально похожа на финальные предсмертные судороги умирающего, и Кэйко в ужасе закричала, крепко обхватив его шею обеими руками:

— Нет! Синья, нет! Держись, не смей умирать!

Однако стоило её ладоням плотно прижаться к его гортани, как пальцы отчётливо зафиксировали странные, ритмичные интервальные толчки и вздутия мышц в районе горла. Атмосфера вокруг них внезапно стала какой-то двусмысленной. Заподозрив неладное, детектив изо всех сил перегнулась через планширь и заглянула пловцу снизу прямо в лицо — и в ту же секунду истинная природа этих «судорог» стала для неё очевидной.

Этот негодяй вовсе не умирал — Цуюки просто изо всех сил сдерживал утробный хохот, беззвучно сотрясаясь всем телом и издавая горлом глухие звуки «кхе-кху-кхе».

В конце концов профессор не выдержал, шумно вытолкнул из легких остатки попавшей туда морской воды, резко приподнялся над волнами и в голос, до слез захохотал на весь залив, полностью взрывая драматизм момента.

— Ой, ладно-ладно, пощади меня, Кэйко... Хватит, расколола, — сквозь смех выдавил он.

Продолжая весело давиться хохотом, физик уверенно развернулся в воде, плотно прижался лбом к мягкому резиновому баллону лодки и намертво зафиксировал обе ладони на её жестком бортике.

Игнорируя Кэйко, которая от такой наглости буквально лишилась дара речи и застыла в немом ошеломлении, Цуюки продолжал весело хохотать.

— Сашими из тунца... свиная отбивная тонкацу... да ещё и статус вселенского супергероя в придачу! Ну и роскошный же вы мне паёк подготовили на двоих, ничего не скажешь. Пасс, девчонки, вы меня полностью уложили на лопатки, сдаюсь!

Стоило Кэйко осознать, что смертельная угроза миновала, как колоссальное нервное напряжение мгновенно оставило её тело, и из её глаз безудержным потоком хлынули слёзы облегчения.

— Ну и дурак же ты, Синья... Какой же ты все-таки набитый дурак! Мы же тут чуть с ума не сошли от страха за тебя!

Женщина действительно едва не схватила инфаркт, искренне поверив, что физик утонул у неё на глазах. И то, что этот сумасшедший учёный всё это время сознательно симулировал кому, издеваясь над ними и растаптывая их искренние чувства своим дурацким розыгрышем, начинало вызывать у неё самую настоящую, яростную ярость.

— Ну и когда конкретно к тебе вернулся твой драгоценный разум?! — злобно зыркнула она на него.

— Прости, Кэйко, честное слово, прямо сейчас, секунду назад. Зато теперь я на сто процентов вычислил, где кроется подлинный исток человеческой силы. Всё дело в смехе! Хороший, искренний хохот моментально выжигает из мышц любой застой и скованность, делая тело пластичным и мягким. А именно из этой ментальной гибкости и рождается физическая энергия. Спасибо тебе, ты меня просто реанимировала.

Слушая эти заумные профессорские лекции, детектив в глубине души ещё раз горько пожалела, что всё-таки не врезала ему веслом по затылку, когда была такая возможность. Однако созерцание его живой, лучезарной улыбки полностью перевешивало весь её гнев. Смахнув катящиеся по лицу слёзы и шмыгнув носом, Кэйко перешла к делу и принялась отдавать четкие команды:

— Так, алгоритм подъема ты знаешь не хуже меня. Сейчас я запущу обратный отсчет: на счет «три» мы делаем одновременный мощный рывок. Мы обязаны объединить наши силы в общую.

— Понял. Я готов.

— Ну всё, погнали! Раз, два... взяли!

В ту же секунду Цуюки резко распрямил колени и мощным толчком ласт выпрыгнул из воды высоко вверх. Кэйко и Ран синхронно перехватили его мокрые запястья и одним мощным, слитным движением перевалили его массивное тело через надувной борт, втянув внутрь кокпита.

Все трое кубарем покатились по дну лодки, образовав сплошной человеческий клубок: мокрая голова физика оказалась на животе у Кэйко, а его таз и ноги заблокировали колени Ран. Находясь в этой экстремальной тесноте крошечного судна, они отчетливо, всем телом ощущали, как бешено и синхронно колотятся их сердца в грудных клетках.

Кое-как восстановив дыхание, Кэйко первая поднялась на ноги, решительно перехватила весла, вонзила лопасти в волны и точным маневром развернула нос резиновой лодки строго в направлении Шестого форта. Следом за ней со своего места вскочила и Ран; удерживая второе весло, девочка безупречно поймала стартовый ритм, и они в две мускульные силы погнали катер обратно к базе. Один лишь профессор Цуюки продолжал неподвижно лежать у их ног, свернувшись калачиком у коленей Кэйко, словно беззащитный младенец, и не делал ни малейшей попытки приподняться. То, что этот сильный мужчина покорно позволил двум женщинам мотать веслами вместо него, было абсолютным, стопроцентным маркером его тотального физического истощения. В его организме не осталось ни единой капли, ни одной крупицы жизненной энергии. Осознав, что если бы их поисковая операция запоздала хотя бы на пару минут, Синья неминуемо пошел бы ко дну, Кэйко ощутила, как по её спине снова пробежала ледяная дрожь запоздалого ужаса.

И словно вибрируя в унисон с этим человеческим страхом, со стороны северной оконечности Токийского залива внезапно донесся жуткий, запредельный гул, не похожий ни на один из известных им звуков природы.

Женщина и девочка инстинктивно обернулись на этот рокот. Перед их глазами предстала апокалиптическая картина: из нависших над городом иссиня-чёрных туч к воде непрерывным каскадом, одна за другой, начали лупить колоссальные ветвистые молнии. И этот ритмичный танец электрических разрядов, уходящих за горизонт, сопровождался диким, утробным рыком, напоминающим завывание раненого доисторического зверя. Атмосфера была пропитана пугающим рокотом, громкость которого стремительно нарастала с каждой секундой. Точные координаты этого звукового центра определить было невозможно, но этот предсмертный ментальный посыл штамма, наполненный удушливой горечью и обидой, обладал такой сокрушительной психосоматической силой, что у гребцов моментально начало падать настроение, а к сердцу подкатила глухая, свинцовая тоска. Кэйко отчаянно затеяла попытку бросить весла и зажать уши ладонями, чтобы спасти свой мозг от этого давления, но вовремя поняла, что это бесполезно. Стиснув зубы и развернувшись лицом по курсу, она принялась самозабвенно, со всей яростью нажимать на весла, пытаясь увести лодку из этой зоны.

Ран, которая с небольшим опозданием тоже развернулась спиной к пожару, вдруг замерла. Опустив весло, она испуганно посмотрела на спутников и произнесла дрожащим, срывающимся от ужаса шепотом:

— Мне сейчас показалось... что кто-то там, в огне, только что отчётливо позвал меня по имени.

ГЛАВА 10. Посев. Часть 1.

К тому моменту, когда с момента грандиозного пожара в Токийском заливе исполнилось две недели, прибрежные районы мегаполиса постепенно начали оживать. Жители, спешно покинувшие свои дома в разгар эвакуации, один за другим возвращались в родные кварталы, и столичный регион медленно нащупывал ритм привычной, будничной жизни.

Разумеется, поначалу возвращение не было гладким. Несмотря на официальные заявления о том, что ревущий океан огня полностью уничтожил колонии полярного штамма, в обществе то и дело вспыхивали панические настроения. Скептики и эксперты во всеуслышание заявляли, что в живых гарантированно остались недогоревшие, уцелевшие клетки цианобактерий, которые со дня на день могут запустить новый цикл неконтролируемого лавинообразного деления. Страх перед новой мутацией парализовал волю людей. Однако ситуация радикально изменилась после того, как в свежем выпуске еженедельника «Шукан Олл» вышла разгромная аналитическая статья, основным автором которой выступила Юри. Её честный, детальный и лишённый сенсационности материал сработал как идеальный ментальный огнетушитель: паника в прессе сошла на нет, общественная тревога утихла, и подавляющее большинство беженцев наконец-то успокоились и осели в своих квартирах.

Синья Цуюки, Кэйко, Уэхара и Юри — четверо исследователей, которые лично присутствовали в самом эпицентре биологического ада и во всех деталях зафиксировали финал катастрофы, — провели несколько закрытых встреч и в итоге пришли к единому, незыблемому консенсусу. Их коллективная позиция была однозначной: «Радикальное термическое выжигание полностью ликвидировало угрозу, и полярную цианобактериальную катастрофу следует считать официально завершённой».

Тот колоссальный огненный таран, что они запустили в акватории, уничтожил саму матрицу штамма — то, что можно было назвать ментальным ядром или единой душой колонии. Те ничтожные, разрозненные единичные бактерии, которым каким-то чудом удалось избежать сожжения в кипящем заливе, теперь были абсолютно стерильны. Они больше не несли в себе биологической угрозы и физически не способны были причинить вред человеку. Здесь действовал тот же строгий патофизиологический принцип, что и в судебной медицине: соматические клетки, извлеченные из трупа самого жестокого и хладнокровного убийцы, не несут в себе ментального импульса к насилию — они абсолютно безвредны. Точно так же устроены и другие колониальные структуры — будь то обычный лесной муравейник или тяжёлая фаланга древнеримских легионеров. Стоит уничтожить центральную систему командования, ликвидировать штаб и разорвать каналы связи — и монолитное грозное войско в ту же секунду превращается в дезорганизованную, трусливую толпу, мгновенно теряя весь свой боевой потенциал. Когда из системы уходит направляющий дух, коллективная воля и стратегическая цель структуры аннигилируют без следа.

Что же касается истинной первопричины тотального пожара в Токийском порту, то официальная наука и пресса сошлись на одной удобной версии: «В результате резкого перепада атмосферного давления в стратосфере над заливом сформировалась непрерывная цепочка шквальных ударов молний, и колоссальные электрические разряды спровоцировали мгновенную детонацию скопившихся у поверхности водных масс пластов природного метана». Этот сухой вердикт приглашенных академиков устроил абсолютно всех, и никто в здравом уме не стал выступать с опровержениями. Выброс горючего газа посчитали слепой геологической случайностью, удар молнии — капризом штормового фронта, и в итоге следствие официально постановило, что в данном ЧП полностью отсутствует фактор умышленного человеческого вмешательства.

...Всё списали на Божье знамение и спасительный промысел сил природы.

И благодаря этой слепоте общество даже не подозревало, что подлинная, леденящая душу правда о событиях той ночи известна лишь узкому кругу из пяти человек — Цуюки и его спутникам.

На самом деле огонь нанес колоссальный материальный ущерб инфраструктуре порта: в лабиринтах прибрежных каналов и у пирсов заживо сгорели и обратились в пепел сотни безлюдных деревянных барж и прогулочных судов «якатабунэ», а невысокие автомобильные мосты получили серьёзные термические повреждения конструкций. Но даже с учетом этих разрушений рожденная в прессе теория о «Божественном вмешательстве, спасшем Токио» была для отряда лучшим подарком судьбы. Если бы следственные органы наткнулись на маркеры умышленного поджога и поняли, что за детонацией залива стоит конкретный человек, на профессора Цуюки моментально обрушилась бы лавина судебных исков и уголовных обвинений от сотен яростных собственников, потерявших своё имущество. Но раз катастрофу признали природным форс-мажором, спрашивать за убытки было не с кого. В текущих реалиях жажда уберечь себя от затяжных юридических разбирательств и тюремного срока полностью вытеснила из их душ детское желание прославиться на весь мир и заявить о своём подвиге. Они прекрасно понимали: главное сейчас — не допустить, чтобы их драгоценное время и остатки ментальной энергии были безрезультатно сожжены в топке бессмысленной мирской суеты.

Тем временем официальная медицинская статистика по погибшим наконец-то стабилизировалась, и эксперты свели воедино все верифицированные данные.

Пятеро несчастных, которые первыми перорально приняли зараженный полярный лёд из коммерческих партий; двадцать семь жителей горной деревни, заживо сгнивших на берегах водохранилища Титибу Сакура-ко; трое участников телевизионной съемочной группы — репортёр, оператор и режиссер линейного эфира, угодившие под паводковый удар прямо во время трансляции... Кроме того, к общему списку добавились ещё шестнадцать человек, чьи загадочные внезапные смерти в окрестностях гидроузла Ураяма патологоанатомы впоследствии официально связали с деструктивным воздействием цианобактерий. Таким образом, окончательный скорбный итог этой биологической вспышки остановился на отметке в пятьдесят одну человеческую жизнь.

Много это или мало в масштабах планеты — вопрос сугубо дискуссионный, и оценки аналитиков здесь кардинально расходились. Однако сам Цуюки, опираясь на свои жесткие математические модели, прекрасно понимал: если бы им тогда не удалось заблокировать прорыв пресноводного вала в океанскую среду, и колония галофилов встретила бы рассвет в соленой воде залива, запустив массовое спороношение под лучами солнца, счет жертв пошел бы не на десятки. Число погибших в Токио с легкостью пробило бы шестизначный маркер, мгновенно превратив многомиллионный мегаполис в гигантский морг.

И пускай их колоссальная заслуга в предотвращении глобального апокалипсиса навсегда осталась скрыта от мировой общественности, ни один из четырёх участников штурмовой группы не испытывал по этому поводу ни капли горечи или досады. Каждый из них уже успел получить свою собственную, ультимативную награду, которая с лихвой окупала весь пережитый ими кошмар.

Писатель Уэхара и Юри, застрявшие в ту ночь на Радужном мосту, удерживали в своих руках уникальные медиаматериалы — они поминутно зафиксировали на плёнку тот момент, когда Токийский залив превратился в полыхающий океан. Эти беспрецедентные, фантастические по своей динамике видеокадры и стоп-кадры не содержали в себе никаких визуальных следов того огромного изумрудного монстра, напоминающего гигантского океанского ската, которого они созерцали вживую. Тот пронзительный предсмертный вопль колонии и крики агонии, что долетали до ушей Уэхары, Юри, Кэйко и самого профессора, оставили глубокий след в их сознании. Но то, что Ран со слезами на глазах продолжала упрямо утверждать, будто в этом ультразвуковом реве она отчётливо расслышала, как существо зовёт её по имени, доказывало одну важную научную истину. Это не было банальным расстройством слухового восприятия или массовой галлюцинацией от страха. Древняя праматрица земной жизни, умирая в огне, напрямую воздействовала своими квантовыми импульсами на нейронные сети и клеточные структуры всех пяти наблюдателей, умышленно выжигая этот виртуальный предсмертный образ в их сознании.

Но даже без силуэта чудовища на кадрах, та видеохроника, где северный сектор Токийского порта за долю секунды превращается в ревущую стену пламени, обладала сокрушительным, гипнотическим визуальным магнетизмом. Эксклюзивные права на все эти уникальные материалы, которые без конца крутили по центральным телеканалам и печатали на обложках ведущих глянцевых журналов, безраздельно принадлежали Уэхаре и Юри. Крупнейшие японские издательства уже предложили соавторам контракт на написание документального романа-расследования на запредельно выгодных, поистине королевских условиях. Будущей книге был гарантирован статус абсолютного бестселлера ещё задолго до того, как первая строчка рукописи ляжет на бумагу.

И если журналисты получили вполне осязаемые материальные и финансовые дивиденды, то для самого Синьи Цуюки таинственное озарение, полученное им после употребления ядовитой алой ягоды, трансформировалось в чистую, кристальную информацию.

«Вселенная, земная жизнь, зрение, язык... физические механизмы возникновения этих четырёх феноменов в своей основе абсолютно идентичны».

Профессор не знал, была ли эта жесткая формула продиктована его собственным подсознанием в измененном состоянии разума, или же его мозг действительно сработал как антенна, приняв чистый сигнал из Мультивселенной по ту сторону чёрной дыры. В любом случае он безоговорочно верил в истинность этой космологической подсказки. Прямо сейчас в его голове шёл лихорадочный, непрерывный процесс структурирования и составления детального плана будущих полевых и археологических исследований, которые должны были перевернуть всю современную науку. Цуюки ощущал себя безумным лоцманом, который готовится на крошечном хрупком катере в одиночку форсировать бескрайний бушующий океан Мультивселенной, чтобы сорвать замки и вытащить на свет фундаментальную правду об устройстве этого мира. И этот грандиозный научный азарт выжигал из его души любые остатки страха.

Тем временем Кэйко полностью завершила работу над своим финальным детективным отчетом. Ей удалось собрать воедино и зафиксировать всю железобетонную цепочку доказательств, подтверждающих, что находящаяся под их опекой шестнадцатилетняя Ран является кровной, биологической дочерью погибшего Тосихиро Асо и Юкари Накадзавы.

Профессор Цуюки уже дал своё официальное согласие на организацию их первой личной встречи с пожилыми супругами Асо. Кэйко и Синья прекрасно понимали: если попытаться скрыть от стариков страшные подробности подмены младенцев в роддоме Синдзюку пятнадцать лет назад и просто привезти им девочку, то это лишь породит лавину новых подозрений и тяжёлых вопросов, и безутешные родители Тосихиро никогда не примут ребёнка до конца. К тому же сама Ран, благодаря своей феноменальной интуиции, уже давно во всех деталях знала, что её биологической матерью была беглая сектантка Юкари. Взвесив все за и против, физик и детектив приняли твёрдое решение: они выложат супругам Асо всю горькую правду без утайки, решив, что для будущего самой Ран так будет гораздо лучше.

Кэйко аккуратно опустила плотную пластиковую папку с собранным досье на поверхность стола и на мгновение замерла, уходя с головой в нахлынувшие воспоминания о двух месяцах их яростной, изнурительной борьбы со штаммом.

Если отмотать хронологию назад, к самым истокам расследования, то этот контракт пришел к ней сугубо по рекомендации её бывшего любовника — инспектора Кэнсукэ Инагаки.

Когда пожилые супруги Асо впервые переступили порог её детективного агентства, они сами не верили в успех этой авантюры. У них не было никаких твердых улик или зацепок — лишь смутное, иррациональное стариковское предчувствие, вспыхнувшее из-за какой-то незначительной бытовой мелочи, подсказывало им, что где-то на этом свете всё ещё может жить их кровный внук или внучка. Они подсознательно были готовы к провалу и обратились к частному сыщику просто ради очистки совести, решив проверить этот ничтожный, стремящийся к нулю шанс. Кто бы мог подумать, что эта пустая, безумная гипотеза обернется фантастическим чудом, и в ходе следствия из небытия одна за другой начнут всплывать страшные, запечатанные вековыми тайнами улики. Но то, что финальный след этого расследования привел её прямиком в дом профессора Цуюки, у которого все эти годы и воспитывался целевой ребёнок, окончательно выбило Кэйко из колеи. Это выходило за рамки обычных совпадений — перед глазами детектива обнажилась настолько сложная, филигранная вязь человеческих судеб, что её душу затопило чувство безмолвного священного трепета перед силами самого мироздания.

Следственное досье было составлено безупречно, билеты до префектуры Сайтама куплены, и всё было полностью готово к их визиту в особняк Асо. Однако в самый последний момент, когда цель была уже на расстоянии вытянутой руки, Ран внезапно оказалась полностью выведена из строя.

После той безумной, кошмарной ночи, проведенной на Шестом форте, и благополучного возвращения на материк, организм девушки выдал сверхострую патологическую реакцию. У неё резко пропал аппетит, взлетела температура, начались приступы невыносимой слабости, непрекращающаяся диарея и рвота. Цуюки обнаружил дочь в бессознательном состоянии на полу в туалете их квартиры, и ребёнка экстренно, с сиренами госпитализировали в реанимационное отделение университетской клиники. Первичный консилиум врачей показал, что лёгкие и сердце пациентки функционируют без видимых дефектов, однако результаты биохимии крови повергли медиков в шок: у Ран фиксировался критический сдвиг лейкоцитарной формулы влево, стремительный рост маркеров воспаления, тотальное поражение почек и тяжелейший септический шок. Девочку немедленно перевели на интенсивную терапию. Ни на следующий день, ни через сорок восемь часов клиническая картина не улучшилась: артериальное давление продолжало падать, балансируя на грани жизни и смерти, из-за чего реаниматологи были вынуждены экстренно подключить Ран к аппарату искусственной вентиляции легких и начать массивную, непрерывную инфузионную терапию. Однако терапевтический ответ оставался нулевым — стабилизировать состояние ребёнка не удавалось.

Ран, сейчас, балансирует на самой тонкой, призрачной грани между жизнью и смертью.

ГЛАВА 10. Посев. Часть 2.

Пошел пятый день с момента госпитализации Ран...

Развернутый лабораторный анализ образцов крови выявил пугающую аномалию: в нескольких клеточных структурах гемоглобин, который в нормальном состоянии обязан быть ярко-красным, приобрел выраженный изумрудно-зелёный оттенок. Причиной этой мутации послужило то, что центральный атом железа в молекулярном кольце гемоглобина внезапно заместился ионом магния.

Одновременно с этим на коже Ран — в области от задней части шеи до линии обоих плеч — начала стремительно разрастаться сыпь в виде бледно-зелёных пятен и четких геометрических узоров. С подобной дерматологической патологией врачи клиники не сталкивались ещё ни разу в своей практике. Верхний слой эпителия, аккуратно соскобленный с шеи девочки, экстренно направили в отделение патоморфологии для проведения глубокого гистологического анализа.

Пошел седьмой день с момента госпитализации Ран...

Ближе к вечеру, когда поток плановых пациентов в поликлиническом отделении иссяк, профессора Цуюки пригласили в кабинет лечащего врача — доцента Ямады. Ямада, который в университетские годы учился на два курса старше Синьи, лично вызвал коллегу, чтобы ознакомить его с первыми результатами биопсии кожных покровов Ран.

Когда Цуюки переступил порог ординаторской, Ямада даже не повернул головы в его сторону. Доцент сидел, буквально впившись взглядом в мерцающий монитор компьютера. Он долго всматривался в трехмерное изображение ткани, издавая глухое, недовольное кряхтение и судорожно хмуря брови. Наконец, резко крутанувшись на круглом лабораторном стуле развернувшись лицом к Цуюки, доктор вместо приветствия тихо пробормотал себе под нос:

— Знаешь, Синья-сан, здесь происходит нечто совершенно запредельное и необъяснимое.

У Ямады со студенческой скамьи осталась эта странная привычка: независимо от возраста собеседника и степени близости, всегда изъясняться подчеркнуто вежливо, используя строгие академические обороты.

Цуюки не мог с ходу определить, радоваться ему такому вердикту или готовиться к худшему, но сама формулировка старшего товарища взвинтила его внутреннюю тревогу до предела. Мысленно приготовившись к самому страшному сценарию, профессор шагнул вперед и вплотную приблизился к жидкокристаллическому дисплею, на который указывал лечащий врач.

На экране светилась объемная, детально реконструированная на основе послойных снимков модель внутренней структуры животной клетки.

— Что это за чертовщина? — глухо спросил Цуюки.

— Это компьютерная визуализация клеток эпителия, взятых с тех самых позеленевших участков кожи твоей дочери. Мы обработали их специальным контрастным реагентом и прогнали через электронный микроскоп высокого разрешения.

Внутри пораженной клетки Ран, прямо вокруг содержащего хромосомы центрального ядра, четко просматривались абсолютно привычные, знакомые любому биологу органеллы: рибосомы, лизосомы, комплекс Гольджи, эндоплазматическая сеть и митохондрии. Архитектура выглядела стандартной, если бы не одно «но»: внутри цитоплазмы прочно укоренилось несколько чужеродных микроскопических включений. Синья всматривался в их структуру, но при первичном осмотре так и не смог идентифицировать их биологическую природу.

— И где здесь аномалия? Всё вроде на своих местах.

— На базовом эволюционном уровне клетки животных и растений имеют практически идентичное строение, — менторским тоном произнёс Ямада. — Фундаментальное, ключевое различие заключается лишь в одном: растительная клетка обладает специализированными внутриклеточными органоидами — хромопластами, которые полностью отсутствуют у теплокровных существ. А теперь посмотри вот сюда, в этот сектор.

Ямада трижды аккуратно постучал кончиком пальца по защитному стеклу монитора, указывая на конкретные зоны.

— Вот эти элементы. То, чего здесь в принципе не должно быть по законам природы.

Точки, на которые указывал доцент, представляли собой крошечные вытянутые тельца идеальной эллиптической формы. Одно из них нагло прижалось к самому краю внешней клеточной мембраны; второе застряло в узком пространстве между аппаратом Гольджи и ядерной оболочкой; а третье оказалось намертво зажато в кольце эндоплазматического ретикулума и рибосом. Все три объекта имели причудливую, нетипичную для стандартной патологии геометрию.

— Ты ведь понимаешь, что это означает? — Ямада-сэмпай пристально, с немым вопросом взглянул на профессора.

Цуюки ответил далеко не сразу, его голос прозвучал тихо и крайне неуверенно:

— Этого не может быть... Это что, хромопласты?

Внутри обычных животных клеток, из которых состоял кожный эпителий шестнадцатилетней Ран, бесцеремонно угнездились и закрепились как минимум три полноценных растительных хромопласта.

— И заметь, — добавил Ямада, — перед нами классические хромопласты с двойной мембраной. Не с четырехслойной, а именно с двойной.

Из факта наличия двухслойной оболочки любой молекулярный биолог мог сделать единственный логический вывод: в соматические клетки человеческого организма внедрились древние фотосинтезирующие бактерии. И они не просто паразитировали, а целенаправленно переводили биологическую систему в режим глубокого, эндогенного эндосимбиоза.

Цуюки мысленно визуализировал те невидимые процессы, которые прямо сейчас разворачивались в кровеносных сосудах и тканях его дочери. Он внезапно осознал, что всё происходящее внутри её тела можно описать одним жестким словом — «война».

То, что процедура очистки от цитокинов принесла кратковременное облегчение, наглядно подтверждало его теорию: колоссальный ущерб внутренним органам наносил именно яростный, неконтролируемый отек самой иммунной системы. Молодой, сильный и гиперактивный иммунитет Ран изо всех сил пытался уничтожить и вышвырнуть вон чужеродных агентов, и эта отчаянная, затяжная оборона одинокого гарнизона как раз и манифестировала в виде смертельно опасных клинических симптомов.

Каким образом патоген проник внутрь? Здесь просматривались два потенциальных вектора заражения.

Первый вариант: во время ночного поджога в Токийском порту, когда они были абсолютно уверены, что дотла выжгли всю колонию, произошла минорная утечка. Отдельные жизнеспособные клетки полярного штамма в самую последнюю секунду перед гибелью сумели пробить естественные барьеры и проникли в организм девочки. Второй вариант: заражение произошло в тот момент, когда Ран приняла внутрь концентрированный сок из сердцевины спелой алой ягоды, буквально забитой первобытными фотосинтезирующими микроорганизмами.

Впрочем, глобально это ничего не меняло. Полярный цианобактериальный штамм и эти доисторические бактерии-хромопласты были, по сути, волками из одной стаи, явлениями абсолютно идентичной природы.

И экологическую катастрофу в Токийском заливе, и массовое ритуальное самоубийство адептов культа «Общины поющих трав» можно было смело рассматривать как два абсолютно одинаковых биологических инцидента. В обоих случаях деструктивным агентом выступал один и тот же вид цианобактерий. Просто одна его ветвь миллиард триста миллионов лет назад оказалась навеки запечатана в подледных озерах Антарктического континента, а вторая — сумела внедриться внутрь древних эукариотических клеток и навсегда закрепилась там в роли клеточных органелл, дав начало всей растительной жизни на планете.

При этом и во время антарктической вспышки, и во время трагедии с культистами инкубационный период от момента заражения до наступления летального исхода составлял от силы от тридцати минут до нескольких часов. Организм человека сгорал мгновенно. Но Ран умудрялась успешно удерживать позиции и сопротивляться инфекции уже целую неделю. Откуда взялся этот феноменальный биологический задел? Ответ крылся в растительной смоле того самого реликтового кукурузного стебля, который воскрес из мертвых благодаря искупительной жертве Юкари Накадзавы на Шестом форте. Если опираться на утерянные лабораторные дневники Тосихиро, уникальные химические соединения, содержащиеся в соке «Хэви Корна», обладали способностью радикально ускорять и гармонизировать межклеточную передачу информации. Именно этот эффект сейчас и спасал девочку: в её клетках полным ходом шел форсированный переход от стадии агрессивного паразитизма к стадии мирного, стабильного сожительства организмов. Растительная матрица пыталась интегрироваться в человеческую ДНК. И исход этой безмолвной битвы, вопрос жизни и смерти Ран, зависел исключительно от одного: завершится ли этот симбиоз абсолютным успехом или потерпит крах.

Любая чужеродная бактерия, пробивая защитные барьеры теплокровного организма, изначально стремится именно к долгосрочному симбиозу ради собственного выживания. Если агрессивный иммунитет хозяина блокирует эту интеграцию и не оставляет патогену шансов, микроорганизм включает протокол мести — начинает массово уничтожать эритроциты и разрушать ткани, гарантированно убивая носителя. Но если бактерии удается перехватить контроль и выстроить стабильные симбиотические связи, она, подчиняясь эволюционной логике, резко разворачивает штурвал и начинает работать на пролонгацию жизни своего нового хозяина.

Из этого следовал один леденящий душу вывод: Ран ни в коем случае не должна была победить в этой внутренней войне против чужеродного генетического материала. Победа её иммунной системы означала мгновенную смерть самого ребёнка.

Цуюки с отчетливой ясностью осознал, что все стандартные протоколы интенсивной терапии, применяемые в стенах этой академической клиники, сейчас были не просто бесполезны — они вели к катастрофе. Дальнейшее введение мощных антибиотиков гарантированно уничтожило бы зарождающиеся симбиотические связи и убило бы девочку. Но как тогда действовать? Каким способом можно деликатно подтолкнуть организм к завершению процесса интеграции с бактериями?..

Синья лихорадочно прокрутил в голове всю цепочку событий последних недель, и в его сознании внезапно вспыхнула ослепительная догадка. Профессора захлестнул непреодолимый, импульсивный порыв немедленно, сей же час бежать обратно в палату к дочери.

— Спасибо тебе, Ямада. Ты мне очень помог, я наконец-то всё понял.

— Да ну? Рад за тебя, — доцент удивленно вскинул брови. — Лично я в этом отчете не понимаю вообще ни черта.

И это было логично. Человек, не знавший подлинной подоплеки дела «Общины поющих трав» и не видевший масштабов полярного кошмара, физически не способен был связать эти точки воедино.

У Цуюки не было ни малейшего желания тратить драгоценное время на долгие, пространные объяснения и лекции по палеобиологии — сейчас каждая секунда была на вес золота. Стрелки настенных часов в ординаторской показывали ровно половину четвертого дня. За окном стояла безупречная, ясная погода, и улицы Токио буквально тонули в ослепительных, обжигающих лучах летнего солнца.

— У меня появилась одна безумная идея, нужно срочно проверить её на практике, — бросил на ходу Цуюки, стремительно направляясь к выходу из кабинета Ямады.

Он почти бегом преодолел расстояние до больничного крыла и вошёл в палату Ран.

Окна её одиночного бокса выходили на северную сторону, и на них были плотно задернуты тяжёлые кружевные занавески. Естественный свет почти не проникал внутрь, из-за чего в помещении царил мрачный, полутемный полумрак. Синья подтащил к кровати круглый металлический табурет, сел рядом с дочерью и, внимательно всмотревшись в осунувшееся лицо девочки, тихо спросил:

— Ну как ты? Как себя чувствуешь?

— Паршиво. Просто хуже некуда, — едва слышно отозвалась Ран.

— Попробуй абстрагироваться от боли и очень внимательно прислушайся к собственному телу. Чего оно хочет прямо сейчас? Чего требует твой организм?..

— Я хочу увидеть то, что там, снаружи, — без секунды размышлений ответила девочка.

Она сделала слабое движение подбородком в сторону изголовья кровати, безмолвно указывая на гирлянду пластиковых трубок инфузионной системы, опутывавших её предплечье, и тяжело, горько вздохнула. Этим жестом она хотела сказать: «Я бы с радостью, но сама видишь — я привязана к этой койке и не могу сделать ни шага».

— Почему именно наружу? Зачем тебе смотреть на улицу? — попытался прощупать её мотивацию Цуюки.

Ран на несколько мгновений прикрыла глаза, словно уходя в глубокое раздумье.

— Ну... если точнее, мне не просто нужен вид из окна. Мне жизненно необходимо оказаться там, где светло...Там, где солнце.

Получив именно тот ответ, на который он в глубине души и рассчитывал, Цуюки решительно шагнул к кровати и точным, выверенным движением извлек иглу капельницы из вены на руке дочери.

— В таком случае, давай устроим тебе небольшую прогулку.

Все прошлые жертвы «Общины поющих трав» и люди, случайно проглотившие антарктический лёд, сразу после проникновения штамма в кровь вели себя абсолютно одинаково. Почти без исключений они повиновались слепому биологическому импульсу — бросали всё и инстинктивно бежали туда, где было как можно больше открытого, яркого света. Это не было безумием, это был чистый эволюционный манифест борьбы за жизнь. На каком-то глубинном, субклеточном уровне их организмы прекрасно понимали: единственный способ завершить мутацию и выжить в союзе с агрессивными бактериями — это дать им колоссальный объём солнечной радиации.

Цуюки аккуратно подкатил из угла палаты инвалидное кресло, бережно подхватил исхудавшую Ран на руки, пересадил её на сиденье и выкатил коляску в коридор.

Пока они медленно двигались по бесконечным переходам больничного корпуса, Синья раз за разом ловил себя на том, что его взгляд намертво приковывается к шее и плечам дочери. Бледно-зелёные пятна и причудливые фрактальные узоры на её бледной коже стали заметно ярче, наливаясь сочным, насыщенным цветом, а их края приобрели безупречную анатомическую четкость. Некоторые элементы орнамента теперь совершенно отчётливо напоминали раскинутые крылья тропических бабочек.

Они спустились на лифте на нижний ярус здания, где располагались закрытые ресторанные зоны и аптечные киоски. Проехав коридор до самого тупика, Цуюки толкнул тяжёлые стеклянные двери и выкатил коляску на просторную открытую террасу. Воздух снаружи был раскален до предела, и их тела в ту же секунду обдало плотной волной удушливого летнего зноя. Стояла середина августа, и в этот послеполуденный час нормальные люди изо всех сил прятались в кондиционируемых помещениях, так что на огромном балконе не было ни души. Цуюки намеренно направил кресло к южной стороне террасы, зафиксировал колеса прямо перед коваными перилами и, опустившись на одно колено рядом с Ран, замер. Теперь их лица находились на одном уровне, и они вместе смотрели на расстилающийся внизу городской пейзаж.

Прямо под ними, занимая колоссальную территорию в самом сердце престижного центрального района Токио, раскинулся сплошной массив густого, изумрудного парка.

Синья поднялся на ноги, осторожно расстегнул верхнюю пуговицу на больничной пижаме дочери, приоткрывая её ключицы, и аккуратно приподнял тяжёлую прядь её мягких, слегка вьющихся волос, обнажая узор на шее и лопатках так, чтобы на кожу беспрепятственно падали прямые солнечные лучи.

Достав из кармана бутылку ледяной минеральной воды, он протянул её девочке. Ран жадно припала к горлышку и в несколько глотков осушила почти половину объёма, после чего удовлетворенно и глубоко выдохнула.

— Кажется... мне действительно становится легче, — тихо произнесла она.

Цуюки мягко опустил ладонь на её плечо и всем телом ощутил, как кожа Ран под его пальцами буквально оживает. Это было невероятное, почти осязаемое физическое чувство: казалось, каждая отдельная клетка её организма включилась на полную мощность, радостно и неистово выполняя заложенную в неё программу. Под воздействием жесткого ультрафиолета, поглощая воду и углекислый газ, клетки Ран запустили процесс фотосинтеза, вырабатывая кислород и сахара, и эта новая, невиданная для человека метаболическая сеть стремительно опутывала все органы и системы её тела.

Всматриваясь в эти фантастические метаморфозы, Синья внезапно поймал себя на пугающей мысли: вся эта история от начала и до конца была кем-то детально спланирована и срежиссирована.

И отправной точкой этого глобального сценария послужили его собственные действия, совершенные ещё в далекие студенческие годы. Именно тогда, будучи молодым аспирантом, он наткнулся на редкий физический трактат по теории информационных систем, откуда впервые узнал о существовании нерасшифрованного манускрипта Войнича, и под подписку о неразглашении рассказал об этой загадке своему младшему коллеге Тосихиро Асо. Тосихиро буквально сошёл с ума на почве криптографии. Заручившись поддержкой Юкари Накадзавы, в чьих жилах текла кровь древнего обособленного клана, он тайно перевез образцы уникальной почвы на территорию Шестого форта. Используя странные, пугающие ботанические иллюстрации из средневековой рукописи как прямую инструкцию, они годами занимались там запрещенной генетической селекцией растений. Затем, когда гибрид был готов, невидимый кукловод расчетливо заманил на территорию острова нужных людей, заставив их предварительно принять внутрь концентрированный экстракт «Хэви Корна» и сок алых ягод, чтобы подготовить человеческие клетки к приему полярного штамма.

Антарктические цианобактерии проникли в Токийский залив в тот самый момент, когда они находились на пике своего репродуктивного цикла, готовые выбросить миллиарды спор. По своей биологической сути эти споры являлись аналогом мужских половых клеток — сперматозоидов. И здесь сработал великий и жестокий закон зачатия. Когда сотни миллионов сперматозоидов штурмуют матку, заветную цель поражает лишь один-единственный из них. И в ту самую микросекунду, когда первый флагеллят пробивает оболочку яйцеклетки и формирует зиготу, все остальные миллионы его собратьев по биологическому приказу мгновенно обрекаются на тотальное уничтожение.

Точно так же произошло и здесь. В ту секунду, когда одна-единственная клетка штамма успешно завершила интеграцию и слилась с эпителием Ран, вся остальная колония в Токийском заливе мгновенно потеряла свою эволюционную ценность. И система безжалостно пустила её под нож, устроив тотальное огненное очищение.

«...Получается, меня просто использовали как слепого палача», — с горькой, пессимистической самоиронией подумал Цуюки.

Однако та миссия, которую неведомая сила возложила на плечи Тосихиро и Юкари, была несопоставимо тяжелее и страшнее его собственной.

Тосихиро Асо отдал почти десять лет своей жизни изучению манускрипта Войнича. Он искренне верил, что расшифровал древний кулинарно-фармацевтический сборник, содержащий рецепты по выведению уникальных сортов агрокультур, и был свято уверен, что они с Юкари совершают великий научный прорыв в области селекции. Но реальность оказалась диаметрально противоположной. На самом деле это растения тонко и расчетливо использовали человеческий разум и руки как послушные инструменты, полностью подчинив их своей воле ради одной глобальной цели — радикальной перестройки человеческой биологии.

Если внимательно присмотреться к безумной графике манускрипта Войнича, то обилие сюрреалистических рисунков, изображающих слияние женских тел с корнями и стеблями, наглядно подтверждало эту гипотезу. Рукопись являлась не чем иным, как детальным практическим пособием по контролируемой гибридизации видов. А её абсолютно нечитаемый, зашифрованный алфавит был создан лишь для того, чтобы человечество раньше времени не разгадало этот пугающий замысел, и чтобы сам текст действовал как ментальная ловушка, разжигающая азарт исследователей и планомерно ведущая их к нужному результату.

И цель у этого сценария была всего одна — явить миру первое в истории человеческой цивилизации существо нового типа. Хлорофилловую девочку.

Если растительные органеллы внутри её клеток окончательно приживутся и запустят полноценный фотосинтез, преобразуя солнечный свет, воду и углекислый газ в чистый кислород и углеводные соединения, у этого человека практически исчезнет базовая физиологическая потребность в обычном питании. Одновременно с этим функции её дыхательной системы выйдут на принципиально иной, недосягаемый уровень. Она станет существом, способным жить и развиваться, питаясь чистым светом. Породив человека с такими фантастическими адаптивными характеристиками, растительный мир явно рассчитывал разыграть какую-то свою, глобальную карту.

Цуюки замер, устремив тяжёлый взгляд на бескрайнее зеленое море парка под балконом. Ему до боли хотелось сорваться на крик и потребовать ответа у этих молчаливых крон.

Зачем? Ради чего флора пошла на этот тектонический сдвиг? Зачем внедрять функцию фотосинтеза, определяющую саму суть растительного царства, в теплокровные клетки человека? Чего именно они пытаются этим достичь?

Парк безмолвствовал. До его ушей доносился лишь тихий, ровный шелест бесчисленных листьев, удивительно напоминавший тихий, торжествующий смех. Но в этой тишине Цуюки вдруг отчётливо осознал масштабы этого эволюционного заговора. План растений был грандиозен.

Если в глубокой древности, более десяти тысяч лет назад, случайное употребление человеком растительных алкалоидов стимулировало когнитивную революцию и подарило нашему виду язык, что позволило человечеству совершить тяжелейший марш-бросок и заселить все суровые уголки планеты, то теперь планка была поднята на космическую высоту. Новое человечество, обладающее автономным фотосинтезом, сможет зайти бесконечно далеко. Растения по своей природе статичны, они намертво привязаны корнями к земле. И они решили использовать человека как идеальное средство передвижения, как послушного курьера, который вынесет их генетический код в абсолютно недосягаемые миры. С такими биологическими параметрами для нового вида не останется преград — в зоне их досягаемости окажутся самые дальние, ледяные окраины Солнечной системы.

И теперь вся тяжесть ответственности за воспитание и защиту этого ребёнка — первого авангардиста грядущей космической экспансии — мёртвым грузом легла на его собственные плечи. Цуюки отчётливо понимал: если он совершит ошибку и вырастит эту девочку неправильно, наперекор истинной воле создателей, это может обернуться для земной цивилизации кошмарной, необратимой катастрофой. Промах исключался.

«...Одному мне эту ношу просто не вынести», — абсолютно честно признался себе профессор.

Его душу затопило щемящее чувство одиночества. Ему до боли, до крика нужно было, чтобы в этот момент рядом с ним находился надежный, верный партнёр, готовый разделить с ним этот экзистенциальный груз.

И в ту же секунду, словно безошибочно считав его ментальный сигнал, Ран внезапно нарушила тишину и негромко произнесла:

— Знаешь, папа... Если Кэйко-сан станет моей новой мамой, я совершенно не против.

Синья застыл на месте, потрясенный тем, насколько точно и без малейших усилий дочь применила телепатию, сокрушив барьеры его разума. Пока он стоял, не в силах вымолвить ни слова от изумления, Ран лукаво улыбнулась и продолжила уверенно наступать:

— Прямо сейчас, пока я валяюсь здесь, в больнице, твой самый идеальный шанс. Действуй, папа, не тормози.

Она не просто залезла к нему в голову и прочитала самые сокровенные мысли — эта девчонка выдала ему прямую, жёсткую инструкцию к действию.

В этот момент Ран, подстрекающая его сорвать запретный плод, казалась Цуюки не столько дочерью, сколько истинным воплощением того самого библейского змея-искусителя.

...Тот безумный пожар первобытной страсти, что вспыхнул в его крови на самом дне их крошечной лодки посреди бушующего Токийского залива, с той ночи так и не угас. Он продолжал непрерывно тлеть в его сознании, подобно раскалённым, неугасающим углям.

И единственным объектом этого темного, зловещего вожделения оставалась Кэйко... И надо же было такому случиться, что теперь его собственная шестнадцатилетняя дочь, напрочь проигнорировав все правила приличия, прямо заявляет ему в лицо: «Иди и возьми её».

Девочка прекрасно понимала, что только так, через плотское слияние и создание нерушимого союза, можно намертво сцементировать их общее будущее и сделать их общую научно-фиологическую миссию монолитной.

Получив от дочери этот официальный карт-бланш и благословение, Синья почувствовал, как из его мыслей окончательно исчезли липкие сомнения. Туман в голове рассеялся, и контуры его будущего жизненного пути приобрели кристальную, абсолютную четкость.

Крепко удерживая поручни инвалидного кресла и окончательно выбрав свой новый курс, Цуюки вместе с Ран остался стоять на террасе, подставляя лица палящим лучам уходящего летнего солнца.

ГЛАВА 10. Посев. Часть 3.

Восьмой день пребывания Ран в больнице…

В связи с нормализацией артериального давления прием гипотензивных препаратов был прекращён. Восстановление прежнего объёма мочи считалось признаком улучшения функции почек.

Также было прекращено введение антибиотиков через капельницу, а вместо этого в распорядок дня были включены утренние и дневные солнечные ванны на балконе. Зелёный узор, распространяющийся от затылка к плечам и верхней части спины, стал приобретать всё более чёткие очертания и насыщенный оттенок. Хлоропласты внутри клеток успешно размножались, установив симбиоз, и, похоже, приступили к выполнению своей основной функции.

Хотя это и были зелёные узоры на коже, они производили совсем другое впечатление, чем искусственное окрашивание, например, татуировки: они символизировали великолепную гармонию животного и растительного миров, были прекрасны и успокаивали душу зрителя.

Девятый день пребывания Ран в больнице…

Уровень мочевой кислоты в биохимии крови наконец-то пришел в идеальную норму. Все ключевые функции организма девочки полностью восстановились до предкризисного состояния, и консилиум врачей официально подтвердил отсутствие каких-либо долгосрочных осложнений или скрытых патологий. Более того, общий уровень её здоровья и выносливости теперь казался даже более высоким, чем до заражения штаммом. Ввиду столь стремительной и качественной регенерации профессору сообщили, что выписка ребёнка состоится в самые ближайшие дни. С этого момента Ран больше не нуждалась в медикаментозном лечении — все терапевтические процедуры отменили, оставив в графике лишь плановые диагностические тесты и лёгкий курс реабилитации.

За день до планируемой выписки дочери Цуюки вернулся из университетской клиники в свою пустую квартиру и первым делом набрал номер Кэйко.

— Я хочу подробно рассказать тебе о состоянии Ран и о том, как именно развивался процесс её исцеления, — мягко произнёс он в трубку. — Не могла бы ты приехать ко мне сегодня вечером?

Этот визит был необходим. Возвращение Ран домой напрямую затрагивало профессиональные обязательства Кэйко как частного детектива. Она уже довела своё расследование до идеала и сформировала безупречное финальное досье. Последним, завершающим шагом в её контракте должна была стать организация личной встречи девочки с престарелыми супругами Асо, и им с Синьей требовалось как можно скорее согласовать точную дату поездки в Сайтаму.

Кэйко с благодарностью приняла это приглашение. Ближе к вечеру того же дня она уже стояла у дверей его многоквартирного дома.

Синья нажал кнопку на панели домофона, разблокируя замок на входных дверях подъезда, и ровно через минуту открыл дверь своей квартиры. Кэйко переступила порог, облаченная в легкое, струящееся платье свободного кроя с изящным цветочным принтом.

Синья был искренне удивлен её внешним видом. Этот нежный, подчеркнуто женственный образ совершенно не вязался с привычным, строгим стилем Кэйко, но профессор поймал себя на мысли, что этот наряд ей невероятно к лицу, и ощутил, как внутри него разливается теплое, приятное чувство.

— А я, признаться, думал, что ты приедешь на мотоцикле, — с улыбкой заметил он.

— О, его доставят из салона ещё очень нескоро, — с лёгким вздохом разочарования ответила Кэйко. — К большому сожалению, к концу этого лета дилеры точно не успеют оформить все документы.

В её сыскной работе высокая маневренность и мобильность двухколесного транспорта были неоспоримым преимуществом. Зная, что детектив недавно приобрела себе мощный мотоцикл с объемом двигателя в четыреста кубических сантиметров, Цуюки подсознательно ожидал увидеть её на пороге в привычных жестких джинсах, дорожной куртке и со шлемом под мышкой.

— Ну что ж, проходи, располагайся, — Синья привычным жестом пригласил гостью в гостиную и жестом указал на диван.

Уютно устроившись на мягких подушках, Кэйко с легкой, лукавой усмешкой принялась пересказывать ему последние сплетни. Она в красках расписала, как в процессе совместной работы над книгой профессиональные отношения между писателем Уэхарой и Юри стремительно переросли в бурный роман.

— Эти двое сейчас буквально не отлипают друг от друга, у них там всё очень серьёзно. Представляешь, Юри вчера во всеочередное услышание объявила, что официально прекращает свою охоту за женихами и берет бессрочную паузу в свиданиях!

— Что ж, я искренне рад за парня, — рассмеялся Цуюки. — Готов поставить добрых десять тысяч иен на то, что её поиски мужа на этом официально окончены.

— Ну нет, эту ставку я у тебя не приму, — покачала головой Кэйко. — Потому что я сама планировала поставить всю сумму на тот же самый исход.

Они ещё какое-то время весело обсуждали пикантные подробности личной жизни своих соратников, пока разговор естественным образом не перешел к главной, тяжёлой теме и Цуюки в деталях изложил ей всю хронологию болезни Ран, особенности её феноменального выздоровления и то, к каким выводам он пришел. Он прямо заявил, что за всеми этими пугающими метаморфозами стоит холодный, выверенный замысел растительного разума.

Слушая рассуждения профессора о том, как неизвестные силы сначала заманили девочку на Шестой форт, заставили принять экстракт «Хэви Корна», а затем умышленно подставили под удар антарктического штамма, чтобы запустить процесс интеграции хромопластов в человеческие клетки и подарить Ран способность к фотосинтезу, Кэйко лишь недоуменно качала головой.

Однако в её глазах читал не только скепсис, но и нарастающий, липкий страх. И этот страх был абсолютно обоснован. Ведь всё, что произошло с Ран, с тем же успехом могло прямо сейчас разворачиваться и в её собственном организме. В ту кошмарную ночь на причале искусственного острова Кэйко стояла плечом к плечу с девочкой. Она точно так же пила концентрированную смолу реликтового стебля и всем телом принимала на себя ядовитые брызги изумрудного паводка. Они с Цуюки находились в самом эпицентре вспышки и в равной степени подверглись воздействию патогена. Если следовать строгой логике, то в их телах обязаны были запуститься точно такие же мутации...

Это был закономерный, пугающий вопрос, который не давал профессору покоя.

Синья уже успел провести тщательную ревизию собственного тела: он выставил друг напротив друга несколько зеркал и досконально изучил каждый сантиметр своей кожи, пытаясь обнаружить хотя бы малейшие следы изумрудных пятен. Но на всех доступных обзору участках его эпителий оставался абсолютно чистым и бледным.

Кэйко внезапно обхватила себя руками за локти, и по её телу пробежала заметная дрожь. Она явно пыталась справиться с ужасом перед лицом неизвестности, не зная, какие скрытые процессы могут прямо сейчас протекать в её собственных тканях.

Впрочем, проверить, успел ли полярный штамм оставить свои метки на её коже, было делом нескольких минут. Для этого требовалось лишь провести доскональный, почти сканирующий визуальный осмотр поверхности её тела и убедиться в наличии или отсутствии первых признаков мутации.

Цуюки мягко притянул Кэйко к себе за шею, разделил её волосы на две пряди, обнажая затылок, и, приблизив лицо, стал медленно вести пальцами по коже, высматривая зелёные узоры.

Откликаясь на прикосновение ладони к шее, Кэйко соскользнула с дивана и опустилась на ковер, склонив верхнюю часть тела на бедра Цуюки так, чтобы его взгляду открылась линия от плеч до спины.

Одежда мешала обзору, оставляя открытой только шею. Чтобы добраться до верхней части спины, нужно было расстегнуть верхний крючок платья и приспустить молнию.

— Пока что ничего странного не вижу. Но вот пониже уже подозрительно.

— Да? — её голос прозвучал тихо и хрипло, а едва уловимая задержка дыхания перед глотком выдавала сковавшее её сильное напряжение.

Когда он расстегнул крючок и опустил молнию наполовину, в глаза бросилась бежевая полоса бюстгальтера, заставив его на мгновение замереть, но если пасовать перед каждым клочком ткани, то до заветной цели не добраться.

— Эта деталь немного мешает, могу я её убрать? — спросил Цуюки, коснувшись пальцем центра застежки.

Синья задал этот вопрос, слегка коснувшись пальцем центральной застежки на спине женщины. Кэйко, по-прежнему лежа на животе и уткнувшись лицом в его колени, едва заметно кивнула. Расценив этот жест как однозначное согласие, Цуюки точным движением расцепил крючки. Освобожденная эластичная лента, словно подчеркивая упругость её груди, мгновенно разошлась в стороны, и бретельки мягко скользнули вниз с её плеч.

Когда последние барьеры исчезли, перед профессором открылась вся безупречная гладь её обнаженной спины. Он начал медленно и нежно гладить её кожу ладонями, то и дело останавливая пальцы, слегка натягивая эпителий в разные стороны и детально проверяя упругость тканей. На самом деле он просто искусно имитировал тщательный медицинский поиск подкожных аномалий штамма.

Чтобы расширить зону осмотра от центрального отдела спины до самой поясницы, требовалось опустить бегунок молнии до самого основания платья. Мысленно подстегивая себя тем, что заветная цель уже невероятно близка, Синья решительным движением потянул замок вниз. В ту же секунду прямо перед его глазами оказалась тонкая белая линия трусиков, маняще и глубоко впивавшаяся в мягкую плоть её ягодиц.

Оказавшись в столь беззащитной, откровенной позе под его пристальным, близким взглядом, Кэйко не выдержала — её плечи судорожно и неловко сжались от нахлынувшего чувства стыда и смущения. Цуюки отчётливо ощущал ритм её прерывистого, сбившегося дыхания, и эта близость мгновенно отозвалась в его собственном теле мощным физиологическим ответом.

Горячий, влажный воздух, который Кэйко выдыхала прямо ему в бедра, пробился сквозь плотную ткань джинсов, аккумулируя невыносимый жар, и этот тепловой импульс заставил его плоть мгновенно налиться тяжёлой, пульсирующей кровью. Ощутив сильную, давящую тесноту в паху, Цуюки попытался слегка изменить положение тела и выгнуть поясницу, но в этот самый миг левая рука Кэйко резко метнулась назад. С невиданной, яростной силой она намертво вцепилась в его предплечье и единым рывком увлекла профессора за собой.

Они покатились по ковру, сплетаясь в единый, неразрывный клубок обнажённых тел и уходя с головой в лавину первобытной страсти.

В общей сложности они провели вместе больше часа. Они детально, досконально изучили каждый потаённый уголок на телах друг друга, куда не мог дотянуться собственный взгляд. В этом безумном поиске скрытых маркеров инфекции они задействовали не только чуткие пальцы, но и губы, и языки, буквально пробуя кожу на вкус в надежде нащупать глубокие подкожные изменения. Но всё было тщетно — ни единого намёка на изумрудные пятна или геометрические орнаменты на их телах не обнаружилось.

Ещё долго после этого они лежали на ковре, намертво прижавшись друг к другу, обессиленные, но переполненные глубоким, ультимативным чувством физического удовлетворения и радости. И лишь когда первый шквал гормонального безумия утих, а разум вернулся в русло трезвой академической логики, они наконец-то приняли этот неоспоримый биологический факт: ультимативный эволюционный дар получила одна только Ран.

Судя по всему, уникальный пропуск в категорию людей нового вида был выписан исключительно этой девочке. Что именно послужило ключевым триггером? Была ли это древняя, обособленная генетическая линия её матери Юкари Накадзавы, или же решающую роль сыграл её юный возраст?.. Не исключено, что для того, чтобы стать полноправным носителем параметров новой эпохи, организму требовалась именно пластичность и молодость девственного тела.

Синья ещё раз отчётливо зафиксировал в своём сознании их новую реальность. Их роль в этом эволюционном сценарии изменилась — они с Кэйко были официально переведены в разряд наставников и опекунов, чей священный долг заключается исключительно в защите и взращивании этого Сверхсущества. И сегодняшнее приглашение Кэйко в гости изначально преследовало далеко не одну цель. Детальный отчёт о состоянии здоровья Ран был лишь идеальным, прагматичным предлогом, который позволил профессору претворить в жизнь тот самый совет, что дала ему эта не по годам развитая девчонка. План Ран сработал безупречно: физическая близость подготовила идеальную почву, и сейчас настал тот самый ультимативный момент, когда Цуюки обязан был сделать женщине официальное предложение.

Другого, столь же идеального шанса судьба ему уже не предоставит.

— Кэйко... Если ты не против, я бы хотел, чтобы мы вырастили Ран вместе, как одна семья, — его голос звучал твёрдо и осознанно. — Разумеется, я обещаю окружить твою дочь Саки точно такой же искренней отцовской любовью и заботой. Давай объединим наши силы и станем для них родителями. И да, если говорить прямо и без лишних предисловий — я прошу тебя стать моей женой.

Кэйко медленно приподняла голову от его груди, пристально, до самого дна посмотрела в глаза Синьи, словно пытаясь верифицировать подлинность его намерений, а затем с силой вонзила ногти в его спину.

— Да, — тихо, но счастливо улыбнулась она. — Я согласна. Я с радостью принимаю твое предложение.

— Спасибо тебе, — Цуюки облегчённо выдохнул, прижимая её к себе. — Мне действительно была необходима эта опора.

— Но раз уж мы приняли это решение, я хочу прояснить один важный момент на берегу, — Кэйко слегка отстранилась и серьёзно посмотрела на него. — Каковы наши дальнейшие планы по её обучению? Если у тебя уже есть сформированная концепция или стратегия, я бы хотела знать её заранее.

Этот вопрос продемонстрировал её глубокий, аналитический ум. Профессор и сам прекрасно понимал, что как будущие наставники они обязаны иметь четкий, железобетонный вектор развития для такого ребёнка.

— Моя стратегия проста: я вложу в неё весь массив знаний, которым владею сам. Я лично обучу её фундаментальной науке — физике, высшей математике и философии. Моя главная цель — выковать в её голове абсолютное, безупречное логическое мышление.

— Зачем? Для чего ей эти абстрактные дебри?

— Потому что этот мир устроен сложно, и его проявления далеко не всегда будут комфортны и дружелюбны по отношению к человечеству. Будущее абсолютно непредсказуемо, и внешние условия будут меняться с калейдоскопической, безумной скоростью. Единственное, что мы обязаны передать новому поколению, — это ментальный инструмент, который позволит им преодолеть абсолютно любой непредсказуемый кризис, адаптироваться к любой среде и выжить, опираясь на чистую мудрость и несгибаемое мужество. Именно ради этой цели мы обязаны до предела отточить её способность математически точно описывать и структурировать все фундаментальные законы Вселенной.

— Но почему именно точные науки? — Кэйко продолжала планомерно прощупывать каждый шаг его педагогической доктрины, заставляя профессора обосновывать логику своих действий.

И Цуюки с готовностью отвечал, радуясь её дотошности:

— Потому что только накопление и фиксация знаний с помощью языка делают возможными великие, далекие путешествия. Сталкиваясь с колоссальными трудностями в процессе этих странствий и успешно преодолевая их, разум неизбежно углубляет и расширяет свои знания. Возникает мощнейший синергетический эффект, который в конечном итоге и позволит нашему виду совершать марш-броски в абсолютно недосягаемые, чужие миры.

— Когда ты говоришь о «далеких мирах» и путешествиях, какой масштаб ты имеешь в виду? — Кэйко удивленно вскинула брови. — Мы говорим о полетах на Луну... или, может быть, на Марс?

— Марс — это лишь первый шаг, — покачал головой Цуюки, и его взгляд стал отрешённым. — Ближайшая промежуточная цель, которую я вижу в наших моделях, — это Юпитер. А дальше наш вектор должен быть направлен далеко за пределы Солнечной системы, прямиком в открытый межзвездный космос.

В этот момент перед внутренним взором профессора стояла вполне конкретная космическая точка — Европа, шестой спутник Юпитера. Тот научно верифицированный факт, что под многокилометровым ледяным панцирем этой планеты скрывается гигантский океан жидкой воды, делал её идеальной целью. Детальное, послойное изучение первобытных экстремофилов, выживающих в подледных озерах Антарктиды на Земле, должно было стать ключом к поиску внеземной жизни на Европе. И Цуюки искренне рассчитывал, что результаты этой будущей экспедиции помогут раз и навсегда сорвать замки с главной тайны — механизма зарождения жизни на нашей собственной планете.

— Это звучит грандиозно и величественно, Синья. Но не кажется ли тебе, что для одной шестнадцатилетней девочки такая ноша будет непосильно тяжёлой?

Даже если она окончит старшую школу, затем университет, станет полноценным членом общества, выйдет замуж и родит детей, которые унаследуют этот уникальный генетический код — их будет от силы двое или трое. А чтобы они выросли до возраста, когда смогут выполнить столь масштабную миссию, потребуется ещё не одно десятилетие.

Когда Цуюки пытался представить себе Ран через несколько лет или десятилетий, на него накатывала глухая тревога. В самую глубину его сердца закрадывалось пугающее, тяжёлое слово: «одиночество».

На данный момент человек, обретший способность к фотосинтезу, был всего один на всей планете. Кэйко оказалась абсолютно права: для неё одной эта ноша была непомерно, слишком тяжела.

Цуюки не знал конкретного содержания той миссии, которую требовало от них царство растений, но подспудно чувствовал: преемников катастрофически мало. Или, быть может, задача, возложенная зелёным миром, была выполнима силами одного-единственного существа?.. Каким бы ни был этот долг, главным и непреложным условием оставалось одно: «нельзя идти наперекор воле растений».

Грядущая жизнь Ран будет сопряжена с колоссальными трудностями. И то, сможет ли пятнадцатилетняя девочка выдержать это колоссальное давление и абсолютное экзистенциальное одиночество, теперь целиком и полностью зависело от поддержки их новоиспечённой семьи.

ГЛАВА 10. Посев. Часть 4.

Через два дня после выписки Ран из больницы Синья и Кэйко в её сопровождении направились в особняк семьи Асо.

Этот дом занимал особое место в их памяти — именно здесь когда-то пересеклись пути профессора и женщины-детектива. В те дни Токио ещё утопал в цветущей сакуре, и раскинувшийся вокруг ухоженный сад буквально дышал густым, сладким ароматом лепестков. И вот, спустя долгие три месяца борьбы со штаммом, они вернулись сюда снова. Но стоило им лишь переступить границы участка и нажать на кнопку дверного звонка, как Цуюки ощутил, что атмосфера этого места изменилась до неузнаваемости. Из окружающего воздуха бесследно испарилось былое аристократическое изящество. Ему на смену пришло нечто принципиально иное — тяжелое, давящее ощущение дикой, первобытной и наглой силы, сочившейся из каждого угла.

Собственно, первые признаки этих странных метаморфоз Синья начал подмечать ещё по дороге от железнодорожной станции. Придорожные деревья, разделявшие проезжую часть и тротуары, разрослись с какой-то аномальной, пугающей скоростью. Их тяжёлые, перекрученные ветви вытянулись настолько, что в нескольких местах полностью перекрыли видимость светофоров и дорожных знаков. Сорняки у подножия декоративных изгородей тоже были предоставлены сами себе: они вымахали выше человеческого колена и агрессивно вываливались на асфальт, мешая нормальному движению пешеходов.

Осознав, что природа этой аномально жаркой столицы демонстрирует невиданную, парализующую городскую инфраструктуру активность, Цуюки опустил взгляд на землю прямо перед крыльцом особняка. Прямо из узких швов между массивными гранитными плитами пробивалась сорная трава. Обладая избыточной, торжествующей жизненной силой, её корни буквально на глазах раскалывали вековой камень, расширяя глубокие трещины.

В этот момент из динамика внешнего интерфона раздался сухой щелчок, заставивший Синью оторвать взгляд от земли и посмотреть на дверь.

— Мы вас очень ждали. Пожалуйста, проходите внутрь.

В ту же секунду раздался отчетливый металлический звук отпирающегося электронного замка. Стоило Синье, Кэйко и Ран миновать кованые ворота и сделать несколько шагов вверх по пологому пандусу, как навстречу им из дверей дома быстрыми, семенящими шагами выбежали супруги Асо. Всё их естество буквально излучало отчаянное, копившееся неделями желание как можно скорее увидеть свою кровную внучку. Старики вежливо, чисто символически кивнули Цуюки и Кэйко, но в следующую же миссию полностью проигнорировали их присутствие — весь их фанатичный, лихорадочный взгляд намертво сфокусировался на лице Ран.

Сигэру Асо судорожно и часто кивал головой, словно пытаясь окончательно убедить себя в реальности происходящего, а его жена Сёко, не выдержав колоссального эмоционального накала, тихо и беззвучно разрыдалась.

Гостей проводили не в просторную парадную гостиную, а в глубину дома, к обеденной зоне. Огромные панорамные окна столовой открывали великолепный вид на внутренний сад. Ран усадили в самом центре, по бокам от неё расположились Цуюки и Кэйко, а прямо напротив этой троицы, лицом к лицу, устроились пожилые супруги Асо.

Кэйко аккуратно опустила на лакированную поверхность стола тяжёлую пластиковую папку — ультимативный результат её трехмесячной изнурительной детективной работы. Она почтительно склонила голову перед заказчиками и мягким, профессиональным тоном произнесла:

— Мой контракт официально выполнен. Все задачи закрыты в полном объеме.

Пока женщина-детектив кратко и емко резюмировала ключевые пункты расследования, Сигэру Асо на автомате принял досье, лениво перелистнул несколько страниц с генетическими тестами и, не проявив к сухим научным выкладкам ни малейшего интереса, протянул бумаги жене. Сёко, даже не взглянув на официальные бланки, тут же вернула папку на стол. Вся эта бумажная бюрократия была для них пустым звуком. За всё это время ни один из них ни на микрон не отвел взгляда от лица сидевшей перед ними девочки.

Внутри этой папки содержались десятки неопровержимых медицинских и юридических улик, подтверждающих, что Ран является дочерью Тосихиро и Юкари Накадзавы... Но для Сёко и Сигэру все эти бумаги больше не имели никакого значения. Само присутствие Ран в этой комнате было для них единственным, абсолютным и непререкаемым доказательством истины.

Они буквально сканировали каждую черточку её лица и тела, и Цуюки прекрасно понимал, чем именно заняты сейчас эти несчастные старики: они лихорадочно выискивали в подростке черты своего безвременно погибшего сына. И, что самое удивительное, находили их повсюду. В едва заметном каштановом отливе её волос, в характерной форме мочек ушей, в мягком изгибе скул и тонкой, изящной линии шеи — в каждом миллиметре её тела для них был выжжен отпечаток Тосихиро. Даже то, как Ран привычно подпирала щеку кулаком и задумчиво перебирала пальцами пряди волос, было абсолютной копией повадок их покойного сына. Сама аура, манера держаться и внутренняя энергетика, исходившая от девочки, криком кричали о том, что в её жилах течет кровь их единственного наследника.

Каждый раз, когда престарелым супругам удавалось зафиксировать очередную мимолетную частицу этого сходства, они всплескивали руками, издавали восторженные возгласы и судорожно прижимали носовые платки к мокрым от слез глазам. Для них кровное родство с внучкой было непреложным фактом, не вызывающим ни малейших сомнений.

Впрочем, этот феномен существовал исключительно в сознании самих супругов Асо. Наблюдавший за этой сценой со стороны профессор Цуюки находил эту картину даже немного комичной. Если смотреть на вещи трезво и объективно, то между Тосихиро и Ран существовало лишь самое минимальное сходство, которое можно было описать деликатной формулой «ну, они в чем-то не чужие друг другу». Однако ослепленные многолетним горем и колоссальным психологическим ожиданием, старики искренне верили, что перед ними сидит живая копия их сына. И эта трогательная иллюзия вызывала у Синьи лишь добрую, понимающую улыбку.

— Огромное вам человеческое спасибо за всё, что вы сделали, — Сигэру и Сёко одновременно поднялись со своих мест и низко, до самого стола поклонились Кэйко, выражая ей свою глубочайшую, безграничную благодарность.

За годы своей практики в сыскном деле Кэйко повидала немало грязи. Проводя расследования супружеских измен или собирая досье на кандидатов в супруги, она регулярно сталкивалась с самыми отвратительными, уродливыми проявлениями человеческой натуры и порой испытывала искреннее отвращение к цинизму своих клиентов. Но дела по поиску пропавших людей стояли особняком — именно в них порой рождались чистая радость и настоящие человеческие эмоции. Она вспомнила, как в начале своей карьеры в крупном сыскном агентстве вела дело о пропаже мужчины, сбежавшего от долгов. Ей удалось перехватить цель буквально за несколько минут до планируемого самоубийства и вернуть несчастного жене. Благодарность той женщины Кэйко помнила до сих пор. Но то колоссальное чувство триумфа и профессиональной самореализации, что накрыло её сейчас, в особняке Асо, несопоставимо превосходило все прошлые достижения.

Она купалась в этом чувстве выполненного долга, ощущая себя по-настоящему счастливой — пожалуй, впервые за всё то время, что она посвятила этой суровой профессии.

Чуть позже, когда первый шквал эмоций утих, все пятеро участников встречи вернулись за стол и в абсолютно тёплой, гармоничной и дружеской атмосфере перешли к обсуждению сухих юридических и финансовых формальностей.

За безупречное выполнение этого беспрецедентного контракта Сигэру Асо объявил, что к базовому гонорару Кэйко добавляется колоссальный бонус за успех в размере двадцати миллионов иен. Таким образом, с учетом ранее полученного аванса, общая стоимость её услуг по этому делу составила фантастическую сумму — тридцать миллионов иен. «Моя многолетняя мечта наконец-то станет реальностью», — ликующе подумала Кэйко. Перед её внутренним взором уже рисовались контуры новой жизни: она навсегда покинет эти трущобы и заштатное офисное здание без лифта, перевезет агентство в стильный, фешенебельный жилой комплекс в престижном районе и сможет радикально расширить масштабы своего бизнеса.

Для семьи Асо эти расходы были незаметной каплей в море. Общий объём их активов, состоявших в основном из элитной коммерческой недвижимости в самом сердце столицы, легко превышал несколько миллиардов иен, и для того, чтобы гарантировать, что абсолютно всё это колоссальное состояние после их смерти перейдет к Ран как к единственной законной наследнице, супругам Асо требовалось незамедлительно запустить процедуру официального удочерения.

Кэйко, мгновенно сориентировавшись в ситуации, тут же предложила свои услуги по юридическому сопровождению процесса:

— Я готова взять на себя все хлопоты по сбору необходимых архивных документов, заполнению бланков и взаимодействию с государственными органами. Вам не придётся тратить на это свои силы.

— Это бы нас очень выручило, — согласно кивнул Сигэру. — Разумеется, мы в полном объёме оплатим вам эти юридические услуги отдельно.

Но Кэйко решительным жестом вежливо отказалась от дополнительных денег:

— В этом нет никакой необходимости. Все бюрократические процедуры уже включены в мой финальный гонорар за успешное выполнение контракта.

Согласно их предварительным договоренностям, даже после того, как документы об удочерении будут подписаны, единоличное право опеки над девочкой в полном объеме оставалось за профессором Цуюки. Ран по-прежнему будет жить в его квартире и ходить в свою прежнюю школу — в её привычном будничном графике не предвиделось никаких радикальных потрясений. Всё, о чем деликатно попросили старики Асо, — это позволить им хотя бы раз в неделю видеться с внучкой. Им было достаточно просто иметь возможность наблюдать за тем, как растет и развивается ребёнок, и они сознательно не стали выдвигать никаких эгоистичных требований.

Видя, что этот сложнейший процесс прошёл без единого конфликта, без взаимных упреков и столкновения интересов, Кэйко облегчённо выдохнула. В бытность сотрудником крупного агентства ей слишком часто приходилось наблюдать, как даже самый успешный розыск богатого наследника мгновенно превращал жизнь семьи в юридический ад: родственники устраивали кровавые войны за наследство, из-за чего сыщики порой месяцами не могли выбить свои честно заработанные комиссионные, оказываясь втянутыми в бесконечные судебные медиации. Здесь же всё прошло безупречно.

Первая официальная встреча отряда с четой Асо завершилась на удивительно теплой, искренней ноте.

Когда гости уже стояли в прихожей на деревянном пороге-камати, собираясь обуваться, Сигэру Асо, словно вспомнив о чем-то важном, замер и заговорщически посмотрел на жену.

— Ах да, чуть не забыл. Сёко, почему бы тебе не показать нашим друзьям наш сад? В конце концов, рано или поздно весь этот дом вместе с участком полностью перейдет во владение Ран.

Повинуясь мягкому намеку мужа, Сёко спустилась на каменный пол прихожей и аккуратно обула легкие садовые шлепанцы.

— Вы знаете, уход за этими растениями — моя главная обязанность в доме, — с мягкой улыбкой произнесла пожилая женщина. — Пойдемте, я проведу вас.

Она первой толкнула раздвижную стеклянную дверь и вышла на улицу. Обернувшись к Цуюки и Кэйко, Сёко лукаво, с легкой искоркой озорства в глазах приложила палец к губам и заговорщически прошептала им прямо на ухо:

— Только будьте предельно осторожны, когда пойдете по траве. У нас в саду водятся самые настоящие дикие змеи.

Кэйко даже не нашлась что ответить на это предупреждение. В респектабельном, ультрадорогом жилом районе Токио на склонах Яманотэ физически не могло быть никаких ядовитых рептилий, а предположить, что респектабельные старики держат змей в качестве домашних питомцев, было глупо. Решив, что это какая-то специфическая пожилая шутка, детектив просто промолчала.

Первым объектом, к которому Сёко подвела своих гостей, оказался небольшой, аккуратно огороженный колышками цветник площадью примерно в три цубо(1).

Несмотря на крайне ограниченное пространство клумбы, она была буквально забита густыми зарослями колокольчиков, чьи нежно-фиолетовые соцветия, напоминавшие виноградные гроздья, создавали удивительно свежую, приятную глазу атмосферу.

Сразу за цветником располагались многоярусные деревянные стеллажи, на которых плотными рядами теснились горшки с огненно-красными гибискусами, ярко-желтыми бегониями и глубоким, тёмно-пурпурным гелиотропом, источавшим вокруг себя тяжелое, приторное благоухание.

— Когда Тосихиро был совсем маленьким, цветы его совершенно не интересовали — он выращивал исключительно лекарственные травы, — Сёко бережно коснулась одного из листьев, и её голос зазвучал тише, словно она уходила в воспоминания. — Те растения были куда более невзрачными и мелкими. Он часами возился с аптечной ромашкой, розмарином, перечной мятой, душистым базиликом и лавандой...

Пожилая женщина медленно перечисляла названия этих трав, словно через эти звуки пыталась нащупать и удержать ускользающий образ своего погибшего сына.

Цуюки, решив деликатно увести разговор от опасной темы, мягко перехватил инициативу:

— Послушайте, Сёко-сан... А вы ведь это серьёзно? Про змей в траве. Они здесь действительно есть?

— О да. Они прямо сейчас прячутся вон там, в густых зарослях, у самой воды, — совершенно спокойно ответила Сёко.

С этими словами она подошла к старому раскидистому дереву, росшему у кромки декоративного пруда, опустилась на корточки и обеими руками аккуратно раздвинула плотную стену сорняков у самого основания ствола.

То, что открылось взору Синьи в глубине этой травы, мгновенно пробудило в нём яростный научный азарт. Он сделал широкий шаг вперед и низко наклонился над землей. В следующую же секунду, когда его взгляд сфокусировался на объекте, ползавшем в мягком, влажном прибрежном грунте, профессора словно ударило мощным разрядом молнии. Его тело сковал ступор. Прямо под корнями дерева, частично уходя под землю, извивалось нечто, до боли напоминающее перекрученные змеиные кольца. Это были мощные ходульные корни, верхняя часть которых была аккуратно срезана и напоминала старый замшелый пень. Но прямо под этой мертвой древесиной переплетались два мощных отростка: один — грязно-бурого цвета, а второй — грязно-жёлтый, сплошь покрытый четкими чёрными крапинами. Они были перекручены настолько плотно, словно застыли в акте бесконечного спаривания. Это выглядело жутко. Желтый корень, усеянный чёрными фрактальными точками, изгибался всем своим телом, буквально прошивая насквозь пять естественных сквозных отверстий в буром корневом теле, из-за чего система со стороны со стопроцентной точностью считывалась как живая змея.

Точно такую же картину они наблюдали на Шестом форте. В ту ночь у кромки болотного затона Юри, наткнувшись на эти ползающие в грязи отростки, в ужасе закричала, перепутав их с рептилиями. Корневая система, на которую Цуюки смотрел прямо сейчас в центре Токио, обладала абсолютно идентичной анатомической структурой. Там, на изолированном острове, это «змеиное дерево» выбрасывало вверх тонкий десятисантиметровый ствол, из центра которого рос плотный пучок листьев размером с человеческую голову, а вниз спускались тяжёлые плети лиан, на концах которых зрели те самые ядовитые алые ягоды.

Однако у этого городского экземпляра вся надземная часть была полностью уничтожена — от ствола остался лишь плоский круглый срез, покрытый тонким слоем изумрудного мха. Но этот организм не был мертв. На поверхности этого круглого десятисантиметрового деревянного подиума, прямо поверх фрактального узора, напоминавшего паутину, из всех щелей пробивались свежие, агрессивные побеги. Напитываясь грунтовыми водами из пруда и жадно впитывая лучи палящего солнца, эти почки буквально сочились избыточной, неукротимой жизненной силой.

Синью захлестнуло четкое, иррациональное предчувствие: этот жизнеспособный узел очень скоро пойдет в рост и гарантированно выбросит новые гроздья алых плодов. Он лихорадочно перевел взгляд чуть вглубь зарослей и, как и ожидал, обнаружил в земле ещё один элемент — массивный корень, напоминавший когтистую лапу хищного зверя, намертво впившуюся в грунт.

На Шестом форте этот «звериный корень» служил фундаментом для двадцатисантиметрового полого ствола, на вершине которого созревали плоды, по своей структуре один в один напоминавшие початки плотного «Хэви Корна».

Здесь, в ухоженном токийском саду, этот экземпляр точно так же был срезан под корень — над землей возвышалась лишь плоская деревянная плашка пня, лишенная ветвей, листьев или цветов. Но внутри этой древесины бурлила жизнь. По всему радиусу круглого спила змеились глубокие трещины, и из этих разломов наружу десятками пробивались зелёные, сильные стрелы новых побегов. У Цуюки не оставалось сомнений: когда эти ростки наберут силу и вытянутся вверх, они принесут точно такие же початки «Хэви Корна».

Раз у этих подземных структур была абсолютно идентичная палеоботаническая архитектура, значит, и их надземная форма после регенерации будет полностью дублировать островные оригиналы.

Синья внезапно осознал грандиозную и страшную правду. Около двадцати лет назад молодой Тосихиро Асо пытался проводить свои первые эксперименты по запрещенной селекции прямо здесь, в родительском саду. Тогда ему показалось, что почва Токио отвергла штаммы, и он принял решение перенести всю лабораторию на изолированный Шестой форт, где и добился успеха. Но это не было провалом. Эксперимент в Токио не сорвался — просто тогда, двадцать лет назад, для этих организмов ещё не наступило нужное время. Посеянные им семена благополучно закрепились в грунте, пустили глубокие корни и все эти два десятилетия провели в состоянии анабиоза, чутко выжидая в темноте своего идеального шанса.

Перед глазами профессора с пугающей, почти галлюцинаторной четкостью развернулась картина недалекого будущего. Он словно наяву увидел, как из этих срезов стремительно вытягиваются полые стебли «Хэви Корна», а соседний пень превращается в раскидистый куст, усыпанный алыми ягодами.

Глобальное потепление и аномальный рост средних температур в столичном регионе за последние несколько лет сработали как идеальный катализатор, и теперь этот процесс пойдет с безумной скоростью. Пройдет совсем немного времени, и эти почки оформятся в мощные стебли, выбросят бутоны и покроются тяжёлыми, сочными, налитыми соком плодами. И этот день настанет гораздо быстрее, чем они могли себе представить.

Реликтовые стебли «Хэви Корна» начнут выделять литрами свою уникальную смолу, ускоряющую межклеточный информационный обмен, а внутри спелых алых ягод, пробивая мягкие клеточные мембраны, миллиардами и триллионами начнут роиться первобытные хромопласты.

Ведь бактерии внутри этих плодов были, по сути, родными братьями антарктического штамма. У кукловодов теперь было всё необходимое. Имея в своём распоряжении этот ультимативный коктейль — концентрат сока «Хэви Корна» и триллионы активных фотосинтезирующих органелл из ягод, — растительный мир сможет штамповать этих хлорофилловых девочек в абсолютно любых количествах. Конвейер был готов к запуску.

В памяти Цуюки внезапно всплыли те самые слова, которые Сигэру Асо мимоходом обронил в прихожей:

«...Рано или поздно весь этот дом вместе с участком полностью перейдет во владение Ран».

— Лан-лан... Лан-лан... — донесся до его ушей тихий, чистый голосок, напоминающий безмятежное щебетание лесной птицы.

Синья резко обернулся. Ран стояла рядом с ним и точно так же, не отрываясь, смотрела на пробивающиеся из пней зелёные стрелы. На её лице играла счастливая, умиротворенная улыбка, и она тихо, в такт собственным мыслям, напевала под нос эту странную песенку.

Профессор почувствовал, как из его души уходит липкий страх. Его недавние тяжёлые опасения по поводу абсолютного, экзистенциального одиночества дочери в этом мире оказались пустой, напрасной паранойей.

Этому ребёнку больше не грозило одиночество. В её руках уже находился ультимативный природный инкубатор, способный в самые кратчайшие сроки породить для неё бесчисленное множество братьев и сестер нового вида.

(1) 1 цубо ≈ 3,3 квадратных метра.

ЭПИЛОГ

Там, на побережье болотного затона Шестого форта, бурно оживавшие под ослепительными, обжигающими лучами летнего солнца растения буквально исходили неистовым, торжествующим ликованием. Издавая этот безмолвный ментальный клич, они планомерно и жадно принимались до капли впитывать и пробовать на вкус Юкари Накадзаву.

Они действовали методично: протискивали тончайшие нити корневых волосков сквозь отверстия её рта, ноздрей, глазных впадин и ушных раковин, бережно и нежно ощупывали каждую извилину коры головного мозга и, словно деликатно слизывая информацию на молекулярном уровне, проникали вглубь нервных клеток. Растительный разум лихорадочно считывал электрические импульсы, когда-то запечатанные в синапсах её нейронов. Пока женщина была жива, её нейронная сеть непрерывно и калейдоскопически трансформировалась, рождая бесконечное разнообразие узоров и формируя саму основу её сознания. Но стоило метаболизму остановиться, как упорядоченный поток сигналов замер, и её мозг превратился в монументальную, застывшую библиотеку воспоминаний. Объем хранящихся здесь ментальных «фолиантов» был поистине колоссальным, и на то, чтобы досконально прочесть их все, флоре требовалось колоссальное количество времени.

Для растений не было лучшего развлечения, чем проникать вглубь черепной коробки погибшего животного и смаковать летопись жизни конкретной особи, как высококлассное театральное представление. И прямо сейчас коллективный разум флоры с упоением дегустировал саму судьбу Юкари Накадзавы, сплошь окрашенную яркими всполохами первобытных страстей, радости, ярости и скорби... Драма обещала быть невероятно долгой и монументальной. Ведь помимо личных воспоминаний женщины и хроники её земных контактов, этот мозг бережно хранил в себе древнейшую матрицу ДНК-кода, непрерывно передававшуюся по наследству с момента зарождения первых живых клеток на планете.

То, что прямо у корней этого дерева распростерся свежий человеческий труп, было для растений редчайшей, фантастической удачей. Мёртвые тела птиц, лесных зверей, насекомых или рептилий доставались им регулярно. И хотя летопись жизни какой-нибудь перелетной птицы, парящей высоко в небесах и взирающей на бескрайние просторы земли, или хроника подземных странствий слепого дождевого червя, ползающего в абсолютной тьме, тоже представляли собой весьма любопытные и самобытные сюжеты, по степени глубины и драматизма они ни в малейшей степени не могли сравниться с человеком. Человеческий разум, буквально искрящийся от избытка жизненной энергии, являлся для растительного царства ультимативным, абсолютным венцом индустрии развлечений. Окончив просмотр очередной такой человеческой судьбы, колониальные организмы по традиции устраивали между собой бурные дискуссии, обмениваясь химическими сигналами и уходя в коллективный экзистенциальный экстаз.

В отличие от животных, у растений нет глаз, ушей или рта. Свою сложную коммуникацию они выстраивают иначе: запускают непрерывный круговорот воды внутри собственных тканей, перенося сложные химические соединения и электрические импульсы, либо выбрасывают в окружающую атмосферу облака летучих органических веществ. Эти переносимые соками молекулы выполняли роль своеобразных пиктограмм или рисуночных иероглифов, где за каждым конкретным химическим маркером было намертво закреплено строгое, уникальное смысловое значение. Например, выброс соединения типа «А» означал жёсткую команду «двигать корни строго по направлению силы тяжести», а молекула типа «Б» сигнализировала соседям: «Внимание, на листьях зафиксированы паразиты». Сплетая и комбинируя между собой эти разнообразные маркеры — электрические токи, летучие газы и ферменты, — растения вели непрерывный диалог. Эта лингвистическая система во многом напоминала структуру японской письменности, где смысловые идеограммы-кандзи искусно сочетаются со слоговой азбукой-хираганой. И если человек умудрялся нащупать правильный алгоритм и понять этот код, то перевод растительного языка становился вполне реальной задачей.

Ниже приводится вольная смысловая адаптация того самого грандиозного диалога, который коллективный разум флоры вёл в те часы на Шестом форте, переведенная на человеческий язык с добавлением необходимых для понимания контекстуальных связей.

— ...И всё-таки, до чего же эти люди невероятно, потрясающе занимательны!

— О да, абсолютно согласен. Мало того, что природа наградила человека запредельно богатым спектром эмоций, так его разум ещё и умудряется одновременно удерживать в себе диаметрально противоположные, взаимоисключающие концепты. Любовь и ненависть, счастье и экзистенциальное несчастье, триумфальный успех и сокрушительный провал, великая слава и позорное крушение надежд, восторг и глухая скорбь, чистое наслаждение и невыносимая физическая боль, безудержный хохот и горькие слёзы, нежность и слепая агрессия, созидательный импульс и тяга к тотальному разрушению, эволюционный прогресс и деградация, глубокий симбиоз и яростное противостояние... Бесконечные комбинации, рождающиеся на стыке этих полярных человеческих чувств, создают бесконечное количество неповторимых узоров. В человеческой истории не бывает одинаковых сценариев. Каждый новый исторический виток, каждая поворотная эпоха кажутся похожими на предыдущие, но при этом всегда содержат в себе едва заметные, уникальные нюансы. Именно поэтому хроники, которые ткут эти существа, никогда нам не надоедают — они всегда полны свежих, ошеломляющих сюрпризов и доставляют нам истинное удовольствие.

— Ну, в этом нет ничего удивительного. Мы ведь изначально спроектировали и настроили их биологическую матрицу так, чтобы они двигались и действовали как можно более непредсказуемо и захватывающе.

— Решил спеть себе дифирамбы и приписать весь этот триумф нашей фракции? Что ж, имеешь право.

— Но если говорить объективно, то главным и самым гениальным нашим вмешательством в человеческую архитектуру было, без сомнения, внедрение языка.

— Полностью поддерживаю. Когда мы впервые впрыснули в их организмы свои особые алкалоиды и заставили нейроны головного мозга вспыхнуть, это было сделано ради одной цели — радикально расширить ареал обитания человека, заставить его выйти из пещер и начать действовать максимально динамично. Мы умышленно зашили в их лингвистическую матрицу все эти полярные концепты, запрограммировав неизбежное возникновение абсурда, логических тупиков и иррациональных противоречий в их мышлении. Это был единственный способ уберечь человечество от вековой стагнации и абсолютной экзистенциальной скуки. И одновременно с этим — заставить их мозг непрерывно работать, изобретать и эволюционировать, пытаясь разрешить эти внутренние конфликты. Ведь преодолевая очередной кризис и распутывая узлы противоречий, они неизбежно совершенствовали свои языковые навыки, что, в свою очередь, заставляло их двигаться дальше и осваивать новые территории.

— И надо признать, получив от нас этот инструмент, люди выдали поистине феноменальный исторический марш-бросок.

— О да, они начали лихорадочно копить знания, создали цивилизацию, вырвались за пределы своих первоначальных экологических ниш и расселились по всей поверхности планеты, превратив весь земной шар в гигантскую театральную сцену для своих драм. Соответственно, и масштабы спектаклей, которые они для нас разыгрывают, выросли на порядки, став невероятно зрелищными и увлекательными.

— С другой стороны, одно наше древнее вмешательство сработало по принципу чуда, принеся совершенно фантастический и непредсказуемый побочный эффект. Я говорю о том моменте, когда мы интегрировали в их центральную нервную систему дофаминовую петлю — систему вознаграждения. И её венцом, безусловно, стало то, что мы намертво привязали запредельное физическое наслаждение к акту репродукции.

— Действительно, у истоков своего зарождения человеческий вид вообще не знал связи между сексом и удовольствием. Для ранних приматов процесс спаривания был лишен каких-либо эмоций — обычный, серый и безвкусный условный рефлекс, животный импульс, заставлявший их бездумно совокупляться в период течки.

— И тогда мы сели и подумали: а что произойдет, если мы превратим их половой акт в источник мощнейшего, ультимативного экстаза? Встроить систему поощрения в человеческий мозг для нас не составило труда. В конце концов, среди вырабатываемых нами алкалоидов есть соединения, способные вызывать в структурах мозга ощущения, абсолютно идентичные сексуальному оргазму. Взять тот же кокаин, получаемый из листьев коки, или психостимуляторы на основе эфедры — все эти вещества заставляют нейроны выбрасывать колоссальные, запредельные дозы дофамина, погружая человека в состояние абсолютного блаженства. И то, что эти растительные токсины так легко и идеально воздействуют на человеческий организм, является прямым, неопровержимым доказательством того, что в синапсах человеческого мозга изначально существуют специализированные рецепторы, созданные строго под наши молекулы. В этом нет ничего удивительного: мы в своё время создавали кровь животных на основе наших собственных соков, а архитектуру их головного мозга проектировали, взяв за образец разветвленную сеть наших корней, раскинувшуюся под землей. Раз уж корневая система растений стала прототипом для их центральной нервной системы, то и наличие общих рецепторов в их нейронах — вещь абсолютно закономерная. Нам нужно было всего лишь прорубить в их мозгу новый биохимический канал, который бы активировал мощный выброс дофамина во время спаривания. Для нас это была простейшая инженерная задача.

— И всё же, помнится, на этапе проектирования этого механизма среди наших фракций то и дело раздавались испуганные голоса противников этой идеи.

— О да, некоторые всерьёз опасались, что, если мы подарим людям оргазм, они начнут трахаться без остановки, устроят демографический взрыв, расплодятся в геометрической прогрессии и в итоге просто уничтожат все остальные виды животных на планете, нарушив баланс.

— Но стоит лишь взглянуть на реалии современного человеческого общества, чтобы понять, насколько эти панические прогнозы оказались далеки от истины.

— Абсолютно. Прямо сейчас, без всякой официальной статистики, очевидно: если сравнить количество половых актов, которые мужчины и женщины совершают ради продолжения рода, и количество секса ради чистого дофаминового удовольствия, пропорция будет смехотворной. Подавляющее большинство совокуплений у этих любящих пар происходит с использованием жестких средств контрацепции.

— Наблюдать за тем, как они полностью кастрировали первобытную эволюционную цель секса и продолжают ненасытно и безудержно предаваться плотским утехам, заблокировав деторождение, — это, конечно, лютый, неописуемый хохот... Мы тут всей колонией просто до слез над ними смеялись.

— Мало того, они умудрились превратить этот дофаминовый крючок в целую индустрию порочных развлечений, и эти сладострастные капканы теперь расставлены у них на каждом шагу. Благодаря этому градус зрелищности и развлекательный потенциал того фарса, что разыгрывает человечество, вырос до взрывных, космических масштабов.

— О, эти их вечные сюжеты! Наблюдать за тем, как мужчина и женщина добровольно прыгают в расставленные западни, оказываются полностью парализованы, а затем, пытаясь выбраться, лишь глубже вонзают в себя шипы и заживо погружаются на самое дно жизненного ада — это одновременно и бесконечно жалко, и безумно комично. Это лучшее шоу, вызывающее и слёзы, и смех. А уж их бесконечные кровавые разборки на почве измен и ревности, когда они начинают с остервенением резать друг друга — это вообще ультимативный блокбастер, заслуживающий бурных аплодисментов. Особенно когда кровь бьет фонтанами, заливая всё вокруг... Будем честны: кровь в этих спектаклях обязана быть исключительно ярко-красной. Это цвет первобытной страсти. Стоит мне представить на этой сцене существо с изумрудно-зелёной кровью, как у меня внутри всё буквально вянет, и весь интерес к шоу мгновенно пропадает.

— Да, подавляющее большинство нашей глобальной экосистемы с искренним удовольствием созерцает эти глупые, абсурдные, но чертовски увлекательные, а порой и глубоко трогательные драмы с человеческим участием. Но не нужно забывать, что у нас внутри нет единогласия. Ветреные листья, слепо следующие за модой, консервативные и жесткие стволы, обожающие романтику цветы и прагматичные, зацикленные на строгой логике корни — у каждой анатомической части флоры свои вкусы, поэтому мы вечно спорим, в какой именно миг устраивать овацию.

— А среди нас ведь есть и откровенно занудные, вечно недовольные критики, которые воспринимают человечество исключительно в штыки.

— Ты имеешь в виду ту радикальную фракцию, которая без конца кричит, что люди окончательно потеряли всякие рамки приличия, превратились в паразитов, отравляющих планету, и что это низкопробное трёхкопеечное шоу нам давно приелось? Тех самых радикалов, которые призывают немедленно прекратить всю нашу сложную инженерную курацию и просто начисто стереть человечество с лица Земли?

— Ну, полное уничтожение вида — это, на мой взгляд, всё-таки чересчур радикальный и экстремальный шаг.

— Вот именно. Превратить человечество в абсолютно безвредных, стерильных существ — задача на пять минут. Нам достаточно провести одну простую операцию: полностью лишить их тех двух ключевых функций, которые мы им когда-то внедрили. Стоит нам заблокировать у них речевой аппарат и вырезать из мозга дофаминовую систему вознаграждения, как эти гордые хозяева Земли в ту же секунду превратятся в жалких, безмозглых тварей, способных лишь бессмысленно щебетать в своих клетках и обмениваться примитивными сигналами на уровне базовых рефлексов. Они мгновенно деградируют до уровня абсолютно безопасных, комнатных домашних питомцев.

— Так что вопрос жизни и смерти этой цивилизации в конечном итоге зависит исключительно от нашей воли.

— И всё же, всякий раз, когда наши внутренние дискуссии заходят в тупик и мы не можем прийти к единому консенсусу относительно того, как поступить с людьми, мы просто устремляем взор к Небу и ждем директив от Высшего Разума. И тот сигнал, что транслируется нам сверху все эти тысячелетия, остаётся неизменным. Голос Неба всегда, во всех моделях, пропитан однозначным покровительством и защитой в отношении человечества. Высший Разум прекрасно понимает, что люди созданы для того, чтобы непрерывно метаться между полярными концептами, и у них изначально заложен безупречный внутренний баланс: стоит им слишком сильно качнуться в сторону саморазружения, как система тут же включает протокол коррекции курса. Поэтому Небо велит нам не вмешиваться и раз за разом берет этих существ под своё крыло.

— Но почему? Ради чего Высшему Космическому Разуму проявлять такой откровенный фаворитизм и нянчиться с этими существами, если они — не более чем созданные нами марионетки?

— Давайте будем честны хотя бы перед самими собой. На самом деле мы просто до безумия, до судорог завидуем человеку.

— Да, в этом вся соль. Именно из-за этой удушающей зависти наше отношение к ним настолько деформировано и амбивалентно. Мы воспринимаем человечество как капризного, распутного блудного сына Вселенной, но при этом исходим горькой ревностью от того, что Небо продолжает искренне любить этих монстров.

— И как бы мы ни пытались это отрицать, эта глухая, уязвленная обида никуда не исчезнет.

— Ладно, давайте закроем эту тему. Мы собрались вокруг хроники Юкари Накадзавы вовсе не для того, чтобы бесконечно изливать друг другу свои обиды и сыпать взаимными претензиями. Наша главная задача — детально верифицировать, насколько точно наш глобальный проект продвигается в соответствии с утверждённым планом, проанализировать допущенные просчеты, зафиксировать сильные стороны и извлечь из этого жесткие уроки на будущее.

— И надо признать: мы чертовски успешно справились с этой задачей! Произошедшее — это беспрецедентный, величайший триумф в истории планеты. Внедрение языка и интеграция дофаминовой петли были масштабными проектами, но этот новый шаг ни в чем им не уступает. Да, нам потребовалось принести в жертву Юкари Накадзаву и использовать её тело как биологический субстрат, но наша ключевая цель была достигнута филигранно. Так давайте же отбросим в сторону эту мелочную зависть и токсичную фракционную вражду и все вместе искренне отпразднуем нашу победу!

— Проект, над которым мы непрерывно работали на протяжении сотен тысяч лет, пытаясь укоренить фотосинтезирующие хромопласты в соматических клетках теплокровных существ, наконец-то увенчался абсолютным, грандиозным успехом!

— До сегодняшнего дня нам удавалось заставить хромопласты сожительствовать лишь с клетками ничтожно малого количества видов — вроде морских слизней-элизий или простейших эвглен. Если говорить о полноценных позвоночных животных, то единственным полуудачным прецедентом в нашей истории оставалась огненная саламандра, один из видов тритонов. Но в этот раз мы нанесли удар непосредственно по главной цитадели эволюции. Мы атаковали вершину пищевой цепочки — человеческий вид — и успешно провели его тотальную генетическую модификацию.

— Так давайте же теперь окружим эту первую хлорофилловую девочку нашей безусловной заботой и телом. Поможем ей полностью осознать весь масштаб вшитых в её ДНК фантастических способностей, отточить эти навыки и когда она полностью развернет этот потенциал, она превратится в идеальное орудие для претворения в жизнь наших самых сокровенных, заветных космических устремлений.

— Даже когда зеленое покрытие этой планеты окончательно выгорит, истощится и превратится в прах, наши генетические аватары обязаны прочно укорениться в совершенно новых, неизведанных мирах. Тот эволюционный рок, что лишил растения возможности самостоятельно передвигаться в пространстве, останется неизменным до скончания веков. Но именно поэтому мы будем непрерывно, слой за слоем создавать для себя новых курьеров. Человек, сумевший объединить в себе ультимативные преимущества животного и растительного царств, станет для нас идеальным, абсолютным космическим посыльным. В конце концов, это существо способно жить и развиваться, просто питаясь чистым солнечным светом. И как только это новое человечество сумеет взломать код вселенской архитектуры и осознает механизмы взаимодействия живой материи с квантовыми полями космоса, они неизбежно нащупают лазейки в пространстве-времени. И тогда в зоне их прямой досягаемости окажутся самые далекие, недосягаемые окраины глубокой Вселенной.

— Мы вверяем этой девочке все наши великие мечты.

— Ну же, дитя света, делай свой первый шаг!

— Проведи нас сквозь мрак неизведанных миров, зажги для нас новые, полыхающие адреналином и страстью космические драмы и доставь нам ультимативное, истинное удовольствие!

В эти дни погода в столице оставалась безупречно ясной, и под воздействием непрерывного солнечного потока изумрудное море зелени, плотно затянувшее руины Шестого форта, становилось всё более густым, сочным и непроницаемым. Растительный покров острова исходил глухим, восторженным гулом.

Впитывая всем своим существом благодатный раскалённый воздух и непрерывно растущие пласты углекислого газа, растительный мир бурно праздновал свой абсолютный, ультимативный триумф, уходя с головой в этот бесконечный, вечный эволюционный пир.