Раньше я любил пустые места, раньше я всегда предпочитал гладкую стену с парочкой хаотично, как-то нелепо расставленных окон пышно украшенному фасаду, ровное поле со скучной зелёной травой цветистому парку...

Отсутствие чего-то, за что мог бы зацепиться глаз, в этом переполненном содержанием городе, мире казалось мне чем-то восхитительным, чем-то... удивительно честным.

Поэтому я думал, что смогу его понять. Думал... но следует рассказать с начала. Просто потому что.

В седьмом классе мне довелось познакомиться со странным человеком. Он поступил к нам внезапно, почти в самом конце летних каникул, и почему-то весь первый учебный месяц отсутствовал. Это, впрочем, мало кому помешало заранее заиметь о нём более-менее устоявшееся мнение: один мой одноклассник знал его в своей прошлой школе и естественно в силу своей большой, почти девичьей любви к сплетням и вниманию, растягивая как мог удовольствие, рассказал о нём всё, что помнил. Слышал я лишь часть этого «всего», да и то преимущественно краем уха, за компанию, а потому и большую часть из рассказанного сейчас уже и забыл. Только одна история в силу своей удивительной показательности запомнилась мне более-менее крепко.

Дело было во втором классе, во время урока по русскому языку. Мой будущий одноклассник, как и все, писал тогда какое-то сочинение, и писал его так сосредоточенно, что лишь по прошествии половины урока заметил, что его сосед по парте (только-только в тот день появившийся парнишка) ничем толком не занят: лишь смотрит в пустую тетрадь. Одноклассник, справедливо тогда посчитав это безделье странным, «как-то забеспокоился» и спросил: «А ты чего ничего не пишешь?» А тот, «бледный как смерть, альбинос вроде», ничего не ответил. Приметив, что у собеседника нет ручки, он «по доброте душевной» предложил ему свою запасную. Тот её взял и просто продолжил смотреть в тетрадь. На том разговор и закончился. Больше, насколько помню, напрямую мой одноклассник с ним никогда и не общался, даже не попросил потом вернуть свою ручку: то ли застеснялся, то ли просто уже не хотел связываться. В любом случае источник иных практических поводов для общения пропал буквально на следующий день: парнишку отсадили за самую дальнюю, специально для него принесённую парту. Какие-то прочие причины для бесед за весь тот единственный год, в который он там учился, не появились. Может, в том числе поэтому другие истории я и не запомнил: настолько ни о чём они были.

По итогу всё равно ничего иного о новеньком для общего впечатления знать оказалось и не нужно. Он действительно был альбиносом и действительно смотрел на вещи. Со слов того же одноклассника никаких изменений с тех пор, разве что кроме заметно увеличившегося роста, вытянувшегося лица и, видимо, ухудшившегося слуха (об этом можно было судить по еле заметным белым слуховым аппаратам) не произошло.

Он был, как уже писал, странным. По-настоящему странным, по-настоящему иначе смотрящим на мир человеком. Точнее, будто совершенно на него «несмотрящим». Сейчас общение с ним я могу сравнить с сифилисом: сначала оно, непосредственное, изрядно потрепало, а потом, спустя долгое бессимптомное время, уже будучи лишь воспоминанием, окончательно убило мою и без того не выдающуюся волю к жизни. Относился бы я иначе ко всем последующим, не очень приятным и жизнеутверждающим событиям, если бы не встретил его? Были бы они настолько фатальными? Не знаю. Да и думать об этом уже поздно.

Я помню первый раз, когда полноценно с ним «поговорил». Зимой, где-то в конце февраля, возвращаясь со школы, мне довелось увидеть, как какие-то парни... издевались над ним: без конца толкали его в снег, всякий раз когда он старался подняться.

Сил, решимости вмешаться при виде чего-то такого или даже куда более страшного мне никогда не хватало, однако всегда хватало малодушия врать себе, что в следующий раз всё будет иначе. И можно смело сказать, что «врать», ведь относительно скоро, после парочки таких сердобольных безучастий, где-то в глубине души мне уже стало понятно, что я всегда лишь буду стоять и виновато смотреть.

Впрочем, глубина на то и глубина: над ней всегда беспокойная вода сомнений и глупой, неоправданной веры, из-за которой я и продолжал ещё долгое время при виде февралей терзаться пустыми и простыми доводами за то, чтобы вмешаться, пустыми и сложными оправданиями за то, чтобы этого не делать – всё это вместо того, чтобы просто подойти и сделать действие. Немалую роль в том, что я продолжал это «нравственное онанирование» сыграло и явное «поэтическое удовольствие» в том смысле, что всё это давало неисчерпаемую тему для многочисленных и плохих стихотворений, которые я писал в то время. Общую искусственность, нарощенность этих переживаний сознание моё старалось не замечать. В общем, хотя бы этот факт явно указывал, что действительная натура моя, вопреки общему мнению, скорее была жалкой, нежели «хорошей».

В тот момент я ей не изменил: спрятался за углом панельки и, еле-еле выглядывая, принялся привычно гонять всё те же пустые и мучительные мысли, пока не заметил, что после каждого падения новенький... лежал. Странно долго лежал для подобной ситуации, около минуты, если не больше. В нём совершенно не было той жалкой прыти, которую вовсю показывают слабые, будучи окружёнными со всех сторон. Полежав, он снова вставал и снова, от очередного толчка, падал, снова лежал примерно столько же, вставал и от очередного толчка падал. Он действовал, как природа, тупой механизм которой, как известно, мало обращает внимание на окружающие предметы, а просто действует: до обрушения скалы, до разрушения её остатков, до песка и грязи...

Многие бы на моём месте скорее бы отметили в этом что-то роботическое. Но роботы – это другое. Чаще всего их безуспешные потуги что-то сделать остановимы и контролируемы, понятны и нередко смешны. Здесь почему-то всё было иначе. Задиры не смеялись. Они были странно, будто не по своей воле включены в этот процесс в роли, скорее, той самой скалы. Каждый раз, толкнув его, они ждали, молча, лишь недоумённо, почти испуганно переглядываясь, ждали, чтобы снова толкнуть. Не знаю, сколько раз они повторяли всё это до моего прихода, но, видимо, достаточно, чтобы и самим понять, что что-то здесь сильно не так.

Я же смотрел на этот процесс как заворожённый. Это напоминало мне сцену из какого-то артхаусного тягучего фильма о чём-то внечеловеческом. Во мне не было столь привычной, почти до отупения привычной жалости к жертве. Видимо, потому что жертва и не требовала никакой жалости: она сама захватила в плен своих обидчиков, причём тоже, скорее всего, не по своей воле. Сомневаюсь, что хоть у кого-то тогда из нас была своя воля...

Наконец, когда новенький отчего-то лежал особенно долго, один из задир, не выдержав, ткнул в плечо стоявшего рядом. Тот очнулся, ткнул следующего, а последний уже и сам отмер, увидев хоть какое-то стороннее движение. Мальчики тихо, ссутулившись, ушли в сторону супермаркета, не став дожидаться, когда неизвестно сколько, безуспешно толкаемый ими паренёк встанет.

Я подошёл к нему через пару минут после того, как они ушли, даже не стараясь сделать вид, что только-только что-то заметил. Во мне и тогда не было никакой жалости и стыда: лишь недоумение и осторожный интерес.

Новичок всё ещё лежал.

– Ты как?

Он не ответил, даже будто и не обратил на меня внимание. Думаю, издалека вполне можно было посчитать, что на снегу просто лежит одежда, без человека. Даже мне, несмотря на то, что мы были друг от друга буквально на расстоянии вытянутой руки, приходилось прикладывать усилия, чтобы его различить.

– Эмм… – замялся я, – тебе помочь? Ответа не было. Людей вокруг будто бы тоже.

– Давай руку, – несмотря на молчание, сказал я и протянул свою.

Тот опять не ответил, руку не дал, продолжил лежать.

– Эм… держи руку, – для большей убедительности я даже ей потряс.

Он наклонился вперёд, обхватил ладонь, но хоть каких-то усилий для того, чтобы встать, не приложил. Этого я не ожидал. Протягивание руки для меня уже долгое время было не более чем знаком вежливости, перенятым у кого-то из класса, и, откровенно, странным знаком вежливости: он будто никогда не подразумевал действительную помощь. Все люди, которым мне довелось как-то протянуть руку, всегда, хотя и брали её, вставали сами, без моего усилия, я это всегда прекрасно чувствовал, а потому и тут ждал примерно того же и совсем не думал, что мне реально придётся его поднимать.

– Э… вставай? –​вырвалась у меня от такой неожиданности то ли просьба, то ли вопрос, и альбинос резко встал.

Только тогда я заметил, что у его правого уха нет слухового аппарата. «Видимо, выпал, когда он падал. Может, поэтому через раз слышит?» – подумал я. Ладонь мою он всё ещё держал.

– Руку можешь уже отпустить, – прикрикнул я в его левое ухо.

Не отпустил. «Может, в шоке?» – и следом за этой мыслью меня сразу же осенила догадка.

– Отпусти.

Ничего.

– Отпусти… руку? – и он отпустил.

– Держи руку, – и он обхватил.

Собственно, его самочувствие тогда действительно перестало иметь для меня хоть какое-то значение. Думается, навсегда. Значение заимело другое – понимание, понимание, что передо мной явно куда более особенный человек, чем думали остальные, понимание, что он явно не должен учиться в нашей даже слишком обычной школе.

Что я почувствовал в тот момент? Страх? Интерес? Сейчас мне на ум приходит лишь надежда. И восторг. Странное, даже аморальное сочетание надежды и восторга –вот что я тогда испытал. Думаю, именно из-за него я и продолжил с ним общаться. Но связь здесь, конечно, неочевидная и даже несколько невразумительная.

Я любил пустые места: в нашем красивом, историческом, облепленном везде чем-то таким городе они казались мне чем-то удивительным. Трещиной в монолите, дыркой в дорогом, заботливо хранимом платье. В этом я всегда находил спокойствие и так не хватающую мне честность: в первую очередь, перед самим собой, во вторую очередь, перед всеми остальными...

Как уже понятно, к мнению о том, что я «хороший человек», отношение у меня было скептическое. Но это, как ни парадоксально, не значило, что я не старался его всячески поддерживать: хорошо учиться, не влипать в «истории» и прочее. Делал я это из трусости. Мне не хватало смелости самому развенчать свою драгоценную, «обеспечивающую безопасность» репутацию, и отвратительнее всего тут было то, что я никогда не создавал эту репутацию намеренно. В ней не было моей воли: она просто сложилась из внешности и действий, которыми я её (тоже из трусости) подкреплял: хорошо учился, не влипал в «истории», прочее. Однако осознал я это не сразу – потребовалось время.

Я рос, все росли. Постепенно рамка школы разрушалась: мир усложнялся, становился если не строже, то неоднозначнее. «Усложнялись» и мои сверстники: оценки и послушание всё больше отходили на второй план, репутацию и всеобщее уважение теперь начинали творить и иные, более честные и естественные, «истинно собственные» вещи. А мои «истинно собственные» вещи, как уже понятно, моему уже существующему на тот момент образу никак не соответствовали и единственное, что я смог придумать – беречь этот образ от самого себя.

С тех пор я начал тщательнее следить за тем, что говорю и что делаю. Мало-помалу моя осторожность стала перерастать в паранойю: всё чаще меня начинала посещать мысль, что все всё уже знают, что все просто издеваются. Мой в целом здравый ум не позволял отдаться ей полностью, но и не мог помешать становиться моим школьным будням всё невыносимее. Этой невыносимостью кормились и всё росший цинизм, и всё толстеющая ненависть. Вырваться им мешала лишь крепкая рамка моего малодушия. Именно тогда я часто стал подвергать сомнению честность прочих людей не только со мной, но и перед самими собой. Их «истинно собственные» вещи в моей голове, как в ступке, с удовольствием истирались в пыль, маркеры их рвущейся, молодой идентичности подвергались насмешкам и обвинениям в безосновательности (про себя, конечно).

Скоро, где-то той же зимой, мне перестало нравиться вообще кем-то быть. Примерно в таком душевном состоянии я и обнаружил, что альбинос явно не должен учиться в нашей школе. Чувство вышеупомянутой надежды и восторга разгорелось во мне быстрее, чем я смог осознать, сформулировать его действительную причину. Лишь после, размышляя, мне удалось понять, что же меня так зацепило. А зацепила – пустота. Я уже говорил, что пустота и честность в моей тогдашней голове были крайне сопряжёнными понятиями. Подлинный он, очевидный ментальный инвалид, предстал передо мной тогда как раз как «абсолютная честность», честность, которую каждый адекватный человек боится, от которой каждый нормальный человек предпочитает отворачиваться. Ведь не мог же никто не замечать, что с ним явно что-то так? Замечали, но самообманывались, закрывали глаза, некоторые, как выяснилось позже, даже за деньги. Его положение было извращённой копией моего с той лишь разницей, что альбинос сам никому не врал, сам ни перед кем не притворялся: наоборот, все остальные притворялись, все остальные по-чёрному лгали, пытаясь не ослепнуть от белой бездны истины, как-то открывавшейся просто его существованием, белой бездны истины того, что всё ложь, что все врут, что все – никто.

Те хулиганы видимо провалились в эту бездну. Я не просто так сравнил его тогдашние действия с природой. Его гипнотическое, вечное, константное безразличие походило на истинно природную силу. Ведь давно известно: природа безразлична и именно этим своим безразличием пугающе честна, так пугающе, что неизбежно творит этим себе же противодействие всего отчаянно и разумно живого. Недаром же здания, недаром же правила, недаром же слова. И хулиганы, коснувшись его «настоящего», буквально впали в это противодействие. Думается, будь я тогда в менее жалком ментальной состоянии, точно бы испугался, точно бы просто убежал. Но всё сложилось иначе.

Отуманенный дымом внутренней войны, психологической усталостью от долгой и хмурой зимы, я увидел в нём «проблему», решение которой, как мне показалось, решит и мои собственные душевные разногласия. Точнее – разрежет, как когда-то (и кто-то) гордиев узел. Мне показалось, что препарирование его мышления, собственно, того, чего все и боялись, докажет «истину», что всё ложь, что все врут, что все – никто, чем создаст теперь уже крайне обоснованную почву для моей надменности.

Задаться такой целью мне оказалось легче, чем просто с кем-то откровенно поговорить. Но в этом – особенность натуры. Как откровенное малодушие стало «поэтическим мученичеством», так и обычная неуверенность в себе – «философской проблемой».

Мой восторг тогда прервала внезапно появившаяся чёрная машина. Она остановилась прямо напротив нас, за маленьким чёрным заборчиком, ограждающим площадку от дворовой дороги. Из неё вышла бледная, уставшая и чем-то встревоженная женщина. По её наскоро, как халат, накинутой шубе, отсутствию макияжа и растрёпанным чёрным волосам можно было заключить, что она торопилась. Очевидно, сюда. Она быстро, обойдя забор, дошла до протоптанной тропинки и уже через пару секунд оказалась рядом с нами – я даже не успел попросить его отпустить меня. Но никаких возгласов, очевидных криков или даже вопросов не последовало. Она лишь на секунду, с удивлённым взглядом остановилась (мне хватило этого времени, чтобы всё-таки попросить альбиноса разжать руку) и тут же поспешила к новенькому, схватила его за кисть и потащила к машине.

– А, стойте, – промямлил было я, но никакого значения это не имело: совсем скоро женщина и новенький уехали, оставив меня одного в крайней растерянности и испуге.

Решимости обратиться в полицию мне тогда не хватило. Уверенности в том, что это была его мать, а не какая-то отчаявшаяся сутенёрша или просто чрезмерно возбуждённая дамочка тоже, так что всю оставшуюся часть дня я пребывал в стыде и тихой панике. С места «преступления» я просто убежал.

На следующий день в школе альбинос не появился, но факт того, что это не вызвало внеочередного классного часа и внезапного следователя меня несколько успокоил. Впрочем, конкретно о нём волнений у меня не было: больше я переживал, что меня привлекут в качестве свидетеля или даже участника. Любой из вариантов мог вызвать кучу проблем, в том числе – репутационные потери.

Появился новенький днём позже уже с новым (тоже белым) слуховым аппаратом, но окончательно все мои волнения прекратились только дня через два, когда вполне обоснованно ожидаемая со стороны его матери жалоба на меня так и не последовала: я думал, что она примет меня за, скажем, задиру, но к счастью, обошлось.

Правда, вопросы остались. И много. И их появилось ещё больше, когда я несколько под иным углом посмотрел на пару незначительных изменений, произошедших в школе с момента его поступления. Дело в том, что весь сентябрь у нас устанавливали указатели. Причём крайне подробные и контрастные: чёрные цифры на белом фоне. К тому же ставили их практически на каждом углу, так чтобы их можно было легко заметить. Мало какая, даже элитная (насколько знаю) школа о таких вещах задумывается, разве что только во время экзаменов, когда приходят ученики из других школ, но и то зачастую все ограничиваются лишь листочками А4. А тут, в нашем во многих аспектах даже слишком среднем образовательном учреждении, такая дотошность в таком необязательном деле!

К тому же я подметил, что с момента его поступления у нашего класса ни разу не менялись кабинеты, в которых обычно проводятся занятия по предметам. Раньше это было, если не частым, то и не крайне исключительным явлением, а сейчас, за полгода – ни единого случая, хотя остальных перемещали без особых проблем. Да и каких-то сторонних лекторов к нам в этот период тоже ни разу не водили...

На фоне этих открытий мне стало более-менее очевидно, что администрация школы явно в сговоре с его родителями. Но этому обстоятельству я всё же не придал большого значения. Конкретно для моих целей обстоятельства их сделки были малозначительны, да и, честно говоря, лично для меня не особо интересны. Решение его как «проблемы» заключалось в совсем другом: во вскрытии его мысли – центра всей лжи, центра так всех пугающей пустоты. И для вскрытия этого нужно было как-то к нему подобраться.

Поиску способа я беспрепятственно посвятил весь мой последующий достаточно долгий больничный: буквальный побег с «места преступления» не прошёл совсем бесследно – в тот же вечер у меня начало болеть горло. С лечением его я тогда, видимо, от волнения запоздал, а потому на следующий день после возвращения новенького слёг с температурой. Сама она спала за день, но всё остальное я лечил ещё целую неделю и параллельно с этим думал.

Доподлинно мне было известно лишь то, что он исполняет указания по типу «Держи то-то», да и то я не был сильно уверен в том, что ему безразлично кто эти самые указания говорит. В конце концов, хулиганы явно должны были сказать ему хоть что-то похожее на приказ, а он, скорее всего, ослушался: не думаю, что иначе они стали бы его толкать. Причину этого гипотетического непослушания я по итогу придумал такую: ему просто что-то мешало их воспринять.

Например, слуховой аппарат. Он же не для красоты его носил. К тому же я узнал, что есть модели, которые, в целом, могут выполнять функции наушника. Указания из них в обычной ситуации просто глушат то, что говорят ему посторонние. Вполне вероятно, что на улице и в школе он слушает указания какого-то навороченного навигатора, который также отслеживает как долго он стоит на месте и в случае, если это время превышает какой-то лимит, напоминает ему продолжить движение или же посылает сигнал тревоги родственникам: в конце концов, его мать оказалась там не просто так.

Я также допускал, что в определённый момент навигатор даже мог изменить приказ с «Продолжи движение» на «Стой на месте» – гораздо более удобный и безопасный в случае действительной опасности. Как бы там ни было, «стой» – не «лежи», всё равно нужно подниматься, поэтому это допущение ничего не рушило.

С данной теорией в противоречие вступал тот факт, что во время занятий альбинос как и все слушал учителей. Если они говорили встать, то он вставал, если они требовали что-то написать – он, вроде бы, как и все, писал. Я сомневался, что программа, посылающая указания в его слуховые аппараты, была такой сложной, что могла учитывать и предсказывать любой приказ любого учителя с точностью до секунды. Поэтому вполне логично с моей стороны было бы предположить, что непосредственно в школе отключаются либо оба аппарата, либо один, либо они выключаются лишь во время уроков. Третий вариант был более правдоподобен, чем остальные. По крайней мере я никогда не видел, чтобы хоть кто-то из учителей говорил ему в какой кабинет идти – до всех он всегда добирался сам. Таким образом, «говорить» с ним, можно было только во время занятий. Это в итоге и оказалось самым главным выводом.

Конечно, теория была неидеальна. Большие сомнения в её правдивости вызывал тот факт, что перед уходом хулиганов альбинос лежал ощутимо дольше, чем во время прошлых своих падений, хотя аппарат выпал всего лишь из одного уха. Он даже «дождался», когда я подойду и слушал мои приказы. Впрочем, меня устроило спихнуть всё на случайность, мол, как раз тогда хулиганы как-то слишком сильно его толкнули и нажали какую-то кнопку, которая выключила приложение. Глубже копать мне тогда уже не хотелось, да и не считал я это сильно нужным.

По итогу в школу я вернулся с уже вполне устраивающими меня ответами.

Наш второй «диалог» произошёл на физкультуре, в раздевалке, в самый день моего возвращения. У меня было законное освобождение на две недели, у него – вечное по «каким-то» причинам. Мне тогда очень сильно хотелось проверить правильность своих размышлений, но я медлил: боялся, что кто-нибудь зайдёт. Моя репутация была мне дорога, и к тому моменту я точно не знал, как на неё повлияют беседы с ним.

Отношение класса к альбиносу было двойственным: его не презирали, но и вниманием практически не удостаивали. Только в первые недели к нему подходили обольщённые его красотой девочки, но естественно всегда натыкались лишь на тупое молчание, которое почти со стопроцентной вероятностью всех отваживало. Помнится, у меня тоже не было особенного желания с ним подружиться – он казался мне слишком самодостаточным, слишком высокомерным, а я таких людей побаивался (как помните, я многих побаивался). Прочие же вероятно (и естественно) считали его слишком странным, по крайней мере, как раз настолько, чтобы просто лишний раз с ним не разговаривать и стараться не думать о его присутствии.

Впрочем, гораздо больше опасений у меня вызывала не эта неопределённость. На самом деле, как минимум в первый раз я боялся той единственной стопроцентно работающей команды, которую я знал: «Держи руку». Воспоминания о реакции той женщины были ещё слишком свежи, и мне очень не хотелось её допустить в лице хоть кого-то из моих одноклассников. Да и кроме того на реакции бы всё навряд ли остановилось: просто факт того, что я держал альбиноса за руку как раз тогда, когда нас никто не видит, разумеется вызвал бы кучу очень и очень неприятных слухов...

Конечно, я мог подождать прочих уроков, чтобы услышать другую работающую команду (физкультура была первой), но терять это занятие мне сильно не хотелось: я планировал, в случае если окажусь прав, провести с ним ещё пару… «экспериментов», а уроки физкультуры, согласно моей теории, были единственной ближайшей возможностью сделать это и не привлечь лишнего внимания.

В конце концов, выждав то ли десять, то ли двадцать минут от урока, я всё же подошёл к нему и присел на корточки. Его глаза ровно синего цвета, без блеска, как действительное небо, глядели как обычно – безразлично. Прислушался. Разминка. Кто-то, не помню точно, вяло говорил: «Раз-два, раз-два, раз-два, раз-д…»

– Держи руку, – сказал я чуть громко, и он её взял.

– Отпусти руку, – тут же выпалил я, и он отпустил.

Я выдохнул.

И улыбнулся.

Подробно описывать каждую нашу последующую беседу я здесь не буду. Все они проходили примерно одинаково, буквально по следующей цепочке: приказ –ответ – повтор. По сути, изменялось лишь содержание приказов. Просить же делать его какие-то действия я тогда так и не решился: не хотелось оставлять лишних следов.

Этого по итогу оказалось достаточно: своего я добился. За те пять наших бесед я понял, как он думает. Навряд ли у меня получится всё ясно объяснить, но – постараюсь.

Что бы вы сказали, если бы я попросил вас дать определение ластику? Большинство бы сказало «предмет, который используют для стирания надписей и рисунков, сделанных карандашом». Он ластик практически так и объяснял: «то, чем стираются надписи, рисунки, сделанные карандашом». На первый взгляд разница несущественная: «предмет» заменён на «то». Но это «то» – краеугольный камень его восприятия этих самых предметов вообще. Он не мог ни «ластик», ни «камень», ни «яблоко» понять как именно что предмет, с которым можно сделать что-то помимо их условно основной функции. Например, думаю, многие из вас на уроках от скуки с этими самыми ластиками играли, ставя на них карандаши, представляя, что они теперь фундамент какой-то башни. Он так бы не сделал никогда и не потому, что был скучным, а потому что просто не мог допустить для себя, что такое взаимодействие ластика и карандаша вообще возможно. Определение предмета запиралось для него в том единственно верном, раз и навсегда установленном практическом назначении этого предмета.

Определял он так не только материальные вещи. Например, подобное же определение он давал букве («то, в чем записывают звук слова»), цифре («то, в чем записывают количество»), слову («то, что читают») и так далее. Интересно, что некоторые подобные определения совпадали между собой. Так, словам «приказ» и «указание» он давал одинаковое определение: «то, в чем говорят, что с чем делать».

Однако не все определения абстрактных понятий этому правилу соответствовали. Если это понятие выражало то, что имело какое-то физическое отражение, то он с «радостью» делал это физическое отражение –​определением этого понятия. «Счастье» – «улыбка». «Грусть» – «плачь».

Вернёмся к ластику. Что вы сделаете, если вас попросят его описать? Скажете, скорее всего, если мы возьмём самый обычный из них, «белый параллелепипед». Если не «параллелепипед» – «белая штуковина», это не совсем важно. Лишь из шутки или замешательства вы скажете просто «ластик». Он говорил без шутки или замешательства – «ластик». И так со всем. «Чем является камень?» – «Камнем». «Чем является яблоко?» – «Яблоком». Эта особенность выходила из его восприятия предметов вообще: восприятия их как односложных материальных точек, с которыми можно лишь как-то односложно взаимодействовать. Ему просто не было смысла видеть в ластике белый параллелепипед, ведь белый параллелепипед надпись не сотрёт: сотрёт именно ластик.

Все вышеописанные аномалии –закономерное следствие его невозможности действовать без приказа. Его мышление всецело подчинялось этой логике приказа. Он жил всеми этими приказами. По этой же логике он не мог воспринять фразу, если она не соответствовала какой-то заранее выученной формуле. Эта формула необязательно должна была состоять из глагола типа «держи» и существительного. Формула, как в случае с «Чем является камень?», могла быть и вопросом, а по содержанию так вообще являться чем-то неочевидным, но это было редкостью: большая часть формул находилась достаточно легко.

Но это всё – просто теория. Вся действительная «прелесть» его мысли достаточно лаконично раскрывалась в одной просьбе: просьбе описать пейзаж. Я любил фотографировать, у меня на телефоне было много фотографий города, природы, порой красивых, порой не очень. И однажды я показал ему одну из них: там был двор, дом, обрамляющий его, детская площадка с качелькой, песочницей и коняшками на пружине, пять фонарей на углах, парочка машин, скамеек с мусорками и бабушка с книжкой. Он же описал этот вид так: «Дом. Асфальт. Машина. Машина. Машина. Фонарь. Фонарь. Фонарь. Фонарь. Фонарь. Скамейка. Мусорка. Скамейка. Женщина. Книга. Мусорка. Скамейка. Качель. Песочница».

И восторгов от этого моим не было предела. В этих описаниях фактически и заключалось то самое доказательство, которое я искал – доказательство лжи всего и вся. Мир в его глазах рассыпался, объективно становился тем, чем он действительно был – кучкой предметов. Также и прочие люди становились не более чем людьми, а любые иные их характеристики – лишь условностями. Таким образом, все вежливости, все мнения о том, что ты тот-то, я – тот-то, все эти атрибуты самости превращались в пустышки.

Это разрезало узел, это устраняло моё коренное противоречие, окончательно превращая моё «умное», «надёжное» в просто маску. Проще говоря, я нашёл легитимное оправдание своей надменности и утешение для своей ничтожности, которую я так мучительно тогда ощущал. Впрочем, я не стал никому кричать об этом. Мне достаточно было живого чувства, живого понимания того, что я прав, обоснованного, но запертого в подвал характера чувства превосходства. Сейчас я понимаю, насколько это всё же жалко. Но тогда я был победителем.

Я смеялся. Внутри смеялся, когда некоторые учителя от излишней исполнительности периодически отчаянно таращились в какой-то «неизвестный» листок (очевидно, с приказами), нахмуривались, а потом задавали альбиносу какой-то глупый вопрос, на который он всегда отвечал безукоризненно верно и скучно. Что это как не издевательство? Издевательство не то, что над школьной, изуродовавшей меня системой, а над всеми системами вообще? И знал об этом я один, знал о том, что в этом листке, я один.

Я смеялся. Я был жалким, но весёлым.

Была уже середина апреля. Мои нервы на фоне тепла, наконец растаявшего снега, «победы» и близких каникул размягчились. Всё заканчивалось, что не могло не радовать. Злорадствовал я всё меньше, преимущественно думал о чём-то другом. Тех наших судьбоносных бесед будто и не было: нас никто не раскрыл, он естественно не подавал виду, я потихоньку забывал – ведь не были они тогда никакими судьбоносными. Думается, что только в тот удивительно солнечный день, стали.

Тогда на уроке ОБЖ была замена. Повод для неё был необычный: в школе проводилось странное мероприятие – все уроки вели ученики старших классов. Конкретно ОБЖ проводил какой-то очкастый паренёк. Он держал себя как обычный «молодой учитель, которому не всё равно»: постоянно стремился как-то «поднять актив», задавал вопросы, особенно много «молчаливым», суетился и прочее такое. В общем, заметно старался, чем лично у меня вызывал скорее лёгкое раздражение, чем действительный интерес. А темой была авария на Чернобыльской АЭС. Не буду подробно описывать весь урок, их общий план вы, скорее всего, и так знаете, а если нет – не многое теряете.

Перейду сразу к его концу. «Учитель» задавал типичные финальные вопросы: «Что вынесли?», «Что узнали?» и прочее. И вдруг:

– Вот вы, молодой человек, такой молчаливый, на задней парте, а что вы вынесли из сегодняшнего урока?

Все удивились, особенно – я. Он задал этот вопрос альбиносу. Тот, разумеется, не ответил и естественно не обратил на «учителя» никакого внимания: откликался он только на своё имя. «Учитель» занервничал и даже несколько разозлился.

– Эй, я вас спрашиваю.

Никакой реакции.

– Как его зовут? – спросил он у девочки на передней парте.

Получив ответ, он позвал его по имени и повторил вопрос. На этот раз альбинос обернулся, но сам вопрос проигнорировал: он был слишком абстрактным.

Мне становилось смешно: беседа могла получиться действительно интересной. «Учитель» закипал.

– Ответь же, что вы вынесли из сегодняшнего урока? Как вы вообще... относитесь к этой катастрофе? Чем для вас является смерть ликвидаторов?

– Смертью.

Не знаю, все ли обернулись, все ли застыли как я, услышав его ответ, все ли сделали тупое лицо. Думается, что нет. Но точно помню: в классе висела тишина, из окон било солнце. «Учитель» растерялся, промямлил:

– Эм… Хорошо. Спасибо.

И прозвенел звонок.

«Победа» моя в тот момент разбилась – пулей осознания, выпущенной из крайне крошечного, будто случайно существующего пистолета. Шальная пуля. И действительно, такие совпадения – шальные. Это странное мероприятие, которое не могло, просто из-за своей концепции, не нарушить правило не водить к нам сторонних преподавателей. Это отсутствие у «учителя» заветного листочка со списком команд, его не осведомлённость об особом ученике, явно допущенная кем-то из страха потерять репутацию или же из обычной забывчивости. Эта его старательность, эта его нервность, выбившая «подвиг», вставившая отчего-то «смерть» в целом коряво, но оттого и особенно точно сформулированный вопрос. Всё «это» – шальное, случайное, но всё же – разбившее мою «победу».

Я вдруг понял, что эта его честность –страшная. Кто хочет, чтобы смерть была действительно просто смертью? Кто хочет, чтобы жизнь была действительно просто жизнью? Точно не такая «поэтическая» натура, как я. Люди моего склада ума не любят, когда такие вещи – «просто». Когда вообще вещи – просто вещи. Вы же помните: неуверенность – «философская проблема», малодушие – «поэтическое мученичество». Да даже его просто инвалидность я превратил в «абсолютную честность». А потом действительно с ней столкнулся. И испугался.

Не помню, задавал ли я ему тот же вопрос, который задал «учитель», не помню, отвечал ли он мне. Даже если и да, то тогда, в тот момент, это почему-то не было так «просто». А тут – стало. И понятно: белый морок, пелена, дым внутренней войны после «победы» рассеялся, стало яснее и спокойнее, но трупы, трупы попранных устоев, устоев, на которых держится бытийная согласованность и спокойствие, стали видны – лежащие, разлагающиеся. Я вдруг ясно осознал, что узнанное мной попирало не только прочих, но и меня самого. Я сам под весом этого – рушился, рушился как дворец, разобщённые обломки которого, как известно, просто камни.

Мысли забегали, словно мыши в загоревшейся клетке. Я судорожно начал творить в сознании какую-то чувственную, живую суету: вспомнил девушку, которая мне тогда нравилась, снова начал о ней фантазировать, вспомнил всё, что вызывало во мне раньше радость и восторг, стал почти панически искать какого-то общения. Мне резко захотелось забыться в активности, но познанное уже будто было не забыть: везде зияли пустоты, зияла апатия и такие простые слова:

«Чем является смерть?»– «Смертью...»

Я уже не верил всем своим чувствам и ощущениям как раньше.

Впрочем, тогда это ещё не было так необратимо. Разжигалась весна, моё отчаянное стремление забыть медленно, но верно закрывало дыры. В конце концов, всё заканчивалось, что не могло не радовать…

Было близко к середине мая, пятница. Последний день, когда на уроках присутствовали почти все. Я это точно знал: одни на следующей неделе уже куда-то уезжали, другие просто собирались «начать отдыхать пораньше», но тоже со следующей недели – для приличия. Осуждать последних даже мне было несколько тяжело. Уже в тот день на уроках практически ничего не происходило: на первом сидели, на втором – тоже. Только третий обещал контрольную – последнюю в году. Думаю, к четвёртому занятию большая часть «почти всех» бы и разошлась.

Дозволенное безделье (ну, и стремление к активности) и меня тогда развязало –я осмелился, как раз на втором уроке, отпроситься в туалет. В общем, сделать то, на что у меня редко хватало смелости в обычные дни. Помню даже, что отпросился не совсем по естественной причине: больше мне захотелось прогуляться, хоть немного развеять скуку. А гулять было куда: урок проходил на первом этаже, мужской туалет был на втором. Расстояние маленькое, но всё же – расстояние.

Помню, что покончив с формальной целью своей прогулки, проверил время: десять минут до конца. Подумал, что как вернусь, будет пять. С чёрной лестницы (её никто никогда не закрывал) спускался вприпрыжку, медленно: тянул время. И уже на последних ступенях услышал очередь. Ещё, ещё. Запаниковал я не сразу, ведь почему-то не расслышал криков. Помню, что под лестницей решил спрятаться лишь на всякий случай, решил холодно и сделал –быстро. Но очереди заприближались. Расслышались и крики, с ними – какой-то бег, очереди. Кричали, очереди. Приближались крики и очереди. Ногам стало резко холодно, сосуды стали вырываться из головы, я сжался – отключилось понимание, осталось лишь острое чувствование. Помню: холодный свет освещал коричневую дверь запасного выхода, но я даже перестал дышать​– быстро бегущие мысли о бегстве задохнулись. Затихло.

Оттого и яснее застучало сердце, чётче стали удары сосудов, оттого яснее слышалось – дзань, дзань, дзань, дзань. Точно помню этот звук. Приближалось теперь только – дзань, дзань, дзань, его тенью были – глухие звуки бега наверху. А потом дзань стало перемешиваться – бегом по лестнице в дзаньдзаньдзаньдзаньдзань. А после растворилось в новых очередях и криках.

Мысль остаться на месте, здравая мысль, вытиснилась тут же возникшими паническими сомнениями, которые, впрочем, толком не оформлялись в слова.

Единственное, что смогло – тупая формула, ставшая, впрочем, тогда весомым доводом: «Кто не двигается – тот умирает».

И я выбежал, побежал к главному выходу, тоже тупо почти не словами, тут же предположив: «Если он зашёл, значит открыто». На трупах в коридоре свой взгляд я не останавливал, но я помню – тела и... лужи. Но, пробегая мимо кабинета моего класса, всё-таки – остановился.

Помню, заметил – слишком знакомое лицо. Потому остановился. Не буду говорить, что неведомая сила заставила меня заглянуть в тот кабинет. Прямо скажу – стало любопытно. Так чисто любопытно, так безмысленно, так инстинктивно любопытно. Просто, наперекор, любопытно.

«Слишком знакомые лица», – вот что повторял, когда увидел всех. Много слишком знакомых лиц, хотя именно лица можно было различить у немногих. Но у тех, кто его сохранил – тот под партой, с веснушками, там, подальше, с длинной чёлкой – слишком знакомые лица, слишком знакомое...

«Какой беспорядок», – вторая мысль, праздная даже. Я смотрел на стол учителя, я смотрел на всё, стоял в дверях, совсем не шевелился, славно... подглядывал и думал: «Какой беспорядок». Тетради, ручки, пеналы, листочки, тела и... лужи. Красные лужи. Особенно мутили кучи тел в углах: в левом поменьше, в правом – побольше, побезобразнее. Она была разворочена, как взорванный курган. Но думал: «Какой беспорядок...»

И вдруг – увидел его лицо, белое, будто и незапятнанное, его тело, опёршееся на стену. Как обычное. Как всегдашнее. Но неживое. А рядом, на полу –​лицо нравившейся девочки. Резко промелькнула она в памяти: отличница, занимается фехтованием, добрый и чистый характер, белоснежная и приятная улыбка. Но сейчас – так похожи. Струйка текла по лбу её, но глаза – так похожи. Слишком знакомые. Его…

Больше я не думал.

В церковь, на отпевание, я тогда не пошёл. Во-первых, не верилось в то, что в этом есть какой-то смысл. Во-вторых, показалось, что моё присутствие маловероятно будет приятно хоть кому-то, особенно – родителям умерших. Как-никак из всех членов нашего класса, бывших тогда в школе, выжил только я, и от горя они могли на меня сорваться. В-третьих, не хотелось вспоминать.

Но все эти причины выдумались только через время, когда хоть кто-то осмелился хоть что-то спросить. Просто не пошёл –без причин.

По такому принципу впоследствии и прошли все мои следующие пять лет жизнь. Если раньше я много думал вместо того, чтобы подойти и сделать действие, то сейчас я просто делал действия. Внешне такие изменения смотрелись как более чем положительные. Много знакомств, много общения, много участия: благотворительность, «вечеринки», фестивали, прочее. Говорили: «Терапия помогла...» Отмечали: «Лицо стало простое, дружелюбное...» Я же видел: с каждым днём оно всё тупее, всё ровнее. И не сопротивлялся.

В корне своём это моё поведение мало отличалось от апрельского мельтешения. Только теперь оно совершалось почти что механически и, соответственно, неразборчиво: я вступал практически куда глаза глядят. Неудивительно, что порой попадал в действительно странные компании. Такие как, например, общество.

Не буду говорить какое конкретно. Скажу лишь – общество ужасного содержания. Впрочем, лишь иронически. Собрания этого общества мало когда представляли собой что-то действительно серьёзное и ужасное, по большей части вся его деятельность представляла собой какую-то глупую, но от этого не менее отчаянную ролевую игру. Та же политическая программа этого общества представляла собой нечто взятое прямиком из начала двадцатого века, даже более того – они сами будто были из начала двадцатого века: одевались и вели себя соответственно, издавали печатную газету, принципиально отказывались заводить и вести соцсети, прочее. Даже «еры» писали. Впрочем, какого-то действительного успеха ни один из участников этого общества будто и не ожидал никогда. Вся суть, собственно, и была в этой очевидной безуспешность и безысходности. Своей пустой работой общество просто выражало тоску по осмысленным временам, по значению воли. Удивительно, что каждый вступивший понимал это даже без слов, а тот, кто не мог понять, конечно, просто покрутив у виска пальцем, проходил мимо. И ничего не терял от этого.

В общем, общество ужасного содержания было просто сборищем как-то странно отчаявшихся людей. Неудивительно, что быть его участником для меня было приятнее, чем заниматься чем-то действительно осмысленным в прочих обществах: деятельность, не притворяющаяся нужной, вызывала больше доверия. Может, именно участие в этой организации и вывело меня из многолетнего ступора. Как минимум точно можно сказать, что именно задание этого общества побудило меня вспомнить прошлое.

Задание было простое: кинуть бомбу в лакированную карету и убить тем «министра». Прислали его письмом, где точно указали поле, по которому он будет проезжать, и время, в которое он будет по нему проезжать. Бомбу обещались выдать на собрании, через неделю. Там же мне следовало озвучить своё решение.

«Убить министра…» – подумал я. –«Убить…»

И подумалось: «Зачем?»

Я должен был совершить очевидно бесполезное и нелепое действие. По сути, просто взорвать ничего не значащее чучело. В обществе никто не знал да и не хотел знать, что я пережил. Мне распространяться об этом тоже не хотелось. Вероятно, исполнителем я был назначен просто потому, что был чуть ли не самым прилежным посетителем собраний, вот и всё. Но я задумался. Причём о гораздо более общих и глобальных вещах, нежели о самом задании. Из пучин реки кромешного и тотального забытья всплыл вопрос о смысле вообще всякой деятельности, вопрос, который я тщательно топил все эти последние пять лет.

Задумавшись, я огляделся. В комнате было практически совсем темно, был лишь оранжевый свет настольной лампы. Впрочем, я и так знал: всё здесь чисто и аккуратно. На открытой дверце шкафа – вешалка со всегда заранее гладко выглаженным костюмом для общества: песочного цвета фланелевым пиджаком в тёмно-коричневую клеточку, песочного же цвета жилеткой и брюками, белой рубашкой и жёлтой лентой-галстуком (я завязывал его всегда пустокрылой бабочкой). На другой дверце этого же шкафа – календарь. Показывает – конец марта. Рядом со шкафом – аккуратно заправленная кровать. Над ней – много коллективных фотографий с различных мероприятий какого-то толка. Не я их туда весил. Но своё место на каждой из них знал – ближе к правому краю. И лицо тоже знал – с улыбкой. Показалось: фотографии расчерчивают стену как проспекты – землю на градостроительном плане. Над фотографиями –​грамоты. У них такая же планировка. И всё – за эти пять очень содержательных лет.

«Зачем?» – подумалось мне снова. Вмиг утоп этот настенный город бесполезных воспоминаний: всплыв, этот огромный, давно мёртвый вопрос создал затор в устье тихой реки сознания и вызвал наводнение, вынудившее наконец-то хоть как-то этот вопрос решить.

Почему он возник именно сейчас? Почему именно это задание заставило меня хоть и ненадолго, но ожить? Не скажу точно. Может, после мая я уже не могу относится даже к просто символическому убийству никак. В любом случае, важно было другое: ясно ощущаемая мной бесповоротность.

В тот миг ответ на этот вопрос стал чем-то определяющим. Проще говоря, он наконец-то прямо поставил передо мной выбор: жить или не жить.

Впрочем, как уже говорил, вопрос этот был мёртв. Ответ на него был очевиден: «Незачем». По сути, не сказать, что я искал именно ответ – я искал какой-то иной его вариант. Это был хороший симптом: он уже говорил, что умирать мне несильно хотелось. Однако надежды на то, что этот иной вариант ответа меня удовлетворит, если он, конечно, вообще будет, у меня не было. Так что, по сути, я не считал свои действия чем-то большим, чем просто брыканием, а само «Зачем?» – последним вздохом умирающего любопытства.

Над теми, от кого я хотел бы получить заветный ответ, я не думал: родители альбиноса появились в сознании как-то сами, мгновенно. И действительно: иных людей, столь упорно и осмысленно занимавшихся чем-то настолько заведомо бессмысленным, я не знал.

Найти их номер для меня оказалось простой задачей: достаточно было позвонить моей бывшей классной руководительнице и попросить его дать, соврав о намерении написать статью (или книгу?) о произошедшем с моим классом. Помимо их номера она дала мне ещё и номера родителей других моих умерших одноклассников да и вообще предложила всяческую помощь в деле. Засуетилась, распереживалась. Я вежливо отказался и, удивительно, даже не пообещал перезвонить.

Договориться о встрече у меня получилось поразительно легко. Трубку взяла женщина, как раз та самая внезапная мать. В просьбе помочь со статьёй она мне прямо не отказала, лишь уверила, что перезвонит как только посоветуется с мужем, который должен был вернуться тем же вечером. По голосу я уже понял, что это далеко не самая приятная тема для них, и, соответственно, в то, что она исполнит своё обещание, не поверил. К вечеру того же дня даже как-то успел смириться с тем, что ничего не выйдет, но звонок всё же поступил. Она пригласила меня прийти к ним через пару дней, в субботу, и назвала адрес.

Дом альбиноса находился в странном районе. Внешне он больше походил на пригород: везде стояли коттеджи, особняки и прочее подобное, но по бумагам всё это благолепие считалось (и считается) всё же частью города. Впрочем, причина подобного несоответствия для меня была очевидна: всё увеличивающийся темп застройки. И без того достаточно массивная, слабо соотносящаяся со своими частями куча зданий (проще говоря, город) сейчас особо активно ширится, всё более раздвигая границы районов, творя новые. Так, места, по типу этого самого райончика, планировавшиеся быть пригородами, сейчас постепенно, как амёбой, поглощаются городскими ложноножками, тянущимися и тянущимися во все стороны. Они тянутся и деградируют – поблизости от этого уютного местечка уже буквально строили просто белые высокие коробки. Кажется, что уже просто строили, по инерции, без цели и балконов (почему-то это особенно сильно смущало моих родителей).

Всё это ширящееся вдалеке однообразие здорово контрастировало со здешними особняками и коттеджами само по себе, но дом родителей альбиноса выделялся особенно сильно, ведь он буквально представлял собой... классический японский особняк.

Это ввело меня в ступор. Символично, что здание находилось как раз в тупике: дорогу в близлежащий заказник блокировал очень здешний, очень характерный бетонный блок.

Чуть отойдя от... удивления, я направился к очень восточному забору с характерной крышей и очень здешней металлической дверью и позвонил в домофон.

– Алло. Здравствуйте, – сказал из него крайне понятный, не японский женский голос.

– Здравствуйте. Я пришёл по поводу статьи.

Писк дверей. И я вошёл.

Несильно разбираюсь в японской архитектуре. И в целом в японской культуре. Так что их двор опишу лишь в общих чертах: трава, маленький ручей, дощатый мост, кривой чёрный ствол какого-то дерева (я почему-то предположил, что груши) и восточная беседка под ним. Под забором, со стороны входа – не очень восточные грядки, на которых уже в апреле-мае, скорее всего, должны зацвести какие-то цветы. Я почему-то понадеялся, что нарциссы: люблю их. Помню даже, что подумав об этом, поправил свою жёлтую пустокрылую бабочку: я пришёл в песочном костюме. После этой встречи мне должно было явиться на собрание общества, чтобы озвучить окончательное решение относительно задания. Определиться с этим самым решением я планировал как раз после беседы.

Непосредственно у входа в особняк меня уже поджидала женщина. В прошлый раз мне выдалось описать её лишь в общих, весьма растрёпанных чертах, то есть, как раз под стать ситуации. Сейчас же для полной передачи впечатления уже от посещения особняка остановлюсь на ней подробнее.

Она выглядела странно. И не сказать, что как-то понятно странно. На первый взгляд ничего необычного: белый свитшот с толстым воротником, джинсы, но лицо… лицо было очень европейским, даже – славянским: квадратным, с чёткими скулами, прямым вытянутым носом. Но волосы – чёрные, а причёска – японская: поперечный пробор, ровная чёлка с двумя, обрамляющими лицо локонами, проткнутый спицей кулёк на затылке. Я сразу отчего-то подумал: «Крашеная».

Внутренним, культурным чутьём я как-то ощутил, что она на самом деле русая. Не буду утверждать, что это действительно так. Это, на самом деле, и не важно. Важно ощущение, ощущение неестественности, поломанности, притворства. Нечто схожее я чувствовал всегда, когда видел, как из стены какого-то старого замка торчит внешний блок кондиционера – такая белая коробочка с вентилятором. Ощущение старинности всегда как-то рушилось, становилось душно – душевно душно, тошно.

Думается, эта поломанность есть у всякого человека, стремящегося отчего-то выйти за пределы своего исконного культурного и исторического контекста. Его желаемое самоопределение неизбежно будет сталкиваться с навязываемым и даже не обязательно навязываемым обществом, а например, природой и климатом. Из-за этого и сам человек, и его место жительства, и его быт будут в сознании особо чувствительных людей (таких как я) «ломаться», чувствоваться каким-то извращением.

Собственно, весь особняк, всю их семью я таким извращением и ощущал, хотя и, как и говорил, в японской культуре не разбирался. Ощущение не исчезло, когда я вошёл и в сам особняк: сначала в переднюю, где снял обувь и пальто, потом в широкий зал, который выполнял функции и гостиной, и кухни, и столовой.

Всё было по-японски: раздвижные двери с какими-то мутными бумажными квадратами, низкие столы, картина. На ней: по-японски, странно, с мелкими зубами и руками, в кривой одежде – люди на ярко-красном фоне. Меня иглой пронзили неприятные воспоминания, на секунду стало даже дурно, и я отвёл взгляд. И увидел: на одном из низких столов, стоящем рядом с ведущим на задний двор коридором – европейское, тёмное, деревянное распятие.

Впрочем, тогда больше мыслей вызвало даже не само распятие. Это был поминальный стол: на нём, в чёрной рамке стояла фотография альбиноса. Расширенная фотография для паспорта, очевидно, иные фото с ним навряд ли делали. Рядом с рамкой лежала толстая, как-то странно сшитая книга – с открытым корешком, в чёрной обложке. Отчего-то я подумал, что там – приказы.

Всё это я успел осмотреть за время, пока хозяйка готовила чай. Принесла она его в маленьком чайнике, поставила на коротколапый стол (настолько, что приходилось сидеть на коленях) налила себе и сказала:

– Мой муж скоро будет. Пока можете попить чай. Вам налить?

Я не отказался.

Было видно: ей не хотелось со мной разговаривать. Даже более – не хотелось рядом со мной сидеть. Не из отвращения, конечно – стыда. Она отводила глаза. Поджимала губы. Но продолжала из приличия сидеть. Несмотря на очевидно несильно молодой возраст и некую эстетическую, внутренне ощущаемую мной поломанность, она была красивой.

– Значит, вы знали моего сына? – робко вдруг спросила женщина.

– Знал, конечно.

– И вы с ним общались?

– Да, разумеется. Но не сказать, что он был сильно разговорчивым, – и улыбнулся.

Мне не хотелось играть с этой бедной женщиной в какие-то глупые «кошки-мышки», поэтому я сразу, тут же и напомнил ей:

– Вы могли меня видеть. В феврале. Тогда ещё такая странная ситуация произошла, я даже удивился, что вы не пожаловались. Там, конечно, не было ничего преступного. Недоразумение.

– Мы так и поняли… значит, это вы… –тихим голоском сказала она и продолжила. – Вы…

– Знаю ли я о нём настоящем? – перебил я и кивнул на поминальный столик. – В некоторой степени. И то преимущественно лишь догадываюсь. Собственно, честно сказать, именно из-за этого я и пришёл, – говоря это, я старался выглядеть как можно более безобиднее. – Не подумайте, не обвинять. Просто узнать.

– Мы так и поняли, – прозвучал вдруг хриплый мужской голос из коридора. Оттуда тут же вышел мужичок в сером кимоно. Вот у него явно была азиатская внешность: седина, очки, маленький рост, узкие глаза. Он выглядел значительно старше своей, очевидно, супруги.

– Собственно, из-за того, что поняли и решились вас позвать, – добавил он, представился, поклонился и сразу же пригласил меня на задний двор.

Оттуда открывался примерно такой же несуразный, под стать интерьеру особняка вид: справа – пруд с золотистыми рыбками, слева – сад камней, прямо – каменный забор с очень здешней металлической дверью, за ним – чёрные мартовские ветки и где-то вдалеке – стройка очередного квартала белых высоких коробок без балконов.

Мы молчали. Примерно, минут пять. Я не торопил. Может, потому что чего-то боялся, может, потому что этот мужичок внушил мне своим видом уважение. А может, всё вместе.

Хозяйка ушла на кухню, предварительно принеся нам на маленьком подносе чайник и две кружки. Раздвижную дверь, впрочем, оставила чуть приоткрытой. Хозяин сидел прямо напротив стройки, свесив ноги с широкой веранды, я сидел опёршись спиной на стойку перил – тоже смотрел на стройку.

– Для начала, скажите, что именно вы знаете, – вдруг начал он. Такое начало мне показалось даже несколько комичным.

Я улыбнулся.

– Не уверены в том, что приняли меня за того?

– Просто проверяю.

Улыбка как-то сама собой сошла.

– То, что он явно не должен был учиться в нашей школе.

Он кивнул и добавил:

– И ещё скажите: что же вас в нём так заинтересовало?

– В смысле?

– Мы знаем, что вы с ним разговаривали больше одного раза. На уроках физкультуры. У него в слуховых аппаратах была… прослушка.

Не скажу, что я ожидал этого. Мне резко стало дискомфортно, неприятно, но от ответа увиливать я не стал. Уж перед этим человеком мне нечего было скрывать.

– Я увидел в нём нечто иное, отличное от прочих, – говоря это, я отвернулся, засмущался. – Даже, можно сказать, особенное. Нечто честное. Очень честное. В общем, сложно сказать. Сам не до конца понимаю.

Он ещё раз кивнул.

– Хорошо, что вы не заставляли его делать… плохое. Иначе бы мы вас не пригласили.

Мне стало как-то холодно, хотя и было относительно... тепло.

Вдруг мужичок вынул из-за пазухи своего кимоно пачку сигарет, вытянул одну, из кармана чёрных джинсов, достал зажигалку. Закурил, и предложил мне. Я отказался.

Только после пары затяжек он, наконец, продолжил.

– Мы долго его ждали. Долго пытались его... зачать. И когда наконец получилось, были очень рады. Все девять месяцев были рады, предвкушали. И вот: день родов. Он не заплакал, когда появился. Я сам слышал: ни единого звука. Мне стало страшно, жене – ещё страшнее, даже несмотря на усталость. Но со здоровьем всё было хорошо. Никакая реанимация ему не требовалась. Он просто – не заплакал. И потом, когда все груднички кричали, прося еды – не кричал.

Не буду грузить вас тяжёлыми терминами. Скажу лишь, что он просто не умел хотеть. Физически не умел. Не мог понять, что что-то хочет, если точнее – был слеп к внутренним сигналам тела, его сложным желаниям. Если вы не знаете – для развития это одно из ключевых условий. Чего-то хотеть. Жить, есть, пить. Из-за этого он был обречён на вечное заточение, на вечную зависимость от нас и врачей. Я не мог с этим просто так смириться. Однажды я стоял над его кроваткой, ночью. Смотрел на него. И решил во чтобы бы то ни стало сделать его хоть кем-то.

Он выдохнул, бросил выкуренную сигарету. Закурил новую. Продолжил.

– Единственным, что он мог понять, была боль. Это был единственный внятно воспринимаемый им стимул. И я решил этим воспользоваться.

Я сам по образованию педагог. Конечно, самой педагогической деятельностью я уже тогда давно не занимался. Да и не планировал никогда – это был лишь праздный интерес, ещё одно образование. Их я в своё время много получил: богатый отец позволял метаться.

Тут важно лишь то, что у меня после обучения осталось много знакомых специалистов. С их помощью я разработал методы его обучения. И этим самым обучением занялся. Сам. Это было всецело моё дело как отца. Я так считал...

А его приходилось учить буквально всему. То, чему обычный ребёнок мог научиться просто живя, ему приходилось вколачивать упорными тренировками.

Опишу вам вкратце, как вообще это обучение работало.

Сначала демонстрировался метод: то, как надо с чем-то взаимодействовать. Потом давался приказ. Первый раз он всегда ничего не делал. Возникал стимул – боль. Обычно это был слабый удар электричеством. Потом снова демонстрировался метод. Шёл приказ. И так до успеха. В таких бесконечно повторяющихся циклах проходили все наши с ним совместные дни, все первые семь лет его жизни.

Конечно, это слишком обобщённая схема. По мере взросления она несколько видоизменялась, в зависимости от того, чему его надо было обучить. Были особенности и в озвучивании приказов. Каждый раз они давались разным голосом, с разной интонацией. Мне было важно приучить его слушать всех – уже тогда я готовил его к школе, к какой-то жизни...

Так, по мере изучения всё большего количества приказов, он изучал всё больше слов, всё больше предметов.

Конечно, из моего поля зрения никогда не уходил главный, неизбежный изъян всего этого обучения – приказы, то есть, всё равно – несамостоятельность.

Я просто превращал его в робота. Творил видимость.

Это хорошо чувствовала моя жена. Не понимала, но чувствовала. Мы тогда чуть не развелись на фоне всего этого обучения. Она даже уехала. То ли на два, то ли на три года.

Но это меня не остановило.

Бросил выкуренную сигарету. Закурил новую. Продолжил.

– Я часто водил его в заказник. Вот этот парк, – он кивнул на чёрные ветки за забором. – Там мы приводили с ним практические занятия, закрепляли материал.

И когда ему исполнилось семь лет, летом, кажется, в августе, я тоже его туда повёл. Для последнего экзамена.

Я люблю японскую поэзию. Хокку, если слышали. Как вы заметили, я вообще люблю японское: по этому особняку, моему двору. Так вот. Знаете, за что я люблю хокку? За лаконичность. Поразительное умение выразить многое, целый пейзаж, в трёх строках. Это воплощённая гармония, это воплощённое спокойствие. Я хотел, чтобы он хоть когда-то смог его разглядеть, это единение. Хотел, чтобы он когда-то сам написал хокку...

И тогда я надеялся. Я присел на корточки, у пруда, и попросил его описать пейзаж. «Вода. Дерево. Дерево. Куст. Куст. Куст. Камни». Вот что он сказал. Он и вам так описывал пейзажи, мы слышали.

Не буду врать: я заплакал.

Я резко почувствовал, что всё, что я делал – не имело смысла. Это было очевидно с самого начала. Он никогда не смог бы написать хокку. Он никогда не смог бы придумать своих слов. Моя надежда с самого начала была безосновательна.

Но мы вернулись домой. И в сентябре, пользуясь связями и деньгами, я отправил его в обычную школу.

Почему, спросите? Собственно, вероятно на этот вопрос вы и хотели больше всего узнать ответ. От того же отчаяния. Я уже зашёл слишком далеко. С момента как я решил не сдаваться, мне оставалось только продолжать, только врать, только делать вид. Даже несмотря на сложности.

Ни в какой из школ мы не держали его дольше года – для конспирации. Всегда старались переводить туда, где не было знакомых с ним детей... если, конечно, удавалось договориться с администрацией, чтобы она не определяла его в специальный класс. А договариваться с ними было сложно: как вы могли заметить, «деланию вида» сопутствовало множество подготовительных мероприятий, на которые не все соглашались. Ваша школа была последней в том году готовой на такое...

Из-за этих же мероприятий он часто приходил на занятия с задержкой. Но деньги и связи решали всё. Пока кто-то просто всё не прекратил...

Он выдохнул, бросил выкуренную сигарету. Закурил новую.

– Мне было страшно. С ним жить. От вас этого скрывать не буду. Весь мой мир валился в него как в дыру, чтобы я не делал. Его пустая мысль творила страшное – делала всё таким же пустым. Всё это я делал, по сути, чтобы просто эту дыру чем-то прикрыть. И не замечал как в панике своей, чисто философской, впрочем, мировоззренческой, всех мучил. Жену и друзей. Себя. Но он не мучился никогда. Это я точно знаю. И мне вам больше нечего сказать.

– И как же вы теперь живёте? – не выдерживая паузы, спросил я.

– Продолжаю врать. Вы же видели мой особняк. Нет в нём ничего «японского». Я ем больше курицу, чем рыбу. В подвале у меня соления. И это смешно, – и он странно усмехнулся. – За эти пять лет с момента его смерти я как-то смирился. Сделал то, что мне вероятно следовало сделать тогда. У нас появился новый ребёнок. Живой такой. Я стал выращивать нарциссы.

– И зачем? Зачем всё это?

Я затаил дыхание... а он снова усмехнулся.

– Всё просто, молодой человек. Раньше смотря на стройки, я сетовал, я сокрушался, ведь не видел в них гармонии. Сейчас мне ясно, что гармонии нет вообще. Всё просто. Всё совершается просто. Всё стыкуется – просто. Всё живёт – просто. И ответ на ваш вопрос для меня точно такой же – просто.

Не помню сколько мы тогда ещё молча просидели. Но, когда уходил, видел: хозяйка качает на руках ребёнка. Смеющегося и живого.

Я заканчиваю. На собрании бомбу я взял лишь на всякий случай. Всё равно, мало чего изменится.

Я... просто заканчиваю. Но отчего-то точно знаю, что что-то будет продолжаться вечно. Даже без меня. Просто. Просто будут строиться дома, просто будут расти нарциссы, просто будут рожать детей люди и звери... просто всё будет.

Всё просто.