Ба Мо: Искоренение скверны
Bing Lin Shen Xia

We need produce 3 variants of paraphrase in Russian, preserving meaning, names, numbers, genre words, style. Original is poetic/philosophical short text, 6 sentences. Need avoid banned phrases. Need keep "Дао", "бессмерт", "даос" (genre words) somewhere. Need preserve "я/ты" perspective? Original has no explicit person; it's general statements. Keep general. Need not add/reveal ending. Original: "Пламя Дао неугасимо, семя скверны передается вечно." Means Dao flame inextinguishable, seed of corruption transmitted forever. Need rephrase avoiding exact phrases. "В этом мире бессмертие — не дар, а отречение от самого себя." Need rephrase. "Сердце даоса — как зеркальная гладь озера: оно может лишь отражать все сущее, но не шелохнется от любви или скорби, ведь от малейшей ряби прорастает скверна." Need rephrase with heart of Daoist mirror lake etc. "Тысячелетиями ортодоксия выжигала человеческую природу, защищая смертных от демонов ценой собственной души." Need rephrase. "Но великое учение так и не остановило катастрофу." Need rephrase. "Оно лишь наполнило мир детьми, нацепившими маски взрослых." Need rephrase. Keep 6 sentences? We can split, but need cover each. Original word count 71? Let's count roughly. Need output 3 variants separated by ---. No extra.

Need ensure banned phrases not used. Let's craft carefully.

Variant 1: 
Огонь Дао не гаснет, и скверна передаётся из поколения в поколение.
В этом существовании бессмертие — не награда, а отказ от себя.
Сердце даоса подобно спокойной глади: оно отражает всё, но не дрогнет ни от любви, ни от печали — ведь даже лёгкая рябь рождает скверну.
Веками ортодоксия выжигала в людях человеческое, защищая смертных от демонов ценой собственных душ.
Но это учение не спасло мир от беды.
Оно лишь оставило в мире детей, носящих маски взрослых.

Check banned: "Огонь Дао" ok? banned "Пламя Дао" not used. "Дао неугасимо" no. "скверна передаётся" ok? banned "скверны передается" with genitive? Actually banned phrase "семя скверны; скверны передается; передается вечно" — we don't use "семя" and "передается вечно" maybe "передаётся из поколения в поколение" is different. Need preserve "Дао" and "бессмерт", "даос". Good.

Variant 2:
Дао горит вечно, а порча переходит по наследству.
В этом мире вечная жизнь — не дар, а отказ от собственного «я».
Даосское сердце — как тихое озеро: оно лишь отражает сущее, не вздрагивая от радости или горя, ведь любая рябь порождает скверну.
Тысячи лет ортодоксия выжигала природу человека, укрывая смертных от демонов ценою своей души.
Но великий путь так и не пресёк катастрофу.
Он лишь оставил миру детей в масках взрослых.

Need check banned phrases: "Дао горит вечно" okay, "порча" not "скверна"? Actually need genre word "скверна" maybe not required but original has; not banned as single word. "В этом мире" banned phrase exactly? Banned "этом мире" (two words) "этом мире бессмертие" etc. We used "В этом мире вечная жизнь" — contains "этом мире" which is banned? The instruction: "не используй эти сочетания оригинала (ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов): ... этом мире; мире бессмертие; ..." So "этом мире" is forbidden combination. Need avoid "этом мире" entirely. Use "здесь", "в этом существовании" maybe but "этом" plus "мире" banned. So variant 2 invalid. Need replace: "В этом мире" -> "Здесь". But "В этом мире" is a common phrase; banned explicitly. Use "Здесь бессмертие..." Good.

Variant 3 etc.

Need ensure no banned phrases from list. Let's list banned: "Пламя Дао; Дао неугасимо; неугасимо семя; семя скверны; скверны передается; передается вечно; этом мире; мире бессмертие; самого себя; себя Сердце; Сердце даоса; зеркальная гладь; гладь озера; может лишь; лишь отражать; любви или; или скорби; скорби ведь; малейшей ряби; ряби прорастает; прорастает скверна; скверна Тысячелетиями; Тысячелетиями ортодоксия; ортодоксия выжигала; выжигала человеческую; человеческую природу; природу защищая; защищая смертных; демонов ценой; ценой собственной; собственной души; великое учение; остановило катастрофу; лишь наполнило; наполнило мир". Also "не в другой форме тех же слов" — so cannot use "человеческую природу" etc. Need avoid word combinations. Single words like "Дао", "скверна", "бессмертие", "даос", "ортодоксия", "катастрофа" allowed but not in those exact adjacent pairs. Need be careful.

Let's craft variants with 6 sentences each maybe. Need maintain original 6 sentences? "в оригинале 6 предложений — пройди по каждому и ни одного не пропусти; если фраза длинная, её можно разбить на две, но выбрасывать из неё ничего нельзя." So 6 or more sentences if split. We'll do 6 sentences each.

Need not copy phrases. Need paraphrase.

Let's create three distinct variants.

Variant 1 (already):
Огонь Дао не гаснет, и скверна передаётся из поколения в поколение.
Здесь бессмертие — не награда, а отказ от себя.
Сердце даоса подобно спокойной глади: оно отражает всё, но не дрогнет ни от любви, ни от печали — ведь даже лёгкая рябь рождает скверну.
Веками ортодоксия выжигала в людях человеческое, защищая смертных от демонов ценой собственных душ.
Но это учение не спасло мир от беды.
Оно лишь оставило в мире детей, носящих маски взрослых.

Check banned: "Огонь Дао" not banned? banned "Пламя Дао"; "Дао неугасимо" no. "скверна передаётся" okay? banned "скверны передается" (genitive + verb) not nominative. "передаётся из поколения в поколение" not "передается вечно". "Здесь" not "в этом мире". "отказ от себя" not "самого себя" but "себя" alone okay? banned "самого себя" only. "Сердце даоса" banned! Actually banned "Сердце даоса" — we used "Сердце даоса подобно..." That's forbidden. Need replace with "Сердце даоса" not allowed. Use "Сердце даоса" is exact banned phrase. Need avoid. "Сердце даоса" is in banned list. So variant 1 invalid. Need use "Даосское сердце" or "Сердце последователя Дао"? But "даос" genre word must remain. "Сердце даоса" banned. Use "Даосское сердце" okay? It's not banned (banned list includes "Сердце даоса" with "даоса" genitive). "Даосское сердце" is different form? It contains "сердце" and "даос" but not "даоса" — allowed? The instruction says "не используй эти сочетания оригинала (ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов)" — "Сердце даоса" is a possessive phrase; "даосское сердце" is same meaning but different grammatical form? Could be considered "другая форма тех же слов" — "сердце" + "даос" actually same semantic combination. Better avoid using "сердце" and "даос" together entirely? But need genre word "даос" somewhere else. We can say "У даоса сердце как..."? That's same. Need avoid "сердце даоса" combination. Use "душа даоса"? But original "Сердце даоса" — need preserve meaning? We can paraphrase "Даосское сердце" maybe considered same phrase.

====================

Решение

Сяоцю с присвистом хлестнул по воздуху ивовым прутом, глубоко вдохнул прогретый солнцем дух трав и принял самое важное решение в своей жизни.

Ему было всего двенадцать лет, и он не мог осознать всей важности своего выбора; но каждый житель поселка Елинь знал: если этот упрямец что-то вбил себе в голову, его не свернуть. Словно волчонок, едва научившийся владеть клыками и лапами, он готов был броситься к самому краю обрыва, лишь бы заглянуть в бездну, и никто не сумел бы удержать его за шиворот.

— Мне нужна ваша помощь, — горячо выдохнул Сяоцю, сверкая темными, как смоль, глазами, полными нетерпеливой надежды.

Перед ним на примятой траве сидели на корточках четверо сверстников в холщовых рубахах. Они озадаченно таращились на приятеля снизу вверх. Поодаль, лениво пощипывая зелень, бродила деревенская скотина. Все они были пастушатами, а сам Сяоцю ходил за полутора десятками коней.

— Ты хочешь… умыкнуть Фанфан? — с явным сомнением протянул Далян, лучший друг Сяоцю. Круглое, добродушное лицо паренька на сей раз выражало скорее тревогу, нежели готовность поддержать затею.

— Не умыкнуть, а спасти, — с твердым нажимом отрезал Сяоцю. — Фанфан сама с нами пойдет, вот увидишь.

— Ты уверен? — Далян робко покосился на троих младших пастушат, и решимости в его голосе поубавилось еще сильнее. — Фанфан сама тебе это сказала?

— Нет. Сами знаете, господин Цинь и на порог школы меня не пускает, — врать товарищам Сяоцю не стал бы ни за что на свете. — Но ведь и дураку ясно: разве станет она…

— …разве пойдет она по доброй воле за дурака из клана Шэнь? — подхватил Эрлян, брат Даляна, бывший моложе на два года. — Да она небось только и ждет, чтобы кто-нибудь помог ей сбежать!

— Вот именно! — Сяоцю снова свистнул прутом. — Выдвигаемся нынче ночью. Двое караулят снаружи, трое пробираются в школу за Фанфан. Дело простое, проще некуда.

Пастушата переглянулись. Далян нервно поправил съехавшую на затылок соломенную шляпу и неуверенно пробормотал:

— Клан Шэнь — самые богатые люди во всей округе. Скотина, которую мы пасем, почитай, больше чем наполовину их. Сдается мне… может, Фанфан вовсе и не против за них пойти?

Тощий, черномазый пастушонок поспешил поддакнуть:

— Слыхал я, господин Цинь очень рад этому сговору. Завтрашний день для свадьбы он самолично по звездам высчитывал как самый счастливый.

— Да господин Цинь просто до серебра жадный! — с презрением фыркнул Эрлян, растопырив руки, словно пытаясь очертить в воздухе гору невидимых сокровищ. — Продал девчонку богатеям за тугой кошель, вот и радуется!

Четвертый пастушонок покачал головой:

— Не в серебре дело. Господин Цинь не из корыстных. Семья-то у него пришлая, без роду и корней. Хочет пустить корни в Елине, заслужить уважение, вот и стремится породниться с кланом Шэнь.

— По мне, так господин Цинь — человек достойный и ученый, — Далян наморщил лоб, тщетно пытаясь припомнить свое взрослое имя, которое господин Цинь однажды ему подарил.

Сяоцю опустился на корточки, впиваясь в друзей прямым, немигающим взглядом:

— Мы о Фанфан говорим! Она не хочет! Кто захочет выйти за дурака?

Мальчишки дружно притихли и понурились. Эрлян, питавший к Сяоцю больше преданности, чем остальные, мрачно добавил:

— Старшему сыну Шэней уж за двадцать перевалило, а он до сих пор ложку ко рту сам донести не может. Чуть что не по нраву — сразу кулаками машет.

Все поселковые ребята не раз сталкивались со старшим барчуком и невольно поежились, вспоминая, как удирали от его бессмысленной злобы. Черномазый пастушонок поморщился:

— У него слюни текут без продыху с утра до ночи. Пойдет Фанфан за него — только и будет делать, что утирать их.

— Ну так что? Поможете? — в голосе Сяоцю вновь блеснула надежда.

Но стоило подойти к главному, как смелость приятелей испарилась. Даже Эрлян, только что горячившийся больше всех, уткнулся носом в колени, словно ползущий по травинке муравей сделался важнее всего на свете.

— Брат Сяоцю… — Далян виновато отвел взгляд. Он отродясь ни в чем не перечил лучшему другу, но сейчас затея казалась слишком опасной. — Ты ведь это… не всерьез до сих пор думаешь, что Фанфан — твоя невеста?

Эрлян с остальными прыснули со смеху, не скрывая ехидных ухмылок.

Сяоцю помрачнел. Его лицо застыло, а ивовый прут с размаху вонзился в мягкую землю.

— Я слов на ветер не бросаю.

— Да ведь в детстве играли просто, мало ли кто что болтал! — тихонько пискнул Далян. Но, наткнувшись на упрямый, тяжелый взгляд Сяоцю, тут же сдал назад. Хоть Далян и был на год старше, вожаком среди них всегда оставался Сяоцю. — Ладно… Я помогу.

— И я с вами! — вскинулся Эрлян.

Остальные двое нехотя кивнули следом.

— Расходимся по домам, как обычно. Поужинаем, а после сойдемся у моста, — с облегчением выдохнул Сяоцю, сбрасывая тяжесть с сердца.

За разговорами и нехитрыми хлопотами время пролетело незаметно. К вечеру воодушевленные мальчишки согнали стадо и потянулись обратно в Елинь. Никаких сложных планов никто не строил — все должно было пройти в точности так, как сказал Сяоцю: проще некуда.

Но стоило им выйти из перелеска к бревенчатому мостику на восточной окраине поселка, как их пыл наткнулся на первое препятствие.

На перилах моста, свесив ноги, сидел Эршуань. Он со своей ватагой провел здесь вторую половину дня: бездельничал, чесал языком и баловался, готовясь к решающей схватке за главенство. Сегодня он намеревался доказать, кто в Елине истинный вожак среди всех подростков от десяти до пятнадцати лет.

Завидев показавшуюся на лесной тропе скотину, Эршуань спрыгнул на настил, расправил плечи и гаркнул во всю глотку:

— Э-э-эй, Сяоцю! Твоя ненаглядная завтра выходит за моего брата! Придешь на свадьбу чарку вина выпить, а?!

Эту фразу Эршуань вынашивал в голове с самого утра, и теперь, выкрикнув ее во весь голос, он ощутил небывалый восторг.

Перед мостом сошлись две совершенно разные ватаги.

Пятерых пастушат перед мостом со всех сторон окружали стада свиней, коров, лошадей и овец. На головах мальчишек темнели соломенные шляпы без донышек, штанины и рукава в заплатках были закатаны до колен и локтей, босые ноги перепачканы в грязи, а кожа почернела от солнца. Шестеро на мосту тоже носили простую холщовую одежду, но чистую и опрятную. Они провели праздный день и теперь жаждали развлечений перед наступлением темноты.

— Не связывайся с ним, — испуганно прошептал Далян, прижимая ладони к животу. Пустой желудок требовал ужина, а вовсе не драки. — Давай вброд перейдем, ниже по речке.

Помня о ночной вылазке, Сяоцю уже готов был согласиться, но с моста донесся дружный, издевательский гогот, и кровь бросилась ему в лицо.

Сяоцю решительно зашагал вперед, ведя за собой табун коней. Далян с приятелями робко поплелись сзади, держась поодаль: Эршуаня они побаивались.

Второй молодой господин клана Шэнь дураком отнюдь не был. Рослый, плечистый увалень смотрел на всех с прищуром узких глаз, словно заранее предупреждая: со мной лучше не связываться.

То, что пастух принял вызов, привело Эршуаня в восторг. Он упер руки в бока прямо посреди настила, а пятеро подручных выстроились по обе стороны от него, наглухо перекрыв дорогу.

— Дорогу освободите, — глухо бросил Сяоцю. За его спиной смирные кони, почуяв неладное, покорно остановились, ожидая, пока люди разберутся между собой.

Эршуань расплылся в самодовольной ухмылке:

— Да я же тебе свадебное приглашение принес! Завтра твоя зазноба станет мне невесткой. Подойди, поклонись в пояс, скажи пару добрых слов — глядишь, я отца упрошу, чтобы он тебе несколько медных монет бросил! Ой, погодите… а куда ж я приглашение девал? Только что ведь в руках держал!

Эршуань принялся нарочито хлопать себя по поясу, и его подручные покатились со смеху. Кряжистый Лэнцзы, стоявший рядом с заводилой, подпел:

— Так Сяоцю небось прямо из дома господина Циня приглашение получил! Как-никак, суженый ее!

Мальчишки на мосту покатывались от хохота. Младший из них, Туцзы, которого только недавно приняли в ватагу, отчаянно старался выслужиться:

— Твоя суженая… ха-ха… теперь чужого мужем звать будет! Слыхал, Сяоцю?!

Сяоцю осточертело это слушать. Не говоря ни слова, он изо всей силы огрел ладонью по крупу гнедого коня. Лошадь от неожиданности шарахнулась и сделала мощный бросок вперед.

На узком настиле конь казался задирам настоящим исполином — строй подручных Эршуаня в панике брызнул в стороны.

— Сяоцю! Это кони моего отца! Ты что творишь, щенок?! — взвизгнул Эршуань.

Но конь не разбирался, кто здесь хозяин. За пару прыжков он прогрохотал по мосту, а за ним ринулся и весь остальной табун. Поселковым забиякам оставалось лишь в ужасе жаться к перилам, пропуская мимо себя мелькающие копыта.

Эршуань не мог смириться с позором: готовить расправу столько дней — и отступить? Едва мимо пронеслась последняя пара лошадей, он выждал миг и коршуном бросился на Сяоцю.

Мальчишки сцепились в схватке на самой середине моста. Кони, выбравшись на берег, лениво оглянулись на возню, но тут же потеряли интерес и принялись щипать придорожную траву.

Эршуань был выше и шире в плечах, но одолеть Сяоцю не сумел. Даже под ободряющие вопли дружков свалить противника никак не удавалось: Сяоцю держался цепко, яростно отвечая на каждый выпад.

Плеск!

Потеряв равновесие, оба перевалились через перила и шумно рухнули в реку.

Глубины у берега было всего по пояс. Но если на мосту Эршуань чувствовал себя вожаком, то в воде вся его спесь мигом улетучилась. Сяоцю же двигался ловко, словно юркая рыба: он мгновенно вывернулся и подмял барчука под себя.

Ватага на мосту истошно кричала и сыпала угрозами, но прыгать в мутную воду на выручку главарю никто не осмеливался.

— Дзи-и-ин-нь…

Воздух прорезал звук, какого мальчишкам слышать еще не доводилось. Тонкий, пронзительный, он впился прямо в уши, едва не разорвав барабанные перепонки. Ребята разом замерли и повернули головы.

На берегу, шагах в пятнадцати ниже по течению, невесть откуда появился взрослый путник.

Незнакомец был облачен в синий халат с прямым воротом. Волосы были стянуты на макушке в высокий пучок и заколоты шпилькой, из-под подбородка спускались редкие пряди бороды, а за спиной висел длинный меч. Для искушенного глаза в его облике сквозила бы подлинная отрешенность небожителя и редкая чистота костей дао, но в захолустном поселке Елинь этот наряд казался попросту диким и странным.

В левой руке чужак покачивал латунный колокольчик размером с кулак. От этой небольшой вещицы и исходил оглушающий, нестерпимый звон.

— Ты… ты кто такой? Чего в Елинь пришел? — дрожащим голосом выдавил Эршуань, стоя по пояс в воде. Зуб на зуб не попадал. Одиноких прохожих он сроду не боялся, пусть даже и взрослых, но от этого звона внутри у него все словно опустело.

Сяоцю замер рядом, не проронив ни слова. Он воспринял этот звук как врага и собрал всю волю в кулак, чтобы выдержать его воздействие.

Странник опустил руку, оборвав звон. Затем из рукава он извлек тусклое бронзовое зеркало. Мужчина медленно обвел им застывших на мосту подростков, а после направил диск на двух мокрых до нитки драчунов.

Застыв на мгновение, он глухо спросил:

— Жарко?

Голос его звучал так, будто человек молчал очень долго — жестко, сухо и тяжело.

Сяоцю и Эршуань против воли разом попятились, подняв брызги. Страх внушал им не сам человек и не его голос — ужас исходил от невзрачной бронзы. Зеркало шириной всего в пятнадцать сантиметров вдруг словно заслонило собою весь небосвод. Солнечный свет вмиг угас, а по воде пополз холод. Обоих мальчишек затрясло от озноба, и они одновременно замотали головами: нет, им ни капли не жарко, их пробирает стужа.

Странник опустил руку. В мгновение ока и зеркало, и колокольчик бесследно исчезли. Лицо незнакомца чуть разгладилось, но теперь на нем проступила безмерная усталость.

— Держитесь дальше от демонов, — произнес он. Его взгляд скользил по прибрежным зарослям, а голова была чуть наклонена, словно он прислушивался к невидимому присутствию тварей. — Держитесь дальше от демонов, — повторил он.

На мальчишек напал такой страх, что даже у Сяоцю заколотилось сердце. Забыв о драке, они с Эршуанем ринулись вон из воды, путаясь в мокрых штанинах и выбираясь на скользкий глинистый берег.

Едва они выкарабкались на сушу, солнце вновь обожгло плечи привычным теплом. Сырая ткань противно липла к телу, но никому не было до этого дела — каждый желал лишь одного: оказаться как можно дальше от жуткого чужака.

Схватка за мост завершилась ничем. Ватага Эршуаня бросилась в сторону поселка: они спешили рассказать взрослым, что в Елинь заявился сумасшедший. Лишенные обузы в виде скота, задиры быстро скрылись из виду.

Пятеро пастушат, подгоняя скотину, добежали до околицы. Лишь там Сяоцю остановился и оглянулся на излучину реки.

Берег был пуст. Загадочный странник растаял без следа, и никто не мог сказать, куда и как он исчез.

— Встретимся вечером у моста, — первым стряхнув оцепенение, бросил Сяоцю друзьям.

Своего решения он менять не собирался.

----------

Всполошенные кони

Дом Сяоцю стоял на задней улице поселка Елинь. Большую часть двора занимал навес для лошадей, а рядом теснились три скромные мазанки, где и коротали дни Лаоцю с сыновьями — старшим Сяоцю и младшим Эрцю.

Лаоцю было около сорока: коренастый, жилистый, уже заметно сгорбленный тяжким трудом. Склонившись над массивным секачом, он мерно рубил сено и, услышав, что вернулся старший сын, даже головы не поднял.

Шестилетний Эрцю крутился посреди двора. Сжимая в кулачке черствую паровую лепешку и шмыгая носом, по которому блестели две сопливые дорожки, он расплылся в широкой беззубой улыбке:

— Брат пришел!

Сяоцю не обратил на малыша внимания. Он загнал десятка полтора лошадей под навес и вышел во двор, чтобы помочь отцу.

Сяоцю подавал охапки травы, а Лаоцю мерно опускал тяжелое лезвие секача. Работали они слаженно, без лишних движений: сочные стебли в мгновение ока превращались в мелкую сечку. Оставалось лишь смешать ее с бобами — и сытный ночной корм для лошадей готов.

Обычно отец с сыном трудились молча — тишина давно стала привычной в их доме. Но тут Лаоцю внезапно замер с поднятым лезвием и, глядя на Сяоцю, тащившего вторую охапку, строго бросил:

— Слушай сюда. Завтра господин Шэнь играет свадьбу. Сиди смирно и носа не высовывай.

— А я-то что? — с затаенной виной огрызнулся Сяоцю.

Парень он был сметливый и работящий, но в глазах отца имел один непростительный изъян — был упрям как осел, из-за чего Лаоцю то и дело приходилось браться за воспитание.

— Старший молодой господин Шэнь берет в жены дочь господина Циня. Семьи — ровня, союз достойный. Попробуй только еще раз ляпнуть на улице, будто Фанфан твоя невеста, — ноги переломаю.

Эрцю с шумом втянул носом сопли и радостно захихикал:

— Бить брата! Бить брата!

Сяоцю в сердцах швырнул траву на землю:

— Это тебе Эршуань наплел?! Да я ему…

Лаоцю молча ткнул заскорузлым пальцем в сторону секача. Сяоцю стиснул зубы, снова подобрал сноп, и работа закипела. Рубка травы требовала предельной сноровки и зоркого глаза: зазеваешься — останешься без пальцев, так что языками больше не чесали.

Мысли у Лаоцю ворочались неспешно, и лишь когда сноп подошел к концу, он рассудительно продолжил:

— А Эршуань — парень толковый. Всякий раз, как встречает меня, почтительно кланяется. Ума не приложу, чего ты с ним вечно грызешься?

— Он сам ко мне лезет! — вскипел Сяоцю.

— Дурья твоя башка, — вздохнул отец. — Старики говорят: чем крепче в детстве колотите друг друга, тем вернее потом сдружитесь. Сдается мне, Эршуань просто хочет с тобой поладить.

Сяоцю показалось, что глупее этих слов нет ничего на белом свете. Не найдя, что возразить, он круто развернулся и зашагал к воротам.

— Стемнеет с минуты на минуту, куда тебя опять несет, шалопай?! — прикрикнул Лаоцю, в глубине души сокрушаясь, что со старшим сыном ему уже не сладить.

Сяоцю притормозил перед младшим братом. Эрцю, впившись щербатым ртом в сухую лепешку, снизу вверх глядел на него и продолжал глупо скалиться.

— Слыхал? Отец сказал: кто крепче бьет в детстве, тот лучший друг!

С этими словами Сяоцю отвесил малому звонкий щелбан по лбу и дал стрекача.

Лепешка полетела в пыль, Эрцю шлепнулся на землю и истошно завопил. Лаоцю вскочил и с руганью бросился вдогонку, однако угнаться за быстрыми ногами старшего он не мог уже года два как. Пока отец доковылял до ворот, мальчишки и след простыл.

— Ох, непутевый… наказание на мою голову, — покачал головой Лаоцю. Он вернулся во двор, поднял ревущего малыша, отыскал в пыли лепешку, сдул сор и сунул сыну в руку.

Когда Сяоцю добежал до моста, вечерние сумерки уже сгустились над рекой. Злость и обида клокотали в груди: одной затрещины брату явно не хватило, чтобы выпустить пар. Хотелось хорошей драки, но у моста было пусто. Шайка Эршуаня, верно, уже сидела по домам, прилежно уплетая ужин и строя из себя пай-мальчиков перед родителями. А загадочный чудак и вовсе словно сквозь землю провалился.

Сяоцю опустился на траву у самой кромки воды, глядя, как гаснут последние багровые отблески заката. В животе предательски заурчало, но возвращаться домой не хотелось ни капли — уж лучше перетерпеть голод у реки, чем слушать отцовские нотации.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Ночная тьма опустилась на землю мягко, словно сладкая дрема. Сяоцю не боялся темноты — напротив, в этой глухой прохладе ему дышалось вольно и спокойно, а обида мало-помалу улеглась. Он нащупал гладкий плоский голыш, ловко примерился и пустил его блинчиком по водной глади.

Бросок вышел безупречным — окажись рядом деревенские мальчишки, они бы непременно взвыли от восторга. Сперва Сяоцю пытался считать отскоки, но камешек запрыгал так часто, что он сбился со счета. Перелетев через реку, голыш скрылся в прибрежных зарослях на том берегу.

В густой траве что-то шевельнулось. Сяоцю мгновенно вскочил. Неодолимое, острое любопытство толкнуло его вперед — не раздумывая, он спрыгнул прямо в воду, доходившую до пояса, и побрел вброд.

Едва он сделал три шага, как стряслось нечто необъяснимое: из самых обычных зарослей вдруг взмыла птица... или вовсе не птица. Сяоцю успел заметить лишь всполох изумрудно-зеленого света, который тут же растаял в воздухе, не оставив даже очертаний.

Леденящий ужас волной захлестнул его с головой. Среди сверстников Сяоцю слыл отчаянным смельчаком, но этот страх поднялся из самых темных глубин души, застав его врасплох.

Оскальзываясь, кубарем выскочил мальчишка обратно на свой берег.

Погони не было. Кругом царила тишина.

«Держись подальше от нечисти и скверны», — всплыли в памяти слова бродяги. Сяоцю тряхнул головой, сердясь на собственный испуг. В мире полно странных вещей, но поселок Елинь испокон веков был тихим и безопасным местом. По преданиям старины, самым страшным бедствием за всю историю здешних мест была стая голодных волков, пришедшая из дальних краев в лютую зиму, да и то случилось несколько десятков лет назад.

— Сумасшедший, — пробормотал Сяоцю себе под нос, глядя на противоположный берег.

Трава в пояс лишь едва колыхалась под ночным ветром. Ни единого шороха. Сяоцю протер глаза, уже сомневаясь, не померещился ли ему тот зеленый всполох.

Ночь вступала в свои права. Жители поселка Елинь рано отходили ко сну; лишь изредка доносился ленивый собачий лай. Кругом царил покой, даже бродячие коты не нарушали безмолвия. Единственным во всем поселке, чья душа металась в смуте, оставался Сяоцю.

Приятели, с которыми он условился встретиться у моста, так и не пришли.

К разочарованию примешалась жгучая обида. В его возрасте верность слову ценилась превыше всего, и сейчас Сяоцю чувствовал себя преданным.

Стиснув зубы, он зашагал в поселок, решив действовать в одиночку.

— Брат Сяоцю? — послышался робкий шепот из-под нависшего карниза ближайшей крыши.

Сяоцю замер. Мрачные тучи на душе вмиг рассеялись.

— Ты чего здесь прячешься? Мы же у моста договаривались! А остальные где?

Из тени показался Далян. Он испуганно прижал палец к губам, призывая к тишине. На улице стояла кромешная тьма; Далян до смерти боялся ночи, и, чтобы переступить порог дома, ему потребовалось немалое мужество.

— Не ходи к дому Фанфан, — прошептал он. — Эршуань со своими там сидит, тебя караулят.

— С чего бы это? — опешил Сяоцю.

— Не знаю. Может, проболтался кто, а может, Эршуань сам смекнул. Только говорят, они возле дома господина Циня засаду устроили. Увидят тебя — живого места не оставят.

Налетевший порыв ветра сорвал бы соломенную шляпу, если бы Сяоцю вовремя не прижал ее ладонью.

— Ну и пусть! Сразимся, я его не боюсь.

Далян перегородил ему дорогу:

— Нельзя! С Эршуанем взрослые. Нам их ни за что не одолеть. Да и… да и Фанфан ты так все равно не спасешь.

Эти слова подействовали как ушат ледяной воды. Сяоцю стянул шляпу и растерянно опустил голову:

— И что тогда делать?

— Да ничего тут не поделаешь, — беспомощно развел руками Далян. — Ты же ей ничего по-настоящему не обещал. Все, что в детстве болтали, — пустые шутки, кто ж такое всерьез воспринимает? Ничем ты ей не обязан, плюнь. А через пару дней подкараулим Эршуаня и всыплем ему как следует за то, что язык распускает…

— Ладно, понял, — глухо отозвался Сяоцю. На сердце стало тяжело: дело было вовсе не в пустых словах, но объяснить это другу он не мог.

Далян с облегчением выдохнул:

— Я побегу домой. Помнишь того чудака у моста? Мой батя говорит, никакой он не юродивый, а даос. Ходит по деревням, высматривает ребятишек: кто приглянется — уводит с собой, семье ни слова не скажет. Отпускают разве что лет через восемь-десять, а то и вовсе с концами. Я с ним уходить не хочу! И ты давай, беги домой.

— Фанфан лучше бы с даосом ушла, чем так, — обронил Сяоцю.

Далян на мгновение опешил:

— Ну… может, и лучше. Только с чего бы даосу на нее позариться? Все, я побежал…

Он припустил по улице, то и дело испуганно оглядываясь по сторонам, словно странный даос мог в любой миг шагнуть к нему из ночной тени.

Сяоцю не стал возвращаться сразу, а все же побежал к школе. Далян не соврал: по округе действительно ходили дозором. Там были и Эршуань со своей ватагой, и семеро или восьмеро взрослых мужиков. Впрочем, прислушавшись к их ленивым пересудам, парень понял: караулили они вовсе не его. Перед свадьбой в деревне полагалось отгонять от дома невесты дурной глаз и злых духов.

Вернувшись домой, Сяоцю выскреб из котла остатки ужина, поел и рухнул на топчан. Он думал, что не сомкнет глаз до утра, но усталость взяла свое, и он провалился в тяжелый сон.

На следующий день, выгоняя лошадей на лесные поляны, Сяоцю все время ходил чернее тучи. Другие пастушата, чувствуя за собой вину, наперебой таскали ему спелые дикие ягоды и плоды, но о Фанфан никто не заикался.

Молчал и Сяоцю.

К исходу дня, когда выпас закончился, он срезал гибкий ивовый прут вместо кнута, согнал коней в табун и вместе с ребятами направился к поселку.

У моста на этот раз никого не было. Эрлян не удержал языка за зубами и брякнул:

— А ведь у клана Шэнь сегодня свадьба, потому Эршуань и не пришел.

По обычаям поселка Елинь невеста должна была переступить порог дома жениха на закате. До заветного часа оставалось совсем немного.

Перейдя мост, пастушата стали расходиться по домам. Далян на прощание шепнул:

— Брат Сяоцю, завтра подловим Эршуаня и намнем ему бока, чтоб неповадно было зубы скалить.

— Угу, — глухо отозвался Сяоцю и припустил за табуном.

У самого въезда в поселок до ушей Сяоцю донеслись звуки свадебных дудок и барабанов — похоже, невесту как раз подвозили к воротам клана Шэнь.

Кони по привычке свернули на заднюю улицу к загону, но Сяоцю вылетел вперед, перегородил им путь и силой погнал табун на главную улицу. В голове билась одна упрямая мысль: хоть издали поглядеть… одним глазком.

Господин Шэнь был первейшим богачом в округе. Половину жителей поселка позвали на пир гостями, а остальные толпились вдоль дороги, с завистью глазея на чужое богатство.

Шестидесятилетний дедушка Чжан сокрушенно качал головой:

— Какая пышность, сколько добра изводят… Девчонку только жаль, дитя ведь совсем…

Тут старик приметил Сяоцю с табуном и, выставив клюку, окликнул:

— Эй, мартышка чумазая! Ты чего сюда приперся?

— Посмотреть, — буркнул мальчишка.

— Гляди не гляди, а Фанфан отныне сноха клана Шэнь. Неужто она с тобой обратно пойдет?

Соседи дружно загоготали, переведя взгляды с праздничных ворот на запыхавшегося пастушонка.

Местный бездельник Лю Эр, которого на пир не позвали, ядовито ухмыльнулся:

— Что ж ты, Сяоцю, батю не уломал сватов заслать? Вот и досталась твоя Фанфан дурачку Шэнь Даше! Чего стоишь, иди да расстрой свадьбу!

Дедушка Чжан с размаху огрел Лю Эра клюкой по спине:

— Попридержи язык, пустомеля! Парень еще несмышленыш, а ты над ним глумишься!

Сяоцю ничего не ответил. Он молча вскочил на спину гнедого коня. Решение созрело само собой.

— Земляки! — во всю глотку заорал Сяоцю.

Его звонкий юношеский голос не мог заглушить грохот праздничных барабанов клана Шэнь, но те, кто стоял рядом, разом вскинули головы и в изумлении уставились на него.

— Дорогу дай!

Сяоцю взмахнул гибким прутом и со всей силы хлестнул вожака по крупу.

Жеребец взвился на дыбы, протестующе и яростно заржав. Следом опустился второй удар — обезумевшее животное сорвалось в бешеный галоп, увлекая за собой весь табун. Лишь гнедого Сяоцю держал в железном повиновении.

Только тут зеваки осознали, что значат его слова. Дедушка Чжан выронил клюку, Лю Эр зайцем метнулся в подворотню, третья тетушка Ли схватила ребенка на руки, четвертый дядюшка Чжао со страху шлепнулся прямо в дорожную пыль… Вся главная улица поселка Елинь превратилась в сущий бедлам.

Верхом на гнедом, прямо вслед за ошалевшим табуном, под онемевшими взглядами односельчан Сяоцю вихрем вылетел к парадным воротам клана Шэнь.

Толпа, теснившаяся у входа, в панике брызнула во все стороны, оставив широкое пустое пространство. Грузная сваха Лю плюхнулась на землю, и воткнутые в ее прическу живые цветы мелко дрожали от страха. Музыканты так и застыли с дудками у ртов и занесенными палочками, не в силах извлечь ни звука.

Все ошеломленно таращились на Сяоцю, не понимая: то ли это дурацкая мальчишеская выходка, то ли господа Шэнь приготовили гостям какую-то невиданную забаву.

Среди оцепеневших гостей Сяоцю мельком увидел отца. Лаоцю остолбенел с открытым ртом: он и помыслить не мог, что старший сын осмелится на такое безумство, наплевав на все предостережения.

Впереди показался свадебный паланкин, а перед ним — маленькая фигурка.

Сяоцю перегнулся со спины коня, протянул правую руку и отрешенным, глухим голосом бросил:

— Хватайся. Поехали со мной.

----------

Одинокий светильник бабушки Фэн

Сяоцю перегнулся в седле, протянул правую руку и севшим, точно чужим голосом бросил:

— Садись, уезжаем со мной!

Поселок Елинь застыл, точно сошедший с кисти свиток: время будто внезапно остановилось. Опомнившись от переполоха, поднятого испуганными лошадьми, зеваки вдали вытягивали шеи, силясь разглядеть происходящее у ворот усадьбы клана Шэнь. Толпа вокруг свадебного паланкина всё еще пребывала в оцепенении — в ушах отдавался дробный перестук копыт, и люди никак не могли взять в толк, что же стряслось на самом деле.

Маленькая фигурка перед паланкином замерла как вкопанная.

В груди Сяоцю заворочалась паника. Ему показалось, что Фанфан либо не расслышала его слов, либо просто не пожелала принять протянутую руку — и тогда он на добрый десяток лет станет главным посмешищем на весь поселок, и позора этого будет не смыть.

«Если не сядет — ускачу один», — в то же мгновение решил мальчик.

Впрочем, ее замешательство длилось лишь миг. Фанфан сорвала с головы алое брачное покрывало, открыв лицо, в котором Сяоцю не узнал ни единой знакомой черты.

Он опешил: в последний раз видел ее еще ребенком, несколько лет назад.

Но дальше девочка действовала поразительно сноровисто и проворно. Подхватив подол свадебного платья, она ступила на оглоблю паланкина, оттолкнулась, ухватилась свободной рукой за ладонь Сяоцю и ловко взлетела на круп коня позади него. Поправив складки одежд, она крепко уселась.

— Но! Пошел! — крикнул Сяоцю.

Гнедой конь словно чуял всю важность этой скачки — взметнул гриву, протяжно заржал и понесся во весь опор прямо по тракту, навстречу закатному солнцу.

Всё свершилось в считаные секунды. Сяоцю успел отскакать уже метров на двести, когда сваха Лю, судорожно цепляясь за паланкин, наконец поднялась на ноги. Приставив ладонь козырьком ко лбу и глядя вслед удаляющимся беглецам, она ошеломленно выдавила:

— Невесту... умыкнули.

Господин Шэнь, которого под руки держали двое слуг, едва перевел дух и с недоумением переспросил:

— Умыкнули невесту?!

Сваха Лю повернулась и с глубокой важностью кивнула:

— Украли средь бела дня.

Старший сын господина Шэня смутно осознал, что у него отобрали что-то важное и ценное, плюхнулся на землю и истошно взвыл:

— Украли! Украли-и-и!

Эршуань в новенькой праздничной одежке выскочил на середину дороги, глядя на уносящегося вскачь коня. Они с Сяоцю вечно враждовали, но в этот миг мальчишку захлестнул дикий, безудержный восторг. Подпрыгнув чуть ли не на метр, он победно потряс кулаком и заорал во все горло:

— Ну ты даешь, братец Сяоцю! Красавец!

Этот вопль вывел господина Шэня из оцепенения. Отвесив Эршуаню звонкую затрещину, господин Шэнь в несколько шагов перемахнул улицу, выдернул из толпы Лаоцю и брызнул слюной прямо в лицо:

— Это ведь твой щенок, а?! Твое отродье украло у меня невестку!

Лаоцю, ни жив ни мертв от страха, онемел и пролепетал:

— Да он же еще дитя неразумное... Вот вернется — я ему все бока намну, содеру три шкуры...

— Вернется?! — Лицо господина Шэня побагровело до цвета печенки. Сноху-то, может, и сыщут, но честь клана втоптана в грязь навеки. — В управу донесу! Велю изловить его и вернуть! В тюрьму упрячу!

Жители поселка Елинь отродясь не видели господина Шэня в таком исступленном бешенстве. Как и Лаоцю, все вокруг замерли в испуге, думая лишь об одном: ну и страшную беду накликал на себя Сяоцю, не сносить ему головы.

Сяоцю не слышал угроз господина Шэня. Гнедой конь унес беглецов далеко от селения и теперь сбавил шаг, перейдя на мерную рысь.

Обычно Сяоцю пас скот и слонялся в перелесках к востоку от поселка, а на западе бывал редко. Пологий холм впереди служил негласным рубежом поселка Елинь — за ним начинался совсем иной, неведомый чужой мир.

Чем больше мальчик думал о содеянном, тем сильнее путались мысли. Он и сам не понимал, зачем совершил этот безрассудный поступок. И лишь тепло рук Фанфан, крепко обхвативших его за пояс, казалось живее и реальнее всего происходящего.

— Минуем этот пригорок — и всё, позади наш поселок Елинь, — нарушил он тишину, лишь бы хоть что-то сказать.

— Угу, — едва слышно отозвалась девочка за спиной, и хватка ее рук чуть ослабла.

Они поднялись на холм и начали спускаться. Сяоцю вновь накрыла волна тревоги.

— А ты кто? — вдруг спросила Фанфан.

— Сяоцю. Ты что, совсем не помнишь меня? — К тревоге примешалась досада.

Фанфан промолчала, а немного погодя спросила снова:

— Куда ты меня везешь?

— Не знаю, — буркнул он. Дальше побега из Елиня его мысли попросту не заходили.

— А где мы будем ночевать?

— Не знаю.

— А потом? Где мы будем жить?

— Не знаю! — Сяоцю начинал злиться на себя и на нее, ведь обо всех этих вещах он даже не успел подумать.

— А что мы есть будем?

— Ветром питаться будем! — вконец озлившись, огрызнулся Сяоцю.

Сзади повисла тишина. Мальчика уже кольнуло раскаяние, как вдруг тонкие руки крепче сжали его пояс, и Фанфан тихо выдохнула:

— Ну и пусть. Будем питаться ветром.

Сумерки сгущались, но страх Сяоцю мало-помалу улетучился.

— Скоро найду еды, потом отыщем ночлег. Завтра двинемся дальше. Куда именно... решим, там видно будет. Но голодать я тебе не дам, не бойся.

Сяоцю перебрал в памяти все уловки и навыки, которым научился, бродя с пастушьим кнутом по лесным чащам, и решил, что они не пропадут.

— Угу, — кротко отозвалась Фанфан и больше не задавала вопросов.

Погони позади не было слышно: во всем поселке Елинь набралось бы от силы полтора десятка лошадей, да и те разбежались в суматохе кто куда.

Они проехали еще немного в молчании, когда Фанфан внезапно сказала:

— Впереди дом бабушки Фэн. Мы можем попроситься на ночлег к ней.

Сяоцю уже давно приметил мерцающий вдалеке огонек и удивленно переспросил:

— Это к той безумной старухе, которой запрещено показываться в поселке?

— Бабушка Фэн вовсе не сумасшедшая! Она часто приходит за покупками, и она очень добрая. Просто любит тишину, вот и поселилась за околицей.

Сяоцю не стал спорить. Слухи о бабушке Фэн он слышал с самого детства, и в его воображении она рисовалась кем-то жутким и пугающим. Всю оставшуюся дорогу он лихорадочно придумывал предлог, чтобы проехать мимо.

Однако по мере того как огонек, казавшийся поначалу размером с соевый боб, разрастался в мягкое, теплое и манящее сияние, Сяоцю сдался. В конце концов, даже кров полубезумной старухи лучше, чем ночевка под открытым небом на продуваемом ветрами пустыре. Он выбился из сил, а Фанфан наверняка устала еще сильнее.

Сяоцю первым спрыгнул наземь и помог спешиться спутнице. Он во второй раз вгляделся в ее лицо — оно всё еще казалось чужим, хотя, быть может, виной тому была сгустившаяся ночная тьма.

Потупившись, Фанфан размяла затекшие ноги и первой направилась к калитке.

Маленький дворик буквально утопал в буйной зелени. Плетень так густо оплели ползучие травы и вьюны, что человеческих рук здесь было почти не приметить; не будь сквозь листву виден свет, путник прошел бы мимо трех крытых соломой мазанок, даже не заметив жилья.

Посреди двора высился столб толщиной с чашу, на вершине которого покоилась зажженная масляная лампа. Столь странная причуда тут же показалась Сяоцю верным доказательством безумия хозяйки. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть девочку, но Фанфан, обогнув столб, метнулась к порогу дома и сквозь слезы бросилась навстречу вышедшей фигуре:

— Бабушка Фэн!

В неверном желтом свете проступило испещренное глубокими морщинами, но на редкость доброе и кроткое лицо. Вся настороженность и напряжение Сяоцю мигом испарились: сумасшедшие так не выглядят. Он несмело вошел во двор; гнедой конь тихо поплелся следом.

— Фанфан? Почему ты прибежала посреди ночи? Разве тебя не должны были сегодня выдать замуж? — Бабушка Фэн была совсем крошечного росточка, вровень с десятилетней девочкой, а речь ее звучала шамкающе, словно во рту не хватало доброй половины зубов.

Фанфан горько разрыдалась и, всхлипывая, принялась сбивчиво рассказывать обо всем, отчего слова разобрать стало совсем трудно. Сяоцю неловко переминался посреди двора; конь ткнулся теплой мордой ему в шею, обдавая дыханием и немного успокаивая.

Приобняв плачущую гостью, бабушка Фэн ласково позвала обоих в дом.

Опустившись на деревянную лавку, Фанфан наконец уняла слезы:

— Я не хочу замуж за клан Шэнь... Сяоцю... Сяоцю спас меня.

В доме тоже горела масляная лампа, озаряя всё вокруг куда ярче. Бабушка Фэн с теплой улыбкой оглядела мальчика:

— Ай, какой славный малый, да и лицом хорош. А почему ты спас Фанфан?

Сяоцю залился краской до корней волос:

— Да ни за чем... Просто... Фанфан не хотела идти замуж в клан Шэнь.

— Сяоцю, Сяоцю... — повторила старушка. — А не ты ли несколько лет назад таскал Фанфан за руку по всему поселку и твердил каждому встречному, что она твоя суженая?

Тут уж запылали лица обоих. Подростки потупили взоры и не смели взглянуть друг на друга.

Бабушка Фэн рассмеялась еще пуще, прищурившись в две тонкие щелочки. Дрожащими руками она принесла полкотелка горячей рисовой каши и нехитрых закусок, непрестанно приговаривая о том, какие они бедняжки. Фанфан порывалась помочь, но хозяйка лишь мягко отстранила ее.

Сяоцю был зверски голоден. Поначалу он еще пытался соблюдать приличия, но быстро бросил притворство: жадно ел кашу, опустошая чашу за чашей. Едва он набрал воздуха, чтобы поблагодарить старушку, как снаружи донесся частый перестук копыт, и зычный голос гаркнул:

— Бабушка Фэн! Не видала тут двоих мальцов верхом на коне?

Сердце Сяоцю оборвалось и ушло в пятки: гнедой остался во дворе, погоня сразу же его заметит!

Бабушка Фэн ободряюще улыбнулась ребятам, давая понять, что бояться нечего, и неторопливо вышла в сени.

— Кто там шумит? — окликнула она с порога.

— Это я, Шэнь Лаосы из поселка! — прогремел тот же голос. — Тпру-у, упрямый осел, вернусь — на мясо пущу!..

— А-а, ты про Фанфан?

— Про нее, про нее! Сегодня же свадьба, а ее прямо у ворот умыкнули!

— Видала, видала. Она еще в свадебном наряде была. Пронеслись мимо — только пыль столбом стояла!

Снаружи застучали копыта: всадники двинулись дальше, и судя по шуму, Шэнь Лаосы был там не один.

Бабушка Фэн вернулась в дом лишь спустя некоторое время. На ее лице играла всё та же безмятежная и добродушная улыбка, будто врать для нее было делом самым обыденным.

— Не бойтесь. Под моей крышей с вами ничего дурного не случится.

— А как же... конь? — опешил Сяоцю.

— Конь твой на заднем дворе мирно щиплет травку, — успокоила его старушка.

Она подлила мальчику еще каши, села напротив и, ласково приобняв Фанфан, спросила:

— И куда же ты намерен ее увезти?

Сяоцю уже успел немного собраться с мыслями. Торопливо проглотив еду, он с жаром заговорил:

— Как можно дальше. Я умею пасти коней, да и к любому делу приставлюсь, всему научусь... Главное — чтобы клан Шэнь нас не нашел.

Бабушка Фэн одобрительно кивнула:

— Вот оно как, значит, задумка у тебя есть. Послушаешь совет старухи?

Сяоцю больше не боялся ее ни капли — поселковые россказни оказались пустой брехней.

— Конечно, бабушка, я слушаю вас.

— Хе-хе, — она ласково взглянула на прижавшуюся к ней девочку. Сеть глубоких морщин на ее лице была столь густой, что в ней можно было заблудиться. — В любом малом городке вы двое будете мозолить глаза каждому встречному. Держите путь в город Сицзе. Знаешь, где это?

— Так ведь это наша столица! — сразу выпалил Сяоцю, боясь показаться невеждой.

— Верно. Это большая столица. Поезжайте прямо по тракту, минуете поселок Линьхэ, крепость Сяоэр и крепость Даэр — за месяц как раз доберетесь. А верхом выйдет еще быстрее.

— Город Сицзе... целый месяц, — как во сне повторил Сяоцю. Расстояние казалось немыслимым, точно дорога вела на самый край света.

Заметив робость подростка, бабушка Фэн улыбнулась еще теплее:

— Я сейчас черкну вам весточку с адресом. Как доберетесь до Сицзе, разыщите мою старую подругу — она поможет вам встать на ноги. А там подрастете еще на пару-тройку лет, сыграете свадьбу по всем обычаям — и клан Шэнь вам уже не будет страшен.

Оба беглеца вновь густо покраснели. Сяоцю замялся, не зная, как описать то, что было на душе: он ведь просто хотел спасти Фанфан, а о женитьбе даже и в мыслях не держал.

Уложив гостей спать во внешней и внутренней комнатах, бабушка Фэн вышла во двор. Она подлила масла в одинокий светильник, подняла взор к ночной тьме, огляделась по сторонам и, тяжело вздохнув, негромко произнесла:

— Бегите, бегите... Чем дальше, тем лучше. Всё предрешено судьбой.

Слова звучали так, будто старуха говорила сама с собой, однако из темного угла двора раздался глухой ответ:

— Зачем вмешиваться в то, что предрешено? Ты прекрасно знаешь наши правила.

Бабушка Фэн повернулась к облаченному в синее даосу, стоявшему в глубокой тени. На ее морщинистом улыбчивом лице не отразилось ни тени удивления:

— Строго говоря, я пальцем о палец не ударила. Эти дети сами сбежали из поселка Елинь. Разве это нарушение правил?

— Увы, — тяжело вздохнул даос. — Я лишь не постигаю: великое здание вот-вот рухнет, а ты тратишь помыслы на двух ничтожных муравьев.

— Малая милость не в тягость, отчего же не помочь? — Улыбка бабушки Фэн стала еще шире. — Так слухи не врут? Вырвалась на волю целая орда семян скверны?

Даос кивнул:

— Они уже близко. Ты живешь здесь столько лет — неужели ничего не почуяла?

Бабушка Фэн бросила взгляд на одинокий масляный светильник посреди двора и промолчала. Пока горит этот огонь, ей нечего бояться.

Даос в синем отступил на шаг, почти полностью растворившись во тьме, и торжественно произнес:

— Пламя дао неугасимо.

Бабушка Фэн перестала улыбаться. Она расправила плечи и выпрямилась во весь рост, вмиг сделавшись будто на голову выше:

— Пламя дао неугасимо.

----------

Товарищи по потасовке

Сяоцю открыл глаза. В голове стояла гулкая пустота, тело ломило от свинцовой усталости, но выработанная годами привычка взяла свое: он кубарем скатился на пол. Сделав пару нетвердых шагов спросонья, мальчик налетел на табурет и лишь тогда вспомнил, что находится не дома. Сегодня не нужно было гнать табун на выпас: ему предстоял далекий путь в неведомые, чужие края.

Из внутренней комнаты вышла бабушка Фэн. Сгорбленная, чуть прихрамывающая, она тем не менее держалась с поразительным, нерушимым спокойствием. Старуха не только в мгновение ока рассудила, как им жить дальше, но и без единого лишнего звука собрала все необходимое в дорогу: припасы на три дня, разложенную по разным потайным узелкам серебряную мелочь и несколько сменных рубах. Вещи аккуратно увязали в два объемистых тюка, листок с адресом отдали Фанфан, велев беречь у самого сердца под одеждой, и даже где-то раздобыли добротное седло.

Фанфан одели в старое платье бабушки Фэн: по длине оно пришлось впору, хоть и сидело мешковато. Девочка тоже выглядела не до конца проснувшейся, в ее лице сквозила немая отрешенность. Лишь когда пришел черед прощаться, она не выдержала: бросилась старухе на шею и горько расплакалась, неохотно отпуская сухонькие плечи. Затем сама взобралась на коня и с тех пор не проронила ни слова, понуро опустив голову.

Сяоцю был искренне благодарен бабушке Фэн за кров и наставления, но все же испытал облегчение, покинув ее жилище. В добром взгляде старухи мальчику чудился немой, давящий укор, и он никак не мог заставить себя смотреть ей прямо в глаза.

Гнедой конь ничего не ведал о предстоящих невзгодах. Выйдя за ворота, он по привычке повернул на восток, в сторону поселка Елинь, намереваясь пощипать знакомой сочной травы на лесной опушке. Сяоцю мягко потянул поводья, направляя его в другую сторону, и конь, не став противиться, мерно зацокал по широкому тракту.

Они выступили еще до зари, но вскоре утреннюю прохладу сменил палящий зной. Гнедой сам жался к спасительной тени придорожных крон, то и дело норовя остановиться и урвать пучок свежей травы. Сяоцю суетился вокруг, то забегал вперед, то подгонял упрямое животное сзади, не забывая украдкой поглядывать на наездницу.

Кругом стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь однообразным перестуком копыт, от которого на сердце у Сяоцю становилось все тревожнее.

— А бабушка Фэн… — наконец выдавил он из себя часа через два пути, пытаясь развеять неловкое молчание.

— Угу, — отозвалась Фанфан, по-прежнему не поднимая головы.

— …ловкая она старушка. И в самом городе Сицзе у нее знакомцы есть, и душа щедрая — вон сколько добра нам в дорогу собрала, даже седло нашла. Будто наперед знала, что мы… что ты покинешь поселок Елинь.

— Она очень хорошая, — еле слышно прошептала Фанфан, едва шевельнув губами.

Сяоцю стало неловко: вчерашняя решимость Фанфан словно испарилась без следа, уступив место сонной тоске. Чтобы занять руки, он юркнул в придорожный подлесок, нарвал пестрых полевых цветов и на ходу сплел пышный венок.

Пальцы двигались сами собой, и только когда в руках оказался готовый венок, Сяоцю сообразил: надеть его пристало лишь Фанфан. Но заговорить первым он так и не осмелился и даже постеснялся намекнуть. Маленькая спутница в седле казалась совершенно чужой, к тому же он до сих пор толком не разглядел ее лица.

Так и шло дело к полудню, а венок все оставался в руках у Сяоцю.

Впереди казенный тракт закладывал крутую дугу, поворачивая с запада на юг. Именно там густые рощи постепенно редели, уступая место необозримым зарослям полыни в человеческий рост.

Сяоцю бежал чуть впереди. Не доходя десятка шагов до поворота, он внезапно замер, привлеченный странной отметиной на разъезженной колее.

Поперек дороги тянулась насыпь рыхлой земли — похожая на муравьиный ход, но чересчур грубая и небрежная, словно насыпанная детскими руками.

Фанфан подъехала ближе и, натянув поводья, спросила:

— Что это там?

За все утро она впервые подала голос сама, но Сяоцю даже не обратил внимания на перемену, не отрывая взгляда от подозрительной полосы:

— Будто черту кто-то провел… Не пойму, к чему.

Ответ не заставил себя ждать: из взрыхленной пыли со свистом взметнулась толстая лыковая веревка; следом из зарослей грянули истошные вопли, вспоровшие полуденный зной и разогнавшие окрестных птиц. Гнедой взвился на дыбы с оглушительным ржанием, Фанфан кубарем полетела на дорогу, а Сяоцю, огласив тракт встречным боевым кличем, ринулся на первого нападавшего.

Сорванца он сбил с ног одним ударом, но тут же оказался в плотном кольце. Завязалась слепая, беспорядочная потасовка. В свалке даже целиться не приходилось: куда ни махни кулаком — попадешь в чужое плечо или бок. Защищаться тоже было некогда: удары сыпались со всех сторон сплошным градом.

— Стой! Хватит драться, всем отставить!

Свалка замерла. Сяоцю сцепился руками с одним из нападавших, шею его сзади сдавил в захвате второй, а еще двое занесли над ним кулаки, готовые врезать при первой возможности.

В паре шагов от них стоял Эршуань и с важным видом оглядывал поле брани. Все застыли по его велению, кроме одного.

Малорослый Туцзы оказался самым хитрым: на Сяоцю он не полез, а навалился на упавшую в пыль Фанфан. Они и сейчас яростно мутузили друг друга, причем явного перевеса у мальчишки не наблюдалось.

— Я сказал — отставить! — рявкнул Эршуань, повысив голос.

До Туцзы наконец дошел приказ вожака. Малый он был понятливый, поэтому мгновенно обмяк всем телом. Фанфан со всей силы толкнула его в грудь обеими руками, Туцзы замахал ими в воздухе и звучно шлепнулся на спину. Но вместо того чтобы заныть от боли, он залился дурашливым хохотом.

— Мы пришли не для того, чтобы вас схватить, — объявил Эршуань.

Мальчишки нехотя разжали пальцы. Сяоцю тоже высвободился. Заметив среди нападавших братьев Даляна и Эрляна, он немного остыл и поверил словам недавнего врага.

Эршуань отвесил хохочущему Туцзы увесистый пинок, оборвав его глупый смех, затем подошел к Сяоцю и с предельной серьезностью произнес:

— Брат Сяоцю, ты настоящий мужик. Мы пришли тебе помочь.

Сяоцю опешил еще сильнее и настороженно прищурился:

— Вы что, не собираетесь тащить нас обратно в поселок?

— Конечно, нет! Я сразу смекнул, что старая сумасшедшая нам наплела с три короба, вот и поджидал вас здесь.

— А веревку зачем натянули? — Сяоцю ткнул пальцем под ноги. Подобные фокусы куда больше походили на разбойничью засаду, чем на помощь.

— Так ведь боялись, что вы мимо проскочите! — простодушно развел руками Эршуань, будто это не требовало никаких объяснений.

Далян поспешно вклинился в разговор:

— Это была моя мысль… Я подумал, увидишь ты Эршуаня — сразу припустишь во весь дух. Но я не велел им выскакивать и кулаками махать! — Далян сердито зыркнул на Лэнцзы, которого давеча так и не успел удержать за полы рубахи.

Всего дорогу перегородили восемь подростков. Не считая братьев Даляна и Эрляна, остальные шестеро ходили под началом Эршуаня. Заметь их Сяоцю издали, он и впрямь запрыгнул бы в седло к Фанфан и дал деру во весь опор.

— С чего вдруг тебе нам помогать? — недоверчиво спросил Сяоцю.

— Потому что ты поступил правильно! — Эршуань повернулся к Фанфан и заговорил подчеркнуто чинным тоном, с комичным подражанием манерам взрослых: — Фанфан, от лица всего клана Шэнь я прошу у тебя прощения. Надеюсь, мне удастся загладить нашу вину.

Такой поворот застал беглецов врасплох. Сяоцю и Фанфан переглянулись, не веря собственным ушам. В этот миг мальчик наконец сумел как следует рассмотреть попутчицу.

Она мало походила на ту девчонку из его детских воспоминаний. За несколько минувших лет Фанфан сильно переменилась, и лишь одно осталось прежним: в ее больших глазах застыл все тот же вечный, затаенный испуг — словно ее в любой миг могли вытолкнуть на середину площади и заставить держать ответ перед толпой враждебных незнакомцев.

Она робко взглянула на Сяоцю, перекладывая решение на его плечи.

— Я тебе не верю, — отрезал Сяоцю. Присутствие Даляна и Эрляна внушало доверие, но внезапное благородство шайки Эршуаня казалось слишком подозрительным.

— А я докажу, — уверенно усмехнулся Эршуань. — Вы куда путь держите?

— Не твое дело.

— Все равно пойдете по тракту. Так вот, до поселка Линьхэ вы, может, еще и дойдете, а дальше вас сразу сцапают. Отец уже послал человека в крепость Сяоэр к властям. Воины армии Сокровенных талисманов к этому часу раскинули сети по всей округе, и вам от них никуда не уйти.

Сяоцю похолодел. В семилетнем возрасте ему довелось однажды увидеть бойцов армии Сокровенных талисманов: закованные с головы до ног в вороненую броню воины внушали священный трепет, врезавшийся в память навек. Он и помыслить не мог, что однажды сам превратится в добычу, за которой они станут охотиться. Но признавать поражение мальчишка не желал:

— Я найду способ проскользнуть.

— А если не проскользнешь? Фанфан все равно придется выйти за моего брата, только теперь отец ее на дух не переносит. Да и тебе несдобровать — отец в бешенстве и поклялся забить тебя насмерть!

Сяоцю сник. О мире за пределами родного поселка Елинь он не знал ровным счетом ничего и уж точно не представлял, как обхитрить армию Сокровенных талисманов. Он глянул на Фанфан — та стояла ни жива ни мертва от страха. Затем перевел взгляд на Даляна, и тот утвердительно кивнул: похоже, старший из братьев уже всецело доверился речам Эршуаня.

— Ладно, верю, — с трудом выдавил Сяоцю. Но стоило словам сорваться с языка, как на душе сразу полегчало. Сердца у мальчишек просты: они одинаково легко распаляются злостью и с такой же легкостью забывают обиды. — Мы идем в город Сицзе. Там… там у нас есть надежные люди.

— В город Сицзе?! — хором ахнули подростки. Как и Сяоцю, столицу своего царства они представляли лишь смутно, полагая, что она находится где-то на самом краю света.

Один лишь Эршуань сохранил невозмутимый вид:

— Сицзе — хорошее место. Там легко затеряться. У меня там родной дядя живет, я сам гостил у него пару месяцев.

Взгляды ребят вмиг переменились. Эршуань и без того был среди них самым рослым, а теперь и вовсе казался непререкаемым вождем.

— Знаешь, как обойти заставы армии Сокровенных талисманов? — спросил Сяоцю.

Эршуань кивнул:

— По широкому тракту идти нельзя. Придется пробираться глухими тропами.

Сяоцю и по главной-то дороге никогда не ходил, а уж о тайных тропах тем более не ведал, поэтому лишь молча согласился.

— У меня дома карта есть, — небрежно бросил Эршуань, окончательно утвердив свою власть.

Братья Далян и Эрлян шумно втянули воздух, да и у Сяоцю от удивления приоткрылся рот: никто из них в жизни не держал в руках настоящей карты.

Эршуань присел на корточки, подобрал острый продолговатый камушек и начертил на пыльной дороге круг, а затем провел несколько прямых и косых линий:

— Наш поселок Елинь — на востоке. Город Сицзе лежит к юго-западу. По прямой туда рукой подать, да только путь преграждают высокая гора и бескрайняя чаща. Казенный тракт петляет в обход, оттого дорога и выходит втрое длиннее. Я предлагаю срезать: зайдем в лес и пойдем вдоль реки прямо на юго-запад. Дней за пять-шесть, думаю, выберемся из чащи, а там свернем на тракт — и до Сицзе останется всего пара дней пути.

Эршуань излагал план с такой уверенностью, будто исходил эту глухомань вдоль и поперек. Никто не посмел возразить; опьяненные первым днем вдали от дома, мальчишки чувствовали лишь безудержный азарт и восторг.

— Договорились, — окончательно сдался Сяоцю. — Мы пойдем лесом, а вы помогите нам выиграть время, чтобы погоня не села на хвост.

Эршуань поднялся на ноги и решительно мотнул головой:

— Мы идем в Сицзе вместе. Я поведу.

Сяоцю все еще не понимал:

— Ты… зачем тебе помогать нам?

— Из-за того, что я вчера крикнул «здорово», отец всыпал мне по первое число и обозвал предателем, пособником чужих, — Эршуань с досадой поскреб макушку, а затем гордо расправил плечи. — Ну так я покажу ему, кто тут настоящий пособник чужих!

На том и порешили. Те самые мальчишки, что еще четверть часа назад мутузили Сяоцю в дорожной пыли, в мгновение ока превратились в товарищей по общему побегу. Они по очереди подходили к нему, крепко и с размаху хлопая по плечу.

Лишь один из них робко замялся:

— А в чаще не опасно? Говорят, всякая нечисть и чудища больше всего любят селиться в глухих дебрях. Позавчера в поселок даос приходил — отец говорил, он вовсе не детей ищет, а явился ловить нечистую силу.

— Чего трусишь? — Эршуань выпятил колесом широкую грудь. — Мы все вместе навалимся и любое чудище на колени поставим, пощады молить будет!

Размашисто шагая, Эршуань первым ступил под сень заповедного, неизведанного леса.

----------

Воины в чёрных доспехах

Десятеро мальчишек из посёлка Елинь вместе с гнедой кобылой свернули под густой полог леса, всем сердцем предвкушая вольные странствия на дни вперёд. Однако спустя четыре-пять часов стало ясно: к настоящей дороге они не готовы вовсе.

Сухих припасов, которые бабушка Фэн заботливо собрала для двоих на целых три дня, ораве подростков хватило лишь на пару пригоршней. Они смели всё в мгновение ока, словно лёгкую закуску, и ни один толком не насытился.

Хмель первой свободы выветрился без следа: стоило лесу погрузиться в сумерки, как мальчишки один за другим принялись жаловаться на голод, а десятилетний Туцзы и вовсе захныкал, требуя вернуть его домой. В этот миг Эршуань окончательно зашёл в тупик: в его грандиозных планах столь приземлённая вещь, как пропитание, попросту отсутствовала.

Эршуаню волей-неволей пришлось временно уступить главенство Сяоцю.

Сяоцю тут же деловито раздал поручения: Далян с двумя ребятами отправился в окрестные заросли на поиски диких плодов и ягод, Эрлян с другой парой пошёл собирать хворост, сам полез в ледяную воду ловить рыбу и речных моллюсков, а Фанфан осталась на поляне приглядывать за гнедой лошадью.

Спустя час опустилась ночь. На расчищенном пятачке весело затрещал костёр, разливая вокруг манящий густой аромат жареной рыбы и печёных ракушек. У запасливого Эрляна всегда водилась щепотка соли и пряностей, так что он развернулся вовсю, а кисло-сладкие лесные плоды послужили отличным дополнением к трапезе. Даже Туцзы позабыл о домашней стряпне, с набитым ртом уверяя, что вкуснее ничего в жизни не пробовал. А насытившись, он вдруг выдал чужой секрет:

— А у Фанфан зуба спереди нет! Щербатая, точь-в-точь как я!

На самом деле Туцзы вовсе не был лысым, вопреки своему прозвищу: его круглое лицо украшала пара живых, вечно бегающих глаз-бусинок. В ватагу Эршуаня его поначалу не принимали, пока он тайком не стащил из отцовской лавки кулёк засахаренных фруктов и не задобрил вожака, пообещав таскать сладости каждые несколько дней. Только так он и заслужил право бегать со старшими.

Своего места среди них малый ещё не нащупал и вечно ляпал что-нибудь невпопад. Вот и сейчас, стоило ребятам насытиться и расслабиться, как его выкрик заставил всех уставиться на Фанфан.

Туцзы с гордостью широко разинул рот, демонстрируя щербину: он невнятно мычал, тыкал пальцем и доказывал сходство.

Стало понятно, почему он так заливисто хохотал после их недавней стычки и отчего сама Фанфан всё время упорно молчала, будто воды в рот набрала.

Девочка, только что доевшая половинку запечённой рыбины, мгновенно сомкнула губы, вспыхнула до самых ушей и намертво зажала рот ладонями, не позволяя никому разглядеть изъян.

Мальчишки ещё не ведали учтивости, а за полдня пути и вовсе сблизились. Чем отчаяннее Фанфан пряталась, тем пристальнее все на неё пялились. Эрлян с искренним любопытством протянул:

— Фанфан, у тебя ещё даже зубы молочные не все сменились, а твой отец уже замуж тебя сплавляет... Куда ж он так торопится?

Фанфан промолчала, но в разговор вклинился Эршуань:

— Это мой отец торопился! Он притащил из крепости Сяоэр гадателя, а тот наплёл, будто у старшего брата этот год несчастливый и нужно непременно сыграть свадьбу в самый разгар лета, чтобы отвести беду. Вот и...

— Да твой брат и так дурачок, куда уж несчастливее? Чего ему ещё бояться? — недоумённо брякнул Эрлян, но старший брат тут же осадил его тычком в бок.

Эршуань покраснел пуще Фанфан и вскинулся:

— Он мой брат! Каким бы ни был, ему жить надо! Я просто тому гадателю не верю, по роже сразу видно, что мошенник!

Эрлян хотел было возразить, но Далян снова вовремя остановил его. Наконец заговорила Фанфан — ладоней от лица она так и не отняла, отчего слова звучали глухо:

— На самом деле... отец сам предложил сыграть свадьбу поскорее.

— Это ещё зачем? — с набитым ягодами ртом промычал Туцзы. — У вас что, денег нет?

Фанфан медленно покачала головой:

— Нет. Отец думает, что тяжело болен. Он боится... что за мной некому будет присмотреть.

— И ты после этого сбежала? — изумился Эрлян. — Я же сам видел: ты ведь сама на коня прыгнула, Сяоцю тебя даже не тащил!

— Я и сама могу о себе позаботиться, — с неожиданной резкостью отрезала девочка и украдкой метнула взгляд на Сяоцю. — Да и нет у отца никакой страшной болезни. Просто слаб здоровьем и вечно изводит себя дурными мыслями.

Туцзы с трудом проглотил кусок. Глаза его в отблесках костра горели неподдельным восторгом — он был возбуждён сильнее прочих:

— Брат Сяоцю, ну ты и даёшь! Я прямо восхищаюсь тобой! Умыкнуть невесту средь бела дня на глазах у всего посёлка! Я слышал, Лю Эр бахвалился перед народом, будто это он тебя подбил, а как люди из клана Шэнь явились к нему в дом, так он и пикнуть не посмел! Ха-ха, умора!..

От такой похвалы Сяоцю густо покраснел. И вдруг до него дошло: Эршуань вызвался помочь не только из упрямого желания насолить отцу, но и ради звонкой славы среди поселковых мальчишек. Сяоцю поднял взгляд и заметил, как Эршуань недовольно скривился.

Туцзы между тем не унимался, захлёбываясь от завистливого восхищения:

— Брат Сяоцю, а как ты додумался коня перепугать? Переполох был знатный! Моя мама ногу ушибла, до сих пор охает. Сказала, как вернёшься — непременно тебе бока намнёт!

Впрочем, никакой злости в голосе мальчишки не было — одно лишь чистое упоение проделкой.

Сяоцю смущённо почесал в затылке:

— Да само как-то в голову взбрело... Увидел толпу — вот и решился.

— А ведь брат Сяоцю с самого начала хотел спасти Фанфан, даже к нам за помощью приходил! Жаль только... — с досадой вздохнул Эрлян. Если бы не старший брат, удержавший его тогда за рукав, он бы тоже разделил с Сяоцю славу главного героя посёлка Елинь. Все вокруг уже насытились, лишь Эрлян сжимал в руке последнюю створку с жирным речным моллюском. Превозмогая сытость, он запихнул его в рот — еду парень не переводил ни за что на свете — и спросил, жуя: — Брат Сяоцю, а чего ты вообще решил её выручать?

Туцзы выпалил вперёд всех:

— Да потому что Фанфан — невеста брата Сяоцю!

Фанфан уткнулась лицом в ладони до самых бровей, а Сяоцю испуганно замахал руками:

— Нет, нет! Я... дело совсем не в этом!

— А в чём тогда? Решил стать благородным героем и заступиться за слабого? — допытывался Туцзы.

Сяоцю окончательно смутился и замкнулся, лишь отчаянно мотая головой. Но когда он перехватил любопытный взгляд Фанфан, робко выглянувшей из-за пальцев, то совсем стушевался. Неловко стянув худую соломенную шляпу без верха, он принялся обмахиваться:

— Жарко-то как...

— Брату Сяоцю сон приснился! — не выдержал Далян: он был единственным, кто знал правду. — Приснилось, будто Фанфан зовёт его на помощь!

Мальчишки разом загоготали, издавая дикие звуки. О сердечных делах они имели самое смутное понятие, и подобное признание вызвало у них не зависть, а безудержное веселье. Пылая от стыда, Сяоцю схватил пустую ракушку и швырнул в обидчика:

— Язык бы тебе прикусить!

Далян со смехом увернулся, выпрямился во весь рост и, озарённый внезапной мыслью, во всё горло крикнул:

— А давайте поженим брата Сяоцю и Фанфан прямо здесь!

Сытые сорванцы только и ждали повода выплеснуть избыток буйных сил. Поляна взорвалась одобрительным улюлюканьем. Фанфан снова спрятала лицо в ладони — среди этой шумной ватаги мальчишек она чувствовала себя совершенно беспомощной и робела.

— Не надо! Нельзя! — с удвоенной силой замотал головой Сяоцю. — Я... в общем, нельзя!

Братья Далян и Эрлян ринулись вперёд, увлекая за собой остальных. Схватив упирающегося Сяоцю под руки, они поволокли его к девочке. Остальные с воплями заплясали вокруг с таким шумом, что с древесных крон стаями взметнулись перепуганные птицы.

Сяоцю отчаянно брыкался, но на выручку ему неожиданно пришёл Эршуань.

Растолкав разгулявшихся приятелей, он властно поднял руку:

— А ну тихо! Хватит баловаться! Слушайте меня!

Мальчишки неохотно отступили. Эршуань с важным, по-взрослому снисходительным видом опустил ладонь на плечо Сяоцю:

— Не спеши. Ты всё равно рано или поздно женишься на Фанфан.

— Да я и не спешил! — Сяоцю раздражённо стряхнул его руку. — И вообще, я не ради женитьбы её спасал!

Никто ему, разумеется, не поверил, а меньше всех — Эршуань:

— Доберёмся до города Сицзе, и мой дядя сам всё устроит. Проведёт свадебный обряд по всем правилам, чтобы всё было законно и по чину!

— А твой отец? Он-то согласится? — с сомнением пискнул Туцзы.

— Плевать, дядя с моим отцом на ножах, — отмахнулся Эршуань. Он твёрдо вознамерился довести дело до конца и утвердить своё первенство среди поселковой молодёжи, даже если ради этого придётся навлечь на себя родительский гнев.

Мальчишеский задор угас так же стремительно, как и разгорелся. Раз уж Эршуань сказал своё слово, спорить больше никто не стал, и ребята мирно расселись вокруг огня, лениво переговариваясь.

— Армия Сокровенных талисманов идёт! — внезапно завопил истошный голос из-за вековых стволов.

Сяоцю и Эршуань подскочили как ужаленные, испуганно озираясь по сторонам.

Из темноты чащи с ухмылкой вынырнул Лэнцзы — он просто отходил по нужде и решил так подшутить над остальными.

— Ах ты пёс! Никакой ты не воин Сокровенных талисманов, ты варварское чудище! — разобравшись, в чём дело, Эршуань с рёвом бросился на шутника. — Это я воин Сокровенных талисманов!

В следующее мгновение сытая ватага сцепилась в общей куче-мале. Мальчишки азартно боролись попарно, самый младший, Туцзы, прыгал вокруг, размахивая кулаками и подбадривая бойцов, а Фанфан, прикрывая рот ладошкой, тихонько покатывалась со смеху.

Это была их привычная поселковая забава — простая, грубая, в самый раз, чтобы вымотать лишнюю удаль. Спустя четверть часа запыхавшиеся подростки вповалку улеглись на траву, а Сяоцю и Эршуань даже перед сном продолжали шёпотом препираться, кому из них двоих пристало служить в армии Сокровенных талисманов.

Одеял ни у кого не нашлось. Лишь Фанфан спала по другую сторону костра, пристроив под голову узелок от бабушки Фэн. Только когда сон окончательно сморил девочку, её ладони соскользнули с лица.

Два дня безумной спешки выбили Сяоцю из привычной колеи. На рассвете он не проснулся сам, как делал всегда: его разбудил чей-то тычок. Открыв глаза, мальчик увидел, что уже рассвело, вокруг щебечут птицы, а прямо перед ним высится рослая фигура.

Сяоцю кубарем вскочил на ноги. Сон как рукой сняло; мальчик застыл с разинутым ртом.

Тяжёлый предмет, которым его только что бесцеремонно ткнули, оказался чернёными ножнами меча.

Перед ним стоял настоящий воин из армии Сокровенных талисманов.

Сяоцю задрал голову, словно глядел на исполинское дерево, вот только в этом монолите не было ни единого живого ростка — сплошной чёрный металл. Даже глаз за глухим забралом не разглядеть, и оставалось лишь гадать, каким чудом воин видит сквозь броню окружающий мир.

По воронёным пластинам лат тянулась причудливая вязь: странные знаки, похожие то ли на письмена, то ли на клубящиеся облака тумана. Прежде Сяоцю доводилось видеть воинов армии Сокровенных талисманов лишь издали — тогда они казались просто сплошными чёрными силуэтами. Вблизи эти узоры ошеломляли. Он оцепенел от потрясения, не в силах вымолвить ни слова.

Сяоцю проснулся первым; следом воины растолкали и остальных ребят. По поляне прокатилась волна смертного ужаса. Спросонья Эршуань дёрнулся было бежать, но один из воинов небрежно перехватил его за шкирку, оторвал от земли и со всего маху впечатал в дёрн. После этого охота сопротивляться пропала у всех.

Одиннадцать воинов армии Сокровенных талисманов на боевых конях взяли беглецов в глухое кольцо.

И хотя Эршуань заранее предупреждал о такой опасности, мальчишкам всё равно не верилось в происходящее. Как и вся поселковая шпана, они натворили немало бед, порой куда страшнее сорванной свадьбы, но никогда ещё их выходки не привлекали армию Сокровенных талисманов, да ещё числом в одиннадцать всадников — целый небольшой отряд!

Никто не смел издать ни звука. Ребята сбились в кучу, словно испуганные овцы перед волчьей стаей. Сяоцю стоял плечом к плечу с Фанфан. Взглянув на её помертвевшее от ужаса лицо, он вдруг ощутил, как внутри вскипает отчаянная решимость. Растолкав товарищей, мальчик протиснулся вперёд, выпятил грудь и звонко крикнул:

— Это я её увёз! Меня и хватайте! Они тут ни при чём! А Фанфан... Фанфан уже стала моей женой! За клан Шэнь ей больше не пойти, вам нет толку тащить её назад!

Воины армии Сокровенных талисманов хранили каменное молчание, точно выходцы из иного мира, которым попросту чужда человеческая речь.

Минуло долгое мгновение, прежде чем один из них заговорил. Из всего отряда лишь он оставался в седле, недвижимо возвышаясь над поляной. Его голос прозвучал подобно скрежету холодного клинка:

— Нарушение законов царства непростительно. Каждый из вас понесёт заслуженную кару.

Не выдержав ледяного ужаса этих слов, маленький Туцзы горько и безутешно разрыдался.

----------

Предостережение старого воина

Тонкая веревка связывала правые запястья десятерых подростков в единую цепочку, оставляя между ними метра по три. Они уныло брели назад по лесной тропе; поблажки не сделали даже Фанфан — девочка шла в самом конце, тихо всхлипывая за спиной у Сяоцю.

Плакала она не одна. Глядя на ревущего Туцзы, больше половины мальчишек размазывали по щекам слезы. Никто из них и помыслить не мог, что побег обернется столь серьезной бедой.

Воины армии Сокровенных талисманов наяву оказались куда страшнее, чем в досужих россказнях. Рослые, крепкие мужчины в седлах выглядели настоящими исполинами. У каждого на боку висел длинный меч, за спиной покоился щит, и случайный лязг доспехов и оружия заставлял ребячьи сердца замирать от ужаса.

Единственный, кто подавал голос, судя по всему, был их предводителем. Лишь его пояс украшал алый шелковый шнур, да с правого плеча наискось спускалась перевязь того же цвета. Впрочем, в армии Сокровенных талисманов командиров отбирали явно не по росту: этот всадник был самым низкорослым среди одиннадцати воинов. Но это ничуть не умаляло его ледяной жестокости. Именно по его сухому приказу подросткам связали руки и погнали, словно колодников, зажав между рядами конвоя.

Обратный путь давался тяжело. Сильнее всех казнил себя Эршуань — ведь это он предложил срезать дорогу по глухой тропе и завел всех в западню, не продержавшись и суток. Случись повернуть время вспять, он погнал бы всех без сна и отдыха всю ночь, не тратя драгоценные часы на привалы и перекусы, а то и вовсе силой поволок бы Сяоцю с Фанфан обратно в поселок Елинь. Глядя на мрачных всадников в черных доспехах, Эршуань все больше склонялся к последнему, но вернуть ничего было уже нельзя.

— Отец вызволит меня, — еле слышно прошептал Эршуань, пытаясь приободрить не столько себя, сколько товарищей позади. — Это ведь он поднял стражу, верно?..

— Нас ведь не запрут в темнице, а? — хлюпая носом, шедший следом Лэнцзы едва сдерживал дрожь в голосе. — Давайте скажем... скажем, будто это Сяоцю силой заставил нас идти в лес!

— Не мели чушь, — буркнул Эршуань. Он хоть и жалел о помощи беглецам, но до открытого предательства пока не опустился. — Достаточно уговорить отца... Уж с ним-то я слажу, не бойтесь.

Лэнцзы лишь тоскливо понурил голову.

— Дома с меня живьем шкуру спустят...

Уныние мгновенно охватило всю цепочку. Туцзы рыдал так, что у него ходуном ходили плечи; он спотыкался на каждом шагу, едва поспевая за впереди идущим:

— Не хочу в темницу... Я... я отлить хочу, невмоготу уже!

— Молчать, — вновь раздался ледяной голос командира.

Он осадил коня на обочине и теперь с высоты седла сверлил взглядом маленьких пленников. От его строгого окрика мальчишки даже дышать стали через раз.

Проходя мимо, Сяоцю поднял голову и взглянул на него. Первоначальный страх рассеялся, уступив место природной наблюдательности. Внезапно мальчика осенило: этот командир с ледяным голосом — совсем еще ребенок.

Лицо всадника скрывалось под забралом шлема. Заметив дерзкий взгляд Сяоцю, командир угрожающе взмахнул плеткой.

Этот жест лишь укрепил догадку Сяоцю: перед ним был всего лишь подросток. Сяоцю оторопел: как может безусый ребенок командовать десятком бывалых, закованных в броню воинов армии Сокровенных талисманов? Впрочем, удивление быстро сменилось мыслями о побеге.

Их гнедая кобыла никуда не делась — она смирно трусила в самом хвосте отряда. Если удастся ослабить путы, усадить Фанфан в седло и рвануть с места, появится шанс оторваться от погони. Замыслы Сяоцю всегда отличались простотой, и просить кого-либо о помощи он не собирался.

Случай представился довольно скоро.

Спустя примерно четыре часа пути отряд снова выбрался на широкий тракт. Ребята с изумлением поняли, что за весь вчерашний день почти не углубились в чащу.

Командир приказал сделать привал.

Один из воинов снял шлем, обнажив суровое, обветренное лицо ветерана.

— Господин командир, лучше бы нам не задерживаться. До заката мы во что бы то ни стало должны вернуться в крепость Сяоэр.

Малорослый предводитель промолчал. Не поднимая забрала, он упрямо уставился на посмевшего возразить солдата, будто воспринял эти слова как личное оскорбление.

Старый воин слегка смутился, но отступать не стал — предостерегать входило в его прямые обязанности. Склонив голову и понизив голос, он добавил:

— Мастер талисманов предупреждал: эти места нечисты, здесь нельзя задерживаться. Да и встреченный вчера даос говорил то же самое...

— Знаю я! И знаю побольше твоего, — надменно оборвал командир. — Семя скверны ни за что не посмеет показаться средь бела дня! А вылезет — неужто доблестная армия Сокровенных талисманов царства Сицзе не сладит с тварью?

Мальчишкам слова старого солдата об опасности показались смешными. Главной бедой поселка Елинь всегда была их собственная ватага, а сейчас они сидели смирнее цыплят перед грозными воинами. Откуда здесь взяться беде?

Ветеран смирился и молча кивнул остальным: привал разрешен.

Солдаты с явным облегчением спешились. Откинув забрала, они принялись жевать сухой паек и пить воду, по очереди отлучаясь в придорожные кусты. Между собой воины не проронили ни слова: перед низкорослым командиром они держались подчеркнуто строго и старались сохранять безупречную выправку.

Сам предводитель так и остался в седле, сверху вниз сверля тяжелым взглядом связанных подростков, словно перед ним сидели закоренелые мятежники.

Туцзы уже мелко трясло от нетерпения. Сяоцю набрался духу и громко крикнул всаднику:

— Мне нужно отойти до ветру!

— И мне! — подхватил Туцзы. Страх оказаться в остроге померк перед переполненным пузырем. Вся цепочка пленников нестройно загомонила о том же, а Эрлян, глядя, как жуют воины, и вовсе попросил кусок лепешки — смотреть на чужую трапезу было для него сущей мукой.

— Прекратить шум! — отрезал командир.

Мальчишки притихли. Лишь Сяоцю продолжал упрямо смотреть прямо в прорези чужого шлема.

— Даже колодников отпускают по нужде. Мы больше терпеть не можем.

Помедлив, командир сухо бросил:

— Остальные могут идти по очереди. Ты — остаешься.

— Это еще почему? — искренне опешил Сяоцю. Ведь он рассчитывал избавиться от веревки именно во время отлучки!

— Потому что твоя вина тяжелее всех.

Внутри у Сяоцю все вскипело. Грозные всадники больше не казались ему непобедимыми исполинами, а врожденное упрямство вновь взяло верх:

— Фанфан не захотела идти замуж в клан Шэнь — и это, по-вашему, преступление?! Взрослые мужики, а силой неволите девчонку!

Командир презрительно фыркнул:

— До свадеб простолюдинок царству Сицзе дела нет. А вот ты распустил четырнадцать казенных коней и еще одного украл. Вот это — тяжкое преступление.

Сяоцю так и застыл с открытым ртом. Он пас табун, принадлежавший клану Шэнь, и понятия не имел, что клан растил лошадей для государевой службы.

Остальные мальчишки облегченно выдохнули. Лэнцзы тут же выпалил то, что крутилось на уме:

— Так все из-за казенных лошадей?! Тогда мы тут ни при чем! Это все Сяоцю, он их разогнал!

— Вы — его сообщники, — безжалостно оборвал командир. — И понесете наказание.

Чужое, холодное слово «наказание» повергло беглецов в оцепенение. Одно дело — привычная отцовская порка или дворовая взбучка, когда грозились проучить или задать трепку, но настоящее наказание сулило нечто куда более жуткое. По знаку командира двое солдат принялись развязывать узлы на руках подростков, отпуская их по одному в заросли. Неприкосновенным остался лишь Сяоцю — его держали под постоянным прицелом взглядов.

Когда очередь дошла до Фанфан, девочка лишь покачала головой, не позволив развязать веревку и оставшись связанной с Сяоцю.

Первый замысел Сяоцю пошел прахом. Пришлось лихорадочно соображать дальше.

— А что такое семя скверны? Чего вы так трясетесь? — заговорил Сяоцю. — У нас в поселке Елинь всякое семя сеют, а про скверну слыхом не слыхивали!

Командир лишь зло хмыкнул — он явно не ожидал от пленника такой дерзости. Не удостоив его ответом, он бросил солдату:

— Затянуть его потуже.

Подошедший воин с силой рванул веревку на правом запястье Сяоцю, так что пенька врезалась глубоко в кожу.

— И девчонку тоже, — указал плетью командир.

— Она-то в чем виновата?! — Сяоцю заслонил Фанфан собой.

— За твой длинный язык, — упиваясь собственной властью, с ноткой самодовольства произнес командир. — Это всего лишь небольшое наказание.

Воин грубо оттолкнул мальчика и туго затянул узел на тонкой ручке Фанфан. Тот не рассчитал силы, и девочка тихо вскрикнула от боли. Сяоцю сжал зубы, испепеляя командира яростным взглядом, но благоразумно промолчал.

Уходившие в кусты подростки начали возвращаться. Командир молча пересчитал их:

— Одного не хватает.

Лэнцзы испуганно ткнул пальцем в сторону зарослей:

— Туцзы... он там... по-большому присел.

Командир брезгливо отвернулся: грубая речь деревенских мальчишек резала ему слух. Прошло еще немного времени, но последний пленник так и не показался. Терпение всадника лопнуло:

— Позовите его. Немедленно выступаем.

— Туцзы! — позвал Лэнцзы.

— Туцзы, вылезай! — громче прикрикнул Эршуань.

Время близилось к полудню. Зной пригнул ветви к земле; даже мелкие букашки смолкли от духоты. Из лесной глуши не доносилось ни шороха.

Командир пришел в ярость:

— Притащить негодника сюда! Всыпать пять плетей!

— Туцзы, да выкатывайся же, дурья башка! — завопили мальчишки хором, надеясь уберечь приятеля от порки.

Один из солдат, раздраженный задержкой, тяжелой поступью направился к деревьям, намереваясь проучить нерадивого мальца даже без приказа начальника.

Воин шагнул в подлесок. Ветви качнулись и замерли. Внутри не раздалось ни шороха, ни крика — стояло мертвое безмолвие.

Ребята переглянулись в изумлении: неужто Туцзы набрался такой неслыханной дерзости?

Но у воинов армии Сокровенных талисманов чутье было иным. Девять солдат почти синхронно выхватили длинные мечи, сорвали с седел щиты и, сомкнув строй плечом к плечу, встали лицом к лесу.

Молодой командир, казалось, впервые столкнулся с подобной опасностью. Заметно нервничая, он натянул поводья, заставив коня крутануться на месте:

— Еще двоим — проверить!

Двое бойцов осторожно двинулись к чаще, держась в пяти метрах друг от друга. Но стоило им сделать всего несколько шагов, как они застыли на месте. Сквозь густые ветви проглянуло детское лицо — это был тот самый пропавший пленник.

Туцзы стоял в просвете ветвей и с ухмылкой смотрел на всех. Не произнося ни слова, он лишь непрестанно кивал, словно подзывал приятелей подойти взглянуть на какую-то забаву. На его лице не было ни тени страха — он будто вовсе не принимал всерьез грозных воинов с обнаженной сталью.

Это был совсем не тот Туцзы, которого знали деревенские мальчишки.

Завидев беглеца, командир мигом растерял всю тревогу; гнев вновь захлестнул его:

— Дерзкий преступник! Жить надоело?!

Старый ветеран резко обернулся к командиру:

— Тут нечисто... Осторожнее!..

Двое передовых солдат продолжали медленно приближаться к подлеску с щитами в левых руках и поднятыми клинками в правых, готовые принять бой со смертельным врагом.

Туцзы все так же улыбался, кивая все быстрее и быстрее, побуждая солдат подойти ближе.

Но в следующее мгновение двое воинов исчезли: их словно с силой дернуло нечто невидимое, и они, раскинув руки, рухнули в чащу, а их мечи и щиты со звоном покатились по траве.

— Звериный демон! — выкрикнул воин.

Не дожидаясь команды, солдаты ударили клинками о щиты и слаженным строем двинулись на чащу — нацелившись не на ухмыляющегося Туцзы, а на темные заросли метрах в пятнадцати в стороне от него.

Позади них командир осадил коня. Лишь отступив на несколько шагов, он с трудом овладел собой, выхватил меч и вскинул овальный щит, но сделать шаг вперед так и не посмел.

Подростки из поселка Елинь растерянно хлопали глазами. Что еще за «звериный демон»? Ведь там стоял их знакомый Туцзы, да и сами они только что вышли из тех же кустов — откуда взяться чудищу?

И лишь у Сяоцю внутри все похолодело. В памяти вспышкой воскресли предостерегающие слова даоса у моста: «Держись подальше от демонов».

В миг, когда мальчишки меньше всего этого ожидали, чудовище показалось воочию.

Из сплетения крон медленно выдвинулась исполинская змеиная голова. Тварь поняла, что засада раскрыта, и отбросила уловки, решив сойтись с армией Сокровенных талисманов в открытом бою.

Она нависла высоко в воздухе. Желтые глаза чудовища смотрели на людей сверху вниз, а два гигантских клыка в пасти длиной и остротой не уступали боевым мечам воинов.

На миг Сяоцю показалось, что в змеином взгляде хищно полыхнул зеленый огонь.

----------

Беспамятный офицер

Сяоцю мчался во весь опор, уже почти не чуя под собой ног. Казалось, чудовищная змеиная морда нависает прямо над плечом, а длинное раздвоенное жало вот-вот лизнет взмокшую спину.

Мальчишка он был не из робких, но с подобным кошмаром сталкивался впервые. Поселок Елинь ютился в глухом затишье, и всякая нечисть жила здесь лишь в суеверных россказнях стариков да небылицах. Когда же порождение тьмы предстало во плоти, у кого угодно душа ушла бы в пятки от смертного ужаса.

Упругие ветви хлестали по лицу, под ногами путались узловатые корни, но ничто не могло удержать Сяоцю. Он несся очертя голову, не разбирая сторон света и не глядя, есть ли впереди тропа. Лишь спустя невесть сколько времени мальчишка внезапно осознал, что следом бежит кто-то еще.

Рядом, тяжело дыша, летела Фанфан — с такой прытью, какая вовсе не подобала дочери учителя из дома со строгими порядками. Впрочем, иного выбора ей просто не оставили: правые запястья обоих по-прежнему связывала крепкая веревка. Длинный хвост пут волочился следом и каким-то чудом до сих пор не захлестнулся за древесные стволы.

Оглянувшись на бегу, они встретились взглядами, но ни на миг не замедлили шага. От пережитого потрясения в их глазах не осталось даже страха — лишь оцепенелая пустота, будто неслись бок о бок двое чужаков, сведенных вместе слепым случаем.

Внезапно земля ушла из-под ног. Не успели беглецы понять, что стряслось, как кубарем покатились по крутому склону.

Это был длинный затененный склон, заваленный многолетним слоем палой листвы, источавшей характерный для чащи дух тлена, так что катиться по нему оказалось довольно мягко.

Скатившись на самое дно лощины, Сяоцю и Фанфан так и остались сидеть — ошалелые, оглушенные, с головы до пят перемазанные грязью и ржавой листвой. Грудь ходила ходуном. Они снова уставились друг на друга, не в силах подняться.

Огромная тварь вроде бы не гналась следом. Сяоцю набрался смелости и глянул наверх: глухой ковер валежника, а в кронах деревьев стояла недвижная тишь. Мальчишка с облегчением перевел дух, хотя сковавший сердце ледяной страх ничуть не отступил.

Фанфан, оцепеневшая от пережитого, не сводила с него взгляда. Едва дыхание немного выровнялось, она вдруг тихо спросила:

— Ты правда видел меня во сне?

— Чего?.. — Сяоцю оторопел. Лишь поразмыслив мгновение, он вспомнил, как накануне Далян разболтал девчонке про его сон — будто она молила о помощи. Но к чему поминать такое, когда они едва спаслись от верной гибели? — Ну… было дело… снилось…

Договорить он не успел. Наверху угрожающе зашуршало. Сяоцю неведомо откуда почерпнул сил: сгреб Фанфан в охапку, перекатился по земле и укрылся за стволом векового дерева.

Прижавшись друг к другу, они со страхом вглядывались в склон.

Шмяк — и на дно склона свалился человек. Это был ошарашенный Эршуань, который, точь-в-точь как Сяоцю и Фанфан, лишь сидел на земле, не в силах подняться.

Бух! Шмяк, шмяк!.. Следом, один за другим, с откоса посыпались остальные. Мальчишки из Елиня валились на дно лощины, точно созревшие плоды с ветки.

У Сяоцю отлегло от сердца. Ноги снова обрели твердость. Выглянув из-за дерева и ведя за собой Фанфан, он окликнул беглецов:

— Змея не гонится?

От этих простых слов среди ребят чуть не вспыхнуло безумие. Половина подскочила на месте как ошпаренная, остальные ничком вжались в прель, трясясь всем телом и готовые зарыться носом в гнилую труху.

Лишь узнав голос Сяоцю, мальчишки обмякли и без сил рухнули обратно, раскинув руки и ноги.

— Ну и припустили вы… — прохрипел Эршуань, в голосе его сквозило уважение пополам с недоумением.

— А змея-то где? — повторил Сяоцю.

— Да пес ее знает! Неслись без оглядки, — задыхаясь, пробормотал бледный как полотно Далян.

Сяоцю пересчитал головы:

— Далян, Эрлян, Эршуань, Лэнцзы, Сяогоу, Сяошунь, Чжуцзы… Все здесь. Только… Туцзы нет.

Далян задрожал:

— Туцзы… его что, гадина сожрала?

— Он же стоял за деревом и ухмылялся нам вслед, — неуверенно возразил Эршуань. Впрочем, эта жуткая усмешка Туцзы стояла у всех перед глазами недобрым предзнаменованием.

— Там позади армия Сокровенных талисманов осталась, — произнес Сяоцю, хотя и сам не верил собственным словам. В памяти всплыли циклопические размеры твари — казалось, исполинский змей мог проглотить весь поселок Елинь целиком. — Воины должны с ней совладать.

Мальчишки закивали — скорее пытаясь приободриться, чем разделяя его надежду. Уж лучше стать пленниками армии Сокровенных талисманов, чем пойти на обед гигантскому змею.

— Сидеть тут нельзя, надо уходить глубже, — рассудил Сяоцю. Если воины и одолеют чудовище, то непременно возьмутся за беглецов, а встречаться с этой стражей мальчишке больше не хотелось.

Остальные тоже жаждали убраться подальше от змея. Помогая друг другу, ребята кое-как поднялись на ноги. Куда идти в дремучей чаще, никто не знал, и спор только разгорался, как вдруг на гребне склона вновь раздался грохот.

Конь буквально перемахнул через гребень, оступился при приземлении, и всадник с глухим воплем вылетел из седла, кубарем скатившись к ногам онемевших мальчишек. Скакун даже не взглянул на хозяина и опрометью унесся в чащу.

Перед ними лежал тот самый свирепый офицер. С головы до пят закованный в вороненые латы, он уткнулся лицом в прелые листья и не подавал признаков жизни.

Ребята замерли, глядя на него во все глаза и не зная, как поступить с такой неожиданной добычей.

Вдруг латник слабо шевельнулся, из-под забрала вырвался стон боли.

Первым опомнился Сяоцю. Он уже ринулся вперед, но рука дернулась назад — он забыл, что накрепко связан с Фанфан, и девочка семенила следом. Сяоцю впился зубами в узел, но воины армии Сокровенных талисманов вязали на совесть: детским зубам толстая пенька не поддалась.

Зато братья Далян и Эрлян медлить не стали. Следом налетел Эршуань с остальными. Навалились гурьбой: кто вцепился в ноги, кто прижал плечи к земле. Ловкий Эрлян первым делом сорвал с офицера тяжелый шлем.

— Гляди-ка! Да он же сам еще сопляк!

Последние крохи почтения и страха у мальчишек из поселка Елинь улетучились, и они дружно принялись стаскивать с офицера черные доспехи.

Эршуань издал победный клич: первым добравшись до офицерского пояса, он сорвал длинный клинок и с лязгом выдернул его из ножен. Выставив оружие на свет, парень принялся любоваться им и хвастаться перед товарищами, начисто позабыв о недавнем ужасе.

Мальчишки обступили его плотным кольцом. Меч был длиной около метра, с угольно-черной полосой клинка и ослепительно белым, сияющим лезвием, создававшим разительный контраст.

— Тут письмена выбиты! — с завистью выдохнул Далян.

И верно: по черненой стали тончайшей вязью вились причудливые знаки. Черточки были столь тонкими, что, если бы не солнечный блик, их вряд ли удалось бы разглядеть. Разобрать написанное никто не мог.

— Фанфан грамоте обучена, пусть она глянет! — предложил Далян.

Эршуань послушно опустил меч, держа его обеими руками перед собой.

Фанфан робко выглянула из-за плеча Сяоцю, всмотрелась и тихо промолвила:

— Я тоже таких не знаю, это могут быть знаки талисманов.

Ребята глубокомысленно закивали.

— Значит, вещица дорогущая. — У Эршуаня загорелись глаза. — Я слыхал, даже завалящий талисман на бумаге с десяток лянов серебра стоит. А этот меч — на сотню лянов потянет, не меньше!

Сотня лянов для ребят из Елиня была немыслимым богатством, на которое можно безбедно прожить всю жизнь до седин. Они принялись цокать языками от восхищения, даже не задумываясь о том, что вообще представляют собой талисманы.

— А ну, посторонитесь! — крикнул Эршуань. — Опробую сталь! Сяоцю, Фанфан, натяните веревку, я ее вмиг перерублю!

Круг расступился. Сяоцю и Фанфан разошлись в стороны, натягивая связывающие их путы.

Эршуань занес меч обеими руками и с размаху опустил клинок. Бечева лопнула без малейшего звука; парень по инерции подался вперед и едва не растянулся на земле. Впрочем, конфуза он даже не заметил:

— Вот это клинок! Будто по воздуху резанул, даже отдачи нет!

— У него наверняка еще добро найдется! — Далян указал на поверженного командира и первым кинулся тщательно обшаривать его исподнее.

Сбросив оковы, Сяоцю тоже включился в дележку. Фанфан осталась на месте, терпеливо распутывая остатки узлов на запястье, а Эршуань и вовсе потерял интерес ко всему, завороженно любуясь добытым оружием.

В суматохе каждый урвал себе по куску снаряжения. Шлем, пластины брони, перевязи, шнуры, кожаные подсумки и спрятанные в складках одеяния мелочи быстро обрели новых хозяев.

Эрлян радостно взвизгнул, выудив походное огниво с трутом — тонкой работы, крошечное, куда надежнее деревенских кремней.

Сяоцю подоспел позже остальных, зато его наметанный глаз не подвел: за пазухой офицера он нащупал кинжал. С виду оружие выглядело скромным, с простой деревянной рукоятью, но когда клинок показался из ножен, все так и ахнули. В основание лезвия был вправлен гладкий алый камень, сиявший чистым, густым светом. Даже тот, кто вовсе не смыслил в самоцветах, сразу понял бы: вещица стоит целое состояние.

Острием кинжала Сяоцю поддел и срезал остатки веревки с руки, затем помог освободиться Фанфан. На сердце у него потеплело: клинок оказался не только дивно красивым, но и бритвенно-острым.

Один лишь Лэнцзы остался в обиде. Ему достался только шлем. Напялив его на голову, парень растерянно захлопал ресницами в темноте:

— Солдаты армии Сокровенных талисманов в нем всё видят, а я почему ослеп?

Далян между тем перебирал стопку тонких листков — штук пятнадцать, не меньше:

— Это тоже талисманы? Сколько за них дадут?

Эршуань скосил глаз и презрительно хмыкнул:

— Глянь, закорючки какие-то кривые. Дешевка, гроша ломаного не стоит. Разве что зад подтереть сгодится.

Далян, однако, разбрасываться добром не пожелал и бережно спрятал листки за пазуху.

Каждый увлеченно разглядывал свою добычу, и лишь Фанфан смотрела по сторонам — потому и заметила, как пленник зашевелился и сел.

Офицер и впрямь оказался юнцом, на вид едва ли старше самого Сяоцю. Черты лица тонкие, чистые, а исподнее сшито из такого нежного шелка, какого во всем поселке даже у богатеев из клана Шэнь не нашлось бы.

В его взгляде не осталось и следа прежней спеси — лишь растерянность и страх. Оглядев свое тело, лишенное лат, юноша нахмурился, внезапно вскочил на ноги и бросился наутек.

Фанфан испуганно вскрикнула. Мальчишки снова кинулись скопом. Сяоцю оказался проворнее всех: в прыжке сбил беглеца с ног, прижал коленом к земле и крикнул:

— Веревку давай!

Обрывок пут оставался изрядный. Сяоцю ловко заломил офицеру руки за спину и накрепко стянул узлом.

Перевернувшись, пленник выплюнул налипшую листву. До него наконец дошло, что змеиное брюхо обошло его стороной, зато он угодил в лапы к деревенским оборванцам.

— А ну отпустите меня! — властно приказал он.

Вот только без грозной брони голос его зазвучал по-мальчишески звонко и ломко — испугать ребят из Елиня таким тоном было уже невозможно.

— С этой минуты ты наш пленник. — Сяоцю выразительно покрутил перед его носом сверкающим кинжалом. — Выкладывай: что такое семя скверны? И как это исполинская змея приползла к нашему Елиню?

— Да вы хоть знаете, кто я такой?! — офицер яростно задергался, силясь запугать дерзких простолюдинов, но на вопросы отвечать не стал.

— Знаем: ты дурак набитый. — Сяоцю крепко ухватил его за ворот шелковой рубахи. — Да еще и трус к тому же! Где остальные воины армии Сокровенных талисманов? Где чудовище? Ты же командир, как посмел бросить своих и удрать?

Лицо юноши мгновенно побелело:

— Змей!.. Демоническая тварь идет по следу! Живо верните мои вещи!

Но отдавать добычу никто не собирался. Нравы в поселке Елинь были простыми: пройдет несколько лет, и под розгами отцов мальчишки научатся чтить законы, а покуда для них существовало лишь одно неписаное правило: кто схватил, того и добро.

— Семя скверны… — торопливо заговорил офицер, силясь пронять дикарей ужасом. — Это ужасная вещь! Стоит зверю коснуться хоть крупицы семени скверны, он в тот же миг обратится в лютого демона. А человек… человек утратит разум, забудет родных и близких! Он перестанет чувствовать боль и начнет заживо пожирать собственную плоть!..

Офицер исказил лицо кошмарной гримасой, и мальчишки невольно похолодели от страха.

И словно в подтверждение его слов, с вершины склона вновь донесся шум, а следом скатился пустой черный шлем, сплошь перемазанный кровью изнутри и снаружи.

----------

Бумажные талисманы

Мальчишки неслись во весь дух, не разбирая дороги. Гнал их слепой инстинкт — бежать вниз по склону, где спуск давался легче и можно было сберечь остатки тающих сил. Сяоцю, Далян и Эрлян с малых лет пасли скот в здешних перелесках и лучше других знали местность, а потому мчались во главе ватаги.

Сколько минуло времени, никто бы не сказал. Наконец даже самый ловкий и выносливый Сяоцю выбился из сил и ничком рухнул на землю. Появись сейчас исполинский змей прямо над ним, раскрой он пасть, готовясь проглотить, — мальчишка и пальцем бы не шевельнул.

Следом повалились Далян с Эрляном, широко разевая рты и жадно хватая воздух.

Фанфан, как ни странно, не отстала: ее словно поддерживала неведомая сила. Все это время девочка не отдалялась от Сяоцю больше чем на пять шагов. Лицо ее было бледным до жути, однако она удержалась на ногах и лишь медленно, обессиленно опустилась на землю.

Следующим прибежал юный офицер. Хоть руки его и оставались связаны, тяжелая броня больше не сковывала движений, а отчаянная жажда выжить гнала его вперед быстрее большинства деревенских ребят.

Вскоре подтянулись и остальные. Тяжелую добычу почти всю побросали по пути. Последним приплелся Эршуань — он по-прежнему судорожно волочил за собой длинный меч, ни за что не соглашаясь выпустить оружие из рук.

Они забились в самую глубь чащобы, где под вековым пологом земля не знала травы — лишь толстый ковер прелых листьев глушил шаги, а сквозь сомкнутые кроны снаружи едва угадывался сгущающийся вечерний сумрак.

Это гиблое место как нельзя лучше подходило для логова демонов и нечисти, однако ни у кого не нашлось сил даже заикнуться о том, чтобы уйти подальше.

Минуло немало времени, прежде чем Эрлян первым подал хриплый голос:

— Я сейчас с голоду помру…

Его слова напомнили всем, что на белом свете есть муки куда более насущные, чем страх перед змеиным демоном. Словно откликаясь, животы у ребят один за другим завели громкое, протяжное урчание.

Даже привычный к лесным блужданиям Сяоцю не надеялся отыскать в этой бесплодной глухомани ни ягод, ни съедобных корешков. Превозмогая ломоту во всем теле, он через силу поднялся и осмотрелся:

— Сперва нужно найти ту речушку.

Эршуань, сидя на земле, лишь замотал головой:

— Да как мы ее найдем-то?

— Разойдемся в разные стороны, будем оставлять затесы на деревьях, а потом вернемся сюда. Глядишь, кто-нибудь да наткнется, — предложил Сяоцю.

Лэнцзы затряс головой еще пуще:

— Я один никуда не пойду! Та змеюка… да мы ей все вместе на один зубок!

При упоминании чудовища мальчишки встрепенулись от страха. Никто не осмелился бы сделать и шага в одиночку — да что в одиночку, даже вдвоем или втроем было жутко. Всем хотелось только одного: держаться кучно, плечом к плечу.

Юный офицер к этому времени растерял весь свой спесивый вид: его гладкие шелковые одежды изорвались сильнее, чем лохмотья деревенских, лицо покрывали грязь и пот, однако во взгляде все еще сквозило высокомерие:

— Теперь-то поняли, насколько страшен змеиный демон? А ведь у меня есть способ безопасно выйти из этой чащи.

— У тебя? — Сяоцю подбоченился и встал прямо перед ним. — Был бы способ, ты бы давно сам сбежал.

Офицер поднялся на ноги. Ростом он едва ли превосходил Сяоцю, да и богатырским сложением не отличался.

— Я бы ушел, кабы вы не разграбили мои вещи!

— Ничего мы не грабили! Ты — наш пленник, а значит, и вещи твои по праву наши. Сам-то, когда нас вязал, разве не отобрал все дочиста? — тут же отрезал Сяоцю.

Деревенские согласно закивали: пусть даже большую часть поклажи бросили в лесу, за свое простое право они стояли горой.

У офицера вертелось на языке множество едких слов, но в итоге все вылилось лишь в короткое презрительное хмыканье. Он привык мнить себя взрослым мужем и не желал опускаться до перепалок с мальчишками.

— Ладно, пусть добро будет вашим. Но вы хоть умеете им пользоваться? — Его взгляд скользнул по кругу и задержался на Даляне. — Бумажные талисманы целы?

— Талисманы? — Далян пошарил за пазухой и выудил пачку исписанных листков. — Вот эти бумажки, что ли? И сколь они стоят?

Офицер оставил его вопрос без ответа. Он переводил взгляд с Сяоцю на Эршуаня, прикидывая, кто верховодит в этой ватаге, и наконец обратился к Сяоцю:

— Отдай талисманы мне, и я выведу вас из леса в обход змея. Эта тварь ведет себя странно — сдается мне, ее уже поразило семя скверны. Чем дальше мы от нее уйдем, тем целее будем.

— Что ж ты сам с самого начала их в ход не пустил? — Сяоцю смотрел на пленника исподлобья, прекрасно помня, с какой жестокостью тот обращался с ним и Фанфан.

На чумазом лице офицера не дрогнул ни единый мускул:

— Хм… Эти талисманы годятся лишь для того, чтобы прятаться от нечисти, а не убивать ее. Верни их. Змей рано или поздно выйдет на наш след, здесь нельзя задерживаться.

Сяоцю протянул руку к Даляню:

— Дай сюда.

Далян замялся:

— Их тут вон сколько… Все тебе?

— Пока побудут у меня, потом обратно заберешь. Твоими и останутся, — пообещал Сяоцю.

Только тогда Далян со спокойной душой уступил добычу.

Сяоцю пересчитал листы: ровно двенадцать штук. Плотная бумага отливала легкой желтизной, а начертанные знаки казались угольно-черными, будто тушь легла на них всего мгновение назад. Сяоцю и обычных-то иероглифов толком не знал, а уж в этих таинственных завитках заклинаний и подавно ничего не смыслил:

— Ну и какой из них брать? Как ими пользоваться?

Офицер усмехнулся:

— Шутить изволишь? Даже самые простые знаки людям вроде вас не под силу, а мои талисманы — редкой, тонкой работы…

— Чем это люди вроде нас тебе не угодили? У нас что, рук или ног меньше? Ты вон сам сидишь связанный перед нами!

Офицер медленно покачал головой, но, заметив, как недобро сверкнули глаза окруживших его подростков, поспешил сменить тон:

— Третий по счету — талисман сокрытия тела, седьмой — талисман указания сторон света. Зажми листок между указательным и средним пальцами и взмахни сверху вниз. Только не слишком резко. Вспыхнет бумага — чары пробудятся. А коли нет… стало быть, не дано тебе.

Сяоцю вытащил седьмой лист и взмахнул им, в точности повторив наставление. Бумага лишь сухо шелестнула на ветру — ни единой искры не сорвалось с ее края.

— Дай я попробую! — вызвался Эрлян.

Результат оказался тем же. Мальчишки передавали талисман из рук в руки, взмахивая им по очереди. Листок оказался на диво прочным и даже не помялся, но загораться, как обещал офицер, упорно не желал.

Фанфан робко выглянула из-за плеча Сяоцю и тихо сказала:

— Кажется… талисманы не так применяют.

— А ты знаешь как? — раздраженно буркнул Эршуань, которому надоело без толку махать рукой, и протянул листок ей.

Девочка покачала головой и не взяла бумагу:

— Я тоже не умею. Но в одной книжке читала, будто талисманы нужно сжигать особым ритуальным пламенем, а не просто так трясти ими в воздухе.

Эршуань со свирепой яростью уставился на пленника:

— За дураков нас держишь, гад?! А ну выкладывай это ритуальное пламя!

Уловку раскрыли в два счета, но офицер ничуть не смутился. Напротив, он заговорил с высокомерной назидательностью:

— Ритуальное пламя нельзя просто так передать из рук в руки. Его взращивают в себе годами упорного учения. Таким, как вы… если ума хватит, лет за десять, может, и удалось бы постичь.

Эршуань не выдержал и с размаху врезал офицеру кулаком по физиономии. Тот повалился наземь. Эршуань тут же оседлал его и принялся остервенело колотить обеими руками:

— Будешь морочить голову?! Будешь врать?!

Мальчишки оторопели. Фанфан в ужасе снова спряталась за спину Сяоцю. Лишь спустя минуту Далян с остальными опомнились и бросились оттаскивать разъяренного Эршуаня.

Напоследок Эршуань успел пнуть распростертое тело:

— Получил, брехло?! Будешь знать, как врать…

Офицер лежал неподвижно. Эрлян наклонился над ним, вгляделся в разбитое лицо и испуганно прошептал:

— Кажись… помер.

При слове «помер» по поляне прокатился леденящий холодок. Даже Эршуань оробел — судорожно сглотнул слюну и принялся невнятно бормотать что-то себе под нос.

Далян приложил пальцы к носу пленника:

— Дышит еще. Просто без памяти.

Эршуань, снова распаляясь от злости и страха, дернулся было добавить, но товарищи вцепились в него мертвой хваткой.

— Хватит. Отдохнем пока, — осадил всех Сяоцю. — Очнется — поговорим.

Подростки разделились на две кучки. Сяоцю, Фанфан, Далян и Эрлян сели с одной стороны, а Эршуань, Лэнцзы, Сяогоу, Чжуцзы и Сяошунь — с другой. Они и в поселке-то не слишком дружили, а теперь между ними вновь пролегла полоса неловкого отчуждения.

Тени сгущались, пока на лес не опустилась глухая, непроглядная тьма. Кругом стояла мертвая тишина, отчего чаща казалась еще более зловещей и угрожающей.

Сяоцю решительно поднялся на ноги:

— Нужно развести костер.

Растерянные ребята только и ждали, чтобы кто-то взял на себя руководство. Они мигом вскочили, наломали сушняка поблизости и сложили в кучу. Эрлян достал новенькое огниво из недавней добычи, усердно ударил кресалом по кремню, высек искру на трут и, бережно прикрывая ладонями крохотный огонек, раздул костер.

Языки пламени весело заплясали по хворосту, разгораясь. Тепло и яркий свет разогнали часть нависшего ужаса, но говорить по-прежнему никому не хотелось — никто не ведал, что делать дальше.

— Вы что, с ума сошли? Смерти ищете? — наконец очнулся офицер.

Первые же его слова сочились неприкрытым презрением — жестокая трепка будто не выбила из него ни капли гонора.

— Чего ты там вякнул?! — Эршуань угрожающе потряс кулаком.

Офицер уже сидел, кривясь от покрывавших лицо ссадин и синяков:

— Вчера ночью именно огонь костра выдал вас с головой! Неужто ничему жизнь не учит? Развели пламя посреди глухой чащи — его за километр видно! Вы что, сами зовете змеиного демона на пир?

Эршуаню нечего было возразить. Сяоцю вскочил и одним ударом ноги разметал костер: тлеющие сучья полетели на сырую землю и с шипением погасли, а в наступившей тревожной тишине из чащи донеслось глухое, утробное клокотание — то ли вода бурлила в лесном омуте, то ли низко рычал неведомый зверь.

Мальчишки из поселка Елинь забыли про все былые обиды и испуганной стайкой сбились за толстым стволом векового дерева. Эршуань до побелевших пальцев стиснул рукоять длинного меча, убеждая себя, что настанет миг — и все непременно признают его вожаком.

Офицер и сам не ожидал, что его зловещее предостережение сбудется так скоро. Он вскочил на ноги и, шатаясь, втиснулся в толпу ребят.

Ночной лес тонул в чернильном мраке — видно было от силы метров на десять. Но каждый кожей ощущал: из глубины чащи неумолимо надвигается нечто огромное. Все ближе, ближе… Затем существо остановилось и вновь издало тот же странный звук.

Неожиданно Сяоцю сорвался с места и под ошеломленными взглядами остальных бросился прямо навстречу чудовищу. Спустя мгновение он вернулся, ведя за повод лошадь:

— Да это же наша рыже-гнедая! Совсем с перепугу ум за разум зашел — даже ржания ее не признал!

Рыже-гнедая лошадка ласково ткнулась мордой в макушку Сяоцю. На ее спине все так же покачивались два дорожных узла, собранных бабушкой Фэн для Фанфан.

Ребята высыпали из укрытия и обступили лошадь. Увидеть знакомое домашнее животное посреди гиблой чащи было великим утешением. А уж когда Фанфан достала из дорожного узла несколько оставшихся сухих лепешек, подростки едва не закричали от радости.

Скудную снедь поделили поровну. Наесться досыта не удалось, но щемящая тревога в груди заметно утихла.

Сяоцю выделил кусок лепешки даже офицеру и кинжалом перерезал веревки на его запястьях:

— Поешь. А потом выведешь нас из леса.

— Слишком поздно, — офицер поднес незнакомую деревенскую снедь к носу и брезгливо скривился, но в темноте его гримасы никто не заметил. — Талисман указания сторон света лишь покажет путь, а в такой темени далеко не уйдешь — только ноги переломаем. Дождемся рассвета.

Сяоцю не стал спорить, остальные тоже не возражали. Смертельно уставшие ребята привалились спинами к могучим стволам, ни у кого не осталось сил на разговоры, и вскоре их сморил сон.

Перед тем как закрыть глаза, Сяоцю бросил офицеру:

— И не вздумай бежать.

— Дороги я не знаю, талисманов у меня нет — куда мне бежать? — постарался как можно искреннее отозваться юноша.

Мальчишки из поселка Елинь были просты и бесхитростны, в них не было въевшейся подозрительности, и даже посреди лесного кошмара они уснули крепко и безмятежно. Сяоцю и Фанфан медленно склонились друг к другу, пока не соприкоснулись головами.

Офицеру же было не до сна. К ночлегу на сырой земле он не привык, к тому же в его голове зрел иной замысел.

В глухую полночь юноша бесшумно поднялся на ноги. Осторожно размяв затекшее тело, он на цыпочках подобрался к спящему Сяоцю. Приглядевшись, офицер понял, что вытащить талисманы из-за пазухи мальчишки незаметно не удастся. Пришлось отступить и повернуть к рыже-гнедой.

Старый конь всегда найдет дорогу назад. Зачем нужны какие-то талисманы, если есть лошадь? Офицер мысленно посмеялся над глупостью деревенских увальней.

Лошадка была смирной и даже ухом не повела, когда чужак подошел ближе.

Ухватившись за поводья, офицер оглянулся на спящих мальчишек. Скоро эта деревенщина сполна поймет, какую непростительную оплошность совершила — особенно этот дерзкий Эршуань, посмевший поднять на него руку, и наглый Сяоцю!

Привычным ловким движением он взлетел в седло и уже приготовился пустить лошадь в галоп, как вдруг впереди слева, в полутора десятках шагов, что-то шевельнулось среди деревьев.

Это был тот самый подросток, что днем наотрез отказался выходить из чащи, — тот, которого все звали Туцзы. Сейчас он стоял во тьме и с ухмылкой глазел на офицера, будто на задушевного друга детства, — и кровь в жилах юноши в то же мгновение заледенела.

----------

Взгляд змеиного демона

Юный офицер затаил дыхание. Впрочем, это далось ему без малейшего труда: от накатившего леденящего ужаса он попросту забыл, как дышать.

Туцзы еще некоторое время криво скалился из-за древесного ствола, но, не дождавшись никакого отклика, юркнул обратно в густую тень. Вскоре из темноты выглянуло другое лицо. Офицер мгновенно узнал его — это был один из помощников, старый бывалый воин. Имени ветерана юноша не помнил, но в грубых чертах лица ошибки быть не могло. Жутко и противоестественно было другое: закаленный боец тоже расплывался в угодливой, приторной улыбке и безостановочно кивал, совершенно растеряв подобающую воину армии Сокровенных талисманов стать и суровую гордость.

Офицер не смел шелохнуться, оцепенелый от страха. Лица за деревом принялись сменяться одно за другим, словно неведомая тварь во что бы то ни стало вознамерилась выманить его наружу этой чудовищной приманкой.

Прежде, бросив отряд на растерзание и пустившись наутек, юноша не видел самой бойни. Но теперь в оцепеневшем сознании не осталось сомнений: от подчиненных ему людей не сохранилось ничего, кроме этих отрубленных голов.

Мысль о том, что дюжина мертвых голов по очереди скалится ему из темноты, сокрушила последние крупицы рассудка. Не выдержав пытки, офицер истошно взвизгнул и кубарем покатился по земле. Гнедой конь испуганно шарахнулся, отскочил на пару шагов и снова замер — животное так и не почуяло нависшей смертельной угрозы.

Пронзительный вопль разбудил спящих. Сяоцю спросонья так крепко столкнулся лбом с Фанфан, что оба разом вскрикнули от боли. Мальчишки переполошились, беспорядочно заметались и долго хлопали глазами в полумраке, прежде чем разглядели бьющегося в истерике командира.

Тем временем череде ухмыляющихся голов надоело приманивать жертву. Поняв, что уловка не сработала, кукловод явил истинный облик. На высоте семи-восьми метров над землей во тьме беззвучно зависла колоссальная змеиная голова; два желтых ока величиной с фонари изливали мертвенный, леденящий свет.

На этот раз впереди не было строя воинов армии Сокровенных талисманов. Демонический змей, казалось, прекрасно видел, что перед ним всего лишь горстка беспомощной человеческой поросли. Чудовище стало медленно опускаться, разглядывая каждого по очереди немигающим тяжелым взором.

Офицер наконец оборвал визг — меньше чем за сутки он лишился чувств уже в третий раз.

Ребята из поселка Елинь прежде дважды спасались бегством, но сейчас, под прямым взглядом змеиного демона, ноги у них словно одеревенели и приросли к земле. Никто не мог сделать и шагу; всепоглощающий кошмар обратил мысли в глухую, неподвижную пустоту.

Исполинский змей медленно пополз вокруг подростков, смыкая чешуйчатое кольцо, пока голова почти не коснулась кончика хвоста. Заперев добычу внутри лоснящегося массивного стана, он замер и вновь уставился на людей, поочередно обдавая каждого трепещущим раздвоенным языком — будто выискивая нечто ведомое лишь ему одному.

Оцепенение немного отступило, к ребятам вернулся дар речи. Эрлян первым дрожащим голосом высказал жуткую догадку:

— Оно... оно днем брюхо набило. А сейчас нас обложило — про запас держит, на завтрак...

От этих слов мороз продрал по коже. Лэнцзы, который был пухлее остальных, затрясся сильнее всех и намертво вцепился в локоть Эршуаня:

— Что делать-то? Может... может, отдадим ему твоего гнедого?

Однако змей к столь крупной добыче не проявил ни малейшего интереса. Конь остался за пределами кольца; отойдя чуть поодаль, он безмятежно обнюхивал землю в поисках травы — хозяина не бросил, но и спасать его даже не помышлял.

Эршуань сглотнул вязкую слюну, незаметно спрятал меч за спину и процедил сквозь зубы:

— Ловите миг. Будет лазейка — бегите со всех ног.

Но, глядя во тьме на вздымающееся выше человеческого роста чешуйчатое тело, ребята не понимали, как вообще можно вырваться из этой живой темницы.

— Оно берет нас в плен, — вымолвил Сяоцю, пораженный внезапной догадкой.

Громадная змеиная голова плавно опустилась и зависла в метре над землей, поравнявшись глазами с лицами подростков. Из пасти вырвалось глухое шипение, властное, словно приказ владыки.

Сяоцю шагнул вперед. Ребята испуганно сбились в кучу, но в глубине души замерли от восхищения его безрассудным мужеством.

— Я... — Сяоцю прямо встретил немигающий взор круглых желтых зрачков, изо всех сил стараясь не отвести глаз. Он указал пальцем себе в грудь, а затем ткнул в сторону обмякшего офицера: — Приведу его в чувство, и мы пойдем с тобой. Все вместе.

Змей моргнул, словно силясь разобрать слова ничтожного смертного, и вдруг медленно опустил морду. Чудовище всё поняло.

Лэнцзы в ужасе схватил Эршуаня за руку:

— Чего это Сяоцю задумал?! Пойти с ним? Куда?!

Эршуань высвободил руку и едва заметно подмигнул товарищам, давая знак не робеть: у Сяоцю наверняка есть замысел.

Сяоцю неторопливо направился к офицеру.

Тот лежал без памяти как раз возле середины змеиного туловища. Оказавшись спиной к чудовищной пасти, мальчик опустился на колени и с силой встряхнул юношу за плечи.

Офицер медленно разлепил веки. Сперва он мутным, бессмысленным взглядом уставился на Сяоцю, но тут же приметил рядом с собой лоснящуюся, массивную чешую, рывком сел и распахнул рот, готовый снова зайтись в истошном визге.

Сяоцю мгновенно зажал ему рот ладонью:

— Замолчи! Думаешь, криком поможешь?

Офицер выпучил глаза и через силу судорожно кивнул.

— Опомнился?

Тот снова кивнул.

— Встать сможешь?

Очередной кивок.

Сяоцю убрал ладонь с его губ и сунул офицеру пачку бумажных талисманов. Тот обомлел, поняв замысел мальчика, вот только духу пустить их в ход не прибавилось: ноги не держали.

— Ноги... ноги отнялись...

Сяоцю помог ему подняться, крепко встряхнул за плечи:

— Полегчало? Идти можешь?

Офицер сначала кивнул, но следом испуганно замотал головой, не смея даже покоситься в сторону змея.

Сяоцю с трудом поборол желание врезать ему от души, как собирался сделать Эршуань. Воин прославленной армии Сокровенных талисманов! Перед пленниками надувался от важности и дышал холодной жестокостью, а стоило грянуть беде — задрожал как овечий хвост, куда позорнее любого мальчишки из поселка Елинь. Даже Фанфан, простая девчонка, и та не вела себя столь жалко.

Змеиная морда медленно шевельнулась и замерла в метре от них, пристально изучая обоих людей. Офицер едва не осел на траву, но Сяоцю удержал его под локоть и заслонил собой, стараясь скрыть бумажные талисманы от цепкого взора твари.

— Если не сможешь идти, брошу тебя ему на съедение первым, — глухо произнес Сяоцю. Правая рука его незаметно сжала рукоять кинжала в рукаве. В безвыходном тупике страх отступил; покорно ждать гибели он не собирался.

Смертный ужас выбил из офицера остатки оцепенения:

— Я... я могу идти! Не отдавай меня ему, молю!

Сяоцю шагнул вперед, глядя прямо в нависшую над ним пасть, и громко произнес:

— Куда идти? Выдвигаемся прямо сейчас?

Змей медленно поднял морду и замер на высоте около трех метров, взирая на копошащихся внизу смертных. В круглых плошках желтых глаз жутко сверкнул изумрудный всполох — скользнул слева направо и растворился во тьме. Затем клыкастая пасть распахнулась, обнажая длинные кривые зубы и бездонную черноту глотки.

— Что это с ним? Он разве не в плен нас берет? — смутился Сяоцю.

Офицер, единственный знавший о повадках нечисти хоть что-то, вновь почувствовал, как остатки храбрости утекают сквозь пальцы:

— Он... он не собирается нас никуда вести! Он жаждет поглотить человеческую жизненную суть, чтобы закалить демоническое тело! Ему нужны живые... только живые!..

Договорить он не смог, всей душой мечтая снова провалиться в спасительное беспамятство, лишь бы чудовище сочло его мертвым и потеряло интерес.

Сяоцю до дрожи боялся смерти, но страх этот породил не покорность, а слепую, отчаянную ярость загнанного в угол зверя. Рывком выхватив кинжал, он вскинул его к зияющей над головой бездне и издал воинственный клич, принимая боевую стойку.

Змею было все равно: чем живее и яростнее трепещет добыча, тем слаще соки для закалки демонического тела.

Однако безрассудная смелость Сяоцю зажгла остальных пленников. Эршуань вскинул обеими руками длинный меч и с ревом, заглушившим клич Сяоцю, бросился на чешуйчатую преграду. Со звонким грохотом клинок ударил по змеиному боку. Эршуань надеялся прорубить брешь для побега, но острый талисманный меч не смог срубить даже крошечной чешуйки: отскочив от брони, он с гулом взлетел в воздух и рухнул на землю. В мальчишке вскипело звериное бешенство — оставшись без оружия, он бросился на чешуйчатую стену и со всей силы впился в нее зубами!

Чудовище даже не обратило внимания на столь жалкую возню и с распахнутой пастью метнулось к ближайшей жертве.

Черная бездна приближалась. Сяоцю продолжал кричать во весь голос, и в этот миг стоявшего за его спиной офицера наконец захлестнуло безумие отчаяния. Вскинув правую руку, он взревел:

— Рубящий круг пустоты!

Колесо ослепительного белого света сорвалось с его ладони, устремившись прямиком в желтый зрачок твари.

То был не отчаянный выпад деревенского мальчика, а грозная мощь первоклассного талисмана царства Сицзе. Демонический змей явно не ожидал такого отпора: голова его резко качнулась в сторону, пропуская смертоносное лезвие света мимо.

То, что чудовище уклонилось, вернуло офицеру остатки духа. Правая рука его замелькала в воздухе, бумажные талисманы один за другим вспыхивали в ночи. Он истошно выкрикивал заклинания — Удар сотни шагов! Взрывные ледяные шипы! — напрочь позабыв и о талисмане сокрытия тела, и о талисмане указания сторон света. Сяоцю не обратил на это внимания, лишь почувствовал, что офицер бьет слишком поспешно и совершенно вслепую. Дюжина выпущенных талисманов заставила змеиную голову взмыть чуть выше, но ни один удар не пришелся в цель.

— В туловище бей! В тело! — во все горло заорал Сяоцю.

Но офицера охватило безумие, он сыпал талисманами без передышки, пока пальцы не нащупали пустоту. Опустив руки, он ошарашенно уставился на Сяоцю:

— Кон... кончились...

Разъяренный змей качнул головой в вышине и камнем рухнул, намереваясь покончить с наглецами одним ударом.

В то же мгновение Сяоцю бросился навстречу. Навалившись на чешуйчатый бок, он обеими руками вонзил кинжал вниз. Он знал, что это бесполезно, но отступить без боя не желал.

И тут случилось непредвиденное: лезвие без труда пробило несокрушимую броню чешуи и глубоко вошло в плоть!

Змей опешил еще сильнее. Кинжал был коротким, однако чудовище все же слегка его побаивалось. Голова твари взмыла ввысь, исполинское туловище забилось в судорогах, с яростной силой отшвырнув Сяоцю вместе с кинжалом прочь.

— Да! Кинжалом! Бей кинжалом! Это же артефакт, сразивший демонов! — завопил офицер, только сейчас вспомнив, что клинок принадлежит ему и наделен великой силой. Причитая на бегу, он на четвереньках пополз назад, стремясь оказаться как можно дальше от смертоносной пасти.

Сяоцю вскочил на ноги. Удачный выпад наполнил сердце отчаянной отвагой; издав яростный клич, он вновь бросился на чудовище.

Эршуань на миг замер, затем пробежал несколько шагов, подобрал оброненный меч и с тем же диким ревом кинулся следом за Сяоцю. Жажда первенства среди парней поселка Елинь выжгла в нем всякий страх: разверзнись перед ним хоть бездонная пропасть, Эршуань шагнул бы в нее вслед за соперником не колеблясь.

Остальные мальчишки тоже заголосили. Сдвинуться с места они всё еще не смели, но драли глотки изо всех сил, надрываясь так, что лица у всех побагровели.

Звонкий детский рев слился воедино, эхом взмывая к ночным небесам. Демонический змей словно дрогнул: огромные желтые глаза отпрянули на метр, голова резко развернулась — чудовище явно вознамерилось бежать!

Сяоцю и Эршуань возликовали. Им и в голову не пришло задуматься: с чего бы твари, с легкостью перебившей десяток закаленных солдат армии Сокровенных талисманов, пугаться двух безусых мальчишек? Они лишь наддали шагу, бросаясь вдогонку.

А змей и впрямь удирал — в слепой, панической спешке. Змей описал кольцо вокруг векового дерева, и его тело толщиной со ствол, подобно ожившему горному хребту, пронеслось мимо смельчаков. Хлестнул наотмашь кончик хвоста — и обоих сорванцов отбросило наземь на добрый десяток шагов.

В падении Сяоцю ощутил, как что-то тяжелое шлепнулось ему прямо на грудь. Машинально подхватив предмет обеими руками, он приземлился на траву и опустил глаза.

В руках лежала отрубленная голова Туцзы. На мертвом лице всё еще застыла нелепая, жуткая улыбка. Мороз продрал Сяоцю до самых корней волос; повинуясь инстинкту, он с силой швырнул страшную ношу через плечо — так сгинули последние бренные останки бедолаги.

Легкость, с которой змей разметал их вожаков, заставила замолкнуть остальных. Вопли мгновенно стихли. Лишь в этот миг до ребят дошло: тварь напугали вовсе не они.

«Дзинь...»

В ночи внезапно разнесся чистый звон медного колокольчика. С небес наискось скользнул луч света, ударив в землю прямо между чудовищем и детьми. Сияние рассеялось, открыв силуэт человека, которого — кроме Фанфан и офицера — знали все остальные ребята.

----------

Заклинатель и семя скверны

Вспышка света пала на землю и рассеялась. Между змеем-демоном и перепуганными подростками возник даос в лазурных одеждах — тот самый чудак, что прежде повстречался им у реки. Сяоцю и остальные сразу признали его.

Вскинув левую руку с медным колокольцем, даос яростно затряс им. В прошлый раз этот резкий перезвон поверг мальчишек в трепет, но сейчас отозвался в их сердцах сладостной музыкой: частый, тревожный звон не просто вселял надежду, но и возвращал утраченное мужество.

Исполинского змея этот звук, напротив, привел в бешенство и смятение. Тварь заметалась из стороны в сторону, пока не закружила на месте, будто в одночасье лишившись всякого чутья. Поняв тщетность бегства, чудовище разъярилось: оно перестало уклоняться, взметнуло массивную чешуйчатую голову, распахнуло пасть с частоколом зубов, острых, как клинки, и яростно захлестало длинным хлыстом раздвоенного языка.

Готовясь к отчаянному броску, демон первым делом бросил вперед свой жуткий авангард.

Чешуя на хребте змея вздыбилась тяжелыми волнами, и из-под нее выскочил десяток с лишним человеческих голов. Подпрыгивая в воздухе, они устремились прямо к лазурному даосу. На мертвых лицах застыли самые разные гримасы, а некоторые головы успели почернеть, истлевая уже не первый день.

Юный офицер вновь увидел среди них десятерых своих подчиненных и, мелко дрожа, в ужасе забился за спину Сяоцю.

У Сяоцю тоже сжалось сердце. Не доведись ему столкнуться с чудовищем лицом к лицу незадолго до этого, он бы наверняка оцепенел. Сейчас в его голове билась лишь одна мысль: он ведь собственноручно выбросил голову Туцзы... Об этом нельзя говорить ни единой живой душе.

Лазурный даос не выказал и тени страха перед уловками нечисти. Его левая рука задвигалась еще быстрее, звон медного колокольца слился в сплошной неразрывный гул, обратившись в незримые, но несокрушимые путы, намертво сковавшие змея. Чуть согнув колени, даос двинулся влево причудливой, тяжелой поступью, будто нес на плечах непомерный груз. Правую руку он вскинул к плечу и, сложив пальцы в заклинательный жест меча — выпрямив указательный и средний, а остальные прижав к ладони, — принялся непрерывно рассекать воздух незримыми чертами.

Подростки смотрели на это в полном недоумении, однако по змею пришелся сокрушительный удар. Парящие головы начали лопаться одна за другой с глухим треском перезревших плодов, осыпаясь на землю сухой серой пылью — без единой капли крови. Змеиная голова тщетно металась, уклоняясь от невидимых ударов, и чудовище вынуждено было взмывать все выше и выше, пока не пробило верхушки деревьев.

Лунный свет пробился сквозь прорехи в кронах, и ребята ахнули в один голос: перед ними предстало зрелище, врезавшееся в память на всю жизнь. Массивное чешуйчатое тело твари оказалось пробито насквозь в десятке мест. Из зияющих ран фонтанами хлестала кровь, превращая извивающегося змея в подобие гигантского, сочащегося багрянцем древесного побега.

Сопротивление нечисти угасло. Зверь играючи растерзал десятерых воинов армии Сокровенных талисманов, но оказался бессилен против одинокого даоса.

Исполинская туша с глухим грохотом рухнула наземь, и потоки демонической крови мгновенно впитались в рыхлую лесную почву.

Перезвон колокольца смолк. Даос опустил руку — медный колоколец словно растворился в воздухе. Он повернулся к застывшим подросткам; в его правой ладони откуда ни возьмись появился маленький масляный светильник. Сделав несколько шагов, даос привычным жестом повесил его на сук и в теплом круге света негромко произнес:

— Мое имя — Ли Юэчи. Я заклинатель пяти стихий с горы Паншань, и долг мой — искоренять демонов и скверну.

Эти простые слова пустили глубокие корни в душах ребят, навсегда определив их судьбу. Не стал исключением и юный офицер: выглядывая из-за плеча Сяоцю, он ошеломленно смотрел на даоса, захлестнутый невиданным ранее благоговением.

— Вы... вы пришли спасти нас? — робко спросил Эршуань. Голос его звучал кротко и смиренно — с куда большим почтением, чем в беседах с собственным отцом.

Ли Юэчи покачал головой и указал на мертвого змея:

— Я пришел за ним. Я выслеживал эту тварь целый месяц. Еще два дня назад она была длиною всего около метра, а теперь... Эх. Собирайтесь, скоро пойдете со мной.

Собирать им было нечего, и мальчишки тотчас выстроились по струнке. Лишь Сяоцю сбегал за гнедой лошадью. Старая кобыла оставалась на диво невозмутимой: недавнее смертоносное побоище ничуть ее не взволновало — не от великой храбрости, впрочем, а от глубокой старости, потому что все ее мысли занимала лишь сочная трава под копытами.

Ли Юэчи не спешил в путь. Подойдя к поверженному змею, он окинул его взглядом, засучил рукава и, словно деревенский батрак, ухватился обеими руками за хвост. Потащив тяжелую добычу на прогалину, он вытянул мертвое тело в прямую линию.

Ребята снова изумленно ахнули: туша казалась невероятно длинной, и тусклый свет масляной лампы освещал лишь малую ее часть.

— Длиннее моста в нашем поселке, — выдохнул Сяоцю.

— Длиннее дома Эршуаня! — поддакнул Эрлян.

— Да длиннее всей главной улицы! — загнул Эршуань. Сравнение вышло чересчур нелепым, но никто не стал спорить: все они молча решили, что именно так и будут хвастать перед родней и соседями.

Лишь юный офицер не пожелал разделить общий восторг:

— Да в нем метров тридцать, не больше. Длинный, конечно, но среди демонических тварей такой величиной никого не удивишь.

Эршуань смерил его взглядом, полным неприкрытого презрения:

— Я слыхал, армия Сокровенных талисманов тоже обязана искоренять нечисть. Что ж вы в одиннадцать человек с одним змеем не сладили?

Офицер даже не покраснел:

— Мы не были готовы! Думали, идем ловить сбежавших мальчишек да коней, тяжелое оружие с собой не взяли, вот змей и застал нас врасплох. Кто же знал, что возле вашего поселка Елинь заведутся демоны? Знай я наперед, захватил бы куда более могучие талисманы...

— Хи-хи, а чего ж ты верещал как девчонка и без памяти шлепнулся? — тут же припомнил Эрлян.

— Причем уже в третий раз отрубился! — подхватил Эршуань. Пережитый ужас требовал разрядки, и смех был лучшим лекарством. — Будешь теперь у нас Юньсаньэр!

— Никакой я не Юньсаньэр! Мое имя... — офицер вспыхнул от досады, но осекся и лишь сердито фыркнул, так и не назвав своего настоящего имени.

— Глядите, — шепнул Сяоцю. Он не сводил с заклинателя пяти стихий завороженных глаз, жадно подмечая каждое его движение.

Ли Юэчи тем временем достал круглое бронзовое зеркало. Ребята из поселка Елинь сразу узнали его: Сяоцю и Эршуань еще помнили, как даос навел зеркало прямо на них, заставив сердца уйти в пятки. Теперь же этот предмет внушал не ужас, а благоговейный трепет, и Эршуань даже принялся шепотом хвастаться перед Фанфан и юным офицером.

Держа зеркало на весу, Ли Юэчи медленно вел его вдоль змеиного тела, начиная от самого хвоста, и время от времени что-то неразборчиво бормотал себе под нос.

Подростки притихли, боясь потревожить заклинателя пяти стихий, хоть и ровным счетом ничего не понимали в происходящем.

Понаблюдав немного, офицер негромко шепнул:

— Он ищет демонический дань.

— А что это такое? — с любопытством спросил Эршуань, напрочь забыв, как совсем недавно колотил зазнайку.

— Дикие звери, пожирая эссенцию сущего, обращаются в демонов. Всю свою силу они концентрируют в определенном месте тела — это и есть демонический дань. Редчайшая драгоценность, даосы используют его для создания духовных артефактов.

— О-о-о... — протянули мальчишки. Из всей заумной речи они уяснили лишь слова о редчайшей драгоценности, но прониклись безграничным уважением.

Офицер оказался прав. Дойдя примерно до середины змеиного туловища, Ли Юэчи замер. Тусклая поверхность зеркала вдруг озарилась яркой вспышкой, затмившей пламя светильника.

Убрав зеркало, даос извлек короткий кинжал. Издали казалось, будто клинок отлит из меди и вовсе лишен лезвия, однако Ли Юэчи орудовал им с поразительной легкостью: сделав несколько выверенных надрезов, он срезал одну-единственную чешуйку. Осмотрев ее при свете лампады, заклинатель бережно убрал трофей в холщовый мешочек на поясе.

Юный офицер, судя по всему, и впрямь кое-что смыслил в нечисти:

— Превращать чешую в демонический дань — обычная повадка змеиных тварей. Никакой это не великий демон.

Но Ли Юэчи еще не закончил. Снова достав зеркало, он продолжил вести лучом по чешуе. Чем ближе к голове подходил заклинатель, тем медленнее становились его движения. Наконец свет упал на мертвый змеиный глаз, и даос выдохнул:

— Так и есть. Здесь.

Духовные артефакты появлялись у него в руках один за другим. На сей раз в ладони мастера возникла тыква-горлянка.

Отступив на три шага, Ли Юэчи поднял горлянку в левой руке, направив ее горлышко точно в зрачок чудовища. Правой рукой он вновь сложил заклинательный жест меча и, чуть согнув колени, принялся плавно переступать то влево, то вправо, непрерывно нашептывая тайные формулы.

На этот раз ребята глядели во все глаза. Первой неладное заметила Фанфан и чуть слышно пискнула:

— Смотрите... меч у него за спиной!

Все взгляды тут же устремились к ножнам за плечом даоса. Всмотревшись в полумрак, они различили тончайшие призрачные всполохи — из рукояти клинка непрерывно что-то вылетало.

— Металл, дерево, вода, огонь, земля... Меч принадлежит стихии металла. Это заклинатель металла, вот почему он так легко сразил змея! — с важным видом знатока прошептал офицер. Однако Сяоцю прекрасно видел, что мгновение назад тот таращился на даоса с тем же глупым изумлением, что и остальные.

Вскоре в мертвом змеином глазу что-то шевельнулось. Тонкая, как волосок, зеленая нить света нехотя поднялась в воздух и медленно потянулась к горлышку тыквы.

Действо затянулось: зеленое свечение было тончайшим, и потребовалась добрая четверть часа, прежде чем горлянка втянула его без остатка.

Тут уж офицер не нашелся с объяснениями и благоразумно помалкивал.

А вот Сяоцю этот зеленый свет показался смутно знакомым. Он вспомнил загадочное свечение в речных зарослях — тот огонек был точно такого же зловещего изумрудного оттенка.

Ли Юэчи наконец завершил дело и спрятал духовные артефакты. Заметив любопытство и страх во взглядах окруживших его подростков, он пояснил:

— Это семя скверны. Оно в сотни раз ядовитее и злее самого змея. К счастью, оно еще не успело обрести силу и лишь притаилось в его глазу. Запомните: ни в коем случае не позволяйте скверне коснуться вас.

Офицер понимающе закивал вместе со всеми. Он много слышал о семени скверны, но воочию видел его впервые, и втайне испытал легкое разочарование от столь невзрачного вида.

— Держитесь подальше от демонов и скверны, — пробормотал Эршуань, вспомнив прежнее предостережение даоса. В его глазах, как и у Сяоцю, плескалась жгучая зависть к могуществу заклинателя пяти стихий.

Да и не только у них: даже самые робкие из ребят теперь смотрели на Ли Юэчи с искренним восхищением.

— А я позавчера видел другого даоса с горы Паншань! — заискивающе подал голос офицер, выступая из-за спины Сяоцю.

Ли Юэчи эта новость ничуть не тронула. Он лишь сухо бросил:

— Ты из армии Сокровенных талисманов царства Сицзе?

Офицер закивал, точно болванчик:

— Так точно, так точно! Вчера наш отряд дал бой этому змею, но, увы...

— Раз носишь божественную печать жертвенного огня, умей обращаться с ней как должно, а не суетись так, как только что, — ровно заметил даос. — Твоих двенадцати талисманов вполне хватило бы, чтобы усмирить рядовую нечисть. Этот змей грозен лишь с виду, он не устоял бы под твоим натиском. Впрочем, вам еще повезло: семя скверны презирает слабаков, но за неимением лучшего может польститься и на вас. Убей вы змея — сами стали бы его добычей.

Эршуань смерил офицера прищуренным взглядом и внезапно бесцеремонно задрал подол его грязной куртки, обнажив голую спину.

Офицер в панике дернулся и попытался одернуть одежду, но ребята успели разглядеть на коже узор размером с ладонь — ту самую божественную печать жертвенного огня.

— Вот оно что! Вот почему ты можешь применять талисманы! — воскликнул Эршуань, преисполнившись к пленнику еще большего презрения. — А еще заливал, будто этому учиться десять лет надо! Оказывается, просто нарисовал знак на спине — и готово!

— Ничего ты не понимаешь! Все гораздо сложнее! — густо покраснев от разоблачения, огрызнулся юный офицер.

Сяоцю не стал встревать в перепалку. Сделав шаг вперед, он указал пальцем за спину Ли Юэчи, на огромную змеиную тушу. Он и сам не понимал, померещилось ему или нет: из приоткрытой пасти чудовища вновь пробилась тонкая, едва различимая нить изумрудного света...

----------

Внутренний дань

Долгие годы спустя Сяоцю еще не раз с горечью вспомнит свою минутную нерешительность. Заметив, как из пасти твари робко пробился зеленый огонек, он не закричал сразу, не предупредил — а ведь подай он голос хоть на миг раньше, все могло бы сложиться совсем иначе.

Ли Юэчи, заклинатель пяти стихий, прошел через сотни битв. За свою жизнь он сразил больше ста сорока демонов и нечисти, пленил еще около трехсот и по праву считался одним из лучших среди сверстников. Но даже опытному заклинателю хватило крошечной оплошности, чтобы навлечь непоправимую беду.

Демоническое тело мертво, демонический дань извлечен, семя скверны искоренено — весь богатый опыт Ли Юэчи говорил о том, что змей повержен окончательно и обратился в груду бесполезной плоти, которую лесное зверье вскоре без остатка обглодает до костей.

Огромная змеиная туша неподвижно вытянулась на земле. Два чудовищных клыка глубоко вонзились в мягкую лесную прель. И вдруг из одного клыка блеснула тонкая полоска изумрудного света — словно пугливая личинка высунула голову наружу, проверяя, чист ли путь.

Сяоцю моргнул, решив, что глаза обманывают его в сумерках.

Первым среагировал не сам Ли Юэчи, а духовный меч за его спиной. Со звонким скрежетом клинок сам собой взмыл из ножен в воздух, испустив пронзительный визг. Этот звук был несравненно громче недавнего перезвона колокольчиков и мгновенно заглушил испуганные вскрики подростков.

Ли Юэчи опоздал лишь на долю вздоха. На его лице еще теплилась улыбка — он как раз собирался растолковать деревенским мальчишкам пару мелочей. Стоило клинку за спиной дрогнуть — заклинатель вскинул руки, готовясь развернуться и нанести удар.

Зеленый свет в клыке яростно вздулся, стремительно разросся в толщину змеиного хребта и, подобно бешеному быку, со свистом пронесся вплотную к Ли Юэчи, задев заклинателя. В то же мгновение духовный меч перевернулся в воздухе и обрушился вниз, поразив изумрудный сгусток точно в сердцевину.

Плотный сгусток ядовитого света яростно забился, крутясь и извиваясь. Лишенный плоти и органов, он, казалось, издавал леденящий душу вопль, полный предсмертного ужаса и непокорной, отчаянной борьбы.

Минуло немало времени, прежде чем зеленое свечение начало угасать. Однако и духовный меч исчерпал силы: издав прощальный металлический стон, клинок разлетелся на сотни осколков. Уцелевшая тонкая струйка света вырвалась из капкана, стрелой метнулась в непроглядную чащу и в мгновение ока растворилась во тьме.

Ли Юэчи медленно опустился на землю. Лицо его сделалось суровым и отрешенным, словно он размышлял о чем-то неизмеримо важном. Преследовать остатки скверны он не стал, лишь устало махнул рукой, подзывая подростков к себе.

Сяоцю шагнул первым, остальные осторожно потянулись следом, то и дело с опаской косясь на мертвого змея за спиной даоса — в страхе, как бы из туши снова не вылезла какая-нибудь дрянь.

— Моя оплошность, — глухо произнес Ли Юэчи; голос его звучал ровно, будто с ним не произошло ничего дурного. — Если однажды вы станете заклинателями пяти стихий, не повторяйте моих ошибок. Демонический труп всегда нужно проверять от головы до самого кончика хвоста, до мельчайшей косточки.

— Мы тоже сможем искоренять демонов? — широко распахнул глаза Сяоцю. В груди его вспыхнула неведомая прежде надежда, и от волнения голос мальчика дрогнул.

Остальные ребята уставились на заклинателя с тем же нетерпеливым ожиданием.

Ли Юэчи слабо улыбнулся, уклонившись от прямого ответа:

— Я не ведаю набором учеников, поэтому не могу сказать, подходите ли вы. Но если вы окажете мне услугу, в будущем найдется тот, кто проверит, есть ли у вас корень дао.

— Корень дао — основа основ для ступившего на путь совершенствования, один на десять тысяч сыщется! — поспешно вклинился офицер, пытаясь блеснуть познаниями и произвести на Ли Юэчи глубокое впечатление.

Ли Юэчи лишь усмехнулся.

Поселок Елинь жил обособленно, почти отрезанный от внешнего мира, и о даосах здесь знали лишь по нелепым россказням. Подростки отродясь не слыхивали ни о каком корне дао и понятия не имели, что это значит, однако благоговение в их взглядах возросло стократ.

Офицер покосился на ребят, решив про себя, что эти деревенские недотепы непроходимо глупы: Ли Юэчи выразился предельно ясно — ни у кого из них нет никакого корня дао.

— Если мастеру нужна помощь, я с радостью могу...

— Вы только что спасли нам жизнь, конечно, мы должны вам помочь! Правда ведь? — перебил его Сяоцю, и стоящие рядом друзья горячо закивали.

Эршуань протиснулся вперед, оттерев Сяоцю плечом:

— Говорите мне! Мой отец — начальник поселения, мы с любым делом сладим.

При словах «начальник поселения» офицер презрительно скривился в насмешке, но вовремя вспомнил про тяжелые кулаки Эршуаня и сдержал колкое фырканье.

Ли Юэчи с благодарностью склонил голову:

— Я прошу вас передать одну вещь мастеру с горы Паншань.

— Какую вещь? — спросил Эршуань.

Заклинатель медленно и глубоко вдохнул полной грудью, прикрыл веки, а затем открыл рот и выплюнул круглый шарик.

Тот был размером с голубиное яйцо, отливал мягкой желтизной, слабо светился изнутри и блестел от слюны. Подростки поморщились от брезгливости. Эршуань невольно отступил на полшага, снова уступая место Сяоцю.

— Отдайте его мастеру с горы Паншань, — произнес Ли Юэчи; голос его вмиг истончился и ослаб, будто вместе с этой жемчужиной из тела утекли последние жизненные силы. — Это мой внутренний дань. Не отдавайте его никому другому и никому о нем не рассказывайте.

Сяоцю с самого детства не прикасался ни к чему, что побывало в чужом рту. Он помедлил, машинально поправил соломенную шляпу, но все же решительно протянул ладонь.

Внутренний дань опустился ему в руку. К изумлению мальчика, жемчужина оказалась совершенно сухой, почти невесомой и приятно грела кожу — в ней не осталось ни следа недавней влаги.

Ли Юэчи склонил голову, точно засыпая, а затем слабеющей рукой отвязал от пояса небольшой холщовый мешочек:

— Это... возьмите себе.

Сяоцю растерянно принял дар, чувствуя неладное:

— А вы...

— Проглоти его, — выдохнул Ли Юэчи, понимая, как тают последние мгновения.

— Что?..

— Проглоти внутренний дань! На открытом воздухе он долго не продержится, — поторопил офицер. Он смутно представлял ценность даня, и именно поэтому благоразумно не стал претендовать на него.

Эршуань, поначалу завидовавший смелости Сяоцю, теперь был несказанно рад, что вовремя отступил в сторону.

Сяоцю посмотрел на жемчужину в руке. Мысль о том, что ее придется проглотить, вызывала дрожь, но, видя, как лицо Ли Юэчи стремительно сереет и гаснет, он решился. Запрокинув голову и задержав дыхание, мальчик проглотил внутренний дань целиком.

Обошлось — внутри ничего не обожгло, и во рту не осталось никакого дурного привкуса.

Ли Юэчи с облегчением прикрыл веки. Все, что было в его силах, он исполнил. В бренном мире случается бесчисленное множество неожиданностей, предугадать и отвратить которые не дано даже великим мастерам. Теперь он мог уйти с миром.

— Возьмите фонарь... ступайте за его светом, он защитит вас. Семя скверны поразило меня... я больше не могу идти с вами, — прошептал заклинатель и уронил голову на грудь.

Подростки замерли в ожидании, что даос продолжит говорить, но тот больше не проронил ни слова. Спустя долгое мгновение Сяоцю несмело протянул руку, проверил пальцами дыхание заклинателя и тут же испуганно отдернул ее:

— Он мертв.

Ребята разом отпрянули на несколько шагов, ошеломленно переглядываясь. Затем все как один уставились на офицера — только он мог растолковать эту жуть: заклинателя пяти стихий лишь вскользь задел зеленый луч, на теле нет ни единой раны, как же он мог умереть вот так, в одночасье?

Бледное лицо офицера выдавало, что он поражен не меньше остальных. Сухо кашлянув, он пробормотал:

— Я же говорил... семя скверны — страшная зараза. Должно быть, яд проник внутрь. Не зря он велел держаться от скверны подальше.

Уверенности в его голосе не было вовсе, но мальчишки безоговорочно поверили. Лишь Эршуань недоверчиво нахмурился:

— Это же был просто зеленый свет. Почему его зовут «семенем»? На зерно совсем не похоже.

— Таков... таков язык даосских трактатов, — принялся путано выкручиваться офицер, сыпля заумными терминами, из которых мальчишки не поняли ни крупицы.

— Жаль, часть скверны все-таки ускользнула, — с досадой вздохнул Сяоцю.

— А с ним что делать? — Далян указал на Ли Юэчи. Даос все так же сидел со скрещенными ногами, словно просто задремал на привале в тени деревьев.

— Он был таким сильным... вдруг он еще жив? — в голосе Сяоцю теплилась слабая надежда.

— Ха! — офицер снова не удержался от язвительного тона. — Раз уж он отдал тебе внутренний дань, значит, прекрасно знал, что обречен.

Сяоцю все же подошел ближе и снова проверил дыхание — кожа Ли Юэчи уже начала холодеть.

— Давайте похороним его.

— По мне, так нужно немедля убираться из этого проклятого леса, — офицер с тревогой заозирался по сторонам. — Вдруг скверна вернется?

Сяоцю пропустил его слова мимо ушей. Он подошел к ветке и снял масляный фонарик. Странное дело: прежде ровный свет, заливавший все вокруг, теперь направлял единственный яркий луч строго в одну сторону.

Даже после встречи со змеем-демоном и семенем скверны это новое чудо заставило ребят восхищенно переглянуться. Теперь они поняли, что имел в виду Ли Юэчи, сказав: «Ступайте за его светом».

Сяоцю передал фонарь Фанфан и обратился к остальным:

— Давайте, нужно вырыть яму.

Мальчишки принялись искать крепкие сучья, приспосабливая их под лопаты; даже Эршуань обнажил меч. Лишь офицер отошел в сторонку, заложил руки за спину и всем своим видом показывал, что мараться не собирается.

— Ты тоже иди, — окликнул его Сяоцю.

Офицер упрямо покачал головой:

— Нет. Не моего чина это работа.

— Ты наш пленник. Будешь делать все, что скажут.

Тот снова заупрямился:

— Меня этому не учили, я и копать-то не умею. Не стану.

Сяоцю хотел было возразить, но Эршуань уже шагнул вперед, сунув офицеру под нос увесистый кулак:

— Копать будешь или как?

Офицер боязливо попятился, поколебался мгновение и все-таки сдал назад:

— Ты сын начальника поселения... тебе бы добродетелью людей покорять, а не кулаками размахивать... — пробормотал он, обогнул Эршуаня, подобрал какую-то веточку и нехотя принялся ковырять землю вместе со всеми.

Верхний слой из прелых листьев поддавался легко, но на глубине в треть метра корни сплелись в сплошной клубок, пробиться сквозь который без настоящих заступов было почти невозможно. Подростки бережно подняли тело Ли Юэчи и опустили в неглубокую могилу.

Далян торопливо ощупал одежды покойника.

— Ты чего там делаешь? — нахмурился Сяоцю.

— У него же столько диковинок было... куда все подевалось?

Офицер, хоть и не перетрудился на работе, взмок от пота, но все равно не упустил случая съязвить:

— Деревенщина! Кроме духовного меча, заклинатели пяти стихий хранят все свои сокровища в мешке ста сокровищ. Стал бы мастер таскать добро по карманам!

Все взгляды тут же скрестились на матерчатом мешочке у пояса Сяоцю.

Сяоцю похлопал по нему ладонью:

— Он сам сказал, что это для нас. Выйдем из леса — разделим поровну.

Пока никто не видел, офицер скривил губы, окончательно убедившись, что перед ним кучка неотесанных дикарей.

Когда изголодавшиеся подростки наконец выбрались из чащи, солнце уже поднялось высоко. Они вышли к тому самому повороту казенного тракта, где все началось, но от страшной схватки змея-демона с воинами армии Сокровенных талисманов не осталось и следа.

Масляный фонарик в руках Фанфан, словно поняв, что исполнил свой долг, сам собой погас.

— Куда теперь? — спросил Далян.

Сяоцю почесал в затылке. Он всю дорогу размышлял над этим вопросом и повернулся к офицеру:

— Ты знаешь дорогу к горе Паншань?

Офицер сперва опешил, но тут же нашелся:

— Хм, разумеется! Гора Паншань — одна из девяти великих ортодоксий дао, славится на всю Поднебесную... Чтобы добраться до Паншаня, сперва нужно дойти до крепости Сяоэр. Там есть почтовая станция, а оттуда путь на Паншань прям и открыт.

— Опять зубы заговаривает, — Эршуань оттолкнул офицера. — Мое слово такое: сперва вернемся в поселок. Батя точно знает, где эта Паншань.

— Но мы с Фанфан...

Эршуань нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что уже все предусмотрел:

— Вы с Фанфан снова спрячетесь у полоумной старухи.

— У бабушки Фэн, — тихо поправила Фанфан.

— Ну да, у бабушки Фэн. А мы вернемся в поселок, все разузнаем, а потом вместе отправимся в путь.

Остальные ребята охотно поддержали план Эршуаня. По правде говоря, всякая охота к приключениям у них давно иссякла — всем хотелось поскорее очутиться дома, а уж пойдут ли они с Сяоцю на гору Паншань, можно было решить и позже.

— Ладно, — нехотя согласился Сяоцю.

Офицер выдавил заискивающую улыбку:

— А меня-то в поселок Елинь тащить не нужно?

Эршуань снова толкнул его в плечо:

— Много болтаешь для пленника! Пойдешь с нами, как миленький.

Мальчишки зашагали по дороге к родному дому. Мысль о том, что к вечеру они окажутся в тепле, придала всем сил. И никто из них даже не подозревал, что в поселке Елинь вот-вот грянет великая беда и прежним их дом уже не будет никогда.

----------

Дивный цветок в цвету

В мешке ста сокровищ нашлось немало добра, и по большей части — изделия из меди: зеркальце, колокольчик, печать, кинжал, монеты и тыква-горлянка. Кроме них внутри лежало несколько целебных пилюль и семь-восемь странных частей от тел диковинных тварей, включая свежесодранную змеиную чешую. Самой загадочной вещицей оказалось половинчатое медное кольцо — никто не ведал о его истинном назначении, а юный офицер, хоть и бойко оценивал каждую находку, при виде кольца лишь замялся и начал мямлить.

Все эти духовные артефакты, в руках Ли Юэчи обладавшие грозной мощью, для мальчишек оказались бесполезными безделушками. Медный колокольчик звенел сухо и глухо, не тая в себе ни капли былой магической силы, да и сам мешок ста сокровищ словно утратил чары: стоило вынуть из него вещи, как запихнуть их обратно уже не получалось.

Сяоцю тем не менее разделил пожитки по справедливости, вещь за вещью. Змеиную чешую и прочие останки называли демоническим данем — вещь редкая и ценная, однако связываться с ними никто не пожелал, так что Сяоцю забрал их себе. Мешок ста сокровищ достался Эрляну, а Фанфан наотрез отказалась от безделушек, выбрав лишь погасшую масляную лампу, к которой питала странный, необъяснимый интерес.

Удивительно, но медных монет в мешке набралось ровно десять — впору на десятерых. Сяоцю протянул медяк даже юному офицеру:

— Держи, тут и твоя доля.

Тот опешил, принял монету и негромко пробормотал себе под нос:

— Какой нищий заклинатель...

— Не хочешь — отдавай назад, — Эршуань тут же протянул раскрытую ладонь.

После недавней жестокой взбучки офицер до смерти боялся Эршуаня, поэтому торопливо отпрянул и намертво зажал монету в кулаке.

Радость от дележа добычи быстро угасла. Еды в мешке не нашлось, и ребят снова одолел мучительный голод. Но куда сильнее на сердце каждого давила тяжелая дума, от которой делалось тревожно и не по себе. Даже ненасытный Эрлян лишь молча потирал урчащий живот, не решаясь жаловаться и заикаться о съестном.

— Неужели Туцзы и правда погиб? — сдавленно выдавил Эршуань, отказываясь верить в случившееся. — Что мы скажем его отцу с матерью? Как им в глаза смотреть будем?

Никто не ответил. Именно эта мысль камнем лежала на душе у каждого. Сяоцю тоже промолчал. Он не посмел даже заикнуться о том, что держал в руках голову Туцзы. Тогда, в пылу общей беды и горячки, он ничего толком не ощутил, но теперь по спине бежал мороз, а в груди шевелилось гнетущее чувство, словно в гибели товарища была лишь его вина.

Череда усталых путников нестройно растянулась по тропе. Эршуань нагнал Сяоцю с Фанфан и вполголоса шепнул:

— Что бы там остальные ни думали, я пойду с вами на гору Паншань.

— Ладно, — без особого воодушевления отозвался Сяоцю. Он прекрасно понимал мысли приятеля: второй молодой господин клана Шэнь не знал, как оправдаться за смерть Туцзы, и предпочел бы сбежать на край света.

Путь к поселку оказался куда длиннее, чем они рассчитывали. Когда подростки добрались до жилища бабушки Фэн, ночь уже полностью вступила в свои права, укутав землю кромешной тьмой. Офицер уперся и наотрез отказался двигаться дальше:

— Армия сокровенных талисманов получила строгий приказ: после заката в окрестностях поселка Елинь шагу не ступать!

— Вранье! В поселке Елинь всегда было безопаснее всего... — огрызнулся Эршуань, но голос его предательски дрогнул. Внезапное появление демонического змея и семени скверны ясно говорило: былым мирным дням в Елине пришел конец.

Ребята шли целый день и вымотались до полусмерти. Согласившись с советом офицера, они вслед за Сяоцю и Фанфан свернули во двор, надеясь хоть немного перевести дух.

Три небольших глинобитных домика под соломенными крышами и врытый посреди двора деревянный столб стояли нетронутыми, вот только самой бабушки Фэн нигде не было видно.

Фанфан обшарила дом и двор вдоль и поперек, заглянула во все закоулки, но ничего подозрительного не обнаружила.

— Все вещи на месте, — она прикрыла рот ладонью, в растерянности озираясь по сторонам. — Куда же подевалась бабушка Фэн?

Остальным было не до старухи. Ребята завалились в дом и с облегчением расселись кто куда — многие втайне даже обрадовались, что старой безумицы нет на месте. Эршуань между тем высказал догадку:

— А не сожрала ли её змеиная тварь? Та змеюка объявилась совсем недалеко отсюда.

— Не может быть! — тут же запротестовала Фанфан. — В доме все вещи целы...

— Может, бабушка Фэн вышла со двора и наткнулась на змея, оттого и в доме ничего не тронуто, — предположил Сяоцю, но, заметив, как по щекам девочки покатились слезы, поспешил добавить: — А может, просто ушла в поселок и еще не вернулась.

Со двора донесся радостный возглас. В комнату влетел сияющий Эрлян, бережно сжимая в руках котелок с кашей:

— Глядите, она еще теплая!

Мальчишки мигом повскакали с мест, принявшись шарить по полкам в поисках плошек и палочек. Фанфан с облегчением перевела дух:

— Раз каша теплая, значит, бабушка была здесь совсем недавно! А змея ведь убили еще прошлой ночью...

— А помните ту зеленую искру, что ускользнула? — жадно уплетая кашу за обе щеки, пробубнил Эрлян. — Вдруг бабушку Фэн тоже... поразило семя скверны? — он явно с трудом подобрал мудреное слово.

Фанфан отчаянно замотала головой, отказываясь верить в беду:

— Бабушка Фэн — добрая! К тому же ее и близко там не было!

Эрлян лишь невнятно промычал что-то в ответ и вновь уткнулся в котелок: еды было в обрез, и мешкать не стоило.

Кроме Фанфан, судьба хозяйки никого не заботила. Ребята обшарили все углы в поисках съестного, нарвали свежих овощей в огороде за домом, и к тому времени, как животы наконец набились до отказа, от прежней тишины и уюта во дворике не осталось и следа.

Масляная лампа, оставленная Ли Юэчи, внезапно затеплилась сама собой. Подняв ее, Фанфан еще раз обошла дом и сад, но никаких следов хозяйки так и не нашла. Смирившись с неудачей, она вернулась и водрузила горящий светильник на верхушку деревянного столба посреди двора — ровный чистый свет приносил ей странное успокоение.

Ночь сгустилась, бродить по темноте никому не хотелось. Мальчишки повалились где попало и мгновенно уснули. Эршуань и вовсе не рвался домой: чем ближе был поселок Елинь, тем сильнее леденело сердце от мысли о родителях Туцзы.

Сяоцю примостился у самого порога и быстро провалился в сон. Ему грезился Ли Юэчи, заклинатель пяти стихий с горы Паншань: он что-то говорил, но слов было не разобрать в вязком мареве. Лицо заклинателя выражало то ли строгое наставление, то ли тревожное предостережение. У Сяоцю же в голове билась лишь одна-единственная мысль: он непременно научится искоренять демонов и скверну и будет втрое осторожнее, ни на полшага не подпуская к себе семя скверны.

Проснулся Сяоцю от удушающего жара.

И шел этот зной вовсе не от душной летней ночи — пламя зарождалось глубоко в груди, огненной волной растекаясь по всему телу.

Сяоцю потер грудь: в пищеводе словно застрял раскаленный ком. И тут он вспомнил, что проглотил внутренний дань. Тогда, в горячке схватки, он даже не почувствовал, как эта вещь оказалась внутри, а теперь она жгла изнутри нестерпимым огнем.

Жар разгорался все сильнее. Спать было невмоготу. Сяоцю поднялся, нахлобучил соломенную шляпу и вышел за порог.

Во дворе царил ослепительный свет: лампа, оставленная Фанфан, горела неистово ярко, высвечивая каждую травинку и щепку в округе. Из всех сокровищ Ли Юэчи лишь этот духовный артефакт сохранил свою чудесную силу.

«Странная вещь», — подумал Сяоцю, не испытывая ни капли страха. Обойдя столб кругом, он понял, что палящий жар в груди не утихает. Тогда он двинулся к выходу со двора — с каждым шагом навстречу ночной прохладе дышать становилось капельку легче.

Отворив скрипучую плетеную калитку, он вышел на обочину и огляделся. Свет лампы здесь уже рассеивался, а тракт по обе стороны убегал во тьму, словно весь мир сжался до этого крошечного пятачка. Наконец его взгляд зацепился за противоположную сторону дороги.

Там, в густых зарослях травы, тоже мерцал свет — куда слабее сияния лампады, но от него веяло чистой, манящей прохладой.

В груди Сяоцю вспыхнуло непреодолимое желание — точно такое же, как после изнурительного, знойного дня на пастбище, когда безумно хочется с разбегу нырнуть в студеную реку. Жар внутри полыхал все яростнее, а холодный отблеск манил его, словно прозрачная гладь спасительного речного омута.

Но в то же мгновение безотчетный страх сковал его ноги. Сяоцю вспомнил ядовито-зеленый всполох у реки, вспомнил погубившее Ли Юэчи семя скверны и предсмертные предостережения заклинателя пяти стихий.

Он отступил на шаг, но мерцание напротив внезапно взметнулось на треть метра выше — это был призрачный лазурный свет, ничуть не похожий на ядовитую зелень скверны.

Осторожность испарилась без следа. Сяоцю перешел дорогу, совершенно не замечая, что лампа за его спиной разгорелась неистовым, неземным сиянием — даже если бы в поселке Елинь зажгли все светильники разом, они не дали бы столь ослепительного блеска.

Сяоцю подошел ближе, опустил глаза и невольно издал тихий вздох, после чего затаил дыхание.

В траве покачивался цветок, вид которого врезался ему в память навеки. Стебель высотой около метра венчали три круглых листа, а на самой верхушке плавно колыхался бутон добрых тридцать сантиметров в поперечнике, под тяжестью которого тонкий побег казался хрупким и едва держался.

Цветок сиял чистейшим сапфировым светом — без единой чуждой крапинки.

Сяоцю охватило неописуемое чувство: почудилось, будто диковинное растение приветственно склоняется перед ним. И мальчик машинально кивнул ему в ответ.

Удушающий жар в груди мгновенно утих, но сердце отчего-то заколотилось с бешеной силой, глухо и гулко отбивая дробь, словно праздничный барабан.

— Какая красота... — раздался шепот сбоку.

Сяоцю не повернул головы — он не мог оторвать взгляда от лазурного бутона. Говорил Эршуань.

Остальные спавшие подростки тоже неведомо как поднялись и теперь стояли за спиной Сяоцю, завороженно глядя на ночное диво.

Исключением стал лишь юный офицер. Бросив единственный взгляд на растение, он в панике отпрянул обратно к калитке на противоположной стороне дороги и крикнул:

— Эй, вы сдурели?! Это же семя скверны! Прочь от него!

Рядом с нежным величием сапфирового цветка визгливый голос офицера звучал невыносимо мерзко и фальшиво.

— Семя скверны — зеленое, а это нет, — возразил Далян, и в глазах его уже плясали холодные синие сполохи.

— Он такой прекрасный... — прошептала Фанфан, вставшая рядом с Сяоцю. Она тоже не верила, что это семя скверны, и даже робела, чувствуя себя недостойной стоять так близко к цветку.

— Это оставила бабушка Фэн, — нашел объяснение Сяоцю. — Бабушка Фэн — непростая старуха. Лампа в ее дворе точь-в-точь как у заклинателя пяти стихий. Она тоже... заклинатель, просто в поселке никто этого не понял.

— Верно! — подхватила Фанфан, лучше других помнившая светильники. — На обеих лампах выбиты одинаковые узоры.

Остальным мальчишкам не было дела до бабушки Фэн. Они не сводили глаз с синего бутона, боясь упустить хоть миг. Эрлян вдруг плюхнулся на колени и, жадно облизнув пересохшие губы, протянул:

— Как бы мне хотелось откусить хоть кусочек... узнать, каков он на вкус.

На него тут же скрестились сердитые взгляды, и Эрлян торопливо замахал руками:

— Да я просто так, к слову! Я же не трону!

Один за другим подростки опустились на траву, окружив сияющий бутон живым кольцом. На лицах застыло благоговение — цветок привязал их к себе невидимой дурманной цепью.

Офицер оглянулся на лампу, пылавшую спасительным светом, и немного успокоился. Теперь он был твердо уверен: лазурный цветок — демоническое отродье. Но когда он вновь посмотрел на толпу ребят, в его голове мелькнула ядовитая мысль. С какой стати ему спасать этих неотесанных дикарей? Они били его, глумились, держали за бесправного пленника. В конце концов, они заслужили свою участь!

— Прекрасные цветы цветут недолго, — офицер отступил в глубь двора и притворил калитку, укрывшись под спасительным покровом лампового сияния. — Этот цветок распустился в ночи. К рассвету он наверняка завянет.

— Как не хочется, чтобы он увял... — прошептала Фанфан. Ни один из ребят даже не взглянул в сторону двора.

— Сорвите его, и он не завянет, — на губах офицера заиграла ядовитая улыбка, а в сердце сладостно защемило от предчувствия расплаты. — Только торопитесь: цветок всего один, на всех девятерых не хватит!

Однако подлая уловка не возымела действия: мальчишки не кинулись драться за добычу — напротив, все разом отклонились назад, словно каждый осознал собственное ничтожество перед его чистой красотой.

И лишь Сяоцю медленно протянул вперед руку. Сердце колотилось всё яростнее, неведомая неодолимая сила влекла его вперед, требуя коснуться стебля и завладеть цветком.

— Вот именно, только ты, — злорадно прошептал офицер себе под нос. — Нечего было глотать внутренний дань. Сам себе могилу вырыл.

----------

Оскал семени скверны

В самый последний миг юный офицер вновь передумал. Он всей душой желал казаться несгибаемым, беспощадным и бессердечным, но сделать шаг к истинному злодейству оказался попросту не готов.

— Не трогай его! — крикнул он, но слова не возымели действия.

Метнувшись в глубь двора, офицер бросился к масляной лампе, стоявшей на столбе. Полагаясь на смутные познания в даосских таинствах, он рассудил, что лишь этот невзрачный светильник способен совладать со злыми чарами лазурного цветка.

Сяоцю предостережения вовсе не услышал. Сердце колотилось так, словно вот-вот проломит ребра. Ловя на себе ободряющие взгляды товарищей, он стиснул пальцы на синем стебле.

В то же мгновение по телу разлилась упоительная, невыразимо сладкая прохлада. Показалось, будто его бережно погрузили в прозрачные речные струи: поры кожи жадно распахнулись навстречу живительной влаге, впуская ее глубоко в плоть, омывая внутренности.

Холодок сошелся к макушке и выплеснулся наружу, а следом нахлынуло второе ощущение — мягкое, благодатное тепло, пришедшее на смену стуже. Сяоцю тотчас покрылся мелкой испариной; тело его обмякло, готовое свернуться в клубок, точно у младенца в материнских объятиях.

Мышцы разом ослабли, пальцы забыли о намерении переломить стебель. Приятели не понукали его — они замерли рядом, разделяя тот же дурман.

И тут настал третий этап.

Холод и жар лишь вычищали сосуд от вековой пыли, подготавливая обитель для истинного хозяина. И теперь этот хозяин ступил на порог: будто тончайший клинок принялся проворно срезать с костей мясо, не останавливаясь ни на единый миг.

— А-а-а!.. — дикий вопль Сяоцю распорол ночную тишь.

Мальчишки поселка Елинь вздрогнули, очнувшись от наваждения, и в паническом ужасе заозирались, не понимая, как очутились на коленях посреди дороги.

— Отпусти его! Немедленно брось! — первой опомнилась Фанфан.

Сяоцю и сам жаждал разжать кулак, но пальцы приросли намертво. Обманчиво хрупкий бутон не знал пощады: сквозь кожицу растения пробились тысячи тончайших колючих щупалец. Пропоров плоть, они тугими кольцами обвились вокруг костей предплечья.

Во дворе бабушки Фэн офицер уже снял лампу с деревянного столба, но, услыхав непрекращающийся, надрывный крик, застыл в нерешительности. Огонек в ладонях оставался его единственной защитой. Если он швырнет лампу впустую, а чары не рассеются, он сам окажется в смертельной ловушке лицом к лицу с неведомой жутью.

О семени скверны он знал немного, но помнил главное: в лесной чаще заклинатель пяти стихий погиб от одного лишь мимолетного касания этой твари. Рисковать собственной шкурой ради деревенщины юноша не собирался.

— Оттащите его! — гаркнул он, не задумываясь, втайне надеясь, что лампу пускать в ход не придется.

Охваченные паникой подростки бросились исполнять совет. Эршуань и Фанфан вцепились в Сяоцю с двух сторон, следом налегли Далян, Эрлян и остальные, облепив их живой цепью.

Но рука Сяоцю не сдвинулась ни на сантиметр. Напротив, каждый, кто коснулся товарища, словно намертво прикипел к нему неведомой силой. Оторваться они уже не могли и в ужасе заголосили наперебой:

— Жарко!.. Горю, мочи нет!..

— А меня в лед заковывает, зубы стучат!..

— Почему… почему меня так колотит?!

— Беда! Моя рука… я весь будто плавлюсь!

Каждого выворачивало на свой лад, изводя непохожими муками. Зато адская боль, терзавшая самого Сяоцю, от этого чуть ослабла. Сознание прояснилось, и он понял, в какую пучину они угодили:

— Пустите! Не трогайте меня, назад!

Но разомкнуть хватку было уже невозможно. Девять подростков из поселка Елинь застыли неразрывной гирляндой, корчась в муках, пока синий цветок медленно увядал на их глазах.

— Выплюнь внутренний дань! — прячась во дворе и закрывая лампу ладонью, крикнул Синь Ютао. Поглядев на тяжкие страдания ребят, он еще крепче вцепился в светильник. — Семя скверны точно явилось за внутренним данем!

Сяоцю и сам понял, что чужак прав. В груди его крупица — должно быть, тот самый внутренний дань — металась в тесном пространстве с бешеной скоростью. Настоящего биения сердца он больше не слышал: пульсировал лишь этот шар, отчаянно противясь натиску семени скверны. Но дань был один, без всякой поддержки со стороны юного смертного носителя.

Сяоцю не был Ли Юэчи. Он не ведал таинств заклинателей пяти стихий, и запертый в слабом детском теле дань мог явить лишь ничтожную долю своей мощи.

Правой рукой намертво сцепленный с цветком, а левой отданный во власть судорожной хватки товарищей, Сяоцю надсадно давился, пытаясь исторгнуть ком из нутра, но из горла рвался лишь пустой кашель.

Синий цветок тем временем ссохся наполовину. Лепестки сморщились, сделавшись похожими на лицо высохшей зловещей старухи, обнажая хищный оскал.

Эршуань был ближе всех. Рявкнув: «Дай я!» — он свободной левой рукой полез Сяоцю прямо в глотку, пытаясь пальцами вызвать рвоту.

Сяоцю так и не вырвало — напротив, челюсти его судорожно сомкнулись, едва не отхватив Эршуаню пальцы.

— Погодите! — сквозь боль закричала Фанфан; в смертный миг голова девчонки оказалась яснее, чем у всех мальчишек, вместе взятых. — Внутренний дань сдерживает семя скверны! Если он выплюнет внутренний дань, нам тем более не устоять!

Сяоцю замер. Разъяренный, багровый от страха Эршуань повернул перекошенное лицо к плетню и заорал на офицера:

— Чего столбом стоишь?! Помогай давай!

Увидев пунцовое лицо Эршуаня, офицер ощутил укол страха. Он толкнул калитку, вышел на дорогу, но через пару шагов замер:

— Тебя зовут Эршуань?

— Ну я! Шевели мозгами, придумай что-нибудь!

Офицер коротко, ехидно усмехнулся, но тут же лицо его заледенело царственной спесью:

— Так вот, слушай. Мой род — Синь, а имя мне — Синь Ютао. Я — законный принц царства Сицзе и господин над вами, кучкой глупцов! По приказу отца-правителя я прибыл на границу на военную службу, чтобы набраться опыта, но наткнулся на змеиную нечисть и по чистой оплошности попал в ваши лапы. Вот она, ваша расплата за то, что посмели связать меня и глумиться!

Синь Ютао опустил взгляд на лампу и заметил, что огонек начинает чадить и тускнеть. Торопливо прикрыв фитиль свободной ладонью, он бросил онемевшим от изумления подросткам:

— Мне пора. Я отправляюсь в крепость Сяоэр, подниму армию Сокровенных талисманов для истребления нечисти. Надеюсь, семя скверны не убьет вас, а превратит в демонов.

Определив направление, принц Сицзе припустил по тракту на запад.

Эршуань зашелся в бессильной ярости:

— Ах ты щенок паршивый! Трус! А ну вернись, я из тебя всю дурь вышибу!..

Но Синь Ютао и не думал возвращаться. Для себя он уже все решил: жизни всех обитателей поселка Елинь, вместе взятые, не стоят и волоска царственного отпрыска. Ему суждено вершить великие дела, а чтобы стать истинным правителем, нужно уметь действовать решительно. Раз уж подростки не послушали предостережения и сами попали под удар семени скверны, ему незачем рисковать собой ради их спасения.

Тень принца быстро растворилась в ночном мраке, унося с собой единственный источник света.

Стояла середина лета, но ребят пронял могильный холод. Лэнцзы, мгновение назад вопивший от невыносимого зноя, мелко задрожал и тонко, жалобно захныкал:

— Мы… мы ведь все помрем, да? Это все Сяоцю виноват! Не уведи он Фанфан, не полезь он трогать проклятый цветок — ничего бы не случилось! И Туцзы был бы жив…

Ребячьи души — точно мелкие каменные чаши: много ли в них поместится? Мысли и чувства сменяются вмиг. Малодушный плач Лэнцзы мгновенно посеял среди них панику.

Лишь Эрлян зло огрызнулся:

— А Сяоцю тебя просил о помощи?! Сами побежали! И Туцзы сам полез! Когда цветок увидели, разве не застыли как вкопанные? Что ж ты теперь болтаешь попусту?!

В другое время Лэнцзы непременно полез бы в драку, но сейчас от его запала не осталось и следа. Он размазывал слезы по щекам и всхлипывал:

— Я жить хочу… Отец только-только заказал мне большую кровать, я на ней и нескольких дней не поспал…

Далян был среди них самым старшим, но храбростью не отличался:

— А мне отец обещал на будущий год купить теленка, я бы пас скот для своей семьи… Братец Сяоцю, придумай хоть что-нибудь!

«Братец Сяоцю» — так поселковые подпаски привыкли обращаться к нему, и Далян повторил это привычное прозвище.

Понимая, что дело плохо, Эршуань счел своим долгом подать голос:

— Да чего вы расквасились?! Помрем так помрем! Нас тут девятеро, вместе даже веселее будет…

— А если не помрем, а превратимся в чудовищ?! — заголосил Лэнцзы, позабыв былую дружбу. — Тот офицер-принц сказал, что приведет армию Сокровенных талисманов истреблять демонов! Если я превращусь в нечисть, отец меня даже на порог дома не пустит, у-а-а!..

Лэнцзы не ревел так уже года два, с тех самых пор, как избил соседского мальчишку до слез и мольбы о пощаде. Даже когда родители гоняли его с палками по всей улице, он не сдавался, а тут взвыл в голос.

У Эршуаня перехватило дыхание. Превращаться в нечисть и ждать, пока воины армии Сокровенных талисманов или заклинатели пяти стихий не изрешетят его тело насквозь, ему тоже не улыбалось. Он натужился, пытаясь оторвать Сяоцю от цветка или хотя бы разжать сведенные судорогой пальцы. Тщетно: правая рука висела безвольной плетью, но кисть намертво впилась в предплечье товарища.

— Кинжал! — сквозь зубы выдавил Сяоцю.

— Чего?!

— За пазухой у меня кинжал! Эршуань, доставай… и руби мне запястье!

Эршуань встрепенулся. Свободной рукой он полез Сяоцю под одежду, нащупал рукоять с крупным рубином, зубами зажал ножны, обнажил лезвие и занес его над рукой друга. Он жалел лишь о том, что большой меч остался в доме, иначе его можно было бы пустить в ход гораздо раньше.

— Стой! — закричала Фанфан, заливаясь краской. Девочка чувствовала пугающую легкость: не держись за нее остальные, она бы уже взмыла в воздух. Но легкость эта не сулила ничего доброго — истончаясь плотью, она словно таяла на глазах. — Не смей рубить ему руку!

Рука Эршуаня замерла.

— Да быстрее же! — заторопил из-за его спины Лэнцзы. — Мы почти высосали этот цветок! Фанфан, не переживай, однорукий Сяоцю тоже сможет стать твоим мужем!

— Чего ты ждешь?! — крикнул сам Сяоцю.

Эршуань больше не колебался и рубанул кинжалом по запястью Сяоцю, сжимавшему стебель.

Ссохшийся бутон вдруг распустился с новой яростной силой — словно зверь, оскаливший кровавую пасть для смертельного броска. Эршуань вскрикнул, рука его обмякла, и кинжал упал на землю. В тот же миг неодолимая мощь швырнула подростков во все стороны, раскидав их на добрый десяток шагов.

Только Сяоцю остался стоять на месте. Синий цветок поник, вновь увядая: он жаждал лишь одного человека.

— Оно и впрямь пришло за внутренним данем! — в ужасе заорал с земли Эршуань. Ни он, ни остальные больше не смели сделать к Сяоцю ни шагу.

Только Фанфан вскочила на ноги и как безумная бросилась к нему. Эршуань и Эрлян едва успели перехватить ее, повалив на землю и удерживая силой.

Сяоцю подобрал с земли кинжал и, переполненный яростью, обратился к поникшему синему цветку: «Нужен внутренний дань? Я сейчас же отдам его тебе!» — и с этими словами направил клинок себе в грудь.

Кинжал уже был занесен над головой, когда в мыслях Сяоцю внезапно прозвучал величественный, ледяной и безжалостный голос, приказавший с непререкаемой властностью: «Опусти».

----------

Огненный колокольчик

В голове Сяоцю раздался неведомый, таинственный голос. Сжимая кинжал, юноша растерянно заозирался, все еще надеясь отыскать во тьме источник незваных слов.

Фанфан, которую крепко держали Эрлян и Эршуань, никак не могла вырваться; по ее щекам струились слезы.

— Послушай его! Не причиняй себе вреда!

Эрлян оторопел:

— Кого послушать?

На лице Эршуаня застыл ужас:

— Фанфан, ты что-то слышишь?

Сяоцю недоумевал сильнее всех, ведь он совершенно отчетливо осознавал: чужой голос звучал прямо в глубине его собственного разума.

Фанфан слышала куда больше: властный голос, приказывающий Сяоцю бросить кинжал; нетерпеливое шипение семени скверны, жаждущего пожрать его тело; бешеный свист выходящего из повиновения внутреннего даня и даже смутный, далекий рокот небесного грома. Все эти звуки, пусть и не вполне ясные, явственно долетали до ее чуткого слуха.

— Послушайте же! — воскликнула Фанфан, не понимая всеобщего замешательства. — Нас идут спасать!

Ребята навострили уши. Сначала на их лицах отразился страх, но вскоре сменился пониманием: они тоже начали различать шорохи, обычно недоступные слуху смертных, — вплоть до смутного копошения дождевых червей в сырой толще земли. И от этого им стало лишь страшнее.

— Мы все превратимся в чудовищ... — задрожал голос Даляна; судя по всему, из него вышел бы самый трусливый демон на свете.

— Свет струится на тысячи километров — демоны и скверна теряют плоть!

Громоподобный глас раскатился по небесам — на этот раз его услышали все. Подростки задрали головы: ночной небосвод безмятежно мерцал россыпью звезд, не выдавая ни малейшего движения в вышине. Казалось, обладатель голоса находился на недосягаемой высоте в поднебесье, но в то же самое время незримо стоял рядом с ними, скрытый тонкой пеленой.

Сяоцю же ощутил нечто совсем иное. Синий цветок в его руке задрожал. Могучая ярость, смешанная с неудержимым ужасом, словно ядовитый сок, хлынула из стебля в тело юноши и мгновенно растеклась по жилам. Чужая, темная воля отдала безмолвный приказ.

Сяоцю против воли распахнул рот. В груди бешено вращался внутренний дань, но круг его движения сужался все сильнее; он неумолимо поднимался, стремясь вырваться из своего временного пристанища.

Сяоцю напряг последние силы, пытаясь бороться с чужим естеством и удерживать рвущийся к горлу дань, но силенки подростка были ничтожны перед этой древней мощью.

— Бессмертный, где ты?! Явись же! — во все горло закричал Эршуань: по его разумению, столь громоподобным голосом мог обладать лишь истинный небожитель.

— Бессмертный! — хором взмолились перепуганные мальчишки.

Но в ответ на их мольбы явился не бессмертный, а луч белого света.

Тончайшая белая нить — если бы не зоркость Фанфан, вряд ли кто-нибудь вообще сумел бы ее заметить. Свет сорвался с юго-восточной стороны неба, скользнул над кронами деревьев и вонзился прямиком в синий цветок.

Бутон уже наполовину увял и покрылся черными крапинами. Он ни во что не ставил слабое сопротивление мальчишки, жадно охотясь за желанным данем, однако проигнорировать белый луч не смог.

Синий цветок внезапно распустился вновь, и призрачное свечение взметнулось вверх на целых три метра. Стебель яростно заколыхался, вступив в смертельную схватку с нисходящим лучом.

Тело Сяоцю захлестнуло призрачным синим маревом, и он беспомощно закачался вместе с цветком.

Белый луч, точно раскаленное добела копье, только что вынутое из горна, глубоко вонзился в лазурное пламя; обогнув Сяоцю, он ударил прямиком в сердцевину бутона, вздымая клубы плотного тумана.

Синий свет забился в агонии, начав постепенно тускнеть.

— Семя скверны сдает! — восторженно крикнул Эрлян. Ребята уже безоговорочно поверили словам юного офицера Синь Ютао о том, что этот цветок — семя скверны.

— Сяоцю... кажется, ему тоже конец, — дрожащим голосом заметил Эршуань.

По мере угасания синего света показалась голова Сяоцю; лицо мальчика было бледным как полотно. Подобно утлой лодочке среди бушующих волн, он качался вслед за цветком, теряя остатки сил.

— Бессмертный, да скорей же! — в отчаянии выкрикнул Эрлян в ту сторону, откуда бил луч.

Фанфан, зажмурившись, тихо шептала, словно читая молитву:

— Он говорит, что спешит сюда, он вот-вот будет здесь... Сяоцю, держись!

Хотя каждый из них теперь улавливал тайные звуки, чутьё Фанфан было острее — она неизменно первой слышала слова избавителя, и лишь после нее остальные мальчишки начинали различать то же самое.

Лишь Сяоцю ничего не слышал. Чужая воля почти безраздельно завладела им. Внутренности разрывало от нестерпимой боли, тело против воли повторяло движения цветка, а дань уже поднялся к самой глотке — оставалось сделать последний выдох, и он навсегда покинет его.

И вот, в то самое мгновение, когда сознание уже готово было угаснуть, Сяоцю вдруг ощутил свою левую руку. Без всякого плана, повинуясь лишь вспышке слепого порыва, он сжал кинжал и полоснул по стеблю.

К этому приему ребятам следовало прибегнуть с самого начала. Но одурманенные чарами синего цветка, они прежде и помыслить не смели причинить ему вред, а стоило Сяоцю оказаться под контролем, как любая мысль о нападении мгновенно гасилась в зародыше.

Шанс выпал единственный. В схватке с белым лучом цветок стремительно терял силы и в то же время тянулся к долгожданному внутреннему даню. Разрываясь между двумя целями, семя скверны потеряло бдительность.

В его глазах временный носитель даня был лишь ничтожной смертной букашкой, чьей силой можно было пренебречь. Внезапная вспышка несгибаемой воли Сяоцю застала цветок врасплох.

Упрямство спасло Сяоцю. Отец, Лаоцю, ненавидел в сыне этот глухой нрав и переломал о его спину не один десяток розог и палок. Отец Фанфан, господин Цинь, тоже терпеть не мог строптивца и наотрез запретил ему приближаться к сельской школе. А самый знатный и богатый человек в округе, господин Шэнь, и вовсе намекал, что не желает доверять Сяоцю выпас коней клана Шэнь.

Но Сяоцю не мог переделать себя. Он не умел склонять голову и тем более признавать поражение: пока оставалась хоть крошечная искра надежды, он стоял насмерть.

Все решилось в единый миг. Кинжал перерубил стебель. Призрачное сияние оборвалось, и белый луч насквозь прошил сердцевину цветка — окрестности сотряс оглушительный взрыв.

Сяоцю, словно стрелу, сорвавшуюся с тетивы, со свистом подбросило высоко. Испуганные ребята повалились на землю, задрав головы и тщетно пытаясь отыскать его среди ночной тьмы.

Мгновение спустя срезанный синий цветок стал плавно опускаться с небес. На нем не осталось и следа увядания — неповрежденный, с пышно распахнутыми лепестками, он казался владыкой всего сущего.

— До чего же красив... — завороженно выдохнул Эршуань.

Едва лепестки коснулись земли, синева обратилась в угольную черноту. Налетевший ветерок развеял цветок в серый дым, и в мгновение ока от него не осталось и следа.

— А куда подевался брат Сяоцю? — глядя на звезды, спросил Эрлян.

— Смотрите! — Фанфан указала в небо.

Одна из звезд на ночном небосклоне внезапно вспыхнула ослепительным сиянием, стала стремительно увеличиваться и камнем ринулась к земле. Подростки с визгом бросились врассыпную, освобождая место.

Звездный свет коснулся земли, явив высокую человеческую фигуру. Незнакомец разжал руку, и Сяоцю полетел в сторону товарищей; Эрлян едва успел подхватить его.

То было странное переживание, но Сяоцю не успел ничего толком осознать. Он даже не понял, что побывал в поднебесье: тело казалось легким, почти невесомым, а в следующий миг он уже очутился в объятиях Эрляна. Обернувшись, юноша увидел незнакомого даоса.

Одеянием тот почти не отличался от заклинателя Пяти стихий Ли Юэчи: высокий пучок волос на макушке, скрепленный длинной шпилькой, лазурный распашной халат — разве что чуть длиннее, спадающий до самой земли. Но за спиной у него не висело магического меча, а в левой руке он держал невообразимый колокольчик.

Колокольчик этот был соткан не из меди и не из железа — то был трепещущий сгусток пламени, принявший форму колокола, однако чистый огонь не источал жара и ничуть не обжигал пальцев даоса.

Именно из этого диковинного колокольчика и бил белый луч. На глазах у изумленных ребят сияние рассеялось, а следом истаял и сам огненный колокольчик.

Забыв о недавнем смертельном страхе, подростки завороженно смотрели на даоса.

У даоса были густые брови, узкий проницательный разрез глаз, прямой нос и волевое лицо. Аккуратная борода спускалась на грудь, а вся его фигура с головы до пят была окутана мягким струящимся ореолом.

— Вы... бессмертный? — с робким благоговением и надеждой спросил Сяоцю.

Даос покачал головой, и мягкое сияние вокруг него угасло. Он по-прежнему выглядел статным и величественным, но былого божественного блеска в нем уже не осталось.

Он бросил взгляд в сторону дома бабушки Фэн и едва слышно вздохнул.

— Вы знаете бабушку Фэн? — робко спросила Фанфан.

Даос кивнул. Два дня назад он беседовал с бабушкой Фэн прямо здесь. Они спорили о том, стоит ли вмешиваться в жизнь и смерть простых смертных, и так и не пришли к согласию. Он остался при своем мнении: когда великое здание вот-вот рухнет, первейший долг — сберечь его основание, а не заботиться о судьбе копошащихся под ногами муравьев.

Но на сей раз муравей в поисках спасения вскарабкался прямо к нему на рукав — и даос поколебался.

Он подошел к тому месту, где рос синий цветок. Там торчал лишь огрызок стебля длиной в несколько сантиметров — он сохранял лазурный оттенок, но зловещего сияния больше не источал.

Даос простер руку над остатками стебля ладонью вниз. Не прибегая к видимым заклинаниям, он заставил стебель медленно потянуться вверх, увлекая за собой скрытые в земле корни.

Корневище оказалось невероятно длинным и ветвистым; земля в радиусе двух с лишним метров вздыбилась тяжелым холмом, и наконец наружу вырвался огромный нарост.

Подростки в ужасе вскрикнули. Перед ними предстал вовсе не обычный корень, а двухметровая живая тварь, похожая на ободранного до мяса зверя. Ее окровавленное, перепачканное в грязи тело было еще живо и слабо содрогалось, словно противясь тому, что его выволокли на свет.

Корни синего цветка прорастали прямо из ее хребта, жадно высасывая кровь и жизненную силу.

— Взгляните, во что превратило его семя скверны, — заговорил даос тем самым властным голосом, что гремел в небесах. — Когда-то этот зверь был великим демоном Севера. Обладая могучей духовной силой, он повелевал множеством мелких демонов, а ныне по доброй воле отдал себя на заклание скверне, обрекаясь на муки пуще смерти.

Едва сорвалось с его уст слово «смерть», как раскрытая ладонь даоса сжалась в кулак. Великий демон издал невнятный хриплый вопль и рухнул замертво. Жалкий остаток стебля и корневые отростки мгновенно обратились в пепел и разлетелись пеплом.

— Семя скверны... оно мертво? Насовсем? — от недоброго предчувствия голос Даляна задрожал.

Даос вскинул взор к небу, словно обращался к невидимому собеседнику в далекой вышине:

— Семя скверны... почему его нарекли «семенем»? Ибо, подобно зерну, уцелей от него хоть малейшая крупица, оно затаится, пустит корни, прорастет побегами, расцветет и принесет плоды, пока целиком не подчинит себе плоть и разум носителя. То, с чем вы столкнулись, сумело обрести зримый облик и окраситься лазурью, что выдает в нем редчайшего владыку скверны. Мне жаль... — Даос сделал паузу, хотя в подлунном мире не существовало ничего, о чем он мог бы сокрушаться искренне. — Но вам всем придется умереть.

----------

Божественная свеча «Ночное озарение»

— Ли Юэчи был заклинателем пяти стихий, достойным глубочайшего уважения, — произнес даос после того как предрек юношам неминуемую гибель.

Оторвав взор от далекого горизонта, он перевел его на Сяоцю и сразу прочел все обуревавшие того сомнения:

— Внутренний дань Ли Юэчи был при тебе. Он-то мне обо всем и поведал.

Даос поднял правую руку: двумя пальцами он бережно удерживал крошечную бледно-желтую сферу.

Сяоцю машинально коснулся груди и лишь теперь осознал, что больше не ощущает вращения внутреннего даня. То, что семя скверны тщетно пыталось вырвать всеми силами, незнакомый даос извлек играючи, единым неуловимым движением.

Подростки внимали в благоговейной тишине. Хоть из его уст и прозвучало страшное слово «смерть», от даоса не исходило ни капли злой угрозы. Да, он казался строгим, но, как и у господина Циня, отца Фанфан, эта строгость была лишена жестокости — так суровые наставники вразумляют нерадивых учеников, чтобы призвать их к порядку, а не посеять в сердцах слепой ужас.

Взгляд даоса вновь скользнул вдаль и замер на старом пне во дворе бабушки Фэн. Казалось, он держал ответ перед невидимым собеседником, оставшимся в далеких краях, объясняя, почему вынужден поступить именно так.

Из его неторопливой, размеренной речи перед ребятами во всем величии предстал образ погибшего заклинателя.

Ли Юэчи обрел корень дао еще десятилетним отроком и был принят на гору Паншань для постижения таинств совершенствования. Обликом он походил на тридцатилетнего мужа, хотя в действительности прожил на свете шестьдесят семь зим. Долг заклинателя пяти стихий велел ему скитаться по свету, истребляя демонов и нечисть, и за долгие годы странствий он повидал бесчисленное множество диковинных и жутких вещей.

— Он понимал всю чудовищность семени скверны куда лучше большинства живущих, — продолжал даос низким, торжественным голосом, совершенно не заботясь о том, способны ли смертные дети постичь смысл его слов. — Да и воля его была тверже булата. Семя скверны в теле змеиного демона не нанесло Ли Юэчи смертельного вреда тотчас, но он знал: скверну невозможно искоренить до конца. Малейшая слепая надежда лишь позволит ей пустить глубокие корни. Он предпочел довериться горстке детей и отдать внутренний дань, нежели рискнуть и принести эту заразу на гору Паншань.

Даос на мгновение умолк, потупив взор, словно отдавая последнюю дань памяти павшему соратнику по дао. Затем он твердо поднял голову:

— Ли Юэчи оборвал жизнь, — произнес даос, и голос его звучал веско и скорбно. — Он всю жизнь сражался со скверной и до последнего вздоха не покорился ей. Он — истинная гордость ортодоксии горы Паншань.

Ночной порыв ветра донес со стороны уродливой туши демона волну удушливого смрада тлена и крови. Подростки в смятении сжались в тесную кучку, ища поддержки и опоры друг в друге.

Сяоцю шагнул вперед и звонко спросил:

— Ты хочешь, чтобы мы тоже убили себя?

Даос не удостоил его ответа. Неспешной поступью он пересек тракт, толкнул плетеную калитку и ступил во двор бабушки Фэн. Замерев перед старым пнем, он пристально вгляделся в него. Внезапно на верхушке мертвого дерева проступил огарок крошечной свечи. Пламя теплилось мутным, желтоватым светом, совсем неярким, однако озаряло все вокруг на непостижимую ширь. Оставшиеся на дороге подростки, словно ночные мотыльки, неудержимо потянулись к этому сиянию и несмело вошли следом во двор.

Из глубины пня донесся глухой старческий голос женщины:

— К чему объяснять земным зверям, каково это — парить в небесах? Они лишь смертные, и удел их — дела земные. Не стоит требовать от них невозможного: то, что под силу заклинателю пяти стихий, неподвластно простым людям, и в том нет их вины.

— Бабушка Фэн! — шепотом воскликнула Фанфан, узнав ее голос. Хоть по двум схожим масляным лампам девочка давно догадалась, что старуха непроста, слышать ее речь из мертвого дерева было жутко. Вздрогнув от испуга, она прижалась плечом к Сяоцю.

Остальные ребята остолбенели от изумления, во все глаза разглядывая пень, не в силах постичь, как внутри дерева может прятаться живой человек.

Голос бабушки Фэн продолжал звучать:

— Раз уж сам владыка скверны снизошел в этот мир собственной персоной, за этим кроется великий замысел, и он не стал бы попусту растрачивать свои темные силы. Возможности этих детей ничтожно малы, владыка не станет тратить на них семена скверны.

Даос холодно окинул взглядом стоявших за спиной подростков:

— Они услышали мой голос, донесшийся из немыслимой дали.

Его взор чуть задержался на Сяоцю и Фанфан: именно эта пара различила его зов первой, проявив необычайную чуткость.

— Тогда в них еще тлело семя скверны. А что же теперь?

Даос промолчал. В тот же миг свеча на пне вспыхнула мощной световой волной. Словно рябь по воде, сияние стремительно разошлось во все стороны. Не успели подростки опомниться, как свет пронзил их тела насквозь и растаял во тьме лишь в нескольких десятках метров от дома.

— Божественная свеча «Ночное озарение», — донесся из пня старческий голос бабушки Фэн; где бы она сейчас ни находилась, происходящее во дворе было открыто ее внутреннему взору. — Она никогда не лжет. Семя скверны не оставило в телах этих детей ни следа. Но даже если случилось непредвиденное и порча коснулась их душ, с их ничтожными силами они едва ли способны причинить хоть какой-то вред.

Даос хранил безмолвие. Бабушка Фэн тоже умолкла: она знала, что этого человека невозможно переубедить словами, он привык взвешивать все сам.

Далян робко подобрался к Сяоцю и едва слышно прошептал:

— Брат Сяоцю, я домой хочу...

Сяоцю и сам всем сердцем желал убраться отсюда. Речи даоса и бабушки Фэн казались туманными, словно скрытыми пеленой облаков, но суть он уловил: даос готов был покончить с ними, а старуха пыталась вымолить для них шанс на жизнь.

Оглянувшись на товарищей, Сяоцю ободряюще кивнул им, набрался храбрости и подошел к даосу на пару шагов:

— Ты ведь мастер с горы Паншань?

Даос опустил взор на мальчишку в соломенной шляпе, и в его душе шевельнулось воспоминание: прошло столько лет с тех пор, как он в последний раз так близко соприкасался с простым смертным. За долгие века отрешения от мира он почти забыл, сколь хрупка человеческая природа и одновременно сколь полна она кипучей тяги к жизни. Те, кого отправляли на гору Паншань, с малых лет были избранными, подобными Ли Юэчи, и разительно отличались от обычных людей. А перед ним стояли самые заурядные дети земли.

И все же этот мальчик оставался человеком — способным понять слова даоса и порой даже оказать ему небольшую услугу.

— Мое имя Нин Цивэй. Ты не ошибся, я — мастер горы Паншань.

— Тот... внутренний дань даоса Ли мы отдали тебе. А теперь мы возвращаемся в поселок Елинь.

Сяоцю первым зашагал к калитке, и сердце его сжималось от страха: он боялся, что мастер горы Паншань вот-вот окликнет их и остановит. Внезапно вспомнив о важном, мальчик резко замер и торопливо выложил на землю демонический дань, вынутый из мешка ста сокровищ Ли Юэчи.

Остальные ребята тут же последовали его примеру. Медные колокольчики, зеркальца и прочие диковины легли на примятую траву. Далян с невыносимой жалостью расставался с добычей, раз за разом оглаживал рукавом медную тыкву-горлянку и лишь затем нехотя опустил ее рядом.

Лишь Фанфан ничего не оставила: доставшуюся ей масляную лампу отобрал тот надменный принц царства Сицзе Синь Ютао.

Придерживая плетеную створку, Сяоцю дождался, пока все товарищи выйдут наружу, и бережно притворил калитку:

— Спасибо, что спас нам жизнь. По правде, я очень хотел попроситься к тебе в ученики... но ведь у меня нет никакого корня дао.

Вспомнив о гнедой лошадке, Сяоцю снова приоткрыл створку и поманил ее за собой.

Мастер горы Паншань Нин Цивэй по-прежнему не проронил ни звука. Полы его длинных одежд колыхались на ветру; недвижимый, точно сухое дерево, он продолжал безмолвно внимать голосу из пня.

— Нам правда можно идти? — шепотом спросил Эршуань. В такую минуту у него пропала всякая охота оспаривать у Сяоцю право верховодить: ему, как и остальным, хотелось со всех ног броситься прочь, но он чувствовал, что под началом Сяоцю будет надежнее.

Сяоцю захлопнул калитку и перехватил поводья гнедой. Он напрягал слух, отчаянно пытаясь разобрать, о чем безмолвно толкуют даос со старухой, но, как и сказала бабушка Фэн, без семени скверны восприятие вернулось к прежним человеческим пределам, и вокруг стояла лишь тишина.

— Не бегите. Идем спокойно, — скомандовал Сяоцю и повел ребят на восток, в сторону поселка Елинь. Эршуань и остальные потянулись следом, из последних сил подавляя желание оглянуться.

Не успели они пройти и десятка шагов, как впереди послышался чистый перезвон бубенцов. В отличие от медного колокольчика Ли Юэчи, этот звук не тревожил душу, не сковывал разум и был самым обыкновенным звоном дорожной упряжи.

Сяоцю замер, и остальные тут же остановились. Эршуань просиял:

— Это за мной! Отец людей выслал!

Из ночного мрака проступили очертания маленького ослика, казалось, подтверждая догадку Эршуаня. Мальчишки разом приободрились: в их глазах начальник поселения господин Шэнь был куда более могущественным и важным сановником, чем некий мастер с далекой горы Паншань.

Ослик с бубенцом на шее подошел ближе, однако в седле восседал вовсе не слуга господина Шэня, а незнакомец.

Лицо у него было необычайно вытянутым, а на голове возвышалась непомерно высокая шапка, отчего физиономия казалась еще длиннее. Когда путник соскочил с осла, обнаружилось, что его ручки и ножки на редкость коротенькие. На губах блуждала лукавая полуулыбка, придавая всему его облику откровенно комичный вид.

— Детвора, неужто в поселок Елинь путь держите?

Подростки закивали. В сравнении с суровым мастером Нин Цивэем этот чудак казался воплощением добродушия: пусть он выглядел нелепо, но страха не внушал вовсе.

— Добрый вам совет: поворачивайте-ка назад.

— А ты еще кто такой? На наших из поселка Елинь совсем не похож, — на правах будущего хозяина поселка с важным видом бросил Эршуань.

Высокошапочный коротышка пропустил вопрос мимо ушей. Ведя ослика в поводу, он просеменил мимо ребят, с завистью окинул взглядом статную гнедую кобылу, явно сравнивая ее со своим ушастым скакуном, и остановился у калитки.

Подойдя к калитке, он сложил ладони в поклоне и обратился к Нин Цивэю:

— Не ожидал, что мастер с горы Паншань соизволит почтить нас визитом! общество Драконьих гостей царства Сицзе не успело встретить столь высокого гостя, как подобает — прошу простить великодушно!

Эршуань ахнул и торопливо зашептал:

— Это же мастер талисманов! В обществе Драконьих гостей сплошь мастера талисманов!

— Уж не о нем ли Юньсаньэр болтал? — поддакнул Эрлян.

Нин Цивэй сдержанно ответил на поклон, однако в его голосе не было и тени приветливости:

— Здесь объявился владыка скверны. Я прибыл исключительно ради него.

— О да, раз явился сам владыка скверны, сокрушить его под силу лишь великому мастеру, — закивал чудак в высокой шапке, хотя на его лице мелькнуло едва заметное пренебрежение. — Ох уж эти семена скверны, сущее наказание! Рубишь их, выжигаешь — а им ни конца ни края. Когда только этот морок рассеется?..

— Все только начинается, — ледяным тоном оборвал его Нин Цивэй.

— Хи-хи, должно быть, и век таких недолговечных созданий, как мы, мастера талисманов, в глазах почтенного мастера тоже лишь краткий миг у самого начала пути?

Нин Цивэй не удостоил его ответа. Мастер талисманов повернулся к сбившимся в кучку любопытным подросткам:

— Прошу великодушно простить меня, мастер: подходя ближе, я ненароком услышал краем уха ваш разговор. Позвольте мне избавить вас от хлопот! Я заберу этих детей с собой — все равно идти им больше некуда.

— Мы хотим домой! — громко выкрикнул Эршуань. Пусть даже родители Туцзы зададут ему жестокую трепку — он все равно вернется под родную крышу. Таково было общее желание всех ребят; даже Сяоцю и Фанфан, страшась неведомого внешнего мира, предпочли бы сначала добраться до дома, а там уж решить, как быть дальше.

Мастер талисманов с улыбкой покачал головой:

— Нет-нет, не выйдет. Поселка Елинь больше нет. Вы лишились крова, и теперь вам одна дорога — со мной.

— Поселка Елинь... больше нет? — переглянулись ребята, отказываясь верить ушам.

— Сгинул, весь дотла! Вы ведь не думали, будто семян скверны было всего штука-другая? Это самое настоящее великое вторжение! Общество Драконьих гостей и собратья по дао с горы Паншань приложили все силы — и все же не смогли сдержать натиск до конца. Вам несказанно повезло, что вы ушли из поселка Елинь заранее и избежали погибели. Теперь там царит мертвое запустение. Простите за грубость, но скажу как есть: там даже крыс в подпольях живыми не сыщешь.

— Брехня! — в ярости выкрикнул Эршуань и повернулся на восток. Вдали простиралась лишь непроглядная тьма, никаких зловещих всполохов или пожарищ видно не было.

— Могу чуть позже свести вас туда — сами полюбуетесь, — невозмутимо бросил мастер талисманов и снова повернулся к Нин Цивэю: — Ну так как, мастер? Гора Паншань берет на себя истребление скверны, а общество Драконьих гостей ведает смертными — таков ведь был наш уговор?

Именно за это Нин Цивэй и презирал смертных: они вечно пытались оспорить волю совершенствующихся, кичась крохами ума, накопленными за жалкие, скоротечные жизни.

— Вынужден отказать. Всех девятерых детей я забираю на гору Паншань.

— Ха-ха, неужто гора Паншань стала подбирать тех, у кого нет корня дао? — Лицо мастера талисманов слегка переменилось.

В этот миг божественная свеча «Ночное озарение» на пне подле Нин Цивэя вновь испустила ослепительную волну света. Но на сей раз сияние явило сокровенную суть всего сущего: тела живых созданий сделались прозрачными, обнажив внутренности, и даже в стеблях трав и ветвях деревьев проступили тончайшие жилки, по которым струились капли соков.

Мастер талисманов опустил взгляд на бьющееся сердце, и улыбка моментально сползла с его лица. Он мнил, будто лишь ему ведома истина, опрометчиво недооценив непостижимую проницательность мастера горы Паншань.

Подростки в трепете и священном ужасе разглядывали друг друга, видя сквозь прозрачную плоть кости и пульсирующие органы, от потрясения напрочь позабыв о жутких вестях о родном поселке.

Нин Цивэй видел: в телах этих смертных свершилось неведомое перерождение. Гора Паншань обязана была выяснить причину, поэтому дети должны отправиться с ним.

И Нин Цивэй невозмутимо ответил на недавний укол мастера талисманов:

— С той самой минуты, как в них зародился корень дао, они принадлежат горе Паншань.

Божественная свеча «Ночное озарение» не нашла в девяти подростках и следа скверны. Зато она узрела корень дао — то, чего ни в одном из них до этой ночи не существовало вовсе.

----------

Безмолвный глава ветви

Теплый и влажный морской ветер, зародившись на юго-востоке священной династии Талисмана у стен города Фухай, вобрал в себя терпкую соль и рыбную сырость островов Цишань, пронесся по узкому перешейку между реками Бэйцзян и Наньцзян и с разбегу ударил в бескрайние просторы пашен, унося с собой густой аромат трав и зреющих колосьев. К тому времени, как он достиг горы Паншань, поступи его недоставало прежней прыти: словно захмелевший путник, сбившийся с дороги, он закружил среди нагромождений горных кряжей. И когда он наконец пробился сквозь дремучую чащу на северных склонах, от былой его ярости не осталось и следа — в первом же столкновении он бессильно пал перед ледяным дыханием земель Сонма Демонов.

Цзо Люин стоял на самом краю пика Патриарха. Он медленно втянул носом воздух, безошибочно различив в нем пятьдесят три оттенка запахов — среди них угадывался и тонкий дух клейких рисовых лепешек, какими славился городок на северном берегу реки Наньцзян. Цзо Люин побывал там тридцать шесть лет назад, но воспоминания до сих пор стояли перед глазами с пугающей отчетливостью.

Тридцать шесть лет для него — лишь краткий миг, казавшийся вчерашним днем. Стоило слегка напрячь память, и он мог вспомнить даже движения плода в материнском чреве. То было тесное, убогое пристанище, но в ту пору он предпочел бы остаться там навечно, лишь бы не выходить наружу.

Цзо Люин помнил каждый миг своего бытия. Еще не родившись, он уже разительно отличался от смертных: в нем созрела утробная кость дао. В свое время его родители пришли от этого в неописуемый ужас и обошли не один десяток достопочтенных старцев из девяти великих ортодоксий дао, но вывод у всех был один: на свет явился небывалый гений, способный постигать даосские таинства прямо во чреве матери.

Потому и на свет Цзо Люин появился не с плачем и криками, как обычные младенцы, а скрестив ноги в позе лотоса: левой рукой он прижимал левую ноздрю, а пальцы правой сложил в указующий на небо меч. С ледяной, недетской строгостью смотрел он на рыдающих от счастья родителей. Он миновал начальные ступени открытия семи врат чувств и прохождения небесной заставы еще во чреве матери, постиг вбирание ци и родился, сразу шагнув в пределы вкушения утренней зари.

Стезя совершенствования юного гения была лишена преград. Спустя годы он вошел в число десяти глав ветвей Паншань, взяв под свое начало ветвь Тайных таинств, и повел учеников к самым сокровенным и безграничным глубинам неведомого дао.

— Глава ветви, пора в путь. Мастер уже прибыл в зал Первоосновы сущего, — тихо произнесла подошедшая служанка.

Цзо Люин развернулся. В сопровождении двух прислужниц он обогнул уходящую в поднебесье крону древней софоры, прошел по мосту Взрывающейся Бирюзы, целиком высеченному из темно-зеленого нефрита, миновал несколько поворотов и, спустившись по десяткам каменных ступеней, подошел к залу Первоосновы сущего — месту, где вершили совет мастер Паншань и главы ветвей.

Навстречу им, неуклюже перебирая лапами, выкатился детеныш цилиня. Не удержав равновесия, звереныш плюхнулся прямо на носок сапога Цзо Люина.

Одна из служанок уже потянулась отодвинуть зверька, но Цзо Люин едва заметно качнул головой и остался стоять на месте.

Маленький цилинь еще не успел покрыться прочной чешуей, рожки на его макушке оставались мягкими бугорками, а бока вздымались и опадали, точно кузнечные меха. Задрав мордочку, он пару раз жалобно пискнул, с пятой попытки неуклюже поднялся на непослушные лапы и, покачиваясь, заковылял в противоположный конец двора.

Цзо Люин благоволил к редким диковинным тварям и не жалел ради них пары мгновений. Ровно в той же мере он презирал бренных смертных и избегал всякого общения с ними.

С горы он спускался считаные разы за всю жизнь. И хотя в памяти сохранились приятные крохи вроде аромата тех самых рисовых лепешек из приречного городка, куда больше мир людей запомнился ему бесконечным шумом, гамом и сварливыми склоками. Людской гомон сделался его кошмаром, и даже спустя столько десятилетий Цзо Люину приходилось тратить часть духовной сосредоточенности, чтобы подавлять глухое раздражение.

Оттого и сегодняшний совет казался ему совершенно бессмысленным и лишним.

Кучка детей из пограничного поселка, в которых после проникновения семени скверны невесть с чего пробудились корни дао... Что тут решать? Истребить всех до единого, и чем скорее, тем лучше.

Цзо Люин искренне не понимал, почему мастер медлит. Дело предельно ясное: это коварный умысел, посеянный семенем скверны, и рано или поздно эти дети падут во тьму, обратившись во врагов ортодоксии дао. Будь его воля, он прикончил бы их еще там, в поселке.

Впрочем, сам он в поселок ни за что бы не отправился. Цзо Люин помнил отчетливо: тридцать шесть лет назад он дал нерушимый зарок — пока стоит гора Паншань, его нога больше никогда не ступит за пределы священных вершин.

Недовольство мастером Нин Цивэем внутри него возросло еще больше.

Мальчишки из захолустья... Перед мысленным взором Цзо Люина тотчас возник образ диких оборванцев с чумазыми лицами, оглашающих все вокруг непрестанными воплями. Это было худшее порождение бренного мира — хуже были разве что размалеванные белилами и румянами смертные женщины.

Обе его служанки носили неброские светлые платья простого покроя, а волосы закалывали строгими нефритовыми шпильками — никаких иных украшений они не знали.

Цзо Люин вошел в зал Первоосновы сущего последним. Такова была его непререкаемая привилегия: и мастер Паншань, и главы ветвей перед ним были лишь младшими. Он позволял себе толику надменности, выражая свое отношение безмолвно.

Молитвенная циновка главы ветви Тайных таинств покоилась по правую руку от мастера. Цзо Люин опустился на нее, а служанки замерли за его спиной — он оставался единственным, кому дозволялось приводить в этот зал прислугу. Лишь теперь он удостоил прямого взгляда сегодняшнего маленького гостя.

Двенадцатилетний подросток со смуглой кожей, в нелепой соломенной шляпе. От него все еще веяло лесной сыростью, прелой землей и едким смрадом недавно убитого демонического отродья.

Подобно всем неотесанным деревенским волчатам, не ведающим правил приличия и чинов, мальчишка стоял навытяжку, напуская на себя бесстрашный вид, хотя внутри трепетал от ужаса. Но кое-что отличало его от прочих: пережив столько бедствий и потрясений, он не хныкал и не молил о пощаде, а во взгляде сквозило упрямство — мальчик упорно отказывался склонять голову перед обращенными на него тяжелыми взорами глав ветвей.

Одного беглого взгляда Цзо Люину хватило, чтобы понять: перед ним смертный мальчишка, от которого не оберешься бед.

По праву главы ортодоксии первым слово взял мастер. Нин Цивэй поднялся с места и учтиво склонил голову перед десятью главами ветвей:

— Полагаю, почтенные главы уже наслышаны о случившемся, посему ограничусь кратким пересказом. Тридцать четыре дня назад заклинатель пяти стихий нашей горы Ли Юэчи обнаружил у северных отрогов Паншань змеиного демона, пораженного семенем скверны. Преследуя его, пять дней назад он настиг тварь в поселке Елинь, что в пятистах километрах к юго-востоку. В то же самое время, пятнадцать дней назад, из пустоши Древней Скверны внезапно вырвалось множество семян скверны. Разделившись на семь потоков, они ринулись в бегство, и один из них устремился прямиком к горе Паншань.

Нин Цивэй выдержал краткую паузу.

— Смута семян скверны случается раз в столетие, и на сей раз беда нагрянула на несколько лет раньше положенного срока, однако великой угрозы в том не было: сплоченными усилиями девяти великих ортодоксий дао и священной династии Талисмана большинство семян скверны удалось истребить. Но в поселке Елинь произошла непредвиденная оплошность. Заклинатель пяти стихий Ли Юэчи трагически погиб. Проявив беспечность, он счел, будто в теле змеиного демона таилось всего одно семя скверны...

— Стало быть, он получил по заслугам, — внезапно и звонко бросила служанка, замершая за спиной главы ветви Тайных таинств.

Никто, кроме чужака-мальчишки, не счел это неслыханной дерзостью. Напротив, сам мастер Нин Цивэй лишь кивнул Цзо Люину, соглашаясь со словами девушки:

— Недостаток выучки. Заклинателю пяти стихий действительно не подобало проявлять подобную беспечность.

Сяоцю с яростью уставился на вмешавшуюся служанку, порываясь вступиться за доброе имя Ли Юэчи, но перед подъемом на вершину его строго-настрого предупредили: перед мастером и главами ветвей рта без спросу не раскрывать. Пришлось сцепить зубы и терпеть.

— Ли Юэчи покончил с собой, сопротивляясь вторжению семени скверны, — продолжил Нин Цивэй. — В столь отчаянном положении он вверил внутренний дань этому ребенку, наказав передать его мне.

Нин Цивэй опустил взгляд на Сяоцю. Эти слова предназначались не столько десяти главам ветвей, сколько мальчишке из поселка Елинь:

— Семя скверны несет неисчислимые беды. Тот, кто соприкоснулся с ним, рано или поздно подпадает под чужую волю — порой за считаные вздохи, порой спустя десятилетия. Ли Юэчи не пожелал рисковать, к чему и обязан быть готов всякий заклинатель пяти стихий.

— Угу, — неопределенно буркнул Сяоцю. Вступать в разговоры он не собирался — еще, чего доброго, уговорят пойти и покончить с собой вслед за тем заклинателем.

Нин Цивэй вновь обратился к собранию:

— Ли Юэчи не ведал, что к поселку несется множество семян скверны, и не ожидал, что за его внутренним данем охотится сам владыка скверны. Вобрав демоническую мощь, владыка скверны обратился лазурным цветком и проник в тело этого отрока, поразив в общей сложности девятерых детей.

— Я слышала, будто владыка скверны объявился возле жилища ученицы с горы Луаньцзин? — вновь подала голос все та же служанка. Казалось, опираясь на негласную волю господина, она ни в грош не ставит авторитет мастера.

— Фэн Жухуэй. Владыка скверны подстерегал детей возле ее дома, — бесстрастно отозвался Нин Цивэй. Он знал, что этого вопроса не избежать, и произнес имя с ледяным спокойствием.

Главы ветвей принялись негромко перешептываться, и служанка Цзо Люина тотчас воспользовалась заминкой:

— Смею надеяться, принимая решение, мастер сумел отрешиться от влияния Фэн Жухуэй?

Неприязнь Сяоцю к этой девице вспыхнула с новой силой. Пусть Нин Цивэй и твердил без конца, что пораженным скверной детям лучше умереть, сам он руки на них не поднял и привел на гору Паншань. К тому же Сяоцю глубоко почитал бабушку Фэн; он впервые услышал ее полное имя — Фэн Жухуэй, — и язвительный тон прислужницы пришелся ему не по нраву.

Однако Нин Цивэй не подвел мальчика. Он был мастером Паншань, главой ортодоксии, стоявшим превыше глав ветвей:

— Не этот вопрос мы собрались обсуждать сегодня, — отрезал он, тяжело глянув на Цзо Люина и давая понять, что тот переходит границы дозволенного.

Никто из глав не посмел бы открыто перечить мастеру, тем более не посмела служанка. Потупив взор и немного помолчав, она заговорила вновь:

— Ваша правда. Обсудить нам надлежит другое: почему он, обычный смертный отрок, оскверненный самим владыкой скверны, стоит сейчас на пике Патриарха горы Паншань, а не обратился в прах и не исчез без следа, подобно Ли Юэчи?

Сяоцю едва сдержался, чтобы не высказать наглой девице все, что о ней думает, но Нин Цивэй шагнул вперед, заслонив мальчика широкой спиной:

— Всякий, кого коснулось семя скверны, либо погибает, либо претерпевает изменения. И второе куда страшнее первого. Ли Юэчи не пожелал обращаться в демона и предпочел оборвать свою жизнь. Но с этим ребенком — как и с остальными восемью детьми — все обстоит иначе. Владыка скверны не оставил в их телах никаких следов. Напротив, в них зародились кости дао.

— У всех девятерых?! — изумленно воскликнул один из глав.

— У всех девятерых. Восемь мальчиков и одна девочка — у каждого проявился корень дао. Еще мгновение назад они были обычными смертными детьми, а в следующий миг стали не такими, как все. Подобного... насколько мне известно, еще никогда не случалось.

В зале снова поднялся сдержанный гул. Во взорах, устремленных на Сяоцю, появилось неподдельное любопытство. Двое глав даже поднялись с мест, подошли к мальчику и принялись ощупывать его со всех сторон, словно диковинного зверя, которого только что доставили на гору.

— И впрямь корень дао, да еще совсем свежий! Тело его прямо сейчас перерождается! — забормотал один из них, непрестанно качая головой, что для людей столь глубокого постижения дао было высшей степенью восторга.

Сам Сяоцю перемен в собственном теле не ощущал вовсе, однако по тону старцев понял: стряслось нечто необычайно доброе. На его лице расплылась широкая, простодушная улыбка — скрывать чувства он не умел.

— Девять человек сразу! — поднялся с места еще один глава ветви. — В крошечном поселке сразу у девятерых пробудились корни дао! Да это больше, чем присылают на отбор столичные уделы! Невиданное чудо! Знают ли об этом другие ортодоксии дао?

— В тот миг рядом не было никого из иных ортодоксий дао, — ответил Нин Цивэй, чувствуя, что власть над собранием вновь вернулась в его руки. — Однако мастер талисманов из общества Драконьих гостей обо всем догадался и вознамерился забрать их себе. Мне пришлось немедля доставить всех девятерых на Паншань.

Главы ветвей переглянулись и один за другим стали одобрительно кивать, признавая правоту мастера. И лишь с одного места вновь раздался холодный голос служанки:

— Весьма вероятно, что это лишь одна из разновидностей демонического перерождения. Владыка скверны искусен в коварстве и кознях; возможно, он замыслил подобной уловкой внедрить лазутчиков в девять великих ортодоксий дао. И увы, на эту приманку первой попалась именно Паншань.

— Но в его теле нет семени скверны! — возразил один из глав, окончательно вставший на сторону мастера. — Даже владыке скверны не под силу укрыть семя так, чтобы не осталось ни малейшего следа!

— Никакие мы не лазутчики! — не выдержал Сяоцю и, высунувшись из-за спины Нин Цивэя, яростно выпалил: — Я тебя знать не знаю! Чего ты на нас наговариваешь?!

От такой дерзкой отповеди служанка растерялась, беспомощно захлопала глазами и открыла было рот, но так и не нашла, что ответить.

— Можешь спускаться с горы, — холодно велел Нин Цивэй, даже не подумав вступиться за мальчика.

Сяоцю круто развернулся и зашагал к выходу. Он решительно не понимал, зачем его вообще притащили на вершину, если не дают и слова сказать.

Зато мастер и главы ветвей знали все наверняка: зал Первоосновы сущего был до отказа наполнен скрытыми духовными артефактами. Все они со всей ясностью свидетельствовали: внутри этого ребенка, на которого обрушилась мощь владыки скверны, действительно не осталось ни крупицы семени скверны.

Это было главным условием. Окажись в нем хоть тень семени скверны, даже ради гения никто не стал бы сохранять ему жизнь.

Спускаясь по каменным ступеням, Сяоцю все еще кипел от возмущения. Поравнявшись с провожавшим его молодым даосом, он сердито спросил:

— Что это вообще за баба такая важная?

— Какая баба? А, ты про служанку главы ветви Тайных таинств?

— Да про нее! Стояла за спиной у того белолицего юноши и дерзила самому мастеру! Словно ей только и надо, чтобы нас прямо на месте порешили!

— Ха! — молодой даос странно усмехнулся и понизил голос: — Этот «белолицый юноша» и есть глава ветви Тайных таинств.

— Он?! Такой молодой?! — Сяоцю отчетливо помнил изящное, красивое лицо мужчины, которому на вид нельзя было дать больше семнадцати-восемнадцати лет.

— Глава ветви Цзо Люин — величайший гений горы Паншань за последнюю тысячу лет, родился с утробным корнем дао! Ему уже добрых триста, а то и четыреста лет стукнуло, какой он тебе молодой?

— Но почему за него говорит служанка?

— За великий дар всегда приходится платить, — даос опасливо оглянулся на вершину и лишь затем шепнул: — Глава ветви Тайных таинств нем как рыба и говорит с миром лишь устами своих служанок.

Сяоцю протяжно выдохнул. Теперь стало понятно, почему девица так смутилась и растерялась от его крика: весь его гнев обрушился вовсе не на того, кому предназначался.

Молодой даос понизил голос до едва различимого шепота и со всей серьезностью предостерег:

— Ну и не повезло же вам, сорванцам... Глава ветви Тайных таинств больше всех на горе Паншань опасается скверны. Уж если он обратил на вас свой взор — берегитесь. Покоя вам на Паншань не видать.

----------

Вечные ученики Паншань

Истинному искателю дао надлежит встречать каждый новый день с чистым сердцем, бодрым духом и неугасимым пылом. Чжан Линшэн был самым обыкновенным, ничем не примечательным даосом, но заведенному правилу следовал неукоснительно. Едва забрезжил рассвет, он поднялся с ложа, совершил восемнадцать глубоких вдохов, девять раз со стуком сомкнул зубы, прогоняя остатки сна, после чего вышел во двор. На свежем утреннем воздухе он размеренно выполнил полный круг движений кулака закалки костей — и тело тут же наполнилось легкой, почти невесомой силой.

Чжан Линшэн вынес из комнаты простой стол и табурет. На столешнице ровно расположились кисть, тушечница, стопка чистой бумаги и старая, потрепанная от времени книга записей. Неспешно перелистывая пожелтевшие страницы, даос дошел до чистого разворота, взял кисть и вывел каллиграфически строгие знаки: «Шестьсот двадцать восьмой год от тридцать седьмого патриарха ортодоксии». Отложив кисть, он сухо кашлянул в кулак и крикнул в сторону жилых покоев напротив:

— А ну-ка, выходите все!

Из оконных щелей за ним уже давно следили пытливые детские глаза. Едва раздался окрик, подростки из поселка Елинь гурьбой высыпали во двор и обступили стол. Обездоленные, потерявшие кров и близких, они все еще не оправились от пережитого горя и ужаса, а потому всей душой жаждали обрести хоть какую-то опору и признание на новом месте.

— Становитесь в ряд, — не слишком строго велел Чжан Линшэн.

Мальчишки и девочка тут же послушно выстроились, изо всех сил стараясь произвести на взрослого хорошее впечатление, чем немало порадовали даоса.

— Кхм, — Чжан Линшэн взял кисть и выпрямился, напустив на себя важный и чинный вид. — Для начала поздравляю вас. Вы провели в деревне Цзинху десять дней, и вот наконец горные мастера и главы ветвей… — даос многозначительно растянул паузу, — согласились принять вас в ученики ортодоксии горы Паншань.

На осунувшихся, поникших лицах ребят впервые за долгое время промелькнуло робкое облегчение.

— Вообще-то горные врата открываются лишь в одиннадцатую луну каждого года. Вы явились слишком рано: нынче всего лишь четвертый день седьмой луны, впереди еще целых четыре месяца. Все это время вам предстоит жить здесь, в деревне Цзинху, где я, — Чжан Линшэн снова выдержал паузу, гордо вздернув подбородок и расправив плечи, — обучу вас азам даосских искусств и познакомлю с правилами нашей школы.

Подростки, подражая наставнику, тоже торопливо выпятили грудь колесом.

— Первым делом я внесу в книгу ваши имена, места рождения и даты появления на свет, — Чжан Линшэн постучал пальцем по раскрытой странице. — Каждое слово, начертанное здесь, останется на горе Паншань навечно. До скончания времен эти записи будут свидетельствовать о том, что вы — ученики горы Паншань.

Даос обмакнул кисть в тушь и обратился к первому в строю:

— Начнем с тебя. Имя.

— Сяоцю.

Чжан Линшэн слегка нахмурился:

— А род какой? Фамилия?

— Му, — поразмыслив мгновение, отозвался мальчик. Не то чтобы он забыл собственную фамилию, просто в поселке его так редко величали по роду, что язык с непривычки едва ворочался.

— «Му», что означает «дерево»? Или тот «Му», что пишется как «почтение»? Или какой-то иной иероглиф?

— Да просто Му… — Сяоцю принялся неловко выводить пальцем знаки в воздухе. В сельской школе он пробыл меньше месяца, успел выучить всего ничего, да и те иероглифы давно выветрились из памяти.

Чжан Линшэн слишком долго держал кисть на весу. Тяжелая капля сорвалась с кончика и шлепнулась прямо на белоснежный разворот, безнадежно испортив чистый лист. Даос торопливо промокнул кляксу тряпицей, но на бумаге все равно расплылось уродливое черное пятно.

Сяоцю и остальные уставились на него с немым ожиданием. Чжан Линшэн вспыхнул до корней волос — он прекрасно понимал, какого чуда ждут от него эти несмышленыши, но развел руками:

— Вся деревня Цзинху относится к священным пределам Паншань. Здесь строжайше запрещено применять заклинания и чары!

Из самого конца очереди донесся тихий, чистый девичий голосок:

— «Му», что пишется со значением «восхищение».

Эрлян, боясь упустить важное обстоятельство, гаркнул на весь двор:

— А Фанфан — невеста Сяоцю!

Ребята дружно прыснули со смеху. Чжан Линшэн, решив, что дети над ним насмехаются, помрачнел:

— Тихо! — строго оборвал он веселье. — Значит, Му Сяоцю?

— Угу.

— Где родился?

— Где родился?

— Место твоего появления на свет.

— В лесу.

Чжан Линшэн только сокрушенно покачал головой и без лишних расспросов размашисто вывел: «Царство Сицзе, крепость Сяоэр, поселок Елинь». Затем поднял строгий взгляд:

— Год и день рождения. В какой срок ты появился на свет?

— А вот это я знаю! Сто второй год императора Гуна эпохи правления Священного талисмана, седьмой день четвертой луны.

— Стало быть, тебе двенадцать лет, — пробормотал Чжан Линшэн, однако в книге по даосскому летоисчислению записал: «Шестьсот шестнадцатый год от тридцать седьмого патриарха, четвертая луна, седьмой день». — Следующий.

Эршуань тут же протиснулся вперед:

— Моя фамилия Шэнь, зовут Эршуань. Родился я в большой комнате восточного крыла нашего дома, в тот самый день, когда…

— Погоди. Тебя зовут Шэнь Эршуань?

— Ну да!

— Что это еще за имя такое? — у даоса зародилось дурное предчувствие. Он не стал опускать кисть на бумагу, а посмотрел на стоявшего следом подростка: — А тебя как кличут?

— У меня тот же род, что и у Сяоцю — Му. А зовут Лэнцзы.

— Я Шэнь Далян.

— А я Шэнь Эрлян!

Подростки один за другим наперебой выкрикивали свои деревенские прозвища, и с каждым словом брови Чжан Линшэна сдвигались все круче. Когда же очередь дошла до Чжао Сяогоу, терпение даоса окончательно лопнуло. Он с досадой швырнул кисть на стол, и от этого на едва начатой странице расплылась еще одна жирная чернильная клякса.

— Ваши родители вообще думали, когда нарекали вас?! — вскипел Чжан Линшэн. — Наша гора Паншань — одна из девяти великих ортодоксий дао! Сюда ступают избранные, истинные драконы и фениксы среди смертных! Неужто вы пойдете странствовать по миру и станете объявлять: «Чжао Сяогоу с горы Паншань» или «Му Лэнцзы с горы Паншань»?!

Прежде ребята никогда не задумывались, что с их именами что-то не так, но в устах строгого даоса они и впрямь прозвучали нелепо. Чжан Линшэн тяжело вздохнул:

— Неужели у вас нет нормальных, взрослых имен? Тех, что дают для учения?

— Есть у меня взрослое имя! — торопливо выкрикнул Эршуань. — Меня зовут… Шэнь… Шэнь Хао! «Хао», где солнце в зените над небесами!

Чжан Линшэн вновь взялся за кисть и, быстро выводя черты, одобрительно хмыкнул:

— Вот это уже больше похоже на ученика благородной ортодоксии.

— И у меня есть! Мне его сам господин Цинь дал! — гордо объявил Лэнцзы. — Му Фэйхуан!

В поселке Елинь добрую половину детей нарекал уважаемый школьный наставник, господин Цинь. Под суровым взором Чжан Линшэна мальчишки принялись лихорадочно вспоминать свои настоящие имена. Далян оказался Шэнь Сюмином, Эрлян — Шэнь Сювэем, Сяошунь назвался Шэнь Тунъю, Сяогоу стал Чжао Даи, а Чжуцзы — Гуань Цзиньу.

Чжан Линшэн удовлетворенно кивал, и кисть в его пальцах летала по бумаге. Наконец он поднял глаза на девочку:

— А тебя как зовут?

Фанфан слегка покраснела. Каждое упоминание господина Циня отзывалось в ее сердце щемящей тоской и тяжелой горечью. Заметив ее заминку, вперед снова полез Шэнь Хао:

— Я знаю! Я в брачном договоре читал! Фанфан зовут Цинь Линшуан!

— Фанфан? Цинь Линшуан?.. В древности говорили: «Благоуханный цвет не знает инея», — пробормотал даос. — Красивое, глубокое имя. Тоже наставник Цинь придумал?

— Господин Цинь — мой отец, — тихо проронила девочка, опустив голову. Голос ее дрогнул от подступивших слез, но она сдержалась и не заплакала.

Чжан Линшэн сдержанно и сочувственно склонил голову. Он знал о страшной трагедии поселка Елинь и вмиг простил сиротам их простоту. Закончив запись, он вернулся к первой строке:

— Значит, ты так и останешься Му Сяоцю? Неужто господин Цинь не дал тебе ученического имени?

Сяоцю напряженно наморщил лоб:

— Было… только я напрочь забыл.

Шэнь Хао не упустил случая вставить словечко:

— Да потому что Сяоцю с Фанфан в свадьбу вздумали играть, вот господин Цинь и выгнал его из школы навсегда!

— Баловство одно, — покачал головой Чжан Линшэн, собираясь отложить кисть. — Ну, пусть будет Му Сяоцю.

— Есть у него взрослое имя! — поспешно воскликнула Фанфан, залившись густым румянцем. — Его зовут Му Синцю. «Син», как в речении о плывущих облаках и текущей воде.

Мальчишки дружно прыснули от смеха, а Сяоцю покраснел до ушей — он-то думал, будто Фанфан напрочь вычеркнула из памяти все их детские проказы.

Делать нечего. Чжан Линшэн аккуратно зачеркнул знак «Сяо» и вывел поверх него «Син». Облегченно переведя дух, он произнес:

— Ваша девятка — случай особый…

— Нас было десять, — перебил Сяоцю.

— И где же десятый? — опешил даос.

— Он бежал из поселка вместе с нами, но его растерзал демон-змей. Нельзя ли… нельзя ли и его имя внести в книгу?

Вспомнив Туцзы, подростки с замиранием сердца умоляюще уставились на наставника.

— Чтобы мертвеца записывали в ученики Паншань? — даос решительно тряхнул головой. — На горе отродясь такого не бывало.

Однако, заметив, как разом потухли глаза сирот, он заколебался и тяжело вздохнул:

— Ну ладно уж… ладно! Но я запишу только имя, без места и даты рождения.

Мальчишки сбились в тесный кружок и принялись тихо шептаться. Наконец Сяоцю обернулся:

— Туцзы звали Му Сунсюань. «Сун» — как сосна, а «Сюань» — как в армии Сокровенных талисманов.

Чжан Линшэн не стал продолжать общий список, а вывел три иероглифа «Му Сунсюань» сбоку, на свободном поле, прямо возле чернильных пятен.

Когда с записями было покончено, даос счел своим долгом преподать новоиспеченным ученикам первый урок:

— Отныне вы принадлежите ортодоксии горы Паншань. Каких бы высот вы ни достигли на пути совершенствования, имя нашей школы пребудет с вами до самого конца. А потому, — лицо его вновь стало подчеркнуто строгим, — впредь строго-настрого запрещаю вам звать друг друга детскими кличками! Никаких больше Эршуаней, Сяогоу и Лэнцзы. Забудьте эти прозвища раз и навсегда — только взрослые имена!

Ребята послушно закивали, ощутив себя точь-в-точь как в школе господина Циня.

— А Сяоцю тоже нельзя называть? — не утерпел дотошный Шэнь Хао. — Вы же сами только что сказали, что его можно звать Му Сяоцю!

У Чжан Линшэна заломило виски. Казалось, безмятежного утра ему сегодня так и не видать.

— Кхм… Ну, в виде исключения… Но старайтесь величать его Му Синцю.

Подростки переглянулись и прыснули в кулаки: для каждого из них он все равно оставался братом Сяоцю, и никаким Синцю тут и не пахло.

— Ваше положение необычно, — поспешил сменить тему даос, желая поскорее покончить с путаницей имен. — Ваш корень дао пробудился совсем недавно, и о совершенствовании вы не смыслите ровным счетом ничего. Поэтому все четыре месяца, что вы проведете у подножия горы, вам дозволено задавать мне любые вопросы. Но только те, что касаются постижения дао!

Шэнь Хао тут же выпалил то, что мучило каждого из них с самого дня бегства:

— Как семя скверны смогло увести всех жителей нашего поселка? Куда оно их девало? Живы они или мертвы? Сможем ли мы когда-нибудь их отыскать?

Чжан Линшэн сразу пожалел о своей щедрости:

— Я не бывал в поселке Елинь… К тому же это не относится к постижению дао. На этот вопрос у меня нет ответа.

Тогда подал голос Сяоцю — этот вопрос не давал ему покоя уже много дней:

— А почему глава ветви Сокровенных таинств так нас невзлюбил? Мы ведь с ним даже не знакомы и ничем его не обидели.

Чжан Линшэн смутился еще сильнее:

— И это тоже к совершенствованию не имеет отношения…

— Как это не имеет? — не отступал Сяоцю. — Глава ветви — великий человек на горе. Если он точит на нас зуб, как нам со спокойным сердцем постигать дао? Еще какое отношение имеет!

Даос подумал, что этот Му Синцю доставит наставникам немало хлопот в будущем. Немного поразмыслив, он негромко заговорил:

— Ну да ладно, мы у подножия горы, так что кое-какие тайны приоткрыть можно. Вы должны понимать: главный враг любого совершенствующегося — скверна. Она бывает внешней — вроде того семени скверны, с которым вы столкнулись, — но бывает и внутренней. Даже став учениками Паншань, во время каждого совершенствования вы обязаны быть настороже и ежесекундно блюсти чистоту помыслов. Малейшая оплошность, минутная слабость — и вы сорветесь на темную стезю безумия.

Чжан Линшэн оперся ладонью о край стола и указал пальцем на вздымающийся в облака пик Патриарха:

— В ортодоксии горы Паншань десять ветвей, и ученики ветви Сокровенных таинств чаще прочих поддаются скверне — едва ли не каждый второй сходит с истинного пути. Да и те, кто устоял, делаются весьма причудливыми. Самого главу ветви за глаза зовут Полубезумным Цзо, и за любой порчей он следит пуще прежнего. Впрочем, для вас это даже к лучшему: вы соприкоснулись с семенем скверны, и строгий надзор вам не повредит.

Радость от вступления в ортодоксию заметно поутихла. При мысли о том, что за ними неотрывно наблюдает полубезумный глава ветви, по спинам ребят пробежал неприятный холодок.

А на уходящей к самым небесам вершине пика за подростками из Елиня и впрямь неотрывно наблюдали две пары глаз.

Мастер Нин Цивэй опустил на стол круглое бронзовое зеркало и негромко произнес, обращаясь к стоявшему рядом главе ветви Сокровенных таинств Цзо Люину:

— Совет решил дать им шанс. Случай, когда семя скверны пробуждает корень дао, слишком редок и достоин изучения. За ними установят строжайший надзор. Но если в ком-то из них проявится хоть малейший признак скверны — они целиком в твоей власти.

Цзо Люин лишь молча склонил голову. Ему не удалось склонить остальных глав ветвей на свою сторону, и пришлось уступить воле мастера. Однако он продолжит следить за этой горсткой смертных по-своему — неусыпно, каждую долю вздоха, пока не докажет всем, что его первоначальный приговор был единственно верным.

----------

Ученик ветви Тайных таинств

Сяоцю в полном одиночестве сбежал из гостевого подворья и бесцельно бродил по деревне Цзинху, надеясь хоть немного развеять скопившуюся на душе гнетущую тоску.

Он-то наивно полагал, что, вступив на гору Паншань, сразу начнет постигать ремесло заклинателя пяти стихий, но их первым же уроком оказалась обыкновенная грамота.

Из восьмерых мальчишек лишь Сяоцю, Далян и Эрлян провели в сельской школе считаные дни. Эршуань с остальными ребятами хоть и учились дольше, но делали это спустя рукава: они и простые мирские книги читали с запинкой, что уж говорить о туманных, глубокомысленных канонах дао.

Лишь Фанфан — Цинь Линшуан, взращенная отцом, знала несчетное множество иероглифов и слыла среди них маленькой ученой. Чжан Линшэн без лишних раздумий переложил эту нехитрую обязанность на ее плечи:

— Раз уж у вас пробудился корень дао, вы должны схватывать все куда быстрее обычных людей. Книг здесь вдоволь, бери любые. Если возникнут вопросы — спрашивай меня.

Вот только в роли наставника Фанфан вовсе не походила на строгого господина Циня: голосок у нее был тихий, сама она то и дело заливалась краской и совершенно не умела наказывать. Когда Эршуань — теперь откликавшийся на благородное имя Шэнь Хао — сладко зевал и заявлял, что эти знаки ему и так знакомы, а потому можно еще вздремнуть, девочка лишь беспомощно опускала руки.

Сяоцю промучился три дня и осознал, что корень дао ни капли не помогает в грамоте: письмена оставались для него непостижимой абракадаброй, и, едва взяв в пальцы кисть, он скрежетал зубами от напряжения, но за полдня не мог выдавить и пары связных знаков.

Обстановка в подворье с каждым днем становилась все мрачнее. Когда схлынул первый восторг от мысли, что они стали учениками Паншани, подростков вновь захлестнули скорбь и смятение: поселок Елинь исчез без следа, не оставив после себя даже памятной щепки.

Перед тем как отправиться на Паншань, они успели ненадолго заглянуть в родные края, но застали лишь пустые, вымершие остовы домов. Люди и скот словно растворились в воздухе. Мостик на краю поселка стоял нетронутым, вот только знакомых шагов по нему уже никогда не раздастся.

Мастер Паншани Нин Цивэй объяснил все предельно скупо: духовная сила семени скверны чудовищна, ему под силу двигать горы и осушать моря.

Почему семя скверны польстилось именно на поселок Елинь? Отчего девять великих ортодоксий дао вместе с обществом Драконьих гостей не искоренили эту заразу вовремя? Нин Цивэй не обронил ни единого слова, а испуганные мальчишки не осмелились спросить.

Поскольку Сяоцю держался замкнуто и не выказывал явного горя, вспыливший Шэнь Хао в сердцах обозвал его бессердечным и неблагодарным. Сяоцю спорить не стал — он просто сбежал со двора и пошел куда глаза глядят.

Разумеется, черствым он не был. Сяоцю изнывал от тоски по отцу и младшему брату так сильно, что подолгу не смыкал глаз по ночам. Пусть рука у Лаоцю была тяжелой, старшего сына он никогда не обижал: готов был сам голодать, лишь бы Сяоцю был сыт. А младший, Эрцю, души в брате не чаял и, если не прогоняли, ходил за ним как привязанный.

Но Сяоцю от природы не умел обнажать чувства перед посторонними. Когда несколько лет назад от болезни угасла мать, его душа едва не разорвалась от горя, однако при людях из его глаз не упало ни единой слезинки. Лаоцю тогда тоже сгоряча обозвал его бессердечным «волчонком», не ведающим сыновней благодарности.

На деле же Сяоцю просто привык хоронить все внутри. Найдись хоть малейшая возможность вернуть поселок Елинь, он первым бросился бы в пекло, пусть даже путь лежал бы сквозь горы клинков и бушующее пламя. Но плакать и сокрушаться на глазах у товарищей он не собирался.

На Паншань их перенесли с помощью заклятия: вокруг клубился густой туман, и по дороге разглядеть ничего не удалось. Когда Сяоцю поднимали на вершину для проверки, его точно так же несли по воздуху, так что теперь он впервые выбрался за ворота гостевого подворья, чтобы осмотреться в деревне Цзинху. Увиденное сразу захватило его — здешний уклад разительно отличался от поселка Елинь.

Деревня Цзинху гнездилась в кольце горных вершин. В пяти километрах к северо-востоку высился пик патриарха горы Паншань, а единственный тракт наверх пролегал прямо через селение. Дворов здесь насчитывалось две-три сотни — почти столько же, сколько в Елине. Вокруг раскинулись тучные пашни; дожди и солнце сменяли друг друга в идеальном согласии, из года в год принося обильные урожаи и делая этот край сытым и богатым.

Первое, что бросилось Сяоцю в глаза, — прямые и широкие улицы. Хоть их и не мостили каменными плитами, утрамбованная земля была на диво ровной и твердой. Ее чисто выметали и, казалось, специально сбрызгивали водой: промчись здесь хоть тысячная конница, пыль едва ли поднялась бы столбом.

Дома по обе стороны дороги выглядели куда опрятнее, чем в родном поселке, и строились словно по единому образцу: ограда из деревянных кольев в человеческий рост, дощатая калитка посередине, а во дворе — три-пять аккуратных, скромных построек: слева курятник, справа свинарник. Ни пышных усадеб, ни убогих лачуг. Лишь гостевое подворье на северной окраине возвышалось над всей округой — самое просторное, с высокими кровлями, обнесенное единственной в селении стеной из красного кирпича.

Шагая дальше, Сяоцю внезапно осознал главное отличие: на улицах не было ни души.

Солнце клонилось к закату. В поселке Елинь в эту пору обычно бурлила праздная жизнь: Шэнь Хао, когда его звали еще Эршуанем, носился с оравой сорванцов в поисках проказ и драк, а сам Сяоцю возвращался с лесных пастбищ со скотом. Здесь же царила абсолютная тишина. Ни взрослых, ни ребятишек — при этом ни на одних воротах не висело замка, все было распахнуто настежь.

«Увидь поселковый воришка Лю Эр такую беспечность, от радости бы сплясал», — невольно подумал Сяоцю, но тут же спохватился. Он ведь вступил на гору Паншань, стал человеком, ищущим дао! От одних только подобных мыслей о воровстве недолго стать впавшим в скверну.

— Семя скверны, семя скверны... — пробормотал Сяоцю себе под нос. — И почему мне оно вовсе не кажется таким уж страшным?

Лишь за околицей мальчик наконец приметил людей: взрослые дружно пололи сорняки на полях, а дети сновали по межам, разнося утварь и воду. Каждый был занят делом.

Странно было другое: завидев Сяоцю, крестьяне выказывали неподдельное почтение — они откладывали работу и с приветливыми улыбками кланялись ему.

В поселке Елинь Сяоцю никогда не видывал такого обращения. Чувствуя неловкость от непривычного внимания, он прошел еще немного и поспешил обратно в деревню.

Возле самых ворот гостевого подворья Сяоцю наткнулся на первого в деревне праздношатающегося человека.

То был молодой мужчина лет двадцати с небольшим, облаченный в непривычный для здешних мест серовато-белый просторный халат. Волосы на макушке были уложены в круглый пучок и скреплены длинной шпилькой, на ногах красовались туфли на толстой матерчатой подошве. Высокий и статный, он привлекал внимание болезненной, мертвенной бледностью. Пока остальные трудились в поте лица, он стоял посреди улицы без дела, задрав голову и завороженно глядя на сидевшую на ограде сороку.

Сяоцю попытался неслышно обойти незнакомца, но тот вдруг заговорил, заставив мальчика замереть на месте:

— Семя скверны шевелится... Слышишь ли ты его зов?

— А? У меня нет никакого семени скверны! Ни у кого из нас его нет!

— Не у тебя, — молодой человек приложил ладонь к уху, словно прислушиваясь к неслышному шепоту, и указал пальцем на сороку. — Оно слишком долго томилось в оковах. Оно жаждет воли, жаждет крови и резни. Оно... вот-вот созреет.

Ледяной озноб пробрал Сяоцю до костей. Вздрогнув, он бросился к калитке подворья, но у самого порога затормозил и обернулся:

— А ты... ты много знаешь о семени скверны?

Незнакомец будто не расслышал вопроса. Лишь мгновения спустя он оторвал взор от птицы и посмотрел прямо на мальчика. В глазах мужчины вспыхнул такой ослепительный, пронзительный блеск, что Сяоцю показалось, будто его вновь озарило пламя божественной свечи «Ночное озарение»: обнажились все его внутренности, а сокровенные мысли вырвало из головы.

Впрочем, наваждение рассеялось так же быстро, как возникло. Взгляд незнакомца вновь потух, и он буднично произнес:

— Изучение семени скверны — дело всей моей жизни.

Закат обагрил небосвод. В книжной палате гостевого подворья Сяоцю представил опешившим товарищам неожиданного гостя:

— Это Мэй Чуаньань. Он родом из этой деревни Цзинху, а еще — ученик Паншани.

Мэй Чуаньань не носил даосского облачения, однако пучок на голове и длинная шпилька точь-в-точь повторяли убранство учеников секты.

— Приветствую вас, — невозмутимо произнес Мэй Чуаньань. В его холодном тоне сквозило высокомерие, которое в сочетании с болезненной бледностью придавало ему ореол непостижимой таинственности.

Ребята за всю жизнь видели от силы пару-тройку адептов Паншани, поэтому мгновенно прониклись глубоким почтением и дружно поднялись с мест, позабыв даже расспросить Сяоцю, куда тот пропадал.

В книжной палате стопки свитков и фолиантов громоздились подобно каменным столпам выше человеческого роста. Фанфан стояла у окна с раскрытой книгой в руках, терпеливо разбирая с друзьями письмена.

Мэй Чуаньань бесцеремонно выхватил том из ее рук, бегло скользнул по нему взглядом и бросил:

— Канон «Наследие девяти разделов»... Обычное писание о девяти великих ортодоксиях дао. Вранья здесь вдесятеро больше, чем истины.

От этих дерзких слов у подростков перехватило дух. Никто не посмел даже пикнуть — в их глазах этот странный ученик предстал великой и грозной фигурой.

Мэй Чуаньань тем временем принялся перебирать свитки на полках. Он едва глядел на них и брезгливо отшвыривал в сторону, награждая в лучшем случае презрительным: «Чушь несусветная». В считаные минуты добрая половина книжных башен оказалась разворочена на полу.

— Все это мирское чтиво для простолюдинов, скука смертная! Почему вы не идете в благословенный чертог Ланхуань? Вот где хранятся истинные священные писания дао.

Подростки переглянулись в полном недоумении, не понимая, о чем он толкует.

Сяоцю поспешил вернуть разговор в нужное русло:

— Расскажи нам лучше о семени скверны. Наш поселок... и всех жителей в нем... скверна стерла с лица земли. Мы хотим понять, что стряслось.

Только тогда товарищи поняли, зачем Сяоцю привел этого чудака, и послушно расселись по местам.

Мэй Чуаньань слегка приподнял подбородок. Его взгляд устремился поверх голов подростков, словно пронзая стены и уносясь в необозримую даль.

В этот миг он походил на строгого наставника куда больше, чем Фанфан.

— В незапамятные времена племя скверны исконно обитало в поднебесном мире. Они обладали плотью и костями, как ты или я, но были наделены сокрушительной мощью. Они презирали заклятия и чары, ведь голыми руками могли сотрясать горы и раскалывать твердь. Не счесть веков с той поры, как зародились ортодоксии дао. Вбирая духовную энергию неба и земли и черпая мощь пяти стихий, даосы крепли день ото дня, пока не сокрушили племя скверны. Они испепелили их телесные оболочки и заточили сущности в бездонной пустоте — там, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца, ни звука, ни эха. Однако скверна не способна исчезнуть из бытия бесследно. В пучине небытия они переплавили себя в семена скверны и теперь проникают обратно в мир смертных сквозь малейшие трещины, паразитируя на иных созданиях. Во всем сущем дремлет помысел скверны. И чем могущественнее духовная сила, тем глубже пускает корни помысел. Помысел скверны для них подобен изысканному яству, способному приманить семя из самых далеких пределов. Вот почему любой идущий по пути дао обязан уничтожать семя скверны без пощады, а зарождающийся помысел скверны — выжигать под корень!

Мальчишки слушали, едва поспевая за сложными речами, но Мэй Чуаньань лишь распалялся, собираясь поведать всю летопись скверны.

Сяоцю не выдержал и перебил:

— Мы хотим знать только одно: куда семя скверны подевало наш поселок?

Мэй Чуаньань будто не слышал его. Голос его звенел все громче, наливаясь яростью и исступлением:

— Уничтожать и выжигать! Не смей оскверняться семенем скверны! Не смей впускать в сердце помысел скверны! Помни, помни крепко: одна оплошность — и возврата нет! Все твои былые подвиги и заслуги развеются пеплом, перечеркнутые единым махом!..

В дверях книжной палаты появился даос Чжан Линшэн. Завидев Мэй Чуаньаня, он сперва остолбенел, а затем побагровел от гнева:

— Как ты сюда пробрался?! Кто позволил тебе войти?!

Мэй Чуаньань повернул голову и смерил Чжан Линшэна ледяным взглядом:

— Иметь кости дао, но не постигать даосских искусств... Жалкое ты создание.

Слова ударили по самому больному. Чжан Линшэн вспыхнул пунцовой краской и с силой вытолкал Мэй Чуаньаня к выходу, грозно рявкнув:

— Пусть я создание жалкое, зато не стал впавшим в скверну безумцем, как ты! Пошел вон! А ну домой! Если еще раз увижу тебя здесь, сам сдерну шпильку с твоей башки!

Мэй Чуаньань не стал сопротивляться. Он размеренно зашагал прочь гордым шагом, продолжая на ходу вещать о древнем племени скверны.

Чжан Линшэн с грохотом захлопнул дверь и повернулся к онемевшим от потрясения мальчишкам:

— Впредь держитесь от него подальше. Он безумец.

— Но с виду он кажется вполне нормальным... — растерянно протянул Сяоцю.

— Ха! Безумцы бывают разными. Этот человек когда-то тоже был учеником Паншани, да только оступился и ступил на стезю скверны. Глава ветви лично лишил его костей дао и внутреннего даня. С тех пор разум его помутился, и он до сих пор мнит себя мастером Тайных таинств.

— Он принадлежал к ветви Тайных таинств? — еще сильнее изумился Сяоцю.

— Да не просто принадлежал! Мэй Чуаньань был любимейшим учеником главы ветви Цзо Люина! Но стоило ему впасть в скверну, как Цзо Люин собственноручно сломал его судьбу и покалечил, — лицо Чжан Линшэна слегка перекосило, будто он наяву ощутил муку изъятия даня. — Обыденность — тоже великое благословение. Вот я, к примеру: высших искусств мне вовек не постичь, зато и скверна мне не грозит. И уж точно моя жизнь в сотню раз слаще, чем у этого полоумного Мэй Чуаньаня.

Сяоцю вдруг вспомнил тот пронзительный, всепоглощающий блеск в глазах Мэй Чуаньаня у ворот гостевого подворья.

В то мгновение его взгляд был чем-то похож на глаза того самого Цзо Люина.

----------

Приглашение пухлой старушки

В учительской царил полнейший беспорядок. Подростки лежали прямо на полу, подложив под головы увесистые тома: одни клевали носом в полудрёме, другие лениво переговаривались, и лишь Фанфан сидела у окна, с головой уйдя в чтение и не обращая внимания на суету.

— Ну и жуть эта ветвь тайных таинств… Меня хоть режь, ни за что не пойду в ученики к Цзо Люину, — Шэнь Хао перевернулся на другой бок и поправил стопку книг под затылком, устраиваясь поудобнее.

Те, кто ещё не уснул, согласно закивали. Вспоминая вчерашнего безумца, мальчишки с каждым часом содрогались всё сильнее, и от прежнего благоговения перед ветвью тайных таинств не осталось и следа — теперь она внушала лишь безотчетный страх и отторжение. Только Сяоцю смотрел на вещи иначе. Растянувшись на дощатом полу, он рассеянно листал попавшуюся под руку книгу, даже не заметив, что держит её вверх ногами.

— Да бросьте, ничего там страшного нет, — протянул он. — Неужели вы сами не чувствуете… насколько мы необычные?

— Это ещё в каком смысле? — нахмурился Шэнь Хао. — Если не считать того, что наш посёлок сгинул без следа, чем мы такие особенные?

Сяоцю пружинисто вскочил и швырнул книгу на пол, ненароком перебудив задремавших товарищей:

— Мы же сцепились с самим семенем скверны! И не просто выжили, а пробудили корень дао! Сам мастер Паншаня признал: такого никогда прежде не случалось. А значит, мы особенные. Даже попади мы в ветвь тайных таинств — рассудка не лишимся. Напротив, вырастем и станем сильнейшими заклинателями горы Паншань, способными сокрушать демонов одним взмахом руки!

Шэнь Хао глуповато усмехнулся: нарисованное Сяоцю будущее сладко манило и будоражило кровь. С тех пор как исчез посёлок Елинь, оставив его без родительской опоры, Шэнь Хао растерял свой прежний пыл и почти перестал задирать Сяоцю.

— Брат Сяоцю дело говорит. Мы не чета обычным людям. Глядишь, кто-то из нас со временем и главой ветви станет! Слыхал я, главы ветвей живут по нескольку сотен лет.

— А я всё равно в ветвь тайных таинств ни ногой, — Далян, Шэнь Сюмин, понизил голос до таинственного шёпота, будто собирался выдать сокровенную тайну. — Я тут порасспросил даоса Чжана. В нашей ортодоксии горы Паншань самый надежный путь совершенствования — это ветвь заповедей и устава. Продвижение там хоть и небыстрое, зато опасность поддаться скверне ничтожно мала, один шанс на сотню. И даже если великого дао не постигнешь, будущее у последователей устава самое завидное. Вон, даос Чжан ведь как раз оттуда, а целым подворьем заправляет!

— А мне больше по душе ветвь светлых зеркал, — простофиля Лэнцзы, Му Фэйхуан, вытер сонные слюни с подбородка. Едва проснувшись, он тут же вклинился в разговор: — В одной книге сказано, что они там создают всевозможные драгоценные зеркала. Их не только своим адептам раздают, но и на сторону продают. Знаете ли вы, что самое простое зеркальце в городе можно сбыть за тысячу лянов серебра?

У Даляна тут же загорелись глаза, а ветвь заповедей и устава мгновенно вылетела у него из головы:

— В какой это книге написано?!

— В трактате «Всеобщие записи зерцального отражения». Да куда тебе, ты ж и половины знаков разобрать не можешь!

Шэнь Сюмин ничуть не обиделся и принялся лихорадочно перерывать лежащие вокруг свитки и тетради.

— Брат Сяоцю, а ты? Тебе по сердцу ветвь тайных таинств?

Сяоцю поднялся на ноги, подобрал соломенную шляпу и нахлобучил её на голову:

— Я не боюсь ветви тайных таинств. Но мой путь лежит в ветвь пяти стихий! Я стану заклинателем, буду разить демонов и отвоюю посёлок Елинь у скверны! А если… если всех наших уже нет в живых… я за них отомщу!

— И я с тобой! — вскочил Эрлян, Шэнь Сювэй, встав плечом к плечу с товарищем.

Едва речь зашла о Елине, как в мальчишках вспыхнула кровь. Они гурьбой подскочили к Сяоцю, расправили плечи и гордо вскинули подбородки, будто прямо перед ними стоял мастер Паншаня.

Сидевшая у окна Фанфан звонко прыснула в кулак:

— Рано вы губы раскатали! Сперва придется отправиться на пик Взращивания Духа. Лишь достигнув ступени вбирания ци, можно будет разойтись по ветвям для изучения даосских искусств. У обычных учеников на это уходит от пяти до десяти лет. Да и потом не ученики выбирают путь, а почтенные наставники присматривают себе последователей.

— Так долго?! — изумился Шэнь Хао. В отроческие годы пять лет казались целой вечностью. — Да мы к тому времени совсем взрослыми станем!

— Через пять лет брат Сяоцю и Фанфан уже и пожениться смогут, — вставил простодушный Эрлян.

Ребята покатились со смеху. Фанфан залилась густой краской, а Сяоцю от души толкнул Эрляна в плечо.

— Фанфан, а что за книгу ты там читаешь? Совсем бросила нас грамоте учить, — спросил Шэнь Хао.

— Трактат «Сотня суждений об устранении скверны, мудрости Нефритовой чистоты и великом дао девяти истин». Вчера тот послушник из ветви тайных таинств сжимал его в руках и так долго всматривался в страницы… Вот мне и стало любопытно.

— Ну и длиннющее название, язык сломаешь, — пробормотал Шэнь Сюмин.

— И тебе не страшно читать то, над чем чах безумец? — с тревогой нахмурился Шэнь Хао.

Фанфан смущенно кивнула. Оказавшись под десятком пытливых взглядов, она стыдливо прикрыла рот книгой:

— В этой книге много написано о семенах скверны. Наш посёлок Елинь — далеко не первое место, что сгинуло без следа.

Мальчишки тут же обступили её тесным кольцом. Девочка немного растерялась, опустила глаза и торопливо перелистнула страницы назад:

— Вот, глядите. Здесь сказано, что семена скверны запечатаны в великой пустоте предначального истока. Они вечно ищут лазейку, чтобы прорваться в бренный мир. Время от времени семена скверны всеми правдами и неправдами просачиваются в Поднебесную, выискивая место, где можно пробить достаточно широкую брешь. И там, где им это удаётся, земля исчезает без следа — вместе со всеми людьми и домами. До сей поры таких бедствий случилось уже больше сотни!

— Но как же так? Ведь есть девять великих ортодоксий дао, есть общество Драконьих гостей! Как они могли попустительствовать подобному?! — возмутился Шэнь Хао. Он считал, что гибель Елиня ударила по нему больнее, чем по остальным, а потому чувствовал себя вправе винить заклинателей в беспечности.

— Об этом здесь не написано. Может, в других свитках найдется… Я ещё поищу.

Весь остаток утра подростки без умолку спорили о скверне. Лишь перед самым обедом Чжан Линшэн отвлек их от мрачных дум, объявив новость:

— С завтрашнего дня будете подниматься ни свет ни заря и разучивать со мной кулак закалки костей.

— Нам дозволено начать постижение дао?! — глаза Сяоцю вспыхнули нетерпеливым огнем. Ему до смерти надоело сидеть в четырех стенах подворья, маяться от безделья и через силу скрипеть кистью по бумаге.

— Рано радуешься. Кулак закалки костей — лишь подготовка к овладению даосскими искусствами.

Заметив недоумение на лицах юнцов, Чжан Линшэн прочистил горло и заговорил веско, наставительно:

— Даосское искусство подобно водам великой реки, а тело даоса — сосуду. Река течет перед тобой, черпай сколько влезет, она бездонна и неисчерпаема. Но сколько ты сможешь унести, зависит лишь от вместимости твоего сосуда. Потому прежде постижения дао необходимо пройти закалку тела.

После этого сравнения в головах у ребят немного прояснилось.

— Кулак закалки костей — начальный шаг на пути закалки тела, — вспомнив, что сам изо дня в день начинает утро с этих движений, Чжан Линшэн поспешил добавить: — Начальный-то начальный, да постичь его глубину ох как непросто. Предела закалке плоти нет: многие даосы на ступени вкушения утренней зари до сих пор повторяют этот комплекс каждое утро!

Мальчишки так глубоко не заглядывали. Сяоцю даже предложил выйти во двор сию же минуту, но Чжан Линшэн лишь покачал головой:

— Не суетитесь. Всему свой черед и свой порядок. Завтра на рассвете — чтобы ни один не смел нежиться в постели! А теперь ступайте обедать.

Пищу для подворья горы Паншань доставляли из соседней деревни трижды в день. Три пожилые женщины приносили еду минута в минуту: нехитрые блюда, где было много зелени и совсем мало мяса. Сяоцю и братьям Шэнь стряпня казалась великолепной, и они сметали всё до последней крошки в мгновение ока. Шэнь Хао же жевал нехотя, с тоской вспоминая прежние обильные трапезы в отчем доме.

Трапезная в переднем дворе была самым просторным покоем во всем подворье — здесь легко поместились бы два десятка квадратных столов на добрую сотню едоков. Сейчас же за одним из них ютились лишь девять сирот из Елиня: держась друг за дружку, они не пожелали рассаживаться порознь.

Сегодняшний обед разительно отличался от обычного. Поверх девяти чаш с белоснежным рисом покоилось по солидному, истекающему аппетитным жиром ломтю рыбы. Прежде мясо им перепадало разве что редкими волокнами в вареных травах.

— Что за праздник сегодня? — Шэнь Хао подозрительно уставился на рыбу. Прежде он непременно скривил бы губы, пожаловавшись на излишнюю жирность, но сейчас с трудом удерживался, чтобы не заглотить кусок целиком. Пока он колебался, Эрлян уже отхватил добрую половину своего ломтя и упоенно жевал.

Даос Чжан никогда не делил трапезу с учениками и в столовую почти не заглядывал, так что спросить о причине щедрости оставалось только у стряпух.

Две старухи промолчали, а третья — низенькая, пухлая и круглолицая — ласково улыбнулась:

— Вчера удалось раздобыть парочку рыбин. Вот и решила вас подкормить, силёнок прибавить. Вы ведь ещё дети, вам сытно есть положено.

Мальчишки наперебой принялись щебетать слова благодарности, не придав этому особого значения. Эрлян в три укуса докончил свою рыбу; пресный рис с травой показались ему теперь совершенно безвкусными, и он жадно покосился на чашу брата. Далян тут же прикрыл свою миску ладонью. Оглядевшись в поисках новой добычи, Эрлян уставился на порцию Фанфан.

— Фанфан, ты что, рыбу не любишь?

Её ломоть лежал нетронутым. Девочка уже несколько раз украдкой бросала взгляды на Сяоцю, но тот, поглощенный едой, работал палочками и ничего не замечал вокруг. Услышав вопрос, Сяоцю поднял голову:

— Ты за своей чашей в оба гляди, Фанфан! А не то Эрлян… то есть Шэнь Сювэй, с голодухи твою миску целиком проглотит.

Все покатились со смеху. Фанфан пододвинула чашу к товарищу:

— Забирай.

При этом она торопливо прикрыла рот левой ладонью — эта привычка уже въелась в плоть и кровь: девочка панически боялась, что кто-то увидит её недостающие зубы. Эрлян ловко подцепил рыбу палочками, впился в неё зубами и лишь потом невнятно промычал: «Спасибо!»

Обед подошел к концу. Две старухи собрали посуду и удалились, но пухлая женщина осталась стоять у порога. На губах её по-прежнему играла кроткая улыбка, а во взгляде, как и у всех селян, сквозило глубокое почтение к будущим адептам горы Паншань, но сейчас к нему примешивалась явная, мучительная нерешительность.

— Бабушка, вы что-то хотели? — первой подметила неладное Фанфан и подошла ближе.

— Да нет… ничего, милая. Понравилась ли рыбка?

Фанфан не проглотила ни кусочка, зато Эрлян гаркнул во все горло:

— Очень вкусно! Я бы целую рыбину проглотил!

Подростки потянулись к выходу, но старушка засуетилась, нервно теребя подол передника и заламывая пальцы, явно не решаясь раскрыть рот. Сяоцю тоже приметил её смятение. Придержав товарищей, он шагнул к ней:

— Бабушка, у вас к нам дело? Не таите, говорите прямо. Негоже нам задаром ваше угощение есть.

Старуха принялась мелко кланяться, благодаря за добрые слова, и, лишь совладав с волнением, сбивчиво вымолвила:

— Коли по нраву пришлось, я ещё приготовлю… Я ведь ничего дурного не прошу. Мне бы только… чтобы вы ко мне в дом заглянули.

— Вот ещё, чего ради вам утруждаться! Вы просто сюда вкусности носите, — брякнул простодушный Эрлян, решив, что их зовут на новое угощение.

Сяоцю отпихнул его локтем:

— Бабушка, у вас по хозяйству помочь надо? Сил не хватает?

— Нет-нет, работа тут ни при чем… — в уголках глаз старухи блеснули слезы, хотя робкая улыбка так и не сошла с круглого лица. — Всё дело в сыне моём, Мэй Чуаньане. Вчера, как перекинулся с вами словом, вернулся сам не свой от счастья. Всё твердит и твердит, что встретил истинных соратников по дао… Вот я и подумала: может, выкроите минутку, проведаете его? Хоть одним глазком взгляните… Сын мой… сыночек ведь недолго протянет на этом свете.

В трапезной повисла тишина. Мальчишки разом прикусили языки. Узнав накануне, что Мэй Чуаньань повредился рассудком, поддавшись скверне, они желали держаться от него как можно дальше. Даже прожорливый Эрлян присмирел, не желая рисковать головой ради вкусной рыбы.

Старуха умоляюще произнесла:

— Хоть разочек…

— Я приду, — твердо отозвался Сяоцю.

Он чувствовал, что просто не имеет права сказать иначе. Остальные мальчишки с облегчением украдкой выдохнули. Эрлян дернулся было шагнуть следом, но старший брат вовремя ухватил его за рукав.

Женщина принялась рассыпаться в бесконечных слезных поклонах, отчего Сяоцю сделалось совсем неловко:

— Завтра на закате я приду. Где вы живете?

— На южной окраине деревни, третий дом по левую руку. Я у самых ворот ждать стану! Ты только не ужинай на подворье, слышишь? Я сама для тебя всё самое вкусное сготовлю…

Лишь после этого пухлая старушка попрощалась и побрела со двора, через каждые несколько шагов оборачиваясь и с улыбкой глядя на Сяоцю.

----------

Опасайся семьи Мэй

Чжан Линшэн покрылся испариной и с досадой затряс головой:

— Стойте, стойте! Да что с вами такое?! Я показал уже пять раз, неужели так трудно уловить суть? Я же повторял: осанка должна оседать — расслабьте тело и пусть оно плавно уходит книзу; стоять надо неколебимо — ноги прочно врастают в землю, а не подкашиваются так, будто вы вот-вот плюхнетесь задом в пыль; движения обязаны течь — форма за формой, гладко и непрерывно, словно плывущие облака и текучие воды; и главное — храните покой в сердце! Никаких лишних мыслей, сосредоточьтесь только на кулачном бое...

Подростки из поселка Елинь лишь суетились и путались: ни один из них так и не сумел сносно и без запинки исполнить полный комплекс кулака закалки костей.

— Вы же пробудили корень дао! Откуда столько бестолковости? В свое время мне довольно было одного взгляда, чтобы все перенять, — Чжан Линшэн уже было сорвался на крик, но вовремя взял себя в руки. — Ладно, ступайте пока завтракать. Быть может, корень дао прорезался у вас слишком поздно... Мне-то едва восемь минуло, когда он открылся.

Взмахнув широким рукавом, Чжан Линшэн удалился. Пристыженные мальчишки понуро побрели в трапезную на переднем дворе, но Сяоцю остался на месте. Грамота давалась ему с великим трудом, и уж в кулачном искусстве он отставать не собирался.

Шэнь Хао тоже не ушел. Переглянувшись без единого слова, они разошлись по сторонам, приняли боевые стойки и стали заново отрабатывать движения.

Место для упражнений располагалось на заднем дворе гостевого подворья, между главным строением и восточным флигелем. В углу у стены высилось безымянное древнее дерево — наполовину засохшее, наполовину покрытое сочной листвой, — даруя спасительную тень. Под ним примостилась покосившаяся каменная скамья, где могли бы усесться человека четыре-пять. Шэнь Хао вскоре выдохся, бросил упражнения и, усевшись на скамью, принялся наблюдать за движениями Сяоцю.

Кулак закалки костей насчитывал восемь отрезков и шестьдесят четыре приема. Дойдя до пятого отрезка, Сяоцю замер:

— Ты хочешь о чем-то поговорить?

Шэнь Хао усмехнулся:

— Братец Сяоцю, сдается мне, у тебя уже отлично выходит. Этот даос Чжан просто любит придираться к мелочам на пустом месте.

Сяоцю покачал головой — цену своим силам он знал трезво:

— Приемы-то я запомнил, да только приходится обдумывать каждый шаг прямо на ходу, а потому покоя в сердце нет... Но ты ведь не просто так сидишь?

— Ну... — Шэнь Хао поднялся. — Не знаю, стоит ли говорить. Мы ведь... раньше враждовали. Вряд ли ты мне доверяешь.

Второй молодой господин клана Шэнь — и вдруг говорит столь робко и сдержанно? В это мгновение Сяоцю скорее усомнился бы в собственном слухе и зрении, чем в искренности Шэнь Хао:

— Мы столько пережили вместе. Конечно, я тебе верю. Говори прямо.

— Да не обо мне речь. О Фанфан.

— А что с Фанфан?

— Вчера она хотела отдать тебе свою рыбу, почему ты не взял?

— Чего? — Сяоцю на миг задумался. — Когда это она собиралась отдать рыбу мне? Ее же Эрлян выпрашивал!

— Фанфан на тебя несколько раз посмотрела. Стоило тебе только рот открыть, и она бы сразу все уступила.

— Если рыба ей не по вкусу, могла бы прямо сказать.

— Эх, братец Сяоцю... Ты на глазах у всего поселка не побоялся умыкнуть Фанфан, а в таких простых вещах ничего не смыслишь! Она же стесняется, вот и ждала, пока ты заговоришь первым.

Сяоцю почесал затылок. Умом он обделен не был, но подобные тонкости порой ставили его в тупик — в точности как тогда, когда отец, Лаоцю, обронил, будто второй молодой господин клана Шэнь хочет с ним подружиться. Тогда это казалось немыслимым, а теперь вот дружба и впрямь становилась явью.

— Вот оно как... Шэнь Хао, а глаз у тебя зоркий.

Шэнь Хао почему-то вдруг стушевался и торопливо замахал руками:

— Да нет, вовсе нет! Просто я по дому тоскую, кусок в горло не лезет, вот по сторонам и глазею.

Когда они пришли в трапезную, остальные подростки уже почти доели. Мать Мэй Чуаньаня нарочно приберегла для них еду и встретила Сяоцю с особенным радушием — с ее лица ни на миг не сходила ласковая, теплая улыбка. Сяоцю лишь молча уплетал рис, уткнувшись в чашу, а покончив с обедом, тотчас поспешил выскользнуть наружу.

Учиться грамоте у юношей не было никакого настроения: всю первую половину дня они упорно отрабатывали кулачные движения во дворе, надеясь завтра заслужить одобрение Чжан Линшэна. Дома у них больше не было, путь самосовершенствования оставался единственной надеждой, и никому не хотелось оступиться на самом первом шаге. Лишь Фанфан осталась в библиотеке, перебирая стопки книг.

После полудня, пока остальные продолжали изнурять себя тренировкой, Сяоцю под благовидным предлогом прокрался в книжные покои.

Фанфан сидела на полу, скрестив ноги и прислонившись спиной к стопке уже прочитанных томов. Комнату явно привели в порядок, и теперь здесь царила чистота, а сама девочка на фоне высоких книжных завалов казалась совсем хрупкой и крошечной.

— Разучил кулачные приемы? — заслышав шаги, Фанфан подняла голову. В ее взгляде вспыхнул живой, ясный свет, будто мудрость прочитанных страниц струилась наружу из ее глаз.

Сяоцю встал спиной к солнцу, внезапно осознав, что сказать задуманное оказалось куда труднее, чем представлялось. Он неловко кашлянул:

— Э-э... Фанфан, ты не сходишь со мной вечером в дом Мэй Чуаньаня? Бабушка Мэй... обещала приготовить что-нибудь вкусное.

Взгляд девочки поверх раскрытой книги на мгновение замер от удивления, а затем ее глаза сощурились в два полумесяца:

— С удовольствием.

Весь остаток дня Сяоцю пребывал в приподнятом расположении духа, и кулак закалки костей давался ему лучше, чем кому-либо другому.

Хоть Чжан Линшэн и не хватал звезд с неба среди учеников горы Паншань, к ежедневным духовным практикам он относился со всей строгостью. Едва сгустились сумерки, даос затворился в покоях для медитации. За подростками он почти не следил и прогулок не запрещал, однако Сяоцю и Фанфан, переступая порог ворот, все равно ощутили невольный трепет — будто замышляли нечто дурное.

Эрлян, Шэнь Сювэй, тоже порывался увязаться за ними — его манили сытные блюда бабушки Мэй, — но старший брат Далян, Шэнь Сюмин, вместе с Шэнь Хао вовремя удержали его.

Сяоцю шагал впереди, а Фанфан шла следом, отставая ровно на три шага.

В вечерний час деревня Цзинху оживилась: из труб вились струйки дыма, разнося дразнящие запахи домашней стряпни. Завидев двоих учеников горы Паншань, селяне по привычке выказывали глубокое почтение и радушие, предлагая отведать лучших домашних яств, однако Сяоцю и Фанфан вежливо отказывались.

Но стоило Сяоцю спросить у пожилого крестьянина дорогу к дому Мэй Чуаньаня, как все вмиг переменилось. Старик изменился в лице, пробормотал что-то невнятное о том, что ничего не знает, и тотчас скрылся в доме, захлопнув за собой дверь.

Весть перелетала через плетни с поразительной быстротой. Дальше по дороге никто из жителей больше не выходил навстречу и не предлагал еды — напротив, селяне прятались за заборами и сверлили чужаков странными, настороженными взглядами.

Миновав несколько дворов, они увидели скуластую женщину средних лет, манившую их рукой из-за калитки. Когда недоумевающие спутники подошли ближе, она заговорила заговорщицким шепотом, будто с давними знакомыми:

— Вы что же, на южную окраину, к Мэям путь держите?

— Да, — ответил Сяоцю.

— Не ходили бы вы туда, добрый совет вам.

— Это еще почему? — Сяоцю помрачнел, чувствуя глухое раздражение от того, как жители относятся к семье Мэй.

— Так ведь Мэй Чуаньань — полоумный...

— Я знаю.

— Да если б только это! — женщина перешла на едва слышный шепот. — Когда Мэй Чуаньань еще числился среди учеников горы Паншань, его мать задирала нос выше неба, мня себя важнее всех на свете. А как сын впал в скверну, старуха не вынесла удара. С годами она сделалась совсем чудной, тронулась умом... Всем уши прожужжала: «Разве за падение в скверну непременно отнимать внутренний дань? Не верю я, что со всеми учениками горы Паншань так поступают, это несправедливо!» Вы ведь еще малы, не дайте старухе задурить вам головы. Впавший в скверну однажды — навек во власти скверны, всякий это знает, какая уж тут несправедливость...

Женщина оказалась на редкость болтливой. Не сболтни она лишнего, Сяоцю, быть может, и поколебался бы. Но выходцы из поселка Елинь только-только пережили нашествие семени скверны, и слова о вечной скверне резанули его по живому.

— Благодарю за предостережение, — оборвал ее Сяоцю. — Но я дал слово семье Мэй, а потому в любом случае пойду.

Женщину ничуть не смутила его резкость. Глядя им в спины, она бросила вдогонку:

— Не верьте ни единому слову безумца Мэя! Он вечно хвалится, будто постиг новые таинства дао, а на деле — пустое вранье!

Отойдя туда, где никого не было, Сяоцю остановился и повернулся к спутнице:

— Фанфан, возвращайся на подворье. Я пойду один.

— Нет, я пойду с тобой. Мы ведь договорились, — во взгляде девочки читалась непреклонная решимость, и россказни деревенской бабы ее нисколько не испугали.

— По правде говоря, у меня есть причина идти к Мэям, — решил открыться Сяоцю. — Когда я впервые увидел Мэй Чуаньаня у ворот, он взглянул на меня... и в глазах его вспыхнул странный блеск. Он вовсе не был похож на безумца — скорее на того, кто меня узнал. А когда даос Чжан упомянул, что он был учеником Цзо Люина, у меня появилось предчувствие: Мэй Чуаньань пришел к гостевому подворью неспроста.

Фанфан пораженно округлила глаза:

— Неужели глава ветви тайных искусств питает к нам такую ненависть, что готов использовать даже оскверненного ученика?

— Так или иначе, сегодня ночью я намерен во всем разобраться.

Бабушка Мэй уже ждала гостей у ворот. Стол ломился от богатых угощений: запеченная курица, утка и крупная рыба.

Простота и безупречная опрятность — эти два слова описывали почти всю деревню Цзинху, и дом Мэй Чуаньаня не был исключением. Вся мебель, столы и скамьи были деревянными, покрытыми лаком и, судя по потертостям, служили хозяевам долгие годы. И внутри, и снаружи царила идеальная чистота; даже на заднем подворье, где держали кур, уток и свиней, не чувствовалось ни малейшего дурного запаха.

Не заметив Мэй Чуаньаня, Сяоцю спросил:

— А где даос Мэй?

В землях девяти великих ортодоксий дао обращение «даос» было самым обычным делом. Сяоцю обронил его мимоходом, однако у бабушки Мэй от этих слов на глаза навернулись слезы:

— Ах, как же давно никто не величал так моего Шаоаня... Он на заднем дворе. Я... больше не могу позволить ему бродить по деревне.

Вспомнив недоброжелательные взгляды селян, Сяоцю ощутил укол праведного гнева. А уж отведав столь вкусных кушаний, он и вовсе безоговорочно встал на сторону хозяев:

— А я-то думал, в деревне Цзинху все люди добрые и приветливые. Кто бы мог подумать...

Бабушка Мэй поспешно замахала руками:

— Не вини соседей, дитя. Все из-за моего сына... Большую часть времени он кроток и разумен, но порой на него находит буйство — крушит все подряд, да и ребятишек местных как-то поколотил... Увы, такова уж наша горькая судьба.

— И давно даос Мэй в таком состоянии? — поинтересовалась Фанфан. Она попробовала каждого блюда понемногу и быстро насытилась.

— Ровно десять лет. Бедный мой мальчик, ему ведь всего тридцать восемь! Если б не эта беда...

Когда разговор коснулся самой глубокой раны в сердце, бабушка Мэй парадоксальным образом перестала плакать. Лицо ее сделалось отрешенным и спокойным — то было смирение перед неизбежным роком, готовность встретить худшее.

Сяоцю переглянулся с Фанфан:

— Мы наелись. Пойдемте к даосу Мэю.

За тремя жилыми комнатами раскинулся аккуратный четырехугольный огород, занятый разнообразными овощными грядками. Неподалеку от заднего окна возвышался каменный столб высотой около метра. Бывший ученик горы Паншань, выдающийся ученик главы ветви тайных искусств Мэй Чуаньань был привязан к нему за пояс грубой травяной веревкой.

У Сяоцю сжалось сердце. От мысли, что они пировали в тепле, пока Мэй Чуаньань стоял на холоде словно узник, стало муторно на душе. Фанфан, судя по тихому вздоху, испытала то же самое.

Сам же Мэй Чуаньань ничуть не тяготился своим положением. Задрав голову к ночному небу, он неподвижно смотрел на восходящую половинку луны.

— Шаоань, к тебе пришли собратья по дао! — радостным голосом сказала бабушка Мэй и тотчас смахнула слезу уголком рукава.

Мэй Чуаньань не шелохнулся, но заговорил:

— Я полагал, что сумею дождаться полнолуния, но моя душа уже рвется на волю, не в силах терпеть. Бренная плоть — удивительное творение: она способна вместить совершеннейшие законы дао неба и земли, но она же служит и темницей, намертво сковывающей все прекрасное. Лишь когда освободится душа, стану свободен и я. Матушка... — Мэй Чуаньань наконец повернул голову. — В грядущие сорок девять дней я все еще буду рядом с тобой. Я не покину тебя.

Бабушка Мэй больше не могла сдерживаться и безутешно разрыдалась.

Мэй Чуаньань повернулся к Сяоцю и Фанфан. На его губах играла искренняя, светлая улыбка; по его молодому лицу никак нельзя было дать тридцать восемь лет — годы совершенствования наложили на его облик неизгладимый отпечаток.

— Добро пожаловать, собратья по дао. Нынешняя ночь совершенна для созерцания чуда: луне незачем быть полной, звездам — сиять во всю мощь, а ветру — быть ласковым, ибо все они — лишь скромное обрамление. Вы пришли вовремя, чтобы узреть сокровище, что я сорвал в глубинах небытия, и мой вклад в великое искусство дао. Благодаря ему имя мое останется в веках, я обрету бессмертие, а вам выпала честь стать тому свидетелями.

----------

Сокровище из пустоты

Многие считали, что падение Мэй Чуаньаня во тьму скверны было предрешено с самого начала. В свое время он остался глух к слезным мольбам матери и предостережениям собратьев-ровесников: без тени сомнения принял зов главы ветви Цзо Люина и вступил в ряды учеников ветви тайных таинств. Тогда он дерзко бросил миру: «Сильнейшему предначертано стоять на самой вершине. Если ради одного-единственного шага ввысь мне суждено пасть в скверну и сгинуть — я не стану жалеть ни о чем».

Минули годы, и все, кто когда-то знал Мэй Чуаньаня, в один голос твердили: в той безумной гордыне уже сквозило дыхание скверны.

Именно в ветви тайных таинств даосы чаще всего сбивались с пути. И все же это поприще неизменно манило к себе лучших из лучших, ведь именно эта ветвь шла в авангарде девяти великих ортодоксий дао. Лишь ее адептам дозволялось прикасаться к сомнительным искусствам, несущим в себе печать демонического естества, и перелистывать страницы древнейших, глубочайших и самых сокровенных манускриптов.

Высшей честью для ученика этой ветви было сотворение нового, сокрушительного по силе заклятия. Многие до седин склонялись над древними свитками, так ничего и не достигнув; иные сбивались с пути и низвергались в пучину скверны. И лишь единицы добивались истинного величия, навеки вписывая свои имена в скрижали даосского наследия.

Десять лет назад Мэй Чуаньань объявил, что постиг совершенно новое заклинание. В неистовой гордыне он потребовал созвать мастеров всех девяти великих ортодоксий дао, чтобы явить им свое откровение. Глава ветви тайных таинств Цзо Люин, давно и пристально наблюдавший за одаренным учеником, без колебаний применил духовные артефакты для доскональной проверки — ведь в сердцах могущественных заклинателей помыслы скверны способны затаиться на самой непостижимой глубине.

Проверка подтвердила худшее: Мэй Чуаньань пал в скверну.

Мастер Нин Цивэй вместе с другими главами ветвей повторил испытание, но пришел к тому же выводу. Единственным утешением было то, что заразу распознали вовремя: помысел скверны в его душе едва зародился и еще не успел привлечь к себе семя скверны. Случись иначе — беды было бы не миновать. Если бы столь могущественного ученика с горы Паншань поразило даже самое крошечное семя скверны, разрушения оказались бы неисчислимыми.

Помысел скверны в душе заклинателя подобен запаху сырой рыбы для кота: сколь бы слабым ни был этот дух, он неизбежно приманит семя скверны. Эта тяга способна пронзать ткань пространства и времени, и даже величайшие чары бессильны оградить от нее до конца.

Так в единый миг Мэй Чуаньань лишился всего.

Даже утратив рассудок, он сохранял прежний надменный нрав. В редкие мгновения, когда пелена безумия отступала, он без умолку твердил о постигнутом им великом заклятии. Наличие слушателей приводило его в неистовый восторг, однако чаще всего единственной свидетельницей его речей оставалась мать: познав на себе разрушительную силу безумного даоса, деревенские жители быстро научились обходить его дом за версту.

Бабушке Мэй было неловко перед гостями, и она виновато шепнула Сяоцю и Фанфан:

— Он всегда такой, не принимайте близко к сердцу. Свое «сокровище, сорванное в пустоте», он никому не показывал — одни пустые речи.

— Но ведь он сказал, что этой ночью обретет… свободу, — с тревогой в голосе произнес Сяоцю; дурное предчувствие не отпускало его.

— Видно, пришел срок. — Бабушка Мэй смахнула набежавшую слезу. — Он все последние дни твердит одно и то же. Ох, десять лет минуло… Пора. Спасибо вам, детушки, ступайте. Оставьте меня одну слушать его бредни.

— Мы не торопимся, других дел у нас нет, — отозвался Сяоцю.

Он продолжал внимательно вглядываться в безумца, надеясь отыскать следы того, что Цзо Люин держит Мэй Чуаньаня под контролем, но пока тщетно.

Старушка с благодарностью кивнула:

— Пойду принесу каких-нибудь фруктов.

Мэй Чуаньань уже окончательно отрешился от бренного мира. Он даже не чувствовал грубой веревки, стягивавшей пояс. Спина его оставалась прямой как стрела. Пока мать беседовала с гостями, он неотрывно глядел в ночное небо — словно ждал знака свыше или внимал неслышному зову из бездонной пустоты.

Спустя мгновение он вновь заговорил. Поначалу слова давались ему тяжело и медленно, он взвешивал каждый звук, но затем речь стала ускоряться, превращаясь в стремительный поток, будто отмеренное ему время таяло на глазах.

— На заре великого дао явились три основателя. Три основателя передали пламя девяти патриархам, и так утвердились девять великих ортодоксий дао. В те далекие дни, когда пламя дао едва занялось, число заклятий не превышало трех сотен. Патриарх-основатель дал нерушимый обет: пока число их не достигнет сотни тысяч, не сойдет он с места. Тогда учение дао расцвело, умножились ряды учеников, и обрели они мощь, дабы вступить в битву с родом скверны. Род скверны был свиреп и жесток, губил живые души, пожирал людские кости, пил теплую кровь, отнимал добро и вырезал целые роды под корень. Наш патриарх-основатель лично повел три тысячи учеников с горы. В пяти великих битвах род скверны был сокрушен, плоть их истреблена, пути к отступлению отсечены, а сами они изгнаны в пустоту, и врата за ними запечатаны навек. Но после тех пяти битв пламя дао угасло почти дотла, патриарх-основатель покинул этот мир, а из сотни тысяч древних чар не уцелело и сотой доли…

Бабушка Мэй вернулась с низким столиком, табуретами и несколькими глиняными блюдами со спелыми абрикосами и грушами. Едва слышным шепотом она проронила:

— Если вы о чем-нибудь спросите его, он будет только рад.

— Спросить?.. — Сяоцю в замешательстве почесал затылок. — Даос Мэй, а пламя дао… почему оно зовется пламенем?

Мэй Чуаньань закивал, указывая на Сяоцю дрожащим пальцем:

— Пламя дао неописуемо в своей тонкости, непостижимо в своем проявлении! Его не передать тому, в ком нет корня дао, его не возжечь без веления судьбы. Это пламя — не простой огонь бренного мира и не огонь пяти стихий учения дао. Это пламя сокровенной сути, пламя мудрости! Убавляй его — меньше не станет, приумножай — не прибудет. Пред ним Небо и Земля сжимаются до соринки, а пылинка обретает бескрайность…

Сяоцю растерянно перевел взгляд на Фанфан, надеясь на ее выручку.

— Разве ветвь тайных таинств создана лишь для поиска утраченных древних чар? — звонко спросила девочка.

— Восстановление забытого — лишь малая часть, — тон Мэй Чуаньаня изменился: слова зазвучали спокойнее, исчезла былая вычурная напыщенность. — Главная суть — созидать новые, еще более могущественные чары. Еще при жизни патриарха одиннадцатого поколения девять великих ортодоксий дао владели двумястами тысячами заклятий. С той поры день за днем сокровищница полнилась, и ныне число их перевалило за миллион.

— Миллион заклятий! — выдохнул Сяоцю. — Да сколько же времени уйдет, чтобы выучить их все?

— Заклятий тьма, да истинно применимых среди них немного. Тех, что в ходу, наберется едва ли несколько тысяч. Вершинных же — едва сотня. Прочие и упоминания не стоят.

— Значит, то заклятие, что постиг ты, превосходит их все? — едва сорвалось с губ, как Сяоцю прикусил язык. Он задел за живое: бабушка Мэй ведь предупреждала, что все эти речи о «сокровищах из пустоты» — лишь фантазии безумца.

Мэй Чуаньань слегка прищурился:

— Оно не сильнее прочих. Оно… совершенно иное. Оно…

Дыхание его внезапно стало тяжелым, сдавленным. Мужчина судорожно схватился за сердце, лицо исказила гримаса муки. Бабушка Мэй бросилась к сыну, но тот слабо качнул ладонью, веля оставаться на месте.

— Это весть… — голос Мэй Чуаньаня звучал теперь пугающе трезво, но прежний запал угас, уступив место глухой растерянности и горечи. — Я не постиг ее сути. Мне так и не удалось постичь…

— Цзо Люин помогает тебе? — решился напрямую спросить Сяоцю. В конце концов, он пришел сюда не ради пустых толков о неведомых искусствах.

Мэй Чуаньань словно не услышал вопроса. Имя главы ветви не вызвало в нем ни малейшего отклика. Глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, он подошел к каменному возвышению и опустился на землю, скрестив ноги в позе лотоса. Медленно, с педантичной аккуратностью оправил полы халата, укрывая колени, а затем поднял незрячий взор:

— Слушайте же… цо-хо-ло-жо-мо.

— Что? — переспросил Сяоцю.

Странное, режущее слух созвучие промелькнуло столь стремительно, будто сорвался всего один резкий слог.

Бабушка Мэй застыла в оцепенении:

— Он… он никогда прежде не произносил таких слов! Он твердил всем о новом заклятии, но чтобы так… — старушка задрожала от волнения. — Значит, он не лгал? Мой сынок не обманывал! Ошиблись мастера горы Паншань, ошибся глава ветви тайных таинств, и деревенские тоже ошиблись!

— Э-э… — Сяоцю не нашелся, что ответить.

Мэй Чуаньань опустил левую ладонь на колено, а правую сложил в жест меча, указав в небо, и бесстрастно произнес:

— Пламя дао неугасимо.

— Пламя дао неугасимо, — в один голос отозвались Сяоцю и Фанфан, ощутив, как в груди невольно поднимается волна трепетного благоговения.

Лицо Мэй Чуаньаня озарило выражение безмятежного облегчения, словно с плеч свалилась непосильная ноша. И больше он не шелохнулся.

Волнение бабушки Мэй постепенно улеглось. Подойдя к сыну, она бережно вынула из его волос длинную шпильку и на раскрытых ладонях протянула детям:

— Прошу вас, примите этот дар.

— Что вы, как можно? Мы ведь ничего не сделали, — попытался отказаться Сяоцю.

— Вы порадовали моего сына, а для меня нет милости дороже. Одинокой старухе нечем вас отблагорить. Эта шпилька — знак его плода дао. Десять лет назад, когда Чуаньаню исполнилось всего двадцать восемь, он уже достиг ступени звездопада. За последние три сотни лет во всех девяти великих ортодоксиях дао не сыскалось никого, кто превзошел бы его в скорости постижения.

В голосе матери прозвучала затаенная гордость, но тут же сменилась тихим вздохом:

— Теперь от нее все равно нет проку. Пусть останется вам на память как безделушка. Старуха от всего сердца желает вам гладкой дороги на пути постижения, скорейшего обретения плода дао и долголетия в десять тысяч весен.

Сяоцю и Фанфан переглянулись. В конце концов Сяоцю принял шпильку.

— Я провожу вас до гостевого подворья.

— Не стоит, бабушка, мы знаем дорогу, — ответил Сяоцю.

И все же старушка проводила их за калитку на десяток шагов, прежде чем повернуть обратно к дому.

Глубокая ночь окутала деревню Цзинху. Жители давно отошли ко сну, вокруг не мерцало ни огонька, лишь холодный свет луны и звезд струился с небес. Фанфан прибавила шагу и поравнялась с юношей.

— Он умер, да?

— Думаю, да.

Некоторое время они шли в молчании. Не желая поддаваться давящей грусти, Сяоцю спросил:

— Неужели слова Мэй Чуаньаня были настоящим заклинанием?

— Не знаю. Но бабушка Мэй, кажется, поверила, — Фанфан помолчала и тихонько повторила: — Цо-хо-ло-жо-мо.

— И ты запомнила? Цо-хо… цо-хо-ло-жо-мо. По-моему, чепуха какая-то. Боюсь, старушка обрадовалась зря.

— Обычные заклинания опираются на духовную силу, а мы еще даже не начинали культивацию. Конечно, от простых слов ничего не произойдет.

Вспомнив, с какой гордостью бабушка Мэй говорила о достижениях сына, Сяоцю спросил:

— Фанфан, ты ведь все время читаешь книги. Что за ступень такая — звездопад? Звучит внушительно.

— В каноне «Наследие девяти разделов» сказано: сначала на пути дао нужно открыть семь врат чувств, затем пройти три заставы. Лишь заложив эту основу, можно приступать к вбиранию ци, дабы взрастить внутренний дань. Метод вбирания ци продвигается медленно. Даосы ступенью выше способны к вкушению утренней зари, затем идет поглощение тумана, а над ним — ступень звездопада. Достигнув ее, заклинатель способен вбирать саму суть звезд, и его внутренний дань обретает небывалую мощь. Выше лежат сосредоточение духа, вкушение лунного сияния и вкушение солнечного сияния. Всего девять ступеней, и каждая именуется плодом дао. Так в книге написано.

— Всего девять? Звучит не так уж и сложно.

— Напротив, неимоверно трудно! — возразила Фанфан. — В каноне говорится, что одна лишь ступень вбирания ци отсеивает добрую половину ищущих. Многие наделены корнем дао, но за всю жизнь так и не могут сформировать внутренний дань. А чем дальше, тем тяжелее: на верхние ступени пробивается один из десятков тысяч.

— Сдается мне, даос Чжан даже до вбирания ци не добрался, — усмехнулся Сяоцю и достал подаренную шпильку.

Она была длиной около двадцати сантиметров, необычайно крепкая — ни дерево, ни железо. На ее поверхности угадывался тонкий узор. Юноша поднял ее к небу: в лунном луче блеснули три выгравированные звезды.

— Занятная вещица. Возьми себе, Фанфан.

— Нет, бабушка Мэй отдала ее тебе.

Сяоцю не стал спорить и просто вложил шпильку в ее ладонь.

За неспешным разговором они сошлись на мысли, что Мэй Чуаньань вовсе не казался безумцем. Сами того не заметив, дети дошли до гостевого подворья.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — произнесла Фанфан, глядя в ночной воздух посреди переднего двора, словно боялась выронить странные звуки из памяти.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — эхом отозвался Сяоцю, обратив это в шутливое прощание на ночь.

— Вы двое ходили к семье Мэй? — раздался из темноты резкий голос.

Из покоев вышел Чжан Линшэн, на лице его читалось раздражение.

Сяоцю и Фанфан поспешно обернулись.

И ровно в то же мгновение позади них, в метре с небольшим над землей — там, куда только что были брошены странные слоги, — едва заметно дрогнул воздух. Словно на миг моргнула далекая звезда или пронесся из ниоткуда невесомый ветерок.

Ни те, кто произнес эти слова, ни тот, до чьего слуха они долетели, не заметили, что заклинание действительно пробудилось к жизни.

----------

Кулак и завтрак

Чжан Линшэн заправлял гостевым подворьем в деревне Цзинху вот уже десять лет. За эти годы он твердо усвоил одну простую истину: среди несмышленых детей, робко переступающих порог подворья, вполне мог оказаться будущий столп ортодоксии горы Паншань. Именно поэтому он старался обходиться с каждым мягко и приветливо — если только гость не переходил границ дозволенного или с самого начала не оказывался безнадежной бездарностью.

— Я запретил Мэй Чуаньаню появляться здесь, но это вовсе не означало, что вам дозволено таскаться к нему в дом!

— Мэй Чуаньань только что умер, — попытался оправдаться Сяоцю, искренне не понимая, отчего смотритель поднял такой шум. — Его единственным предсмертным желанием было повидаться с собратьями по ортодоксии.

— Собратьями? Какая невидаль! Он был впавшим в скверну и должен был сдохнуть еще несколько лет назад! Да и какие из вас, к чертям, собратья? — Ядовитая желчь, которую Чжан Линшэн так долго прятал глубоко внутри, наконец выплеснулась наружу. Теперь он окончательно уверился: беглецы из поселка Елинь — заурядная серость, перед которой нет никакой нужды заискивать. — Ни даосских одеяний, ни шпилек, ни полуколец наставлений — у вас же за душой ничего нет, а вы уже величаете себя учениками горы Паншань и расхаживаете с важным видом! Рановато вздумали обрастать дружбой, да и разборчивости никакой: неужто поверили, будто Мэй Чуаньань и впрямь постиг новое чародейство?

— Перед самой смертью он успел произнести заклинание: цо...

— Заткнись! — внезапно взъярился Чжан Линшэн. Лицо его налилось дурной багровой синевой, словно ему нанесли смертельное оскорбление. — Как ты смеешь?.. Как ты смеешь читать при мне заклятия?!

От этой внезапной вспышки ярости Сяоцю совершенно растерялся:

— Это же просто пять слов... От них не было никакого проку.

— Ты посмел поверить безумному бреду того, кто впал в скверну?! — бушевал смотритель, окончательно растеряв остатки напускного даосского благообразия. — Похоже, ты либо непроглядно глуп, либо... либо семя скверны в тебе так и не искоренили до конца!

Внезапная мысль озарила Чжан Линшэна, и он замер, словно разом нашел разгадку всему происходящему:

— Корень дао в ваших телах — подделка! Это семя скверны притворяется им! Вот оно что, сомнений быть не может! Потому-то вам и дела нет до скверны, потому и спутались с Мэй Чуаньанем! Высокие мастера и главы ветвей на вершине горы обременены тысячами забот, они проявили минутную оплошность, и вам удалось одурачить их взоры. Но от моих глаз правду не скрыть!

Чжан Линшэн ткнул пальцем себе в веки:

— Не думайте, будто я ни на что не годен! Мое совершенствование застопорилось лишь потому, что я строже всех блюду чистоту духа и оберегаю себя от скверны. Все, что связано с демонами, не скроется от этих глаз! Вы — всего лишь выводок порождений скверны!

Изумление Сяоцю сменилось глухим, клокочущим гневом:

— Семя скверны уничтожило поселок Елинь. Мы ненавидим его до мозга костей!

Чжан Линшэн попятился на несколько шагов, выставив перед собой ладони в защитном жесте, словно отгораживаясь от моровой язвы:

— Довольно, этому пора положить конец! Я установлю для вас правила. Первое: с сегодняшнего дня ни ты, ни она, никто из вас не смеет сделать за ворота подворья ни единого шага. Второе: пока вы оба не выкинете из головы безумный бред Мэй Чуаньаня, не смейте приближаться ко мне ближе чем на пять шагов и уж тем более читать заклятия мне или кому бы то ни было! Третье... Третье: я лично доложу главе ветви, чтобы вас подвергли повторной проверке!

Лицо Сяоцю тоже залила горячая краска. Сколько он себя помнил, ему нередко доставалось на орехи, но никто и никогда не говорил с ним с таким неприкрытым омерзением и презрением — будто дети из Елиня были ходячей заразой, оскверненными тварями.

В ушах у мальчика гудело. Он вскинул голову, глядя снизу вверх на Чжан Линшэна, который возвышался над ним на целую голову. Перед ним стоял подлинный даос горы Паншань: пусть и бездарный, застрявший на месте после открытия семи духовных отверстий, но все же неизмеримо более сильный и опасный, чем любой смертный. Однако Сяоцю и не подумал отступить. Презрев только что оглашенные запреты, он сделал решительный шаг вперед.

Слова были излишни — напряжение между ними натянулось до предела. Чжан Линшэн медленно втянул воздух сквозь зубы: посмей этот щенок сделать еще хоть шаг, и он применит силу на правах старшего. Даже если весть об этом дойдет до мастеров, никто не посмеет упрекнуть его. Ортодоксия горы Паншань — не сборище бродячих сектантов; здесь превыше всего чтится незыблемый порядок. Пусть он, Чжан Линшэн, не родился гением на стезе постижения дао, зато он знал правила, свято блюл их и умел карать за непослушание. В этом и заключалось его служение горе Паншань.

Взрослый и подросток испепеляли друг друга взглядами: один стремился отстоять порядок на подворье, другой готов был броситься на рожон очертя голову.

Второй шаг Сяоцю сделать не успел — его за рукав осторожно потянула Фанфан.

Она не проронила ни звука, но в ее широко распахнутых глазах застыла немая мольба.

Грудь Сяоцю тяжело вздымалась. Выждав три долгих вдоха, он медленно отступил, вернувшись на прежнее место.

Чжан Линшэн презрительно скривил губы:

— Живо по комнатам — и спать! Не дай бессмертные, я узнаю, что вы вновь своевольничали. Иначе даосских одеяний горы Паншань вам вовек не видать!

Лежа на жестком кане, Сяоцю никак не мог совладать с кипевшей внутри обидой. Сон не шел.

— Брат Сяоцю, ты как? — донесся с другого конца лежанки приглушенный голос Эрляна, Шэнь Сювэя.

Девять сирот из Елиня занимали в подворье три комнаты: Фанфан досталась отдельная, а мальчишек расселили по четверо, так что тесноты они не знали.

— Все нормально, — буркнул Сяоцю.

— Даос Чжан сказал, что мы еще не настоящие собратья по ортодоксии... Что это значит? — с замиранием сердца спросил Далян, Шэнь Сюмин. Мысль о том, что их могут вышвырнуть вон, лишив крова, заставляла его дрожать от страха. — Нас ведь уже внесли в списки, разве нет?

— Мы просто пришли слишком рано, — успокоил его Сяоцю. — Обряд посвящения на вершине горы состоится только в одиннадцатом месяце, когда соберутся все остальные.

Разговоры смолкли. Вскоре со всех сторон послышалось мерное сопение уснувших ребят. Лишь Сяоцю продолжал ворочаться. Беззвучно, одними губами, он вновь и вновь твердил слова, услышанные перед смертью Мэй Чуаньаня, видя в этом свое тайное противостояние спесивому смотрителю: «цо-хо-ло-жо-мо... цо-хо-ло-жо-мо...» Он повторял их до тех пор, пока язык едва не одеревенел, но в тишине ночи ничего так и не произошло.

На следующее утро Чжан Линшэн поднялся ни свет ни заря. Раз уж взялся заводить порядок — никаких поблажек этой своре делать нельзя.

— Подъем! Живо вставать! Пора на тренировку! — зычно гаркнул он, распахивая двери. — Слыхали поговорку: глупая птица вылетает первой? Корень дао у вас слабоват, так что придется брать усердием и потом! Ученики горы Паншань до полудня не дрыхнут!

Заспанные, протирающие глаза подростки торопливо оделись и высыпали во двор. Небосвод над деревней еще тонул в предрассветном мраке.

Чжан Линшэн, не обращая ни на кого внимания, выполнил комплекс кулака закалки костей, после чего с важным видом уселся на каменную скамью под кроной старого дерева и холодно процедил:

— А теперь каждый по очереди покажет мне приемы. Кто оплошает — останется без завтрака.

Первым вызвался Шэнь Хао. Паренек двигался уверенно, четко чеканя стойки; хотя до подлинного душевного покоя ему было далеко, смотритель счел его выступление сносным:

— Хм. Можешь идти завтракать.

Следующие двое выступили хуже. Чжан Линшэн осыпал их едкими придирками, но к котлу с едой все же допустил.

А вот братьям Шэнь Сюмину и Шэнь Сювэю не повезло. Они вышли на площадку вдвоем и сбились на первом же выпаде. Чжан Линшэн рявкнул: «Бестолочи!», после чего братья окончательно потеряли голову. Движения их смешались, стойки поплыли, и оба получили суровый приговор: не годны. Сегодняшний завтрак прошел мимо них.

Шестой и седьмой мальчишки тоже с треском провалились. Терпение Чжан Линшэна иссякло, он цеплялся к малейшей погрешности и оборвал показ на половине:

— Вас чем кормили — рисом или травой?! Почему вы тупые, словно волы под ярмом?!

Сгорая от стыда, оба бедолаги поплелись к краю площадки, бросая исподлобья злые взгляды на Сяоцю: они были уверены, что смотритель срывает злость исключительно по его вине.

Остались только двое. Чжан Линшэн сухо бросил:

— Выходите вместе. Нечего время тянуть.

На востоке едва забрезжила розовая полоса рассвета. Вокруг застыли удрученные, подавленные товарищи. Сяоцю и Фанфан шагнули в круг плечом к плечу. Мальчик с тревогой взглянул на подругу: вчера она весь день просидела за книгой и почти не упражнялась. Фанфан ответила ободряющей улыбкой одними уголками губ, но по легкой дрожи ее ресниц было заметно, как сильно она волнуется.

— Надеюсь, помимо шатания по чужим углам вы уделили хоть каплю времени делу, — съязвил смотритель. — Начинайте.

Чжан Линшэн уже приготовился к расправе. Вчера утром, когда он только показывал приемы, эта парочка схватывала движения чуть быстрее остальных, но это было лишь поверхностное подражание — огрехов хватало с головой. Сейчас он укажет на каждую ошибку, высмеет каждую неуклюжую стойку и растопчет их спесь в пыль, пока их уверенность не иссякнет без следа. Именно так и выковывается послушание. Смотритель замер в предвкушении: в роли строгого наставника он нравился себе куда больше, чем в личине услужливого тюфяка.

Первое движение. Ошибки нет. Смотритель слегка разочарованно проглотил заготовленное хмыканье.

Второй выпад, третий... Первый отрезок из восьми движений завершился без единого изъяна. Подростки воистину обрели то самое безмолвие сердца: не видя взглядов и не слыша шорохов, они всецело растворились в рисунке кулака. Удары и переходы рождались естественно и непринужденно, без малейшей натуги и нарочитости.

Рот Чжан Линшэна приоткрылся. Он впился в них самым придирчивым взглядом, но так и не смог зацепиться ни за одну оплошность.

Стоявшие поодаль мальчишки приободрились. Уныние сменилось изумлением и восторгом. Они переглядывались, беззвучно обмениваясь знаками, а на лице Эрляна и вовсе расплылась широкая улыбка.

Восемь отрезков — шестьдесят четыре формы кулака закалки костей — были пройдены на одном дыхании.

В тот миг, когда солнце оторвалось от горизонта и брызнуло золотом по ветвям, двое подростков плавно опустили ладони, завершая комплекс. Впервые в жизни Сяоцю ощутил истинную силу этой техники. Усталость не ломила тело; напротив, по жилам разлилась живительная свежесть и бодрость, каждый мускул звенел от избытка мощи. Вот только в животе отчаянно заурчало — мальчик чувствовал, что запросто проглотил бы тройную порцию.

У Чжан Линшэна едва не отвисла челюсть. Ушат припасенной брани застрял комом в горле, не найдя выхода. Ощущение было паршивое, будто в рот насыпали сухого песка — вся утренняя радость от собственного упражнения улетучилась без следа.

Фанфан скромно потупилась, не желая лишний раз задевать смотрителя, но Сяоцю сдержаться не смог:

— Ну как? Мы заслужили завтрак?

Чжан Линшэн очнулся от оцепенения и резко поднялся со скамьи. Лицо его пошло темными пятнами. Поколебавшись и взвесив всё про себя, он выдавил сквозь зубы:

— Вы пятеро можете есть. Остальным четверым — нельзя.

С этими словами он пошел прочь, но через несколько шагов не удержался и обернулся через плечо. Во взгляде его читались не только подозрение и настороженность, но и суеверный страх — будто он только что столкнулся с противоестественным явлением, не укладывающимся в рамки здравого смысла.

Сяоцю без колебаний разделил свою пайку с братьями Шэнь Сюмином и Шэнь Сювэем. Пусть досыта никто из троих так и не наелся, но на душе у них было светло и радостно. Далян без умолку выспрашивал, как Сяоцю удалось так быстро и безупречно освоить приемы.

Фанфан тоже отдала свою долю двоим оставшимся без еды мальчишкам. Те торопливо поблагодарили ее и смущенно юркнули в дальний угол двора, жадно уплетая лепешки.

Единственным, что удивило Сяоцю этим утром, было отсутствие бабушки Мэй. Вместо нее еду доставила другая деревенская жительница — говорливая скуластая женщина средних лет.

— А где бабушка Мэй? — спросил Сяоцю, когда трапеза подошла к концу.

Скуластая женщина, казалось, только и ждала повода раскрыть рот. С грохотом собирая пустые миски, она возбужденно зашептала:

— Да свихнулась старуха, вот что! Сегодня спозаранку со двора ушла — говорит, пешком на гору пойдет, к самим мастерам да главам ветвей! Будет, мол, за сыночка справедливости требовать. Брешет на всю деревню, будто Мэй Чуаньань вовсе в скверну не падал, а взаправду постиг новое чародейство!

Женщина сверкнула цепкими глазенками и уставилась на Сяоцю в упор, надеясь выведать хоть крупицу тайны:

— Слышь, парень, неужто не врут? Мэй Чуаньань вам двоим и впрямь перед самой смертью открыл заклятие из пяти слов? Ох, глядите в оба, не вздумайте попасться на крючок! Это либо бред полоумного, либо чей-то злой, черный умысел!

----------

Изгнание

В библиотечных покоях подростки из поселка Елинь плотным кольцом обступили Сяоцю и Фанфан, полные решимости докопаться до самой сути происходящего.

— Тут наверняка есть какая-то хитрость! — с неприкрытой завистью в голосе воскликнул Шэнь Хао. — Ну же, выкладывай, не жадничай! Мы ведь должны делиться друг с другом!

— Еще вчера, когда мы вместе отрабатывали кулачные стойки, брат Сяоцю был ничем не лучше нас, — простодушный Му Фэйхуан по прозвищу Лэнцзы вертелся вокруг приятеля, ощупывая его спереди и сзади в надежде отыскать скрытые тайны. — Как же за одну-единственную ночь можно было так разительно перемениться?

Сяоцю со смехом уворачивался от его цепких рук:

— Да нет здесь никакой тайны! Сам толком не пойму: поспал ночь, и движения кулака будто сами собой улеглись в голове. Чем меньше в сердце лишних мыслей, тем ровнее и легче ложится удар.

— А Фанфан? — Ответ Шэнь Хао ничуть не устроил. — Она-то вчера почти и не упражнялась!

— Я ночью тренировалась, у себя в комнате повторяла стойки, — тихо пролепетала Фанфан, прячась за спину Сяоцю и заливаясь краской.

Хоть она и была дочерью господина Циня, строгое домашнее воспитание держало ее в благопристойной изоляции от мальчишек из школы, поэтому в их шумном кругу она до сих пор легко смущалась от малейшего внимания.

— Не верю. Так быстро от простых упражнений толку не добиться, — Эрлян Шэнь Сювэй, оставшийся голодным после скудной утренней трапезы, оттого и бывший особенно въедливым, прищурился. — Вы ведь ходили в дом Мэев? Признавайтесь, он открыл вам какой-то тайный прием?

— Ничему он нас не учил. Мэй Чуаньань напоследок обронил лишь заклинание из пяти слов. Звучало оно как…

— Молчи! Даже не думай произносить это вслух! — Подростки в суеверном страхе разом отшатнулись.

Лэнцзы вытаращил глаза:

— Брат Сяоцю, ты в своем уме — заклинания повторять?! Даос Чжан разве не велел тебе напрочь выкинуть их из головы?

Накануне вечером Чжан Линшэн устроил Сяоцю и Фанфан суровую головомойку прямо за дверями спальни, и мальчишки в комнате слышали каждое его резкое слово.

— Всего-то пять слов, разве их так просто вычеркнуть из памяти? — пожал плечами Сяоцю. — К тому же дурного со мной ничего не случилось, я, по крайней мере, никакой беды не почуял. Быть может, именно благодаря им мне и покорился кулак закалки костей. Фанфан, как думаешь?

— Возможно… Не берусь утверждать, — заколебалась девочка и тихо добавила: — Но если дело и впрямь в заклинании, то все это как-то странно…

Сяоцю хотел было расспросить, что именно кажется ей странным, но тут дверь с глухим стуком распахнулась. На пороге возник Чжан Линшэн. Окинув юношей ледяным взором, он сухо бросил:

— Через пару дней прибудет новая смена учеников. Раз уж вы явились раньше срока, нечего бить баклуши — идите и наведите порядок на подворье.

Подросткам давно осточертело унылое затворничество в стенах гостевого дома, и весть о скором прибытии сверстников вызвала у них живой восторг. Лишь Шэнь Хао недовольно нахмурился, посчитав, что черная работа унижает его достоинство.

Тяжких трудов Чжан Линшэн никому не назначил. Фанфан оставили в библиотеке разбирать свитки и книги, остальным велели вымести сор и протереть пыль, а Сяоцю и Даляна Шэнь Сюмина отправили чистить главные ворота.

У Сяоцю едва не сорвался с языка едкий вопрос: не сочтет ли даос шаг за порог нарушением вчерашнего запрета? Однако юноша вовремя сдержался. Он и без того навлек на себя немалую немилость надзирателя, и подливать масла в огонь было бы верхом глупости.

Спустя час Сяоцю понял, что напрасно счел это поручение простой случайностью: у ворот их поставили с умыслом.

Дело близилось к полудню. Сяоцю и Шэнь Сюмин почти закончили работу — деревня Цзинху отличалась безукоризненной чистотой, и пыли на створках почти не оседало, — как вдруг со стороны околицы показалась шумная процессия, привлекшая внимание обоих юношей.

Казалось, на улицу высыпали все взрослые жители деревни — четыре или пять сотен мужчин и женщин. Они двигались широким, решительным шагом, и еще издали до ворот доносились их яростные, негодующие выкрики. Это зрелище разительно отличалось от привычной чинной благовоспитанности местных жителей.

Когда толпа поравнялась со ступенями подворья, Сяоцю разглядел в ее гуще мать Мэй Чуаньаня.

Низенькую, грузную бабушку Мэй плотным кольцом сжимали распаленные гневом женщины, а снаружи их угрюмо подпирали молчаливые мужчины. Если бы Сяоцю не стоял на высоком каменном крыльце, он бы и вовсе не заметил среди них несчастную старуху.

Бабушка Мэй горько причитала, но голос ее звенел несгибаемой силой, в нем не слышалось ни капли мольбы:

— Сына моего оболгали! Я требую встречи с мастером! Требую видеть главу ветви Сокровенных таинств! Почему вы не пускаете меня…

— Старуха Мэй, уймись! — пронзительно оборвал ее визгливый женский голос. — Твой сын погиб, нам всем жаль, но не смей бесчинствовать и мутить воду! С какой стати мастер и глава ветви станут тратить время на тебя? Ты своим безумием позоришь всю деревню перед горой!

— Но моего мальчика оговорили! Он не впадал в скверну! Он и впрямь постиг совершенно новое заклятие! Мастер и глава ветви Сокровенных таинств обязаны узнать об этом, лишь они способны оценить величие его открытия!

Шедший в наружном ряду рослый селянин с грубоватыми крестьянскими повадками веско и громко произнес:

— Тетка Мэй, никто к тебе зла не питает. Но ты и сама отлично знаешь, отчего в нашей деревне Цзинху из года в год стоит благодать, нет ни засух, ни мора, отчего мы не платим податей в казну и не ведаем разбойников. Все благодаря ортодоксии горы Паншань! Даосы на вершинах обладают великим могуществом. Они не требуют от нас платы за свое покровительство, так с какой стати нам докучать им своими бедами и навлекать хлопоты? Да пусть хоть половина деревни поляжет, мы не смеем поднимать вой у пика Патриарха, чтобы чужаки не смеялись над жителями Цзинху, забывшими о благодарности!

Речь этого простолюдина звучала на диво складно и рассудительно, вызвав дружный гул одобрения среди селян.

— Ничего-то вы не понимаете! Мой сын сослужил великую службу ортодоксии горы Паншань! — Бабушка Мэй не слушала увещеваний и не думала покоряться.

Голос ее сорвался на исступленный крик. Она отчаянно рвалась назад, пытаясь освободиться и побежать к пику Патриарха, однако под напором женщин она, напротив, оказывалась все ближе к деревне.

Сяоцю и Шэнь Сюмин застыли на пороге подворья, позабыв о тряпках.

— Вы все слепцы! — в неистовстве закричала старуха. — Мой сын не касался тьмы и не лгал! Не верите — я сама прочту вам его заклятие!

Толпа как раз поравнялась с воротами подворья и в то же мгновение замерла. Наступила мертвая, зловещая тишина, будто людей и впрямь сковало неведомым чародейством.

Затем женский визг прорезал оцепенение:

— Заткните ей рот! Не хватало нам слушать бредни сумасшедшей!

— Если вы считаете слова моего сына пустышкой, чего же вы так дрожите от страха?! Цо…

Семь или восемь рук разом зажали рот бабушке Мэй, а позади взметнулось еще больше рук; она была совершенно бессильна сопротивляться.

— Вон ее! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Вон из деревни! Изгнать! — сотни голосов яростно подхватили клич. Терпение жителей лопнуло.

Мужчины протиснулись внутрь круга и, подхватив грузную старуху, высоко подняли ее над головами, неся к околице.

Бабушка Мэй вывернула шею, взглянула на ворота подворья и встретилась глазами с Сяоцю.

У юноши оборвалось сердце. Тяжкий камень навалился на грудь, сдавив дыхание невыносимой тоской. Ему было до слез жаль несчастную мать, но в то же время он понимал и правоту селян. Мелькнул в его душе и страх: вдруг старуха вздумает призвать его в свидетели или потребует во всеуслышание выкрикнуть заветные слова?

Однако на изборожденном морщинами, простом лице промелькнула лишь кроткая, печальная улыбка. Затем старуха запрокинула голову к небесам и истошно закричала:

— Не упокоится невинная душа моего сына! Он проклянет вас всех до единого! Всех! Цо ло хо жо мо, цо ло…

Ей в рот грубо затолкали матерчатый пояс от халата, обрывая выкрики. Но на лицах селян все еще читался суеверный ужас, и они еще громче, остервенело взревели:

— Изгнать! Прочь ее!

Сяоцю смотрел вслед удаляющейся толпе, и внутри него все кричало от желания броситься вперед, заставить людей опустить старуху наземь. Она ведь обезумела от горя… к тому же перепутала слова заклинания Мэй Чуаньаня.

Далян Шэнь Сюмин вовремя схватил друга за плечо:

— Брат Сяоцю, не лезь на рожон. Мы здесь чужаки.

Сяоцю лишь кивнул. Тягостное чувство не отпускало: неужели нельзя было поступить иначе? Неужели единственный выход — позорное изгнание для обезумевшей матери и несмываемый стыд для всей деревни?

— В деревне — свои порядки, на горе Паншань — свои, и обычно никто не лезет в чужие дела, уяснил? — раздался за их спинами бесстрастный голос Чжан Линшэна. Даос подошел неслышно и теперь взирал на дорогу с холодным равнодушием.

Шэнь Сюмин торопливо закивал. Сяоцю не шелохнулся.

— Не воображай о себе невесть что лишь потому, что освоил кулачные стойки, — продолжал даос, щурясь. — Среди тех, в ком теплится корень дао, ты плетешься в самом хвосте. Да и остальные увальни из Елиня вряд ли на что-то годны. Пройдет несколько лет, и, может статься, кто-то один из вас сумеет открыть семь застав, прочим же прямая дорога — в поле, ковырять землю мотыгой. Так что советую поладить с местными: деревня Цзинху — лучший приют, на какой вы только можете рассчитывать.

Шэнь Сюмин залебезил и закивал еще усерднее, глуповато ухмыляясь. Сяоцю хранил ледяное молчание.

Чжан Линшэн сделал шаг вперед, приблизив лицо:

— Но куда горше участь тех, кто впал в скверну. Вы узрели крах дома Мэй. Скажу начистоту: Мэй Чуаньань еще легко отделался. Многим, когда выжигают помысел скверны и вырывают внутреннюю пилюлю, напрочь отшибает рассудок. Они превращаются в безумцев, теряют всякий стыд, голышом ползают по свинарникам и дохнут в грязи через два-три года.

— Вы стоите слишком близко ко мне, — невозмутимо произнес Сяоцю.

— Что?

— Вчера вы установили правило: не приближаться к вам ближе чем на пять шагов. Сейчас вы сами подошли ко мне.

Лицо Чжан Линшэна потемнело от гнева. Он шумно втянул воздух, несколько мгновений буравил юношу испепеляющим взором, но затем лишь презрительно усмехнулся, взмахнул широким рукавом и ушел внутрь.

Шэнь Сюмин побледнел от страха и, едва даос скрылся за поворотом галереи, зашептал:

— Брат Сяоцю, ну зачем ты вечно с ним ссоришься? Если Паншань выставит нас вон, нам ведь больше некуда податься!

Сяоцю задумчиво посмотрел туда, где исчез даос:

— Тебе не кажется это странным? Прежде даос Чжан был вполне сносен и приветлив. С чего вдруг он стал таким желчным?

— Так ты же ослушался его и потащил Фанфан в дом Мэев!

— Нет, — покачал головой Сяоцю. Прежде он думал так же, но теперь подозрения терзали его все сильнее. — Когда на днях я привел Мэй Чуаньаня на подворье, он рассердился, но не исходил такой неприкрытой злобой. Тут кроется иная причина.

— Да брось ты, брат Сяоцю! Какая разница? Не будем его задевать — и дело с концом. Дотерпим до ноября, поднимемся на пик Взращивания Духа, и нам больше никогда не придется иметь с ним дело.

В словах друга был резон. Сяоцю и сам понимал, что незачем тратить силы на препирательства с надзирателем. Его истинная цель была ясна: упорно совершенствоваться, однажды стать могущественным заклинателем пяти стихий под стать Ли Юэчи и, куда бы семя скверны ни забросило поселок Елинь, отыскать земляков или хотя бы докопаться до истины.

Вечером скуластая женщина, принесшая ужин, с заискивающим торжеством поведала Сяоцю:

— Вышвырнули старую Мэй вон из деревни Цзинху! От нее одна зараза. Небось помысел скверны ее сыночка перекинулся на старуху!

То ли пример Сяоцю и Фанфан подстегнул остальных, то ли корень дао наконец пробудился в каждом из ребят, но на следующее утро кулак закалки костей покорился всем подросткам из Елиня. Даже придирчивый Чжан Линшэн не нашел явных огрехов в их движениях.

Сяоцю, прежде подозревавший, что их с Фанфан озарение вызвано пятисловным заклятием, теперь отбросил эту мысль: остальные ребята наотрез отказались слушать запретные слова, однако освоили кулачную технику ничуть не хуже.

Три дня спустя в деревню Цзинху начали прибывать новые ученики, набранные горой Паншань в этом году. Мальчишки с головой ушли в знакомства, примеряясь силами и заводя новых друзей, и сталкиваться с Чжан Линшэном приходилось все реже.

Однако мелочный даос не собирался спускать Сяоцю дерзости. Он привел свою угрозу в исполнение: вызвал с горы нескольких даосов для повторной проверки уроженцев Елиня. Сяоцю и Фанфан подвергли досмотру дважды.

Вскоре все новоприбывшие ученики узнали тайну подростков из поселка Елинь: когда-то они подверглись вторжению семени скверны.

----------

Вторая проверка

Вторую проверку подростков из поселка Елинь проводили в книжных покоях гостевого подворья. Пятеро даосов, казалось, вовсе не придавали этому событию особого значения: они непринужденно переговаривались вполголоса, на ходу перебирая в руках самые разнообразные духовные артефакты. Именно это небрежное мелькание диковинных предметов и заставляло ребят сжиматься от подспудного страха.

Вперед шагнул коренастый, крепко сбитый краснолицый даос с окладистой бородой. Вопреки суровому, внушительному облику голос его прозвучал на удивление мягко:

— Не бойтесь. Это всего лишь простая проверка, она займет от силы пару секунд и ничуть вам не повредит. Все, что от вас требуется, — расслабиться. Еще немного... Вот так, молодцы.

Чжан Линшэн поначалу тоже казался воплощением добродушия, поэтому Сяоцю не спешил ослаблять бдительность.

Даосы окружили девятерых юношей, встав по пяти сторонам. Сначала они расположили над правыми плечами учеников светлые зеркала — те зависли в воздухе вровень с пучками волос на макушках, едва заметно подрагивая. Затем заклинатели зажгли масляные светильники над левыми плечами, а над самыми головами подвесили медные колокольчики. Мечей у них при себе не было — каждый сжимал лишь тяжелое железное мерило длиной около метра.

Проверка и впрямь оказалась быстрой и незамысловатой. Шевеля губами, пятеро даосов вразнобой помахивали железными мерилами, двигаясь особым шагом — припадая на левую ногу, скрещивая ступни и переступая правой; парящие зеркала, светильники и колокольчики послушно плыли следом за своими хозяевами. Едва даосы вернулись на исходные места, обряд завершился.

Движения заклинателей были столь стремительны, что духовные артефакты в мгновение ока растаяли в воздухе. Краснолицый даос вновь взял слово:

— Вы вели себя превосходно, теперь можете идти. Кто здесь Му Синцю и Цинь Линшуан? Вам двоим придется немного задержаться.

Тяжесть на душе у ребят никуда не исчезла. Шэнь Хао не удержался и спросил:

— А каков исход? Нам скажут?

— Не торопитесь, скоро все узнаете, — ободряюще улыбнулся краснолицый даос.

Подростки не посмели докучать расспросами и гуськом потянулись к выходу, оставшись в тревожном ожидании за порогом. Стоявший снаружи Чжан Линшэн боком протиснулся в покои и, заметив, что Сяоцю оставили, самодовольно прищурился.

Даосы больше не доставали артефактов. Четверо из них и вовсе отвернулись, принявшись рассеянно листать книги и свитки, аккуратно расставленные Фанфан. Лишь краснолицый подошел к Сяоцю и легко похлопал его по плечу:

— Вы ведь навещали Мэй Чуаньаня?

— Да, — сухо отрезал Сяоцю. Прошло уже несколько дней, ни у него, ни у Фанфан не проявилось ни малейших признаков скверны, однако даосы продолжали цепляться за ту встречу, что вызывало у него глухое возмущение.

Фанфан встала рядом с Сяоцю и молча кивнула.

Улыбка на лице наставника растаяла. Помолчав немного, он неожиданно произнес:

— Спасибо вам.

Подростки замерли, опешив.

Краснолицый даос — наставник Линь — вновь тепло улыбнулся:

— Эх, помню, когда я сам только прибыл на гору Паншань, мы с приятелями исходили всю деревню вдоль и поперек. Сколько мы тогда перепортили здешних кур да уток — стыдно вспомнить перед сельчанами! К счастью, позже я пару раз помог им своими чарами, так что хоть немного загладил вину.

Наставниками называли учителей с пика Взращивания Духа, преподававших техники совершенствования, — Сяоцю и Фанфан уже знали об этом. Но они и помыслить не могли, что наставник Линь окажется столь простым и прямодушным человеком, отчего оба не сдержали коротких смешков.

Лицо Чжан Линшэна тут же густо покраснело; он не знал, то ли открыть рот, то ли промолчать, и застыл в мучительном смущении.

— Линшэн, путь совершенствования — это пестование истинной природы духа. Не будь с детьми чересчур строг.

— Слушаюсь... Наставник совершенно прав, — пробормотал Чжан Линшэн. Будучи всего лишь мелким служкой у подножия горы, он не смел перечить наставнику и, понурив голову, прикусил язык.

— Мэй Чуаньань ведь передал вам заклятие?

Сяоцю и Фанфан одновременно кивнули. Получив предостережения со всех сторон, они твердо усвоили: эти пять слогов нельзя бездумно произносить перед кем попало.

— Прочтите его, — небрежно велел наставник Линь, словно речь шла о совершенном пустяке. Его спокойствие разительно отличалось от смертельного страха деревенских жителей и Чжан Линшэна. Четверо даосов за его спиной тоже обернулись, с любопытством прислушиваясь.

Чжан Линшэн похолодел от ужаса, проклиная тот миг, когда вошел в комнату, но все же, пересилив робость, вставил:

— Наставник Линь, это ведь безумный бред впавшего в скверну!

— Если это просто бред, беды от него не будет. А если оно связано с наречием скверны, то разобраться с этим следует как можно раньше, — отрезал наставник Линь.

Сяоцю был полностью согласен с его рассуждениями:

— Бабушка Мэй пару дней назад говорила то же самое, но жители деревни и слушать не стали — просто выгнали ее прочь!

— Ты — ученик Паншаня, не вмешивайся в людские дела. — Голос наставника прозвучал не сурово, но в нем слышалась непререкаемая властность. Затем он вновь мягко обратился к обоим подросткам: — Читайте заклятие.

Сяоцю отозвался коротким кивком. Переглянувшись с Фанфан, они одновременно выдохнули: «Цо-хо-ло-жо-мо».

Едва первый звук сорвался с их губ, наставник Линь вскинул левую руку — небрежно, словно смахивая мошку, — но ладонь его замерла на уровне груди прямо напротив их лиц. Заклятие было коротким и врезалось в память намертво, поэтому слетело с языка в одно мгновение. Лишь закончив, дети с изумлением поняли: их губы шевелились, но не издали ни единого звука.

Заметив неладное, Чжан Линшэн тут же подался вперед, преисполненный азарта — точь-в-точь гончая, загнавшая зверя прямо к ногам хозяина.

Сяоцю и Фанфан тоже переменились в лице, не понимая, что случилось.

— Хм... — Наставник Линь сжал левую ладонь в кулак, поднес к уху и, прислушавшись на пару секунд, удовлетворенно закивал.

— Ну как там? — поинтересовался другой даос.

Опустив руку, наставник Линь хлопнул в ладоши и повернулся к застывшему за спинами ребят Чжан Линшэну:

— Все так, как я и думал: бессмыслица безумца. Помысел скверны в Мэй Чуаньане был лично рассечен мастером и главой ветви сокровенных таинств, от него не могло остаться никакой скрытой угрозы. Эти пять звуков — лишь предсмертный бред, в них нет ни силы, ни скрытой опасности. Не бери в голову.

Чжан Линшэн скис от разочарования:

— Но ведь после визита к Мэям они словно переродились! Кулак закалки костей, который прежде давался им с таким скрипом, вдруг стал получаться сам собой, без всяких подсказок!

— Причина проста. — Наставник Линь посмотрел на обоих детей сверху вниз с одобрением и легкой надеждой. — В них наконец-то разгорелся корень дао, и эти двое пробудили его раньше остальных. Старайтесь, в одиннадцатом месяце увидимся на пике Взращивания Духа. Из вас выйдут выдающиеся искатели пути.

Вторая проверка подошла к концу. Узнав об исходе, ребята из поселка Елинь возликовали: груз терзаний из-за давнего нападения семени скверны наконец спал с их плеч. Как и у всех прибывающих новичков, их корень дао был самым настоящим и чистым.

Чжан Линшэн был раздавлен. Ему стоило немалых трудов уговорить пятерых наставников спуститься с пика Взращивания Духа, но затея пошла прахом. Следующие несколько дней он старался вовсе не попадаться ребятам на глаза.

Было у этой проверки и другое следствие: Сяоцю и его товарищи снискали огромное уважение среди вновь прибывших.

Далеко не каждого смертного, наделенного корнем дао, девять великих ортодоксий дао успевали отыскать вовремя. Большинство детей, подобно выходцам из Елиня, имели о совершенствовании лишь самое смутное представление. Внезапно узнав о собственной избранности — о том, что они могут ступить на стезю бессмертия, постигать даосские таинства, повелевать облаками и истреблять демонов, — новички впадали в ступор, а то и вовсе застывали от испуга. Их привозили в деревню Цзинху за три-четыре месяца до срока именно для того, чтобы помочь безболезненно пережить пору растерянности.

Впрочем, находились и те дети, чьи родители отличались широким кругозором: они прекрасно понимали цену корню дао и заранее подготовили своих отпрысков. Таким счастливчикам незачем было загодя томиться в деревне Цзинху — они появлялись на Паншане лишь к началу одиннадцатого месяца.

Спустя несколько дней произошло еще одно событие, окончательно закрепившее главенство ребят из Елиня.

Шло начало восьмого месяца, и в ночном воздухе уже повеяло первой прохладой. В гостевом подворье расселили более тридцати детей, отчего здесь стало шумно и многолюдно. Число деревенских женщин, приносивших еду, увеличилось: теперь две из них еще и прибирали в комнатах и выносили сор. Избранники судьбы начали вкушать первые плоды обладания корнем дао: мирские заботы их больше не касались, оставалось лишь усердно упражняться в кулаке закалки костей, подготавливая тело к постижению высших законов дао.

Некоторым, впрочем, требовалось еще и учиться грамоте.

Фанфан продолжала исполнять обязанности наставницы, и число ее учеников возросло до шестнадцати или семнадцати человек. После пробуждения корня дао разум детей прояснился, и наука давалась им поразительно легко. Даже Сяоцю с братьями Шэнь неожиданно поняли, как просто складывать знаки на бумаге, и лишь диву давались, почему прежде эти закорючки никак не укладывались в голове.

Возраст подопечных разнился от шести-семи до тринадцати-четырнадцати лет. Паншаньские даосы доставили их в Цзинху прямо из родных краев без сопровождения старших, и лишь спустя несколько дней им начинали передавать узлы с одеждой и вещами из дома.

Всякий раз, когда сельчане заносили в подворье увесистые тюки и какой-нибудь счастливый ребенок с визгом бежал встречать весточку из дома, в сердцах сирот из Елиня щемило от тоски. У них не осталось крова, а родные сгинули без вести — скорее всего, растерзанные семенем скверны. Лишь крошечная, призрачная надежда позволяла им держаться на людях и казаться такими же беспечными, как и все остальные.

Утром того дня четверо крестьян из деревни Цзинху вкатили во двор тачки, доверху нагруженные тюками и свертками — добра хватило бы, чтобы одарить каждого ребенка в подворье с ног до головы. Но крестьяне выкликнули лишь одно имя:

— Эршуань! Шэнь Эршуань! Тебе гостинцы привезли!

В толпе раздались смешки. Шэнь Хао, густо покраснев, протиснулся вперед — всего за месяц он успел отвыкнуть от старого деревенского прозвища:

— Все это... мне? Кто передал?

Посторонним вход в деревню Цзинху был строго воспрещен, поэтому пожитки доставляли только к южной околице, а дальше их забирали крестьяне. Один из них с улыбкой сказал:

— Родной дядя твой передал, из самого города Сицзе приехал! Сказал, если будет время, выйди за околицу, повидаться с тобой хочет.

Шэнь Хао пулей вылетел за ворота и вернулся только к сумеркам — с опухшими от слез глазами, но с сияющей улыбкой, которую невозможно было стереть с лица.

Дети, едва прибывшие в деревню Цзинху, еще крепко держались за мирские повадки — тем более что большинство тех, кого привезли заранее, происходили из бедных захолустий. Весть о том, что Шэнь Хао — сын богача, разнеслась мгновенно. Не успел он оглянуться, как простофиля Лэнцзы Му Фэйхуан снова сделался его преданной тенью, да и среди чужаков нашлось немало тех, кто теперь неотступно ходил за ним по пятам.

Шэнь Хао, впрочем, от этого вовсе не задрал нос и по-прежнему считал ребят из Елиня своими лучшими друзьями. Он поделился с ними:

— Дядя, как только прознал, что меня отобрали на гору Паншань, сразу бросился в путь из города Сицзе. Дорога неблизкая, чарами он не владеет, вот только сейчас и добрался. Он разузнал все как следует: пусть даосы Паншаня и держатся в тени, не кичась мирской славой, их положение невероятно высоко — они стоят вровень с мастерами талисманов из общества Драконьих гостей! Дядя наказал мне усердно совершенствоваться. Возрождение клана Шэнь теперь зависит только от моих успехов.

— А возрождение клана Му — от моих! — тут же поддакнул Лэнцзы Му Фэйхуан.

Впервые со дня гибели родного поселка девять уцелевших подростков ощутили непоколебимую веру в грядущее.

Потекли спокойные, беззаботные дни. Демоны больше не висели на хвосте, кулачное искусство и учеба продвигались успешно, Чжан Линшэн почти не показывался на глаза, а новоприбывшие искали дружбы с девяткой елиньцев.

На исходе восьмого месяца в деревню Цзинху прибыла новая смена юных искателей пути. Среди них объявился некто, чей размах затмил даже щедрость дяди Шэнь Хао: хозяин еще не ступил за порог, а его пожитки уже заполнили двор. Более тридцати взрослых мужчин из деревни в два захода едва перетаскали в гостевое подворье все его сундуки и тюки.

Спустя три дня, под шквал кривотолков и сплетен, прибыл и сам виновник переполоха. Едва переступив порог подворья, он обвел толпу взглядом, который в конце концов остановился на ребятах из Елиня. Задрав подбородок, он небрежно указал на них рукой и бросил:

— Подойдите. Я дарую вам прощение за ваши грехи.

----------

Подарок принца

В последнее время Сяоцю с головой ушёл в чтение. В книгохранилище гостевого подворья хранились лишь самые заурядные свитки и книги с описанием ортодоксий дао — Мэй Чуаньань презрительно отзывался о них как о совершенной бессмыслице, — однако мальчик поглощал их страницу за страницей с искренним упоением. Он жадно впитывал новые знания, а если натыкался на незнакомый иероглиф или туманное рассуждение, всегда мог обратиться к самому терпеливому наставнику на свете.

— Ты знала? Девять великих ортодоксий дао опоясывают священную династию Талисмана и ведут непрестанную войну с нечистью и демонами. Лишь благодаря защите даосов простые смертные живут в мире и покое! А я-то всегда считал, будто рубежи охраняет исключительно армия Сокровенных талисманов удельных царств, — с удивлением проговорил Сяоцю, прочитав очередную главу.

Стоял полдень. Косые лучи солнца мягко заливали комнату неслепящим теплом. Сяоцю сидел на полу, скрестив ноги, а Фанфан устроилась за письменным столом. Услышав его слова, девочка отложила свиток и задумалась:

— Скорее уж, каждый несёт свою службу. Мастера талисманов тоже держат рубежи и бьются с нечистью. Наш посёлок Елинь слишком мал и глух: кроме воинов армии Сокровенных талисманов мы никого не встречали, вот и не знаем об остальном мире.

— Даосам стоило бы почаще являться в мир, как это сделал Ли Юэчи. Тогда бы и простые люди знали правду и были настороже, а наш Елинь не оказался бы столь беспомощен перед семенем скверны.

— Даосы не любят показываться на людях и выставлять себя напоказ. Кажется, это древнее нерушимое правило.

— Дурное правило, — без колебаний отрезал Сяоцю.

Отношения между девятью великими ортодоксиями дао и священной династией Талисмана были слишком запутаны, и за каждым запретом стояла своя веская причина. Фанфан мало что смыслила в высокой политике, поэтому лишь лукаво улыбнулась, обнажив белые зубки, и тут же прикрыла рот книгой.

— Фанфан.

— М-м?

— Скажи... тебе не кажется это странным?

— Ты о том заклинании?

— Да. Наставник Линь с пика Взращивания Духа уверял, будто это бред сумасшедшего, бессмысленный лепет полоумного, но мне всё кажется... те пять слов всё же повлияли на меня.

— Как именно?

— Я никак не могу выбросить их из головы. Порой даже во сне твержу. И после этого иероглифы запоминаются куда легче, да и кулачные формы идут без запинки.

— Когда зажигается корень дао, любой человек начинает схватывать приёмы и грамоту на лету. Но без упорства толку всё равно бы не вышло. А ты трудишься больше остальных: я видела, как ты по ночам один отрабатываешь удары во дворе, да и в книгохранилище по доброй воле засиживаешься только ты.

Услышав похвалу, Сяоцю невольно улыбнулся. Ему и впрямь приходилось стараться вдвое больше других: мальчик страстно желал стать заклинателем пяти стихий, подобно Ли Юэчи. Но главное — он жаждал отыскать родных из посёлка Елинь и лично бросить вызов проклятому семени скверны.

— Впрочем, я понимаю твои чувства, — Фанфан склонила голову набок, устремив задумчивый взгляд чуть в сторону, словно перед ней парила невидимая страница. — Я тоже часто вспоминаю те пять слов. Иногда они сами срываются с языка. Пару раз после этого мне и впрямь чудилось, будто вокруг что-то неуловимо меняется... Но сколько ни приглядывалась — всё оставалось прежним.

Желая подтвердить сказанное, Фанфан вытянула правую руку, задержав кончики пальцев в воздухе, и едва слышно прошептала:

— Цо-хо-ло-жо-мо.

С тех пор как наставник Линь с пика Взращивания Духа объявил эти звуки бессмыслицей, никто их больше не боялся, но и слышать по доброй воле не желал. Даже здесь, наедине с Сяоцю, девочка не осмелилась произнести их громко.

Сяоцю затаил дыхание. Не мигая, он уставился на её ладонь, чувствуя, как волоски на теле встают дыбом в предвкушении чуда. Ему даже почудилось, будто застывший воздух в комнате беспричинно стронулся с места, породив тончайшее дуновение — словно предвестие надвигающейся грозы.

— Брат Сяоцю, скорей наружу! — в незапертую дверь вихрем влетел Эрлян Шэнь Сювэй и в один прыжок очутился перед ними.

Фанфан вздрогнула и испуганно отдёрнула руку. Сяоцю едва не повалился на спину, но тут же вскочил на ноги:

— Что стряслось?

Шэнь Сювэй пробежал всего несколько шагов, однако задыхался так, словно мчался со всех ног, а лицо его налилось пунцовой краской:

— Юньсаньэр... Юньсаньэр прибыл! Прямо у ворот стоит! Даос Чжан заставляет всех...

Отроков, в которых пробудился корень дао, даосы лично доставляли в гостевое подворье, а их родным ступать в деревню Цзинху строго запрещалось — закон не делал исключений даже для принцев удельных царств. Однако принц царства Сицзе, Синь Ютао, нашёл иной способ подчеркнуть своё благородное происхождение.

Горы добра, доставленные за три дня до его приезда, были лишь частью продуманного плана. Теперь же он намеревался одним махом утвердить своё непререкаемое превосходство среди новоприбывших учеников ортодоксии горы Паншань.

Пока Эрлян разыскивал товарищей, ушло драгоценное время. Когда он привёл Сяоцю и Фанфан на передний двор, там уже яблоку негде было упасть. Все подростки с благоговейным любопытством смотрели на знатного гостя. Но больше всего Сяоцю поразило другое: несколько ребят из посёлка Елинь смирно стояли у подножия каменного крыльца, понурив головы и опустив руки по швам, словно провинившиеся слуги, вымаливающие пощаду. Лишь Шэнь Хао держался поодаль, на другом краю двора, и лицо его то бледнело, то наливалось краской от скрываемой злости.

— Я не смог удержать брата, — виновато шепнул Шэнь Сювэй.

Причина, по которой Далян Шэнь Сюмин и остальные склонили головы перед принцем, выяснилась без промедления.

— Складывайте всё сюда, — распоряжался Чжан Линшэн, стоявший подле Синь Ютао. Смотритель старался держаться с достоинством, но всякий раз, когда его взгляд падал на принца Сицзе, в глазах вспыхивала неприкрытая подобострастная благодарность.

С десяток мальчишек, сгибаясь под тяжестью сундуков, ларцов и узлов, выбегали из покоев и сгружали поклажу у ступеней, прямо рядом с кающимися выходцами из Елиня.

— Всё выносить? — вполголоса осведомился Чжан Линшэн, невольно сутулясь и сгибаясь в пояснице, чтобы оказаться вровень с невысоким принцем.

Синь Ютао снисходительно кивнул:

— Да, выносите всё. Это мои дары собратьям.

Услышав о дарах, Чжан Линшэн расплылся в ещё более приторной улыбке и зычно провозгласил:

— Слушайте все! Его высочество принц царства Сицзе проделал долгий путь и приготовил для каждого из вас щедрые подарки! Все эти сундуки и узлы — для вас! Каждому дозволено взять строго по одной вещи, не устраивать давку и не копаться! А ну, живее, помогите вынести остальное!

Толпа ребят с восторженным гомоном бросилась к кладовым, наперебой перетаскивая поклажу. Лишь немногие остались стоять на месте.

Чжан Линшэн свой подарок уже получил. Именно поэтому он был столь безмерно признателен принцу и, не разбирая сути дела, заставил елиньских мальчишек повиниться. Даос ничуть не корил себя за несправедливость — напротив, считал, что всё ещё в неоплатном долгу перед Синь Ютао. Не удержавшись, он прямо на глазах у всех извлёк из-за пазухи изящный фарфоровый флакон и благоговейно погладил тонкий растительный узор на глазури:

— Целый флакон ароматической мази пятиузлового лазурного древа... Ваше высочество, право, этот дар слишком драгоценен!

— Ступив на стезю ортодоксии, мы оставляем мирские звания за порогом. Прошу, не величайте меня «вашим высочеством», — с благосклонным величием молвил Синь Ютао. — Я такой же смертный с пробуждённым корнем дао, как и все здесь присутствующие. Что же до мази, то это сущая безделица. Если почтенному даосу Чжану она по нраву, позже я велю прислать ещё.

Чжан Линшэн был готов разрыдаться от умиления. Не будь вокруг стольких глаз, он без раздумий пал бы ниц. Десять лет... Целых десять лет он тянул лямку смотрителя в гостевом подворье, и вот наконец его труды были вознаграждены сторицей!

— Что это за снадобье такое, что даос Чжан от счастья светится? — подошедший Шэнь Хао тихо толкнул Сяоцю в плечо.

Фанфан шёпотом пояснила:

— Ароматическая мазь пятиузлового лазурного древа — редчайшее целебное благовоние. Говорят, если перед погружением в созерцание нанести каплю на точку под носом, это невероятно укрепляет сосредоточение и ускоряет постижение дао.

Чжан Линшэн обладал корнем дао, однако после начального открытия семи отверстий намертво застрял на первой же ступени. Для ученика горы Паншань это было несмываемым позором и незаживающей раной, поэтому возможность получить ароматическую мазь пятиузлового лазурного древа растрогала его до слёз.

Чувствуя, что отблагодарил принца слишком малой услугой, смотритель гневно перевёл взгляд на стоявших у крыльца мальчишек из Елиня и прикрикнул:

— Я с первого взгляда понял, что с вами нечисто! Оказывается, передо мной шайка мелких грабителей, посмевших воспользоваться чужой бедой и отобрать чужое добро! А ну, говорите: когда собрат по дао Синь, рискуя жизнью, сразил змеиного демона и спас ваши никчёмные шкуры, как вы отплатили за его добродетель?!

В дремучем лесу титул принца не стоил и ломаного гроша, здесь же он сиял неоспоримым величием.

Мальчишки у ступеней склонили головы ещё ниже, не смея пикнуть в ответ. Гибель родного посёлка сокрушила их дух; перед грозным окриком взрослого наставника они растеряли остатки воли к сопротивлению.

На другом краю двора у Сяоцю от ярости закипела кровь. Этот трусливый Синь Ютао! Будучи военачальником, он бросил своих солдат на верную гибель, сбежал, а напоследок умыкнул единственную масляную лампу, способную сдержать семя скверны! И теперь этот негодяй устами продажного даоса Чжана бессовестно выворачивал правду наизнанку! Сяоцю уже шагнул вперёд, готовый при всех сорвать маску с лживого принца.

Однако Шэнь Хао мёртвой хваткой вцепился ему в руку. В лесу он без колебаний избил Синь Ютао, но сейчас в нём не осталось и капли былой спеси.

— Оставь... Нам с ним не тягаться, — удручённо прошептал он.

Голос Шэнь Хао звучал глухо и подавленно. Под этим «не тягаться» он имел в виду вовсе не красноречие, а богатство и власть. Ещё три дня назад он числился самым зажиточным воспитанником подворья и легко вёл за собой остальных, но перед могуществом принца царства Сицзе разница между ними казалась разверзшейся пропастью между небом и землёй. Увидев, как его лучший друг Лэнцзы Му Фэйхуан тоже покорно склонился перед крыльцом, Шэнь Хао окончательно пал духом.

Сяоцю с трудом совладал с гневом, напомнив себе: здесь не Елинь, навлекать на себя беду неразумно.

Тем временем ребята вытащили все сундуки во двор. Синь Ютао намеренно утомлённым, барственным голосом произнёс:

— Берите по одной вещи. То, что останется, пусть лежит здесь — достанется тем, кто прибудет позже.

Толпа с жадностью набросилась на подношения. Многие тут же принялись распаковывать узлы: внутри лежали роскошные шелка, парча, серебро и золото. Пусть там не было сокровищ вроде ароматической мази пятиузлового лазурного древа, но для бедноты из глухих уголков эти дары казались пределом мечтаний, вызывая безграничный восторг и преданность щедрому покровителю.

Синь Ютао полуприкрыл веки и свысока окинул взглядом пятерых отроков из Елиня:

— Коль скоро вы признали вину, вы достойны моего снисхождения. Ступайте и возьмите свою долю.

Далян Шэнь Сюмин, Лэнцзы Му Фэйхуан и остальные вздохнули с облегчением. Не смея выбирать лучшее, они подхватили первые попавшиеся свёртки и робко прижали к груди, не решаясь развернуть.

Первая битва Синь Ютао в гостевом подворье увенчалась безоговорочной победой. Оставался лишь последний штрих: четверо упрямцев из Елиня всё ещё стояли в отдалении и не склонили перед ним голов.

«С этим мириться нельзя», — решил принц.

Синь Ютао вскинул подбородок. На его юном, почти детском лице проступило царственное величие, преисполненное надменности.

Подарки служили не только для подкупа. Начиная с Чжан Линшэна, всякий в этом дворе прекрасно осознавал: за щедрость положено платить. Даже самые наивные мальчишки, повинуясь тычкам товарищей, отложили сундуки и дружно уставились туда, куда указывал взор их благодетеля.

Сяоцю, Фанфан, Шэнь Хао и Эрлян Шэнь Сювэй вмиг сделались общей мишенью. В них вонзились десятки невидимых, беззвучных стрел чужого осуждения, чья разящая сила была не менее сокрушительна.

Далян Шэнь Сюмин отчаянно подавал знаки младшему брату. Шэнь Сювэй занервничал — сокрушительное давление полусотни взглядов было непосильной ношей для десятилетнего мальчишки. Он сделал шаг вперёд, но, взглянув на Сяоцю, тут же отступил.

У Шэнь Хао и вовсе не оставалось выбора. Он понимал: Синь Ютао ненавидит его сильнее всех, и чтобы вымолить пощаду, придётся заплатить унижением стократ горшим. Но он был вторым молодым господином клана Шэнь, с пелёнок не привыкшим пресмыкаться перед чужаками, а потому остался стоять как вкопанный. Посмотрев на спокойного Сяоцю, он почерпнул в нём крупицы твёрдости.

Фанфан стояла за спинами парней. Слегка опустив голову, чтобы уклониться от чужих глаз, она не выказывала ни тени сомнения. Ей не впервые доводилось держать удар перед толпой: возле ворот усадьбы клана Шэнь на глазах у всего посёлка она без колебаний сорвала свадебное покрывало и вскочила на гнедого коня Сяоцю.

Синь Ютао мгновенно оценил расстановку сил. Больше всего он жаждал растоптать Шэнь Хао, но теперь отчётливо понял: пока не сломлен этот дерзкий упрямец по имени Сяоцю, сегодняшняя победа не будет полной.

Чжан Линшэн уже терял терпение и собирался властью единственного взрослого и смотрителя подворья приказать ослушникам склониться, как вдруг раздался голос Сяоцю.

К счастью, Шэнь Хао вовремя удержал его. Первый порыв ярости угас, уступив место холодному расчёту, и теперь Сяоцю мог нанести куда более меткий и изящный удар. Голос его зазвучал непринуждённо и весело, будто он приветствовал старого закадычного друга:

— Ба, Юньсаньэр! Вот уж не думал, что встречу тебя в таком месте!

----------

Давление дяди

Далян Шэнь Сюмин ворочался без сна, снедаемый тревогой. Не выдержав, он сел на кане и виновато, запинаясь, вымолвил:

— Брат Сяоцю… ты… ты всё ещё держишь на меня обиду?

Прежде в этой комнате ночевали четверо мальчишек, теперь же остались только Сяоцю и братья Шэнь. Четвертый, почуяв неладное и не желая навлекать на себя беду, поспешил перебраться в другое помещение.

Сяоцю не успел даже раскрыть рта, как вперед выскочил Эрлян Шэнь Сювэй:

— Брат, ну до чего же ты мягкотелый! Словно сам не знаешь, какая дрянь этот Юньсаньэр! С какой стати ты перед ним винился, да ещё на глазах у всех?

Шэнь Сюмин густо покраснел. Благо во тьме никто не видел румянца стыда.

— Да разве я сам того хотел? Но за принца вступился даос Чжан! Он так зыркнул — кто бы посмел перечить?

— А вот брат Сяоцю посмел!

Шэнь Сюмин не желал больше спорить с младшим братом. Глядя в темноту туда, где угадывался силуэт Сяоцю, он вздохнул:

— Брат Сяоцю, ты ведь нажил себе врагов и в лице принца, и в лице даоса Чжана. Ну и дерзость у тебя — прилюдно назвать его Юньсаньэром! Меня сегодня не меньше десятка человек тайком выспрашивали, откуда взялось это прозвище.

— И ты им выложил всю правду? — тут же спросил Шэнь Сювэй.

Дневная стычка оборвалась ничем: заметив, как помрачнел Синь Ютао, Чжан Линшэн мгновенно велел детям разойтись, не позволив Сяоцю и дальше позорить царственного отпрыска.

— Ну… сказал самую малость. Хотя они и без моих слов обо всем догадались бы.

Шэнь Сювэй презрительно фыркнул. Днем он твердо встал плечом к плечу с Сяоцю и ни капли об этом не жалел:

— Вот узнают все вокруг, что Юньсаньэр — обыкновенный трус, поглядим тогда, как он станет задирать нос!

Сяоцю лежал на спине, глядя в темный потолок.

— О чем Синь Ютао говорил с вами потом?

Шэнь Сюмин снова залился краской. После дневного столкновения принц подозвал к себе нескольких ребят из поселка Елинь. Сюмин вышел из покоев принца последним. Он собирался завести об этом разговор чуть погодя, но Сяоцю спросил прямо в лоб.

— Да так, ни о чем особенном… Принц просто… Брат Сяоцю, брось с ним враждовать, прошу тебя! Больше всех принц ненавидит Шэнь Хао. Он сказал: если завтра за утренней трапезой ты сам подойдешь и принесешь извинения, он забудет прошлое и одарит тебя богатыми подарками. Неужто ты забыл? Шэнь Хао с малых лет был твоим недругом, с чего ты вдруг взялся заступаться за него и таскать для него каштаны из огня? У него есть родной дядя, он за ним как за каменной стеной, обойдется и без чужой помощи. А мы… наш дом сгинул, нас едва приютила ортодоксия горы Паншань — к чему навлекать беду на ровном месте? Принц есть принц, на Паншани все непременно встанут на его сторону.

Сяоцю слушал спокойно и молча. Они с Даляном всегда были лучшими друзьями. Всякий раз, когда Сяоцю одолевала горячность, лишь Шэнь Сюмину удавалось его образумить. Но не в этот раз.

Сяоцю тоже поднялся, сел на кане и тронул за плечо Шэнь Сювэя, не давая младшему вспылить:

— Далян. На людях я зову тебя Шэнь Сюмином, но наедине ты для меня по-прежнему Далян.

— Хоть на людях, хоть без свидетелей — ты всегда для меня брат Сяоцю, — с искренней душевной теплотой отозвался старший.

— Поселок Елинь сгинул без следа, — негромко произнес Сяоцю. — Нас осталось всего девятеро. Мы и есть наш поселок — и ты, и я, и Шэнь Хао. Если Синь Ютао захочет дружить — я не против, и словом больше не помяну былое. Но ему нужны не друзья, а слуги и прихвостни. Далян, нам нельзя гнуть спину. Склонишься сегодня — вовек не поднимешь головы. А коли так, то и от Елиня ничего не останется. Верни кинжал Синь Ютао. Передай ему: я его не трогаю, и он пусть ко мне не лезет.

Тот кинжал Сяоцю отобрал, когда Синь Ютао был пленником в глухой чаще, и теперь рассудил, что вещь пора вернуть владельцу. Но Эрлян Шэнь Сювэй возмутился:

— С какой стати возвращать? Этот Юньсаньэр отобрал у Фанфан масляную лампу и что-то возвращать не спешит!

Сяоцю ничего не ответил, лишь молча достал кинжал и вложил его в руку Шэнь Сюмина. В комнате повисла глухая тишина. Трое сидели на кане, каждый погруженный в собственные невеселые думы.

— Можно мне переночевать у вас? — раздался за дверью тихий голос, нарушивший безмолвие.

Это был Шэнь Хао. Неведомо, сколько он простоял на пороге.

— Заходи, — отозвался Сяоцю и подвинулся, уступая место.

Шэнь Хао толкнул дверь, взобрался на кан, расстелил постель, разделся и лег. В комнате вновь воцарился покой. Спустя пару минут он глухо прошептал:

— Спасибо тебе, брат Сяоцю.

Далян Шэнь Сюмин молча отвернулся к стене и за всю ночь больше не проронил ни звука.

Появление Синь Ютао вмиг раскололо заведенный в гостевом подворье порядок. Прежде несколько десятков мальчишек и девчонок сами собой сбивались в небольшие кружки, общались между собой и жили мирно. Девятеро уроженцев Елиня держались сплоченно и пользовались чуть большим весом просто потому, что их было много. Но на этом всё и заканчивалось: никто никого не притеснял, и ни о какой вражде не велось и речи.

Принц же царства Сицзе потребовал от каждого недвусмысленного выбора: либо ты склоняешься перед ним, либо становишься изгоем.

Поутру Синь Ютао не вышел на кулачную разминку, и брожение среди детей еще не бросалось в глаза. Но стоило ему явиться в трапезную переднего двора, как всё переменилось.

Сяоцю, Фанфан, Шэнь Хао и Шэнь Сювэй сели за один стол. Остальные ребятишки старались держаться от них как можно дальше. Шэнь Сюмин и четверо других елиньцев забились в самый глухой угол, подальше от закипающей распри: они всё ещё находились на испытании и не заслужили права приближаться к особе принца.

Синь Ютао поначалу занял отдельный стол в полном одиночестве. Окинув трапезную цепким, ленивым взором, он указал на двоих подростков, велев им сесть напротив. Он неторопливо вкушал пищу, благосклонно принимая нескончаемые излияния благодарности: вчерашние щедрые подношения сослужили отличную службу. К тому же добрую половину принятых на Паншань учеников составляли уроженцы царства Сицзе, и перед собственным принцем они робели невольно.

Сяоцю было глубоко плевать на повисшее в воздухе отчуждение. Он весело переговаривался с Эрляном, Фанфан сдержанно улыбалась, и лишь Шэнь Хао сидел чернее тучи, казня себя за то, что втянул троих товарищей в эту беду.

Деревенские стряпухи, разносившие еду, сразу подметили неладное, но благоразумно делали вид, будто ничего не замечают. Лишь одна из них, скуластая женщина, то и дело оглядывалась по сторонам с ненасытным любопытством: прежде доставка обедов казалась ей нудной поденщиной, теперь же здесь заваривалось занятное зрелище.

Когда утренняя трапеза подошла к концу, стряпухи подхватили пустые судки, прижали к бокам свертки с подаренным шелком и довольные потянулись к воротам. Сяоцю понял: даже эти женщины уже не останутся в стороне.

Синь Ютао сменил повадки. Он больше не лез напролом против упрямых елиньцев, избрав обходной путь. И к вечеру эта уловка принесла ему оглушительную победу.

Дядя Шэнь Хао вернулся. В полдень он через местных жителей велел вызвать племянника наружу. Разговор затянулся на долгие часы. Лишь к вечерней трапезе Шэнь Хао переступил порог трапезной. Мальчик выглядел так, словно по нему проехались тяжелым жерновом. Плечи его поникли, походка стала шаркающей — от былой выправки второго молодого господина клана Шэнь не осталось и следа. Уставившись в пол и ни на кого не глядя, он поплелся прямиком к принцу.

— Ва… ваше высочество…

— Я же говорил: в ортодоксии горы Паншань все мы равные собратья по дао. Не смей величать меня высочеством, — Синь Ютао восседал с подчеркнутым величием, словно перед ним стояли не плошки с рисом и вареной зеленью, а изысканные блюда царской трапезы.

— Собрат по дао Синь… молю, простите мне мою прежнюю дерзость и неотесанность. Я тогда не ведал, кто передо мной, иначе ни за что на свете, будь я хоть во сто крат храбрее, я не посмел бы…

Трое ребят за столом Сяоцю больше не могли этого выносить. Оставив недоеденный ужин, Сяоцю, Фанфан и Шэнь Сювэй поднялись и вышли вон. Мало кто обратил на них внимание: все вокруг остолбенели от внезапного смирения Шэнь Хао и лишь крепче уверились в том, что с принцем шутки плохи.

В читальне Эрлян Шэнь Сювэй в ярости мерил шагами пол:

— Эршуань — форменный мерзавец! Мы за него горой, а он… подлец, чистый подлец!

Фанфан в растерянности покачала головой:

— Совершенствующимся не подобает так себя вести. Вот поднимемся на пик Взращивания Духа, начнется истинное постижение пути — быть может, тогда в их сердцах всё переменится. Зачем непременно мериться силой и грызться за первенство?

— Синь Ютао хочет превратить всех в своих рабов, — отрезал Сяоцю. Смертельной вражды к принцу он не питал, но переступить через собственное достоинство не мог. — Я перед ним спину не согну.

— И я не стану! Хоть забейте до смерти, перед Юньсаньэром на колени не паду, — Шэнь Сювэй удрученно потёр урчащий живот. — Только в следующий раз давайте не сбегать так быстро. Надо было доесть рис, негоже добру пропадать.

Фанфан не сдержала смешка:

— Да и не нужно к нему лезть. Здесь всё-таки владения ортодоксии горы Паншань. Даже сам правитель Сицзе, явись он сюда лично, не вправе силой принуждать людей к покорности.

— Неужто и такое правило есть? А ну-ка, расскажи подробнее! — у Шэнь Сювэя разом прибавилось духу, и он с невиданным прежде терпением принялся внимать премудростям из прочитанных ею книг.

Когда спустились сумерки, Сяоцю и Шэнь Сювэй вышли во двор и добрый час отрабатывали кулак закалки костей, и лишь затем вернулись на ночлег.

Далян Шэнь Сюмин съехал в другую комнату, не желая больше делить кров с братом и старым другом. А вот Шэнь Хао остался. Он лежал на кане, не шелохнувшись и не издавая ни звука, словно давно уже спал глубоким сном.

Шэнь Сювэй презрительно хмыкнул и улегся с краю, так что Сяоцю пришлось лечь посередине.

Минуло с четверть часа, и Шэнь Хао разрыдался. Он плакал навзрыд, горько, судорожно глотая слезы. Шэнь Сювэй поначалу кривился от брезгливости, но вскоре сердце его смягчилось:

— Да ладно тебе, брось убиваться. Он всё-таки принц, повиниться перед таким — не великий позор.

— Дядя… дядя заставил меня! — давясь всхлипами, выговорил Шэнь Хао. Обида душила его, излить душу было некому, кроме товарищей по комнате. — Он ведь мелкий чиновник в городе Сицзе… до смерти боится мести принца! У меня не было выбора… А когда вы ушли, Синь Ютао велел мне сесть подле него. Он совал мне куски со своего стола, гладил по голове… словно… словно я его ручная собачонка! Все это видели! Все до единого! Я знаю, они в кулак надо мной смеялись!..

— Выходит, и от дядьев не всегда один лишь прок, — Шэнь Сювэй проникся к нему ещё большей жалостью. — Раз выхода не было — что уж теперь. Но зачем ты сюда вернулся? Узнает Юньсаньэр — опять станет глумиться.

— Он сам приказал мне вернуться, — Шэнь Хао с трудом унял слёзы, сгорая от стыда. Он приподнялся, вытащил из постели сверток и толкнул по кану к Сяоцю. — Он велел передать это тебе. Сказал: если ты не покаешься при всех, не признаешь себя вором и не объявишь, будто россказни про три обморока — твоя чистая ложь, он кинжал не примет и тебя не простит. А ещё…

Шэнь Хао запнулся, всем сердцем презирая ту унизительную роль, которую ему навязали.

— Что ещё? — спокойно спросил Сяоцю, желая знать, до какой степени Синь Ютао намерен извратить правду.

— Сказал, если не извинишься — будет открытый поединок. Он докажет всем свое мастерство, а тебя выставит лжецом. Докажет, что вовсе не падает в обморок по любому поводу.

Сяоцю помолчал. Земляки из родного поселка один за другим сдавались принцу: кого-то тот переманил посулами, кого-то подчинил, кого-то сломил через родню. Но от этого на душе у Сяоцю становилось лишь спокойнее и яснее. Он трижды взвешивал решение и трижды отвергал его, пока не понял, что иного пути не осталось:

— Что ж. Поединок так поединок.

С этими словами он забрал кинжал и лёг спать.

----------

Поединок против кривотолков

Отроки еще не ступили на истинную стезю культивации, оттого предстоящую схватку нарекли обычным поединком. Весть о нем разнеслась мгновенно, однако сам бой откладывался со дня на день.

Синь Ютао был всецело занят закреплением достигнутого успеха. В последующие дни прибывало все больше новых детей; груды даров посреди двора таяли на глазах, зато свита, окружавшая юного принца, вскоре разрослась настолько, что из нее можно было набрать небольшое войско.

Все это время Сяоцю не переставал размышлять о грядущей схватке и в конце концов пришел к мысли, что в ней нет ни малейшего смысла и нужды. По правде говоря, глубокой вражды между ним и Синь Ютао не было. Даже одержи он верх в поединке, никакой ощутимой пользы это не принесет, да и отвернувшихся товарищей победой не вернуть.

Однако для Синь Ютао этот бой был жизненно необходим.

Простая правда нередко обладает сокрушительной силой и ранит больнее всего. Принцу удалось скрыть позор и трусость, проявленные в чаще, но брошенная Сяоцю при первой встрече кличка «Юньсаньэр» осталась для него несмываемым кошмаром. Никто не осмеливался произнести ее принцу в лицо при всех, однако тайком это обидное прозвище передавалось шепотом из уст в уста. Едва очередной прибывший отрок получал во дворе свою долю подарков, как тут же принимался украдкой выведывать, почему же принца прозвали Юньсаньэром и откуда взялись эти пересуды о трех обмороках.

И хотя большая часть подростков из поселка Елинь уже склонилась перед принцем и не верила слухам о его трехкратной потере чувств, сам Синь Ютао не находил себе покоя. Ему требовался открытый поединок — развеять последние кривотолки и доказать перед лицом всех собравшихся, что он вовсе не жалкий трус.

Поняв это, Сяоцю стал приходить в трапезную как можно позже, стараясь вовсе не попадаться Синь Ютао на глаза. Эрлян, Шэнь Сювэй, по его совету тоже перестал при всяком удобном случае твердить про Юньсаньэра. Фанфан почти не заглядывала в книгохранилище; изредка она приносила в комнату Сяоцю несколько свитков и учила грамоте двоих единственных оставшихся учеников.

Шэнь Хао перебрался в другие покои. Он ходил сам не свой — смурной, поникший и замкнутый, не общаясь ни с кем. Кулак закалки костей, дававшийся ему прежде легко и плавно, теперь застрял на месте, из-за чего юноша то и дело терпел прилюдные насмешки Чжан Линшэна.

— Корень дао, обретенный неестественным путем, непременно несет в себе изъян, — изо дня в день повторял Чжан Линшэн.

Двое преданных приспешников Синь Ютао первое время пытались задирать Сяоцю и Эрляна, но, не встретив никакого отклика, вскоре притихли.

Казалось, на несколько дней принц и вовсе забыл о трех отступниках подворья: не устраивал им козней и не поминал о поединке. Однако мысли венценосных особ всегда текут по иному руслу, нежели у простых смертных.

В один из первых дней девятой луны Далян, Шэнь Сюмин, отвел младшего брата в сторону и что-то быстро зашептал ему на ухо. Отойдя от брата с помрачневшим лицом, Эрлян Шэнь Сювэй тотчас бросился к Сяоцю:

— Завтра после утренней трапезы Синь Ютао зовет тебя на бой на переднем дворе. Брат Сяоцю, отступать больше некуда, пора проучить его как следует!

Сяоцю, впрочем, ни на миг не расслаблялся. Все эти дни он с удвоенным упорством упражнялся в стойках и выпадах. Пусть кулак закалки костей предназначался лишь для укрепления тела и духа, а не для рукопашного боя, возросшая сила и легкость в движениях придавали ему уверенности: Сяоцю прекрасно помнил, что принц царства Сицзе не отличался крепким сложением и уступал даже обычным мальчишкам из поселка.

Фанфан поначалу была категорически против драки, но раз Синь Ютао сам бросил вызов, она без колебаний встала на сторону Сяоцю. Отыскав множество трактатов, девочка подтвердила свои прежние догадки:

— Поглядите, вот здесь написано: девять великих ортодоксий дао еще в незапамятные времена заключили договор со священной династией Талисмана. Кроме отбора учеников и истребления нечисти, даосы не смеют вмешиваться в мирские распри, а династия не вправе посягать на дела ортодоксий. Двенадцать вассальных царств присягнули на верность августейшему владыке талисманов и обязаны строго блюсти этот завет. Ортодоксия горы Паншань полностью независима, и титул принца здесь ровным счетом ничего не стоит.

— Зато тюки с его подарками здесь еще как стоят! — с неприкрытым презрением фыркнул Эрлян Шэнь Сювэй. — У этих князей серебра куры не клюют, они способны и саму ортодоксию горы Паншань подкупить со всеми потрохами.

— Не равняй даоса Чжана со всей ортодоксией, — строго возразила Фанфан; чем больше свитков она прочитывала, тем глубже проникалась почтением к учению дао. — Строго говоря, он лишь подручный при мирских делах подворья. У него даже внутреннего даня нет, он не вправе говорить от лица ортодоксии горы Паншань.

— Раз так, бояться нам и вовсе нечего! Брат Сяоцю, завтра утром задай Синь Ютао хорошую трепку, чтобы неповадно было врать средь бела дня! — с пылающим взором воскликнул Шэнь Сювэй и выбежал за дверь, чтобы передать старшему брату: вызов принят.

Оставшись наедине с юношей, Фанфан тихо произнесла:

— Лучше бы, конечно, обойтись без ссор. Мы пришли сюда постигать законы дао, негоже наживать врагов среди будущих собратьев.

— Знаю, — кивнул Сяоцю. — Завтра я ударю его легонько, чтобы не слишком опозорить перед всеми.

Фанфан едва заметно улыбнулась:

— И все же не будь беспечен. По заведенному обычаю отпрыски царских родов крайне редко встают на стезю совершенствования. Раз Синь Ютао приняли на гору Паншань, в нем может крыться неведомая сила. К тому же он умеет обращаться с бумажными талисманами. Я пока не нашла, дозволено ли пускать в ход талисманы в стенах обители, но тебе стоит быть настороже.

— Не беспокойся. Меткостью он не блещет. Я нападу первым и не дам ему даже достать талисман.

На том и порешили. К этому времени в подворье деревни Цзинху собралось уже пять или шесть десятков подростков. Все они обладали корнем дао, и многим из них в грядущем суждено было стать могучими даосами, однако покуда они оставались обычными детьми, жадными до зрелищ. Назначенный поединок взбудоражил всех без исключения.

На следующее утро Чжан Линшэн, проследив за окончанием утренней отработки кулачных стоек, тотчас покинул подворье, сделав вид, будто ничего не ведает о предстоящем событии. Деревенские стряпухи, доставившие утреннюю снедь, тоже тянули время до тех пор, пока не кончилась всякая работа, и лишь тогда с неохотой побрели за ворота.

Несколько мальчишек побежали притворить створки ворот. Остальные встали плотным живым кольцом, оставив в центре двора просторную площадку. Сяоцю, Фанфан и Эрлян Шэнь Сювэй давно ждали наготове, но Синь Ютао все не появлялся.

— Разве мы не договаривались сойтись сразу после завтрака? Где же он? — громко крикнул Шэнь Сювэй через весь двор.

Один из подростков ответил:

— Не спеши. Собрат по дао Синь после завтрака еще должен немного поупражняться в техниках. Такова его привычка.

— Набивает себе цену, пустозвон, — пробормотал Шэнь Сювэй. — Брат Сяоцю, не давай ему спуску. У меня все эти дни нутро кипело, только ради этого утра и жил!

Сяоцю лишь улыбнулся и снял соломенную шляпу, протянув ее Шэнь Сювэю. Хотя он давно оставил пастушескую жизнь, а кожа его заметно посветлела, расстаться с этой шляпой он так и не смог.

Наконец Синь Ютао вышел из своих личных покоев. Толпа послушно расступилась, освобождая ему дорогу. На принце красовался изысканный парчовый халат, стан стягивал драгоценный яшмовый пояс, а лоб украшала сияющая самоцветами налобная лента, в центре которой крупный рубин полыхал ослепительным блеском. На ногах поскрипывали новые сапоги из мягкой кожи. Весь его вид скорее говорил о том, что он собрался в гости к другому благородному юноше, нежели на поединок с неотёсанным деревенским подростком.

Сяоцю же стоял в грубой холщовой рубахе, простых штанах и матерчатых туфлях — скромном одеянии, выданном ортодоксией горы Паншань новоприбывшим. Впрочем, почти все остальные отроки уже щеголяли в шелках, подаренных принцем, и лишь единицы сохранили прежний облик.

Небрежно переговариваясь с приближенными, Синь Ютао с мягкой благосклонной улыбкой ступил на середину двора. Указав на шагнувшего ему навстречу юношу, он звучно провозгласил:

— Этот собрат по дао Му без устали распускает нелепые басни, выставляя меня трусом. Ортодоксия горы Паншань превыше всего чтит порядок, и терпеть клевету — величайшее неуважение к вратам школы. Посему… — принц тяжело вздохнул, будто превозмогая искреннее нежелание причинять вред, — мне ничего не остается, кроме как явить истину и развеять эту глупую ложь.

Сяоцю готов был даже восхититься наглостью принца: нежный, хрупкий, белолицый, точь-в-точь девица, а лжет без малейшего стыда — ни единый мускул на лице не дрогнул, и чем больше вокруг зрителей, тем безмятежнее его взор.

Оправдываться Сяоцю не собирался. Он не сочинял кривотолков и был чист перед совестью.

— Нападай, — бросил он, решив покончить со всем как можно быстрее.

Синь Ютао думал о том же: будучи принцем, он не мог позволить себе затяжной бой с мальчишкой из приграничного городка.

Сяоцю атаковал первым. Настоящим боевым искусствам его не учили, поэтому он применил самый простой выпад — яростный бросок тигра на добычу. За два месяца упорных тренировок его тело окрепло, налилось силой и быстротой, а движения стали стремительными: увернуться от такого натиска было бы непросто даже взрослому мужчине.

Однако Синь Ютао даже не шелохнулся. Ему претило махать кулаками, уподобляясь простолюдину: ступив за порог обители бессмертных, сражаться подобает истинными чарами дао!

Он небрежно вытянул правую ладонь. На лице его все так же играла снисходительная улыбка, а взгляд был обращен не на противника — он игриво подмигнул собравшейся вокруг толпе. И в то же мгновение из центра его ладони с гулом сорвался пылающий огненный шар.

Пламя зависло в воздухе, послушное малейшему движению кисти принца, перекрывая Сяоцю все пространство для атаки.

Толпа ахнула. На лицах многих мальчишек застыл неподдельный ужас. Прожив некоторое время в подворье деревни Цзинху, они уже успели уяснить основы даосских таинств: без сформированного внутреннего даня сотворить заклинание невозможно, а взрастить внутренний дань — непомерно тяжкая задача, неосуществимая без наставника и тайных передач.

Принц Синь Ютао сумел сделать это, а значит, ушел далеко вперед остальных.

Фанфан и Эрлян застыли в оцепенении. В лесу Синь Ютао метал бумажные талисманы неуклюже и вкривь и вкось: выпустив дюжину зарядов, он ни разу не задел змеиного демона. Теперь же он не доставал талисманов, не чертил знаков в воздухе — лишь повел рукой, и пламя вспыхнуло, повинуясь его воле, будто чары творил зрелый, умудренный даос.

— Фанфан, ты же говорила, что в пределах горы Паншань запрещено самовольно применять заклинания? — ошеломленно прошептал Шэнь Сювэй.

Фанфан не нашлась с ответом. Она сама читала этот запрет в древних свитках и сейчас была поражена сильнее всех остальных.

Сяоцю на площадке было не до размышлений. Резко затормозив, он метнулся в сторону, уклоняясь от неотступно преследующего жара, и в мгновение ока из нападающего превратился в загнанную жертву.

Синь Ютао неспешно ступал следом, направляя огненный шар и отсекая противнику все пути к отступлению.

— Осмелишься ли ты теперь утверждать, будто я не совладал с жалкой змеей? Будешь ли распускать байки о моих обмороках? — победно воскликнул принц. — Му Синцю, пади на колени и покайся!

Сяоцю уворачивался и пятился во все стороны, но жаркий сгусток висел над ним, не отставая ни на шаг. Внезапно нога его подвернулась на круглом голыше — юноша со всего маху опрокинулся навзничь на землю. Огненный шар ринулся прямо ему в лицо.

Синь Ютао вошел в раж и уже не владел собой от ликования.

Среди всеобщих вскриков Фанфан и Эрлян Шэнь Сювэй бросились на выручку Сяоцю, но и они не могли преградить путь огненному шару.

В смертельной опасности Сяоцю инстинктивно вскинул правую руку и, не успев даже подумать, выдохнул пять заветных слогов:

— Цо-хо-ло-жо-мо!

Огненный шар замер в пятнадцати сантиметрах от ладони Сяоцю, словно угодил в невидимую прочную сеть, и, как ни бился, не мог сдвинуться вперед ни на волос.

Все произошло в одно мгновение. Ни зрители, ни сам хозяин пламени не успели осознать случившееся. Синь Ютао по инерции сделал шаг вперед и, лишь оказавшись вплотную к застывшему шару, понял неладное. Он судорожно попытался остановиться, споткнулся и едва сам не полетел кубарем на землю.

Сяоцю и помыслить не мог, что заклинание действительно сработает. Лишь он один явственно ощутил, как воздух перед его ладонью едва уловимо дрогнул и отвердел.

Фанфан и Шэнь Сювэй подхватили остолбеневшего Сяоцю под руки, помогая ему подняться. Едва юноша встал на ноги, застывший шар с оглушительным треском взорвался! Во все стороны брызнули снопы искр, осыпав стоящих поблизости. В глазах толпы это выглядело так, будто принц Синь Ютао завершил бой сокрушительным тайным приемом.

Во дворе поднялась суматоха: робкие мальчишки в страхе пятились к стенам, а более рьяные сторонники принца уже готовы были ринуться в драку.

Шэнь Хао все это время стоял в самом дальнем углу, но из-за всеобщего смятения вдруг оказался в первых рядах. Увидев, как семеро или восьмеро отроков надвигаются на Сяоцю, Фанфан и Шэнь Сювэя, он больше не мог сдерживаться. Все унижение и глухая обида, копившиеся неделями, вырвались наружу единым яростным ревом:

— Мать его, плевать мне на дядюшку! Юньсаньэр, держись, я иду!

----------

Сказано верно

Чжан Линшэн обошел деревню Цзинху и неторопливо возвращался к подворью. И хотя в душе он всецело держал сторону принца Синь Ютао, за вверенный дом все же отвечал головой. Случись непоправимое — перед наставниками не оправдаешься. «Поколотят немного, собьют спесь — тем и кончится, — успокаивал себя даос на ходу. — Этот сорванец нам еще пригодится».

С такими мыслями на сердце было легко. Навстречу попадались сельчане, и Чжан Линшэн раскланивался с ними куда приветливее обычного. Подойдя к воротам подворья, он обнаружил створки наглухо запертыми изнутри. Поняв, что дело еще не кончено, даос решил повременить снаружи, чтобы дать принцу вволю потешить самолюбие. Но вскоре из-за забора донеслись звуки, от которых по спине пробежал холодок: глухие хлопки, испуганные вскрики и яростный гул — словно во дворе насмерть сцепилась целая свора.

Почуяв неладное, Чжан Линшэн насторожился. Семь застав чувств у него были открыты, и при желании слух его значительно превосходил человеческий. Сомнений не оставалось: за стенами творилось нечто дурное. В два прыжка взлетев по ступеням, даос настежь распахнул ворота и от первого же взгляда обомлел:

— Небеса всемогущие!..

Более двух десятков мальчишек сошлись в яростной свалке посреди двора. Дикие вопли, тумаки, пинки, укусы, впивающиеся ногти — в ход шло все без разбора и правил, точно две стаи обезьян насмерть дрались за территорию. В этой круговерти принца Синь Ютао прижали и погребли под телами так, что и не разглядеть; остальные же новички, не рискнувшие ввязаться в драку, забились по комнатам и с ужасом подглядывали в дверные щели.

— А ну стоять! — вне себя от ярости взревел Чжан Линшэн и ринулся в гущу побоища, силой растаскивая сцепившихся подростков.

У многих ребятишек уже разгорелся корень дао, отчего их тела обрели недетскую прыть и гибкость. Войдя в раж, мальчишки не разбирали ни своих, ни чужих. Чжан Линшэну пришлось пустить в ход окрики, брань и крепкую хватку, прежде чем удалось разорвать сцепку, причем пара увесистых случайных ударов прилетела и ему самому.

Но больше всего даоса ошеломило другое: поединок затевался между Синь Ютао и Му Синцю, однако яростнее всех на принца налетал Шэнь Хао.

Шэнь Хао переменился до неузнаваемости. Всегда прищуренные глаза теперь выкатились, налившись багровыми прожилками. В двенадцатилетнем подростке проснулась свирепость яростного тигра. Мальчишка звенел, точно туго натянутая тетива: отпусти — и он вновь ринется в бой. Чжан Линшэну пришлось навалиться всем весом, мертвой хваткой вцепившись ему в руку, чтобы удержать на месте. Сам же принц Синь Ютао являл собой жалкое зрелище: шелка изодраны в клочья, волосы растрепаны, расшитая самоцветами лобная лента бесследно исчезла, а лицо покрылось пестрыми пятнами — где багровые ссадины и кровь, а где и черная копоть, будто его опалило настоящим огнем.

— Ч-что здесь произошло?! — опешил Чжан Линшэн.

Он знал, что у Синь Ютао припрятан верный козырь, но никак не ожидал применения огненного чародейства.

Принц отчаянно пытался сохранить гордый вид, но от града ударов Шэнь Хао у него кружилась голова, и выпустить еще один огненный шар он просто не успел. Появление Чжан Линшэна спасло его в последний миг. Синь Ютао колотило крупной дрожью, язык не слушался; то, что он до сих пор держался на ногах и не лишился чувств, уже казалось чудом.

Остальные мальчишки разбились на два лагеря. Большинство — человек двенадцать-тринадцать — держались подле Синь Ютао. Другую кучку, к изумлению даоса, составили девять юнцов из поселка Елинь. Среди них стояла и Фанфан: щеки девочки пылали алым, грудь тяжело вздымалась от сбитого дыхания, но во взгляде читалась непреклонная стойкость — точно у господина Циня, когда тот наставлял учеников на путь истины.

Сяоцю, только что отбившийся от самого крепкого из мальчишек, вытер тыльной стороной ладони разбитую губу и встал во главе елиньцев.

— Что здесь творится? — с нажимом повторил Чжан Линшэн, напуская на себя грозный вид. — Вы о правилах забыли?! Это гора Паншань, дерзости тут не потерпят! Синь Ютао, отвечай первым.

— Он!.. — выкрикнул было Шэнь Хао, но даос тут же осадил его окриком:

— До тебя очередь не дошла! Погляжу я, как ты перед дядей оправдываться станешь!

— Да отрекся я от него! — звенящим голосом отрезал Шэнь Хао, сорвавшись на крик.

Чжан Линшэн смерил его гневным взглядом и вновь повернулся к принцу.

— Они… они… — Синь Ютао судорожно сглотнул, отступил на пару шагов и, лишь немного уняв дрожь в голосе, выдавил: — Они набросились скопом! Вдевятером на одного! А мои друзья лишь заступились за меня!

— Ложь! — во все горло выкрикнул Шэнь Хао. Терпение, копившееся неделями, лопнуло, сметая любые преграды — даже Чжан Линшэн не мог его унять. — Это они окружили Сяоцю и навалились гурьбой, а я пошел его выручать!..

— Я во всем разберусь досконально, — помрачнел Чжан Линшэн, вперив тяжелый взгляд в Сяоцю. — И если выяснится, что кто-то из вас затаил злобу и искал повода для мести, я немедля доложу на пик Взращивания Духа. Пусть наставники видят, что вы за народ!

Угроза пиком Взращивания Духа возымела действие: Шэнь Хао прикусил язык, но в глазах его по-прежнему горел лютый огонь, и он продолжал буравить принца испепеляющим взором.

Сяоцю шагнул вперед:

— Дрались только мы с Синь Ютао. Остальные ни при чем — они просто пытались нас разнять.

В этих словах крылась лишь часть правды. Приспешники принца с самого начала жаждали крови, да и среди ребят из Елиня единства не было: Эрлян Шэнь Сювэй бросился в бой одним из первых и сам схлопотал синяков под оба глаза, тогда как остальные действительно начали с того, что пытались растащить противников, пока свалка не затянула и их.

— Ничего не желаю слышать! — окончательно вышел из себя Чжан Линшэн. — Я десять лет заведую подворьем! Сколько смен новых учеников проводил на пик Взращивания Духа — и вовек не встречал таких строптивых щенков! Нет уж, этому делу я дам ход!..

Даос снова собрался припугнуть елиньцев наставниками, как вдруг вперед выскочил Эрлян Шэнь Сювэй. Указывая пальцем на принца, он звонко бросил:

— Так расскажи наставникам и о том, как он пустил в ход заклинания!

Чжан Линшэн осекся: он и подумать не мог, что деревенский мальчишка знает подобные тонкости.

Эрлян поморщился от саднящей боли в разбитом лице, оскалился и добавил:

— Не думайте, будто мы ничего не знаем! В деревне Цзинху запрещено творить чары, если только… если…

— Если на то нет прямого дозволения наставника, — договорила за него Фанфан. Это правило она сама вычитала в книгах и накануне поведала Шэнь Сювэю.

Чжан Линшэн запнулся. Его угрозы были лишь пустым запугиванием, а теперь выходило, что он ставит в неловкое положение и самого себя, и принца. Понизив голос, он спросил у Синь Ютао:

— У тебя же нет нэйданя… Откуда взяться чарам?

Синь Ютао отпираться не стал, но тут же ткнул пальцем в Сяоцю:

— Он тоже применил заклинание! Заставил мой огненный шар взорваться, да так, что многих обожгло!

Всякое выражение сошло с лица Чжан Линшэна, уступив место каменистой, застывшей строгости:

— Му Синцю использовал чары?

— Он бормотал те самые слова, которым его научил безумец Мэй! — поддакнул один из прихвостней принца.

— Синь Ютао первым метнул огонь, Сяоцю лишь защищался!.. — попыталась вступиться Фанфан.

Но даос пропустил ее слова мимо ушей. Вперив немигающий взор в Сяоцю, он требовал ответа:

— Ты и впрямь сотворил чары? Что за заклинание?

Сяоцю ощутил глухую тревогу, заподозрив в расспросах даоса западню, и потому сжал губы. Синь Ютао злорадно усмехнулся и громко объявил:

— Он произнес заклятие, остановил мой шар прямо в воздухе, а потом взорвал его!

— Так ли это было? — Чжан Линшэн по-прежнему не сводил со Сяоцю тяжелого взгляда.

— Я действительно произнес эти слова, — не стал лгать мальчик, — но никакой силы в себе не ощутил. Огонь замер сам по себе. Быть может, Синь Ютао сам где-то ошибся.

Чжан Линшэн ничего не ответил. Развернувшись, он скорым шагом направился к воротам. Сделав шагов пятнадцать, он обернулся и бросил через плечо, целясь пальцем в Му Синцю:

— Догадка главы ветви Тайных таинств подтвердилась. Вот и жди теперь.

Прибавив шагу, он выбежал за ворота, так и не объяснив, чего именно следует ждать.

Обе ватаги застыли посреди двора. Желание драться улетучилось: до мальчишек постепенно доходило, что дело приняло слишком опасный оборот. Ребята, не участвовавшие в побоище, один за другим выходили из комнат, глядя на возмутителей спокойствия со смесью изумления и страха.

— Вот явятся наставники — и вылетите вы с горы Паншань как миленькие, — оправившись от испуга, заносчиво бросил Синь Ютао. Только что Шэнь Хао одолел его лишь благодаря внезапности; теперь же, когда между ним и врагами встали защитники, принц вновь чувствовал себя в безопасности. — Горе Паншань вообще не следовало вас принимать! Семя скверны наверняка оставило метку в каждой вашей душе и только ждет часа, чтобы прорасти наружу! Му Синцю не под силу творить заклинания — это скверна помогла ему! Да, семя скверны пробудилось в его теле, оттого даос Чжан и побежал докладывать наставникам, а дальше узнают и глава ветви, и мастера!..

Дети вокруг заозирались на девятерых уроженцев Елиня с еще большим подозрением, словно те могли перемениться прямо средь бела дня.

Сяоцю понимал: с его нынешним положением не пристало проявлять излишнее упрямство; понимал он и то, что установленным правилам надлежит следовать. Станет старше — поймет это куда глубже, но сейчас ему было всего двенадцать, а в жилах после яростной драки еще бурлила дерзкая кровь, выбившая остатки благоразумия.

— И что с того, если это семя скверны? — Сяоцю шагнул прямо к Синь Ютао. — Я его не боюсь. Встречу снова — уничтожу без пощады. Раз все знают, сколь скверна коварна и кровожадна, тем более нечего перед ней дрожать! Надо идти ей навстречу и давить без жалости! Что, Синь Ютао, опять побежишь?

Сяоцю сделал еще шаг. Синь Ютао храбрился, но все же вместе со своими защитниками невольно попятился:

— Я и близко не подойду к этой скверне! Всякий, кого коснулось семя скверны, либо погиб от чужой руки, либо наложил на себя руки сам — без исключений! Рано или поздно вас постигнет та же участь!

— Сказано верно, — донесся от ворот глухой, скрежещущий голос, будто терлись друг о друга шершавые железные пластины.

В проеме стоял низкорослый, сухопарый даос. Никто не заметил, когда и как он здесь появился. Но едва мальчишки увидели его лицо, сердца у всех оборвались: вся левая половина была чудовищно обезображена — будто ее одновременно жгли огнем, варили в кипятке и кромсали клинками. Даос даже не пытался скрыть это уродство; кривя рот в усмешке и обнажая зубы с уцелевшей стороны, он выглядел куда страшнее любого чудовища.

Он походил на семя скверны куда больше, чем Сяоцю.

Даос указал скрюченным пальцем на Синь Ютао:

— Ты не прав. У тех, кого коснулось семя скверны, есть и другой исход, кроме гибели и самоубийства. Например — такой. — Он ткнул себя в изувеченную щеку.

— Это еще откуда безумец взялся?.. — пробормотал Синь Ютао. До него дошло, что перед ним, должно быть, еще один калека вроде Мэй Чуаньаня, у которого отобрали нэйдань.

Не обращая на принца внимания, даос повернулся к Сяоцю:

— А вот ты рассудил верно. Семя скверны невероятно могущественно, это смертельный враг каждого, кто ступил на путь дао. Но именно поэтому мы не смеем пятиться от страха! Мы обязаны бросаться в бой: не просто бить сапогом, а стирать его облик, сокрушать его волю, истреблять без следа и остатка! Совершенствовать дао — значит обороняться от скверны. Следовать дао — значит истреблять скверну! Каждый в девяти великих ортодоксиях дао, даже такие новички, как вы, обязан в каждое мгновение быть готовым к ее уничтожению.

— Да кто вы вообще такой?! — не выдержал Синь Ютао.

— Наставник пика Взращивания Духа Мэн Юаньхоу, — ответил даос. — Скоро именно я начну преподавать вам искусство противостояния небесам.

— Вас позвал даос Чжан? — с надеждой в голосе спросил принц, ожидая явного заступничества.

— Мне велено доставить вас обоих на пик Патриарха. — Мэн Юаньхоу указал костлявым пальцем на Сяоцю и Синь Ютао. — Вы навлекли на себя беду.

----------

Дрожь воздуха

Наставник Мэн Юаньхоу подхватил обоих юношей за руки и взмыл в поднебесье, устремившись на северо-восток, к пику Патриарха. Внизу остался двор, полный застывших в благоговейном трепете детей.

Опустив мальчишек на землю перед воротами подворья пика Патриарха, Мэн Юаньхоу разжал пальцы:

— Дальше сами. Если вам вообще суждено остаться на горе Паншань, зарубите себе на носу: впредь не смейте устраивать свары при мне. Спускать такое я не намерен.

Наставник крутнулся на пятках и в то же мгновение растаял в воздухе. Синь Ютао с явным раздражением скривился от столь бесцеремонного обращения:

— Подумаешь, всего лишь наставник! Чего так нос задирать? Будто он сам мастер Паншаня, не меньше!

Взгляд принца скрестился со взглядом Сяоцю. Оба презрительно фыркнули, отвернулись в разные стороны и замолчали, демонстративно игнорируя друг друга.

В этот миг из ворот вышел юный даос — их ровесник. Завидев Сяоцю, он приветливо расплылся в улыбке:

— Опять ты? Сколько даосов за всю жизнь ни разу не ступали на пик Патриарха, ты и культивацию толком не начал, а поднимаешься сюда уже второй раз. Что теперь натворил?

— Сцепился с ним, — буркнул Сяоцю. В прошлый раз именно этот юный даос провожал его в подворье, отвечая на любые вопросы открыто и без тени чванства.

— Неужто из-за пустячной потасовки побеспокоили самого мастера? — паренек озадаченно почесал затылок. — Вот уж воистину: ученик, которого мастер привел лично! Даже простая драка доходит до самого пика Патриарха.

Синь Ютао, почувствовав себя обделенным вниманием, выступил вперед:

— Позволь узнать твое имя, собрат по дао? Мое родовое имя Синь, а зовут...

— Синь Ютао, я знаю тебя, — небрежно перебил его юный даос.

Принц тут же просиял:

— Вот как? Перед отправкой на гору Паншань отец-ван особо наказывал мне не кичиться происхождением и блюсти скромность. В беседах о дао нет знатных и подлых, на пути постижения нет первых и последних — отпрыски царского рода здесь равны простым смертным.

Юный даос окинул Синь Ютао оценивающим взглядом с ног до головы:

— Угу. Судя по разбитой физиономии, от простых смертных ты и впрямь ничем не отличаешься.

Синь Ютао смущенно прикрыл ладонью распухший синяк на щеке, и злость на Шэнь Хао и Сяоцю вспыхнула в нем с новой силой.

Пик Патриарха вздымался среди отрогов горы Паншань одиноким утесом — не самым высоким, но самым крутым и неприступным, вонзавшимся отвесными скалами прямо в небесную лазурь. Вдоль склона вилась вырубленная в камне лестница, однако ступенями почти не пользовались: без помощи тех, кто обладал глубокой духовной силой, обычным адептам сюда было не взобраться.

Подворье венчало саму вершину. Одинокие ворота стояли особняком, без привычных каменных оград — их заменяла сплошная живая стена из исполинских диковинных деревьев и причудливых трав, служившая естественной непроницаемой преградой.

Чертоги и залы внутри лепились к горным склонам ярус за ярусом, органично сливаясь с рельефом горы в стройном и прихотливом порядке. Прямых широких трактов здесь не прокладывали; во все стороны разбегались запутанные тропы, и чужак без проводника непременно бы заблудился среди них.

Сяоцю уже бывал здесь, и ярче всего ему запомнились эти деревья: древние, могучие, неохватные стволы уходили ввысь так далеко, что крон было не разглядеть в облаках. Вблизи они казались монолитными стенами, выраставшими поперек троп, из-за чего приходилось делать изрядные крюки. Сами же постройки, хоть и величественные, на их фоне не производили чрезмерно помпезного впечатления.

Синь Ютао это место и вовсе не поразило — напротив, в голосе его сквозило разочарование:

— Пик Патриарха — священное место, где ортодоксия горы Паншань воздвигла свои башни! — протянул он. — А я-то воображал, какие тут невиданные чудеса. Обычный задний сад, точь-в-точь как в нашем дворце царства Сицзе, разве что деревья повыше.

Юный даос покосился на него:

— Лютый зверь крадется без шума, птица фэн таит свое оперение. Лишь бездари гонятся за мишурой и вычурным блеском. Девять великих ортодоксий дао во всем схожи, и ни одна не станет пускать пыль в глаза.

Синь Ютао скривил губы, но промолчал, рассудив, что его главная забота — снискать благосклонность мастера и глав ветвей, а препираться с мальчишкой-провожатым ниже его достоинства.

Построек в подворье высилось множество, а вот людей встречалось на удивление мало. За весь путь им попалось от силы пять или шесть даосов, и все они шли торопливо, с озабоченным видом, словно отягощенные неотложными делами.

У входа в обособленный дворик юный даос остановился и бросил Синь Ютао:

— Здесь располагается ветвь заповедей и устава. Ступай внутрь и предстань перед блюстителем закона. А Сяоцю пойдет со мной.

Синь Ютао опешил:

— Постой! Мастер призывает только его одного? А мои объяснения слушать не станет?

— Объясняться будешь перед блюстителем закона ветви заповедей и устава, — отрезал юный даос и повел Сяоцю дальше.

Поначалу Синь Ютао вскипел от обиды, но тут же возликовал. Их привели сюда из-за обычной драки; чем ниже положением тот, кто разбирает дело, тем меньше грозит беды. А вот если Му Синцю ведут к самому мастеру — дело явно не сулит тому ничего хорошего.

На душе у Сяоцю тоже скребли кошки.

В отличие от Шэнь Хао, у него не было дяди, за чью судьбу стоило переживать; в отличие от Даляна и Шэнь Сюмина, он не боялся остаться без крова. Но он страстно желал стать заклинателем пяти стихий — таким же могущественным, как Ли Юэчи, — и готов был заплатить за это любую цену. Вылететь с горы из-за глупой мальчишеской потасовки было бы слишком горько и нелепо.

Они вновь подошли к знакомому порогу — залу Первоосновы сущего. Сяоцю шел, понурив голову в мрачных мыслях, как вдруг обо что-то споткнулся. Опустив взгляд, он увидел уродливого зверька — не то свинью, не то олененка. Тот вцепился всеми лапами в его лодыжку и остервенело грыз ее мелкими, как рисовые зерна, но удивительно цепкими зубками.

Сяоцю и без того был не в духе, поэтому просто сердито тряхнул ногой, и зверек кубарем покатился по полу:

— Это еще что за тварь? Какая уродина!

Юный даос застыл с отвисшей челюстью, глядя на него с неподдельным ужасом. Несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова, а затем пролепетал:

— Ты... ты видишь его?!

Сяоцю поглядел на зверька, который уже вскочил на лапы и снова собирался на него кинуться:

— А разве его трудно заметить? Вон же он, стоит. Словно лысый олененок или поросенок, только что извалявшийся в грязной луже.

— Ты ведь еще не обрел прозрение и не прошел заставу, как такое возможно?.. — юный даос потрясенно покачал головой. — Смотри только, чтобы глава ветви тайных таинств не проведал, как ты обошелся с детенышем цилиня! Он в этих тварях души не чает, ценит их пуще жизней смертных.

— Это цилинь?! — Сяоцю обомлел и поспешно прибавил шагу, уворачиваясь от неугомонного малыша. Мысль о том, насколько же странен Цзо Люин, укоренилась в нем еще глубже.

В этот раз в зале Первоосновы сущего не было собрания всех глав ветвей. Внутри находились лишь мастер Нин Цивэй да глава ветви Цзо Люин — разумеется, с двумя говорившими за него служанками.

Оттого что людей было мало, просторный зал казался пустынным и гулким. Циновки для медитации убрали, и лишь посреди покоев стояла курильница: тонкие струйки благовонного дыма поднимались кольцами, тая в воздухе. Нин Цивэй и Цзо Люин стояли по обе стороны зала спиной друг к другу, словно чужие люди, и сосредоточенно вглядывались в расставленные перед ними столы, будто на гладких пустых столешницах лежало нечто в высшей степени занимательное.

Юный даос остался снаружи. Сяоцю переступил порог в одиночестве; массивные створки дверей захлопнулись за спиной, в последний миг отрезав путь догонявшему его детенышу цилиня.

Нин Цивэй даже не шелохнулся, словно не услышав шагов. Цзо Люин же обернулся и повелительно поманил мальчика рукой.

Сяоцю куда охотнее имел бы дело с мастером, но выбора ему не оставили. Скрепя сердце он поплелся к главе ветви тайных таинств, нарочно громко шаркая подошвами по каменным плитам в надежде привлечь внимание Нин Цивэя. Однако мастер оставался недвижим, подобно каменному изваянию: на этот раз он целиком предоставил мальчика, пораженного семенем скверны, воле Цзо Люина.

— Произнеси заклинание, — прозвучал голос одной из служанок. Тон был повелительным, но на губах играла едва заметная мягкая улыбка. Сяоцю помнил: в прошлый раз за Цзо Люина говорила другая дева, которая теперь застыла рядом с господином с непроницаемо-холодным ликом.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — послушно выговорил Сяоцю.

Служанка выждала мгновение и покачала головой:

— Не так. Сделай так, как у подножия горы, чтобы заклинание обрело силу.

— Оно то срабатывает, то нет... Цо-хо-ло-жо-мо, — повторил Сяоцю, но вокруг по-прежнему не шелохнулось ни единой искры чар.

Улыбчивая служанка подошла ближе, слегка наклонилась к нему и тихо прошептала:

— Тебя ведь зовут Му Синцю, верно?

— Да, — мальчик смутно почувствовал, что сейчас она говорит от собственного сердца, а не передает волю господина.

Она мягко улыбнулась:

— На горе Паншань нельзя лгать. Тем более сейчас, пока ты еще не начал путь культивации. Любой заклинатель без малейшего труда проникнет в твой разум и без остатка вытащит на свет самые сокровенные помыслы до единого. Так что попробуй еще раз.

Служанка выпрямилась, подняла правую ладонь к щеке — и прямо перед глазами Сяоцю вспыхнул крохотный огненный сгусток. Пламя мерцало слабо, почти безобидно, словно не тая в себе никакой грозной силы.

— Я тебе помогу.

Сердце Сяоцю заколотилось как бешеное. Он не до конца понимал речи о «проникновении в разум» и «извлечении мыслей», но нутром чуял: перед ним чары, против которых он абсолютно беззащитен.

Сяоцю собрался с духом, уставился на трепещущий огонек и представил, как вновь сходится в яростной схватке с Синь Ютао.

— Цо-хо-ло-жо-мо! — выдохнул он.

Воздух вокруг огненного шара едва заметно дрогнул — слабо, словно от тихого вздоха, — и вдруг пламя с треском разорвалось, брызнув искрами, которые истаяли, не успев коснуться каменных плит.

Нин Цивэй резко развернулся. Взгляд, вырвавшийся из-под бровей, был яростнее самого жаркого пламени.

Но Цзо Люин оказался еще быстрее. Едва вспышка угасла, глава ветви тайных таинств вскинул правую руку. Меж ними было добрых семь или восемь шагов, но он преодолел это расстояние в единый миг — Сяоцю не успел даже моргнуть, как бледная ладонь легла ему прямо на макушку.

Мальчик попытался дернуть головой, чтобы вырваться, но рука словно намертво приросла к черепу. Что-то незримое потекло из глубин его сознания вверх, к этой ладони; тело охватила странная невесомость, казалось, ноги вот-вот оторвутся от пола.

— Пусти! — хотел выкрикнуть Сяоцю, но губы лишь беззвучно шевельнулись. В следующее мгновение сознание померкло. Руки безвольно повисли вдоль тела, лицо застыло маской; он превратился в живую марионетку, полностью подвластную чужой воле.

— Ты слишком рано прибег к искусству подчинения разума, — с легким укором проговорил Нин Цивэй. — Корень дао в нем только-только затеплился, внутреннего даня еще нет. Подобное вмешательство может нанести непоправимый вред его сути.

Холодная служанка разомкнула уста:

— Семя скверны не должно получить ни единого шанса подготовиться.

Нин Цивэй не стал спорить: он сам доверил Цзо Люину докопаться до истины, а значит, вмешиваться сверх меры не подобало.

— Меня удивляет другое: как наставник Линь Са не заметил необычности этой формулы? В своем донесении он утверждал, будто это бессмысленный бред безумца.

На этот раз заговорила улыбчивая дева, слегка изменив и смягчив мысль своего господина:

— Не стоит винить наставника Линя. Большинство полагает, что все чары под небесами замкнуты в пределах пяти стихий. Ему и в голову не пришло — да и не под силу было распознать — заклинание, лежащее за их гранью. К тому же сила этой формулы ничтожна: она способна отразить лишь самые примитивные чары, и с пика Патриарха уловить столь слабый след было почти невозможно.

— Вне пяти стихий?.. — Лицо Нин Цивэя вновь изменилось. Но он был мастером горы Паншань, и даже если в душе бушевала буря, внешне он оставался невозмутим. — Так кто же наделил заклинание этой силой? Мэй Чуаньань или этот мальчишка?

От ответа зависело слишком многое. Окажись источником Сяоцю, единственным объяснением стало бы то, что семя скверны не удалось искоренить до конца. Тогда он и остальные восемь юношей из поселка Елинь таили смертельную угрозу, и от них следовало избавиться без промедления.

Если же Мэй Чуаньань перед самой кончиной действительно создал уникальное заклинание, выходило, что в те далекие годы Цзо Люин и Нин Цивэй совершили роковую ошибку, сломав судьбу одному из самых многообещающих учеников ортодоксии.

Цзо Люин убрал ладонь с головы мальчика. Сяоцю так и остался стоять, погруженный в глубокое беспамятство.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — беззвучно шевельнулись губы Цзо Люина, повторяя формулу, оставленную учеником.

Воздух во всем зале Первоосновы сущего содрогнулся, словно от подземного толчка, но каменные плиты пола остались неподвижны. Мгновение — и наваждение рассеялось. У обеих служанок потемнело в глазах, а на лицах проступил суеверный страх: заклинание не несло сокрушительной мощи, но явленое им действие не походило ни на что, виденное ими прежде.

Нин Цивэй лишь прищурился, будто в единый миг прозрел сокровенную суть вещей.

— Это Мэй Чуаньань, — произнес он, постигнув истину до конца.

----------

Сбросившие рубахи юнцы

Синь Ютао переступил порог подворья, победоносно озираясь по сторонам. Поджидавший во дворе Чжан Линшэн тут же бросился к нему с неподдельной тревогой на лице:

— Ну как? Все обошлось? Я ведь только и сказал им, что Му Синцю применил заклинание, но они уже знали заранее, так что и тебя забрали...

— Пустяки, — небрежно отмахнулся Синь Ютао с пресыщенной легкостью. — Меня вызвал один из блюстителей закона ветви Заповедей и устава. Какая удача: он когда-то бывал в имперской столице и лично знавал одного из моих двоюродных дедов. Мы немного побеседовали, после чего он велел проводить меня обратно.

Чжан Линшэн с явным облегчением перевел дух:

— Имперская столица — первейшее средоточие роскоши во всем поднебесном мире, жаль только, мне там бывать не доводилось. Двоюродный дед собрата по дао Синя, должно быть, мастер талисманов?

— Угу, — рассеянно бросил принц и вальяжно направился к своей свите. — Все отлично потрудились! Я не забуду вашей помощи. Скоро каждый получит по подарку.

С лица Синь Ютао еще не сошли синяки и ссадины, но это ничуть не мешало ему держаться триумфатором. Заполнившие двор мальчишки только что видели, как принца нещадно колотили, но теперь их уверенность дрогнула: казалось, будто венценосный отпрыск не просто держал удар, а яростно огрызался и едва ли не одержал верх.

Шэнь Хао шагнул вперед широким, твердым шагом. Царапин на его лице почти не было — лишь пара ссадин, оставленных другими задирами.

— А где брат Сяоцю? Почему вы не вернулись вместе?

После недавней потасовки Синь Ютао стал бояться Шэнь Хао еще пуще. И хотя лицо принца скривилось в надменной гримасе, ноги сами собой попятились. Тотчас семеро или восьмеро приспешников заслонили его живой стеной, а Чжан Линшэн грозно прикрикнул:

— Шэнь Хао! Ты опять за старое?!

Шэнь Хао скользнул по даосу пренебрежительным взглядом:

— Разве ты сам только что не твердил, будто собратьям по учению подобает жить в мире и согласии? Вот я и подошел поприветствовать собрата по дао Синя. Ну и задать один вопрос.

— Шэнь Хао, погоди, я скажу твоему дяде, он задаст тебе хорошую трепку!

— Ха! — Шэнь Хао одним рывком сорвал с себя изорванное верхнее платье — тот самый подарок, что дядя прислал из города Сицзе. Оставшись с обнаженным торсом, он бросил: — Увидишь дядю — передай от меня: пусть больше носа сюда не кажет! Моя фамилия — Шэнь, а его — Сяо. Роды у нас разные, так что и знаться нам некчему!

— Золотые слова! — крикнул из-за его спины Эрлян, Шэнь Сювэй. Лицо его представляло собой сплошной синяк, в драке ему досталось крепче прочих, но на душе было ликующе легко.

Поняв, что при свидетелях Шэнь Хао не посмеет пустить в ход кулаки, Синь Ютао вновь воспрял духом. Протиснувшись между двумя защитниками, он ядовито ухмыльнулся:

— Му Синцю забрал к себе сам мастер! Кто знает, вернется ли он вообще?

Окружающие дети испуганно ахнули. Мастер горы Паншань в их глазах казался еще более недосягаемым, величественным и таинственным, чем одинокий исполинский пик Патриарха, пронзавший поднебесье. Над Сяоцю и впрямь нависла смертельная беда.

— Будто брат Сяоцю видит мастера впервые! — зычно перекрыл ропот Шэнь Хао. Обернувшись, он ободряюще посмотрел на ребят из поселка Елинь. — Мастер сам привел нас на гору! Брат Сяоцю побывал на пике Патриарха в самый первый день, и ничего с ним не сталось!

Синь Ютао никогда не упускал случая распустить слухи о том, как елиньских мальчишек поразило семя скверны. В его россказнях Сяоцю с товарищами выставлялись непроходимыми глупцами, отвергавшими добрые предостережения, тогда как сам принц будто бы с первого взгляда раскусил козни скверны и спас недотеп от гибели. Но против одного непреложного факта он был бессилен: мастер горы Паншань лично рассудил, что семени скверны в телах девяти подростков нет, и своею волей принял их во врата секты.

Решение мастера не могло быть ошибочным — в этом дети были единодушны, а потому волей-неволей прониклись к выходцам из Елиня скрытым почтением.

— На сей раз все иначе! — во весь голос выкрикнул Синь Ютао. Почуяв, как меняются чужие взгляды, он во что бы то ни стало решил вернуть себе власть над толпой. — В Му Синцю таится семя скверны! Прежде не было прямых улик, вот мастер и проявил милость. Но только что он сотворил заклинание — а это явный знак, что скверна подала голос!

— Ты тоже применил чары! Выпустил огненный шар, все своими глазами видели! — вскипел Шэнь Хао.

Чжан Линшэн торопливо встал между ними, боясь, как бы сорванец не набросился на принца прямо перед ним: допустить избиения царственного отпрыска даос никак не мог.

— Но я-то к семени скверны и близко не прикасался! — вскинулся Синь Ютао. — А огонь зажег лишь потому, что я во всем превосхожу любого из вас!

Мальчишки испепеляли друг друга взглядами через плечо Чжан Линшэна; воздух во дворе сгустился до предела, готовый вспыхнуть новой бойней. Даос уже открыл рот, намереваясь положить конец раздору, как вдруг стоявший неподалеку Эрлян, Шэнь Сювэй, восторженно завопил:

— Брат Сяоцю вернулся!

Едва Сяоцю шагнул во двор, на него разом скрестились десятки потрясенных взглядов. Многие мальчишки испуганно зашептались и затыкали пальцами, точно увидели выходца с того света. От подобной встречи Сяоцю даже опешил:

— Даос Чжан, наставник Мэн велел тебе немедля явиться к нему.

— А?.. Зачем? Что стряслось?

— Не знаю.

Чжан Линшэн в панике бросился к выходу, но у самых ворот испуганно обернулся:

— Чтобы никто не смел драться! А не то... — Он запнулся, даже не найдясь, чем пригрозить: то, что Му Синцю избежал суровой кары и вернулся невредимым, окончательно выбило почву у него из-под ног.

Едва даос скрылся, елиньские ребята гурьбой облепили Сяоцю плотной стеной, наперебой выспрашивая о случившемся. Сяоцю широко улыбнулся и почесал лоб:

— Да поднялся на гору, вздремнул немного, а потом меня отпустили обратно.

— И мастер ничегошеньки не сказал? — недоверчиво протянул Эрлян.

— Сказал усердно совершенствоваться и больше не ввязываться в неприятности.

Остальные ученики тоже начали подтягиваться ближе, изумляясь тому, как легко Сяоцю вышел сухим из воды. Синь Ютао и вовсе не верил собственным глазам. До него доходили слухи, что мастер горы Паншань и глава ветви Тайных искусств — люди суровые и неумолимые. С какой стати им спускать проступок мальчишке из захолустья?

— И мастер не нашел в тебе семени скверны? — не сдержавшись, выпалил Синь Ютао. — У тебя ведь даже внутреннего даньтяня нет! Как ты мог... Этого просто не может быть!

Сяоцю смерил его спокойным взглядом и пожал плечами:

— Мастер сказал, что пределы даосского искусства безграничны. Почти все чары требуют опоры на внутренний даньтянь, однако есть редкие исключения: некоторые заклинания отзываются даже простому корню-дао. Великого могущества в них нет, с истинным законом ортодоксии им не сравниться, но против обычных людей сгодятся. Мастер велел мне пореже к ним прибегать — разве что в смертельной опасности, когда иного выхода нет.

Синь Ютао в испуге юркнул за спины своих приспешников: ему почудилось, будто последние слова Му Синцю прозвучали неприкрытой угрозой лично в его адрес.

Сяоцю же, мягко отведя стоявших на пути ребят, подошел к Даляну, Шэнь Сюмину.

Тот виновато и растерянно поднял глаза, открыл рот, шумно втянул воздух, но слова застряли в горле. Внезапно он указал на младшего брата:

— Я... я не мог смотреть, как бьют моего брата! Брат Сяоцю, я ведь... я тоже из поселка Елинь!

— Все мы из Елиня, — тепло улыбнулся Сяоцю. Ему так не хватало прежней, братской близости с Даляном.

Когда началась потасовка, Далян всего лишь хотел вытащить младшего из свалки, но, увидев, с какой жестокостью противники сыплют ударами, пришел в ярость. Он и сам немало тумаков раздал, и получил сполна, окончательно рассорившись с Синь Ютао. Теперь же, ухватившись за подаренное принцем роскошное платье, он с треском рванул его, швырнул в грязь и, оставшись полуголым вслед за Шэнь Хао, выкрикнул:

— Брат Сяоцю! Нам в Елине чужих подачек не надо!

Остальные ребята из поселка Елинь тоже шагнули к Сяоцю. Кто-то бросился в бой, защищая Шэнь Хао, кто-то поначалу стоял в стороне, но зов родного дома не позволил остаться чужими: все они неизбежно оказались по другую сторону от Синь Ютао. Теперь мальчишки один за другим срывали с себя обновки, бросали в пыль и топтали ногами, вставая плечом к плечу со своими товарищами.

На Эрляне были простые казенные одежды, выданные в подворье; в порыве восторга он тоже стащил рубаху, но, немного подумав, бросать ее в грязь не стал — бережно сжал ткань в кулаке и пристроился рядом со старшим братом.

Старшим из воспитанников подворья едва минуло четырнадцать. И когда эта ватага с обнаженными торсами выстроилась в единый ряд, а пробившийся сквозь облака луч солнца озарил их худые, жилистые тела, словно готовых к броску молодых барсов и тигров, остальных мальчишек пробрал невольный трепет — куда более глубокий, чем перед напускным лоском чванливого принца.

Кроме груды безделушек да единственного огненного шара, далекий царский род Сицзе не имел здесь, в ортодоксии горы Паншань, никакого подлинного веса. И перед лицом нерушимого единства елиньцев чаша весов окончательно склонилась не в пользу принца.

Приспешники, которых Синь Ютао приманил подарками, теперь переглядывались в нерешительности. Они сполна познали крепость кулаков этой деревенской ватаги и рассудили, что пара безделушек не стоит расквашенных носов. Постепенно толпа вокруг принца стала таять — мальчишки молча расходились по углам, боясь проронить хоть слово.

Синь Ютао к подобным переменам был поразительно чуток. Поняв, что воздвигнутый им порядок рушится на глазах, он поспешил отступить первым. Презрительно фыркнув, он ухватил двоих оставшихся рядом мальчишек за рукава:

— Пошли ко мне в покои, я покажу вам кое-что занятное.

Мальчишки из Елиня всей гурьбой ввалились в комнату Сяоцю. Лишь Фанфан не примкнула к этому сборищу сбросивших рубахи храбрецов.

Ребята возбужденно галдели, хвастаясь свежими ссадинами и синяками, словно пытаясь этим шумом загладить и стереть из памяти целый месяц взаимного отчуждения.

— Брат Сяоцю! Раз мастер сказал, что все чисто, научи и нас тому заклинанию! Ну и что с того, что Юньсаньэр владеет огненным шаром? В следующий раз превратим его в Юньсыэра! — Эрлян радовался пуще всех, скача по комнате, точно сорвавшаяся с привязи обезьянка.

К его великому разочарованию, Сяоцю покачал головой:

— Нельзя.

В отличие от товарищей, Сяоцю не разделял всеобщего ликования. Сон на вершине горы словно не отпустил его до конца: в голове стоял легкий туман, а во всем теле чувствовалась странная вялость.

— Мастер объяснил: на пути дао опаснее всего искать легких путей. Заклинание действенно, но порождает губительную зависимость, из-за которой сбиваешься с истинной стези. К тому же оно таит в себе иные скрытые беды. Я дал слово мастеру: буду стараться больше не прибегать к этим чарам и ни за что не стану учить им других.

Сник не только Эрлян — помрачнели и остальные. Шэнь Хао лишь потряс увесистым кулаком:

— Да я и одними кулаками выбью из Синь Ютао всю спесь! Лишь бы этот трус исподтишка снова не метнул в меня огонь.

— Не посмеет, — вновь качнул головой Сяоцю. Кое о чем он умолчал во дворе при всех. — Синь Ютао больше не рискнет пустить в ход чары. Блюстители из ветви Заповедей и устава предупредили: если его еще хоть раз уличат в самоуправстве, немедля вышлют назад в город Сицзе.

Юный даос из подворья пика Патриарха охотно болтал со Сяоцю и выложил ему все, что произошло в ветви Заповедей и устава.

— Вот оно что! То-то спеси у принца поубавилось! — Шэнь Хао со стуком свел кулаки, заметно приободрившись.

— Но и вы больше не лезьте в драку, — предостерег Сяоцю, остававшийся единственным голосом разума среди распаленных елиньцев. — Даоса Чжана вызвали на пик Взращивания Духа и задали хорошую трепку. С завтрашнего дня в подворье поселится наставник Мэн. Уж он-то зачинщиков выставит за ворота без лишних слов.

Шэнь Хао сердито сопел, но после недолгих колебаний нехотя буркнул:

— Если наставник Мэн будет судить по справедливости и свора Синь Ютао не станет нарываться, так и быть: придержу пока кулаки.

Мальчишки посудачили еще немного, как вдруг Шэнь Хао хлопнул себя по лбу:

— Брат Сяоцю, мы тут заболтались, а тебе ведь нужно проведать Фанфан! Она ради тебя в самую гущу бросилась, без страха и оглядки. Никогда не видел, чтобы девчонки так свирепо махали кулаками!

— И не говори! — покатился со смеху Эрлян. — Тот паренек, которого она отделала, под конец голову руками закрыл и о пощаде молил!

В дальней комнатке заднего двора Фанфан читала книгу. Поскольку в последнее время ее чуждались, соседок у нее не было, и в жилище царил благословенный покой.

Сейчас она снова казалась благонравной дочерью строгого господина Циня, воспитанной по всем правилам приличия: губы плотно сжаты, а наткнувшись на страницах на забавную строчку, она сдержанно улыбалась, непременно прикрывая рот ладонью, чтобы ненароком не выставить напоказ щербинку в зубах.

Товарищи втолкнули Сяоцю в комнату. Фанфан лишь мельком вскинула взгляд и, не проронив ни звука, снова опустила глаза в книгу.

Сяоцю наугад взял со стола какую-то книгу, сел напротив девочки и принялся с прилежным видом разглядывать знаки. Переждав, пока за дверью не затихло приглушенное хихиканье подглядывавших ребят, он отложил книгу в сторону и негромко спросил:

— Фанфан... Ведь это ты прошептала то заклинание, остановившее огненный шар?

----------

Голос из курильницы

Истина открылась Сяоцю лишь на обратном пути, когда его уже вели прочь из подворья пика Патриарха.

Там, перед лицом мастера Нин Цивэя и главы ветви Цзо Люина, сорвавшееся с его губ заклинание действительно возымело силу: воздух едва заметно всколыхнулся, огненный шар разлетелся искрами, а в следующее мгновение Цзо Люин уже полностью подчинил его разум себе, без остатка выведав сокровенные мысли и воспоминания.

Сяоцю было противно даже вспоминать об этом унизительном вмешательстве, а уж когда шедший рядом юный даос растолковал ему суть искусства подчинения разума, на душе сделалось еще гаже.

— На самом деле великой эту тайну не назовешь, — небрежно пояснил провожатый. — Почти всякий даос, достигший ступени вкушения утренней зари, способен ею овладеть. Но стоит тебе сковать внутренний дань, как тело и душа сами начнут противиться подобному вторжению. Защищаться ведь куда проще, чем нападать, так что подчинение разума требует подавляющей разницы в силе. Для большинства даосов от него мало толку — годится разве что запугивать несмышленых мальчишек вроде тебя.

Сяоцю принялся вновь и вновь перебирать в памяти мгновения перед тем, как провалился в беспамятство. В зале Первоосновы сущего он отчетливо все ощутил: стоило слететь с языка пяти слогам — «цо-хо-ло-жо-мо», как от самого сердца к кончикам пальцев устремилась колкая, онемевшая волна, а зависший в воздухе огненный шар застыл на месте. Сяоцю даже показалось, будто ладонь различила его призрачную, невесомую тяжесть.

Но прежде, на постоялом дворе, когда Синь Ютао прижал его к стене, заклинание сорвалось впустую. Никакого странного жара в груди тогда не родилось.

Взвесив все снова и снова, Сяоцю окончательно убедился: в зале Первоосновы сущего заклинание удалось ему впервые. Тот огненный шар во дворе взорвался вовсе не по его воле.

Если не он, то только Фанфан.

Сердце Сяоцю тревожно сжалось. Приходя в себя на пике Патриарха, сквозь туман в голове он смутно слышал, как мастер и глава ветви о чем-то ожесточенно спорили. Разобрать удалось немногое, но спор определенно касался заклинания.

— А что такое мысленное сердце? — спросил Сяоцю.

— Так ты применил заклятие мысленного сердца? То-то же, — понимающе протянул юный даос. Заметив, как помрачнел мальчик, он ободряюще хлопнул его по плечу: — Да не вешай нос, ничего страшного. Когда-то три основателя, закладывая даосский канон, создали великое множество самых разных чар. Но со временем на практике выяснилось, что удобнее и надежнее всего заклинания пяти стихий. Они и вытеснили все остальное, а прочие пути либо канули в Лету, либо истлели в старых свитках. Искусство мысленного сердца — как раз из таких древних ответвлений, весьма необычное: имея корень дао, можно творить заклинания даже без внутреннего даня. Беда лишь в том, что мощи в них кот наплакал, потому этот путь никогда особо и не процветал, а нынче, при расцвете пяти стихий, о нем и вовсе забыли.

Тут даос бросил взгляд в сторону деревни Цзинху и сокрушенно вздохнул:

— Мэй Чуаньань, пока не поддался скверне, упорно исследовал эти забытые древние техники, пытаясь вдохнуть в них жизнь, сотворить из праха сокровище и отыскать тропу, способную соперничать с пятью стихиями. Эх, жаль такого даровитого даоса... Заплатить столь непомерную цену — и ради чего?.. Неужто глава ветви сказал, что это заклятие было новым?

Сяоцю покачал головой — он помнил каждое слово:

— Глава ветви сказал, что это пустяковое заклинание времен девяти патриархов. Сказал, что учиться ему без толку, не стоит тратить время на ерунду да отвлекаться от истинного совершенствования.

Юный даос снова тяжело вздохнул, искренне жалея безрассудного безумца:

— И глава ветви совершенно прав, выбрось это из головы. Искусство мысленного сердца предали забвению еще и потому, что помыслы скверны рождаются прямиком в сердце: чары эти ходят по тонкой грани между дао и скверной, мощи в них на грош, а впасть в скверну — проще простого. Изучать его действительно незачем.

Мастер Нин Цивэй говорил точь-в-точь то же самое. Сяоцю почтительно поблагодарил провожатого, однако тон собеседника казался слишком уж рассудительным и степенным для мальчишеской внешности, и он не сдержал любопытства:

— А сколько тебе лет? Главе ветви Тайных таинств на вид семнадцать-восемнадцать, а ему на деле уже не одна сотня. А тебе?

Улыбка юного даоса была вполне детской, беззаботной:

— На пике Патриарха многое сокрыто от твоих глаз. Вот пройдешь заставу духовного пробуждения, тогда и приходи с расспросами.

Вернувшись, Сяоцю без утайки пересказал все Фанфан:

— Кстати, даос поведал, что у Синь Ютао вовсе нет внутреннего даня. Он применил талисман укрытия тела — на пояс прилепил, а когда правой рукой грозил, левой тайком приводил его в действие. Да и огненный шар у него самый примитивный, только страху нагоняет. Даже попади он в цель — серьезного вреда бы не причинил, едва ли кожу опалил бы.

— Вот оно как... А со стороны казалось жуть до чего страшно, — Фанфан склонила голову набок, мысленно примеряя к случившемуся слова «талисман укрытия тела».

— Ты так и не ответила: это ведь ты сотворила заклятие?

— Я... прошептала его про себя, — в растерянности призналась девочка. В тот миг она, не помня себя от страха, бросилась на помощь, все мысли были лишь о Сяоцю, и сейчас воспоминания казались туманными. — У меня и раньше случалось... такое покалывание, от сердца к самым пальцам, а перед глазами словно рябит прозрачная дымка. Я и подумать не могла, что это способно остановить огонь.

Она виновато опустила ресницы: знай она заранее, что заклинание откликнулось на ее зов, ни за что не позволила бы Сяоцю брать вину на себя и отдуваться перед старшими.

Сяоцю лишь тепло улыбнулся. Злиться на нее ему и в голову не приходило — лишь глубокая благодарность переполняла грудь.

— Больше никогда его не произноси.

— Хорошо.

Сяоцю поднялся было с лавки, но помедлил и снова сел:

— Сдается мне... то, что Мэй Чуаньань открыл нам заклинание, неспроста.

— Что ты имеешь в виду?

— Цзо Люин спит и видит, как бы доказать, что внутри нас таится семя скверны, а Мэй Чуаньань когда-то был его учеником. Не к добру он заявился на постоялый двор и перед самой смертью выдохнул именно это заклинание, о котором бабушка Мэй за десять лет заботы ни разу от него не слышала. Тут кроется какая-то тайна.

Сяоцю уже не в первый раз сомневался в Цзо Люине, поэтому Фанфан ничуть не удивилась. Она закрыла книгу и ненадолго задумалась:

— Если мы заречемся произносить эти слова, все ведь обойдется?

Двум подросткам, конечно, было не под силу найти способ получше, чтобы противостоять главе ветви с пика Патриарха.

— Конечно, — уверенно отозвался Сяоцю. — Мы просто забудем о нем, и пусть Цзо Люин изводится от бессилия сколько влезет. А, да! Я видел на вершине детеныша цилиня...

Глаза девочки тут же загорелись живым, искренним любопытством.

Тем временем в другой комнате переднего двора принц Синь Ютао лежал на холодном кане, свернувшись в тугой комок и мелко дрожа от унижения, ярости и горечи поражения.

План ведь развивался безупречно! Синь Ютао без труда привлек на свою сторону почти всех мальчишек, посеяв раздор среди выходцев из поселка Елинь, которые знали его подлинную натуру. Но стоило ему замахнуться на последний крепкий орешек, как он подавился. Итог — полнейший разгром, и верная победа, уже почти лежавшая в руках, рассыпалась прахом.

Парни из Елиня вновь сомкнули ряды, а остальные дети напрочь позабыли о королевских щедротах и теперь косились на него с неприкрытым подозрением. Даже двое самых верных приспешников посидели в его покоях лишь для приличия и поспешили убраться восвояси.

Отдельная комната, некогда служившая знаком его царственного величия, теперь превратилась в клетку глухого одиночества и бессилия.

А эти верховные старейшины с пика Патриарха поступили возмутительно несправедливо! Му Синцю за свои странные чары не понес никакого наказания, а его, принца, применившего лишь крохотный талисман, отчитали с жесточайшей суровостью и втоптали в грязь. Все привезенные талисманы отобрали, а грозный блюститель закона безжалостно сжег их прямо у него на глазах!

Наследник царства Сицзе мог обойтись без брони, мог прожить без друзей, но без талисманов он чувствовал себя раздетым донага. Сжавшись на жесткой лежанке и забыв о тоске по пуховым перинам, он сгорал от стыда и настороженно прислушивался к каждому шороху за дверью, страшась, что Шэнь Хао и Сяоцю ворвутся в комнату, чтобы свести с ним счеты.

Настало время ужина, но Синь Ютао так и не вышел в столовую. Пресная, безвкусная местная еда и прежде вызывала у него отвращение, а уж сегодня кусок и вовсе не лез в горло.

Лишь когда густые сумерки окончательно укутали деревню Цзинху, принц заставил себя распрямиться.

— Великие дела начинаются с малого. Если я не сумею подчинить горстку мальчишек, о чем вообще говорить в будущем? — расправив затекшие плечи, сдавленно зашептал он в пустоту комнаты с непоколебимой твердостью, словно обращался к самому преданному соратнику: — Вся эта игра — та же война. Я вижу дальше и глубже их, в этом мое превосходство. Они всего лишь неразумные дети, а я — нет. Я больше никогда не буду ребенком. Никогда.

Он спрыгнул с кана, натянул мягкие кожаные сапоги и подошел к двери, вглядываясь в ночной сумрак сквозь щель. Ночь уже вступила в свои права. Большинство воспитанников разошлись по комнатам, и лишь немногие еще оставались во дворе: кто-то негромко переговаривался, кто-то отрабатывал движения, время от времени оглашая тишину редкими смешками. Синь Ютао до боли прикусил губу. Раз уж он вычеркнул себя из числа детей, то и чужой дружбе завидовать не собирался.

— Скоро от вашей дружбы не останется и следа, — зло прошипел принц, с презрением глядя на царившее во дворе согласие. — Либо разойдетесь чужаками, либо перегрызете друг другу глотки.

Двор постепенно пустел. Наконец под звездами остались лишь трое подростков из Елиня: Му Синцю, Шэнь Хао и Эрлян Шэнь Сювэй. Они упрямо и неутомимо, круг за кругом, отрабатывали боевые связки, сбившись со счета повторений.

— Деревенщина неотесанная, — не отрывая взгляда от двери, прошипел Синь Ютао. — Обычный кулак закалки костей, а пыхтят так, будто небо ворочают.

Наконец и эта троица отправилась на покой. Близилась полночь, и над подворьем повисла глухая, мертвая тишина — затихли даже ночные цикады.

Сон не шел. Синь Ютао сидел на краю кана, бездумно уставившись в пол, как вдруг снаружи донесся тихий скрип открываемой двери. Принц бесшумно метнулся к щели и снова выглянул наружу.

Из своей комнаты крадучись вышел Чжан Линшэн. Воровато озираясь, он направился к площадке между главным домом и восточным флигелем. С тех пор как даос днем вернулся с пика Взращивания Духа, он носа не высовывал из покоев, даже к принцу не заглянул — видно, схлопотал жестокую взбучку от наставников.

На губах Синь Ютао проступила брезгливая усмешка. Он с самого начала ни в грош не ставил этого Чжана, а теперь и вовсе считал его никчемным пустым местом.

Чжан Линшэн подошел к каменной скамье под сенью дерева и опустился на колени. Сперва он бережно поставил перед собой небольшую курильницу размером чуть больше ладони, затем воскурил в ней тонкую палочку благовоний.

Струйка сизого дыма ровной нитью устремилась строго вверх, едва различимая во тьме. Чжан Линшэн выждал мгновение, словно прислушиваясь к неслышному зову, а затем заговорил. Голос его звучал глухо, но в каждом слове сквозило глубочайшее, рабское благоговение:

— Это вина ученика, нижайший ученик кругом виноват... Я действовал слишком мягко, не сумел выбить из них семя скверны. Я проявил бессилие... Завтра с пика Взращивания Духа прибудет наставник... Но я найду способ, на сей раз рука моя не дрогнет, жалости не будет! Да... Слушаю... У меня лишь одна мольба. Только одна — помогите мне сковать внутренний дань! Мои притязания скромны, мне бы лишь ступени вбирания ци достичь...

Чжан Линшэн отвесил курильнице земной поклон. Он уже потянулся было спрятать вещицу, но внезапно передумал: поднялся на ноги, бросил выразительный взгляд в сторону темного угла и торопливо зашагал прочь.

Едва даос скрылся за дверью, как Синь Ютао бесшумно выскользнул из тени. Он медленно подошел к каменной скамье и с жадным любопытством уставился на тонкую струйку дыма, смутно догадываясь, что этот предмет служит тайной тропой связи с пиком Патриарха.

И тут прямо в его голове леденящим эхом зазвучал чужой голос:

«Ты снедаем непомерным честолюбием. Ты жаждешь взлететь к небесам на горе Паншань, чтобы затем вернуться в город Сицзе и отвоевать принадлежащую тебе по праву родовую славу».

— Жажду, — вслух отозвался Синь Ютао, ничуть не испугавшись голоса в собственном разуме.

«Ты твердо решил не останавливаться ни перед чем».

— Ни перед чем.

«Тебе плевать на чужие жизни, важна лишь твоя цель».

— Плевать.

«Ступай. Заставь семя скверны явить свой истинный лик. Вынуди его показаться наружу. А если не выйдет... помоги ему явиться».

----------

Палка растит мастера

У наставника пика Взращивания Духа Мэн Юаньхоу была не только примечательная внешность — обезображенную половину лица он и не думал скрывать, — но и собственный взгляд на то, как следует воспитывать новоприбывших учеников. Потому на рассвете первого же дня после заселения в подворье он велел всем мальчишкам и девчонкам собраться во дворе.

Несколько десятков разновозрастных детей, зевая во весь рот и потягиваясь, нехотя высыпали из покоев. Но стоило им наткнуться взглядом на это жуткое, свирепое лицо, как остатки сна мигом слетели. Робко семеня вперед, они замялись и принялись уступать дорогу друг другу: охотников оказаться в первом ряду не нашлось.

Чжан Линшэн, назначенный помощником Мэн Юаньхоу, держался поодаль — подчеркнуто почтительно, но холодно. Изредка он помогал расставлять детей по местам, однако к юношам из поселка Елинь старался даже не приближаться.

Небо еще не успело полностью посветлеть. Мэн Юаньхоу махнул рукой, подзывая ребятню ближе, а затем поднял с земли деревянный шест, который был чуть длиннее своего роста. Возле ног высилась целая груда точно таких же палок.

— Вчера кое-кто из вас устроил потасовку, — заговорил Мэн Юаньхоу, крепко сжимая шест в правой руке. Ноги он расставил чуть шире плеч, развернув носки врозь. Ростом наставник не вышел, однако в каждой его жиле чувствовалась скрытая пружинистая мощь. Не будь на нем лазурного даосского одеяния, его легко можно было принять за городского учителя воинских искусств. — Жаль, я не видел этого. Что ж, сегодня вы надеретесь всласть.

Дети растерянно переглянулись, не понимая, шутит наставник Мэн или говорит всерьез.

— Есть вопросы — задавайте сейчас. Потом будете пускать в ход только руки, а рты держать на замке! — Внезапно помрачнел Мэн Юаньхоу с такой суровостью, что двое восьмилеток вздрогнули от испуга.

— Прямо по-настоящему драться? — робко пискнул кто-то из толпы.

— Разумеется, по-настоящему! Думаете, я пришел любоваться вашими цветистыми ужимками и показухой? Бейте! Изо всех сил, не щадя ни себя, ни противника! Разбить друг другу головы в кровь — самое милое дело. Главное — насмерть не убивайте. Хотя, полагаю, силенок на такое у вас все равно не хватит.

Все пятьдесят с лишним учеников от подобных речей перепугались не на шутку. По двору пронесся тревожный шепоток; многие инстинктивно схватились за головы, надеясь уберечь их от грядущих ударов.

— Если есть что сказать — орите во всю глотку! — громыхнул Мэн Юаньхоу. От его зычного рыка двор содрогнулся, а в ушах у всех зазвенело.

— Мы пришли сюда постигать дао! Зачем нам учиться дракам, словно простым смертным? — Вперед решительно выступил Синь Ютао. Он прекрасно понимал, что благосклонности этого наставника ему уже не видать, а значит, следовало воспользоваться случаем и укрепить свое главенство среди сверстников.

Его вопрос нашел горячий отклик. В представлении детей путь совершенствования виделся чем-то возвышенным, чинным и безмятежным, исполненным отрешенности от мирской суеты, а вовсе не диким мордобоем. Вчера они, конечно, сцепились стенка на стенку, но даже зачинщики той потасовки в глубине души считали, что подобное не подобает истинным искателям дао.

— Раз уж ты встал на путь совершенствования, настанет день, когда ты столкнешься лицом к лицу с демонами и нечистью. И что ты тогда станешь делать? — прищурился Мэн Юаньхоу.

— Применю заклинания. — Синь Ютао вскинул правую руку, сжав пальцы, будто уже удерживал в кулаке незримое плетение чар. — Несколько ударов — и тварь повержена, я изрешечу ее насквозь!

Мэн Юаньхоу кивнул и вдруг молниеносно выбросил свободную левую руку вперед, железной хваткой намертво перехватив запястье юноши.

— Если демон вот так схватит тебя, сумеешь сотворить заклятие?

Синь Ютао дернулся раз-другой, но безуспешно. Усмехнувшись, он бросил:

— В час смертельной опасности я просто не подпущу тварь так близко. Я ударю первым!

Мэн Юаньхоу разжал пальцы:

— Верно. Ты хочешь нанести упреждающий удар. Но нечисть думает точно так же! Демоны не станут стоять перед тобой столбом, как я сейчас, и терпеливо ждать твоих чар. Они затаятся во тьме и нанесут внезапный удар из засады.

Едва сорвались с его губ слова «внезапный удар», как фигура Мэн Юаньхоу смазалась в воздухе. Все дети во дворе разом ощутили, как мимо них пронеслось нечто неосязаемое, обдав легким порывом ветра. Кто-то вскрикнул, и послушники с изумлением обнаружили на плечах по алой отметине.

Красные точки растаяли в то же мгновение, не оставив ни единого следа.

— На подобное способны многие твари. Допустим, вы преуспели на пути и овладели сокрушительными заклинаниями пяти стихий. Встретившись с таким демоном, успеете ли вы сотворить хоть жест?

Дети притихли. Сяоцю в душе был согласен со словами наставника, но ему уже доводилось видеть истребление нечисти, а потому он рассудил глубже:

— У даосов есть духовные артефакты. Они помогают почуять демона заранее.

— Духовный артефакт — необходимая вещь для любого даоса, — с нажимом повысил голос Мэн Юаньхоу. — Он поможет заметить большую часть угроз. Но... артефакты не действуют безотказно в каждый миг бытия. Да и демоны не всегда открыто являют свой облик. Иные прячутся столь искусно, что ничем не отличаются от нас с вами, и никакой артефакт не распознает их сути. Настанет миг — не сегодня и не завтра, но он непременно настанет, — когда на вас обрушится неожиданное нападение. В ту секунду даже самое могущественное заклинание не успеет спасти вашу жизнь. Вас спасет лишь собственное гибкое, сильное и быстрое тело. Путь постижения дао начинается с закалки плоти! Бренное тело не вечно, но именно оно служит обителью для пламени дао. Чем крепче тело — тем ярче горит пламя; чем подвижнее плоть — тем дольше длится жизнь!

Мэн Юаньхоу окинул взглядом притихшую ораву, слушавшую его лишь наполовину понимая, выдержал вескую паузу и громогласно скомандовал:

— Чего застыли?! Разбирайте шесты, разбивайтесь по парам — и в бой!

Толпа с гиканьем хлынула вперед. Схватив по палке, ученики принялись спешно искать себе пару. Самые маленькие и хилые мальчишки отродясь не пользовались таким бешеным спросом — за право встать против них едва не вспыхнула досрочная драка.

После недолгой суматохи пары наконец выстроились.

Сяоцю оказался лицом к лицу с Эрляном, Шэнь Сювэем. Крепко сжимая шесты, оба с азартом предвкушали схватку.

— Поддаваться не стану, — шепнул Шэнь Сювэй с веселой ухмылкой.

Мэн Юаньхоу расхаживал по рядам, безжалостно разбивая неподходящие пары. Подойдя к Сяоцю, он покачал головой:

— Вы двое не годитесь. Всерьез биться не станете, будете жалеть друг друга. Меняйтесь: ты встаешь с ним.

И наставник указал на Синь Ютао.

Сяоцю шагнул к новому сопернику. Лицо Синь Ютао вмиг потемнело: без чар, полагаясь лишь на грубую силу и тяжелый шест, он не имел ни единого шанса на победу.

Мэн Юаньхоу уже занес руку, чтобы скомандовать начало, но Синь Ютао торопливо выкрикнул:

— Наставник Мэн, неужели это обязательно для всех? Я вовсе не собираюсь становиться заклинателем пяти стихий и рубить нечисть! Я хочу... хочу стать законником!

— Даже если ты вздумаешь сделаться мастером пилюль, учиться будешь наравне со всеми!

— Постойте! Вы хоть покажете нам приемы? Нельзя же просто так, вслепую колотить друг друга!

— Победа рождается в хаосе! Это лучший способ закалить плоть. Вот когда научитесь реагировать на уровне слепых инстинктов, тогда и заслужите право изучать приемы. Начать!

Взгляд Шэнь Хао до последнего мига был прикован к Синь Ютао. Лишь когда прозвучал приказ, он оторвал горящие глаза от врага и с яростным боевым кличем первым ринулся на стоявшего напротив мальчишку — да с такой свирепостью, что тот с визгом бросился наутек.

Во дворе закипело форменное побоище. Спустя несколько секунд уже невозможно было разобрать, кто с кем сошелся в паре. Стоял невообразимый ор, плач, оземь со звонким стуком падали выбитые шесты. Чжан Линшэн благоразумно укрылся под навесом кровли, подальше от опасности, втайне радуясь, что в его юные годы наставником был не Мэн Юаньхоу.

Самого же наставника Мэна этот кавардак ничуть не смущал. С поразительной быстротой перемещаясь по двору, он за шиворот вылавливал беглецов, возвращал их на место, всовывал в дрожащие пальцы палки, подбадривал зычным рыком и осыпал яростными окриками, заставляя каждого без исключения махать шестом — пощады не было даже девочкам.

В каждом человеке дремлет звериная дикость, а в детях — особенно. Когда пути к отступлению оказались отрезаны, а по телу один за другим посыпались болезненные удары, дремавшая ярость вырвалась наружу. Даже самые маленькие, захлебываясь слезами и криком, остервенело вскидывали палки и бросались на соперников.

Впрочем, больше всего они ненавидели криволицего Мэн Юаньхоу и при всяком удобном случае норовили, словно ненароком, заехать шестом и по нему.

Мэн Юаньхоу нисколько не сердился — напротив, он громко хвалил тех, чьи удары просвистели в волоске от его тела.

Спустя час Мэн Юаньхоу наконец скомандовал отбой и пошел по двору, разнимая тех, кто окончательно вошел в раж и ослеп от ярости:

— Недурно. На сегодня довольно, завтра продолжим. А сейчас ступайте к Чжан Линшэну за целебным снадобьем.

Безумная сеча вымотала учеников до предела. В горячке многие даже не заметили боли, и лишь при слове «снадобье» почувствовали, как все тело покрылось синяками и ссадинами, а кости будто бы трещали по швам. Дети волчатами сверлили злыми взглядами своих обидчиков, припоминая свои оплошности и прикидывая, как поквитаются завтра.

Мэн Юаньхоу с явным удовольствием вдохнул эту повисшую в воздухе жажду мести:

— Зарубите себе на носу мои правила: велю драться — бейтесь во всю мощь. Но пока я рта не открыл — никто не смеет и пальцем шевельнуть! Узнаю, что кто-то устроил самовольную драку, в тот же день вылетит из деревни Цзинху. Всех до единого вышвырну! Даже если секта горы Паншань в этом году останется вовсе без учеников, даже если сам мастер станет лично просить за вас — вышвырнутый не вернется. Ясно вам?!

— Я-а-асно! — хором отозвались дети. Они люто ненавидели наставника, но боялись его до дрожи в поджилках.

Синь Ютао в глубине души горячо одобрял этот запрет. Он украдкой покосился на Шэнь Хао, а затем тихо зашипел от боли: Сяоцю бил без всякой жалости, и здоровенная шишка на голове пульсировала нестерпимым жаром.

Гора Паншань была обителью бессмертных и славилась несметным множеством чудесных снадобий. Залечить простые ушибы да ссадины для местных эликсиров не составляло труда. Лекарство, розданное Чжан Линшэном, подействовало мгновенно: к утренней трапезе на телах не осталось и следа от побоев. Зато у ребятни разыгрался зверский аппетит — они смели со столов все подчистую. Сбившиеся с ног деревенские стряпухи едва успевали накладывать вторую и третью миску, на ходу обещая каждому, что к обеду и ужину наготовят вдвое больше прежнего.

Когда боль отступила, а животы наполнились, враждебность без следа испарилась из покоев. Те самые мальчишки, что еще полчаса назад испепеляли друг друга взглядами, теперь увлеченно обсуждали утренний бой и с живым восторгом звали соперников на реванш завтра на рассвете. Даже обида на наставника Мэна заметно поугасла.

Мэн Юаньхоу начисто перевернул их чопорные представления о пути совершенствования. Он не просто заставил всех драться, но и снял запрет покидать подворье:

— Бегайте, играйте, лазайте по деревьям, плавайте в реке! Чего киснуть по комнатам? Главное — не мешайте сельчанам, а там хоть на небо лезьте. Видите на северо-востоке пик Патриарха? Кто сумеет взобраться на самую вершину — за тем я лично поднимусь и спущу его, да еще и награжу пилюлей ста умащений!

Пилюля ста умащений была драгоценным эликсиром, сулившим великую пользу на пути совершенствования — куда более редким, чем ароматическая мазь пятиузлового лазурного древа. Даже Чжан Линшэн при этих словах невольно навострил уши.

Заполучить ее мечтал каждый, вот только взойти на пик Патриарха оказалось никому не под силу. Каменная лестница, опоясывавшая гору, насчитывала не меньше десятка тысяч ступеней. Не одолев и трети подъема, ученики выбивались из сил и поворачивали назад. Те, кто забрался выше всех, спустившись, в один голос уверяли, будто наткнулись на неодолимую незримую преграду — ноги словно наливались свинцом и отказывались ступать дальше.

— Наставник Мэн просто морочит нам голову, — разочарованно ворчали в толпе.

Лишь немногие продолжали изо дня в день упрямо штурмовать склон. Главными заводилами среди них были юноши из поселка Елинь. Сяоцю и Шэнь Хао обычно поднимались выше прочих, с каждым днем отвоевывая у горы еще по нескольку ступеней. И все же, когда они поднимали взор, вершина по-прежнему тонула где-то в недосягаемой вышине.

— Я обязательно поднимусь. — Упрямо сжал зубы Сяоцю. Они стояли на подветренном склоне, где горные порывы стихали, но сопротивление все равно оставалось огромным, а ноги казались пудовыми гирями. — Мне не нужно, чтобы меня кто-то переносил по воздуху. Я поднимусь сам.

Шэнь Хао уже без сил повалился на каменные плиты:

— Да и пилюлю ста умащений получить неплохо... Говорят, с ее помощью сгущение ци в ядро почти гарантировано.

Когда-то заклинатель пяти стихий Ли Юэчи оставил в его теле свое внутреннее ядро. При вторжении семени скверны внутреннее ядро бешено вращалось, и Сяоцю до сих пор помнил это ощущение.

— У каждого из Елиня будет свое внутреннее ядро, — твердо произнес он.

----------

Жареная рыба на горном склоне

В вышине клубились густые облака и клочья тумана. Лишь изредка, когда налетал порыв горного ветра, белая пелена на миг разрывалась, обнажая венчающий вершину резной карниз святилища. Разглядеть его сквозь марево удавалось лишь тем, кто обладал поистине зорким глазом и немалой толикой удачи.

Шэнь Хао тяжело вздохнул и, истратив последние крохи сил, рухнул на каменные ступени. Стерев со лба градом катившийся пот, он сдавленно спросил:

— Сколько сегодня прибавил?

— Пятьдесят одну ступень, — отозвался Сяоцю. Он взмок ничуть не меньше: упершись одной ногой в верхний уступ, а другой в нижний, он налег ладонями на холодный камень и с натугой одолел еще один шаг, после чего бессильно опустился на ступени. — Слишком тяжело... Чем выше забираешься, тем яростнее сопротивление.

Прошел почти месяц. Число ребятишек, осмеливавшихся изо дня в день штурмовать каменную лестницу, неумолимо таяло, а каждый новый шаг давался со все большим трудом.

— Может, наставник Мэн просто морочит нам голову? — проворчал Шэнь Хао. — Я слышал, что даосам без внутреннего даня вовек не взойти на пик Патриарха.

— Не думаю, что наставник Мэн стал бы так шутить. — Сяоцю устремил взор к затянутой облаками вершине, воскрешая в памяти то, что довелось там увидеть и пережить.

Шэнь Хао поднялся, намереваясь сделать последнюю попытку, но тело отказывалось повиноваться — ноги словно налились свинцом, не пуская вперед ни на шаг.

— Братец Сяоцю, идем вниз. Иначе и к ужину опоздаем.

Спустившись ступеней на тридцать, они нагнали Фанфан и Лэнцзы Му Фэйхуана. Последний в полном изнеможении распластался на камнях, не в силах пошевелить и пальцем. Фанфан прислонилась спиной к отвесной скале и жадно хватала ртом воздух. На ее щеках играл румянец. Завидев спускающегося Сяоцю, девочка светло улыбнулась.

— А где Эрлян? — Сяоцю по привычке назвал Шэнь Сювэя детским прозвищем. Обычно тот ни на шаг не отходил от Фанфан и Му Фэйхуана, из чистого упрямства пытаясь одолеть хотя бы на одну ступень больше девочки. Но сегодня его нигде не было видно.

Фанфан не сразу смогла перевести дух, и за нее ответил Му Фэйхуан:

— Его на полпути старший брат окликнул и увел вниз. Уж не знаю, зачем.

Вчетвером они двинулись дальше. Мышцы ныли, колени подкашивались, и спуск давался ничуть не легче подъема, так что шли молча, экономя дыхание. По дороге к ним то и дело прибивались другие подростки из поселка Елинь: завидев Сяоцю и Шэнь Хао, они тут же прекращали восхождение и послушно разворачивались следом.

Миновав несколько сотен ступеней, они вышли на широкую площадку посреди склона, где обычно отдыхали, и неожиданно услышали ликующие возгласы Эрляна.

Каменный уступ шагов в восемь шириной и больше двадцати в длину вдавался в толщу скалы на добрый метр, образуя естественный навес от ветра и непогоды. Там, вокруг весело потрескивающего костра, сгрудилось несколько мальчишек, оглашая склон радостным гомоном.

— Жареная рыба! — Сяоцю мгновенно уловил аппетитный, до боли знакомый дух — точно так же пахло, когда они пасли скот в окрестностях поселка Елинь и пекли незамысловатый улов на углях.

И впрямь: Эрлян Шэнь Сювэй обернулся и замахал руками:

— Скорее сюда! Сегодня у нас пир на весь мир! От этой пресной травы у меня уже кишки сводит!

— Разве в похлебке совсем нет мяса? — осадил его старший брат, Далян Шэнь Сюмин, хотя сам с трудом сглатывал слюну. В деревне Цзинху кормили скромно и пресно — на здоровенную миску варева едва ли приходилось три-четыре сиротливых кусочка мяса. Братья хоть и выросли в бедных семьях, но Елинь стоял у самой реки, так что рыбы и речных моллюсков они всегда ели вдоволь. Местная скудная пища была им поперек горла.

С десяток рыбин уже дошли до румяной корочки. Эрлян, потеряв всякое терпение, схватил одну и жадно впился зубами в нежную, сочную мякоть.

— Раз все в сборе, я начинаю! — забормотал он с набитым ртом. — Какое счастье, что я припасенные узелки с солью не выбросил!

Голодная ватага набросилась на угощение. Те, кто оказался попроворнее, мигом ухватили по рыбине; остальным оставалось лишь нетерпеливо переминаться с ноги на ногу в ожидании следующей партии.

Проглотив добрую половину поджаристого рыбьего бока, Сяоцю только теперь заметил сидевших напротив троих ребят. Лица их казались знакомыми, но имен он не знал — похоже, они прибыли в обитель совсем недавно.

— Где вы столько рыбы наловили? — спросил Шэнь Хао, не переставая жевать.

Эрлян был слишком занят: в одной руке он сжимал недоеденную рыбину, а глазами уже пожирал третью, что допекалась на углях. За него ответил Далян:

— У самого подножия есть пруд, там этой рыбы — тьма-тьмущая! Они нам и подсказали. Я позвал Эрляна, мы мигом натаскали сколько нужно, проще простого.

Елиньские мальчишки с благодарностью кивнули новичкам и вновь принялись уплетать рыбу — голодное брюхо сейчас заботило их куда больше новых знакомств.

Фанфан, держа в руках рыбку, которую ей сунул Эрлян, откусила кусочек и спросила:

— Вы ведь дней пять как появились в обители? Кажется, пришли вместе?

Все трое новичков выглядели совсем юными — девочка и двое мальчиков. Круглолицые, с большими ясными глазами, в глубине которых светился живой, лукавый ум. При этом сидели они на удивление чинно и прямо, словно предстали перед строгими старейшинами рода.

— А я тебя помню. — Сяоцю посмотрел на одного из мальчишек лет десяти. — Ты здорово управляешься с шестом. Вчера утром наставник Мэн даже похвалил тебя, сказал, что в твоих движениях виден строгий порядок.

Глаза мальчика мгновенно сощурились в два веселых полумесяца:

— Куда мне до вас с Шэнь Хао! Все только и говорят, что вы двое здесь самые сильные.

Слышать похвалу всегда приятно, и Сяоцю невольно улыбнулся. Шэнь Хао с достоинством принял признание и спросил:

— Как тебя зовут?

— Я — Пэй Цзыхань. Это мой двоюродный брат, Пэй Цзыци, а это двоюродная старшая сестра, Пэй Шужун. Мы все с горы Фужун, что в царстве Сицзе. Сестру, кстати, можете звать Сяо Цинтао — это ее домашнее имя.

Девочка по имени Сяо Цинтао с виду казалась младше обоих спутников, однако именно она была старшей сестрой. Она приветливо кивнула в лад с братьями.

Столь ладные, благовоспитанные подростки, да еще и поделившиеся лакомой добычей, мигом расположили к себе уроженцев Елиня. Те один за другим назвали свои имена.

Сяо Цинтао тем временем расправилась с рыбкой, отряхнула ладошки и заговорила. Но стоило ей открыть рот, как новоиспеченные знакомцы едва не поперхнулись.

— Братец Сяоцю, ведь тебя все так зовут, правда?

Обычные, казалось бы, слова прозвучали так, словно во рту у девочки таяла приторная патока — сладко до истомы. Мальчишки даже оторопели, подсознательно ожидая, что она вот-вот бросится Сяоцю на шею, как капризное дитя.

У Сяоцю мороз пробежал по коже. Кусок рыбы застрял в горле, и он долго кашлял, прежде чем сумел протолкнуть его. За всю жизнь ему не доводилось слышать столь елейного, тягучего голоска: так не говорила мать в его воспоминаниях, так не говорила Фанфан — во всем поселке Елинь никто и близко так не разговаривал.

— Только... они меня так зовут, — выдавил Сяоцю, неловко указав на сидевших вокруг товарищей.

Сяо Цинтао протянула нараспев, словно декламировала старинное стихотворение:

— Бра-а-тец Ся-а-о-цю-у... — и на последней ноте резко оборвала напев: — Я ведь тоже могу звать тебя так, правда?

Сяоцю почувствовал, как по коже пробежал ледяной холодок. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы эта девчонка никогда не называла его братцем Сяоцю — во всяком случае, не этим голосом.

— Э-э...

Пока он лихорадочно придумывал благовидный предлог для отказа, Сяо Цинтао с живым любопытством подалась вперед:

— Братец Сяоцю, а правда, что ты уже дважды бывал на самом верху, в подворье пика Патриарха?

— Я просто попал в беду, вот меня туда силой и доставили.

Весь остаток привала Сяо Цинтао не отходила от Сяоцю ни на шаг, дотошно выспрашивая о каждой мелочи на вершине пика Патриарха. Остальные мальчишки вокруг только тихонько прыскали со смеху, а Сяоцю приходилось отбиваться невнятными отговорками. Вся радость от угощения улетучилась без следа. Когда Шэнь Хао наконец предложил возвращаться в обитель, Сяоцю вздохнул с безмерным облегчением.

Но Сяо Цинтао не унималась. Она семенила рядом всю дорогу, не переставая щебетать и сыпать вопросами. Сяоцю то и дело бросал отчаянные взгляды на друзей, моля о спасении, но те лишь забавлялись: приторный голосок гостьи казался им уморительным, а мучения Сяоцю — отличной потехой.

Не найдя подмоги у парней, Сяоцю с мольбой посмотрел на Фанфан. Та, пряча улыбку в ладошку, выждала немного, а затем подошла к Сяо Цинтао и завела разговор о далекой горе Фужун, умело перетянув внимание девочки на себя.

К жилым покоям они подошли уже в сумерках. Время ужина давно миновало, но после сытной рыбы никто не жалел о скудной деревенской еде Цзинху. Лишь ненасытный Эрлян сбегал в трапезную и, убедившись, что котлы пусты, с разочарованным вздохом поплелся в спальню.

День выдался на редкость удачным. Несмотря на ломоту в ногах после подъема, Сяоцю по привычке вышел во двор, чтобы отработать положенные движения кулака закалки костей. Эрлян забросил эти занятия еще несколько дней назад, Шэнь Хао тоже заметно остыл к тренировкам, так что Сяоцю остался в полном одиночестве, упорно вбивая удары в остывающий воздух.

Совсем выбившись из сил, он вернулся в комнату и с удивлением обнаружил, что никто из троих соседей не спит.

Шэнь Хао и Далян снова перебрались к ним и теперь вместе с Эрляном сидели на кане в тяжелом, настороженном молчании.

Сяоцю замер в дверях, решив, что они опять сцепились:

— Чего не спите?

Шэнь Хао заговорил подчеркнуто важным, торжественным тоном:

— Братец Сяоцю, ты должен кое-что узнать.

— Что такое?

— Эти Пэй с горы Фужун — не простые люди. Нам не следует с ними водиться.

Шэнь Хао сделал паузу, собираясь придать словам еще больше веса, но тут в разговор бесцеремонно влез Эрлян:

— Они — не-демоны!

— Крылатые демоны? Летать, что ли, умеют?

— «Не» — в смысле «не демоны», — Шэнь Хао перехватил разговор. — Говорят, вся нечисть делится на три рода. Первые — звериные демоны, вроде той гигантской змеи, что мы видели: обычное зверье, только крупнее и свирепее. Вторые — полудемоны, полулюди-полутвари, которые водятся лишь на крайнем севере, в землях Сонма Демонов. И третьи — не-демоны, то есть демоны, которые вовсе не демоны. В них течет демоническая кровь, но с самого рождения они выглядят точь-в-точь как люди и почти ничем от нас не отличаются. Клан Пэй с горы Фужун — известнейший их род. Потому-то в обители никто с ними и не знается! Я только что у книжного покоя от Синь Ютао услышал. Трус-то он трус, а знает побольше нашего.

Эрлян снова вставил слово:

— Помнишь, что говорил наставник Мэн? «Некоторые демоны скрываются столь глубоко, что неотличимы от нас с вами». Он ведь как раз о не-демонах толковал!

Поселок Елинь стоял у самых дальних рубежей, жизнь там текла мирно, и хоть Сяоцю слыхивал предания о нечисти, в тонкостях ее пород совершенно не разбирался. Да и в свитках обители об этом почти не упоминалось.

— «Демоны, которые вовсе не демоны», — повторил он. — Что это за вздор? Либо демон, либо нет.

— Вот именно! — с негодованием воскликнул Далян. — Какая бы там ни была порода и как бы они ни походили на людей, горе Паншань вообще не следовало пускать их на порог!

— Но ведь с виду они... — Сяоцю все еще с трудом верилось, что в жилах этих ребят течет демоническая кровь. Робкие, простодушные, приветливые — вылитые барчуки из богатого поместья. Какая уж тут демоническая ци?

— Братец Сяоцю, ты только не поддавайся на ее сладкие речи! — принялся увещевать Эрлян. — От ее голоска у меня мурашки по коже бегают, это же явный признак демона, точно тебе говорю!

— Да не собираюсь я ни на что поддаваться, — отрезал Сяоцю.

Поселок Елинь сгинул из-за семени скверны, бедняга Туцзы погиб в пасти змеиного чудища — питать слабость к демоническому отродью Сяоцю не стал бы ни за какие блага мира.

— Будем просто держаться от них подальше, да и дело с концом.

Вспомнив приторно протянутое «бра-а-тец Ся-а-о-цю-у», он даже обрадовался, что теперь есть веский повод держаться от клана Пэй в стороне.

Далян тем временем с запоздалым ужасом вспоминал, как ходил с тремя не-демонами удить рыбу, и страх на его лице не могла скрыть даже ночная тьма. Сяоцю попытался его успокоить:

— Да полно тебе дрожать. Раз уж Паншань приняла их в ученики, значит, никакой беды от них не будет.

— Фанфан предупредить не забудь, — напомнил Шэнь Хао. — Она с этой юной демоницей так мило щебетала, как бы та ей голову не заморочила.

Однако у Фанфан на этот счет оказалось собственное мнение.

Когда на следующее утро Сяоцю улучил минутку и рассказал ей правду о не-демонах, девочка ничуть не удивилась:

— Я уже все знаю. Они хорошие люди. Вчера вечером Сяо Цинтао перебралась ко мне в комнату, так что теперь мы с ней подруги.

----------

Восьмитысячная ступень

Мэн Юаньхоу определенно не принадлежал к тем наставникам, которых способны полюбить дети. При одной мысли о том, что после перехода на пик Взращивания Духа с ним придется изо дня в день терпеть общение, у многих учеников мороз пробегал по коже. И все же они не могли не признать: наставник Мэн подходил к делу со всей строгостью и с неподдельной страстью закалял неокрепшую плоть и дух новобранцев.

Юноши из поселка Елинь жили в деревне Цзинху уже больше трех месяцев. До одиннадцатого месяца, когда должно было состояться официальное посвящение во врата ортодоксии, оставалось всего два десятка дней. Но стоило ребятам понадеяться на крохотную передышку, как наставник Мэн с неуемным нетерпением принялся обучать их новым приемам — в глазах мальчишек это выглядело лишь очередной изощренной чередой мучений.

— Вы уже прилежно осваивали кулак закалки костей, ваши тела окрепли и стали куда подвижнее и проворнее, чем у обычных смертных. Вы выучили основы боя на шестах и кулачную связку, ваши чувства и быстрота движений выросли многократно. Теперь настала пора сделать следующий шаг.

В этом году набор учеников горы Паншань почти завершился: на предрассветном плацу во дворе выстроилось более ста тридцати подростков. Услышав слова наставника, строй огласился унылыми, тяжкими вздохами. Особенно не по себе было тем, кто переступил порог подворья совсем недавно и еще не свыкся с ежедневными учебными боями на шестах; обещание «сделать шаг вперед» внушало им неподдельный страх.

— Путь постижения дао не бывает гладким, — сурово оборвал ропот Мэн Юаньхоу, мгновенно приструнив малодушных. — Если вы возомнили, будто обрести бессмертие можно одним лишь сидением в покое да глотанием пилюль, советую прямо сейчас убираться по домам. К чему попусту терпеть лишения?

Возвращаться никто не желал. Каждый из них прошел строжайший отбор и обладал корнем дао. Даже те, кто прежде не ведал об ортодоксиях ровным счетом ничего, узрев явленные чудеса, всем сердцем загорелись жаждой постижения сокровенного. Все они прекрасно понимали: судьба бесповоротно изменилась, и упустить столь редкий жребий значило бы обречь себя на вечное раскаяние.

Окинув строй тяжелым взглядом, Мэн Юаньхоу продолжил:

— Уясните раз и навсегда: всякое совершенствование — это вызов самой природе, искусство противостояния небесам. Небо отмерило человеку жалкие десятилетия, а ты стремишься продлить свой век на сотни и тысячи лет. Небо велит тебе ежедневно спать и насыщать чрево, а ты дерзаешь отказаться от бренной пищи и бодрствовать без устали. Небо положило тебе не прыгать выше метра и не поднимать больше пятидесяти килограммов, а ты жаждешь ступать по облакам и сокрушать горы! Небо сделало тебя слабее демонов, а ты дерзаешь постичь великое дао, дабы разить чудовищ и истреблять скверну.

Мэн Юаньхоу распалился, глаза его сверкнули яростью, а изувеченная половина лица сделалась еще более жуткой и зловещей. Во всем дворе воцарилась гробовая тишина: ни один мальчишка не смел издать ни звука.

— И до чего же досадно, что по сей день никто из вас так и не смог взойти на пик Патриарха, — совладав с собой, заговорил наставник. Слегка устыдившись минутной вспышки, он продолжил куда мягче: — Не думайте, будто это невозможно. Идя по пути противостояния небесам, нужно непрестанно преодолевать собственные пределы. Раз в двадцать–тридцать лет среди новобранцев непременно объявляется тот, кто собственной силой покоряет пик Патриарха. И в грядущем пути такие люди неизменно становятся лучшими из лучших.

— А как давно кому-то удавалось подняться туда в последний раз? — подал голос Синь Ютао. Прежде он даже не помышлял о восхождении, но теперь в нем шевельнулось праздное любопытство.

— Тринадцать лет назад.

— Ясно, — протянул Синь Ютао, и интерес в его глазах мгновенно угас. Видать, и в этом году чуда ждать не приходилось.

Мэн Юаньхоу решил подстегнуть учеников:

— Я обещал тому, кто поднимется на вершину, пилюлю ста умащений. Хм, вижу, этого мало... Что ж, я добавлю одну золотую квинтэссенцию и десять серебряных. Найдется ли смельчак?

Лишь у немногих знающих глаза вспыхнули ярче ночных жемчужин — большинство попросту не понимало, что кроется за этими названиями.

Мэн Юаньхоу раскрыл правую ладонь. На ней покоилась крупица, похожая на крошечное семечко, меньше ногтя на мизинце. На востоке едва занималась первая полоска рассвета, двор еще кутался в сизый полумрак, однако ладонь наставника внезапно озарилась ослепительным сиянием, почти поглотившим его предплечье. Удивительно, но крохотное зернышко в самом сердце этого света оставалось отчетливо различимым.

Не шевелясь, Мэн Юаньхоу выжидал, пока над горизонтом поднимется утреннее солнце. С первыми лучами сияние поблекло, обратившись тонким, едва заметным светящимся ореолом.

— Вот она — золотая квинтэссенция. Кто знает, откуда она берется и для чего служит?

Несколько юношей знали ответ, но Синь Ютао опередил всех: едва наставник смолк, он бойко ответил:

— Золотая квинтэссенция — это чистейшая выжимка золота. Чтобы выплавить всего пятьдесят граммов квинтэссенции, требуется переплавить целых пятьдесят килограммов чистого металла! А уж применений у нее... не счесть.

Мэн Юаньхоу одобрительно кивнул:

— Верно. На пятьдесят граммов уходит пятьдесят килограммов. Вещь эта редкостная и баснословно дорогая. Когда вы преуспеете в постижении дао и придет пора ковать собственные духовные артефакты, золотая и серебряная квинтэссенции станут для вас незаменимы. Недаром говорят: «Без квинтэссенции нет сокровища». Ну а если пожалеете ее для артефакта, на нее всегда можно выменять любые мирские блага — хоть богатые усадьбы, хоть плодородные земли.

В голосе наставника промелькнуло неприкрытое пренебрежение: он явно считал, что единственное правильное применение золотой и серебряной квинтэссенций — ковка духовных артефактов.

Ученики затаили дыхание. Все взоры разом обратились на северо-восток, где вздымался пик Патриарха. Издали он уже не казался столь неприступным.

— Из пятидесяти килограммов — всего пятьдесят граммов?! О небеса! — потрясенно ахнул Далян Шэнь Сюмин. — Если сменять ее обратно на чистое золото, до конца дней можно жить припеваючи!

Стоявшие рядом прыснули со смеху. Шэнь Хао хоть и слабо разбирался в тонкостях, но понимал всю нелепость подобной сделки:

— Выплавить квинтэссенцию неимоверно трудно, а ты вздумал обратно в слитки ее переводить? Ну и дурень!

Далян глуповато заулыбался, но от одних мыслей о грудах золота и серебра по его телу разлился приятный жар.

Мэн Юаньхоу спрятал золотую крупицу, не став доставать обещанное серебро:

— Пилюля ста умащений, одна золотая квинтэссенция и десять серебряных. Надеюсь, в этом году найдется достойный забрать их. Прежние победители о такой щедрой награде не смели и мечтать.

В этот миг с краю двора раздался робкий, дрожащий голос:

— А мне... можно попытаться?

Из-под навеса выглянул Чжан Линшэн. Голос его дрожал, а в расширенных зрачках все еще стоял отблеск драгоценного сияния.

Наставник лишь стремился подстегнуть новичков к усердию, поэтому, немного подумав, бросил:

— Отчего же нет. Пусть ты пока лишь открыл семь духовных застав, но одолеть пик Патриарха — само по себе немалое умение.

Последующий бой на шестах прошел без обычной ярости: мысли ребят витали далеко от плаца. Завтрак они проглотили в мгновение ока — деревенские стряпухи едва успевали подносить чаши.

Шэнь Хао, торопливо зачерпнув пару ложек каши, спросил:

— Брат Сяоцю, почему тебе все это не интересно? Ты ведь забрался выше всех, почти до семитысячной ступени дошел! Даже меня далеко позади оставил. Если кто в этом году и заберет награду, так только ты.

— С чего ты взял, что мне неинтересно? — Сяоцю отставил чашу; в отличие от остальных, он ел не спеша, с привычной размеренностью. — Но я одолел всего половину пути. Да и не нам одним награда вскружила голову.

Трапезная стремительно пустела, а оставшиеся дети возбужденно перешептывались.

— Вспомнили про усердие, когда кусок пожирнее перед носом помаячил, — презрительно фыркнул Эрлян Шэнь Сювэй и покосился на соседний стол. — А вот братья Пэй действительно чего-то стоят.

То, что прибывшие с горы Фужун родичи клана Пэй происходят из демонического рода, тайной давно не являлось. Друзей Пэй Цзыхань и Пэй Цзыци так и не завели и всегда садились отдельно, однако упорства им было не занимать: они не только безупречно владели шестом, но и каждую свободную минуту тратили на подъем в гору, делая поразительные успехи. От Сяоцю их отделяла всего какая-то сотня ступеней.

Куда лучше шли дела у их двоюродной сестры, Сяо Цинтао — Пэй Шужун. Она успела стать лучшей подругой Фанфан. Фанфан учила многих новичков грамоте и пользовалась всеобщей любовью; благодаря ее заступничеству приняли и Сяо Цинтао. Сейчас семь-восемь девчонок сгрудились вокруг них и наперебой щебетали о неслыханной награде.

Шэнь Хао нахмурился и понизил голос:

— Брат Сяоцю, ты так спокойно смотришь, как Фанфан водится с этой маленькой демоницей? Фанфан ведь из нашего поселка, к тому же она... ну, ты сам понимаешь.

Сидевшие за столом мальчишки сдавленно захихикали. История о том, как Сяоцю отбил чужую невесту, тоже ни для кого не была секретом; именно поэтому Фанфан больше не садилась за один стол с парнями из родного поселка.

Сяоцю давно привык к подколкам приятелей и знал, что лучший способ с ними справиться — сохранять невозмутимость:

— С кем дружить Фанфан — ее личное дело, никто ей не указ. Сяо Цинтао — славная девчонка, а ортодоксия горы Паншань признает клан Пэй недемонами. Этого довольно.

Покончив с завтраком, елиньские юноши объединились с девичьим кружком Фанфан и вместе вышли из деревни, направляясь на северо-восток, к пику Патриарха. Встречные селяне по-прежнему выказывали неизменное почтение: сколько бы учеников горы Паншань ни проходило мимо, крестьяне откладывали работу и сдержанно кланялись.

Сяо Цинтао, должно быть, получила наставление от старших и в последние дни больше не докучала Сяоцю расспросами. Она неотступно держалась подле Фанфан и щебетала приторно-сладким голоском; Эрлян Шэнь Сювэй как-то шепнул, что девчонка ластится точь-в-точь как котенок, не отходящий от хозяйки ни на шаг.

У подножия горы уже толпилась ребятня. Несколько самых нетерпеливых успели добраться до середины склона, из-за чего пропустили наставления Мэн Юаньхоу.

Увидев, что собрались все — даже Чжан Линшэн переоделся в узкое тренировочное платье и горел нетерпением, — наставник удовлетворенно усмехнулся:

— Не думайте, будто восхождение — простая забава. От подножия до самой вершины ведет ровно одиннадцать тысяч сто одиннадцать каменных ступеней, ни больше ни меньше. Первые четыре тысячи преодолеть нетрудно: хватит сил в ногах — подниметесь все. Вторая часть, еще четыре тысячи ступеней, куда тяжелее: на них наложены чары, и преодолеть их смогут лишь те, кто стиснет зубы и проявит несгибаемую волю. Но последние три с лишним тысячи — самое суровое испытание. Одной плоти и упорства там недостаточно. Чем больше ты силишься одолеть преграду напролом, тем тяжелее сделать хоть шаг. Там требуются умение направлять внутреннее дыхание и покой отрешенного разума.

— Столько дней поднимались, и только сейчас сказал? — тихо пробурчал Шэнь Хао.

Мэн Юаньхоу услышал ропот и криво усмехнулся; обезображенная половина лица от этого сделалась еще страшнее:

— Насколько мне известно, ни один из вас еще не перешагнул за середину пути. Так что я предупредил вовремя.

Сяоцю ощутил укол стыда. Выходит, после стольких дней упорных трудов он все еще барахтался на среднем отрезке, даже близко не подойдя к настоящим трудностям! Однако преграды лишь распаляли его дух. Промолчав, юноша дал себе зарок: сегодня он обязан совершить прорыв и вкусить, сколь непреодолимы последние три тысячи ступеней.

Тут же, у подножия, Мэн Юаньхоу показал им простейшие приемы управления дыханием. Мальчишки еще не приступили к изучению истинных таинств, так что эта техника лишь помогала перенаправить внутренние силы и пробудить скрытые резервы тела, не имея ничего общего со впитыванием духовной энергии неба и земли.

— Я буду ждать вас на вершине, — взмахнул рукавом наставник Мэн. — И помните: на последних трех тысячах ступеней наложено множество древних запретов, сквозь них не пробиться даже взору мастера. Я не смогу прийти на выручку. Не переоценивайте свои силы. Чувствуете, что дух не справляется, идти вперед или отступить — решать только вам. В путь!

Сотня ребят с гамом бросилась вперед, толкаясь и обгоняя друг друга. Сяоцю и его товарищи, наученные опытом, не стали спешить: размеренным, ровным шагом они ступень за ступенью поднимались ввысь. Миновав пятьсот ступеней, они легко обошли тех, кто выдохся на первом же рывке, а через тысячу впереди уже почти никого не осталось.

Обещанная щедрая награда подхлестнула всех. Если прежде на второй тысяче половина поворачивала вспять, то сегодня никто не сдался — на едином дыхании толпа преодолела первые четыре тысячи ступеней.

Как и предупреждал наставник Мэн, следующие четыре тысячи испытывали волю. А воля — вещь незримая, у лучшего друга взаймы ее не возьмешь. Строй начал неумолимо распадаться. Не прошло и трехсот ступеней, как добрая половина учеников замерла на месте и рухнула без сил — блеск золотой и серебряной квинтэссенций больше не мог разжечь в них угасший пыл.

Впереди всех шли Сяоцю и Шэнь Хао.

— Скоро... скоро семь тысяч! — тяжело хрипел Шэнь Хао, обливаясь потом. До такой высоты он добирался впервые.

Свои пределы преодолевал не он один. Ступенями пятнадцатью ниже, обливаясь градом пота, упорно карабкались братья Пэй. Еще ниже, за поворотом тропы, виднелись Фанфан и Сяо Цинтао, а за ними плелись братья Шэнь. Далян превзошел сам себя: повиснув на плече младшего брата, он как заведенный бубнил под нос: «Из пятидесяти килограммов — всего пятьдесят граммов... из пятидесяти килограммов — всего пятьдесят граммов...»

Сяоцю берег силы до последнего и лишь у отметки в семь тысяч ступеней перешел на предельный шаг. Достигнув своего прежнего рубежа, он намеревался оставить его далеко позади.

Шэнь Хао выдохся окончательно. Махнув рукой, он велел Сяоцю идти дальше: ему требовалась передышка. Прекрасно зная, что, присев на камни, он уже вряд ли заставит себя подняться, Шэнь Хао ничего не мог поделать с налившимися свинцом ногами.

Сяоцю продолжал подъем в одиночестве. Быть может, ведомый новой великой целью, следующую тысячу ступеней он преодолел на удивление легко. Пройдя этот отрезок на одном дыхании, юноша наконец увидел у обочины небольшую каменную стелу со скромной надписью: «Восемь тысяч».

Сяоцю остановился и принялся выравнивать дыхание, как учил Мэн Юаньхоу. Испытание воли осталось позади; теперь, чтобы шагнуть дальше, требовалось слить несгибаемый дух с тонким искусством управления внутренней силой.

Сяоцю уже занес ногу над следующей ступенью, как вдруг мимо скользнула легкая тень. Синь Ютао поднимался так непринужденно, словно эти восемь тысяч крутых каменных плит были для него лишь легкой разминкой. Он обернулся и смерил Сяоцю снисходительным взглядом:

— Не надрывайся. Есть вещи, которые даются лишь от рождения. У меня этот дар есть, а у тебя — нет. Все предельно просто.

----------

Объятый пламенем

Восьмитысячная ступень каменной лестницы служила незримым водоразделом.

Синь Ютао, стоявший четырьмя ступенями выше, лениво прикрыл ладонью зевок и с холодным пренебрежением взглянул вниз, на застывшего на круглой отметке Му Синцю. Принц небрежно очертил правой рукой полукруг перед грудью:

— Добрался сюда? Должно быть, распирает от гордости?

Сяоцю прекрасно знал цену трусости принца и мог бы без труда осадить его десятком язвительных слов, но колкости мелькнули в мыслях и растаяли без следа: он одолел столь тяжкий подъем вовсе не ради пустой перебранки. Впереди ждало испытание куда более суровое.

Он только-только усмирил внутреннее дыхание и обрел душевный покой — нельзя было пускать эти труды насмарку.

Сяоцю шагнул на следующую ступень. Слева вздымалась отвесная скала, справа зияла бездонная пропасть, под ногами клубились клочья белых облаков. Мир вокруг остался прежним, лишь Синь Ютао стал на ступень ближе, но восприятие Сяоцю перевернулось в то же мгновение: казалось, он шагнул прямо в клокочущее пекло. Волосы будто затлели, кожа поплыла от нестерпимого жара, а три души хунь и семь душ по едва не вырвало наружу сквозь темя палящим вихрем.

И самой изощренной мукой было знание: сделай он шаг назад — и боль утихнет без следа. Соблазн отступить был настолько сладок и непреодолим, что Сяоцю едва не сдался, готовый кубарем покатиться по лестнице.

— Жарко, верно? — не упустил случая съязвить Синь Ютао. — Отступи. Сделай шаг назад — и сразу станет легче.

Сяоцю даже не взглянул на него. Собрав всю волю, он заставил себя стоять прямо, вспоминая наставления, которые Мэн Юаньхоу давал у подножия, и потянул вдох — глубокий, нескончаемый и размеренный. «Всякое совершенствование дао — это вызов небесам», — вспомнились слова наставника. И Сяоцю мысленно добавил: «Небо велит человеку избегать боли и искать выгоды, но идущий против воли небес обязан встречать бурю лицом к лицу».

Испепеляющая мука была лишь мороком, наваждением, порожденным заклятием; плоть и кожа оставались невредимы. Подавив животный позыв к бегству, он шагнул еще на одну ступень вверх.

Синь Ютао снисходительно кивнул и тоже поднялся выше — столь непринужденно, будто шагал по обычным каменным ступеням:

— Вообще-то я даже немного восхищаюсь тобой, Му Синцю. В схватке со змеиным демоном ты оказался храбрее всех. Правда, и глупее тоже: бросился на верную смерть, прекрасно понимая, что шансов нет. Впрочем, тебе сказочно повезло. Попался заклинатель пяти стихий — ты не просто выжил, но еще и корень дао невесть откуда заполучил.

Принц обернулся через плечо и пытливо прищурился:

— Ты никогда не задумывался, почему вы, мальчишки из поселка Елинь, теперь во всем немного превосходите остальных? Думаешь, у вас врожденный талант? Или дело в том, какой ценой достались вам эти корни дао?

Сяоцю прекрасно понимал, к чему он клонит. Сомнения и прежде грызли его душу. Елинь был самым заурядным пограничным поселком, и девятеро выросших там подростков еще несколько месяцев назад ничем не отличались от простой деревенщины. Но стоило в них вторгнуться семени скверны, как во всех произошли необъяснимые перемены: мало того что у них пробудились корни дао, так еще и схватывать любые знания на лету они стали куда быстрее прочих.

Пока на гору Паншань не прибыли другие одаренные дети, это не бросалось в глаза; Чжан Линшэн одно время и вовсе считал их пропащими и безнадежными пустышками. Однако шли дни, и преимущества выходцев из Елиня становились все очевиднее. Среди более чем сотни учеников даже самый нерадивый из них, Сяошунь Шэнь Тунъю, уверенно держался в середняках.

Ребята из Елиня ни разу не обсуждали это вслух, но Сяоцю знал: те же смутные подозрения тревожили сердце каждого из товарищей.

Заметив, как дрогнуло лицо Му Синцю, Синь Ютао расплылся в самодовольной улыбке. Он проворно перемахнул через пять ступеней и снова развернулся:

— Особенно ты. Ведь это ты столкнулся с самим владыкой скверны лицом к лицу! Подумать только: карабкаешься выше всех, с шестом управляешься лучше всех, да еще, говорят, пристрастился к чтению... Неудивительно, что даже мастер обратил на тебя взор. Ах да, ты ведь еще и привел с собой маленькую суженую — поистине единственный и неповторимый!

Сяоцю внезапно рванул вперед, перемахнув сразу через несколько ступеней, и оказался с принцем нос к носу.

От неожиданности у Синь Ютао подогнулись колени, он едва не шлепнулся навзничь на каменные плиты. В панике отшатнувшись, принц опрометью взбежал на добрый десяток ступеней вверх и лишь там затормозил. Оглянувшись и увидев, что Му Синцю снова тяжело, шаг за шагом преодолевает подъем, он перевел дух:

— А ты силен... Что ж, давай заключим пари! Ставлю на то, что сегодня ты не дойдешь до десятитысячной ступени. Выиграешь — кинжал останется у тебя навсегда, я больше о нем не заикнусь. Проиграешь — вернешь клинок и при всех признаешь, что отобрал его бесчестным путем!

Тогда, в лесу близ Елиня, Синь Ютао угодил в плен, и Сяоцю забрал у него кинжал с крупным рубином на рукояти. Позже, на постоялом дворе в деревне Цзинху, Сяоцю пытался вернуть оружие, но оскорбленный принц надменно отказался его принять. И вот теперь вновь заговорил о ставке.

— Пари принято, — выдавил Сяоцю.

От этих двух слов дыхание сбилось, ток ци дрогнул, и жар, доселе лизавший лишь кожу, хлынул через горло, опаляя нутро. Ему пришлось замереть на каменной плите, заново выстраивая ровную циркуляцию.

Когда Сяоцю пришел в себя, Синь Ютао уже скрылся за скальным выступом.

Необычайная легкость принца царства Сицзе удивила Сяоцю лишь вначале; он быстро смекнул, в чем дело: тот вновь жульничал с талисманами. Несколько дней назад Синь Ютао доставили гору сундуков и узлов из дома, за счет которых он, без сомнения, пополнил запасы талисманов взамен изъятых и уничтоженных.

Это прямо нарушало заведенный порядок, но Сяоцю не собирался доносить. На вершине ждал наставник Мэн Юаньхоу, и последний отрезок пути Синь Ютао все равно придется преодолевать собственными силами; Сяоцю был уверен, что этот трус не сможет одолеть и единой ступени.

Миновав еще сотню ступеней, Сяоцю взмок до нитки. Он поднял взгляд: вершина по-прежнему тонула в туманной поднебесной вышине. Казалось, весь пройденный путь был напрасен, а в голове назойливым шепотом звучал вкрадчивый голос: «Наставник Мэн не требовал взойти именно сегодня. Время еще есть. Если подниматься чуть выше каждый день, рано или поздно доберешься до пика».

Довод казался разумным; Сяоцю дважды порывался повернуть назад, но все же заставлял себя упорно мерить каменную бесконечность.

Он принял пари Синь Ютао и обязан был победить. К тому же строгий голос внутри предостерегал: именно эта мысль — «отложу рывок на завтра» — заставляла его топтаться на месте последние недели, из-за чего он лишь сегодня одолел злосчастную восьмитысячную ступень.

Совершенствование — это путь вопреки воле небес. Теперь Сяоцю понимал эту истину куда глубже и острее.

Обогнув еще несколько утесов, он вновь увидел Синь Ютао. Тот с насмешливой улыбкой глядел на него сверху вниз:

— Восемь тысяч девятьсот ступеней! До цели еще ой как далеко, Му Синцю. Скоро стемнеет, и до захода солнца ты едва ли осилишь этот путь. Учти сразу: если станет слишком поздно, я ждать не стану.

— Срок — до темноты. Не дойду — твоя взяла, — с трудом процедил Сяоцю.

Каждое слово давалось мучительно, но он уже научился удерживать внутренний ток, не прерывая циркуляцию даже во время речи.

— Договорились, — Синь Ютао уселся прямо на ступени. — Пожалуй, я должен сказать тебе спасибо.

— За что?

— За то, что не стал трепать языком про талисманы. Тот болтливый младший даос наверняка раззвонил тебе, как меня наказала ветвь Заповедей и устава. Ты сохранил тайну — умеешь держать язык за зубами.

О том, что ветвь Заповедей и устава изъяла и уничтожила талисманы, Сяоцю рассказал только Фанфан, и больше ни единая душа не узнала об этом. Не из заботы о добром имени принца — просто он не терпел сплетен за чужой спиной.

— Судя по всему, урок не пошел тебе впрок, — холодно отозвался Сяоцю.

— Ха-ха, — принц рассмеялся совершенно открыто и беззаботно. — И это говорит подданный царства Сицзе священной династии Талисмана! Ты же ничегошеньки не смыслишь в талисманах. Талисман — великая вещь. Ему не нужен корень дао, не требуется внутренний дань. Достаточно нанести на тело простой тайный узор... — Синь Ютао небрежно завел руку за плечо, указывая на лопатку, где скрывался символ, — ...и даже простой смертный сможет творить могущественные чары.

Принц вскинул голову и устремил взор в клубящиеся облака; лицо его озарилось благоговением, будто он предстал перед божеством:

— Талисманы — основа нашего царства! Лишь благодаря им род людской владеет плодороднейшими землями и приумножает свое племя. Не смей говорить о них с пренебрежением: ты дышишь сейчас, и само твое появление на свет состоялось лишь благодаря их защите.

— Ты забываешь про девять великих ортодоксий дао, — ответил Сяоцю, не замедляя шага и сокращая разделявшее их расстояние.

— Как о них забудешь? В защите от нашествий демонов и нечисти девять ортодоксий и впрямь несокрушимый щит. Вот только даосов слишком мало! Взгляни сам: великая ортодоксия горы Паншань принимает едва ли сотню учеников в год! И почти половина из них никогда не сможет сгустить ци в дань. А из тех, кто сумеет, часть погибнет от когтей чудовищ, часть поглотит скверна. Знаешь ли ты, сколько нечисти рыщет по свету? Миллионы! Несметные полчища! Лишь талисманы способны вооружить миллионные армии людей, и только такие армии способны защитить бескрайние просторы нашей земли.

Сяоцю очень хотелось спросить, почему же такая армия не защитила поселок Елинь, но он не желал открывать чужаку сокровенную боль по разоренному дому. Вместо этого он сухо бросил:

— Зачем же тогда ты пришел на Паншань?

Синь Ютао пожал плечами:

— Я принц. Куда царство Сицзе велит мне отправиться — туда я и иду. Тебе подобного не понять.

Сяоцю и не пытался. Он уже поравнялся с принцем и собирался обойти его, как вдруг позади раздался пронзительный вскрик.

Синь Ютао вздрогнул:

— Неужели кто-то еще догнал нас? Ну, Му Синцю, поднажми! Если невмоготу — взывай к семени скверны!

Сяоцю не ответил. Этот крик... На всей горе Паншань была лишь одна девчонка, чей голос даже в миг смертельного испуга звучал так, будто у нее во рту патока. Забыв о пари, об уговорах и о награде на вершине, Сяоцю развернулся и ринулся вниз.

— Эй! Ты что, признаешь поражение?! — завопил ему в спину принц. — А как же семя скверны? Разве оно позволит тебе бежать?!

Сяоцю несся на пределе сил, перепрыгивая через три-четыре ступени за раз, и в мгновение ока миновал несколько поворотов скальной тропы. Он бежал так быстро, что непременно промчался бы мимо, если бы не заметил поврежденную ступень.

— Сяоцю?.. Это ты?.. — раздался из-под карниза дрожащий зов: снизу различили дробный стук его шагов.

Сяоцю метнулся к краю обрыва и заглянул в бездну. Сердце оборвалось, ток ци на мгновение замер — и лишь когда адский жар иллюзии вновь обжег плоть до костей, он судорожно восстановил дыхание.

Фанфан намертво вцепилась одной рукой в узкую расщелину утеса, а другой из последних сил держала за запястье Сяо Цинтао. От края каменной тропы их отделяло добрых три метра отвесной скалы.

— Держитесь! Я вытащу вас! — Сяоцю тут же рухнул на живот и потянулся вниз, не тратя времени на расспросы о том, как они сорвались.

— Братец Сяоцю... — тонко всхлипнула Сяо Цинтао. Ее нежный голосок дрожал от слез и ужаса, словно у пятилетнего ребенка.

Фанфан не проронила ни звука — лишь молча, широко распахнутыми глазами смотрела на него снизу вверх.

Сяоцю изо всех сил вытягивал руку, но пальцы рассекали лишь воздух: расстояние было слишком велико. Опуститься ниже он не мог — иначе рухнул бы следом в бездонную пропасть.

— Небеса великие, что здесь стряслось?! — задыхаясь, подоспел Синь Ютао, замерев десятком ступеней выше.

— Помоги! Держи меня за ноги! — крикнул Сяоцю, еще сильнее подаваясь к обрыву.

Принц замялся в нерешительности, переступая с ноги на ногу у кромки, как вдруг лицо его исказилось от дикого страха. Он вскинул палец, указывая куда-то прямо над головой Сяоцю, и истошно завопил:

— Берегись!

----------

Семя скверны, явись

С отвесного утеса над головой с глухим рокотом сорвалась исполинская каменная глыба.

Сминая и круша в труху густые сплетения диких лоз, она неслась вниз подобно несокрушимому войску, методично выкашивающему слабых врагов. Войдя в раж, камень стремительно набирал ход. До вьющейся по склону тропы оставалось не больше десятка метров, и летел он прямиком туда, где замер Сяоцю и где прямо под ним над бездной висели две девочки.

Свежая борозда на скале выдавала, что этот валун был уже не первым: мгновением ранее сорвавшийся камень поменьше заставил Фанфан и Сяо Цинтао оступиться и соскользнуть с обрыва.

Синь Ютао благоразумно замер на месте — при себе у него не водилось талисманов, способных выдержать удар полутонной громадины.

— Прочь с дороги! — крикнул он во все горло, сделав все, чем был готов помочь.

Сяоцю вскочил и развернулся в то же мгновение. Времени на раздумья не оставалось: отскочит в сторону — и висящие под тропой Фанфан с Сяо Цинтао примут весь сокрушительный удар на себя. Даже если валун отскочит от каменной тропы, сотрясения скалы хватит, чтобы пальцы Фанфан соскользнули с трещины. Останется на месте — придется встретить каменную тушу в одиночку.

Не колеблясь ни доли секунды, он рванулся вперед на два с лишним метра, осел в глубоком выпаде и вскинул ладони навстречу несущейся каменной лавине.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — процедил Сяоцю сквозь зубы, собрав в кулак всю волю. В этот миг он не видел ни единой причины помнить о предостережениях мастера Нин Цивэя.

Острое покалывание зародилось в самой глубине сердца и молнией метнулось к ладоням.

И тут же угасло.

Заклятие не смогло вырваться наружу, воздух даже не всколыхнулся: оно оказалось сковано. У Сяоцю не оставалось времени гадать о причинах — вращающаяся каменная громада уже обрушилась на него.

— Гх-х-х!..

Сдавленно зарычав сквозь сомкнутые зубы, Сяоцю встретил валун ладонями. Чудовищный вес с высоты неумолимо согнул руки, подошвы со скрежетом прочертили по камням добрый метр назад. Стиснув челюсти до треска, юноша воззвал к неведомой силе внутри себя и подал плечи вверх, приподняв руки на несколько сантиметров.

Он удержал глыбу. Но с этого мига не мог пошевелиться ни на волосок.

— Небеса праведные! О небеса! — не умолкал Синь Ютао, причитая от изумления. — Ты точно решил с жизнью распрощаться!

Фанфан не видела, что происходит наверху, и вопли принца отозвались в ее сердце тревогой:

— Что там происходит?! Сяоцю, ты цел?!

— Он держит валун добрых полтонны весом! Ни шагу ступить не может, ни слова сказать! — Синь Ютао вытаращил глаза, не веря глазам.

Сяоцю и впрямь не мог вымолвить ни звука: вся его жизненная сила, каждый вздох ушли в напряженные руки. Единственным облегчением было то, что жгучий жар, терзавший его на ступенях, отступил — перед лицом куда более жестокой муки он словно устыдился и спрятался в глубине естества.

— Да сбрось ты его в пропасть! — подал идею Синь Ютао.

Сяоцю лишь глухо хрипнул. Мог бы столкнуть — давно бы столкнул, но сейчас у него не оставалось ни крупицы сил на бросок.

Синь Ютао с опаской поглядел наверх и, убедившись, что новых обвалов не предвидится, спустился на несколько ступеней. Подойдя ближе к Сяоцю, он зашептал с заговорщическим видом:

— Самое время. Пусть семя скверны поможет. Для него эта скала — сущая песчинка.

Будь у Сяоцю выбор, он не задумываясь обрушил бы этот камень на голову болтливого принца. Но оставалось лишь скрежетать зубами, чувствуя, как руки наливаются свинцовой тяжестью, и не зная, сколько еще удастся продержаться.

Хоть Синь Ютао и понизил голос, снизу его прекрасно расслышали.

— Синь Ютао! — в ярости закричала Сяо Цинтао. — Это твоих рук дело?! Ты нарочно обрушил камень, да?!

— Ха! Стал бы я мараться столь низкими трюками? Слишком уж вы плохо обо мне думаете. — Синь Ютао вдруг повысил голос: — Цинь Линшуан, в тебе ведь тоже сидит семя скверны! Му Синцю долго не выстоит. Сделай усилие, выпусти его наружу — это спасет всех нас!

— А где твои талисманы?! — гневно бросила Фанфан. — Доставай и спасай людей!

Синь Ютао с укоризной покачал головой, глядя на Сяоцю:

— А я-то думал, ты умеешь держать язык за зубами... Все-таки разболтал своей невесте. Женщины — корень всех бед, воистину... Быстрее используйте семя скверны, оба! Сейчас критический момент, мастер вас даже не накажет. Он защищал вас прежде, защитит и теперь.

— Нет у нас никакого семени скверны! — с отвращением отрезала Фанфан и опустила взгляд на Сяо Цинтао: — Сможешь подтянуться сама? Ты ведь учила кулак закалки костей, тело должно быть гораздо послушнее.

— Я... попробую... — Сяо Цинтао от ужаса давно потеряла всякую твердость. Зажмурившись, она попыталась собраться с духом, но стоило открыть глаза и глянуть вниз, на бездонную пучину клубящихся облаков, как руки и ноги вновь обратились в кисель. Всхлипывая, она залилась слезами: — Не могу... Сестрица Фанфан... отпусти меня... Нет-нет-нет, держи, умоляю, не отпускай, я не хочу умирать!..

Плач долетел до вершины тропы. Синь Ютао нахмурился:

— Вы и правда не желаете выпустить его наружу? Или семени скверны попросту плевать, сдохнете вы или нет? Впрочем, из поселка Елинь еще хватает народу... — Он помолчал, сделал пару осторожных шагов к краю и заглянул вниз: — Дайте-ка подумать, что тут сделать.

— Талисманы! Используй талисман, чтобы отбросить камень! — снова потребовала Фанфан.

— Ветвь Заповедей и устава уничтожила все мои талисманы, сама прекрасно знаешь! — Синь Ютао почесал в затылке, начиная по-настоящему нервничать. — Да и на эту гору я поднимаюсь не благодаря талисманам. Двоюродный дед вымолил у горы Паншань снисхождение, и на меня наложили заклятие, позволившее одолеть десять тысяч ступеней...

— Помоги Сяоцю! Вдвоем вы столкнете этот камень! — у Фанфан не было времени разбираться, лжет принц или нет, она лишь хотела вызволить Сяоцю из смертельной ловушки.

— Ладно, — согласился Синь Ютао. Он сделал пару шагов к Сяоцю, но тут же замер, не понимая, с чего вдруг проявляет такое благородство: — Камень слишком огромен, а я силой не вышел, толку от меня не будет. Да и Му Синцю сам прекрасно справляется — сейчас он один за десятерых стоит. Ц-ц, право слово, диво дивное: десятилетний малец всего пару месяцев как обрел корень дао, ничего, кроме кулака закалки костей, не учил, к настоящей культивации не приступал — и вдруг ворочает неподъемными тяжестями! Странно. Ох как странно.

— Что за чушь ты несешь?! — донесся крик Фанфан из-под обрыва. Она попыталась подбросить Сяо Цинтао наверх, но сил не хватило, отчего перепуганная девочка разрыдалась еще пуще.

Сяоцю слишком отчетливо помнил, каково это — быть во власти скверны. Он точно знал, что прямо сейчас его разум чист. Ярость на бессердечие и пустые россказни Синь Ютао придала ему сил: стиснув зубы до треска, Сяоцю собрал силы и приподнял валун еще на несколько сантиметров.

— Вот! Именно так! — зааплодировал Синь Ютао. — Это и есть сила семени скверны? Давай же, еще немного, яви ее во всем величии!..

Пока принц упивался своими речами, из-за поворота тропы послышался задыхающийся голос:

— Ой... это что... Брат Сяоцю, что стряслось?!

Это был Эрлян — Шэнь Сювэй. Уязвленный тем, что Фанфан ушла дальше него, он бросил старшего брата и остальных товарищей и каким-то чудом перевалил за отметку в восемь тысяч ступеней. Ноги его дрожали, дыхание сбилось; он уже решил повернуть назад, если за пару поворотов не нагонит Фанфан, и никак не ожидал увидеть Сяоцю, держащего на руках огромный утес.

— Еще один демонский выкормыш, — пробормотал себе под нос Синь Ютао, а затем напустил на себя тревожный вид и гаркнул: — Шэнь Сювэй, живо беги за подмогой! Цинь Линшуан и Пэй Шужун сорвались в пропасть!

Эрлян опешил, подбежал к краю, глянул в бездну — и в панике бросился вниз по ступеням.

— Эй, наставник Мэн Юаньхоу на вершине горы! Куда ты вниз-то припустил?! — крикнул ему вслед Синь Ютао, покачивая головой.

Услышав оклик, Шэнь Сювэй резко развернулся и помчался наверх со всех ног. Лишь протискиваясь мимо спины Сяоцю по узкой тропе, он чуть сбавил шаг, но уже через пару шагов истошно завопил. Добравшись до этой высоты, он и без того перешагнул предел возможностей: стоило мыслям смешаться, как сбилось и внутреннее дыхание, и он не смог совладать со жгучей болью.

— Эрлян, стой! — запоздало поняла коварный умысел принца Фанфан.

— Фанфан, брат Сяоцю, держитесь! Хоть сдохну, а наставника приведу! — прокричал Шэнь Сювэй, охваченный единственной мыслью. Захлебываясь от крика и боли, он вихрем понесся к вершине и вскоре скрылся из виду.

— Синь Ютао, ты погубишь его! — никогда прежде Фанфан не испытывала такой жгучей ненависти к человеку.

— Не погублю, — беззаботно отмахнулся тот. — Я все разузнал у двоюродного деда: заклятие на этой тропе не несет смертельной кары. Гора Паншань вовсе не желает гибели новых учеников, так ведь? В худшем случае Шэнь Сювэй без чувств рухнет на ступени. А может, его семя скверны проснется раньше вашего, и он действительно добежит до вершины. Ха-ха, поглядел бы я на лицо Мэн Юаньхоу в этот миг!

Сяоцю не мог произнести ни слова. Огромная скала сантиметр за сантиметром оседала вниз; приходилось напрягать каждую жилу плоти и духа, чтобы противостоять ее натиску. Он чувствовал: руки вот-вот откажут.

Фанфан тоже замолчала; лишь всхлипы Сяо Цинтао эхом разносились над обрывом.

Синь Ютао заскучал. Он осторожно подошел к Му Синцю, вглядываясь в его багровое, искаженное нечеловеческим напряжением лицо, и никак не мог решить для себя: «Неужели семя скверны так и не проснулось? Простому смертному вовек не удержать такую тяжесть, да еще так долго... Но мощь семени скверны должна быть куда грандиознее! Му Синцю, брось притворяться! Даже мастера не видят, что здесь творится. Можешь смело явить семя на волю, а потом от всего отречься. Да и ортодоксия горы Паншань, быть может, приняла вас не ради корня дао, а ради этого самого семени скверны!»

Сяоцю и сам был бы не прочь обрести в себе эту силу — хотя бы ради того, чтобы размозжить наглую голову Синь Ютао. Но его руки и ноги уже мелко дрожали. Он вновь и вновь мысленно повторял заветные пять знаков, но они оставались немы: запрет, наложенный на тропу, был слишком могуществен, и слова Мэй Чуаньаня теряли в нем всякую власть.

Синь Ютао запретов не боялся: ниже десяти тысяч ступеней он мог расхаживать где вздумается — ради этой малости его двоюродному деду пришлось задействовать немало связей и долгов.

— Предпочтешь сдохнуть, но не прикоснуться к силе скверны? — хмыкнул принц. — А ведь внизу еще две жизни висят на волоске.

— Синь Ютао! — гневно выкрикнула снизу Фанфан. — Не собираешься помогать — проваливай прочь! Мы не желаем слушать твой бред!

Дрожь в теле Сяоцю стала неистовой. Синь Ютао не обратил на слова девочки внимания. Он не мигая смотрел на задыхающегося юношу, и лицо его принимало все более странное выражение — казалось, это он сам держит неподъемный валун, а Му Синцю лишь праздно взирает со стороны.

— Сдаюсь, — голос Синь Ютао прозвучал еще раздраженнее, чем у Фанфан. — Ради того, чтобы защитить семя скверны, ты готов сдохнуть...

Когда Синь Ютао все же решал помочь, способ находился быстро. Он ловко распустил пояс и сорвал второй с Сяоцю, намертво связал их и привязал к концу обломок толстой лозы, перебитой камнепадом.

Спасительная веревка медленно поползла вниз. Когда она поравнялась с Фанфан, принц на мгновение заколебался, тяжело вздохнул и быстрее заработал руками:

— Смотрите не забудьте: сегодня я спас ваши жизни. Всех троих.

— Не забудем, — глухо отозвалась Фанфан. Сегодняшний день она запомнит во всех подробностях.

Веревка опустилась к Сяо Цинтао. Девочка была так перепугана, что лишь со второй попытки уцепилась за лозу. Синь Ютао тянул сверху, Фанфан снизу подсаживала ее одной рукой — и наконец Сяо Цинтао перевалилась через край тропы. На четвереньках метнувшись к внутренней стороне ступеней, она обхватила плечи руками и забилась туда, дрожа от страха.

Синь Ютао вновь сбросил веревку, и Фанфан в мгновение ока поднялась наверх. Одним прыжком оказавшись возле Сяоцю, она вскинула руки, упираясь ладонями в каменную твердь:

— Давай вместе!

Синь Ютао тем временем уже отбежал на несколько шагов вверх по тропе. Сяо Цинтао, сотрясаемая дрожью, не двигалась с места.

— Вчетвером мы справимся! — крикнула Фанфан. Чудовищная тяжесть тут же навалилась на ее плечи, отчего голос задрожал от натуги.

Сяо Цинтао пересилила страх и наконец подошла помочь. Синь Ютао, поколебавшись, тоже встал у самого края глыбы и с недовольством проворчал:

— Знал бы — не отсылал бы Шэнь Сювэя наверх. Впятером было бы сподручнее, чем вчетвером...

Договорить он не успел: вес на руках внезапно удесятерился. Почуяв неладное, Синь Ютао мгновенно отскочил назад, оставив под глыбой только их троих.

Силы Сяоцю иссякли окончательно. Он слишком долго в одиночку удерживал груз, поднять который едва ли было под силу десятку взрослых людей, и черпать скрытые резервы юному телу было больше неоткуда.

Фанфан и Сяо Цинтао, провисевшие над бездной, тоже растеряли остатки сил.

Безжалостная исполинская скала начала неумолимо опускаться, готовая раздавить их.

----------

Стоит лишь пожелать

Сяоцю подумал, что он вовсе не привыкший падать в обморок Юньсаньэр Синь Ютао, чтобы вот так терять сознание, — и от этой мысли пришел в себя.

Вокруг не было каменных ступеней пика патриарха: над головой не нависала громадная каменная глыба, за спиной не зияла пропасть. Зато перед глазами стояли Фанфан и Сяо Цинтао, глуповато улыбался Эрлян Шэнь Сювэй, толпились остальные подростки из посёлка Елинь. Сам же он лежал на кане в своей комнате подворья горы Паншань.

— Я...

Едва Сяоцю успел вымолвить хоть слово, как друзья наперебой загалдели:

— Ты и впрямь удержал каменную глыбу весом в добрых полтонны?!

— Ты провалялся без памяти целый день, мы не на шутку перепугались!

— Эх, какая жалость, что ты так и не добрался до вершины!

Шэнь Хао раскинул руки и принялся выпроваживать всех, словно разгоняя кур со двора:

— Будет вам, будет! Брат Сяоцю только глаза открыл, не морочьте ему голову. Пусть Фанфан останется и всё расскажет. Живее, живо на выход!

— Да я же самого важного еще не сказал! — заупрямился Эрлян Шэнь Сювэй, не желая сходить с места.

Шэнь Хао решительно вытолкал его к порогу:

— Фанфан расскажет!

— Но я сам хочу сказать брату Сяоцю! — упорствовал Эрлян. Однако Шэнь Хао вместе со старшим братом силой выставили упрямца за дверь. Уже из коридора донесся звонкий крик Сювэя: — Фанфан, ты только в подробностях всё расскажи! А если что забудешь — зови меня!

Фанфан слегка покраснела и замерла на месте, опустив глаза.

Сяоцю попытался приподняться на кане. Всё тело отозвалось ноющей ломотой; казалось, кости и жилы переломали на куски, а затем соединили заново. Он не сдержал тихого стона.

Фанфан присела на край кана и участливо спросила:

— Где болит?

Сяоцю покачал головой. В мыслях стоял мутный туман, голова гудела, и он даже не знал, с чего начать расспросы.

Фанфан опустила руки и мягко улыбнулась:

— Наставник Мэн подоспел как раз вовремя. Он отбросил валун и перенес нас обратно в подворье.

Сяоцю не помнил ровным счетом ничего. Он пару раз хлопнул себя по лбу:

— Я потерял сознание?

— Да. Это случилось еще вчера. Наставник Мэн сказал, что с тобой ничего дурного не произойдет, нужно лишь отлежаться пару дней.

Сяоцю ощутил легкую досаду, но вдруг его осенило:

— А как наставник Мэн там оказался? Неужели... неужели?..

Фанфан расцвела в улыбке и по привычке прикрыла рот ладонью:

— Шэнь Сювэй добежал до самой вершины и заслужил награду! Он сидел у твоей постели без отлучки, всё порывался лично рассказать об этом.

Сяоцю опешил, а затем изо всех сил стукнул кулаком по кану:

— Ах ты шельмец, обошел-таки меня! — воскликнул он и от души расхохотался. Голова мгновенно прояснилась. — Но как он умудрился бежать с такой скоростью?

— Он мчался по ступеням и во всё горло вопил, что кто-то попал в беду. Наставник Мэн услышал крики и спустился проверить, что стряслось, а Сювэй этого не заметил и продолжал бежать без оглядки. Так и выскочил на самый пик.

Сяоцю искренне радовался за Эрляна Шэнь Сювэя, пусть в глубине души и шевельнулся легкий укол разочарования: ведь все вокруг — включая его самого — были уверены, что первым до вершины доберется именно он.

Фанфан словно прочла его мысли:

— Тобой все восхищаются. Удержать такую громадину! Наставник Мэн сказал, в той глыбе было не меньше трехсот килограммов.

— Но как вы с Сяо Цинтао вообще сорвались с обрыва? — Сяоцю вспомнил обрывки происшедшего на лестнице и свои прежние подозрения.

— Мы к тому месту совсем выбились из сил. Цинтао хотела повернуть назад, а я уговаривала подняться еще на десяток ступеней. Пока мы спорили, сверху покатился камень. Цинтао шарахнулась в сторону и оступилась... Я успела схватить ее за руку, но полетела следом. Если бы не ты... — При одном воспоминании об этом у Фанфан перехватило дыхание, и она зябко повела плечами.

— Синь Ютао... — процедил Сяоцю с глухой яростью.

— Но ведь в конце он все-таки протянул руку и помог нам, — неуверенно возразила девушка.

— Потому что его целью было лишь выманить семя скверны. Он испугался, что если мы разобьемся насмерть, ему вовек не отмыться от вины. Помнишь, он хвастал, что его двоюродный дед водит дружбу с кем-то важным на Паншани и тот способен помочь ему одолеть хоть десять тысяч ступеней? К гадалке не ходи — речь шла о Цзо Люине.

Фанфан не нашлась с ответом, да и спорить не собиралась. Лишь тихо произнесла:

— Как бы то ни было, никакого семени скверны в нас нет. Пусть строит козни сколько влезет — толку не будет.

Сяоцю опустил взгляд на свои ладони:

— А наставник Мэн не говорил, как это я вдруг сумел удержать такую махину?

Фанфан покачала головой:

— Сказал только, что с семенем скверны это никак не связано.

У входа послышалось сухое покашливание. В дверях, заложив руки за спину, стоял Мэн Юаньхоу. Одно лишь выражение его лица без всяких усилий внушало трепет и уважение.

— Мне нужно перекинуться с ним парой слов наедине.

Фанфан бросила на Сяоцю ободряющий взгляд, поклонилась наставнику и вышла.

Мэн Юаньхоу окинул комнату беглым взором. Убранство было предельно скудным: кан, в углу стопка тюфяков с узелками вещей, у окна простой стол и стул — и на столе ни соринки.

— Путь совершенствования дао обрекает на вечную аскезу и лишения. Привык ли ты к такой жизни?

— Прежде мне нередко приходилось ночевать в конюшне, а каморка моя не тянула и на четверть этой комнаты. Каждую зиму я по полгода жил впроголодь, так что здешняя жизнь мне вовсе не кажется суровой.

Улыбка на лице Мэн Юаньхоу выглядела свирепее любого сурового взгляда:

— И то верно. Я забыл, что не всякий, кто приходит на Паншань, бросает ради этого шелка и яства. Что ж, судя по всему, к порядкам на пике Взращивания Духа ты привыкнешь быстро.

Сяоцю промолчал. Он понимал, что наставник пришел не ради пустой беседы, к тому же ему и самому не терпелось получить ответы.

— Выскажи то, что тебя гложет, — произнес Мэн Юаньхоу.

Сяоцю вновь посмотрел на свои руки. Еще вчера они удерживали валун весом в сотни килограммов, а сейчас безжизненно покоились на коленях — он едва мог оторвать их от ткани штанов.

— Я не понимаю... откуда взялась эта сила?

— Корень дао — великая редкость. Едва ли у одного из десяти тысяч смертных он зародится в естестве, — Мэн Юаньхоу опустился на край кана, но взгляда на Сяоцю так и не перевел. — Однако корень дао — это еще не все. При рождении люди почти не различаются ни силой, ни разумом. Даже если младенец одарен сверх меры, это превосходство ничтожно перед лицом мира. Но с годами одни становятся сильнее и проницательнее, а большинство плетется позади. Почему так?

— Потому что... одни сытно едят, а другие голодают?

— Ха-ха, и это тоже причина. Но ведь и среди детей из равных семей с возрастом кто-то возвышается, а кто-то остается у подножия.

— Потому что... — Сяоцю задумался на мгновение, — одни страстно желают лучшей доли и неустанно бьются изо всех сил, а другие довольствуются малым и опускают руки.

— Именно так, — наставник хлопнул Сяоцю по плечу, всё так же глядя перед собой. — Всё сущее в Поднебесном мире живет вопреки воле Небес, но в конце концов покоряется им и гибнет. Даже крохотная былинка, будучи лишь зерном, пробивает плотный пласт земли, всю жизнь жадно впитывает эссенцию неба и земли, а затем увядает, гниет и возвращается в прах. И по силе этого сопротивления Небесам деревья превосходят травы, дикие звери превосходят деревья, человек стоит выше зверей, а совершенствующиеся в дао возвышаются над всеми смертными созданиями.

Мэн Юаньхоу намеренно не упомянул ни демонов, ни тварей скверны. Голос его понизился, зазвучал глубже и мернее, будто он обращался не к одному подростку, а к сотням внимающих учеников:

— Путь совершенствования подобен одиннадцати тысячам ста одиннадцати ступеням пика патриарха. Едва ступив на первую, ты вступаешь в бой с собственной бренной природой. Одни даже не дерзают ступить на них; другие делают пару шагов и отступают; третьи ломаются на полпути, и лишь единицы идут до конца. У подножия горы вы все были равны. Как бы искусно ты, Му Синцю, ни владел шестом, против троих соперников разом тебе не устоять. Но ты поставил себе высокую цель: ты всем сердцем возжелал покорить вершину — и преуспел.

— Но первым до вершины дошел не я, а Шэнь Сювэй, — тихо возразил Сяоцю, уже начиная понимать сокрытый смысл наставлений.

— Шэнь Сювэй намеревался сдаться на полпути. Однако ради спасения чужой жизни он взлетел на самый пик. Сила дремала в нем, но прежде он не мог ее проявить — лишь потому, что не желал этого. На пути противоборства с Небесами он едва не потерпел крах. Впрочем, как бы то ни было, он преуспел. Но твой подвиг куда выше: удержать падающий утес — куда большее деяние наперекор законам природы, чем простой подъем на гору.

— Потому что я всем сердцем желал их спасти.

— Потому что ты пожелал! — Мэн Юаньхоу с нажимом выделил это слово. — Корни дао у всех вас схожи, и разницу рождает лишь это единственное «пожелать». Не будь у тебя корня дао, попытка удержать скалу обернулась бы чистым безумием — тебя бы попросту раздавило в лепешку. Но без этого «пожелать» никакой корень дао не помог бы, и тебя точно так же растерло бы в кровавую кашу.

— Значит, десять тысяч ступеней пика патриарха не зря разделены на три части, — произнес Сяоцю, делясь озарением. — Первый участок — закалка тела, второй — закалка сердца, а третий требует слить воедино и плоть, и сердце?

Мэн Юаньхоу одобрительно кивнул и легко спрыгнул с кана:

— Отдыхай. Но поблажка дается только на сегодня. Завтра на рассвете, пусть даже ползком, ты обязан выйти на упражнения с шестом.

— Слушаюсь! — На душе у Сяоцю стало так легко, что губы сами растянулись в улыбке. Ни один из них ни словом не обмолвился о семени скверны, однако он получил свои ответы — и даже больше, чем рассчитывал.

Наставник направился к выходу, но Сяоцю окликнул его:

— Наставник, ведь скалы на пике патриарха не могут обрушиться сами по себе?

— Сами — никогда, — твердо отрезал Мэн Юаньхоу. Обернувшись, он сурово взглянул на юношу, и голос его зазвучал предостерегающе: — Думай лишь о том, о чем тебе положено думать. Об этом позаботятся другие.

— Слушаюсь, — нехотя отозвался Сяоцю. Ему до безумия хотелось спросить, кем же приходится горе Паншань двоюродный дед Синь Ютао, раз ради него ортодоксия идет на подобные уступки.

Едва наставник скрылся за дверью, как в комнату вихрем влетел Эрлян Шэнь Сювэй. Не разуваясь, он с ходу взгромоздился на кан и с гордостью выложил перед Сяоцю свои трофеи:

— Гляди, это золотая квинтэссенция! Легкая — жуть, и пятидесяти граммов не наберется! А это серебряная квинтэссенция, и она почему-то черная как смоль! Я-то думал, серебро белым будет. Сейчас на свету не видно, а в темноте я ее и вынимать боюсь — сияет так, аж глаза режет! И вот еще — пилюля «Ста умащений»! Коробочка крошечная, а сама пилюля и вовсе с рисовое зернышко. Наставник Мэн велел попусту ее не глотать, а приберечь до поры, когда совершенствование зайдет в тупик: говорит, тогда от нее чудесный прок выйдет!

Сяоцю с улыбкой слушал его захлебывающуюся речь, сам с живым любопытством разглядывая сокровища даосской школы. Он по очереди взял золотую и серебряную квинтэссенции, прикинул на руке — и впрямь почти невесомые. А сама пилюля «Ста умащений», ярко-золотистая крупинка размером с просяное зерно, казалась настолько крохотной, что к ней было страшно прикасаться: выронишь невзначай — вовек потом не сыщешь.

Эрляна буквально распирало от новостей:

— Да, чуть не забыл! Сегодня утром в подворье прибыли новые ученики!

— Вот как? — отозвался Сяоцю. До дня официального посвящения оставалось всего ничего, так что прибытия новичков следовало ожидать со дня на день.

— Целых пятеро! И у всех родители — даосы с горы Паншань! — Эрлян сегодня просто лучился восторгом. — Они совсем не такие, как мы... будто со старинных свитков сошли! Поговаривают, один из них обладал корнем дао еще во чреве матери. Все кругом так и норовят завести с ними дружбу, да робеют подойти. Они только приехали, еще стесняются и ни с кем не общаются.

Слова приятеля тронули Сяоцю: оказывается, совершенствующимся в дао не возбраняется вступать в брак и растить детей. Ему и самому захотелось взглянуть на этих прирожденных учеников Паншани.

Тем временем Эрлян пододвинул коробочку с пилюлей «Ста умащений» к Сяоцю:

— Брат Сяоцю, возьми. Это тебе.

— Но ведь это твоя награда... — опешил Сяоцю.

— Нет! Если бы ты не показал пример, я бы в жизни не добрался до вершины. Ты держал скалу, спас девчонок — твоя заслуга неизмеримо больше, тебе по праву и награду брать! — горячо и серьезно произнес Сювэй. — К тому же на пути совершенствования я хочу идти за тобой след в след. Чем дальше пройдешь ты, тем дальше смогу продвинуться и я.

Сяоцю аккуратно закрыл крышечку и вложил коробочку обратно в ладонь Шэнь Сювэя:

— Мы оба пройдем этот путь до самого конца. Стоит лишь пожелать.

----------

Голоса

Шэнь Хао составил подробный и хитроумный план, позволявший как следует проучить Синь Ютао и при этом избежать изгнания с горы Паншань.

— Наставник Мэн запретил затевать драки, но о самозащите уговора не было! — Шэнь Хао с важным видом оглядел собравшихся. — Нам нужна приманка, и Далян годится лучше всех. Подойдешь к Синь Ютао, назовешь его Юньсаньэром и при всех выложишь всю его подноготную. Он спесив до безумия, такого позора не стерпит — и стоит ему только занести кулак, как я наброшусь и переломаю сопляку все ребра!

Эрлян Шэнь Сювэй и еще несколько мальчишек одобрительно загомонили, но Далян Шэнь Сюмин заколебался:

— Синь Ютао прекрасно знает, как мы дружны с братом Сяоцю. Вряд ли он клюнет на такую уловку... Фанфан, Сяо Цинтао, а вы что думаете? Не хотите поквитаться?

Сяо Цинтао была здесь единственной чужачкой. Она с испугом поглядела на Фанфан, не решаясь проронить ни слова. Прошли те времена, когда они запросто ели вместе рыбу; теперь девочка понимала, сколько косых взглядов привлекает то, что она не демон.

— Говори, не бойся, — подбодрил ее Шэнь Хао. — Ты ведь тоже пострадала. Так что считай себя... наполовину из поселка Елинь.

Фанфан ободряюще кивнула. Сяо Цинтао, словно ребенок, осмелившийся просить строгих родителей о чем-то непозволительном, опустила голову и робко, едва слышно прошептала:

— Синь Ютао... Синь Ютао ведь все-таки спас людей...

Шэнь Хао тут же вспыхнул и с силой хлопнул ладонью по краю кана:

— Да это же чистейшее лицемерие! И вовсе не нужно было ему никого спасать — наставник Мэн и без него подоспел бы вовремя, разве не так?!

Сяо Цинтао побелела от страха, сжалась и прильнула к Фанфан, уткнувшись подбородком в грудь:

— Я не знаю... Решайте сами...

— Потише вы, — предостерег Далян Шэнь Сюмин. — Не хватало еще, чтобы снаружи услышали.

— Не смей пугать Сяо Цинтао! Вы же сами просили ее высказаться, — вступилась Фанфан, обняв подругу за плечи. Хоть они были ровесницами, держалась она как заботливая старшая сестра и защитница.

Дело было ближе к вечеру. Все собрались в комнате Сяоцю; до ужина оставалось около часа. Шэнь Хао не терпелось поскорее утвердить замысел, оттого он и горячился. Получив укор, он смущенно хохотнул:

— Сяо Цинтао, я же не со зла на тебя. Просто этот щенок Синь Ютао — дрянь редкостная.

Сидевший на корточках на кане Эрлян Шэнь Сювэй вставил с усмешкой:

— Сяо Цинтао, ты что, жалеешь этого недоноска? Вы же совершенно разные персики: ты — зеленый персик, а он... гнилой персик!

Мальчишки дружно прыснули со смеху. Сяо Цинтао густо покраснела, но тоже улыбнулась и набралась смелости:

— Вовсе нет! Мне просто кажется, что камнепад устроил не он. Он ведь тогда был наверху вместе с братом Сяоцю, у него и времени-то на подлость не оставалось.

— Он втайне пустил в ход талисман, — отрезал Шэнь Хао.

— Но он говорил, что у него нет никаких талисманов.

— Брешет он все!

Шэнь Хао был намертво убежден, что за обвалом стоит Синь Ютао. Повернувшись к постели, он спросил:

— Брат Сяоцю, почему ты все время молчишь? Уж кому-кому, а тебе впору первому требовать расплаты.

Сяоцю сидел на кане; силы еще не до конца вернулись к нему. Все это время в его голове непрерывно крутились слова Мэн Юаньхоу.

— Как бы то ни было, того, что Синь Ютао натворил на пике Патриарха, я ему не прощу.

Шэнь Хао, Эрлян и остальные негромко возликовали, но Сяоцю тут же добавил:

— Вот только махать кулаками сегодня вечером — пустая затея. Я не хочу ограничиваться обычной взбучкой.

Парни растерянно переглянулись. Шэнь Хао нахмурился:

— У тебя есть способ получше проучить этого зазнайку?

— Синь Ютао прибыл на гору Паншань не по своей воле, — пояснил Сяоцю. В его мыслях все уже встало на свои места: пока они поднимались на гору, принц болтал без умолку и, сам того не заметив, сболтнул лишнее. — Он пришел сюда, чтобы снискать славу царскому роду Сицзе, потому-то двоюродный дед и замолвил за него словечко. Поколотить его — пустое дело, мы лишь навлечем на себя беду и вылетим с Паншаня. Если и мстить, то на пути дао. Нужно превзойти его в совершенствовании, лишить всякого почета на Паншане, чтобы ему стыдно было показаться на глаза отцу-государю, матери и царственным братьям.

Далян Шэнь Сюмин первым подал голос:

— И то верно! Вчера, когда Эрлян взобрался на вершину и получил награду, для Синь Ютао это был жестокий удар. Он потом весь день ходил чернее тучи и всем трезвонил, будто Эрлян просто погрелся в лучах его славы.

Подобный способ мести не слишком вязался с вековыми, прямолинейными обычаями поселка Елинь. Шэнь Хао почесал затылок:

— Как по мне, так съездить по физиономии — и проще, и куда отраднее сердцу.

Фанфан поддержала Сяоцю:

— Мы прибыли сюда постигать дао, ведь только так мы сможем отыскать наш пропавший поселок Елинь. Ну побьем мы Синь Ютао — и что с того? На пике Взращивания Духа от кулаков не будет никакого проку. Раз Синь Ютао утверждает, будто в нас гнездится семя скверны, мы обязаны доказать ему и всем остальным, как горько они заблуждаются!

Шэнь Хао с трудом подавил бушевавший в груди пыл и обвел взглядом товарищей:

— Ладно... Пусть сопляк пока радуется, что цел остался. Но если он сам ко мне полезет — пеняет на себя.

Сяо Цинтао тихонько заметила:

— Да он к тебе на пушечный выстрел не подойдет! За трапезой стоит тебе только бросить на него взгляд, как у него кусок в горле застревает.

Все дружно расхохотались. Улыбка тронула и лицо Сяоцю, но мелькнула и тут же погасла.

— Давайте дадим брату Сяоцю отдохнуть, это сейчас важнее всякой мести, — решил Шэнь Хао, заметив его утомленный вид, и стал выпроваживать ребят за дверь. — Сегодня мы переночуем в других комнатах, не будем его тревожить.

Сяоцю хотел было попросить их остаться, приоткрыл рот, но слова застряли в горле. Странное, мимолетное чувство кольнуло его: до слуха вдруг донесся чужой голос, не звучавший в комнате, — донесся откуда-то извне и тотчас растаял без следа.

Когда комната опустела и Сяоцю остался в тишине в полном одиночестве, он затаил дыхание и обратился в слух.

Звуки нахлынули вновь. На этот раз они продлились чуть дольше — нестройный гул, в котором смешались шум ветра за окном, людской говор, скрип стульев и трение ножек о деревянный пол. Этот пестрый хор звуков сплелся в единую нить, но стоило Сяоцю попытаться ухватиться за кончик отдельного звука, как наваждение развеялось.

Он пробовал снова и снова. Доносившиеся шорохи и голоса становились все отчетливее и продолжительнее. Наконец юноша сумел вычленить человеческую речь, разобрал отдельные слова и внезапно осознал: голоса звучали вовсе не где-то далеко — они доносились прямо из жилого корпуса! Он слышал голоса почти ста сорока новоприбывших учеников Паншаня.

Сяоцю оцепенел от изумления. Подобная сверхъестественная чуткость слуха уже посещала его однажды — когда синий цветок скверны проник в его тело. Но тогда эта способность вскоре угасла, а сегодня вдруг пробудилась сама собой, без всякой видимой причины.

«Это точно не семя скверны», — прошептал он себе под нос, вспоминая наставления Мэн Юаньхоу о циркуляции ци и усмирении разума. Приняв нужное положение и упокоив мысли, Сяоцю последовал им и вновь напряг слух.

Поток звуков хлынул с новой силой, но больше не сливался в хаос. Повинуясь воле Сяоцю, голоса разделялись, и каждая фраза звучала так отчетливо, будто собеседники стояли прямо перед ним. Некоторых говоривших он уже безошибочно узнавал по тембру.

Ученики гурьбой тянулись в трапезную, перекликались и перешучивались. Имена Му Синцю и Шэнь Сювэя то и дело всплывали в разговорах, однако далеко не во всех слышалось искреннее восхищение. Сяоцю уловил немало приглушенных кривотолков: подростки перемывали косточки выходцам из поселка Елинь, судачили об их связи с семенем скверны и мусолили встречи Сяоцю с мастерами Паншаня, выстраивая умозаключения одно нелепее другого.

Поначалу Сяоцю захлестнул гнев — не раз ему хотелось вступить в спор с невидимыми сплетниками, но мало-помалу он успокоился. Именно тогда он понял: все люди, даже сущие дети, в лицо и за глаза говорят совершенно разное — при встрече расточают похвалу и восхищение, а за спиной полны подозрений и презрения.

Наслушавшись пустых пересудов, Сяоцю решил сосредоточиться на конкретной цели. Первым делом он принялся выискивать Синь Ютао.

Принц не пошел ужинать. Более того, он говорил с кем-то непривычно заискивающим, вкрадчивым тоном — неслыханная редкость для заносчивого отпрыска царского рода Сицзе, который привык задирать нос и считал, будто весь мир обязан перед ним лебезить.

— Мы с вами одного поля ягоды, — убеждал Синь Ютао, кажется, уже снискав крупицу доверия собеседника. — Впредь нам стоит держаться вместе...

Сверхъестественное восприятие требовало колоссального напряжения и не могло длиться долго. Приходилось переводить дух, прежде чем снова собрать сознание воедино. Прощупывая пространство слухом, Сяоцю сначала наткнулся на голос Шэнь Хао — тот шепотом подговаривал кого-то из ребят все-таки подкараулить Синь Ютао в ближайшие дни и хорошенько намять ему бока, главное — сохранить все втайне от Сяоцю и Фанфан.

Сяоцю покачал головой и продолжил поиски. Когда голос принца снова пробился сквозь шум, их беседа уже подходила к концу.

— Что ж, договорились. Когда сами поймете, что он за человек, тогда и рассудите, я навязываться не стану.

В ответ зазвучал чужой голос — учтивый, обходительный, исполненный даже большего изящества и благородства, нежели речь самого принца:

— Собрат по дао Синь столь благосклонен к нам, что мы, право же, польщены. Мы отнюдь не стремимся уклоняться от дружбы или взвешивать выгоду, просто лишь недавно прибыли в эти покои и еще мало что знаем о здешних порядках.

— Сборище тех, кто носит в себе семя скверны, да еще и дружит с недемоном — разве нужны еще доказательства?

— Собрат по дао Синь...

С грохотом распахнулась дверь. Сяоцю опешил и резко отдернул слух; в ушах не переставая звенело, голова закружилась, и он едва не свалился с кана.

— Брат Сяоцю, ты как? — Эрлян Шэнь Сювэй поставил принесенный поднос с едой и бросился поддержать друга.

— Все в порядке... Просто в сон клонит, — Сяоцю с опаской относился к проявившемуся дару и решил пока никому о нем не рассказывать. Он выдавил улыбку: — Тебя, небось, сегодня все нахваливали?

— Хе-хе, — смущенно потер затылок Шэнь Сювэй. — Непривычно как-то. Но знаешь, брат Сяоцю, я шел и думал: ты ведь чистую правду сказал. Побить Синь Ютао — толку чуть. Надо утереть ему нос на пути дао, чтобы и близко за нами угнаться не мог! Он возомнил о себе невесть что из-за царского титула, а мы обязаны доказать, что, кроме мошенничества и хитростей, за душой у него ничего нет.

Эрлян составил Сяоцю компанию за ужином. Когда он ушел, за окнами уже сгустились сумерки. Сяоцю тут же попытался снова сосредоточить дух и прислушаться. Голоса Синь Ютао слышно не было — должно быть, тот уже закончил разговор. Что же до незнакомца, то юноша слишком плохо знал его тембр, чтобы выловить этот звук из общего гула.

Непрерывное напряжение слуха изрядно истощало силы. Навалилась тяжелая усталость. Сяоцю прилег перевести дух, но глаз не сомкнул, размышляя, откуда взялась эта способность.

Позже Шэнь Хао с ребятами заглянули еще разок, но, решив, что Сяоцю спит, тихо удалились.

В глубокую полночь Сяоцю снова сел на постели. В этот час суета улеглась, звуков стало куда меньше, и различать говоривших сделалось проще. Ни принца, ни того утонченного юноши слышно не было. Но, обшарив слухом весь жилой корпус, Сяоцю внезапно наткнулся на голос Чжан Линшэна — перепуганный, подавленный, будто тот совершил непростительный проступок:

— Полагаю, в нем действительно нет семени скверны... В том положении у него не было причин таиться. Я правда сделал все, что мог! Наставник Мэн уже смотрит на меня с подозрением, я больше не могу...

Сердце Сяоцю бешено заколотилось. Мысли дрогнули, и дальний слух тут же оборвался. Он глубоко вздохнул, намереваясь вновь отыскать голос Чжан Линшэна, как вдруг осознал: в кромешном мраке комнаты он больше не один.

Мэн Юаньхоу прижал указательный палец правой руки к губам и неслышно подошел к кану. В тишине раздался его негромкий голос, но Сяоцю сразу заметил: губы наставника не шевельнулись ни на волосок.

«Будь осторожен со своим новым даром. Здесь гора Паншань — подслушивание чужих разговоров не останется незамеченным».

Сяоцю коснулся уха:

— Что со мной происходит?

«Причина мне неведома, но в одном я уверен точно: у тебя идет полное раскрытие семи врат чувств».

----------

Меня зовут Шэнь Гэн

На чисто выскобленном столе потрескивал огарок свечи. Под окном, где причудливо переплетались свет и тени, склонился над чтением юноша.

Хотя книг в подворье хватало, почти все они содержали лишь летописи да исторические хроники, а о пути совершенствования упоминали вскользь, самыми скупыми словами. Сяоцю знал, что полное раскрытие семи врат чувств — это первый шаг на истинном пути культивации, однако о том, как именно совершается этот переход, не имел ни малейшего понятия. Тонкая тетрадь, оставленная наставником Мэном, с лихвой разрешала едва ли не каждый терзавший его вопрос.

Семь отверстий тела — уши, глаза, ноздри и рот — отвечали за слух, зрение, обоняние и речь. Они служили главными вратами, через которые окружающий мир проникал в человеческую плоть, но в то же время оставались надежными стражами: любая весть извне подвергалась строжайшей проверке и очищению, так что внутрь не проходила и сотая доля. А главное — они преграждали путь духовной энергии неба и земли, столь необходимой каждому совершенствующемуся.

Пламя дао неугасимо, а духовная энергия неба и земли служит пищей для корня дао: чем она обильнее и чище, тем ярче разгорается корень.

Для простых смертных подобная преграда была благом и защитой. Их бренные тела были слишком хрупки, и даже малая крупица чистой силы оказалась бы губительной. Вот почему совершенствующийся обязан был прежде укрепить тело и лишь затем совершить полное раскрытие семи врат чувств. Только тогда он мог впустить в себя в десятки раз больше звуков, образов и запахов, а следом за ними сквозь преграду тонкими струями начинала просачиваться духовная энергия.

Поначалу она не задерживалась внутри надолго, быстро ускользая наружу. Но в круговороте этого вдоха и выдоха плоть день за днем становилась все крепче — подобно птичьему гнезду, что складывается по травинке, по перышку, пока не станет надежным пристанищем.

Последовательность раскрытия семи врат чувств у каждого была своей, но открывались они непременно поочередно. И всякий раз это происходило одинаково.

Сперва какое-то одно чувство внезапно обострялось до предела, требуя от культиватора полнейшей сосредоточенности. В эту пору перенапрягать чутье было опасно: в лучшем случае наступало глубокое истощение духа, в худшем — орган чувств повреждался навсегда.

Затем, после череды упражнений и долгого накопления сил, эта способность в единый миг возрастала стократно и оставалась такой навсегда. То была великая преграда. Неисчислимые звуки обрушивались лавиной, взору открывались мельчайшие пылинки бытия, привычные запахи становились удушливыми и резкими до тошноты, а голос срывался в безостановочную речь, разносящуюся на километры вокруг. Небывалая мощь оборачивалась изощренной пыткой. В такой миг надлежало отринуть любые посторонние помыслы и вступить в бой с собственным разбушевавшимся восприятием. Преодолевший преграду овладевал способностью навечно и впредь мог обращаться к ней с ничтожным усилием сосредоточения.

Взгляд Сяоцю зацепился за несколько строк, выведенных густой, жирной тушью: даже после преодоления порога не следовало бездумно прибегать к обостренным чувствам. Постижение пути требует безмятежности и тишины в сердце. Нечеловеческий слух, зоркость, обоняние и речь — лишь побочный плод поглощения духовной энергии неба и земли; долгое их использование сильно помешает самому пути совершенствования, что равносильно пренебрежению главным ради второстепенного.

Многие дети даосских родов обретали корень дао в самом нежном возрасте, однако годами не приступали к истинному восхождению. Во-первых, им требовалось выковать тело, а во-вторых — и это куда важнее, — дождаться, пока созреет их разум и окрепнет воля. Только тогда они могли открыть врата чувств без риска лишиться рассудка под напором нахлынувшего мира.

Случаи, подобные происшедшему с главой ветви Тайных таинств Цзо Люином, начавшим культивацию еще во чреве матери, происходили едва ли раз в десять тысяч лет. Но и он заплатил за это страшную дань — навеки утратил способность говорить.

Те пятеро отпрысков даосских родов, о которых толковал Эрлян Шэнь Сювэй, очевидно, принадлежали к обычному числу: они не торопили судьбу и переступили порог школы лишь в десятилетнем возрасте, как и простые обладатели корня дао.

То, что Сяоцю сумел удержать каменную глыбу на пике Патриарха, доказывало: его плоть готова вынести раскрытие врат. Однако оставался один вопрос, на который не могли ответить ни наставник Мэн Юаньхоу, ни оставленная им рукопись. Раскрытие чувств таило смертельную опасность, его надлежало совершать под неусыпным оком старших, и редчайшие смельчаки способны были пройти этот путь сами. Подобные исключения случались, но прежде они происходили лишь с потомками великих даосов.

Чтобы безродный мальчишка из глуши, чей корень дао пробудился столь поздно, сам собой распечатал врата слуха — о подобном Мэн Юаньхоу в своей жизни не слыхивал.

Тетрадь была дочитана. Стоило Сяоцю перевернуть последнюю страницу и приготовиться захлопнуть ее, как бумага вспыхнула чистым бездымным пламенем. Мгновение — и страницы обратились в пепел, который тут же развеял без следа залетевший в окно ночной ветерок.

Затушив свечу, Сяоцю забрался на кан и лег, больше не пытаясь прибегать к сверхъестественному слуху.

Осознание собственной непохожести на остальных рождало странное чувство, в котором мешались тайная гордость от превосходства и глухой страх перед непонятной внутренней силой. Для Сяоцю это противоречие было особенно острым. Поглядев немного в темный потолок, он повернулся на бок и заснул, выбросив из головы все лишние думы.

На следующий день еще до рассвета зычный голос Чжан Линшэна уже поднял учеников на ноги. Сам он давно совершил открытие семи врат чувств, но строго соблюдал предписания устава и почти никогда не пользовался сверхъестественным чутьем без крайней нужды.

Тело Сяоцю все еще ныло от жестокой ломоты. Сделав пару шагов по комнате, он почувствовал себя чуть лучше, а выйдя во двор и вдохнув морозный утренний воздух, и вовсе воспрянул духом — телесная боль отступила и перестала иметь значение.

Завидев Сяоцю, многие мальчишки принялись наперебой его приветствовать; кое-кто даже нарочно перебежал через весь плац, чтобы окликнуть его. Сяоцю отвечал каждому с неизменным теплом. Он помнил вчерашнее двуличие товарищей — угодливые речи в лицо и завистливый шепоток за спиной, — но не собирался принимать это близко к сердцу. Его целью было дао, и разменивать душевный покой на пустые дрязги не стоило.

«Главное — знать правду самому», — подумал он.

Первым делом отработали комплекс кулака закалки костей. Сяоцю привычно встал рядом с Шэнь Хао. Когда движения формы иссякли и ученики направились к стойкам за тяжелыми шестами, он негромко обронил:

— Мстить Синь Ютао не нужно.

Шэнь Хао изумленно вскинул брови:

— Кто разболтал? Му Фэйхуан?

Сяоцю покачал головой:

— Никто не проболтался. Я просто случайно узнал, что камни сорвал не Синь Ютао, а... — и выразительно скосил взгляд на истинного виновника.

— Чжан Линшэн? — голос Шэнь Хао упал до едва слышного шепота. Вокруг было слишком многолюдно, поэтому он торопливо подхватил шест и вернулся на место. — А ведь если подумать... Чжан Линшэн тоже позарился на награду и позавчера полез на гору. Поднимался он прытко, обогнал меня на склоне, но до вершины так и не дошел и вам навстречу не попался. Чертовщина какая-то.

— Забудь, — отрезал Сяоцю. — Совсем скоро мы уйдем на пик Взращивания Духа. С Чжан Линшэном наши дороги разойдутся, навредить нам он больше не посмеет, да и незачем тратить на него силы.

Грудь Шэнь Хао все еще вздымалась от гнева, но рассудок взял верх. Всыпать принцу Синь Ютао было делом плевым, но лезть на даоса, совершившего открытие семи врат чувств, — верный способ свернуть себе шею.

— Вот добьемся успеха на пути дао...

Сяоцю лишь улыбнулся. Ребята из поселка Елинь были самыми надежными соратниками, и он искренне желал, чтобы каждый из них прошел этот путь до конца.

Начался учебный бой. Противником Сяоцю вновь оказался Синь Ютао.

— Гляжу, очухался уже? — протянул Синь Ютао, даже не подозревая, какая участь только что обошла его стороной. Голос принца сочился высокомерием и азартом. Каждое утро он терпел побои от палки Сяоцю, и хоть целебные снадобья затягивали раны вмиг, принцу не терпелось отплатить той же монетой. Сегодня Му Синцю казался изможденным и едва держался на ногах — лучший шанс для мести!

— Дни, когда вам позволено лупить друг друга без оглядки, сочтены! Чего встали? Бейте со всей дури, вкладывайте каждую каплю силы! — рявкнул Мэн Юаньхоу, расхаживая меж скрестившихся шестов. Наставнику вечно казалось, что ученики бьют вяло, и он без устали распалял их ярость. — В конце месяца устрою смотр. Награда победителю — три золотые квинтэссенции! И пусть слабые не скулят: мне плевать на изящество ударов, я смотрю лишь на то, выложились ли вы без остатка! Тот, кто дерется не щадя живота своего, останется победителем, даже если падет!

Состязайся они в чистом воинском искусстве, большинство тотчас опустили бы руки: тягаться с сильнейшими им было не под силу. Но битва с самим собой, испытание собственной воли давали надежду каждому.

Слова наставника упали на благодатную почву: боевые кличи над плацем грянули вдвое громче, треск дерева о дерево участился, превратившись в сплошной глухой гул.

Синь Ютао с первого же выпада пошел напролом, вложив в удар все силы. Но он жестоко просчитался. Сяоцю лишь казался ветхой былинкой: его шест свистнул в воздухе с убийственной точностью и свирепостью, куда злее обычного. Первый же выпад увенчался увесистой шишкой на макушке принца.

Не ожидавший такой прыти Синь Ютао истошно взвыл и бросился наутек. Вся былая спесь слетела с него вмиг; позабыв о защите, он петлял среди дерущихся учеников, пока не налетел со всего размаху на наставника Мэна. Тот за шиворот вздернул принца в воздух и швырнул обратно к Сяоцю:

— Не сдохнешь! Чего побежал?!

Когда рассвело, поединок подошел к концу. Тело Синь Ютао покрывали синяки и шишки — больше, чем когда-либо прежде. Раздувая ноздри, принц сердито зыркнул на Сяоцю и процедил сквозь зубы:

— На пике Взращивания Духа спесь с тебя мигом сойдет! Там кулаками не машут, там решает понимание дао!

Сяоцю лишь вскинул бровь и промолчал. Хоть он и противился слепой мести, от души отходить Синь Ютао палкой было приятно. Пусть принц и не катил тот валун, но его подлую попытку заставить их с Фанфан выпустить семя скверны простить было нельзя.

Сдав оружие на стойку, Сяоцю выпрямился и вдруг почувствовал на себе чей-то тяжелый, неотрывный взор.

Обернувшись, он встретился с парой пронзительных, холодных глаз.

Этого мальчика Сяоцю заприметил еще во время упражнений кулака закалки костей. Впрочем, не заметить его было невозможно: шепотков вокруг него ходило больше, чем вокруг самого Сяоцю и Эрляна вместе взятых, да и сам Шэнь Сювэй то и дело пялился на новичка.

Мальчику было около десяти лет. Безупречно сложенный, с черными волосами, уложенными в высокий даосский узел на манер зрелых мастеров, он обладал лицом настолько совершенным, что в его человеческую природу верилось с трудом. На лице его лежала легкая тень меланхолии, словно он еще не привык к новому, чуждому месту. Эрлян уверял, будто мальчик робок, но Сяоцю видел иное: в самой сердцевине его существа жила природная, въевшаяся в кости гордость — рядом с ним чванливый принц Синь Ютао казался сыном нищего пахаря.

При этом гордость эта была столь естественна, что ни у кого не вызывала отторжения. Даже наставник Мэн Юаньхоу, проходя мимо него, сдержанно и уважительно склонял голову — чего не удостаивался больше ни один воспитанник.

Рядом с ним стояли еще четверо — два мальчика и две девочки того же возраста. Все четверо были поразительно, пугающе красивы, и Сяоцю готов был поклясться, что вокруг их тел мерцало тонкое, едва уловимое мягкое сияние.

Взгляды скрестились лишь на краткий миг. Сяоцю не уловил в глазах незнакомца ни враждебности, ни надменности — лишь сухое, бесстрастное любопытство.

Но даже этого мимолетного обмена взглядами хватило, чтобы привлечь внимание остальных. Эрлян Шэнь Сювэй подбежал к Сяоцю и зашептал с благоговейным восторгом:

— Вот они — истинные дети даосских родов! Вот бы подружиться с ними...

Сяоцю и сам был бы не против, но, вспомнив вчерашний холодный, певучий голос за дверью, ощутил легкую неприязнь. Тот голос идеально подходил своему владельцу: в нем сквозило предостережение о том, что этот мальчик сам выбирает, с кем знаться, и никому со стороны не позволит приблизиться без его соизволения.

В трапезной пятеро даосских отпрысков сели за отдельный стол. Еда их разительно отличалась от общего котла: всего по полчашки пресного вареного риса да несколько зеленых ростков. Скудная, чистая пища, но вкушали они ее истово и сосредоточенно, словно исполняли священный обряд.

Трапезу они закончили быстро. Затем их предводитель поднялся из-за стола. Он не был высок ростом, и в облике его не сквозило грозного величия, но в просторном покое трапезной мгновенно воцарилась мертвая тишина.

Синь Ютао с жадной надеждой уставился на него, но гость даже не посмотрел в его сторону, и лицо принца перекосило от горького разочарования.

Глядя строго перед собой, мальчик неспешно подошел к столу парней из поселка Елинь и чинно склонил голову перед онемевшим от потрясения Эрляном:

— Меня зовут Шэнь Гэн. Надеюсь в будущем идти рука об руку с собратом по дао.

Эрлян подскочил как ужаленный. Счастье обрушилось столь внезапно, что он засуетился, покраснел до самых ушей и сбивчиво забормотал, теряясь от смущения:

— Я... меня зовут Шэнь Сювэй...

Шэнь Гэн вновь едва заметно кивнул и обратил свой взор на Сяоцю:

— И с этим собратом по дао я также надеюсь возвеличить учение горы Паншань.

— Меня зовут Му Синцю. Это и мое стремление, — ответил Сяоцю сидя. Почувствовав, что это невежливо, он поднялся со скамьи.

Благосклонность Шэнь Гэна ограничилась лишь ими двумя; на остальных парней из Елиня он даже не взглянул. Развернувшись, он подошел к соседнему столу, за которым сидели девочки, и устремил взор на Сяо Цинтао.

Ту забила мелкая дрожь от восторга; она вцепилась мертвой хваткой в рукав Фанфан и не могла вымолвить ни слова.

— Недемонам дозволено постигать дао, — произнес Шэнь Гэн тем же размеренным, изысканно-ледяным тоном. — Однако до тех пор, пока она делом не докажет, что навеки оборвала все узы с сородичами, я не советую вам водить с ней дружбу.

Шэнь Гэн со спутниками удалился. В зале еще долго стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь глухим, монотонным скрежетом: то растерянные деревенские стряпухи выскребали деревянные кадки из-под риса.

----------

Круги

Слова, сказанные Шэнь Гэном в трапезной, возымели мгновенное действие. Сяо Цинтао — единственная среди детей клана Пэй, кому удалось влиться в общий круг, — сразу после завтрака лишилась почти всех приятелей.

Впрочем, держалась она на удивление достойно. Обратившись к Фанфан, которая одна не поспешила уйти, девочка тихо произнесла:

— Ничего страшного, я привыкла. Еще перед отправкой на гору Паншань родители предупреждали, что такое может случиться. У меня ведь есть два брата, так что мне вовсе не одиноко.

Ее голос по-прежнему звучал по-детски нежно и мягко, точно у крохи нескольких лет от роду, однако во взгляде и осанке сквозил горький опыт человека, познавшего немало невзгод. В уголках глаз заблестели слезы, но она упрямо сдержала их, не позволив скатиться по щекам.

Шэнь Гэн прямо в трапезной очертил два незримых круга: в один попали те, кого сочли достойными дружбы, в другой — те, к кому следовало относиться с опаской и настороженностью. Все прочие остались за чертой, обратившись в безликую толпу заурядных учеников. Вслед за ним и остальные четверо потомков даосских родов отобрали себе окружение. Шэнь Хао и Фанфан посчастливилось войти в это избранное число. Прочим юношам из поселка Елинь оставалось лишь завистливо глядеть со стороны, хотя в глубине души они были рады уже тому, что из-за семени скверны на них не поставили клеймо отверженных.

Синь Ютао тоже удостоился этой чести. Мрачность мгновенно сошла с лица: все утро он пребывал в неописуемом восторге, без умолку расписывая простым ученикам всевозможные деяния Шэнь Гэна и его сородичей. Трудно было разобрать, разузнал ли он все это на самом деле или попросту сочинил на ходу.

Шэнь Гэн и Шэнь Цзи приходились друг другу родными братьями с разницей в возрасте всего в один год. Почему старшего нарекли знаком «Гэн», а младшего — «Цзи», Синь Ютао толком объяснить не сумел и лишь туманно отмахнулся. Родители братьев Шэнь служили блюстителями закона в ветви Заповедей и устава и пользовались на горе Паншань немалым весом.

У остальных троих родители также состояли в различных ветвях ортодоксии, а мать одной из учениц и вовсе была заклинателем возвращающегося ветра в ветви Пяти стихий. Это означало, что она в совершенстве овладела сразу тремя направлениями стихийных чар и являлась редким мастером среди девяти великих ортодоксий дао.

Когда Шэнь Хао вернулся от Шэнь Цзи, походка у него сделалась странной: он задирал колени чуть ли не до груди, словно собирался взлететь на первом же шагу, отчего выглядел неловким и смешным. На лице застыла смесь гордости и растерянности — точь-в-точь нашкодивший школяр, которого наставник впервые похвалил перед всем классом.

— Он велел мне называть его собратом по дао Шэнь Цзи, чтобы не путать со старшим братом, — выпалил он. — Еще сказал, что у меня неплохой бой на шестах, и если я приложу больше старания, то, может статься, окажусь достоин звания ученика горы Паншань.

Подростки из поселка Елинь, собравшиеся в одной комнате, слушали его с неприкрытой завистью. Лишь Сяоцю слегка нахмурился:

— Он так с тобой разговаривал?

— А что такого? — не понял Шэнь Хао.

— Шэнь Цзи нам не наставник — он такой же новичок с едва возгоревшимся корнем дао, как и мы. С какой стати ему поучать тебя с высоты учителя?

Мальчишки с изумлением уставились на Сяоцю. Далян Шэнь Сюмин возразил:

— Родители братьев Шэнь — даосы. Может, у них корень дао проявился еще в утробе матери! Пусть они и прибыли на гору Паншань вместе с нами, но сколько лет они занимались закалкой тела? А мы — всего пару месяцев. Силы-то у нас… явно неравны, разве нет?

Шэнь Хао почесал в затылке:

— Они с малых лет жили на горе, с простыми смертными дел не имели. У них просто манера речи такая, а на деле человек он вполне приветливый.

Эрлян Шэнь Сювэй тоже счел, что Сяоцю излишне придирается:

— Вот именно! Собрат по дао Шэнь Гэн за завтраком вел себя учтиво, сам подошел к нам поговорить. Брат Сяоцю, может, нам стоит нанести ответный визит вежливости? Или хотя бы за обедом подойти?

В самом деле, для выходцев из столь знатного рода братья держались достаточно вежливо — куда сдержаннее и учтивее, чем в свое время заносчивый второй молодой господин клана Шэнь, Шэнь Хао. Но у Сяоцю на душе все равно скребли кошки:

— Шэнь Гэну не следовало так поступать с Сяо Цинтао. Она никому дурного не сделала.

Все еще живо помнили, как перепуганная троица клана Пэй с поникшим видом покидала трапезную. В комнате повисло неловкое молчание. Наконец Эрлян Шэнь Сювэй подал голос:

— Но ведь собрат по дао Шэнь Гэн сказал чистую правду. Все так думали, просто никто не решался сказать вслух. Брат Сяоцю, разве ты сам не был против дружбы с ними?

— Дружим мы с ними или нет — дело десятое, но Шэнь Гэну незачем было унижать Сяо Цинтао у всех на глазах, — неожиданно вставил Лэнцзы Му Фэйхуан. Даосские отпрыски обошли его вниманием, так что к зависти примешивалась обида, заставившая его посочувствовать отверженным.

— Ученики даосских ортодоксий просто привыкли говорить прямо, вот и все, — попытался сгладить углы Эрлян Шэнь Сювэй.

— Не только в этом дело, — вспомнил Шэнь Хао слухи, которые, хоть и исходили от Синь Ютао, казались правдоподобными. — Дед и тетка Шэнь Гэна и Шэнь Цзи много лет назад сгинули в землях Сонма Демонов. Вся их семья люто ненавидит отродье демонов, к какому бы племени те ни принадлежали.

— И зачем только гора Паншань принимает в ученики недемонов? Ума не приложу, — с досадой и негодованием бросил Эрлян Шэнь Сювэй, целиком и полностью вставший на сторону братьев Шэнь.

Сяоцю понял, что спорить бесполезно, и лишь повел плечами:

— Пойдемте лучше тренироваться. Не наше это дело — лезть в чужие распри.

Шэнь Хао подошел к двери и выглянул наружу:

— Фанфан еще не вернулась? Долго же они беседуют с той девицей.

Эрлян Шэнь Сювэй с ухмылкой протянул:

— Фанфан ведь души не чает в преданиях об ортодоксиях, ей только дай послушать!

Сяоцю чувствовал, что Фанфан не станет так просто рвать дружбу с Сяо Цинтао. Выйдя из комнаты, он направился на тренировочную площадку между главным домом и восточным флигелем. Остальные потянулись следом, но, отработав комплекс всего один раз, быстро разбрелись: Шэнь Хао и Эрляну Шэнь Сювэю не терпелось сблизиться с новыми приятелями, и они унеслись быстрее всех.

Оставшись в одиночестве, Сяоцю еще раз выполнил весь комплекс кулака закалки костей, после чего опустился на каменную скамью под кроной дерева, переводя дух.

Стоял глубокий октябрь. В это время года в поселке Елинь уже вовсю свирепствовали ледяные ветры, а здесь, в деревне Цзинху, лежавшей в необозримой дали к северо-западу, чувствовалась лишь легкая прохлада — не требовалось даже накидывать верхнее платье.

Должно быть, даосы горы Паншань укрыли всю округу чарами, смягчавшими капризы погоды. Если вдуматься, дожди здесь всегда шли словно по расписанию: исключительно по ночам, ничуть не мешая дневным трудам.

«Воистину, чарам подвластно все», — подумал он. Едва эта мысль угасла, как Сяоцю сосредоточился, прислушиваясь к звукам подворья. Обладать поразительным даром и не пользоваться им — все равно что прятать диковинную игрушку или беречь золото, не тратя его: сердце так и зудело пустить его в ход.

«Только разок, не перенапрягаясь». Он без труда различил голоса Шэнь Гэна, Шэнь Цзи и троих их спутников. В их речи сквозило все то же изящество и холодная отчужденность, даже когда поблизости вряд ли были посторонние.

Они вели беседы о тонкостях постижения дао, касаясь столь глубоких материй, что Сяоцю не уразумел бы и слова, не прочитай он за последние месяцы несколько трактатов и не наслушайся рассказов Фанфан.

В тот миг, когда Сяоцю уже собирался отвлечься, одна из учениц произнесла его имя:

— А этот… Му Синцю. Держится больно надменно.

Шэнь Гэн отозвался:

— Обычное дело. Опираясь на врожденный талант, он задирает нос. Среди этой толпы он сильнейший, оттого и спесь. Лишь бы эта гордыня не толкнула его на глупость — спутаться с недемонами. Та Цинь Линшуан…

Едва прозвучало имя Цинь Линшуан, как до слуха Сяоцю донесся оклик Фанфан:

— Сяоцю…

Сяоцю не сразу понял, откуда раздался голос. Сердце екнуло, он рывком оборвал чутье, и голову тут же охватило легкое головокружение.

— Что с тобой? — Фанфан стояла прямо перед ним, всего в пяти шагах.

— Ничего, голова немного кружится, — помотал головой Сяоцю. — Ты что-то хотела?

Фанфан прикусила губу и, помедлив мгновение, заговорила:

— Сяо Цинтао — моя подруга. Я не стану отрекаться от нее из-за чьих-то пустых слов. Но ты и остальные вовсе не обязаны оглядываться на меня. Заводите новых друзей, общайтесь… Главное, чтобы мы сами все понимали.

— У Шэнь Гэна и Шэнь Цзи родные погибли от рук демонов, потому они и ненавидят всех нелюдей подряд. Прямо как мы, когда наш поселок Елинь погубило семя скверны…

— Я знаю, — Фанфан чуть вздернула подбородок, и на миг в ее взгляде мелькнула гордость, пожалуй, превосходившая спесь Шэнь Гэна. — Но ведь за всякую обиду и долг должны отвечать лишь те, кто в них повинен. Клан Пэй переселился на гору Фужун семь или восемь поколений назад и к той давней вражде непричастен. Сяо Цинтао в глаза не видела демонов, она не заслужила такого презрения.

— И все же…

Фанфан мягко улыбнулась:

— Я вовсе не призываю тебя дружить с детьми клана Пэй. Сама я знаюсь только с Сяо Цинтао. Ты парень, я девушка — у каждого свой круг общения.

— Понял. Я и сам так считаю, — поспешно отозвался Сяоцю: ее слова делали все гораздо проще.

Некоторое время они молчали. Наконец Фанфан негромко спросила:

— Между нами, теми, кто пришел из Елиня… ведь ничего не изменилось?

— Ничего, — ответил Сяоцю, хотя на душе оставалась смутная пустота: он и сам толком не понимал, что именно должно было остаться прежним. Носком сапога он отшвырнул попавшийся камешек.

На деле все оказалось далеко не так просто, как им представлялось.

К обеду атмосфера в трапезной разительно переменилась. Каждый входящий походил на зрителя, спешащего занять место перед началом представления: ученики торопливо садились за столы и жадно озирались по сторонам в поисках главных действующих лиц.

Пятеро потомков даосских родов разделились на мужской и женский столы. Две ученицы позвали к себе избранных подруг — всего вышло восемь человек, ровно на полный стол. Трое юношей собирали компанию чуть медленнее, но Синь Ютао, Шэнь Хао, Эрляну Шэнь Сювэю и еще одному пареньку выпала честь сесть рядом с ними. Первый сиял сдержанным самодовольством, трое же остальных откровенно робели — они сидели, уткнувшись взглядами в столешницу, и не смели подать голоса.

Лишь затем расселись остальные. Братья Пэй Цзыхань и Пэй Цзыци забились в самый дальний угол и молча хлебали похлебку. Фанфан и Сяо Цинтао устроились в другом углу; оба этих стола выглядели пугающе сиротливо и одиноко.

Деревенские стряпухи с живейшим любопытством наблюдали за происходящим, едва не забывая накладывать еду.

Сяоцю, задержавшийся на тренировочной площадке ради двух лишних повторений кулака закалки костей, вошел позже всех. Эрлян Шэнь Сювэй тут же замахал ему рукой. Под десятками взглядов Сяоцю подошел ближе: единственное свободное место оставалось рядом с Шэнь Гэном.

Шэнь Гэн положил ладонь на скамью и поднял взгляд на подошедшего:

— Думаю, лучше сразу прояснить одну вещь.

Сяоцю кивнул. Он все утро отрабатывал кулачные формы, на лице выступил пот, и Сяоцю отер его рукавом. Шэнь Хао и Эрлян Шэнь Сювэй сидели с открытыми ртами, растерянно переводя взгляды.

— Путь постижения дао всего один, иного не дано. Как и в жизни: нельзя колебаться из стороны в сторону. Охотно верю, что среди недемонов встречаются достойные, но нужны доказательства. Все зависит от того, какой выбор они сделают в решающий миг.

— Угу, — Сяоцю снова кивнул.

— Ступай и вразуми Цинь Линшуан — тогда сможешь сесть здесь.

— Угу, — Сяоцю кивнул еще раз.

Шэнь Хао и Эрлян Шэнь Сювэй с облегчением выдохнули. Сидевшему напротив Синь Ютао происходящее явно доставляло немалое удовольствие: он не сводил с Сяоцю горящих азартом глаз. В сущности, почти вся трапезная затаила дыхание, позабыв про еду. Большинство не слышало слов Шэнь Гэна, но все видели, что Сяоцю так и остался стоять.

Сяоцю развернулся и неторопливо подошел к стряпухам. Получил чашу риса и миску с тушеными овощами — зная его отменный аппетит, женщина наложила с щедрой горкой.

Держа по чаше в каждой руке, Сяоцю быстрым шагом подошел к столу в углу, где сидели Фанфан и Сяо Цинтао, и спокойно спросил:

— Можно сесть с вами?

Сяо Цинтао вспыхнула до самых ушей; в ее блестящих глазах смешались безмерная радость и глубокий испуг.

Фанфан лишь слегка зарделась, но взгляд ее оставался удивительно ясным и твердым. Она едва заметно кивнула, а когда Сяоцю опустился на скамью, молча пододвинула к нему свое блюдо.

Сяоцю склонил голову над рисом и принялся за еду, не проронив больше ни слова.

----------

Игра — это битва

В просторной трапезной стояла тишина, нарушаемая лишь тем, как Сяоцю с аппетитом уплетал обед.

Шэнь Гэн сидел, опустив взор на стоявшую перед ним полупустую пиалу с рисом и несколькими чахлыми листьями зелени. На лице его застыла меланхолия — казалось, юноше приходилось совершать над собой невероятное усилие, чтобы проглотить хотя бы крупицу. В это мгновение он вновь походил на обычного капризного мальчишку десяти с небольшим лет. Но стоило ему поднять взгляд, как на лицо вернулись привычное изящество и холод. Он негромко назвал чье-то имя.

Окликнутый юноша тут же бросил сотрапезников и, подхватив миску с едой, чуть ли не бегом устремился к главному столу. Убедившись, что приглашение действительно адресовано ему, он с сияющим видом опустился на свободное место, окинул зал горделивым взором и победоносно подмигнул недавним приятелям.

Казалось бы, на этом всё и должно было закончиться. Шэнь Гэн взял палочки, и остальные ученики в зале уже приготовились наконец продолжить полуденную трапезу, как вдруг произошло непредвиденное: Эрлян, Шэнь Сювэй, поднялся с места.

— Брат Сяоцю — мой друг... — начал он. Эрлян хотел сказать больше, но от дикого волнения в голове всё смешалось, а сердце сжалось от щемящей досады из-за ухода из столь почетного круга. Все заготовленные речи вылетели из памяти. Он лишь тяжело кивнул, отвесив глубокий, почти поясной поклон, после чего подхватил чашу и решительным шагом направился к столу Сяоцю.

Сяоцю молча подвинулся вместе с чашей, освобождая ему место.

Эрлян улыбнулся Сяоцю, на душе у него сразу посветлело, а от прежней горечи не осталось и следа.

Шэнь Гэн не выказал ни тени гнева. Он даже сдержанно кивнул Эрляну, выражая понимание его выбора, после чего назвал следующее имя. Новый избранник помчался к столу еще проворнее — от спешки и паники он едва не кувыркнулся посреди зала. На эту нелепую оплошность Шэнь Гэн лишь едва заметно повел бровью, выдав легкое раздражение.

Совершенно не готовый к такому повороту Шэнь Хао вдруг обнаружил, что взгляды всех присутствующих скрестились на нем. Он оставался единственным подростком из поселка Елинь за столом Шэнь Гэна, и теперь перед ним встал мучительный выбор.

Как же ему хотелось, чтобы на него не пялились столь откровенно! А еще больше — чтобы сидевший напротив Шэнь Гэн наконец сделал хоть глоток или съел ложку риса, подарив драгоценные мгновения на раздумья.

Но Шэнь Гэн даже не смотрел на Шэнь Хао и так и не опустил палочки в чашу; пока он не прикасался к еде, остальные тоже не ели.

Никогда еще время не тянулось для Шэнь Хао столь мучительно. «Неужели им всем заняться больше нечем?!» — со злостью подумал он. В раздражении поднявшись, юноша отвесил поклон братьям Шэнь Гэну и Шэнь Цзи, сгреб обед и пошел прочь. Однако направился он не к столу Сяоцю, а вернулся к остальным ребятам из поселка Елинь.

На освободившееся место тут же призвали очередного счастливчика, и за главным столом вновь собралось ровно восемь человек. Палочки Шэнь Гэна наконец опустились в рис, и по залу прокатился дружный звук жующих ртов. Сяоцю уже не казался таким одиноким.

Обстановка быстро разрядилась. Подростки принялись шумно переговариваться за едой, обсуждая предстоящие поединки на шестах и гадая, каким способом Мэн Юаньхоу станет проверять, в полную ли силу выкладывается каждый из них.

Любопытные деревенские стряпухи были даже слегка разочарованы: ведь воздух искрил так, словно вот-вот вспыхнет драка, а всё закончилось так тихо и буднично. Женщины переглянулись с немым недоумением: нравы учеников горы Паншань простым смертным вовек не постичь.

Впрочем, для почти ста сорока новоиспеченных учеников это было всего лишь детской забавой. Круги влияния очерчены — и игра подошла к концу, по крайней мере, для тех рядовых ребят, кто держался в стороне от обеих сторон.

Эрлян, Шэнь Сювэй, еще никогда не поглощал пищу с такой скоростью. Когда первый порыв смелости угас, он сник и помрачнел, не обращая внимания ни на Фанфан, ни на Сяо Цинтао. Едва проглотив последний кусок, он потащил Сяоцю за собой в комнату.

— И чего Фанфан так уперлась? — проворчал он. — Сдался ей этот мелкий не-демон, зачем его защищать?

— Жалеешь, что ушел? — прямо спросил Сяоцю.

— Ни капли! Даже если б сам мастер с горы Паншань поманил меня пальцем, я бы все равно остался с тобой, брат Сяоцю! — Эрлян повысил голос, обидевшись, что его превратно поняли. — Мне за тебя досадно! Такой ведь шанс был... Свести дружбу с Шэнь Гэном — в будущем на пути культивации это было бы надежной опорой! А мы что? Мы для тебя только обуза.

Сяоцю усмехнулся и несильно ударил его кулаком в плечо:

— А корень дао и впрямь творит чудеса. Гляди-ка, как складно заговорил.

Эрлян смущенно хохотнул:

— Я с малых лет ходил за тобой и братом, так будет и впредь. Эх, да и к лучшему, что не сошлись с Шэнь Гэном. Будем постигать дао сами по себе, потихоньку. По правде говоря, за тем столом мне и кусок в горло не лез: всё думал о том, как бы ненароком не причмокнуть от удовольствия да не стать посмешищем. Даже мясо в чаше казалось пресным!

Вскоре подтянулись Далян с остальными елиньскими ребятами; вид у всех был удрученный.

— Неужто мы теперь уподобимся той троице из клана Пэй? — плюхнувшись на лавку, с тоской протянул Далян. — Никто с нами слова не молвит, и вечно нам плестись в самом хвосте?

Сяоцю только раскрыл рот, но Шэнь Хао опередил его. Уныние в нем сменилось запальчивым воодушевлением:

— Выходцы из знатных родов не могут заставить весь свет плясать под свою дудку! Во время обеда многие мне приветливо кивали. Неужто без их милости мы не сможем освоить заклинания? Ерунда! Пусть они идут своей дорогой, а мы пойдем своей. Я слышал, что многие великие заклинатели вышли из самых простых смертных!

Слова Шэнь Хао приободрили ребят, хотя некоторые в глубине души всё еще сожалели: сумей Сяоцю и другие пробиться в круг знати, и им бы перепала толика выгоды, а теперь придется полагаться лишь на собственные силы.

— Скоро состязание на шестах, давайте приложим все силы и никому не уступим! — вскинул кулак Эрлян. — Как по мне, так шестовой бой Шэнь Гэна и Шэнь Цзи ничем особенным не блещет.

— Они просто скрывают истинную мощь, им не с руки красоваться перед толпой, — Лэнцзы, Му Фэйхуан, огляделся по сторонам и понизил голос: — Я слышал, эта пятерка с малых лет бегала вверх и вниз по пику Патриарха. Десять с лишним тысяч каменных ступеней для них — сущий пустяк! А про Шэнь Гэна и вовсе судачат, будто в первый же день на пике Взращивания Духа ему под силу совершить полное раскрытие семи врат чувств.

— Невозможно, — твердо отрезал Сяоцю. Он только что изучил книжицу, оставленную Мэн Юаньхоу, и прекрасно разбирался в открытии врат чувств: распахнуть разом все семь — чистое безумие, от которого культиватор не силу обретет, а погибнет на месте.

— Откуда тебе знать? — изумился Лэнцзы, все еще больше доверяя людской молве.

У дверей раздалось сухое покашливание:

— Приветствую вас в этот полуденный час, собратья по дао.

На пороге стоял не кто иной, как Синь Ютао. Этот юноша до сих пор не переступал порога ничьей комнаты в подворье горы Паншань, упорно оставаясь в одиночестве и наотрез отказываясь делить кров с соседями.

— Ты чего приперся? — нахмурился Шэнь Хао, и взгляд его потяжелел.

Синь Ютао отвел взор от грозного лица Шэнь Хао и обратился прямо к Сяоцю:

— Собрат по дао Му, дозволь перемолвиться с тобой парой слов с глазу на глаз?

— У нас тут несколько «собратьев по дао Му», к кому именно ты обращаешься? — Шэнь Хао сделал шаг вперед, заслоняя принцу обзор.

— К Му Синцю. Мне нужно поговорить с ним кое о чем. Не стоит так напрягаться: в рукопашной я с ним все равно не справлюсь, чего вам бояться?

— Я скоро приду к вам, — сказал Сяоцю товарищам.

Шэнь Хао и остальные гуськом покинули комнату. Проходя мимо принца, каждый смерил его колючим взглядом. Синь Ютао лишь избегал смотреть на Шэнь Хао, а остальным отвечал безупречно вежливыми улыбками.

Прикрыв за ними дверь, Синь Ютао негромко бросил:

— До чего же ты глуп.

— Таково мнение великого мудреца? — холодно отозвался Сяоцю, внезапно с особым предвкушением вспомнив о завтрашней утренней тренировке на шестах.

— Ты меня превратно понял. Я пришел не браниться, а открыть тебе простую истину.

— Ну разумеется. Взгляд умника всегда отличается от нашего.

Синь Ютао пропустил насмешку мимо ушей и сделал шаг вперед. Глаза его лихорадочно блестели, словно перед ним предстал редкий диковинный зверь:

— Ты и впрямь полагаешь, будто всё это — лишь детские забавы?

— Какая еще игра, какие забавы...

Принца распирало от накопившихся мыслей; он не дал Сяоцю договорить и перебил:

— Вот именно! Ты держишь всё за игру, где победа или поражение ничего не значат: закончилась — и ладно, самое большее — одарят тебя парой косых взглядов.

— О чем ты вообще толкуешь? Подумаешь, пустяк — с кем сесть за один стол за обедом.

— Ха-ха, вот об этой истине я тебе и толкую! — Синь Ютао мгновенно оборвал смех и стал предельно серьезен: — Игра — это не просто забава, Му Синцю! Это битва! Всякая такая игра — сражение за твое будущее. Тот, кто понимает эту истину, идет впереди, а кто не понимает — остается позади.

— Старшему из нас едва исполнилось четырнадцать. Не строй из себя умудренного мужа.

Выражение лица Синь Ютао стало не просто суровым, в нем мелькнула даже свирепость:

— Детские игры куда беспощаднее взрослых! Ты думаешь, я ничего не замечал? Когда вы, елиньские, идете вместе, ты и Шэнь Хао всегда шествуете посередине, свободно размахивая руками... — Принц карикатурно взмахнул руками, словно разбушевавшаяся мартышка. — Братья Шэнь жмутся по твою сторону и не смеют так размахивать руками, а Му Фэйхуан с остальными толкаются впереди и позади Шэнь Хао, вырывая место поближе, и каждый раз это выглядит как драка!

Лицо принца перекосило отвращением, будто он сам когда-то безуспешно боролся за подобное место:

— Му Синцю, такова детская игра. И цель ее — утвердить, кто какое место займет. Пока порядок не установлен, битва не утихнет. А ты отвергаешь свое место в секте горы Паншань — и это верх глупости!

— Зато ты свое место принял: принц царства Сицзе преуспел и выслужил себе должность прихвостня.

Синь Ютао расхохотался. Голос его звучал еще по-мальчишески звонко, но манера и фальшивая напыщенность были точь-в-точь как у старого вельможи:

— Обстоятельства, Му Синцю! Всё решают обстоятельства и веяние времени! Здесь, в секте горы Паншань, законным вожаком должен быть Шэнь Гэн. Если бы мы постигали начертание талисманов в городе Сицзе, даже сын мастера склонил бы передо мной голову! А если бы небеса и земля перевернулись и нам пришлось бы горбатиться пахарями в поселке Елинь, вот тогда вы с Шэнь Хао имели бы право глядеть на всех свысока.

Сяоцю презирал Синь Ютао, однако в глубине души признал: в речах принца сквозит зерно правды.

— В таком случае передай Шэнь Гэну: ни я, ни остальные елиньцы не собираемся оспаривать его первенство. Пусть правит на здоровье, а мы спокойно постоим в сторонке.

— Ха-ха-ха! — Синь Ютао схватился за живот от смеха и лишь немного погодя выпрямился: — Если каждый подданный станет жить сам по себе и с холодным презрением взирать со стороны, какой прок быть владыкой? Презрение одного простолюдина способно сокрушить величие государя и породить волну неповиновения! И в поселке Елинь, и в городе Сицзе, и в этом самом подворье закон один и тот же! Ты думал, если перевернул всё вверх дном в родном поселке, то сможешь повторить это и здесь? Поселок Елинь стерт с лица земли, пожран семенем скверны — лишь поэтому ты избежал расплаты за свои выходки. Тебе крупно повезло, Му Синцю, но удача не бывает вечной.

— У владык своя правда, а у меня — своя, — Сяоцю понял, к чему клонит гость, и решил положить конец беседе. — Из тебя вышел отличный посланник. Представись возможность, я хотел бы, чтобы Шэнь Гэн сам услышал эти речи, но моего решения это не изменит.

— Ты думаешь, меня прислал Шэнь Гэн? — с искренним удивлением вскинул брови Синь Ютао.

— А разве нет?

— Во-первых, я вызвался сам — Шэнь Гэну это польстит. А во-вторых, я пришел вовсе не для того, чтобы склонить тебя к покорности. Напротив! Я явился разжечь в тебе гордыню, чтобы ты и дальше задирал гордый нос!

Синь Ютао постучал пальцем по подбородку и вздернул голову, не скрывая едкой насмешки:

— Столкновение двух сторон — вот где истинная услада! Я ведь не вожак, с какой стати мне тушить пожар? Сражайся, Му Синцю! Продолжай свою игру, маши руками во всю ширь и выгрызай себе место под солнцем! Шанс у тебя есть: мы в секте горы Паншань, здесь культивация решает всё. Тот, кто совершит стремительный прорыв, и станет истинным владыкой! Пусть я и не ставлю на тебя ни гроша, надежда у тебя остается. Не желаешь гнуть спину перед теми, кто выше родом? Что ж, дерзай! А я погляжу на твою битву из свиты вожака.

В этом и заключалась цель Синь Ютао: наблюдать за схваткой тигров с вершины горы и выжидать возможность занять положение повыше.

— Бывай, — с напускной важностью кивнул он и зашагал к выходу.

Распахнув створку, принц обернулся к Сяоцю и достаточно громким голосом, чтобы услышали в соседней комнате, — он надеялся, что эти последние слова долетят до ушей Шэнь Гэна, — бросил:

— Всё, что должен был, я сказал, Му Синцю. Это твой собственный выбор!

— Игра — это битва?.. — оставшись в одиночестве, негромко повторил Сяоцю.

Он машинально взмахнул рукой и с усмешкой ответил самому себе:

— Что ж, битве быть.

----------

Предложение принца

Сяоцю не стал пересказывать товарищам слова Синь Ютао, лишь вскользь обмолвился, что принц приходил его уговаривать, но получил твердый отказ. Все эти россказни об играх и битвах звучали подозрительно и отдавали скрытым коварством; Сяоцю не хотелось принимать их всерьез, однако мысли возвращались к услышанному против воли, и он то и дело ловил себя на том, что исподволь наблюдает за окружающими.

Простофиля Лэнцзы — Му Фэйхуан — и остальные и впрямь соперничали за право держаться ближе всех к Шэнь Хао. Прежде это место безраздельно принадлежало Му Фэйхуану, но в последнее время он растерял былую благосклонность предводителя и теперь пытался отвоевать ее. Впрочем, соперничество это протекало весело и непринужденно: сделать на полшага больше, вовремя вставить меткое словечко, по-приятельски хлопнуть по плечу.

Перемены коснулись даже братьев из клана Шэнь: если раньше подле Сяоцю неизменно шагал старший, Далян Шэнь Сюмин, то теперь его место занял младший — Эрлян Шэнь Сювэй.

Игра и вправду оказалась не просто забавой. Вот только сами участники обычно не отдавали себе в этом отчета.

Сяоцю понял, что пора остановиться: если и дальше смотреть на мир сквозь эту призму, дружба покажется сугубо корыстной и жестокой, а сам он мало-помалу превратится во второго Синь Ютао.

Высокоумные рассуждения принца отнюдь не являлись истиной в последней инстанции — большинство ребят по-прежнему относились к происходящему как к невинной игре. После мелкой стычки в трапезной жизнь вернулась в привычное русло. Пятеро отпрысков даосских родов быстро сколотили вокруг себя самый заметный в обители кружок, состоящий сплошь из признанных любимцев судьбы, но дальше этого дело не пошло. У каждого сложился свой круг общения, и все сосуществовали мирно. Фанфан и Сяо Цинтао тоже обзавелись новыми подругами. Лишь братья Пэй — Цзыхань и Цзыци — по-прежнему держались особняком. Казалось, они давно свыклись с одиночеством: как ни в чем не бывало отрабатывали кулачные приемы, сходились на шестах и уплетали за обе щеки ничуть не меньше остальных.

Только такие люди, как Синь Ютао, любили напускать туману, выставляя простые вещи сложными и мрачными. Спустя пару дней Сяоцю вовсе выбросил слова принца из головы и целиком погрузился в тренировки, готовясь к состязанию в конце месяца. Куда больше его заботило желание помериться силами с Шэнь Гэном и другими на стезе самосовершенствования.

Наставник Мэн Юаньхоу уделял Сяоцю особое внимание. За день он не менее трех раз бросал на него испытующий взгляд, а порой отводил в сторону и наставлял наедине:

— Слуховые врата у тебя только-только открылись, будь предельно осторожен и не напрягай слух попусту. Если почувствуешь, что звуки выходят из-под контроля, немедленно дай мне знать. Я отведу тебя в тихое место, где ты сможешь спокойно пройти через громовое бедствие.

Завершающий шаг открытия слуховых врат сопровождался резким, взрывным обострением слуха: бесчисленные звуки мира обрушивались разом, подобно раскатам грома, отчего это испытание и нарекли громовым бедствием. Обычно Мэн Юаньхоу призывал учеников выкладываться без остатка и лезть на рожон, но в этом вопросе проявлял предельную осмотрительность.

— Никому ни слова об этом, — предупредил он Сяоцю с самого начала. — Ни чужое восхищение, ни зависть добра тебе не принесут.

Сяоцю умел держать язык за зубами. Даже Эрлян Шэнь Сювэй и Фанфан не догадывались, что он уже распахнул слуховые врата.

Громовое бедствие все задерживалось, и Мэн Юаньхоу был этому скорее рад:

— Чем позже, тем лучше. Доберемся до пика Взращивания Духа — там преодолеть испытание будет куда безопаснее. Сосредоточься на закалке тела. Я рассчитываю, что ты добудешь те три крупицы золотой квинтэссенции. Рано или поздно тебе понадобится собственный духовный артефакт, и они сослужат великую службу.

Сяоцю и сам жаждал победы и награды, а потому с удвоенным рвением шлифовал кулак закалки костей и технику боя на шестах. Ему уже удалось однажды пробудить в себе невиданную скрытую мощь на пике Взращивания Духа — теперь оставалось лишь повторить это во время состязания.

Своими главными соперниками он считал пятерых потомков даосских родов во главе с Шэнь Гэном. Каждое утро на рассвете Сяоцю пристально наблюдал за их выпадами, однако так и не смог разглядеть ничего выдающегося. Их владение шестом было выверенным, чистым и точным — сказывались долгие годы занятий, — но не более того. Они не демонстрировали сокрушительной силы, а главное, в них не чувствовалось той яростной готовности стоять насмерть, которую превыше всего ценил наставник Мэн.

Тем не менее слухи среди учеников только множились. Самый нелепый из них гласил, будто вся пятерка уже завершила сгущение ци в дань, и стоит им лишь формально ступить на пик Взращивания Духа, как их сразу распределят по ветвям для изучения высших чар.

Наслушавшись этих баек, Сяоцю и сам засомневался и однажды спросил у Мэн Юаньхоу, правда ли это. Наставник лишь громко рассмеялся:

— Эх вы, молодежь... Слишком легкомысленно судите о пути! Вот когда упретесь в непреодолимую стену и замрете на месте, тогда и поймете, сколь трудно искусство противостояния небесам. Если бы мне выпал шанс начать все сначала, я бы продолжал закалку тела хоть до двадцати лет. Увы... Так что оттачивай удары шестом. Если сумеешь выложиться без остатка — ты уже победитель.

До конца месяца оставалось меньше десяти дней, и дух соперничества в обители накалялся с каждым часом. По ночам, когда Сяоцю выходил во двор ради дополнительной тренировки, он больше не оставался в одиночестве: даже далеко за полночь несколько мальчишек упорно не желали расходиться по комнатам. Порой они обращались к Сяоцю за советом, ничуть не сторонясь его, и искренне внимали каждому замечанию.

Выходцы из даосских кланов вели себя куда спесивее: они снисходили до бесед лишь с избранными счастливчиками, а те хранили полученные крупицы знаний как величайшую тайну и не делились ни с кем — даже с близкими друзьями.

Сяоцю же, хоть и сам еще только нащупывал свой путь и не обладал богатым опытом, никогда ничего не скрывал. Он охотно отвечал на вопросы, без утайки объяснял проверенные приемы, а если чего-то не знал или понимал лишь наполовину — признавался честно.

Благодаря этому юноши из поселка Елинь не только не растеряли доброго расположения товарищей, но и снискали еще большее уважение.

Воодушевленный успешным восхождением на вершину, Эрлян Шэнь Сювэй отчаянно жаждал блеснуть на предстоящем состязании. С утра до вечера он следовал за Сяоцю по пятам: вместе с ним отрабатывал удары кулаком и шестом, жадно ловил каждое слово и не пропускал ни звука, даже если слышал это уже несколько раз.

Фанфан и Сяо Цинтао тоже нередко приходили поупражняться, но тяга к соперничеству в них быстро угасла. Большую часть времени они лишь разминали тело кулаком закалки костей, а затем усаживались на каменные скамьи у края площадки — то наблюдали за поединками Сяоцю с ребятами, то вполголоса обсуждали недавно прочитанные книги.

Эрлян Шэнь Сювэй поначалу попросту не замечал Сяо Цинтао, а вскоре и вовсе стал в открытую выказывать неприязнь. Удивительно, но если перед доброжелательным Сяоцю девочка робела, то с дерзким Эрляном держалась без малейшего страха, и они непременно сцеплялись в перепалках по паре раз на дню.

За пять дней до состязания Эрлян во сне вдруг выкрикнул имя Сяо Цинтао, разбудив всех соседей по комнате — Сяоцю, Даляна и Шэнь Хао. Проснувшись, он яростно отпирался, но с тех пор стал держаться с ней куда мягче.

Дни сменяли друг друга. Сяоцю все увереннее учился высвобождать скрытые силы. Пусть он еще не мог по собственной воле воспроизвести то нечеловеческое усилие, с которым на грани жизни и смерти удерживал исполинский валун, но уже заметно превосходил остальных учеников обители.

За три дня до состязаний в тайных спорах о том, кому достанутся три крупицы золотой квинтэссенции, чаша весов начала склоняться в пользу Сяоцю, оттеснявшего самого Шэнь Гэна.

На рассвете перед самым турниром, когда двор заполнил привычный грохот деревянных шестов, Синь Ютао, парируя очередной выпад Сяоцю, подобрался ближе и шепнул:

— Есть разговор. Дело есть.

Сяоцю с силой нажал на шест, отталкивая принца назад:

— Нам не о чем разговаривать.

Однако Синь Ютао не отступал. Сделав обманный выпад, он вновь сократил дистанцию:

— Завтра состязание. Сохрани мне лицо перед всеми, а я взамен официально уступлю тебе кинжал — насовсем.

— Какой еще кинжал?

— Мой кинжал! Тот самый, с рубином. Когда мы поспорили на горе, ты ведь проиграл, но я не стал требовать его назад.

Сяоцю припомнил: во время бегства из окрестностей поселка Елинь он действительно забрал у Синь Ютао оружие. А во время подъема на пик Патриарха они и впрямь заключили пари, и Сяоцю тогда не сумел одолеть все десять тысяч каменных ступеней. Правда, потом он провалялся без памяти целый день и напрочь забыл об этом уговоре.

— Завтра поднимемся на гору заново и снова поспорим, — бросил Сяоцю.

Такой расклад Синь Ютао совершенно не устраивал: он прекрасно понимал, что с нынешней силой Му Синцю одолеть пик Патриарха не составит особого труда.

— Нет-нет, мое предложение такое: завтра утром уступи мне три удара. Всего три удара, дай мне показать себя в полную мощь, а дальше бей как знаешь — победителем все равно выйдешь ты. В награду я официально подарю тебе кинжал, а ведь это далеко не простое оружие…

В этот миг к ним направился наставник Мэн Юаньхоу, и Синь Ютао тут же прикусил язык. После этого атаки Сяоцю посыпались волна за волной с такой яростью, что принцу оставалось лишь беспорядочно уворачиваться, забыв о разговорах.

Сяоцю не доверял Синь Ютао. Этот принц из царства Сицзе был полон уловок и вечно пытался навязать окружающим свои корыстные расчеты. За завтраком Сяоцю вполголоса пересказал его предложение сидевшим за столом.

Эрлян Шэнь Сювэй отреагировал без колебаний:

— Врежь ему! Отметель так, чтобы искры из глаз посыпались! А кинжал не отдавай: раз сам сберечь не сумел, нечего на других пенять.

Скажи это Сяоцю, Сяо Цинтао ни за что не посмела бы перечить — перед ним она благоговела и втайне слегка робела. Но с Эрляном церемониться не собиралась:

— Что значит «не сумел сберечь»? Вы что, разбойники с большой дороги? Раз кинжал принадлежит Синь Ютао, его нужно вернуть! Или уступи ему эти три удара завтра, не вижу в этом ничего дурного.

Понизив голос, девочка заговорщически добавила:

— В их кругу нравы очень суровые. Они прямо заявили: кто покажет себя слабаком на состязании, недостоин зваться их другом.

Это вполне походило на слова Шэнь Гэна. Сяоцю усмехнулся про себя, поняв подоплеку: во владении шестом Синь Ютао звезд с неба не хватал; если не поддаться ему с самого начала, он и замахнуться толком не успеет, не то что блеснуть силой.

Сяоцю не придал значения просьбе принца. Весь день он упорно упражнялся, готовясь к завтрашней проверке сил. Слова наставника Мэна о сокровенном намерении не выходили у него из головы. Он чувствовал: ему вполне по силам не уступить пятерым отпрыскам даосских родов.

Настал долгожданный день состязания. Никому не потребовался оклик Чжан Линшэна — все поднялись задолго до рассвета и высыпали во внутренний двор, заняв привычные места напротив напарников по поединкам в нетерпеливом ожидании показать плоды своих трудов.

Шесты, розданные сегодня, отличались от прежних. Хоть заря еще не занялась и в утренней тьме едва брезжил свет, многие разглядели на одном из концов прикрепленный лоскут желтой бумаги. Кто-то попытался сорвать его, но полоска словно приросла намертво — не поддалась и даже не надорвалась.

Синь Ютао потрясенно выдохнул:

— Талисман! На Паншане тоже используют талисманы!

Появился Мэн Юаньхоу и зычно провозгласил:

— Эти шесты покажут, сколько силы вы вкладываете в удары! При взмахе дерево будет менять цвет. Всего пять ступеней: белый, черный, красный, лазурный и желтый. Желтый — высший знак того, что вы задействовали по меньшей мере восемь десятых своей скрытой мощи. Поверьте мне, в схватке с противником сил пробуждается куда больше, чем при махании палкой в пустоту! А потому выберите цель, вспомните все полученные тумаки и врежьте со всей яростью! Состязание пройдет в три тура: один до завтрака, два других — утром и после полудня. Если победитель так и не определится, продолжим ночью!

Сяоцю крепко сжал древко. Он еще не успел сделать ни движения, а шест уже окрасился в белый цвет — точь-в-точь как побледневшее лицо стоявшего напротив Синь Ютао.

— Уступи мне три удара... хотя бы один! — торопливо зашептал принц. — Кроме кинжала, я открою тебе важную тайну.

— Сначала говори, — отозвался Сяоцю.

Синь Ютао воровато огляделся по сторонам, делая вид, будто чертит концом шеста по земле, и заговорил еще тише:

— Будь начеку. Шэнь Гэн сегодня собирается драться всерьез. Будь я на твоем месте, нарочно поддался бы во втором круге, лишь бы не сойтись с ним лицом к лицу.

----------

Наказание

Пять ступеней цвета — белый, черный, красный, зеленый и желтый — показывали, насколько глубоко держащий шест сумел пробудить собственный сокрытый потенциал: Мэн Юаньхоу неспроста не стал наносить эти талисманы раньше, чтобы отстающие не пали духом задолго до испытания в конце месяца, забросив упорные тренировки.

В отношении Синь Ютао расчет наставника оправдался сполна. Принц свято верил, что в бою способен выложиться не то что на восемь или девять десятых отпущенного ему природой дара, а на все одиннадцать, если не на все двенадцать! Каково же было его разочарование, когда после трех отчаянных, свирепых взмахов шест лишь едва подернулся грязноватой, нечистой чернью. Это означало, что он задействовал от силы две-четыре десятых своей мощи.

С одной стороны, Синь Ютао с изумлением обнаружил, что врожденный запас сил в нем заложен весьма глубокий; с другой — до слез обидно было осознавать, что пробудить удалось лишь жалкую крупицу.

— Да как же так?.. — опешил принц, не зная, радоваться ему или сокрушаться.

— Мой черед, — предупредил Сяоцю и стремительно взмахнул шестом.

Оружие в его руках мгновенно сменило белизну на черноту, слившись с уходящим предрассветным сумраком, на миг задержалось в этом цвете, тут же вспыхнуло алым, а когда опустилось возле самого плеча противника, по дереву уже пробежала сочная зелень.

— Сдаюсь! — воскликнул Синь Ютао.

В обычном бою он бы еще потягался, но теперь, увидев столь беспощадное и наглядное мерило, окончательно потерял боевой задор, выронил шест и трусливо вжал голову в плечи.

Соперник оказался слишком слаб, и Сяоцю не успел развернуться во всю ширь. Пришлось убрать оружие и отойти в сторону, наблюдая за остальными поединками.

Многие ребята уподобились Синь Ютао: безбожно недооценивали собственный сокрытый потенциал, но непомерно превозносили усердие. Каждый мнил, будто дерется на пределе сил, однако шесты у большинства лишь чернели, а у иных и вовсе застыли белыми. После боя цвет не спешил блекнуть, и неудачникам оставалось лишь со стыдом сжимать побелевшие древки в руках, покорно дожидаясь выволочки от наставника.

Из пяти ступеней меньше половины учеников заставили шесты окраситься красным. Около двух десятков добились той или иной глубины зелени, а до желтого не дотянулся никто — даже пятеро отпрысков даосских кланов.

Сяоцю с радостью отметил, что мальчишки из поселка Елинь показали себя достойно: даже у самых слабых дерево отчасти зарделось алым. У Фанфан и Шэнь Хао шесты полыхнули густым багрянцем, а Эрлян Шэнь Сювэй и вовсе вытянул цвет до чистой зелени — пожалуй, даже более яркой, чем у самого Сяоцю, отчего рот у парня сам собой расплылся до ушей от гордости.

Брат с сестрой из клана Пэй с горы Фужун тоже не ударили в грязь лицом. Робкая и пугливая Сяо Цинтао на сей раз заставила шест порозоветь; не отступи она в самый последний миг по необъяснимой робости, цвет наверняка вышел бы куда глубже.

У всех пятерых даосских учеников шесты пылали чистым алым пламенем, хотя Шэнь Гэн ничем особенным не блеснул — соперник ему попался слишком уж никудышный.

Когда первая череда схваток подошла к концу, Мэн Юаньхоу сокрушенно покачал головой:

— Скверно. Хуже некуда! Некоторым из вас не мешало бы задержаться здесь еще на пару месяцев. Надеюсь, после завтрака в ваших руках прибавится хоть капля прыти.

Он отобрал пятьдесят человек для второго круга, причем последних нескольких вносил в список с явной неохотой:

— Эх, всего лишь бледная полоска красного... Вот если бы шест зарделся так же густо, как твои щеки от стыда, был бы толк.

Одни ученики тяжело вздыхали под градом упреков наставника, другим же было все равно. Не попав во второй круг, они лишь с облегчением перевели дух и принялись жарко спорить о том, кто выйдет победителем.

Главными любимцами толпы по-прежнему оставались Шэнь Гэн и Сяоцю. Многие сходились во мнении: сойдись эти двое в схватке, их сокрытые силы вспыхнут с небывалой мощью.

За столом Сяоцю пересказал товарищам тайну, выведанную Синь Ютао: Шэнь Гэн сегодня собирался драться всерьез.

— Что это значит? — удивилась Сяо Цинтао. — Разве мы все деремся понарошку? Никто ведь нарочно силу не таит. — Тут она вспомнила собственную минутную слабость в конце боя и досадно поморщилась.

— Опять Синь Ютао сказки плетет, — тут же отрезал Эрлян Шэнь Сювэй. — Я сам видел, как брат Сяоцю поддался ему на три удара. Теперь принцу точно не видать кинжала! Глядите, идет... Э, постойте, а это еще что?..

Они спохватились чуть позже остальных: взгляды большинства ребят в столовой уже давно были прикованы к столу Шэнь Гэна, по рядам прокатился приглушенный шепоток.

Синь Ютао предвидел, что за позорный провал товарищи его не похвалят, но поступок Шэнь Гэна ошеломил его до глубины души. Его место оказалось занято. Там сидел другой мальчишка, отлично проявивший себя в первом круге.

Принц и сам не понимал, зачем идет туда, но ноги несли сами собой, а на лице по привычке застыла любезная улыбка:

— Собрат по дао Шэнь Гэн, я только что говорил с наставником Мэном... Он признал, что на горе Паншань не слишком сильны в искусстве талисманов, так что могла закрасться ошибка...

Шэнь Гэн молча продолжал трапезу. Его младший брат, Шэнь Цзи, поднял холодный взор:

— Прошу собрата по дао Синя найти себе другое место. Нам с тобой не по пути, и впредь шагать рядом не придется.

Улыбка на лице Синь Ютао окаменела. Его предупреждали: оплошаешь на состязании — вылетишь из круга избранных. Но в глубине души он верил, что с ним поступят иначе. Ведь он принц! Ведь все эти дни он щедро осыпал их дарами, не уступая в расточительности самым богатым скупщикам чинов в городе Сицзе!

И все же его лишили места, точно безродного бродягу. Как же он ненавидел эту участь простолюдина!

Застывшая маска на лице принца чуть дрогнула, он попытался напустить на себя беззаботный вид:

— Что ж, как знаете, мне без разницы. Лишь бы вы сами...

Шэнь Цзи снова уткнулся в миску. За этим столом больше никто не обращал внимания на замершего принца царства Сицзе.

Синь Ютао побрел к деревенским женщинам, раздававшим еду. Ему вспомнилось, как полмесяца назад поступил Му Синцю, и мелькнула мысль спасти лицо тем же способом. Однако принц переоценил собственную выдержку: не дойдя до котлов, он окончательно сломался, бросился вон из столовой и до самого полудня больше не показывался на глаза.

— Жалко его, — тихо, боясь привлечь внимание соседей, прошептала Сяо Цинтао.

— Поделом, — отрезал Эрлян Шэнь Сювэй.

На том все и закончилось. Синь Ютао ни с кем не сходился искренне, от чистого сердца, а потому никто о нем не тосковал и не собирался заступаться.

Сяоцю эта сцена показалась горькой насмешкой судьбы. Принц без умолку сыпал высокими речами о законах дружбы, твердил об играх и битвах, а сам поступил наивно до смешного. Неужели он всерьез думал, будто даосские ученики, привыкшие к строгой и простой пище, польстятся на его шелка и презренное серебро?

Вскоре после завтрака начался второй круг. За исключением сбежавшего Синь Ютао, все дети собрались во дворе. Пятьдесят бойцов разбились на пары, остальные столпились под навесом как зрители.

Сяоцю сам шагнул навстречу Шэнь Гэну, надеясь поскорее сойтись всерьез, но на полпути дорогу ему преградил Мэн Юаньхоу. Без лишних слов наставник развернул его и толкнул к Шэнь Цзи.

— Сильный противник высекает из вас больше сокрытой мощи! — зычно объявил Мэн Юаньхоу. — Вы прошли первый отбор, и теперь настало время драться на пределе сил. И если кто-то покажет себя хуже, чем до завтрака... — Наставник окинул строй тяжелым, острым как бритва взглядом. — ...тому я велю явиться на обряд посвящения с шестом на горбу!

Зрители прыснули со смеху, а полусотня бойцов помрачнела, втайне собирая силы: опозориться на торжественном посвящении во врата секты не хотелось никому — над таким потом будут насмехаться до конца дней.

— Начали!

С боевым кличем мальчишки бросились друг на друга. Сяоцю кричал громче всех, вкладывая в голос всю ярость. Напротив него Шэнь Цзи замер неподвижно, плотно сжав губы. Легкий взмах его шеста — белый и черный цвета промелькнули в единый миг, и дерево тотчас налилось густым багрянцем.

Шест Сяоцю тоже пылал алым.

Оружие сошлось со звонким стуком — удар в удар, сила на силу! Шэнь Цзи оказался куда опаснее и крепче Синь Ютао: от столкновения ладонь Сяоцю аж обожгло судорогой. Но это лишь разожгло в нем азарт. Не переставая яростно кричать, он обрушил на противника целый град ударов.

Мэн Юаньхоу неторопливо лавировал меж сражающихся подростков. Шесты то и дело со свистом проносились в волоске от его одежд, а наставник лишь сокрушенно качал головой, не спеша никого хвалить:

— Эх, еще бы пару месяцев натаскивать... Вам бы ловкости поучиться, технике, а вы машете дубьем, словно обезьяны в драке! Бейте, бейте крепче! Раз нет мастерства — берите яростью и неукротимым духом!

Каждый из них учил базовые движения и даже нащупал свои уловки в тренировках, но в глазах наставника все это оставалось детской возней.

Поединки заканчивались один за другим. Тех, кто не оправдал надежд, Мэн Юаньхоу безжалостно гнал к зрителям, оставляя на площадке лишь тех, чьи шесты окрасились алым, и победа в схватке не имела никакого значения.

Минула четверть часа, и во дворе осталась всего одна пара — Сяоцю и Шэнь Цзи.

Шесты в их руках уже пылали чистой, сочной изумрудной зеленью. Оба успели пропустить по нескольку болезненных ударов, но ни один не думал уступать — схватка лишь разгоралась с новой силой. Сяоцю больше не кричал, лишь стиснул зубы и бешено сверкал глазами; с лица Шэнь Цзи тоже слетел весь лоск даосского высокомерия и невозмутимости — щеки его пылали, а взгляд метал громы и молнии.

Мэн Юаньхоу наконец довольно кивнул:

— Вот! Вот чего я от вас ждал! Не отступать, переть напролом! Думаете, это нужно лишь для обычной драки? Путь совершенствования идет наперекор небесам! Как вы пойдете по нему без этой яростной жилки?

Мальчишки рассеянно поддакивали, не в силах оторвать глаз от сражающихся: казалось, во дворе бьются не просто соперники, а заклятые кровники.

На лбу у Шэнь Цзи вздулась багровая шишка, Сяоцю схлопотал тяжелый тычок в живот и едва устоял на ногах. Они вложили в бой всю душу, до последней капли, и концы их шестов уже слабо, призрачно тронула желтизна.

— Злее! — наставник Мэн кружил вокруг них, не давая передышки. — В вас еще есть скрытая сила! Достаньте ее со дна, отдайте все без остатка!

Шест Сяоцю целиком окрасился в светло-желтый цвет. Зрители дружно закричали от восторга: Сяоцю стал первым, кому это удалось, ведь до сих пор даже у Шэнь Гэна лишь половина древка едва приметно отливала желтизной. Шест Шэнь Цзи не изменил цвета; в его взгляде промелькнуло замешательство: он привык видеть исполненных благородного величия заклинателей, но никогда не сталкивался с подобным свирепым напором.

В то же мгновение Мэн Юаньхоу словно соткался из воздуха между ними и играючи развел их шесты в стороны:

— Довольно. Вы оба прошли. Переведите дух, продолжим после полудня.

Спустя час, смазав ушибы чудодейственной мазью, Сяоцю уже забыл о боли, чувствовал себя превосходно и вовсю обсуждал с друзьями прошедшие бои.

Но во время полуденной трапезы Шэнь Гэн вновь заставил всех затаить дыхание.

Избитый, покрытый синяками и ссадинами Шэнь Цзи стоял за спиной старшего брата. Раны его никто не врачевал, а сесть за стол ему не позволили.

Он принимал наказание за то, что в самый последний миг поединка дрогнул и показал слабину.

— Но ведь Шэнь Цзи прошел испытание! Шэнь Гэн слишком уж строг... — прошептал Эрлян Шэнь Сювэй. По правде сказать, цвет шеста Шэнь Цзи ничуть не уступал сиянию оружия его старшего брата.

Во всей столовой слышалось лишь жевание, и Эрлян говорил почти шепотом.

Сяоцю промолчал: свирепая, безжалостная требовательность даосских учеников к самим себе врезалась ему в память намертво — теперь он ни капли не сомневался, что Шэнь Гэн действительно намерен биться всерьез.

----------

Выбор соперника

Лишь два десятка учеников сумели пробиться в третий круг. Шэнь Хао оказался за бортом: наставник Мэн Юаньхоу приглядывался к нему чуть дольше обычного, но в конце концов лишь развел руками:

— Увы, подходящего двадцать второго бойца тебе под стать не нашлось. Так что для тебя поединки окончены.

После полуденной трапезы до начала состязаний оставалось еще немного времени. Парни из поселка Елинь коротали его на тренировочной площадке возле главного дома. Шэнь Хао, снедаемый жгучей досадой, яростно охаживал кулаками и пинками ни в чем не повинное дерево, без конца сокрушаясь перед товарищами:

— Если б я нажал хоть чуть-чуть сильнее — а ведь мог же, точно мог! — не потерпел бы такой неудачи!

Фанфан испытание тоже не прошла. По правде говоря, на втором круге срезались абсолютно все девушки, даже две наследницы древних даосских родов.

— Каждому свое, — бросил наставник Мэн Юаньхоу, глядя на выбывших учениц. — Пробуждать в себе ярость схватки и скрытые силы — явно не ваша стезя.

Из всей елиньской ватаги к дневным поединкам допустили только Сяоцю да Эрляна — Шэнь Сювэя. Бурный восторг последнего разительно контрастировал с черным унынием Шэнь Хао.

— А ведь я могу еще лучше! — твердил Эрлян, сияя от гордости. — На моем шесте уже проступили желтые крапины, просто наставник не заметил. Брат Сяоцю, в настоящей драке мне тебя не одолеть, спору нет, но если я выложусь хоть на каплю сильнее, то вполне могу победить тебя!

— Тебе мало того, что уже набрал? — с усмешкой поддразнил Сяоцю, ничуть не собираясь уступать. Впрочем, настроение у него было превосходное: соперничество с верным другом всегда приносило одну лишь радость. — Ты единственный отхватил и золотую, и серебряную квинтэссенцию. Я бы тоже от парочки не отказался.

Далян Шэнь Сюмин с душевной теплотой хлопнул младшего брата по плечу:

— Ты должен победить, слышишь? Обязательно! На одну только золотую квинтэссенцию уходит целых пятьдесят килограммов чистейшего золота! Заберешь еще три штуки — будет целых четыре. С таким богатством никакой бродяжнической доли нам больше не видать!

— Да брось, какая доля! — отмахнулся Эрлян. — Я из них потом выкую самый лучший в Поднебесной духовный артефакт!

— С артефактом можно и потерпеть, — рассудительно возразил Далян. — Квинтэссенции лучше сменять на стоящее дело. Купим, к примеру, просторную усадьбу в городе Сицзе…

— Вот еще! Мы теперь даосы, на кой нам дом? Если уж менять… то на стадо коров, баранов да свиней! Будем резать по туше каждый день и закатывать пиры для всех наших на всю округу!

— Дурья башка, а что делать будете, когда всё съедите?

Братья Шэнь принялись жарко спорить о том, как лучше распорядиться еще не завоеванной наградой, а остальные со смехом подначивали то одного, то другого, наперебой предлагая одну нелепую затею за другой.

Сяоцю с улыбкой слушал эту перепалку, как вдруг заметил, что стоявшая в стороне от толпы Фанфан украдкой делает ему знак рукой.

Она сидела в одиночестве на каменной скамье. Сяо Цинтао рядом не было — та вместе со всеми заливалась звонким смехом, подтрунивая над простодушием Эрляна. Фанфан похлопала по свободному месту рядом с собой, приглашая его присесть.

Сяоцю удивился и даже слегка смутился. Фанфан всегда отличалась застенчивостью и при посторонних почти никогда не выказывала к нему особого расположения, так что теперешний ее жест выглядел совсем непривычно.

Он опустился на холодный камень и негромко, чуть глуховато спросил:

— Что-то стряслось?

— Скажи… с кем ты выйдешь на поединок после полудня?

— Конечно, с Шэнь Гэном. Если только наставник Мэн опять не навяжет мне кого-то другого.

— Как бы наставник ни распределил пары, прошу тебя: не выбирай Шэнь Гэна.

— Это еще почему? — искренне изумился Сяоцю. Он всегда считал, что Фанфан верит в него безоговорочно. — Думаешь, я ему уступлю?

Девушка мягко улыбнулась и указала взглядом на толпу:

— Ее двоюродный брат Пэй Цзыхань… Он хочет выйти против тебя.

Из троих отпрысков клана Пэй с горы Фужун испытание прошел только Пэй Цзыхань. Шестом он владел отменно: и скрытую мощь пробуждал исправно, и техника его была куда более зрелой, чем у большинства новичков. Сам Мэн Юаньхоу когда-то отозвался о нем так:

«Ты словно туго налитая водой бренная оболочка: округла и цельна, но в тебе нет беспощадности. Нужно быть готовым разорвать мех, чтобы вода хлынула сокрушительным потоком».

Этого Пэй Цзыхань сделать так и не сумел.

— В чем дело? — нахмурился Сяоцю, чувствуя, что за этой просьбой кроется нечто серьезное.

— Утром Шэнь Цзи проиграл тебе, а в полдень старший брат выставил его на посмешище. Теперь он кипит от злости. Но снова драться с тобой боится — вместо этого он нацелился на Пэй Цзыханя. И прямо заявил: «Если на Паншане станет одним мелким не-демоном меньше, гора ничего не потеряет».

Сяоцю помрачнел. Сколько бы наставник Мэн ни нагнетал важности, большинство ребят относились к этим поединкам как к безобидной проверке перед настоящим посвящением: выиграл — радость, уступил — легкая досада, только и всего. Но братья Шэнь, похоже, воспринимали происходящее с какой-то ядовитой, звериной серьезностью.

— Пэй Цзыхань струсил?

— Немного, — признала Фанфан. — Он боится получить тяжелые увечья и ославиться перед всеми. Но победить боится еще сильнее — ведь тогда он наживет заклятого врага. Любому другому это сошло бы с рук, но он ведь не-демон. Заступиться за него некому, вот он и…

Сяоцю озадаченно почесал в затылке. Ему до зуда в кулаках хотелось сойтись именно с Шэнь Гэном. Мэн Юаньхоу был прав: лишь могучий противник способен высечь из тебя скрытую искру силы, а Сяоцю чувствовал, что способен на большее.

— А нельзя найти Пэй Цзыханю другого соперника? Эрлян… Эрлян вполне сгодится! Он еще не выбрал пару, я поговорю с ним.

Сяоцю показалось, что это решит все проблемы разом.

— Что ж, пусть будет так, — с явной неохотой согласилась Фанфан. — Только берегись… С Шэнь Гэном вы еще наживете вражду.

— Да какая разница? — пожал плечами Сяоцю и усмехнулся. — Повернись я к нему хоть спиной, он все равно будет точить на меня зуб. Так уж лучше сойтись лицом к лицу. Пусть Шэнь Гэн уяснит, что не такой уж он всесильный, глядишь — спеси и поубавится.

Время перерыва истекло, и ученики потянулись во внутренний двор. Сяо Цинтао робко протиснулась ближе и едва слышно пролепетала:

— Брат Сяоцю… спасибо тебе.

Сколько бы времени они ни проводили бок о бок, от ее слащавого голоска у Сяоцю неизменно мурашки бежали по коже. Он неловко бросил: «Пустяки», ускорил шаг и поравнялся с Эрляном. Вполголоса обрисовав положение дел, он предложил тому бросить вызов Пэй Цзыханю.

Но Эрлян решительно мотнул головой:

— Брат Сяоцю, в любом другом деле я послушаю тебя без споров. Но только не здесь! Моим противником станет кто-то из братьев Шэнь — и точка. Если ты выберешь Шэнь Гэна, я заберу Шэнь Цзи. А если уйдешь к другому, я сам выйду против Шэнь Гэна! Сильный противник помогает раскрыть больше скрытых сил, — Эрлян хитро подмигнул. — Я ведь тоже хочу взять первое место. К тому же чего огород городить? Если Шэнь Цзи примет мой вызов, Пэй Цзыханя он уже пальцем не тронет. Ишь, невидаль: оказывается, не-демоны такие трусливые! Зря только даосы держат ухо востро.

Убедить Эрляна не удалось. В итоге третий круг начался с легкого переполоха.

Мэн Юаньхоу еще не успел появиться во дворе, как Эрлян уже решительно зашагал к Шэнь Цзи, намереваясь бросить ему вызов раньше остальных. Шэнь Цзи, наконец-то сведший целебными снадобьями синяки с разбитого лица, смерил Эрляна ледяным взглядом, вызова не принял и демонстративно двинулся прямиком к Пэй Цзыханю.

Тот заметно запаниковал. Глаза забегали, круглые щеки покрылись мелкой испариной. Он порывался шагнуть в сторону Сяоцю, надеясь укрыться от нависшей угрозы, но ноги словно приросли к брусчатке. Отправляя детей на гору Паншань постигать дао, старейшины клана Пэй строго-настрого наказали: в обители держаться тише воды ниже травы, ни при каких обстоятельствах не затевать ссор и безропотно следовать течению судьбы.

Вот только старейшины забыли объяснить, как быть, если беда сама идет на тебя с кулаками.

Сяоцю стоял на месте. Шэнь Гэн тоже не двигался с края площадки: он уже негласно дал понять, что ждет поединка с Му Синцю, и теперь с горделивым, надменным спокойствием выжидал, когда соперник сам почтительно подойдет к нему.

Сяоцю тяжело и неслышно вздохнул.

— Я бросаю тебе вызов, — отрезал Сяоцю, встав перед Пэй Цзыханем ровно за мгновение до того, как к нему успел подойти Шэнь Цзи.

Пэй Цзыхань едва сдержал вздох глубокого облегчения, будто с его плеч свалилась каменная глыба, и торопливо, с искренней благодарностью в голосе принял вызов.

Сяоцю поступил так не только из-за просьбы Фанфан или робкой благодарности Сяо Цинтао. Куда сильнее его воротило от спеси братьев Шэнь. Их слепая ненависть ко всем не-демонам слишком живо напомнила Сяоцю о том семени скверны, с которым они сами соприкоснулись в поселке Елинь. Случись что — и Шэнь Гэн точно так же объявит парней из поселка Елинь порождениями скверны, нечистыми тварями, от которых приличным даосам надлежит держаться подальше.

Шэнь Цзи опешил. Он явно не ожидал, что кто-то посмеет перехватить его добычу — и уж тем более не думал, что этим кем-то окажется Му Синцю. Застыв как вкопанный, он бросил растерянный взгляд на старшего брата и сдавленно, но так, чтобы слышали все вокруг, процедил:

— Жалкие трусы. Оба.

Пэй Цзыхань лишь понурил голову и смолчал — к подобным упрекам ему было не привыкать. Сяоцю сухо усмехнулся, сдержав готовую сорваться с языка едкую отповедь.

Зрители вокруг тоже недоуменно переглядывались. Все предвкушали яростную, захватывающую схватку между Му Синцю и Шэнь Гэном, а Сяоцю вдруг взял и уклонился от боя.

Домыслы и слухи с поразительной быстротой слетали с сотен уст. Шэнь Хао с товарищами яростно бросились на защиту друга, доказывая, что Сяоцю вовсе не трус, но веских доводов в руках у них не находилось.

Фанфан в спор не вмешивалась: она и помыслить не могла, что решение Сяоцю вызовет такую бурю. Стоявшая рядом Сяо Цинтао и вовсе мелко дрожала, готовая от страха сжаться в комок и провалиться сквозь землю.

Один лишь Эрлян искренне сиял от радости: дорога к самому сильному противнику была расчищена! Он тут же подскочил к Шэнь Гэну и почтительным, но твердым тоном произнес:

— Собрат по дао Шэнь Гэн, я хочу бросить тебе вызов.

В глубине души он все еще питал к старшему из братьев искреннее уважение и почел бы за великую милость скрестить с ним оружие.

Шэнь Гэн даже не удостоил его ответом. Его взгляд был устремлен в землю в паре шагов перед собой, будто там находилось нечто куда более достойное внимания. Он выжидал, пока младший брат исправит оплошность.

Шэнь Цзи вклинился между Сяоцю и Пэй Цзыханем и, в точности копируя брата, уставился в каменные плиты под ногами:

— Пэй Цзыхань — мой. Му Синцю, если в тебе осталась хоть капля чести…

— Все выбрали соперников? — раздался резкий, гулкий голос прежде, чем наставника успели заметить.

В мгновение ока Мэн Юаньхоу возник прямо посреди круга из двадцати учеников. Первым делом он ткнул пальцем в застывшего не у дел Шэнь Цзи, властно назначив ему оппонента:

— Выложитесь без остатка! Запомните: победа здесь не главное, главное — то, насколько яростно вы готовы драться за каждый вздох. Держите дистанцию! Вот так, хорошо. А вы, остальные, не просто глазейте по сторонам! Спросите себя: почему в вас дремлет скрытая сила, а пробудить вы ее не способны? Лень! Именно она! Лень — ваш самый упорный и грозный враг на всем пути постижения искусства противостояния небесам…

Воспользовавшись случаем, Мэн Юаньхоу отчеканил суровую наставительную речь и взмахнул рукой:

— Начали!

Пэй Цзыхань оказался из тех бойцов, чье пламя разгорается не сразу. Поначалу он лишь ловко уходил от атак за счет выверенной поступи; цвет его тренировочного шеста менялся медленно и постепенно, без малейшей суеты. Лишь когда дерево вспыхнуло ровной, сочной зеленью, он сам перешел в наступление.

Сяоцю был его полной противоположностью. Взрывная мощь Сяоцю заявила о себе с первых же секунд: его шест мгновенно засиял изумрудом, а затем мало-помалу начал отливать густым золотисто-желтым светом. Их схватка переросла в плотный, вязкий поединок равных.

На другом краю площадки Шэнь Гэн с неохотой отбивал удары Эрляна. Младший Шэнь бился в манере Сяоцю: сразу заставил древко пылать яркой зеленью. Оружие Шэнь Гэна едва теплилось темно-красным светом, однако защищался он играючи — семь долей обороны на три доли скупых контрударов, и Эрлян не мог пробить эту невидимую стену.

Бой кипел по всему двору. Мэн Юаньхоу привычно расхаживал меж сражающихся, подстегивая нерасторопных язвительными, хлесткими окриками.

Все произошло в единый миг.

Наставник как раз поравнялся с Му Синцю и Пэй Цзыханем, оказавшись спиной к противоположному краю ристалища.

И ровно в этот миг шест в руках Шэнь Гэна внезапно полыхнул густой, темной желтизной! В ту же долю секунды глухая защита обратилась молниеносным выпадом — и сокрушительный удар обрушился прямо в грудь Шэнь Сювэя.

----------

Туман во взоре

Приемы воспитания учеников, которых придерживался Мэн Юаньхоу, вызывали на горе Паншань немало споров. Однако из года в год он упорно стоял на своем, отметая любые возражения и давая мастерам и главам ветвей лишь одно твердое обещание: никто не погибнет. Корень дао — дар слишком редкий, и наставник поклялся беречь его как зеницу ока, не допуская ни единой роковой случайности.

Шесть лет назад он занял место наставника, и за все это время на пике Взращивания Духа действительно не произошло ни единого несчастного случая. Кто бы мог подумать, что стоило ему впервые спуститься к подножию, чтобы заранее начать наставлять новобранцев в подворье, как нерушимое обещание пошло прахом.

Нельзя было упрекнуть Мэн Юаньхоу в нерасторопности или недостатке бдительности. Достигнув ступени вкушения утренней зари, он видел детей, в которых корень дао только-только пробудился, словно медлительных и беспомощных младенцев.

Исключением оказался лишь Шэнь Гэн.

Едва боевой шест в руке мальчика сменил цвет, Мэн Юаньхоу уже сорвался с места. Зрители еще толком не успели осознать перемену, а наставник уже оттолкнул Шэнь Гэна на несколько шагов назад.

Но все же опоздал.

Шест Шэнь Гэна коснулся груди Шэнь Сювэя всего один раз — легко и невесомо, точно стрекоза, скользнувшая крылом по глади речной заводи.

Шэнь Сювэй лишь слабо вздрогнул. Все еще сжимая оружие обеими руками, он в недоумении опустил взгляд — и с глухим стуком повалился на землю.

События разворачивались с головокружительной быстротой. Поединки по инерции продолжались еще мгновение, прежде чем остальные поняли, что стряслось. Несколько учениц истошно закричали, на лицах большинства застыл панический ужас — к подобному исходу никто не был готов.

— Чжан Линшэн, оставляю все на тебя! — бросил Мэн Юаньхоу, подхватывая на руки обмякшее тело Шэнь Сювэя, и тяжело взглянул на Шэнь Гэна.

Тот стоял в семи-восьми шагах. Левой рукой мальчишка прижимал место, куда пришелся толчок Мэн Юаньхоу, а в правой сжимал темно-желтый шест. Лицо его выражало упрямство и затаенную ярость — точно перед всеми стоял ребенок, столкнувшийся с вопиющей несправедливостью и жестокой обидой. Впрочем, он и был ребенком, но отнюдь не простым — не из тех, кого наставник мог безнаказанно отшвырнуть с дороги.

— Что с моим братом?! — в круг вбежал Далян Шэнь Сюмин. Он споткнулся и едва не налетел на наставника.

— Я заберу его на гору, — отрезал Мэн Юаньхоу и, отведя взгляд, взмыл в поднебесье, стремительно уносясь на северо-восток, к пику Патриарха.

Ошеломленный Далян растерянно огляделся по сторонам, не в силах постичь происходящее, и вдруг пролепетал:

— Но ведь в подворье есть целебные снадобья... Зачем на вершину? Брат Сяоцю, почему наставник забрал Эрляна?!

Во дворе повисла гробовая тишина.

Сяоцю, целиком поглощенный собственной схваткой, не видел самого момента удара, однако отчетливо понимал: с Эрляном стряслась страшная беда. Не найдя слов, чтобы развеять смятение Даляна, он с шестом наперевес молча двинулся к Шэнь Гэну. На полпути дорогу ему преградил Чжан Линшэн.

— Всем разойтись по комнатам! — властно приказал даос.

Но никто не шелохнулся. Все дети застыли на местах, словно роковой удар поразил и их самих, повергнув в оцепенение.

— Что ты сделал с Эрляном? — спросил Сяоцю, глядя на Шэнь Гэна через плечо Чжан Линшэна. Мальчик сам поразился тому, насколько ровно и пугающе спокойно прозвучал его голос.

— Я кому сказал: по комнатам! Наставник сам во всем разберется! — повысил голос Чжан Линшэн.

Несколько учеников нерешительно двинулись к выходу, но стоило Шэнь Гэну заговорить, как они тут же замерли как вкопанные.

Голос Шэнь Гэна звучал совершенно обыденно, без малейшей тени волнения:

— Ортодоксии горы Паншань не нужны никчемные слабаки. И уж тем более ей не нужны соглядатаи, несущие в себе семя скверны. Избавившись от одного, мы избавились от лишней помехи.

Он впервые открыто высказал свое отношение к носителям семени скверны, и эти слова повергли толпу в оцепенение и ужас. Ведь едва появившись в подворье, он сам пытался переманить к себе троих ребят из поселка Елинь и тогда не выказывал ни капли враждебности.

Больше всех был поражен Чжан Линшэн. Он повернулся к Шэнь Гэну, раскрыв рот от изумления, и даже не заметил, как мимо него проскользнула фигура Сяоцю.

Мальчики встали лицом к лицу.

— Ты убил Эрляна? — с ледяным спокойствием спросил Сяоцю.

Ответ Шэнь Гэна прозвучал столь же невозмутимо:

— Если он выживет, я буду крайне удивлен.

Тишину разорвали безутешные рыдания. Сяо Цинтао уткнулась в плечо Фанфан и громко заплакала — эта девочка, которая на людях всегда говорила едва слышным шепотом, сейчас рыдала открыто и безудержно.

Брови Даляна сдвинулись к переносице, он словно только сейчас осознал весь ужас случившегося и прерывающимся голосом пробормотал:

— Убил?.. Убил?! Этого не может быть! Ни у кого из нас нет таких сил, чтобы убить человека! Да и наставник Мэн не допустит смерти Эрляна, а ведь есть еще мастера и главы ветвей! — Он резко повернулся к Чжан Линшэну: — Ведь правда?!

— Конечно, конечно! В подворье отродясь никто не погибал! — поспешно попытался успокоить его Чжан Линшэн, а затем строго прикрикнул: — А вам двоим — не сметь пускать в ход оружие!

Окружившие их дети со страхом переводили взгляды с Му Синцю на Шэнь Гэна. Никто не верил, что предостережение даоса удержит их. Фанфан обнимала всхлипывающую Сяо Цинтао и до крови прикусила губу.

Шэнь Гэн коротко и презрительно усмехнулся:

— Му Синцю, неужто полное раскрытие врат слуха заставило тебя возомнить себя великим?

Сяоцю вздрогнул. О том, что он полностью открыл врата слуха, не знал никто. Откуда Шэнь Гэн мог проведать об этом?

— Не неси вздор! — сердито оборвал его Чжан Линшэн. — Он еще толком не ступил на путь культивации, как он мог открыть врата чувств?!

Лицо Шэнь Гэна принадлежало десятилетнему ребенку, но во взгляде читалось взрослое, ледяное бессердечие. Не обращая внимания на даоса, он продолжил обращаться к Сяоцю:

— Ты еще и посмел подслушивать меня. Неужели никто не предупредил тебя, что применять техники против тех, кто превосходит тебя силой, — чистое безумие?

В первую же ночь после открытия врат чувств Мэн Юаньхоу предупреждал Сяоцю: на горе Паншань подслушивание чужих разговоров непременно раскроется. Обостренный слух был разновидностью духовного искусства. Самому владельцу эта способность казалась совершенно незаметной, но для более могущественных даосов любые низшие техники оставляют отчетливый след.

— Ты уже совершил полное раскрытие семи врат чувств? — Сяоцю вспомнил множество слухов о Шэнь Гэне, перевел взгляд на опасливое лицо Чжан Линшэна и тут же понял, что недооценил противника. — Нет... Ты завершил раскрытие трех даньтяней.

Раскрытие трех даньтяней стояло ступенью выше полного открытия семи врат чувств — следом за этим совершенством оставалось лишь сгущение ци в дань. Чжан Линшэн упорно постигал дао долгие годы, но так и не перешагнул этот порог, тогда как десятилетний мальчишка уже стоял на этой вершине.

— Разумеется, — Шэнь Гэн окинул взглядом шест Сяоцю и заметил, что древесина тоже налилась темно-желтым сиянием. — Или ты полагал, будто мы находимся на одном уровне?

В его ровном голосе прорезалась неприкрытая издевка. В этом дворе он был единственным истинным силачом, и то, что он снизошел до ответов, уже казалось величайшей уступкой с его стороны.

— Я дал тебе шанс стать моим другом, но ты предпочел опуститься на самое дно и путаться с не-демонами. Полагаю, семя скверны до конца не вытравить, оттого ты и бежишь от настоящих даосов. Затем я дал тебе шанс стать моим соперником, но ты натравил на меня своего прихвостня, надеясь таким жалким образом унизить меня. Или ты попросту до смерти струсил выйти против меня сам?

Во дворе снова воцарилась мертвая тишина.

Сяо Цинтао подавила рыдания, Далян застыл подобно деревянному изваянию. Чжан Линшэн с тревогой вглядывался на северо-восток, в сторону пика Патриарха — мастера и главы ветвей уже должны были прислать кого-то на помощь.

С раннего детства Сяоцю не раз бросали вызов, и впереди его ждало еще больше невзгод, но именно этот миг врежется в его память навечно. Он навсегда запомнит стоящего напротив мальчика — того, кто был на полголовы ниже его самого, но говорил с безмерным, въевшимся в кости высокомерием, словно знатный господин в роскошном экипаже. Он запомнит застывшую вокруг безмолвную толпу детей, слившихся с серыми и бездушными стенами построек. Он запомнит, как ровно и гулко билось его собственное сердце, пока в груди разгоралась ярость — точно степной пожар в иссушающий зной, оставляющий после себя лишь пепел.

Воздух в кругу вмиг сгустился. Чжан Линшэн машинально отступил на шаг:

— Вы...

Два темно-желтых шеста сошлись прямо перед глазами даоса. Оглушительный, пронзительный треск едва не разорвал ему барабанные перепонки. Во все стороны брызнули десятки острых щепок, заставив Чжан Линшэна в панике отшатнуться.

Шест Сяоцю разлетелся на куски — в его кулаке остался лишь жалкий обломок.

Оружие Шэнь Гэна уцелело. Мальчик не выказал торжества и не спешил развивать атаку. Он небрежно крутанул шест одной рукой и сделал плавный, неторопливый шаг вперед. Цвет его оружия тут же потускнел до зеленого — против Му Синцю не имело смысла тратить лишнюю силу.

Несколько ребят из поселка Елинь в ужасе закричали, умоляя Сяоцю бежать, а Чжан Линшэн вне себя завопил:

— Прекратить! Не сметь драться!

Но эти крики не трогали ни Шэнь Гэна, ни Сяоцю.

Отбросив обломок шеста, Сяоцю вытянул вперед правую руку ладонью к противнику и с ледяным спокойствием произнес пять слогов:

— Цо-хо-ло-жо-мо.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — в унисон с ним прозвучал второй голос.

Фанфан неведомо как оказалась рядом. Приняв точно такую же стойку, она повторила заклинание ровным, отрешенным тоном.

Почти сто сорок новых учеников ортодоксии горы Паншань впервые услышали заклинание чтения сердец, оставленное безумцем Мэй Чуаньанем. Всех до единого пробрала дрожь: одни побледнели, другие зажали уши руками, а кое-кто в панике заозирался, словно от этих слов прямо из воздуха вот-вот должны были материализоваться демоны.

Уголки губ Шэнь Гэна дрогнули в презрительной усмешке. В полуметре перед собой он различил едва заметное двойное колебание воздуха. Ступень раскрытия трех даньтяней позволяла ему видеть происходящее куда отчетливее, чем обычным людям.

— И это все? — усмехнулся он и вонзил шест прямо в эту точку пространства, намереваясь доказать всю ничтожность и бессилие чужого заклятия.

Но в то же мгновение показалось, будто другой конец шеста перехватили две невидимые исполинские руки и с чудовищной скоростью закрутили его в вихре. Шэнь Гэн попытался было сопротивляться, но его сил хватило лишь на один вдох. Мальчишку с силой вздернуло в воздух, дважды перевернуло и с глухим стуком швырнуло на землю. Шест в его руках в мгновение ока обратился в пыль.

Двор вновь накрыло глубокое безмолвие — столь звенящее, что даже далекая песня пахаря за пределами поселка доносилась до слуха отчетливо, словно слова пели над самым ухом.

Сяоцю неторопливо подошел к поверженному противнику и посмотрел сверху вниз на его утонченное, красивое лицо. Даже после столь сокрушительного удара на нем не появилось и тени страха.

Сяоцю вгляделся в самую глубину этих глаз, пытаясь найти там причину. У всего в поднебесном мире должна быть причина! Шэнь Гэн утверждал, будто хочет сражаться по-настоящему, но на деле вынашивал убийство. Эрлян Шэнь Сювэй восхищался этим ребенком, едва ли не боготворил его и, даже покинув их стол, ни разу не сказал о нем дурного слова. И все же Шэнь Гэн безжалостно нанес смертельный удар.

Всему этому должно было быть хоть какое-то объяснение!

Но во взгляде мальчика стояла лишь непроницаемая пелена тумана. Сяоцю не нашел там ни причины, ни скрытого мотива. Все произошедшее казалось для Шэнь Гэна пустой, ничего не значащей забавой. Детской игрой.

И тогда Сяоцю понял.

Это действительно была игра. И Шэнь Гэн действительно оставался ребенком — наделенным детским легкомыслием и безграничной, слепой детской жестокостью. Разница заключалась лишь в том, что живыми игрушками для него служили люди. Он оборвал жизнь Эрляна с той же праздной легкостью, с какой увлеченный игрой ребенок бездумно давит случайно подвернувшегося жука.

Сяоцю оседлал Шэнь Гэна и, вскинув кулаки, принялся методично и со всей яростью вбивать удары в эти прекрасные, печальные глаза. Он хотел сокрушить эту пелену. Хотел пробиться сквозь морок и увидеть, осталось ли за ним хоть зерно сострадания и жалости. Он бил без пощады, превращая эти равнодушные глаза в свою собственную игрушку, в своего раздавленного жука.

Вокруг истошно визжали и кричали, но Сяоцю ничего не слышал — полностью раскрытые врата слуха сейчас были бесполезны. Десятки рук бросились оттаскивать его, но кулаки мальчика продолжали мерно и сокрушительно опускаться. Он бил с той же непреодолимой мощью, с какой вздымал исполинские валуны на пике Патриарха — сдержать его не смог бы даже Чжан Линшэн.

Брызнула алая кровь.

Туман рассеялся, и в глубине разбитых глаз Сяоцю не увидел ничего — лишь леденящую, абсолютную пустоту.

----------

Наказание

В библиотеке подворья.

С тех пор как Фанфан почти перестала учить остальных грамоте, здесь воцарился полнейший разброд: книги валялись где попало, страницы некоторых были безжалостно изодраны, а стены и столы покрывала неровная вязь туши. Кто-то, видимо, чересчур проникся наставлениями Мэн Юаньхоу — одну из стен сплошь покрывали жирные, налитые яростью иероглифы «Противостояние небесам», начисто перечеркнувшие чужие каракули.

Сяоцю не припоминал, чтобы хоть кто-то из учеников изо дня в день твердил об искусстве противостояния небесам. Должно быть, это был скрытный, замкнутый ребенок, который украдкой, дождавшись всеобщего ухода, излил на известь стены свои тайные чаяния.

На юношу навалилась глухая, беспросветная тоска. Чтобы не сидеть сложа руки, он принялся наводить порядок: собирал разбросанные книги. Сяоцю прекрасно понимал, что даосы горы Паншань способны в одно мгновение вернуть комнате первозданный вид, и все же ему хотелось сделать это самому. Физический труд был куда лучше, чем неподвижное сидение на стуле в леденящем одиночестве.

Совсем недавно в подворье перебывало множество влиятельных лиц.

Трагедия, разыгравшаяся после полудня, всколыхнула ортодоксию горы Паншань до самого основания: не менее пяти глав ветвей и более двадцати даосов явились одновременно. Они увели всех новобранцев на пик Взращивания Духа, оставив одного лишь Му Синцю. Ему велели оставаться здесь и ждать решения о наказании, не позволив даже попрощаться с ребятами из родного поселка Елинь.

Спустились сумерки. Подворье обезлюдело. Не было стражи, ушел даже Чжан Линшэн, и ни одна деревенская женщина не пришла раздать ужин. Сяоцю терпеливо собирал книги, бережно разглаживал замятые обложки и складывал их ровными стопками.

— В этих книгах нет особой ценности, — донесся голос от порога.

— Знаю, — глухо отозвался Сяоцю, подбирая с пола очередную книгу.

Синь Ютао скривил губы и, не дожидаясь вопроса, пояснил свой приход:

— У меня вещей много, зашел собраться перед уходом. Сейчас отправляюсь на пик Взращивания Духа. Передать от тебя весточку?

Сяоцю выпрямился и на миг задумался. Ему хотелось сказать так много — Даляну Шэнь Сюмину, Шэнь Хао, Фанфан... Каждому из мальчишек и девчонок поселка Елинь. Но доверять эти слова чужим устам он не желал.

— Не нужно. Спасибо.

Синь Ютао вновь скривился. Он сделал движение, словно собирался уйти, но ноги будто приросли к полу.

— Теперь-то ты мне веришь?

Сяоцю опустил две книги на стол и молча уставился на принца. Тот испугался и отступил на полшага:

— Я не насмехаться пришел, правда. Я же говорил тебе: игра — это битва! Ты счел ее забавой и остался ребенком, а Шэнь Гэн отнесся к ней как к бою, потому он больше не дитя. Всё предельно просто!

— А кто победил тебя? — тихо спросил Сяоцю.

— Ты, разумеется! Еще сегодня утром, забыл? Ах да, еще братья из клана Шэнь — выставили меня на посмешище в столовой. Жаль, я не видел, как ты вбивал Шэнь Гэна в землю.

Весь день Синь Ютао просидел взаперти, упиваясь собственным стыдом, и потому пропустил самое главное зрелище.

— Нет, — покачал головой Сяоцю. — Я не о сегодняшнем дне. Я о прошлом. Там, во дворце... Кто победил тебя в детской игре так, что ты до сих пор не можешь этого забыть?

Лицо Синь Ютао мгновенно вспыхнуло пунцовой краской — он даже не успел натянуть привычную маску невозмутимости. В глазах мелькнула ярость, но он сдержался и натянуто усмехнулся:

— Победил? Меня? Я принц, кто посмеет...

Слишком много ударов обрушилось на него за день; язык не слушался, и ложь звучала жалко. Улыбка сползла с его лица, сменившись ледяной горечью:

— Мой младший брат. Точнее — мачеха, нынешняя царица Сицзе.

Сяоцю лишь кивнул и молча продолжил собирать книги.

Именно это спокойствие, это бесстрастное равнодушие окончательно вывели Синь Ютао из себя. Он почувствовал себя смертельно оскорбленным — куда сильнее, чем когда братья Шэнь вышвырнули его из своего круга.

— Ты ни черта не понимаешь! — сорвался он на крик. — Ты всего лишь дикарь из захолустья! От тебя несет деревней, и кроме как махать кулаками, ты ничего не умеешь!

Сяоцю снова выпрямился и посмотрел на него.

— Ни черта ты не понимаешь! — Синь Ютао ворвался в комнату, задыхаясь от ярости, его глаза пылали ненавистью, будто перед ним стоял кровный враг. — Это была просто игра! Мы бегали в саду: то он был конем, а я всадником, то я возил его на спине... И вот, когда я стоял на четвереньках, в сад вошли отец и царица. Она улыбнулась и сказала: «Поглядите, какой наш будущий государь Сицзе кроткий и простой, как его полюбят подданные!» Отец не проронил ни слова. Но с того самого дня я стал никем. Ни сыном, ни наследником престола! Он отослал меня из столицы с глаз долой. Решил, что армии Сокровенных талисманов недостаточно, и сослал сюда, на гору Паншань!

Сяоцю и впрямь с трудом понимал законы царского двора, казавшиеся ему нелепыми и дикими. Но саму суть он уловил безошибочно: царица поступила точь-в-точь как Шэнь Гэн. Они оба истолковали детские забавы по жестоким правилам мира взрослых и без труда добились своего.

— Ты собираешься отомстить? — спросил Сяоцю.

Синь Ютао опешил. В то же мгновение его захлестнуло жгучее раскаяние. Эту тайну следовало похоронить на самом дне души и никогда никому не открывать! А он выложил всё деревенщине, врагу, который еще недавно колотил его в пыли. Какая детская глупость, какое малодушие! Ровно из-за этой слабости он потерял трон — и вот снова наступил на те же грабли.

— Если ты хоть кому-нибудь проболтаешься... — Синь Ютао осекся, понимая, что запугать собеседника ему нечем. Захлебываясь от злости и стыда, он развернулся и выбежал вон.

Срыв Синь Ютао принес Сяоцю странное облегчение: когда видишь чужую беду, собственная боль словно становится чуточку слабее.

«Жестокий способ, жестокая игра, — подумал Сяоцю. — Не сдержи я себя сейчас, довольным ушел бы Синь Ютао».

Ночь сгустилась. В библиотеке стало чисто, лишь чернильные письмена на стене стереть было невозможно. Не желая просидеть всю ночь в оцепенении, Сяоцю встал в стойку и принялся выполнять формы кулака закалки костей. Раз за разом, круг за кругом. Поры раскрылись, дыхание выровнялось, разум плавно погрузился в ритм движений, а тревога о грядущем наказании постепенно отступила на задний план.

Человеком, пришедшим объявить решение, оказался Мэн Юаньхоу.

Он застыл в дверном проеме на том самом месте, где недавно стоял принц. За его спиной расстилалась черная полночная тьма. Наставник окинул взглядом стену, сплошь покрытую надписями «Противостояние небесам», и изуродованная половина его лица едва заметно дернулась:

— Му Синцю.

Сяоцю завершил форму, опустил руки и повернулся к наставнику.

— Ты устроил самовольную драку в подворье и покалечил ученика. Пик Патриарха вынес решение о твоем наказании.

— Шэнь Гэн сдох? — только это по-настоящему волновало Сяоцю. Когда даос оттащил его, Шэнь Гэн лежал на земле в луже собственной крови и не шевелился.

Мэн Юаньхоу помедлил с ответом, словно взвешивая, стоит ли говорить об этом, но всё же произнес:

— Тебе не под силу его убить.

— Но он ведь смог убить Эрляна!

— Шэнь Гэн уже завершил раскрытие трех даньтяней, — ровно произнес Мэн Юаньхоу. — Пусть у него еще нет внутреннего даня, он уже владеет сокровенной силой даосов. Бренное тело Шэнь Сювэя не смогло выдержать такой мощи. С другой стороны, плоть самого Шэнь Гэна уже закалена до предела. Какой бы великой ни была твоя ярость, ты бил силой простого смертного. Пока в нем теплится хоть искра жизни, даосы вернут его с того света.

— Выходит, наставник даже не знал, что он раскрыл три даньтяня?

Это прозвучало как прямой упрек — дерзость со стороны ученика, граничащая с неповиновением. Мэн Юаньхоу вновь выдержал паузу, прежде чем ответить:

— Не знал. Кроме его родителей, вряд ли кто-то догадывался. Разумеется, я мог бы сам проверить уровень его совершенствования, но это сочли бы верхом бестактности.

Сяоцю промолчал. Даже его скудного опыта хватало, чтобы понять, сколько скрытого яда и внутренних распрей между кланами стояло за словом «бестактность».

— Эрлян... он сильно мучился?

Мэн Юаньхоу чуть склонил голову, и его голос обрел строгую торжественность:

— Он угас уже на вершине горы. Без мучений. По крайней мере, ему не было так больно, как Шэнь Гэну под твоими кулаками.

— Жаль, что я не забил его насмерть, — ровно произнес Сяоцю, словно речь шла о досадном пустяке.

— Хм, аппетиты у тебя немалые, — наставник наконец нащупал верный тон для беседы. — Знаешь ли ты, почему вообще сумел свалить Шэнь Гэна?

— Из-за заклинания Мэй Чуаньаня.

— Верно. Это было самое простое заклинание начального уровня для концентрации мысли, способное разве что остановить на месте обычный огненный шар. Однако когда ты произнес его одновременно с Цинь Линшуан, наложение звуков породило неожиданный отклик — оно отразило сокровенную силу Шэнь Гэна обратно на него самого. По сути, он опрокинул себя сам, подарив тебе возможность для удара.

— Жаль, я не довел дело до конца.

— Радуйся, что не довел, — голос наставника зазвучал мягче, чем когда-либо. — Тебе это ни к чему, да и сил бы не хватило. В тебе есть стержень, которого лишены многие другие. На пути совершенствования в ортодоксии горы Паншань тебя ждет великое будущее. Быть изгнанным из школы из-за мелкой личной вражды — неоправданная потеря.

— Меня... не изгонят? — Сяоцю отлично помнил грозное предупреждение: всякий, кто посмеет затеять драку, тотчас покинет деревню Цзинху.

— Мастера и главы ветвей долго совещались. В итоге рассудили, что, хоть ты и преступил правила, твой поступок заслуживает снисхождения. Тебе дозволено остаться на горе Паншань, но ты проведешь один месяц на задних склонах, размышляя над своими ошибками.

— Размышляя над ошибками?

— Будешь жить один в пещере и осмысливать свои проступки.

Сяоцю с облегчением перевел дух. Осознание того, что его не вышвырнут с горы, сняло тяжелейший камень с души, хотя ни горечи утраты, ни клокочущей ненависти это не уняло.

— А что будет с Фанфан?

Мэн Юаньхоу покачал головой:

— Главы ветвей сошлись во мнении, что она лишь произнесла заклинание, случайно совпавшее по звучанию с твоим. В этом нет великой провинности. К тому же она пыталась оттащить тебя от Шэнь Гэна. Ей объявлено лишь строгое внушение.

У Сяоцю оставался последний вопрос. Он приберег его напоследок, боясь услышать невыносимый ответ:

— А как наказали Шэнь Гэна? Он ведь убил ученика горы Паншань!

— Он также отправлен на задние склоны для размышлений. На пять лет.

— И всё?! Только пять лет затвора?! — в голосе Сяоцю закипела ярость.

— Для совершенствующегося это суровая кара.

— Что-то не похоже.

— Путь постижения дао полон преград и опасностей. Одного лишь усердия недостаточно: нужен наставник из числа тех, кто прошел этот путь раньше. В этом и состоит долг наставников пика Взращивания Духа. Пять лет затвора означают, что Шэнь Гэн надолго задержит свое сгущение ци в дань, если только кто-то не решится прийти ему на помощь.

— Его родители наверняка помогут.

Мэн Юаньхоу холодно усмехнулся:

— Неужели ты до сих пор ничего не понял? На пути дао царит жесточайшее соперничество. Чем дальше ты идешь, тем беспощаднее борьба. Никто не станет жертвовать драгоценным временем ради чужого восхождения — будь то отец ради сына или мать ради ребенка. Именно поэтому девять великих ортодоксий дао ввели должность наставников. Каждый даос, достигший ступени вкушения утренней зари, обязан от двадцати до пятидесяти лет служить наставником и обучать новобранцев. Мы делаем это отнюдь не по доброй воле.

Сяоцю смолк. Через пять лет он, возможно, далеко опередит Шэнь Гэна — и для того это станет худшим из наказаний.

— Значит, я пропущу обряд посвящения в ученики.

— Это всего лишь пустая церемония.

— Тогда... увидимся через месяц.

На изуродованном лице Мэн Юаньхоу промелькнула горькая усмешка:

— Через месяц ты поднимешься на пик Взращивания Духа, но меня там уже не будет. Под моим присмотром погиб ученик, и вина за это лежит на мне. Так что мне тоже предстоит размышлять над ошибками.

— Сколько? — поразился Сяоцю.

— Сто лет, — небрежно бросил Мэн Юаньхоу. — Нам как раз по пути, я сам отведу тебя на задние склоны. Хочешь услышать напоследок один совет?

Сяоцю растерянно кивнул, всё еще пытаясь осознать, сколь невообразимо долог срок в сто лет.

— На пике Взращивания Духа тебя ждет бесчисленное множество испытаний. Там полно отпрысков даосских кланов, и они будут сочувствовать Шэнь Гэну, а вовсе не тебе. Когда твое терпение иссякнет, вспомни мои слова...

Мэн Юаньхоу поднял взгляд на стену, сплошь покрытую надписями «Противостояние небесам». Сяоцю ожидал, что наставник снова станет увещевать его поменьше драться и сосредоточиться на совершенствовании, но тот произнес:

— Бей так, чтобы противник впредь не мог дать сдачи. И никогда больше не посмел поднять на тебя руку.

(Конец первого тома)

----------

Бедствие

Около двух с половиной метров в ширину, под два метра в высоту и чуть более трех метров в глубину — это место мало походило на пещеру. Скорее оно напоминало глубокую вымоину, выточенную в толще отвесной скалы свирепыми ветрами и временем. Каменное дно топорщилось неровными буграми, а кое-где из пола даже торчали острые сталагмиты высотой в тридцать сантиметров.

Мэн Юаньхоу бережно опустил Сяоцю на камни и бегло окинул взглядом их новое пристанище:

— Недурно. Похоже, ты первый, кто поселился здесь.

— Вы сможете навещать меня? Или я сам смогу подняться к вам? — спросил Сяоцю у наставника, заметив, что тот уже собирается уходить.

— Тем, кто отбывает покаяние, не дозволено своевольничать и ходить по соседям, — негромко ответил Мэн Юаньхоу. — Впрочем, я обосновался не так уж далеко: триста метров прямо вверх, через шестьдесят три грота отсюда — вот и мое новое пристанище.

Вспомнив о чем-то, он протянул правую руку, прижал ладонь к относительно гладкому участку скалы, слегка надавил и отнял руку:

— В затворе есть и своя отрада — здесь царит совершенный покой, благодатный для преодоления бедствий. Я оставил тебе наставление по сосредоточению сердца — быть может, оно сослужит службу. Однако рядом не будет наставников, готовых прийти на выручку, и уповать придется лишь на собственные силы. Если сумеешь, постарайся как можно дольше оттягивать миг встречи с бедствием. На пике Взращивания Духа ты был бы в куда большей безопасности.

— Слушаюсь, — отозвался Сяоцю, чувствуя, как сжимается сердце от горечи расставания.

Судьба людей, которых он почитал всей душой, неизменно складывалась трагично: Ли Юэчи наложил на себя руки, спасаясь от прорастания семени скверны, а Мэн Юаньхоу был обречен на вековое затворничество из-за чужих злодеяний.

— Я даже не знаю, как отблагодарить вас…

— Тогда и не благодари меня. Достаточно помнить, что я — наставник, передавший тебе искусство противостояния небесам. Пламя дао неугасимо. Увидимся через сотню лет.

— Пламя дао неугасимо, — эхом отозвался Сяоцю, но последние слова застряли у него в горле. Срок в сотню лет казался непостижимо, чудовищно долгим.

Мэн Юаньхоу взмыл в воздух, устремляясь к своей пещере покаяния. Сяоцю остался стоять у самого края проема и задрал голову: отвесный утес уходил в заоблачную высь, не имея конца, и фигура наставника мгновенно растворилась в ночном мраке. Мальчик глянул вниз — там разверзалась бездонная тьма; вгляделся вдаль — сквозь ночной туман нескончаемые горные хребты, словно исполинский змей, уползали за самый край горизонта.

Сяоцю не ведал, где именно очутился. Знал лишь, что это была отвесная, совершенно голая скальная стена, на которой не росло ни единой сорной травинки. Вся ее громада пестрела бесчисленными пещерами и расщелинами. Где-то среди них отбывал свое пятилетнее покаяние и Шэнь Гэн.

Он так и простоял у входа до самого рассвета, пока горизонт не занялся бледным светом. Клубящийся туман рассеялся, обнажая четкие очертания горных пиков. Один из них, прямой и острый, словно вонзенный в небо клинок, смутно напоминал пик Патриарха. Что же до пика Взращивания Духа, то Сяоцю там никогда не бывал и понятия не имел, как тот выглядит. Прикрыв глаза, он вообразил место, похожее на подворье пика Патриарха, и негромко пробормотал:

— Проснуться, одеться, умыться… Потом, должно быть, отработка ударов, завтрак, сбор, строй, поклон патриарху-основателю…

На этом его представления иссякли: об обряде посвящения в ученики он знал слишком мало.

Распахнув глаза, Сяоцю заметил летящую прямо на него птицу. Она приближалась стремительно, даже не думая сворачивать, и замерла в воздухе лишь в самый последний миг, едва не врезавшись в лицо. Это оказалась вовсе не птица, а деревянное блюдо с горкой вареного риса — без палочек и без всяких приправ.

Лишь в этот миг Сяоцю ощутил, насколько он голоден. С того злополучного поединка миновало добрых полсуток, а у него во рту и макового зернышка не было. Подержав поднос в руках, он отбросил церемонии и принялся жадно заталкивать рис в рот прямо горстями, а затем и вовсе вылизал блюдо до блеска. Покрытому черным лаком подносу подобная бесцеремонность пришлась не по нраву: вырвавшись из рук Сяоцю, он, покачиваясь на лету, поспешно унесся прочь.

Горсти риса было ничтожно мало, но Сяоцю тешил себя надеждой, что полуденная или вечерняя трапеза окажется сытнее. Лишь когда скалы вновь окутал сумрак, он осознал суровую правду: еду здесь приносят только раз в день.

Весь световой день Сяоцю посвятил одной тяжелой работе — сбивал острые каменные наросты, чтобы расчистить себе ровное место для сна. Чем сильнее донимал голод, с тем большим ожесточением он трудился. Голыми руками круша неподатливые камни и выбрасывая обломки наружу, в пропасть, он доводил себя до полного изнеможения, стремясь заглушить и сосущую пустоту в желудке, и тревожные думы.

Каменное ложе все равно вышло жестким и безжалостно врезалось в бока. Сяоцю, не раздеваясь, упал на камни и провалился в сон в то же мгновение, едва сомкнулись веки.

Так в мертвом, безмолвном уединении пещеры протекли три однообразных дня. Раз в сутки — скудная порция риса, а в остальное время — либо отработка ударов, либо расчистка пола. Он не раз подходил к месту, где Мэн Юаньхоу оставил след ладони: на камне виднелся лишь бледный отпечаток — ни единого иероглифа, ни одного тайного знака. Сяоцю понимал: час его испытания еще не настал, а пока в сердце нет сомнений и смятения, скала не явит ответа.

На исходе четвертого дня, когда Сяоцю сидел у края проема, скрестив ноги и глядя на темнеющие горы, к нему пожаловал гость.

Незваный визитер плавно поднимался из бездны. Когда его фигура показалась целиком, Сяоцю увидел, что юноша парит, стоя на изумрудно-зеленом руи из нефрита — длиной около метра и едва ли в ладонь шириной. Места на артефакте с трудом хватало для двух ступней, однако гость держался на нем на диво уверенно и незыблемо.

Это был Шэнь Цзи.

На нем красовалось свободное синее даосское одеяние, волосы были уложены в высокий узел и заколоты деревянной шпилькой — вылитый юный даос с древней гравюры.

Некоторое время они молча мерили друг друга взглядами. Затем Сяоцю усмехнулся:

— Дай угадаю: сюда тебя подняла матушка?

Сяоцю мало смыслил в духовных артефактах, но сомневался, что взрослые даосы-мужчины станут летать на нефритовых руи.

— Я пришел взглянуть, как ты здесь прозябаешь, — Шэнь Цзи окинул взглядом пещеру за спиной соперника, оставив догадку без ответа.

— Не жалуюсь. Живу один — куда просторнее, чем в общей комнате, где нас ютилось четверо. Одно лишь не дает покоя, лишает сна и аппетита: уж очень хочется знать, не под моей ли пещерой поселили твоего братца?

— Что, все еще мечтаешь поквитаться с ним? — Шэнь Цзи чуть приподнял бровь. — То, что тебе удалось свалить его в покоях, было чистой случайностью. Сам по себе ты и одного его пальца не стоишь, даже если доползешь до его пещеры.

— Драться с Шэнь Гэном я больше не собираюсь, — Сяоцю покачал головой. — Мне лишь любопытно: когда я справляю нужду у края обрыва, ветер не задувает ли все прямо в его пещеру?

Лицо Шэнь Цзи перекосило. Утонченный отпрыск благородного даосского рода с малых лет рос среди небожителей, вкушавших лишь чистую росу и горный ветер. Для него даже иносказательные упоминания о нечистотах казались верхом вульгарности, а столь неприкрытая грубость и вовсе прозвучала неслыханным оскорблением.

— Матушка велела мне твердо запомнить лицо врага, — процедил он ледяным тоном. — Я взглянул на тебя — этого довольно. Встретимся на пике Взращивания Духа.

— Договорились. Знаешь, а ведь вы с братом похожи как две капли воды. Особенно глазами.

— Хм.

— Тем слаще мне будет бить твою спесивую физиономию.

На губах Шэнь Цзи промелькнула презрительная усмешка:

— Еще матушка говорила, что враг — лучшая опора на пути совершенствования. Надеюсь, за этот месяц ты приложишь достаточно усердия и не отстанешь от меня слишком сильно.

Сяоцю пристально посмотрел на него и с легкой жалостью покачал головой:

— Твоя матушка, видать, без памяти любила старшего сына. Раз снизошла до этих наставлений лишь после того, как его упекли в заточение.

Шэнь Цзи не сумел совладать с нахлынувшим гневом. Презрительно фыркнув, он развернул нефритовый артефакт и устремился вниз, оставив за собой мерцающий след изумрудного света.

Сяоцю, пребывая в превосходном расположении духа, принял стойку, намереваясь вновь прогнать комплекс кулака закалки костей, как вдруг прямо у самого уха отчетливо раздался голос Шэнь Цзи:

«Я одолею тебя, Му Синцю! Изобью так, что ты и ответить не сможешь! Я заставлю матушку гордиться мной, докажу ей, что ни в чем не уступаю брату, что я во сто крат сильнее!..»

Всегда державшийся с холодной надменностью Шэнь Цзи вдруг заговорил столь по-детски обиженно — Сяоцю стало смешно. Он обернулся к выходу из пещеры, собираясь едко съязвить в ответ, но снаружи никого не было. Он высунулся в проем: внизу клубилось лишь бескрайнее море седого тумана.

Сяоцю опешил. И в то же мгновение в уши хлынул необозримый поток чужих, неведомых звуков: смутный ропот далеких голосов, сокрушительный гул горного ветра, бьющегося о скалы, шелест последних сухих листьев на каком-то безымянном древе в бескрайней дали, тонкое шипение тумана, жадно вбирающего влагу… Звуки нарастали, становились все отчетливее, оглушительнее, сплетаясь в невыносимый хаос.

Отступив в глубь пещеры, Сяоцю понял: пришло громовое бедствие. Такое невозможно удержать или отсрочить — оно накатывает внезапно. Оставшись без присмотра наставника, встречать его придется в одиночку.

Метнувшись к стене, в угасающих лучах заката он впился взглядом в след ладони Мэн Юаньхоу. Как он и ожидал, на камне начали проступать светящиеся строки:

«Сердце — владыка врат чувств; проходя бедствие, храни сердце свое: приходящее придет само, уходящее уйдет само, не кажи слабости, не принуждай насильно».

«Пустые, туманные слова», — мелькнуло в мыслях. Не будь у него безграничного почтения к Мэн Юаньхоу, оглушенный нарастающим грохотом Сяоцю не стал бы и дальше вглядываться в камень. Но письмена на скале вновь дрогнули и сменились новыми — на сей раз это было предельно четкое указание по ведению духовного дыхания.

Сяоцю немедля последовал ему. Скрестив ноги, он опустился на камни, прижал правую ладонь к груди напротив сердца, а левой зажал левую ноздрю, начав медленно тянуть дыхание через правую. С каждым завершенным выдохом он, не размыкая губ, слегка щелкал зубами. Семь вдохов и выдохов спустя руки менялись местами — круг смыкался вновь и вновь. Это было искусством охранения сердца.

Оно не могло преградить путь звукам внешнего мира или ослабить их мощь, и боль в ушах Сяоцю становилась нестерпимой. Истинное громовое бедствие обрушилось на него во всей силе: теперь даже шорох сорванного морозным ветром сухого листа взрывался в его голове подобно небесному грому. Грохот нарастал, не утихая ни на мгновение.

«Я выдержу», — едва успел подумать Сяоцю, как среди сплошного гула выделился отчетливый звук.

Это был голос ребенка, полный слепой ненависти. Он бормотал сам с собой, то и дело выплевывая имя «Му Синцю»:

«…Я докажу, что в тебе сидит семя скверны! Вся ваша шайка поражена скверной!.. Паншань задолжал мне извинения!.. Мастер, за что ты покрываешь этих выскочек? Неужто и сам поддался демоническому наваждению?! Открой глаза!.. А-а-а, мои глаза! Му Синцю, я вырву твои глаза!..»

То был Шэнь Гэн, запертый в одной из соседних пещер. Ярость обожгла разум Сяоцю, он уже открыл рот, чтобы разразиться ответной бранью, как вдруг в грохот вплелся другой голос:

«Голос врага смущает дух. Неужто не сдюжишь столь простой морок?»

Отрезвляющий окрик Мэн Юаньхоу заставил мальчика вздрогнуть. Он тут же подавил гнев и вновь сосредоточился на дыхании, храня сердце.

Проклятия Шэнь Гэна с неохотой растворились в общем гуле. Спустя неведомое время возникли новые голоса — спорили мастер горы Паншань и глава ветви тайных искусств. Один настаивал на дальнейшем наблюдении за подростками из поселка Елинь, другой требовал не растить тигра себе на погибель. Сам Цзо Люин говорить не мог, и за него небывало резким тоном вещала некая женщина.

«Голос иллюзий колеблет помыслы», — предостережение Мэн Юаньхоу тонкой нитью просочилось в сознание Сяоцю.

Мальчик вновь опомнился: слова Шэнь Гэна еще могли оказаться настоящими, но мастер и Цзо Люин — великие даосы непостижимой духовной силы, их тайные беседы ни за что не донеслись бы до ушей смертного.

Минуло еще время, и до слуха донеслись звуки, которых не могло быть вовсе: беззаботно переговаривались Эрлян Шэнь Сювэй и Туцзы Му Сунсюань. Они шутили, сыпали насмешками и со смехом боролись — будто все еще были живы и бегали по улицам поселка Елинь.

Сяоцю понимал, что это морок, но неизбывная тоска и скорбь сдавили горло с силой, во сто крат превосходившей ярость от речей Шэнь Гэна.

«Голос усопших ранит сердце скорбью», — среди непрекращающегося грохота вздох наставника прозвучал тише шелеста трав.

Сяоцю выстоял. Когда же вслед за друзьями разом грянули голоса отца, младшего брата и всех соседей по поселку, ему хватило одного лишь твердого движения мысли, чтобы отсечь их и развеять наваждение без следа.

Он открыл глаза. У входа в пещеру лежали три рисовых колобка. Прошло ровно три дня. Громовое бедствие миновало.

Сяоцю взглянул наружу: в горы нежданно пришел первый в этом году снегопад.

Снежинки на горе Паншань были удивительными — огромные, размером с чайное блюдце. Сяоцю с изумлением заметил, что их тончайшие ледяные узоры прекраснее любых цветов; прежде он никогда не обращал на это внимания. Более того, он явственно ощутил их запах — тонкий, свежий, напоминающий аромат первых капель дождя после затяжной засухи. В следующее мгновение в горле зародился странный зуд: не от голода — наружу рвался неудержимый, клокочущий крик.

Сяоцю повернул голову к отпечатку руки Мэн Юаньхоу. На камне ярко мерцали строки, казавшиеся сейчас огромными, словно выбитыми в скале:

«Взор подобен факелу, озаряет мельчайшее — сие есть огненное бедствие.

Обоняние подобно торному пути, без преград и задержек — сие есть ветряное бедствие.

Глас подобен вечевому колоколу, сотрясает дали — сие есть горное бедствие».

Едва оправившись от громового бедствия, Сяоцю должен был одновременно встретить три бедствия остальных врат чувств. Он твердо помнил: подобное случается крайне редко и сулит смертельную опасность.

И в этот миг перед его внутренним взором вновь сверкнул тот холодный изумрудный след от нефритового руи, на котором три дня назад улетал Шэнь Цзи.

----------

Пик Взращивания Духа

Тягучий месяц заточения наконец подошел к концу.

Далян Шэнь Сюмин открыл глаза и глубоко вдохнул напоенный теплом воздух, завершая утренний урок созерцания. Поднявшись, он подошел к окну и поглядел на далекие горные кряжи, скованные лютой зимней стужей. В который раз юноша дивился чудесам заклинательства: заботясь о новоприбывших учениках, даосы хранили на пике Взращивания Духа вечную, благодатную весну.

Комната была совсем тесной — метра два с небольшим в ширину, около двух в высоту и чуть больше трех в глубину. Дверь и окно делили одну стену; под подоконником примостились простой стол и стул, где аккуратным строем лежали кисти, тушь, бумага, тушечница и крошечная курильница. Деревянный пол от времени растрескался, но сверкал безупречной чистотой — ни соринки, ни щепки. У стены высилась незамысловатая стойка с умывальным тазом и полотенцем, а в самой глубине стояло низкое ложе, под которое был задвинут плетеный короб.

Таково было обычное жилище каждого нового ученика. За исключением Шэнь Хао, остальные ребята из поселка Елинь были счастливы получить собственный угол. Прежний Далян прыгал бы от восторга, достанься ему подобная комната, но скорбь о погибшем брате до сих пор не отпускала его.

«Служителю пути ведомы и радость, и гнев, и печаль, однако сердце даоса обязано уподобиться глади спокойного озера, — не раз учил его наставник Линь, когда старшие взяли осиротевшего юношу под особую опеку после гибели Эрляна. — Озерная гладь в точности отражает и плывущие по небесам облака, и травы у кромки берега, но сама остается недвижной. Тебе незачем насильно стирать прошлое из памяти, однако не позволяй ему властвовать над собой».

Скорбеть, не разрушая себя скорбью, — Далян Шэнь Сюмин пока не овладел этой мудростью. Он сжал пальцами две медные монеты, и рожденный созерцанием покой в мгновение ока разбился вдребезги под натиском горькой ярости и тоски.

— Далян, — раздался от порога знакомый голос.

— Сяо… — юноша резко вскинул голову и, заметив столь близкий силуэт, не веря глазам, потер веки: — Брат Сяоцю! Я думал, тебя только завтра выпустят!..

Сяоцю широко улыбнулся, неловко поправил высокий пучок волос на макушке, скрепленный длинной шпилькой, и оглядел свое темно-синее даосское одеяние:

— Мне зачли тот день, когда завели в пещеру. Утром пришел наставник, привел меня сюда, выдал это платье и завязал волосы… С непривычки жутко неудобно.

— И не говори! Первую пару дней мне на голове тоже все было непривычно, только сейчас стало получше. Эх, если бы только Эрлян…

Улыбка сошла с лица Сяоцю. В руке Даляна тускло блеснули монеты — наследие Ли Юэчи, павшего заклинателя пяти стихий. Всего их осталось десять штук, и каждому из мальчишек Елиня досталось по одной.

Далян вытащил из-под кровати короб, бережно достал оттуда несколько предметов и опустил на столешницу:

— Мне передали вещи Эрляна. Жаль, так и не дали взглянуть на него перед… перед самым концом.

На дереве стола лежали коробочка с пилюлей ста умащений, одна золотая квинтэссенция, десять серебряных, крошечный кожаный мешочек и половинка медного кольца. Последние две вещицы также принадлежали Ли Юэчи; в свое время подростки хотели вернуть их мастерам Паншаня, но Нин Цивэй дозволил оставить находки себе.

— Мне передали последнее слово Эрляна, — голос Даляна сорвался на глухой, сдавленный хрип. Он со всей силы уперся кулаками в столешницу, пережидая подступивший к горлу ком, и лишь немного погодя совладал с собой: — Эрлян завещал золотую и серебряную квинтэссенции мне, пилюлю ста умащений и обломок кольца — тебе, а кожаный мешочек и медную монету просил отдать… Сяо Цинтао.

Сяоцю смотрел на оставленные вещи, не проронив ни звука. В его глазах отражались эти предметы, а взгляд казался пугающе, неестественно спокойным.

Далян опешил: куда подевался тот пламенный, кипящий жизнью Сяоцю, которого он знал с малых лет? Неужели месяц покаяния в пещере так перековал человека? Поколебавшись, Далян пододвинул россыпь квинтэссенций товарищу:

— Я хочу отдать это… тебе. Все до крупицы. Потому что… потому что…

— Потому что я отомщу за него, — закончил Сяоцю и поднял на друга тяжелый, непоколебимый взгляд. — Мы вместе отомстим за Эрляна. Шэнь Гэну назначили пять лет покаяния? Что ж, мы подождем его эти пять лет.

— Да! — с жаром выдохнул Далян, с облегчением узнавая прежнего верного товарища. — Но вся надежда на тебя. Ты хотя бы врата слуха распахнул, а я до сих пор ни единых врат чувств открыть не сумел.

Сяоцю едва заметно улыбнулся, так и не обмолвившись о том, через что прошел на скале Покаяния. Он протянул руку и забрал со стола пилюлю ста умащений и таинственный обломок кольца:

— Поступим так, как велел Эрлян. Это его последняя воля, нарушать ее мы не вправе.

Далян помедлил, согласно кивнул, спрятал квинтэссенции обратно и пододвинул кожаный мешочек вместе с монетой:

— Передай это Сяо Цинтао сам.

— Что такое?

— Ненавижу клан Пэй.

Ведь именно из-за того, что Пэй Цзыхань струсил перед Шэнь Цзи и навязал поединок Сяоцю, Эрляну пришлось выйти один на один против безжалостного Шэнь Гэна. Сам Сяоцю понимал: прямой вины брата и сестры Пэй в случившемся было не больше, чем его собственной или Фанфан, однако на тех, в ком текла кровь не-демонов, людская злоба всегда обрушивалась в первую очередь. Не став спорить, Сяоцю взял мешочек и монету в руку.

— Как там Шэнь Цзи?

Лицо Даляна тут же омрачилось:

— Растет с ужасающей быстротой, прямо не по дням, а по часам. За один-единственный месяц, говорят, открыл все семь врат чувств! Ты как раз вовремя вернулся: сегодня конец месяца, день почитания предков. Наставники будут проверять успехи каждого ученика. Все твердят, что Шэнь Цзи первым среди нашего набора удостоится шпильки полного плода дао.

Плод дао был другим названием ступеней совершенствования, и открытие семи врат чувств считалось лишь начальным порогом: стоило распахнуть хотя бы одни врата, как послушник получал особую шпильку, а преодолевшим все семь рубежей вручалась шпилька полного плода дао. Сяоцю помнил об этом: когда-то Фанфан подробно рассказывала ему об этих ступенях.

— Вот и славно, — все так же невозмутимо отозвался он.

Пик Взращивания Духа укрывался в самом сердце бескрайних горных хребтов. Издали он казался исполинским конусом: пусть вершина его не взмывала в заоблачную высь так же горделиво, как пик Патриарха, зато подножие и склоны занимали куда большую площадь. Всюду шумели дремучие леса; домики новых учеников были построены на склонах горы в окружении высоких и низких деревьев, соединяясь в группы по тридцать-пятьдесят жилищ. Между ними не было никаких оград — лишь извилистые лесные тропы связывали их воедино.

Комната Сяоцю находилась по соседству с комнатой Даляна. Стоило им выйти на вымощенную дорожку, как к юноше приковались десятки взоров: одни приветливо кивали вернувшемуся, другие шептались за спиной, тыча в него пальцами.

— Откуда здесь столько незнакомцев? — вполголоса спросил Сяоцю. В их секторе жило не менее трех десятков учеников, и добрую половину из них он никогда не встречал на подворье деревни Цзинху.

— Это те, кто остался с прошлых лет, — пояснил Далян, понизив голос. — Они так и не сумели открыть врата чувств, вот их и оставили здесь, упражняться вместе с нами. Слыхал я, будто тех, кто совсем безнадежен, ссылают в обитель Прикладных ремесел. Там обучают лишь мирским ремеслам, и путь к дао для них закрывается навсегда. До дрожи боюсь, что и меня однажды отправят туда же…

— Не отправят. Не забивай себе голову ерундой, — твердо отрезал Сяоцю. — Ты вот-вот совершишь прорыв. Никто из поселка Елинь не попадет ни в какую обитель Прикладных ремесел.

Столовая была общей сразу для двух жилых групп; внутри выстроились три длинных стола. Там Сяоцю встретил остальных ребят из родного поселка: обрадовавшись до глубины души, они тут же подбежали к нему. Не было лишь Фанфан — впрочем, во всем обеденном зале не виднелось ни единой ученицы.

— Девчонок поселили по другую сторону, — усаживаясь напротив Сяоцю, недовольно проворчал Шэнь Хао, которому такие порядки горы Паншань пришлись не по вкусу. — Теперь с Фанфан и словом перемолвиться трудно.

— Да брось, на общих занятиях мы видимся каждый день, чего тебе еще? — возразил простодушный Лэнцзы Му Фэйхуан.

— Это совсем не то! На занятиях положено отрешиться от посторонних мыслей, там даже слова сказать нельзя. Мы когда с ней нормально разговаривали?

— А вот Далян вчера разговаривал! — выпалил Лэнцзы и тут же повернулся к Сяоцю: — Брат Сяоцю, ты слышал? Шэнь Хао уже открыл и врата слуха, и врата обоняния! Да еще и громовое бедствие благополучно пережил! Среди всех новичков он теперь в первых рядах!

Шэнь Хао оттолкнул Му Фэйхуана, но на лице его промелькнула тень самодовольства:

— Хватит меня расхваливать. В первых рядах идет Шэнь Цзи, да и помимо меня способных хватает. Сегодняшняя проверка все покажет.

— Поздравляю, придется мне поднажать, — отозвался Сяоцю. Он сглотнул слюну и заозирался в поисках еды: питаться всего раз в день целый месяц ему прежде никогда не приходилось.

— Вообще-то брат Сяоцю открыл врата чувств раньше всех, даже раньше Шэнь Цзи, — заступился за товарища Далян, и ребята дружно закивали. — Просто потерял целый месяц, но быстро всех догонит. А вот с Фанфан странно вышло… Сказала вчера, что до сих пор не открыла ни единых врат. В голове не укладывается!

В зале, где сидело человек шестьдесят-семьдесят, разом воцарилась тишина. Разговоры смолкли, все выпрямили спины. Прямо из воздуха без единого звука опустились фарфоровые чаши, в точности замерев перед каждым: больше половины чаши риса с несколькими стеблями зелени сверху — еда была еще более пресной, чем на подворье деревни Цзинху, и точно такой же, какой тогда питались Шэнь Гэн и Шэнь Цзи.

Ученики дружно подняли чаши, размеренно и чинно пережевывая скромное угощение. Даже привередливый Шэнь Хао не выказал недовольства. Понимая, что за месяц упустил изучение здешних правил, Сяоцю не стал задавать лишних вопросов и принялся быстро есть, опустошая чашу. Насытившись, он шепотом поинтересовался:

— А обедом и ужином здесь кормят?

— Кормят, — улыбнулся Шэнь Хао, но тут же вздохнул: здешняя еда вставала ему поперек горла. — Брат Сяоцю… тяжело пришлось за этот месяц?

— Я… — Сяоцю нахмурился. — Я почти ничего не помню.

И это было чистейшей правдой. Время, проведенное в пещере, казалось бесконечным сном: пока он длился, все ощущалось пугающе явственным, но стоило очнуться, как морок растаял, оставив лишь смутные, бессвязные обрывки.

Шэнь Хао сочувственно похлопал его по плечу и расспрашивать больше не стал.

Покончив с едой, ученики вышли на тропу, ведущую к чертогу Памяти патриархов. Сегодня был особенный день: им предстояло пройти ежемесячную проверку успехов, после чего совершить поклонение патриархам-основателям прошлых поколений. Новых учеников уже предупредили: это крайне важный порядок, и отнестись к нему следует со всей серьезностью.

Чертог Памяти патриархов скрывался в исполинской горной пещере с двумя отдельными входами — для юношей и для девушек. В зале на полу рядами лежали круглые циновки, и ученики рассаживались по своим секторам. Фанфан Сяоцю так и не разглядел, зато приметил принца Синь Ютао. Тот сидел с каменным лицом и, невзирая на шепотки и косые взгляды окружающих, делал вид, будто вовсе не замечает вернувшегося товарища.

Шагах в двадцати братья Пэй поклонились Сяоцю, но приблизиться не посмели: после случившегося они старались держаться от выходцев из Елиня как можно дальше.

Сяоцю ответил поклоном, продолжая цепким взором скользить по рядам собравшихся.

— Девчонки на своей половине, отсюда их не разглядеть, — с улыбкой шепнул Шэнь Хао.

Сяоцю тоже улыбнулcя, но промолчал. Он искал вовсе не Фанфан. Его взгляд выискивал другого человека — того единственного, чье появление могло напомнить, что же на самом деле произошло за минувший месяц.

И этот человек появился.

Пришел Шэнь Цзи.

Почти все взгляды в чертоге немедленно обратились к нему, однако сам он смотрел лишь на одного человека.

— Собрат по дао Му Синцю, приветствую тебя, — неторопливо подойдя, произнес он. Всем своим видом — холодным, бесстрастным, тронутым едва заметной тенью затаенной печали — он поразительно походил на старшего брата.

— Я вспомнил! — Сяоцю вскинул руку, указывая прямо на Шэнь Цзи, и туман в голове наконец рассеялся. — Ты приходил ко мне в пещеру! И бросил мне вызов!

— О чем ты толкуешь? — на лице Шэнь Цзи отразилось искреннее изумление. — Ступив на пик Взращивания Духа, ученик не имеет права покидать долину целых три года. Таков нерушимый закон ортодоксии горы Паншань с древнейших времен. Как бы я мог явиться к тебе?

Шэнь Хао и остальные юноши закивали, безмолвно подтверждая: слова Шэнь Цзи были чистой правдой.

Сяоцю пристально смотрел на Шэнь Цзи. Та встреча стояла перед глазами живее яви; сказанные в темноте слова он помнил вплоть до единого звука. А главное — изумрудный нефритовый жезл жуи в руках пришельца до сих пор горел в памяти зеленью.

Как могло оказаться, что ничего этого вовсе не происходило?

----------

Безмолвное зеркало «Струящийся свет»

Наставник Линь Са, облаченный в самое просторное даосское одеяние, какое только нашлось на горе Паншань, с глухим гулом тяжелых шагов ступил под своды чертога Памяти патриархов. Уже рассевшиеся ученики поспешно поднялись на ноги: при виде столь исполинского туловища и выдающегося, вздымающегося живота юноши и девушки невольно расступались, освобождая дорогу пошире.

— Садиться не надо, стойте как стоите, — добродушно приговаривал на ходу Линь Са, раскинув руки, словно наседка-великан, оберегающая выводок птенцов. — Проходите вперед! Сегодня никакого строгого строя, держитесь свободнее. Считайте, что у вас день отдыха.

Вместе с новичками и учениками, задержавшимися здесь с прошлых лет, собралось не менее трех-четырех сотен человек. Но стоило им сбиться в толпу, как просторный зал сразу показался непривычно пустынным.

В гуще послушников Сяоцю заметил Фанфан. Девушка сдержанно, одними уголками губ улыбнулась ему, а стоявшая рядом Сяо Цинтао принялась возбужденно махать рукой, чем тут же привлекла к себе косые взгляды нескольких учениц. Сяоцю ответил теплой улыбкой и повернулся было к Даляну, Шэнь Сюмину, чтобы перекинуться парой слов, но Далян лишь предостерегающе шикнул на него.

Чертог Памяти патриархов представлял собой циклопическую прямоугольную пещеру вышиной под тридцать метров, где гладкие, словно зеркало, каменные стены не несли на себе ни единого узора — лишь первозданную строгость, призванную внушить вошедшему ощущение собственной ничтожности.

Наставник Линь поднялся на каменный помост впереди строя. В нескольких десятках шагов по левую руку от него высился колоссальный четырехногий котел высотой добрых пятнадцать метров. Древность его терялась во тьме веков: массивные опоры, превышавшие человеческий рост, все еще сохраняли яркий медно-желтый блеск, тогда как само тулово котла давно покрылось густой малахитовой патиной, отчего рельефные морды чудовищ казались еще более свирепыми и оскаленными.

Справа от Линь Са, также в нескольких десятках шагов, покоился столь же грандиозный латунный колокол. Его бока сплошь покрывала тончайшая вязь узоров: одни линии напоминали клубящиеся к небесам облака, другие — неведомые древние письмена. Сяоцю подумал, что это, должно быть, священные даосские талисманы.

Очутившись между двумя этими исполинами, Линь Са внезапно показался не таким уж и огромным — обычным упитанным толстяком. Его круглое румяное лицо, которому полагалось бы выражать даосскую строгость, расплылось в широкой, добродушной улыбке:

— Сегодня среди нас немало новоприбывших, и заведенный порядок им пока в диковинку. Позвольте вкратце объяснить. Вскоре каждому придется предстать перед драгоценным зеркалом «Струящийся свет». Оно оценит ваши успехи за минувший месяц. Те, кто пройдет испытание, смогут войти в башню патриархов. Там, предавшись созерцанию патриархов-основателей, вы укрепите культивацию и определите путь личного наследия.

Линь Са слегка подобрал улыбку, и в голосе его зазвучали торжественные ноты:

— Хоть слова эти и набили оскомину, напомнить обязан. Башня патриархов — священное сокровище нашей ортодоксии горы Паншань. Входить туда раз в месяц — величайшая честь и неслыханная удача. Ученикам иных ортодоксий подобный шанс выпадает лишь однажды за всю жизнь! Представьте только, сколько зависти пылает в их сердцах!

Несколько старших учеников понимающе усмехнулись, новички же внимали с благоговейным трепетом. Линь Са развернулся, подошел к стене и на несколько мгновений прижал широкую ладонь к гладкому камню. В монолитной породе, где не было видно ни малейшей щели, вдруг бесшумно протаял дверной проем шириной чуть больше метра и высотой под два — ровно такой, чтобы протиснуться человеку. Впрочем, при комплекции самого наставника Линя пройти в такой створ было бы задачей непростой.

— Заходите! Первыми идут девушки, — поманил Линь Са рукой в сторону чернеющего проема.

Ученицы потянулись внутрь стройной вереницей. Понаблюдав немного, Сяоцю шепнул стоявшему рядом Даляну:

— А в каком порядке все идут?

Сяоцю уже заметил, что хотя наставник Линь и словом не обмолвился о дисциплине, все ученики заняли места и двинулись ко входу с безупречной, почти пугающей слаженностью.

Далян ответил еще тише, едва шевеля губами:

— По жилым покоям. Здесь всего восемь кварталов, названных по восьми триграммам: Кунь, Чжэнь, Кань, Гэнь, Цянь, Сюнь, Ли и Дуй. В покоях Кунь, Чжэнь, Кань и Гэнь живут девушки, а в Цянь, Сюнь, Ли и Дуй — парни. Мы с тобой из покоев Дуй-тридцать шесть и Дуй-тридцать семь, вот и стоим в самом хвосте.

Сяоцю неподдельно изумился — и тому, насколько строгий уклад царил на пике Взращивания Духа, и тому, с какой легкостью Далян сыпал названиями триграмм.

— Надо же, какие здесь строгие порядки и надзор.

— Надзор? — Далян озадаченно моргнул. — Ах да, ты ведь только сегодня прибыл. Никакого надзора нет, все идут по доброй воле: у всего сущего есть свой порядок, и мы лишь следуем воле Небес.

Сяоцю поразился еще больше. В этот миг на них обратилось несколько недовольных взглядов. Далян мгновенно вытянулся по струнке, наотрез отказавшись продолжать разговор, лишь глазами показав Сяоцю встать строго позади.

Сяоцю подчинился. Глядя на эту покорную массу послушников, он на миг усомнился в реальности происходящего — вдруг это морок, а настоящий он до сих пор терпит муки в темной каменной пещере? Он изо всех сил ущипнул себя за бедро. Острая боль обожгла плоть — настоящая, жгучая, он едва удержался от стона. Желая проверить слова Даляна, он демонстративно вышел из строя и неторопливо прошелся туда и обратно вдоль хвоста процессии.

И правда: никто не стал его одергивать. Линь Са не обратил на него ни малейшего внимания, а пятеро или шестеро даосов в синих одеждах, стоявших у входов в чертог, прекрасно видели его праздное шатание, но не проронили ни звука. Лишь несколько таких же учеников повернулись и одарили Сяоцю взглядами, полными немого укора и недоумения.

Еще месяц назад в подворье деревни Цзинху под началом Мэн Юаньхоу они постигали искусство противостояния небесам, отчаянно соперничая и стремясь превзойти друг друга. Отчего же здесь все сделались смирнее овец? От обещанной Мэн Юаньхоу яростной борьбы не осталось и следа.

Далян отчаянно замигал, подавая знаки. Сяоцю вернулся на место и стал терпеливо ждать очереди, размышляя о том, какую важнейшую часть постижения Пути он успел упустить.

Зал постепенно пустел. Те, кто скрывался в каменном проеме, обратно не выходили — по всей видимости, тропа вела прямиком в башню патриархов.

Сяоцю остался последним. Когда он подошел к лазу, Линь Са мягко преградил ему путь рукой и с добродушным прищуром произнес:

— Ты ведь только сегодня поднялся на гору?

Сяоцю кивнул. Они встречались не впервые: несколько месяцев назад именно этот румяный наставник во главе отряда даосов осматривал в подворье ребят из поселка Елинь — и тогда не сумел разглядеть скрытую суть пятисловного заклинания Мэй Чуаньаня.

— Ну и задали вы с Цинь Линшуан мне трепку... Проглядеть заклятие сердечной мысли! Стыд и срам, зря только десять лет провел в ветви тайных искусств.

— Мы вовсе не хотели доставить вам хлопот, — поспешил оправдаться Сяоцю. Его искренне поражало, насколько наставник Линь совсем не походил на даосов ветви тайных искусств: между ним и такими людьми, как Цзо Люин или Мэй Чуаньань, пролегала целая пропасть.

— Ха-ха, да полно тебе! Это я оказался недостаточно сведущ в тонкостях Пути, вы двое тут ни при чем. Я уже сказал это Цинь Линшуан, скажу и тебе: Мэй Чуаньань был моим старшим братом-наставником. Вы оба подарили ему великое утешение, и этот долг признательности отныне отдавать мне.

— Наставник, вы преувеличиваете, мы ведь не сделали ничего...

Линь Са мягко подтолкнул Сяоцю в темноту проема:

— Слышал, ты уже полностью распахнул ушные врата. Превосходно! Впереди тебя ждут великие свершения.

Шагнув в мрачный проход, Сяоцю почувствовал, как невольная симпатия к добродушному наставнику лишь окрепла в груди.

Короткий коридор привел его в крошечную каменную комнатку. Посреди нее возвышался постамент высотой по пояс, на котором покоилась широкая, неглубокая латунная чаша. В помещении не горело ни свечей, ни масляных ламп — единственное мерцание исходило из самого сосуда.

Сяоцю приблизился и заглянул внутрь: чаша была наполнена прозрачной водой. Стоило ему бросить взгляд, как по водной глади пробежала легкая рябь. Лишь мгновение спустя Сяоцю осознал, в чем крылась странность: вода была чиста как слеза, но не отражала ни его лица, ни каменных стен вокруг.

«Так вот оно какое — драгоценное зеркало „Струящийся свет“».

Сяоцю замер в нерешительности, не зная, что делать дальше. Но раз Далян и остальные новички без труда справились с испытанием, значит, хитрости здесь не было. Выждав еще пару мгновений, он протянул руку и коснулся пальцами водной глади.

Вода в чаше мгновенно закружилась яростным водоворотом. Не успел Сяоцю опомниться, как неведомая сила подхватила его, перевернула и утянула прямо в пучину.

Минул ли долгий век или пролетело краткое мгновение — Сяоцю вновь ощутил под ногами твердую почву.

Он очутился в колоссальном гроте, своды которого терялись в непроглядной вышине. Вокруг не было видно ни дверей, ни окон, лишь струился блеклый, рассеянный свет неясного происхождения. Глаза быстро привыкли к полумраку, и Сяоцю разглядел стоявших вокруг товарищей из поселка Елинь. Здесь были все, даже Фанфан и Сяо Цинтао.

— Ну как, здорово? — с горящими глазами воскликнул Шэнь Хао. — Я хоть и слышал об этом раз десять, но, когда драгоценное зеркало «Струящийся свет» утянуло меня в омут, чуть не завопил во все горло!

— А я до сих пор в толк не возьму, что произошло. Могли бы и предупредить заранее, — с улыбкой отозвался Сяоцю, озираясь по сторонам в попытке понять, куда их занесло.

— Да от радости совсем из головы вылетело! — Далян внезапно понизил голос до таинственного шепота: — Брат Сяоцю, у меня распахнулись глазные врата! А я до сей поры и ведать не ведал!

Сяоцю искренне удивился:

— Но ведь открытие врат сопровождается необычайными переменами в чувствах и силе. Как ты мог не заметить?

— Ах да, опять забыл — ты ведь этого не знаешь! На пике Взращивания Духа простые ученики не способны применять духовные техники. Какая бы сила в тебе ни дремала, она здесь запечатана и никак не проявляется.

Сяоцю осенило. Недавно он пытался пустить в ход обостренный слух, но не уловил ни шороха и списал все на слабость после заточения. Оказывается, виной всему были невидимые оковы пика.

— Но ведь Шэнь Хао знал, что распахнул ушные и носовые врата, — заметил Сяоцю, чувствуя, как множатся загадки.

— Все потому, что ему предстояло пройти громовое бедствие: наставник должен был оберегать его, да и потом не спускал с него глаз, — с нескрываемой завистью пояснил Далян. — Слушай, Шэнь Хао, а каково это вообще — встретить громовое бедствие?

Шэнь Хао небрежно усмехнулся:

— Да ничего особенного. Грохочет только оглушительно, но если стиснуть зубы — перетерпеть можно. К тому же рядом стояли наставники, так что беды случиться не могло.

— А еще слышатся голоса кровных врагов, призрачные наваждения и стенания мертвецов, — невзначай обронил Сяоцю.

В пещере повисла тишина. Взгляды друзей мгновенно переменились: в них смешались изумление, недоверие и суеверный страх.

— Брат Сяоцю... ты что, прошел через громовое бедствие? — ошеломленно выдохнул Шэнь Хао. — Но ты ведь все это время сидел взаперти, размышляя над виной! Без защиты наставников... как такое вообще возможно?!

— Я... я и сам толком не знаю, — в голове у Сяоцю все смешалось. Ему помнилось, что он преодолел не только громовое бедствие, но и куда более страшные испытания врат. Однако после того как Шэнь Цзи наотрез отрицал их встречу в пещере, Сяоцю перестал верить собственной памяти: все казалось мучительным, лихорадочным кошмаром, пусть и пугающе осязаемым в каждой детали. — Это наставник Мэн мне рассказывал.

Напряжение среди товарищей спало. Далян с облегчением прижал ладонь к груди:

— Ну и напугал ты меня! Я уж грешным делом подумал... Ха-ха, да и невозможно такое. Брат Сяоцю цел и невредим стоит перед нами, а зародись в нем хоть искра одержимости демонами — наставники мигом бы вмешались и наставили на истинный путь.

— Одержимости демонами? — переспросил Сяоцю, совершенно не понимая, о чем толкует Далян.

Шэнь Хао тряхнул головой, словно пытаясь отогнать наваждение:

— Голосов врагов я не слышал... Но тогда мне почудились голоса отца и матери. И других людей из нашего поселка. Они горько плакали и молили меня о спасении...

Подростки понурили головы, понимая, насколько нелегко далось Шэнь Хао преодоление бедствия.

Помолчав, Далян тихо спросил:

— Брат Сяоцю, у тебя ведь по-прежнему открыты только ушные врата?

— Должно быть. Я как раз хотел спросить: а как вы узнали о своих успехах в культивации?

— Так драгоценное зеркало «Струящийся свет» само говорит тебе об этом, пока ты летишь сквозь него! — пояснил Далян. — Голос звучит прямо в ушах.

— Даже если за весь месяц ты не продвинулся ни на волосок, оно все равно тебе об этом скажет, — сокрушенно вздохнул Му Фэйхуан по прозвищу Лэнцзы, коря себя за впустую потраченное время.

— А я не услышал ни единого слова, — опешил Сяоцю и, окинув взглядом друзей, понял, что такое случилось лишь с ним одним.

----------

Прерванное наследие

Наставник Линь запрокинул голову, глядя на уходящий в головокружительную высь свод башни. Лицо его озарилось благоговением и гордостью:

— Перед вами башня Патриархов, и сейчас вы находитесь в самом ее сердце. Тридцать семь поколений патриархов-основателей, свыше ста тридцати шести тысяч семисот лет истории... Имена всех даосов девяти великих ортодоксий дао, достигших ступени сосредоточения духа и взрастивших плод дао, навеки запечатлены здесь.

Ученики прошлых лет, оставленные на повторное обучение, уже прекрасно знали внутреннее устройство башни и разошлись по залу, погружаясь в созерцание предков. Новички же этого года столпились вокруг наставника, со вниманием ловя каждое слово о главном сокровище ортодоксии горы Паншань.

— Башня Патриархов — единственный духовный артефакт во всех девяти великих ортодоксиях дао, способный безошибочно указать на истинное наследие. Прежде чем приступить к постижению даосских искусств, каждый ученик, с какого бы дальнего края света он ни прибыл, обязан явиться сюда, чтобы поклониться патриархам-основателям и определить свое наследие.

— Все без исключения? — раздался из толпы голос Шэнь Хао.

— Все до единого. Уже со следующего месяца вам доведется встретить учеников из других ортодоксий.

— Выходит, весь пик Взращивания Духа — это и есть башня? — подал голос простодушный Му Фэйхуан по прозвищу Лэнцзы.

— Верно. Пик Взращивания Духа пуст внутри, и в этой толще сокрыта башня Патриархов.

— Но я слышал, будто башня воздвигнута во внутреннем дворе на пике Патриарха, — вмешался Синь Ютао.

— На пике Патриарха хранится ее подлинное тело, — пояснил наставник Линь. — Под неусыпным присмотром мастеров и глав ветвей. Тот первозданный артефакт совсем крошечный — высотой едва ли в треть метра, а здесь пребывает его единственное воплощение — тождественное оригиналу во всем, разве что превосходящее его размерами в мириады раз.

Среди новичков вновь прокатился вздох изумления: трудно было вообразить, как башенка высотой меньше тридцати сантиметров способна явить столь колоссальное воплощение.

— А теперь очистите разум от лишних мыслей — в точности так, как упражнялись в искусстве созерцания. Не направляйте шаг усилием воли: ноги сами понесут вас навстречу предначертанному наследию.

Ученики тут же рассеялись по залу. Разбившись по номерам покоев, они опустились на каменные плиты, затаили дыхание и погрузились в сосредоточение. Лишь один Сяоцю остался стоять на месте в растерянности — он так и не успел выучить основы искусства созерцания.

Наставник Линь подошел ближе:

— Ступай за мной.

Едва они сделали несколько шагов, как Сяоцю заметил, что Шэнь Цзи поднялся с пола. Словно лунатик в забытьи, он побрел в одну сторону, замер лишь у самой стены башни и устремил отрешенный взгляд ввысь.

Сяоцю проследил за его взором, но на гладкой каменной поверхности не увидел ровным счетом ничего.

— Башня оказалась не такой, какой ты ее представлял? — спросил наставник Линь, останавливаясь.

— Да... Она огромная и совершенно гладкая. Ни лестниц, уходящих под своды, ни ярусов... Даже не понять, сколько в ней этажей.

В поселке Елинь стояла старая заброшенная башня, где Сяоцю мальчишкой часто играл, так что он прекрасно помнил, как устроены подобные строения изнутри.

— У башни Патриархов два слоя, — пояснил наставник. — Сейчас мы во внутреннем. Ступени и переходы находятся снаружи.

Наставник Линь вскинул голову и слегка прищурился, вглядываясь в стену. Сяоцю вновь посмотрел туда же, но перед его глазами оставался лишь глухой камень.

— Здесь покоится наследие ветви тайных таинств, — негромко произнес наставник. — Мой взор способен подняться лишь до патриархов шестнадцатого поколения, а выше не удается. Учитель говорил, что, быть может, через полсотни лет у меня получится продвинуться дальше.

— Учитель? Вы про Цзо Люина?

Наставник Линь добродушно усмехнулся, не став корить мальчика за то, что тот назвал главу ветви прямо по имени:

— А ты сам думал, в какую ветвь хотел бы вступить?

— В ветвь пяти стихий! — без малейших колебаний выпалил Сяоцю. — Я хочу научиться разить нечисть и истреблять демонов!

— Что ж, тогда нам в другую сторону.

Пока они переговаривались, новички уже разошлись по залу. Больше всего учеников притянуло к сектору пяти стихий: кто сидя, кто стоя, они отрешенно и завороженно вглядывались в вышину.

— Разглядел что-нибудь? — поинтересовался Линь Са.

Сяоцю успокоил дыхание и вгляделся в стену. Но камень хранил молчание: ни единого знака, ни рисунка. Мальчик даже не мог понять, из чего сложена стена — из металла или камня.

— Я... ничего не вижу.

— Хм. Быть может, ветвь пяти стихий тебе не подходит, — мягко отозвался наставник. — А может, дело в том, что ты пока не овладел правильным искусством созерцания.

— Когда я проходил сквозь драгоценное зеркало «Струящийся свет», оно ведь тоже промолчало и ничего во мне не распознало... Это тоже из-за того, что я не умею созерцать? — Этот вопрос давно не давал Сяоцю покоя, и наконец он решился его задать.

— Скорее всего, так и есть. Ты целый месяц провел в раздумьях над проступками в затворе и прибыл на пик Взращивания Духа как раз ко дню почитания предков. В моей памяти такого еще не бывало, — непринужденно ответил наставник Линь, явно не видя в этом беды. — Идем дальше. Пусть созерцание — главнейший способ связаться с патриархами-основателями, но бывают и исключения. Обойди каждую ветвь, успокой сердце и попробуй прислушаться к себе.

Наставник Линь повел Сяоцю вдоль круглого зала башни, попутно рассказывая:

— Вот ветвь заповедей и устава — ныне самая многолюдная и могущественная. Сам видишь, сколько учеников собралось здесь. Осторожнее, не задень никого... А вот ветвь пилюль и снадобий: если сумеешь завязать дружбу с этими будущими мастерами пилюль, на пути совершенствования это принесет тебе великую пользу. Дальше — ветвь великого горнила: львиная доля материалов для духовных артефактов выходит из рук учеников этой ветви. Следом идет ветвь светлых зеркал... Каждый мечтает владеть чудесным зеркалом, озаряющим четыре стороны света, да только мало кто желает посвятить этой стезе всю жизнь...

Описав полный круг, они вернулись к сектору ветви тайных таинств. Здесь прибавилось еще трое учеников: двое сидели, а одна стояла, не отрывая завороженного взгляда от вершины стены. Сяоцю по-прежнему не видел ни единой черточки.

— Фанфан? — удивленно выдохнул он.

Девочка стояла, высоко задрав голову, и совершенно не слышала оклика.

— Она нашла свое наследие, — тихо произнес наставник. — Сейчас она созерцает патриархов и не слышит тебя. Эх, а ведь ветвь тайных таинств уже много лет не принимала новичков...

— Я не хочу, чтобы она шла в ветвь тайных таинств, — вырвалось у Сяоцю прежде, чем он успел прикусить язык.

— Вот как? — Наставник Линь с улыбкой посмотрел на него. — И почему же?

Сяоцю замялся, не зная, как объяснить свои страхи, и наставник ответил за него:

— Потому что ученики ветви тайных таинств легко впадают в безумие и добрая половина из них в конце концов теряет рассудок?

— Так говорят... — понурившись, признался мальчик; эти предостережения они услышали от Чжан Линшэна еще в первый день на подворье.

Линь Са ободряюще похлопал юношу по плечу:

— Взгляни на это иначе: ведь вторая-то половина с ума не сходит? — Он тихо рассмеялся и добавил уже серьезнее: — Наследие не является чем-то единственным или обязательным. Если сердце противится, ты волен вовсе не обращать внимания на подсказку башни Патриархов и выбрать ту ветвь, к которой лежит душа.

Сяоцю молча кивнул, решив во что бы то ни стало поговорить с Фанфан. Безумие — дело будущего, но Фанфан, как и он, была родом из поселка Елинь. Попасть в ветвь тайных таинств, главой которой являлся Цзо Люин, казалось ему добровольным шагом в расставленные силки.

— А вот то место вы, кажется, пропустили, — Сяоцю указал на пустующий отрезок стены по соседству с ветвью тайных таинств, за которым начиналась ветвь светильников и свечей.

Наставник Линь на мгновение умолк, будто не желая касаться этой темы. Улыбка сошла с его лица:

— То безымянная ветвь. Ее преемственность прервалась много лет назад, и в нынешнем мире не сыскать ни единого последователя.

Вскоре лицо наставника вновь озарила мягкая улыбка:

— Пройдись один, осмотрись. Не забивай голову думами. Даже если не найдешь наследие — не печалься, такое случается время от времени.

С этими словами наставник запрокинул голову и сам погрузился в созерцание наследия ветви тайных таинств.

Обогнув могучую фигуру наставника, Сяоцю подошел к Фанфан. В чертах ее лица сквозила привычная сосредоточенность, с какой она обычно читала книги, но теперь к ней примешивался неизъяснимый восторг — будто перед ее внутренним взором разворачивались сокровенные письмена неописуемой красоты и глубины, от которых невозможно было отвести взгляд ни на единый миг.

Сяоцю не стал тревожить подругу и в одиночестве побрел по круглому залу башни. Ветвь заповедей и устава действительно процветала: Далян, Шэнь Сюмин и еще несколько парней из поселка Елинь сидели прямо на каменных плитах, глядя снизу вверх. В секторе ветви пяти стихий тоже собралось много народу. Среди них стоял Шэнь Хао — с такой истовой, непоколебимой целеустремленностью на лице, какой он никогда не выказывал на уроках господина Циня.

Возле пяти стихий Сяоцю задержался подольше. Всем сердцем он жаждал стать заклинателем пяти стихий, но ветвь пяти стихий не выбрала его, и патриархи-основатели не пожелали явить ему свои лики.

Пришлось идти дальше. Он замирал возле каждого сектора, пытаясь отбросить все помыслы и опробовать искусство созерцания.

Но с каждым пройденным шагом разочарование нарастало. Он постоял даже у ветви канонических чтений, к которой не питал ни малейшего интереса, но и там стены остались безмолвны и пусты.

Наставник Линь уверял, будто такое случается, но среди сотен учеников, заполнявших башню, один лишь Сяоцю неприкаянно ходил по залу. Все остальные давно застыли на своих местах, не мигая уставившись в стену.

Описав второй круг, юноша снова оказался возле сектора тайных таинств. Фанфан и двое других учеников все так же неподвижно смотрели ввысь, а вот наставник Линь куда-то исчез.

Окончательно пав духом, Сяоцю подошел к сектору безымянной ветви и пробормотал себе под нос:

— Чем бы здесь ни занимались, за столько лет запустения могли бы взять хоть одного ученика... Патриархи-основатели, меня зовут Му Синцю. Больше всего я хотел пойти в ветвь пяти стихий, но тамошние патриархи-основатели меня, похоже, совсем невзлюбили...

Он закрыл глаза, сосредоточился на мгновение и снова взглянул на стену. Та оставалась пустой. Хоть он и ожидал подобного исхода, тяжелый вздох сам собой сорвался с губ.

— Что с тобой? — раздался рядом тихий голос.

Фанфан уже вышла из созерцания и, заметив стоящего поблизости друга, подошла к нему.

— Я ничего не вижу. Совсем ничего.

— Не переживай. Наверное, ты просто еще не знаешь, как правильно созерцать.

— Наставник Линь сказал то же самое. Это трудно?

— Вовсе нет. Сначала нужно полностью очистить разум от мыслей, а затем сосредоточиться на чем-то одном.

— На чем именно?

— На чем угодно. Это лишь вспомогательный способ. Когда сможешь собрать мысли воедино, перенеси внимание на патриархов.

— А как выглядят патриархи твоей ветви?

— По-разному, — оживилась девочка. — Мужчины, женщины, старики и молодые... Там изображены их образы, имена, а рядом — мелкие знаки с описанием деяний, только мне их пока не разобрать. А еще я видела Цзо Люина!

— Его?!

— Да, прямо на стене! Он, конечно, не патриарх-основатель, но благодаря глубоким познаниям в дао его имя начертано прямо под тридцать седьмым поколением. И на вид он совсем молодой!

— А на деле ему не одна сотня лет, и он очень коварен, — проворчал Сяоцю.

Фанфан с улыбкой прикрыла рот ладонью:

— Попробуй все же сосредоточиться. Некоторые схватывают это сразу.

Сяоцю закрыл глаза. Очистить мысли оказалось на удивление просто, но вот удержать внимание на одной-единственной вещи никак не удавалось: вокруг кружилось множество мыслей, однако ни одна не казалась достойной того, чтобы сосредоточиться на ней целиком.

— Не напрягайся, подумай о первом, что придет на ум, — донесся голос Фанфан.

В тот же миг в мыслях мальчика отчетливо возник образ улыбающейся Фанфан, прикрывающей рот ладонью.

Патриархи все не являлись, образ Фанфан начал расплываться, сосредоточение окончательно рассыпалось, и Сяоцю резко открыл глаза:

— Все-таки это довольно...

Слово «трудно» застряло в горле. Он изумленно открыл рот.

Стена прямо перед ним внезапно вспыхнула сиянием, и на ней проступили мерцающие знаки и образы! Мало того, по всей окружности башни на стенах возникли бесчисленные человеческие силуэты и письмена всех размеров.

Сяоцю ошеломленно повернулся вокруг своей оси, медленно поднимая голову. Какой бы высокой ни была стена, стоило устремить туда взор, как скрытые в вышине знаки и образы мгновенно становились предельно четкими, словно находились прямо перед глазами.

Он поднимал взгляд все выше и выше, пока не различил двенадцать патриархов третьего поколения. Выше его взор проникнуть уже не смог.

Сяоцю только собрался рассказать Фанфан об увиденном чуде, как сияние, заливавшее стены башни, начало постепенно угасать.

Свет померк, оставив лишь одну тонкую, прерывистую нить. От начала и до конца в ней насчитывалось всего двадцать девять человек.

Но больше всего Сяоцю поразило другое: начиная с некоего патриарха третьего поколения, все двадцать девять преемников оказались женщинами. С виду они были молодыми, но на лице каждой читалась глубокая печаль — будто при жизни они не знали счастья, а после смерти так и остались безутешны. Письмена возле их образов были неразборчивыми.

— Здесь точно какая-то ошибка... Фанфан, это ведь твое наследие! — Сяоцю попятился и уперся спиной в упругий живот наставника Линя.

Наставник вернулся незаметно. Он смотрел на мальчика сверху вниз, и лицо его было необычайно серьезным:

— Башня Патриархов никогда не ошибается. Но ты ни в коем случае не должен выбирать эту ветвь.

----------

Замысел возмездия

Быть не таким, как все, порой тешит гордыню, но когда ты выбиваешься из общего ряда решительно во всем, это начинает казаться странным и рождает тягостное чувство отверженности.

Первый день Сяоцю на пике Взращивания Духа не задался. Драгоценное зеркало «Струящийся свет» наотрез отказалось определять глубину его совершенствования, а башня Патриархов и вовсе сыграла с ним злую шутку: сперва явила все ветви наследия до единой, а под конец указала на безымянную стезю, прерванную много лет назад и принимавшую прежде одних лишь учениц.

Суровое лицо Линь Са все еще стояло перед глазами Сяоцю. Наставник отнюдь не счел причуду башни невинной забавой: он строго-настрого запретил ученику даже помышлять о безымянной ветви. В голосе Линь Са звучало не просто предостережение, но и глухое отвращение — быть может, направленное вовсе не на Сяоцю, а на само это учение, которому, по убеждению наставника, следовало навеки кануть в небытие.

— Мне и впрямь стоило повременить с приходом на пик Взращивания Духа. Сначала поупражнялся бы месяц, а уж потом шел к башне Патриархов, — сокрушенно вздохнул Сяоцю.

Полуденная трапеза завершилась, остаток дня можно было провести по своему усмотрению, но бродить без цели не хотелось. Сяоцю вновь заглянул в комнату Даляна — Шэнь Сюмина.

— Пустое, ты все равно быстро его нагонишь, и тогда Шэнь Цзи поубавит спеси! Эх, а ведь у него и правда раскрылись все семь застав чувств, да и четыре бедствия — ветра, грома, гор и пламени — он миновал без запинки. Брат Сяоцю, ты просто обязан превзойти его!

Сяоцю лишь усмехнулся. В памяти смутно брезжило, будто он сам уже давным-давно преодолел эти бедствия, но воспоминание казалось зыбким, нереальным сном. Он подошел к постели и присел на край:

— Давай лучше поговорим о мести. Шэнь Цзи сейчас... Да что с тобой? Чего ты так смотришь?

Далян застыл с полуоткрытым ртом, силясь что-то сказать и явно робея, точно Сяоцю совершил неслыханную оплошность:

— Э-э... ну... видишь ли, наставники с первого же дня повторяют: идущие по пути дао «не вкушают из одной посуды, не сидят на одной циновке». Потому... потому каждому из нас и выделили по отдельной комнате.

Сяоцю поднялся, окинув взглядом низкий жесткий топчан:

— Прости. Мне еще только предстоит привыкнуть к порядкам пика Взращивания Духа.

Лицо Даляна мгновенно залила густая краска смущения:

— Брат Сяоцю, садись, право же, пустяки! С моими-то жалкими успехами... это ничему не повредит.

Сяоцю покачал головой с мягкой улыбкой:

— Пойду-ка я лучше посплю. Кажется, за весь прошлый месяц я ни разу толком не сомкнул глаз. Если останусь, того и гляди рухну прямо перед тобой.

Как ни уговаривал его Далян, Сяоцю вернулся к себе — в комнату «Дуй тридцать семь». Она находилась за соседней дверью, в самом конце ряда одинаковых построек, и внутри выглядела точь-в-точь так же. Сяоцю вытащил из-под кровати плетеный ларь, где лежало несколько сменных одеяний да скромные пожитки. Убрав туда пилюлю ста умащений и медное кольцо, он некоторое время сидел на постели, отрешенно глядя в пустоту, а затем прямо в одежде повалился на топчан. Усталость навалилась неподъемным свинцовым грузом: думать не получалось, да и не хотелось.

Быть может, когда он проснется, все встанет на свои места.

Ни грёз, ни тревог — лишь разомкнув веки, Сяоцю осознал, насколько глубоким и сладостным был этот сон.

— Мы тебя разбудили?

— Нет.

Сяоцю рывком сел и ошеломленно уставился на Фанфан и Сяо Цинтао. Девочки смутились под его пристальным взглядом и даже слегка забеспокоились, и лишь тогда он окончательно убедился: это не морок.

— Ты все еще не проснулся? — тихо спросила Фанфан.

— Разве следующим по пути дао не положено «не вкушать из одной посуды, не сидеть на одной циновке»? А вы...

Фанфан и Сяо Цинтао сидели на самом краю его топчана — судя по всему, пришли они уже давно.

— Если тебе это не по душе, мы уйдем.

— Нет-нет, я вовсе не против, но... разве это не повредит вашей культивации?

— Не так уж сильно, — беспечно отозвалась Фанфан. — К тому же во мне до сих пор ни единая застава чувств не открылась, чего мне бояться?

Ее и впрямь ничуть не заботило отсутствие успехов на пути совершенствования; казалось, ничто не способно омрачить ее духа.

Она искренне радовалась.

А Сяо Цинтао радовалась еще больше: круглые глазки девочки сощурились в два полумесяца. Не сдержавшись, она защебетала:

— Брат Сяоцю, мы все так тосковали по тебе! А Фанфан больше всех! Ты ведь ни в чем не виноват, запереть тебя на целый месяц на утесе Раскаяния — это такая несправедливость!

Сяоцю неловко почесал затылок — к этому ласковому, певучему «брат Сяоцю» он все еще не привык. Пошарив за пазухой, он достал небольшой кожаный мешочек и медную монетку:

— Это... оставил тебе Эрлян.

Сяо Цинтао замерла на полуслове. Улыбка мигом слетела с ее лица, сменившись оцепеневшим ужасом и растерянностью, словно среди ясного неба прогремел погребальный набат.

Сяоцю тут же пожалел о содеянном и беспомощно взглянул на Фанфан.

Фанфан мягко обняла подругу за плечи и прошептала:

— Поплачь, если хочешь. Ты и так слишком долго держала все в себе.

Слезы задрожали на ресницах, но так и не пролились. Сяо Цинтао смахнула влагу тыльной стороной ладони и крепко сжала в кулачке мешочек с монетой:

— Пусть даже секта горы Паншань изгонит меня из врат, а на горе Фужун закроют предо мной двери родного дома... — щеки девочки вспыхнули румянцем: она отродясь не давала столь грозных клятв и оттого смутилась собственной дерзости, — через пять лет я отомщу за Шэнь Сювэя!

Дело шло к закату, и в маленькой комнате сгустились сумерки. Сяоцю резко вскочил на ноги. За этот день он повидал слишком много странного и сбивающего с толку, блуждая словно в тумане, но теперь наконец прозвучали те самые слова, которых он ждал с самого утра:

— Мы непременно отомстим!

Фанфан и Сяо Цинтао подняли на него глаза.

Сяоцю снова опустился на край топчана и заговорил вполголоса:

— Пять лет кажутся долгим сроком, но для идущих по пути дао это лишь краткий миг. Одними бесплодными мечтаниями сыт не будешь, нам нужен четкий план.

— Надо позвать Шэнь Сюмина, — предложила Сяо Цинтао. — Он жаждет отомстить за брата сильнее всех нас.

Сяоцю кивнул:

— Я схожу за Даляном, заодно расспрошу остальных. Только где нам собраться? Здесь и тесно, и лишние уши могут подслушать.

— В роще Полумесяца на восточном склоне, — тотчас отозвалась Сяо Цинтао. — Там глуше всего.

Далян не стал задавать лишних вопросов и сразу же пошел за Сяоцю. Вдвоем они отправились к соседним жилым рядам.

Шэнь Хао, едва распахнув дверь и увидев их, понимающе закивал:

— Ты все спал, а я ведь давно хотел тебя разыскать. Пойдем, надо решить, как быть с делом Эрляна.

Сяоцю думал ограничиться этим кругом, но Шэнь Хао настоял на том, чтобы собрать всех приятелей из поселка Елинь:

— Гибель Эрляна ранила каждого. Чем нас больше, тем мы сильнее.

Роща Полумесяца ютилась у самого края пика Взращивания Духа. Деревья здесь росли не такие, как везде: лишь тонкие, стройные белоствольные березы, стоявшие поодаль друг от друга. Поговаривали, отсюда краше всего любоваться нарождающимся серпом луны, хотя Сяоцю особой прелести не приметил. Взобравшись на валун, он окинул взглядом окрестности и убедился: место для тайного сбора подобрано безупречно — приближение любого чужака заметишь издалека.

Чуть восточнее граница пика Взращивания Духа обрывалась. Прямо по меже пролегал разительный рубеж: с одной стороны буйствовала сочная зелень, а с другой вздымались ослепительно-белые снежные наносы. Этот резкий контраст двух миров захватывал дух и вселял необъяснимую тревогу.

Беседа, впрочем, не клеилась. Девять собравшихся говорили наперебой: то предавались горьким воспоминаниям об Эрляне, то осыпали яростными проклятиями Шэнь Гэна, но дельного замысла для возмездия ни у кого не находилось.

— Далян, начни ты. — Видя, как сгущается сумрак, Сяоцю прервал этот разноголосый гомон, решив выслушать каждого по очереди.

— Я думаю... нам нужно упорно совершенствоваться. Сначала открыть заставы чувств, потом преодолеть заставу и сгустить ци в дань. Через пять лет мы обязаны доказать Шэнь Гэну, что ни в чем ему не уступаем!

— А дальше что? — сухо бросил Шэнь Хао.

— А дальше... поглядим, как он себя поведет. Если упрется и не признает вины, я... я схвачусь с ним насмерть!

— А если признает?

Вопрос загнал Даляна в тупик. Он замялся:

— Т-тогда... тогда мы будем превосходить его в культивации на каждом шагу! Он ведь потеряет целых пять лет, ему нас не догнать.

— Он не станет каяться, — отрезал Сяоцю. В его голове внезапно зазвучали отголоски ядовитых проклятий и бешеной злобы. — На утесе Раскаяния я слышал его бормотание. Когда он выйдет, он снова возьмется убивать. Или, как он сам это называет, «искоренять скверну». И целями его станем мы.

Все ошеломленно замерли. Лишь мгновение спустя Далян с сомнением переспросил:

— Брат Сяоцю... ты слышал голос Шэнь Гэна? Вы... отбывали наказание вместе?

— Разумеется, нет. У каждого была своя каменная ниша, но он находился неподалеку, и я отчетливо разбирал его слова.

— Ты слышал его все время или лишь изредка?

Сяоцю начал терять терпение:

— Да какая разница! Главное то, что Шэнь Гэн ненавидит меня и ненавидит всех вас. Он свято верит, будто мастера покрывают нас, и через пять лет выйдет на свободу лишь затем, чтобы продолжить резню.

Над рощей снова повисла тишина. Наконец Му Фэйхуан по прозвищу Лэнцзы подал голос:

— Выходит, Шэнь Гэн на грани падения во тьму? Если он поддастся мороку и впадет в безумие, все решится само собой: через пять лет ему просто вырвут корень дао, и он превратится в калеку... вроде того безумного Мэя.

Эта догадка нашла живой отклик среди собравшихся. Далян ухватился за нее с явным облегчением:

— Тогда мастера и главы ветвей сами покарают его за Эрляна! Это будет куда справедливее, чем просто убить Шэнь Гэна.

Сяоцю не знал, как втолковать товарищам, насколько все серьезно. За минувший месяц он слышал голос врага бесчисленное множество раз, и в нем не слышалось признаков помрачения рассудка. Напротив, интонации Шэнь Гэна с каждым днем становились все более холодными и собранными, пока не лишились всяких чувств, обратившись в безжизненную, кристальную решимость.

«Искоренить скверну!» — эти слова тот повторял как заклинание. Сяоцю чуял: Шэнь Гэн не только не сломается под гнетом морока, но и продвинется на пути дао еще дальше, быть может, упорным трудом сумев сгустить ци в дань прямо в заточении.

Шэнь Хао оборвал пустые толки:

— Полно вам! Неужто мы станем сидеть сложа руки и ждать, пока он покается или сойдет с ума? Будь все так просто, зачем мы вообще здесь собрались? По мне, так за Эрляна надо мстить открыто и по чести. Разве каждый ученик горы Паншань, сумевший сгустить ци в дань, не обязан выйти на особое состязание?

— И выковать собственный духовный артефакт, — подхватил Му Фэйхуан. — Это испытание зовется состязанием сопряжения артефактов и толкования дао. Говорят, лишь там даосу дозволено убить противника без страха понести наказание.

— Неужто правда? — усомнился Далян.

— Я слышал это от одного старшего брата-наставника, а он всё знает! Словом, мы должны изо всех сил совершенствоваться, а затем расквитаться за Эрляна на состязании сопряжения артефактов и толкования дао.

Наконец-то в их разговоре забрезжили очертания настоящего плана. Сяоцю произнес:

— Расспросите старших об этом состязании как можно подробнее. Если все так, через пять лет настанет наш час.

— Но ведь у Шэнь Гэна сейчас лишь ступень прохождения заставы, — вспомнил Далян. — Если через пять лет у него еще не будет внутреннего даня, как его допустят к состязанию?

Прохождением заставы называли раскрытие трех даньтяней. Преодолев этот рубеж, культиватор обретал способность сгустить ци в дань. Считалось, что среди девяти ступеней плода дао эта преграда — самая неприступная, и больше половины идущих по пути так и оставались перед ней ни с чем, бессильно вздыхая у запертых врат.

— Не стоит недооценивать Шэнь Гэна, — возразил Сяоцю. — Пусть он и заперт в одиночестве, культивацию он не забросит. За пять лет он вполне способен сгустить ци в дань.

— А что насчет нас? — Му Фэйхуан обвел тяжелым взглядом притихших товарищей. — Шэнь Хао продвинулся дальше всех, но и у него пока открыты лишь четыре заставы — слуха и обоняния, да пройдено одно бедствие. Наставники твердят, что дальше путь становится лишь тернистее. Большинству требуется не меньше десяти лет, чтобы взрастить внутренний дань. Если через пять лет хоть кто-то из нас сумеет пройти заставу трех даньтяней — это уже будет великим чудом. Мы ведь не ровня отпрыскам даосских кланов вроде Шэнь Гэна.

— Верно, — поддержал Далян. — Я сегодня в списках ветви Заповедей и устава видел немало даосов по фамилии Шэнь.

— И в ветви Пяти стихий их предостаточно, — добавил Шэнь Хао.

Пусть одна фамилия еще не доказывала прямого родства, но то, что Шэнь Гэн раскрыл три даньтяня, едва разменяв десяток лет, явно свидетельствовало о могуществе стоявшего за ним рода.

— А я уже раскрыл три даньтяня, — вдруг произнес Сяоцю. Впрочем, стоило словам сорваться с губ, как он сам ощутил неуверенность: — По крайней мере, мне так помнится. Но чтобы проверить, придется выйти за пределы пика Взращивания Духа.

Здешние чары сковывали проявление сил. Сяоцю необходимо было покинуть пик и ступить в ледяную стужу заснеженных пустошей — лишь там он мог узнать наверняка, не было ли все пережитое за минувший месяц лишь сладким наваждением.

----------

Один шаг

Слова Сяоцю о том, что он уже раскрыл три даньтяня, повергли товарищей в растерянность, но стоило ему добавить, что все это могло быть лишь мороком во время раскаяния, как их лица озарились искренним сочувствием и пониманием. Никто больше не заикался о том, чтобы пойти за пределы пика Взращивания Духа и проверить его силы на деле — все решили, что подобное испытание станет для Сяоцю лишней душевной раной.

— Один из наставников как-то говорил, что раскаяние дается нелегко и там нередко возникают всякие наваждения, — утешил его Далян Шэнь Сюмин, и в его взгляде сквозила тревога.

— Вот именно! Потому-то с братом Сяоцю и творились такие странности, — с глубокой убежденностью закивал Шэнь Хао. — На сегодня хватит разговоров, уже поздно. Пусть брат Сяоцю хорошенько отдохнет.

Решив, что главное дело улажено, юноши потянулись прочь из рощи Полумесяца. Теперь оставалось лишь день за днем упорно трудиться и ждать, кто через пять лет заслужит право участвовать в состязании сопряжения артефактов и толкования дао, чтобы сойтись в битве возмездия с Шэнь Гэном — а тот к тому времени наверняка обретет немалую мощь.

На обратном пути к жилым комнатам они по привычке выстроились в ряд согласно номерам комнат. Сяоцю шел замыкающим. Фанфан и Сяо Цинтао сперва держались вровень с остальными учениками, но вскоре замедлили шаг и поравнялись с Сяоцю.

— Брат Сяоцю, я тебе верю, — тихонько шепнула Сяо Цинтао.

— Во что веришь? — Сяоцю придержал шаг, отпуская шедшего впереди Даляна еще дальше.

— В то, что ты прошел заставу!

— Но чем больше я думаю об этом, тем сильнее кажется, что все это был лишь сон. — В голосе Сяоцю почти не осталось прежней уверенности. Воспоминания о днях раскаяния вели себя вопреки всякому порядку: чем ближе к концу, тем более смутными они становились. Приход Шэнь Цзи, перенесенное громовое бедствие — события первых дней он помнил отчетливо до мельчайших подробностей, а вот последующие двадцать с лишним суток, особенно последние мгновения, распадались в памяти на жалкие, разрозненные обрывки.

— Тем более стоит выйти наружу и проверить, — Фанфан решительно остановилась и посмотрела на Сяоцю.

Они уже порядком отстали от спутников; в ночной тьме едва виднелся силуэт Даляна. Сяо Цинтао тоже замерла на месте, выжидающе глядя на Сяоцю.

— Прямо сейчас? — Сяоцю понял их замысел. — «Ступив на пик Взращивания Духа, три года долины не покидай». Я ведь только сегодня прибыл, и если из-за меня вы попадете в беду...

— Сегодня или завтра — какая разница? Раньше узнаем — спокойнее будет на душе. К тому же надзирателей здесь нет, все держится на совести учеников, — подбодрила его Сяо Цинтао. В ее круглых глазах Сяоцю на миг почудился образ Эрляна Шэнь Сювэя: будь Эрлян жив, он непременно сказал бы то же самое.

— Ладно, — тут же решился Сяоцю. Не окликая ушедших вперед товарищей, он развернулся и вместе с Фанфан и Сяо Цинтао зашагал обратно в рощу Полумесяца.

— Вокруг долины могут стоять магические запреты, — предупредила Фанфан.

— Мне довольно сделать всего один шаг наружу, надо хотя бы попробовать.

Сяоцю размашисто взбежал по пологому склону и замер перед чертой, разделявшей сочную зелень травы и чистый снежный покров. Лунный свет серебрил снег буквально в полушаге от него, но от наста не веяло ни малейшим холодом. От этой необъяснимой противоестественности на душе у Сяоцю стало жутко, и он на мгновение заколебался, не решаясь коснуться границы.

— Шагнем вместе, — Сяо Цинтао встала по левую руку от него.

— Погодите, — Фанфан подняла с земли сухую ветку и медленно протянула ее вперед, целясь в невидимую грань воздуха.

— Дай я, — Сяоцю перехватил ветку.

Но стоило ему занести ее перед незримой преградой, как из-за спины донесся голос:

— Подождите меня!

К ним во весь дух бежал Шэнь Хао:

— Не вздумайте бросать меня! Я ведь тоже хочу проверить, на что способны мои очистившиеся слух и обоняние!

Ветка плавно и без малейшего сопротивления рассекла воздух. Затаив дыхание, четверо подростков разом шагнули через отчетливую грань навстречу снегу. Картина перед глазами стремительно переменилась: снег вмиг растаял.

Сердце Сяоцю радостно екнуло — неужели они выбрались из долины? Но тут же пришло осознание ошибки: один-единственный шаг не мог перенести их так далеко.

Их ноги по-прежнему стояли на изумрудной траве. Впереди не было ни снегов, ни рощи Полумесяца — перед ними раскинулся полуоблетевший кленовый лес, устланный в лунном свете желто-багряным ковром.

— Это еще где? — растерянно спросил Шэнь Хао и, обернувшись, вздрогнул от неожиданности: — Ой... А почему снег теперь позади нас?!

— Это кленовый лес к западу от пика Взращивания Духа, — вспомнила Фанфан. — Смотрите, вон впереди сам пик.

— Значит, мы никуда не вышли, а просто перешагнули с востока на запад! — Сяо Цинтао опешила, но тут же загорелась азартом. — Давайте еще раз проверим, вернемся ли на восток!

— Неужели до нас никто не пробовал? — удивился Сяоцю. Пик Взращивания Духа не окружали зримые стены; проживи он здесь месяц, давно бы уже излазил все вдоль и поперек.

— Да никому и в голову не приходило, — со смущенным видом отозвался Шэнь Хао. Прежде в поселке Елинь не было сорванца и зачинщика бед отчаяннее него, а теперь он сделался настолько послушным, что сам себе поражался. Впрочем, причина вспомнилась тотчас: — Все ради совершенствования. Наставники с утра до ночи вдалбливают нам закон следования небесам. Я теперь на каждом шагу осторожничаю, боюсь оступиться хоть на волосок. Не вернись ты сегодня, я бы прямо сейчас вечернее радение совершал.

Сяо Цинтао закивала:

— Вот именно! С утра до вечера, едва глаза продерешь — расписано каждое мгновение: созерцание, дыхательные упражнения, сколько раз пережевывать пищу, какой длины шаг делать... Даже когда в нужник идешь, и то... э-э...

Шэнь Хао договорил за нее:

— Даже в отхожем месте есть свои правила: нужно помнить, как напрягать тело и как при этом дышать. — Он наклонился к самому уху Сяоцю и понизил голос: — В итоге надобно достичь такого мастерства, чтобы опорожнять чрево начисто, вовсе без бумаги!

Сяоцю не сдержал смешка. Ему вспомнилась жизнь в гроте на утесе Раскаяния: бумаги там тоже не водилось, и ему приходилось испражняться прямо над бездной, волей-неволей приучаясь делать это начисто. Со стороны это казалось невероятно трудным, но для идущего по пути совершенствования не составляло большой сложности: когда пища пресна и в ней нет ни капли скоромного, достаточно лишь должным образом управлять нужными мышцами.

— Попробуем еще раз, — Сяоцю отступил на несколько шагов, намереваясь прорваться с разбегу. Остальные трое последовали его примеру, хотя в глубине души надежды почти не осталось.

На этот раз они оказались не в восточной роще Полумесяца, а на обочине грунтовой дороги.

— Это же юго-западный проход, — сразу узнал место Сяоцю. Именно этой тропой он сегодня на рассвете поднялся на пик Взращивания Духа.

— Забавно как! — воскликнула Сяо Цинтао, порываясь снова броситься вперед.

— Стой!

Сяоцю резко раскинул руки, удерживая спутников. Его настороженный взгляд впился в землю: их было четверо, но теней под лунным светом лежало пять. Еще миг назад рядом никого не было, и вдруг возникла лишняя тень.

— Таким способом вам отсюда вовек не выбраться, — раздался из-за их спин женский голос, чистый и леденящий, словно свет ущербной луны в вышине.

Подростки медленно обернулись: перед ними стояла женщина-даос.

Одеяние ее ничем не отличалось от привычного облачения даосов: высокий узел волос, скрепленный длинной шпилькой, и распашное синее одеяние. Лишь пурпурный ворот выдавал женский покрой.

Сяоцю скользнул взглядом по товарищам: по их лицам было ясно, что этой женщины они прежде не встречали.

— Вы — наставник? — спросил Сяоцю.

— Да. Меня зовут Ян Баочжэнь, я новый наставник ветви Пяти стихий.

Секта горы Паншань делилась на десять ветвей, и каждая обязана была направлять на пик Взращивания Духа по меньшей мере одного наставника. Прежде ветвь Пяти стихий представлял Мэн Юаньхоу, но тому предстояло сто лет провести в раскаянии, и ему требовалась замена. Ян Баочжэнь, как и Сяоцю, запоздала с прибытием на целый месяц.

Все четверо поспешили склониться в приветствии и по очереди назвали свои имена. За исключением Сяоцю, остальные трое выполнили поклон безупречно синхронно: юноши вскинули правые руки, девушки — левые, соединив большой палец с безымянным и выпрямив остальные три перед грудью, а вторую руку завели за спину, сопровождая жест легким поклоном корпуса.

Сяоцю повторил движения за Шэнь Хао, с опозданием на долю мгновения.

Наставник Ян Баочжэнь ответила тем же даосским приветствием. На вид ей было не больше двадцати шести или двадцати семи лет; лицом она была очень красива, однако излишняя строгость и отрешенность не оставляли места для душевного тепла.

Все четверо учеников прекрасно знали: истинный возраст даоса не имеет ничего общего с внешностью. Ян Баочжэнь вполне могло перевалить за сотню лет.

— Вы — новопосвященные ученики, и покидать долину вам еще не положено, не так ли? — Голос Ян Баочжэнь, должно быть, от природы звучал прохладно, однако в словах не слышалось неприкрытого гнева, скорее даже вежливое предостережение.

— Мы... просто дурака валяли от безделья, — поспешил оправдаться Сяоцю.

— В вечерний час ян угасает, а инь прибывает — это лучшее время, чтобы закрепить дневные труды совершенствования. Советую вам вернуться и заняться вечерним радением: пустыми забавами пути не одолеть.

Хоть Ян Баочжэнь и не повысила голоса, вежливо употребив слово «советую», в ее тоне звучала непререкаемая сила. Все четверо, включая Сяоцю, густо покраснели. Вновь поклонившись, они послушно выстроились в цепочку и поплелись к жилым комнатам.

Отойдя на десяток шагов, Сяоцю, замыкавший шествие, оглянулся: наставник уже бесследно исчезла.

— Выходит, наставникам дозволено применять чары на пике Взращивания Духа, — обронил он.

Шедший впереди Шэнь Хао лишь вяло угукнул в ответ — его уже терзали угрызения совести, и он спешил поскорее приняться за вечернее радение. Фанфан же придержала шаг, оставаясь рядом с Сяоцю, и тихо прошептала:

— Наставник Ян показалась мне знакомой.

— Правда? — Сяоцю нахмурился. Он не слишком вглядывался в черты ее лица. — Это первая женщина-наставник, которую я увидел.

Сяо Цинтао тоже подошла ближе:

— Здесь есть еще три женщины-наставника, но на нее они совсем не похожи.

На кого именно была похожа Ян Баочжэнь, Фанфан объяснять не стала. Пройдя еще немного бок о бок, она шепнула:

— Завтра попробуем снова.

— Я попробую один.

— Вдвоем будет надежнее.

Они обменялись взглядами и без слов поняли друг друга: чтобы выяснить, действительно ли чары пика Взращивания Духа непреодолимы, придется вновь прибегнуть к заклинанию Мэй Чуаньаня.

Сяоцю удивляло лишь одно: новички, попав на пик Взращивания Духа, с каждым днем становились все более смирными и послушными. Фанфан внешне ничем не отличалась от остальных, но втайне сделалась куда смелее и своенравнее, чем прежде. Неужели... именно поэтому она так и не сумела раскрыть духовные врата?

Вернувшись в свою комнату, Сяоцю, еще не знавший, как положено творить вечернее радение, выполнил в полной темноте комплекс приемов кулака закалки костей, после чего умылся, вымыл ноги и лег в постель.

Образ наставника Ян Баочжэнь неотвязно стоял перед глазами, а в ушах звучал ее спокойный, не терпящий возражений голос. «Наставник Ян показалась мне знакомой...» — вспомнились слова Фанфан.

Сяоцю рывком сел на постели. Он вспомнил и лишь поразился, как не понял этого сразу: до чего же похожи были мать и двое сыновей!

Ян Баочжэнь была матерью Шэнь Гэна и Шэнь Цзи.

----------

Извинения Шэнь Цзи

Сяоцю не пришлось выведывать, кем на самом деле была Ян Баочжэнь. Уже на следующее утро за завтраком весть о том, что мать Шэнь Цзи прибыла на пик Взращивания Духа в качестве наставницы, со скоростью степного пожара облетела всех учеников. Вдоль длинных столов то и дело вытягивались шеи, навострялись уши и торопливо шевелились губы.

Даже те, кто задержался на пике Взращивания Духа уже не на один год, не скрывали жадного любопытства: за утренней трапезой почти никто не утруждал себя положенным счетом жевательных движений, и Сяоцю приметил, что никто из старших не вмешался, чтобы пресечь нарушение.

Подростки из поселка Елинь тоже перешептывались между собой. Узнав о том, как мягко Ян Баочжэнь прошлой ночью спровадила четверых беглецов обратно по комнатам, многие решили, что ее появление — к добру. Особенно горячо этой мысли держался Шэнь Хао:

— По мне, наставница Ян на редкость приветлива. Совсем не чета братьям Шэнь. Шэнь Гэн… тот, должно быть, весь в отца пошел, правда ведь, брат Сяоцю?

Сяоцю отозвался невнятно. В Ян Баочжэнь и впрямь не чувствовалось спеси или свирепости — но ведь и Шэнь Гэн с Шэнь Цзи до поры не казались исчадиями зла. Не случись той кровавой расправы на поединке, кому бы пришло в голову, что Шэнь Гэн способен на столь изощренную жестокость? Этого не сумел разглядеть даже наставник Мэн Юаньхоу.

По странному совпадению, вести утреннее занятие выпало именно Ян Баочжэнь. Для Сяоцю это был первый настоящий урок на пике Взращивания Духа.

По пути в чертог Памяти патриархов приключилась странность: незнакомый ученик лет пятнадцати-шестнадцати вдруг выбежал из передних рядов, уставился на Сяоцю в упор и без обиняков спросил:

— Ты и есть Му Синцю?

— Я.

— Хм.

Не проронив больше ни звука, парень развернулся и бросился обратно в строй.

— Это еще к чему было? — недоуменно нахмурился Сяоцю.

Далян, он же Шэнь Сюмин, лишь растерянно развел руками:

— Впервые вижу, чтобы те, кто застрял на пике, вели себя столь бесцеремонно. Ни почтения, ни приличий.

Причина странного внимания открылась уже в самом чертоге Памяти патриархов. Сяоцю, отыскав циновку в самом хвосте зала — строго по номеру своей комнаты, — как раз пытался подогнуть ноги на манер остальных, когда с противоположной стороны прохода к нему приблизилась девушка.

Она тоже была из числа задержавшихся на пике учеников. Обогнув ряды, девушка направилась прямиком к Сяоцю, не поднимая лишнего шума, остановилась в пяти шагах и окинула его цепким, изучающим взглядом. В ее глазах сквозило неприкрытое любопытство пополам с дотошным высокомерием.

— Мы знакомы? — с нескрываемым раздражением бросил Сяоцю: подобные косые взгляды преследовали его со столовой.

— Тебя зовут Му Синцю, — констатировала она.

— Спасибо, что напомнила, а то я чуть было не запамятовал собственное имя, — не удержался от колкости юноша.

Девушка ничуть не смутилась. Напротив, сделав шаг ближе, она заговорила наставительным и снисходительным тоном:

— Ненависть собьет тебя с истинного пути. В лучшем случае она замедлит восхождение, в худшем — толкнет в объятия скверны и безумия. У тебя все равно нет шансов. Зачем тешить себя иллюзиями о всемогуществе, если можно усмирить сердце, взрастить добродетель и покориться воле небес?

У Сяоцю внутри все похолодело.

Слова незнакомки не оставляли сомнений: все, что обсуждалось прошлой ночью в роще Полумесяца, выплыло наружу! И не просто выплыло — пик знал все до мельчайших подробностей: и про пятилетний срок для мести, и про то, как Сяоцю объявил о раскрытии трех даньтяней.

Подавив накатившее изумление, он вскинул голову и спросил в ответ:

— А ты сколько лет прозябаешь на пике Взращивания Духа?

Лицо девушки дрогнуло, краска сошла с ее щек, и она поспешно ретировалась. Чем дольше ученик оставался на пике, тем зауряднее считались его задатки — для засидевшихся учеников это было самым уязвимым местом.

— Далян, совать нос не в свое дело здесь тоже заведено правилами? — вполголоса спросил Сяоцю. — Откуда она вообще прознала про наш…

Шэнь Сюмин лишь невнятно промычал в ответ: он уже выпрямил спину и настраивался на созерцание.

Сяоцю не стал тревожить товарища и огляделся по сторонам. Фанфан сидела слишком далеко. Из всех выходцев поселка Елинь откликнулся только Шэнь Хао — оглянувшись, он встретился с Сяоцю взглядом, и в его глазах читался тот же немой вопрос: кто разболтал?

Первое подозрение, разумеется, пало на кого-то из своих, и от одной этой мысли к горлу подкатывала досада. Пусть никто и не давал клятв хранить молчание, это подразумевалось само собой — иначе зачем было уходить для разговора в глухую рощу Полумесяца?

В этот миг шорох одежд в чертоге окончательно стих, уступив место благоговейной тишине. Сяоцю скосил глаза: наставница Ян Баочжэнь стояла в проходе совсем рядом с ним.

— Созерцание — единственный и непреложный путь к постижению дао. Оно пребудет с вами до конца дней, — заговорила Ян Баочжэнь. Она не стала подниматься на возвышение, начав урок прямо оттуда, где стояла. Ученики заоглядывались на голос, но ее ровная, мягкая речь остановила их: — Я — Ян Баочжэнь, наставница ветви пяти стихий. Не рассеивайте внимание, не оглядывайтесь назад. Любопытство — лишь сорная трава у обочины; станешь заглядываться на каждый цветок — замедлишь свой шаг. Итак, приступайте к созерцанию.

Чертог погрузился в глубокое безмолвие. Сяоцю попытался отсечь лишние думы, вспоминая нехитрые приемы, которыми вчера поделилась Фанфан. Вскоре он приоткрыл глаза и обнаружил, что Ян Баочжэнь смотрит прямо на него.

— Ты прибыл лишь вчера и еще не постиг сути внутреннего созерцания.

— Так и есть, наставница.

— Очистить разум — первейший шаг, — произнесла она размеренно. — Пламя дао чисто, духовная энергия прозрачна и безмятежна. Если в сердце гнездятся сорные примеси, в нем не удержится духовная энергия и не разгорится пламя дао.

— Даже ненависть нужно изгнать? — коль скоро их замыслы перестали быть тайной, Сяоцю предпочел не ходить вокруг да около.

— Следуй собственной природе, — тон Ян Баочжэнь не изменился ни на йоту, словно перед ней сидел самый обычный ученик с самым банальным вопросом. — Радость, гнев, скорбь и ликование — все это порождения естества. Никто не требует вырывать их с корнем. Если дух твой устремлен к великому дао, у тебя попросту не останется досуга озираться по сторонам. Но коль держишься за былое — поступь твоя неизбежно отяжелеет. Посему все вершится по твоей природе: то, чего ты жаждешь пуще всего, и определит плоды твоих трудов.

Сяоцю промолчал. Он понимал: продолжай он расспросы, наставница лишь осыплет его новой порцией туманных даосских иносказаний.

Ян Баочжэнь тем временем перешла к наставлениям. Спокойным, умиротворяющим голосом она принялась растолковывать правила созерцания: как удерживать единый помысел, как выстроить дыхание, как превозмогать телесный зуд, онемение и ломоту в затекших суставах…

Сяоцю послушно закрыл глаза. В первый раз сосредоточение продлилось недолго. Распахнув веки, он увидел, что остальные застыли неподвижными изваяниями, а Ян Баочжэнь неспешно шествует взад и вперед по проходу, нараспев читая нечто в причудливом, мерном ритме.

Слова ускользали от слуха, но сам голос действовал подобно глотку родниковой воды, освежая душу. Перед глазами юноши внезапно воскресла весна в поселке Елинь: ласковый ветерок с юга, напоенный талой прохладой снегов, табун лошадей, выгон на пастбище, сочные стебли первой черемши вдоль тропы…

Он вновь смежил веки. На этот раз погружение оказалось глубже. Спустя неведомое время тончайший, неосязаемый ток проник сквозь каждую пору его тела. Он зажурчал в жилах живительным ручьем, омыл внутренности и… ускользнул наружу, ничего не оставив и ничего с собой не унеся. В груди разлилась острая, щемящая пустота — Сяоцю отчаянно захотелось удержать этот поток, ведь то была духовная энергия неба и земли, которую каждый ищущий бессмертия силится сковать внутри, чтобы сформировать внутренний дань.

В этот миг пение канонов зазвучало у самого уха — словно ободряя, а может, и понукая. Сяоцю погрузился в созерцание в третий раз.

Чтение канонов почиталось в даосских школах за великое искусство, немало способствовавшее продвижению на пути. Ему даже посвящалась отдельная ветвь учения, но и приверженцы прочих направлений не обходили его стороной. Ян Баочжэнь наставляла во владении пятью стихиями, однако ее мастерство чтения священных текстов поражало глубиной.

Спустя четыре часа ученики один за другим стали открывать глаза. Лица их сияли нескрываемым восторгом; к новой наставнице они прониклись искренним благоговением.

Сяоцю еще не освоился с техникой, его созерцание прерывалось семь раз, но и он ощущал: утро прошло не напрасно. В груди оформилась новая, кристально ясная цель — не терять ни крупицы времени, усердствовать в созерцании и как можно скорее достичь сгущения ци в дань.

Ученики дружно поднялись с мест и сотворили поклон по канону даотуна. Ян Баочжэнь ответила тем же — утренний урок завершился.

Толпа уже собиралась чинно покинуть чертог Памяти патриархов, когда Шэнь Цзи совершил поступок, поразивший всех без исключения: он отделился от строя, подошел прямо к Даляну Шэнь Сюмину и отвесил церемонный поясной поклон.

Все шаги замерли. Взоры присутствующих скрестились на них. Подростки из Елиня оторопели, а сам Далян и вовсе остолбенел на месте.

— Собрат по дао Шэнь Сюмин, я пришел молить тебя о прощении, — Шэнь Цзи выпрямился, и голос его звучал безукоризненно искренне. — Мой старший брат совершил ужасную ошибку и понес заслуженное наказание. Стезя совершенствования сурова и терниста: по ней трудно идти даже с чистым разумом, что уж говорить о сердце, отягощенном враждой? Раз мы ступили на гору Паншань, отныне мы — братья и сестры. Сможешь ли ты простить мою глупость в деревне Цзинху?

Далян, все еще не веря своим ушам, помедлил и лишь затем неловко поклонился в ответ:

— Разумеется… То была вина твоего брата, ты лично мне зла не причинил, и прощать мне тебя не за что. Я с радостью разделю тяготы пути с собратом по дао.

— Благодарю, — Шэнь Цзи вновь склонил голову и повернулся к Сяоцю. Еще один поклон. — В деревне Цзинху меж нами тоже возникли недомолвки. Готов ли собрат по дао Му Синцю развеять былые обиды, словно дым по ветру?

На душе у Сяоцю скребли кошки. Поверить в искренность Шэнь Цзи он не мог при всем желании, однако в самой деревне Цзинху между ними и впрямь не произошло ничего смертельного, а слухи о визите на утес Раскаяния оставались лишь слухами… Отвергни он извинения при всех — и сам покажется мелочным и злопамятным.

— Что ж, пусть будет так. Всего лишь недоразумение, — сухо обронил он.

Шэнь Цзи поклонился в третий раз и спокойно вернулся в строй. Наставница Ян к тому моменту уже покинула зал. Ученики потянулись к выходу — чинно, без единого пересуда, точно на глазах у них не разыгралась из ряда вон выходящая сцена. Даже те ученики из числа задержавшихся на пике, что с утра приглядывались к Сяоцю, казалось, вовсе утратили любопытство и больше не бросали на него ни единого взгляда.

Далян тоже успокоился и терпеливо дожидался своей очереди выйти наружу, словно его разум избавился от малейших забот. Но у Сяоцю внутри все сжималось от предчувствия беды: что-то здесь было не так. И в этот миг он перехватил взгляд Фанфан.

Она шла в строю девушек в паре десятков шагов впереди. Лишь короткий взгляд через плечо — без лишних ужимок, но в глубине ее зрачков мерцала та же тень тревожного недоумения. Сяоцю словно током ударило.

В трапезной несколько десятков учеников молча поглощали пищу. Даже челюсти двигались в жутковатом единообразии: ровно тридцать шесть жевательных движений на каждый кусок — ни больше ни меньше; ровно через семь кусков — глоток воды, секунда в секунду. И никто, кроме Сяоцю, казалось, не замечал в этом пугающем порядке ни малейшей странности.

Вчера, в день почитания предков, в них еще теплилась искра собственной воли. Но стоило наставнице провести одно-единственное утро за созерцанием — и даже Шэнь Хао сделался кротким, как овечка. Он даже не сел напротив Сяоцю, а покорно занял место за соседним столом, строго по номеру своей комнаты.

Сяоцю держал пиалу, но кусок не лез в горло.

Так вот каков он — здешний закон следования небесам?

Перед мысленным взором внезапно вспыхнули слова Мэн Юаньхоу: «Помни: я — наставник, преподающий искусство противостояния небесам».

Неужто… Мэн Юаньхоу был единственным наставником, преподававшим искусство противостояния небесам?!

Сяоцю опустил пиалу на стол и под недоуменными взглядами соседей вышел вон. Он должен попробовать снова — вырваться за пределы пика Взращивания Духа. Не ради показного упрямства и не для пустой похвальбы; он просто хотел доказать самому себе, что не забыл наставника Мэна.

Пройдя немного, юноша замедлил шаг и остановился. Он ведь обещал пойти вместе с Фанфан, так что спешить не стоило. Но прежде следовало разгадать другую загадку: какую игру затеяли Ян Баочжэнь и ее сын?

Проклятия Шэнь Гэна до сих пор звенели в ушах. Сяоцю ни за что не поверил бы, что столь жгучая ненависть способна испариться сама собой. Еще вчера Шэнь Цзи не выказывал и крупицы смирения, а стоило явиться матери — тут же рассыпался в глубочайших извинениях. За этим явно крылся тонкий расчет.

От наставников правды было не добиться. На всем пике Взращивания Духа оставался, пожалуй, лишь один ученик, способный пролить свет на эту тайну.

----------

Совет у принца

Сяоцю неторопливо миновал рощу близ жилых покоев и подошел ко второй трапезной как раз к концу обеда. Ученики нескончаемой вереницей возвращались в свои комнаты: каждому полагалось немного перевести дух перед послеполуденными трудами.

Выждав, пока мощеная дорожка окончательно опустеет, Сяоцю быстрым шагом направился к одной из дверей. На миг он замешкался, занеся руку, но все же негромко постучал.

— Кто там? — голос из-за двери прозвучал настороженно, совсем не как у прилежного ученика горы Паншань.

Сяоцю постучал снова.

— Входи, — нехотя отозвались изнутри, словно незваным гостям здесь были совсем не рады.

Синь Ютао сидел на кровати. Увидев переступившего порог Сяоцю, он изумленно вскинул брови:

— Ты? Зачем явился?

Его комната была точно такой же тесной, как и у остальных, но сплошь загромождена дорожными сундуками и узлами. Некоторые, судя по всему, ни разу не открывали: они уже успели покрыться тонким слоем пыли.

— Поговорить.

Сяоцю опустился на стул у самого входа, оказавшись прямо напротив хозяина комнаты. Тот подобрался, сверля гостя подозрительным взглядом:

— Здесь тебе не подворье в деревне Цзинху. Смотри в оба — сам себе беду накличешь.

Сяоцю усмехнулся:

— Похоже, ты ничуть не изменился. Пик Взращивания Духа на тебя совсем не действует. Вот об этом давай и потолкуем.

— Не о чем нам толковать, — вспылил принц, решив, что гость насмехается над его топтанием на месте: ведь у него до сих пор не открылось ни единой заставы.

— Ладно тебе. На самом деле я пришел спросить у тебя совета.

— У меня? Совета? — Синь Ютао опешил. Он спустил ноги с постели, торопливо обулся и недоверчиво смерил Сяоцю взглядом с головы до пят. — Сразу предупреждаю: брось свои штучки, меня вокруг пальца не обведешь... И о чем же ты хотел спросить? — любопытство все же пересилило надменность.

— Скажи: если человек тебя ненавидит и презирает всей душой, но не выказывает этого, а напротив — вдруг приносит извинения и предлагает мир... почему он так поступает?

Синь Ютао понимающе протянул:

— А-а, ты про собрата по дао Шэнь Цзи. — Он выдержал паузу, с лукавым прищуром разглядывая собеседника. — Ну так постигшим дао чужды мирские страсти и раздоры. У него ведь открылись все семь застав, вот и натура изменилась. Тебе бы радоваться да верить в его искренность.

Сяоцю сразу уловил яд в его тоне:

— Разве не ты жаждал увидеть схватку двух сторон? Разве не ты хотел, чтобы я засучил рукава и ринулся отвоевывать себе место? Так окажи мне эту пустяковую услугу.

Когда-то Синь Ютао пытался выступить посредником от имени Шэнь Гэна и без обиняков дал понять, что мечтает наблюдать за дракой со стороны, стравив тигров. Напоминание об этом заставило принца смутиться:

— Выходит, ты еще помнишь мои слова?

— Помню. И помню куда больше, чем тебе кажется.

— Ты!.. — лицо Синь Ютао мгновенно залила густая краска. Он знал, что этот выпад рано или поздно последует, но сдержать досаду не смог. Как же он корил себя за оплошность месячной давности, когда сболтнул этому дикарю о своем позорном поражении во дворцовых распрях!

— Ты сам говорил, что игра — это битва, — добавил Сяоцю. — Неужели тебе не хочется сыграть и в эту?

Поняв, что ошибся и Му Синцю вовсе не собирается шантажировать его той тайной, Синь Ютао сухо кашлянул:

— Ты и правда пришел за моим советом?

— Да. Мне кажется, из всех здешних учеников только ты способен разглядеть истинную суть этой игры.

Похвала от человека, которого принц втайне опасался, пусть даже двусмысленная, не могла не польстить. Синь Ютао изо всех сил пытался скрыть торжество, но самодовольная улыбка сама собой проступила на лице. Снова покашляв, он напустил на себя таинственный и важный вид:

— Это зовется не сутью. Это — правила.

— Вот как?

— По правде говоря, порядков ортодоксии горы Паншань я толком не знаю, но ведь многие законы в мире схожи. Обычаи царского дома Сицзе применимы и здесь. Если хочешь понять, почему Шэнь Цзи извинился, для начала уясни положение каждого из вас.

— Мы оба — ученики Паншаня. Разница лишь в том, что за его спиной древний даосский клан, а я явился из поселка Елинь.

— Ха! Гордыни тебе не занимать, а все оттого, что мало повидал свет, — Синь Ютао подошел ближе, небрежно отпихнув ногой дорожный тюк, и глаза его азартно блеснули. — Разве можно равнять захолустный поселок с родовитым даосским кланом? Скажи-ка, кто в твоем Елине пользовался наибольшим почетом?

— Семья Шэнь Хао. Его отец — начальник поселения, самый богатый господин в поселке, его усадьба...

— Довольно, довольно! — перебил принц. — А теперь ответь: живя в Елине, посмел бы ты, особенно глядя в глаза господину Шэню, заявить что-то вроде: «Наш род Му и ваш род Шэнь»?

Сяоцю задумался. Прежде он не придавал значения подобным мелочам. Помотав головой, он ответил:

— Нет. Лю Эр с передней улицы однажды ляпнул, будто приходится господину Шэню дальним родичем, так его потом жестоко отругали.

— Вот видишь! Та же стать. В ортодоксии горы Паншань клан Шэнь — это те самые господа, а ты по-прежнему безродный Сяоцю, и положение твое ничем не лучше, чем у того Лю Эра.

— Но господин Шэнь никогда ни перед кем в поселке не извинялся.

— Потому что его положение недостаточно высоко! — Синь Ютао вошел в раж. Блистать познаниями в человеческой природе и правилах светской жизни было куда занятнее, чем сидеть и медитировать. — Что есть истинное презрение? Это не брань и не попытка втоптать тебя в пыль. Истинное презрение — когда тебя попросту не замечают. В городе Сицзе я облачался в драгоценные шелка и вкушал изысканные яства, но разве мне было дело до имен портных и поваров? Вокруг меня сновали толпы слуг, исполняя любые прихоти, но разве я помнил хоть одно их имя? Вот это и есть презрение! Чтобы стать моим врагом, нужно сперва сравняться со мной в положении. В деревне Цзинху все смешалось, но то было временно. Здесь, на пике Взращивания Духа, изначальный порядок вновь берет свое.

— Выходит, Шэнь Цзи извинился лишь из презрения? — Сяоцю окончательно сбился с толку. Законы знати казались ему верхом нелепости и противоречий.

— Именно так, — Синь Ютао самодовольно повел плечом, вновь обретая утраченное было чувство превосходства. — Он приносит извинения, вы их принимаете — и делу конец. Отныне никто больше не станет судачить, будто Му Синцю дерзнул мстить клану Шэнь или бросил вызов наставнику Ян. Для тебя подобные слухи — предмет гордости, а для клана Шэнь — несмываемый позор. Представь, если бы в Сицзе мое имя изо дня в день трепали рядом с именем какого-нибудь поваренка, пусть даже в добром ключе — я сгорел бы со стыда!

До Сяоцю начало доходить:

— Значит, Шэнь Цзи и впрямь решил, чтобы мы впредь не лезли в дела друг друга?

— Ха-ха! — звонко рассмеялся принц, качая головой. — Эх ты, так и остался мальчишкой из Елиня. Я слышал о вашем вчерашнем ночном сговоре и о том, как ты объявил о раскрытии трех даньтяней. Неужели ты думаешь, что у клана Шэнь нет собственного замысла мести?

— Я знаю, что через пять лет Шэнь Гэн явится убивать.

— Вот тебе и ответ! Все предельно ясно. Ты и твои земляки принадлежите Шэнь Гэну. И только ему одному! Если Шэнь Цзи встрянет за брата, это станет позором для Шэнь Гэна. Если наставник Ян вступится за сына, это опозорит ее саму. Кто она такая? Заклинатель возвращающегося ветра на ступени звездопада! Прояви она к безродному мальчишке хоть каплю открытой ненависти — и это пятном ляжет на всю ее оставшуюся жизнь.

— Спасибо, — Сяоцю поднялся. Пожалуй, услышанного было довольно. Речам Синь Ютао нельзя было внимать слишком долго и уж тем более верить безоглядно: нужно было держать ухо востро, чтобы принц не утянул его за собой в омут.

Тот, впрочем, еще не насытился беседой. Облизнув губы, он бросил вдогонку:

— А ты приметил? На пике Взращивания Духа все выстраиваются строго по номерам покоев, плечом к плечу почти не ступают. И никто больше не толкается локтями за лучшее место. Скажи, разве это не благодать?

— Не знаю, — подумав немного, ответил Сяоцю и толкнул дверь.

Синь Ютао самодовольно крутанулся на пятках и запрыгнул обратно на постель, решив вздремнуть. Если Му Синцю примет за чистую монету хотя бы половину сказанного, он шагнет еще дальше по стезе помрачения разума — если, конечно, в его теле действительно таится семя скверны.

«Он поверит, — тихо пробормотал принц. — Ведь я сказал чистую правду. Хех, раз не удалось силой заставить тебя впасть в одержимость, я помогу тебе стать одержимым».

Послеполуденные занятия проходили в чертоге Семи светил. Этот просторный зал, также вырубленный прямо в толще горы, немного уступал по размерам чертогу Памяти патриархов, а вдоль его стен тянулись деревянные стойки с самым разнообразным оружием.

— Вы еще не завершили сгущение ци в дань и не способны творить заклятия пяти стихий, — произнесла наставник Ян Баочжэнь, указывая на стойки. — Однако основам сотворения чар необходимо учиться с самого начала. Выберите оружие, к которому лежит душа, и обращайтесь с ним как со своим духовным артефактом.

Большинство учеников потянулись к мечам, и Сяоцю не стал исключением. С тех пор как на его глазах Ли Юэчи сразил змеиного демона, юноша упрямо верил, что истинному даосу подобает носить лишь драгоценный клинок. Некоторые взяли железные линейки или шесты; девушки же предпочли оружие полегче — вроде боевых вееров и жезлов жуи.

Ян Баочжэнь явила собственный духовный артефакт — нефритовый жезл жуи насыщенного зеленого цвета. Предмет в руках наставника тотчас приковал к себе внимание учеников, особенно Сяоцю.

— Всякий даос, завершивший сгущение ци в дань, обязан сотворить себе духовный артефакт, который, вероятнее всего, будет сопровождать его до конца дней. О бесчисленных достоинствах артефактов вам поведают другие наставники, я же научу вас, как обращаются с ними последователи ветви пяти стихий. Запомните: юноши держат артефакт в левой руке, девушки — в правой.

Держа жезл в правой руке, Ян Баочжэнь подняла левую и прижала большой палец к безымянному, а остальные три выпрямила, оставив между ними зазоры.

— Это заклинание пламени дао — не только приветствие собратьев, но и основа для сотворения чар. Столкнувшись с нечистью, вы этим жестом мгновенно пробудите духовный артефакт и воздвигнете защиту. А теперь повторите за мной.

Освоить движение оказалось нетрудно: ученики изо дня в день обменивались этим приветствием, с той лишь разницей, что теперь заведенная за спину рука сжимала учебное оружие, а кланяться не требовалось.

Затем Ян Баочжэнь показала семь основных положений заклинания пламени дао: рука за спиной оставалась неподвижной, тогда как сложенная в знак свободная кисть замирала у груди для защиты сердца, поднималась над плечом для прикрытия головы, опускалась к земле для защиты нижнего пояса — и так далее.

И пусть духовные артефакты в руках учеников были лишь обычными вещами, не способными сотворить ни одного заклинания, все прилежно отрабатывали стойки, стараясь повторить каждое движение с величайшей точностью.

— В даосском учении насчитывается сто восемь базовых формул, и заклинание пламени дао — лишь одна из них. Каждая заключает в себе множество перемен, образуя в общей сложности девятьсот шестьдесят один боевой прием. Те из вас, кто уже твердо решил посвятить себя ветви пяти стихий, обязаны упражняться с сегодняшнего дня, пока эти движения не войдут в плоть и кровь. Впрочем, даже тем, кто выберет иную стезю, надлежит овладеть ими в совершенстве. За пределами великого дао рыщут демоны, и никто не поручится, что вы избежите опасности. Искоренять зло и сокрушать скверну — священный долг каждого даоса!

Сяоцю невольно поразился, услышав от Ян Баочжэнь речи, столь похожие на наставления Мэн Юаньхоу. Оба принадлежали к ветви пяти стихий, однако один непрестанно призывал идти наперекор небу, а другая ратовала за то, чтобы следовать воле небес — казалось, они были выходцами из совершенно разных миров.

Но куда сильнее юношу потряс сам нефритовый жуи в руках наставника. И цвет, и очертания — все точь-в-точь повторяло тот самый артефакт, на котором Шэнь Цзи спускался к расселине, разве что сам жезл был чуть меньше размером.

Человек не способен увидеть во сне то, чего никогда не встречал наяву. Слова Синь Ютао внезапно обрели в глазах Сяоцю пугающую весомость: в той пещере он пережил далеко не одно смертельное испытание.

----------

Подсказка наставника

Сяоцю пришел в рощу Полумесяца загодя. Вместо вечернего созерцания он поднялся на плоский валун и выполнил комплекс кулака закалки костей: пружинистая легкость в теле влекла его куда сильнее, чем холодное, пустое умиротворение затуманенного разума.

Жуи из белого нефрита в руках Ян Баочжэнь выглядело точь-в-точь так, как запечатлелось в памяти. Это лишь укрепило юношу в решении во что бы то ни стало выбраться за пределы пика Взращивания Духа — он должен был воочию убедиться, свершилось ли на самом деле раскрытие трех даньтяней. Жгучая, мучительная боль недавнего бедствия до сих пор стояла перед глазами, и Сяоцю вовсе не желал списывать пережитое на простой морок или дурной сон.

Молодой месяц поднялся над кронами, запутавшись в верхушках деревьев. Ветер колыхал листву, и сквозь темные ветви ущербный диск казался холодным, недремлющим оком соглядатая. Сяоцю нагнулся, подобрал плоский камешек и с силой запустил его ввысь.

Фанфан подошла как раз в тот миг, когда камень рассек воздух. Она тут же подняла с земли голыш и тоже метнула его в небо — тот взмыл высоко над верхушками деревьев и затерялся где-то в ночной чаще.

— Прости, задержалась, — негромко проговорила девочка. — Пришлось долго уговаривать Сяо Цинтао остаться. Если уж мы навлечем на себя неприятности, ее лучше не впутывать.

Сяоцю рассудил точно так же, оттого и не стал звать с собой ни Шэнь Хао, ни Даляна. Плечом к плечу они поднимались по склону, молчаливо обходя стороной все дневные происшествия.

Оглядевшись по сторонам, Сяоцю тихо спросил:

— Тебе ведь сделали выговор... Не боишься снова браться за заклинания?

— Наставники никогда строго не запрещают ученикам что-либо делать, — покачала головой Фанфан. — Они лишь увещевают да предостерегают. Говорят, заклинания — путь кривой, Даотун отверг их много веков назад. Стоит увлечься ими — и это разрушит саму основу совершенствования. Погонишься за сиюминутной усладой — перечеркнешь труды всей жизни, плата окажется слишком высока.

Сяоцю и сам слышал подобные наставления, причем из уст самого мастера. Он замедлил шаг, в душе засомневавшись, стоит ли прибегать к пятисловному заклинанию Мэй Чуаньаня:

— Так мы все еще намерены попробовать?

— Только не вздумай отступать! — воскликнула Фанфан. В отсутствие посторонних она держалась куда смелее, и улыбка ее была свободнее и живее обычной. — Я весь день только об этом и думала. Если не проверю, ночью даже глаз не сомкну.

— Твои зубы... — Сяоцю вдруг с изумлением заметил, что щербинка у нее во рту бесследно исчезла.

Фанфан машинально прикрыла рот ладонью и ускорила шаг, направляясь к невидимой границе долины:

— Давай сначала ты.

Сяоцю сосредоточился, успокоил дыхание и медленно вытянул вперед раскрытую ладонь:

— Цо-хо-ло-жо-мо.

Едва ощутимое покалывание пробежало от сердца к кончикам пальцев и тем же путем вернулось, не потревожив невидимую преграду ни на волосок. Фанфан повторила попытку — с тем же успехом. Переглянувшись, они одновременно совершили вбирание ци, разом вытянули руки и в один голос произнесли заклинание.

Но ничего не изменилось: сила оставалась заперта внутри, не находя выхода наружу.

— Выходит, запрет сковывает даже заклинания, — с легким разочарованием вздохнула девочка, хотя в глубине души и была готова к подобному исходу.

— Еще раз, — упрямо бросил Сяоцю и крепко сжал ее правую ладонь.

Фанфан кивнула, и лицо ее стало предельно сосредоточенным — точь-в-точь как у господина Циня перед тем, как тот опускал кисть на свиток. От этой внезапной строгости даже самый отпетый сорванец затаил бы дыхание.

Сяоцю собрал волю в кулак, отрешаясь от всего внешнего и погружаясь в состояние полной безмятежности. Роща Полумесяца, бледный лунный диск и даже стоявшая рядом спутница словно растворились во тьме. Под мерный, глухой стук собственного сердца он плавно вытянул свободную руку и четко произнес пять звуков:

— Цо-хо-ло-жо-мо.

— Цо-хо-ло-жо-мо, — слитно и эхом отозвалась Фанфан.

На сей раз покалывающее тепло не угасло в груди: поток силы скользнул через сцепленные ладони, пронесся по меридианам девочки к ее сердцу и сорвался с кончиков пальцев свободной руки — прямо на границе воздух содрогнулся, на мгновение обнажив тонкое белесое свечение, которое тут же растаяло в ночи.

— Видела?! — не сдержал восторга Сяоцю.

Фанфан широко распахнула глаза:

— Это же... заклинание запрета! Мы увидели подлинный облик запрета!

Сяоцю закивал, но тотчас же совладал с волнением и настороженно огляделся. Фанфан поняла его без слов:

— Наставники вряд ли придут. Они следуют закону следования небесам: увещевают лишь однажды и больше не вмешиваются. Да и это заклинание они вряд ли принимают всерьез.

Сяоцю рассудил, что она права. Успокоив дыхание и отбросив лишние тревоги, они вновь произнесли заговор и тут же попытались шагнуть вперед. Увы, белое свечение продержалось лишь краткий миг — переступить черту они не успели, и сила запрета привычно переместила их на противоположный край долины.

— Вот если бы это сияние держалось чуть дольше...

— Или если бы мы успевали шагнуть быстрее.

Они повторяли попытку снова и снова — не менее десятка раз, — но каждый раз опаздывали на долю вздоха. Во время произнесения заклинания нельзя было отвлекаться на движение, а стоило сделать шаг — белая вспышка уже гасла.

Ночь окончательно вступила в свои права. Обессилевшие и измотанные до предела, они решили вернуться, чтобы обдумать все на свежую голову. Фанфан шла рядом, спотыкаясь на неровной тропе. Вспоминая все, что довелось увидеть в долине за последние дни, Сяоцю не удержался:

— После созерцания все вокруг становятся такими покладистыми... Но ты, кажется, ни капли не изменилась. И Синь Ютао тоже.

— Наверное, потому, что мы еще не открыли врата духа, — спокойно отозвалась Фанфан. — Тот, кто сделал шаг, думает лишь о следующем. Только стоящие на месте глядят по сторонам.

— Твоя правда. Ты говоришь прямо как наставник.

Девочка тихонько прыснула в кулак:

— А еще говорят: первые шаги всегда самые трудные, ведь приходится нащупывать дорогу впотьмах. Но стоит пройти немного — и станет легче, путь сам ляжет перед глазами.

— Сама додумалась? Сразу видно дочь ученого мужа, — искренне восхитился Сяоцю.

Улыбка Фанфан стала еще светлее:

— Да нет, это в книгах написано. Жаль только, книг здесь кот наплакал. Слышала, в благословенном чертоге Ланхуань хранятся все книги горы Паншань — за целую жизнь не перечесть. — В ее голосе зазвучала глубокая, заветная тоска.

— Благословенный чертог Ланхуань? — Сяоцю припомнил это название. — Кажется, Мэй Чуаньань о нем говорил... Это ведь в ведении ветви сокровенных таинств?

— Да, так сказано в свитках.

— Фанфан, ты ведь не думаешь всерьез податься в ветвь сокровенных таинств? Ею заправляет Цзо Люин, а он наш поселок Елинь на дух не переносит. Спуска он тебе не даст, добра от него не жди.

— Так далеко я не загадываю. Пока открою врата да завершу прохождение заставы, лет десять-пятнадцать минует, не меньше.

Сяоцю хотел было продолжить спор, но из-за деревьев впереди вынырнула тонкая тень:

— Фанфан? Брат Сяоцю, это вы?

— Сяо Цинтао, ты чего не спишь? — шагнула к ней Фанфан.

— Поздно уже, я волновалась... хотела узнать, получилось ли у вас, — девушка заботливо протянула принесенную накидку.

Проводив Фанфан и Сяо Цинтао до их комнат, Сяоцю вернулся к себе. Наскоро умывшись, он лег в постель, вновь и вновь прокручивая в памяти совместное чтение заговора. Чутье подсказывало: они нащупали лишь верхушку тайны, силу можно раскрыть полнее. Юноша и сам не заметил, как провалился в сон — и даже в сновидениях продолжал твердить заклинание бок о бок с Фанфан, а перед глазами то и дело вспыхивал белый свет.

Уверенность в том, что запрет пика Взращивания Духа вовсе не был несокрушим, подарила ему крепкий отдых. Проснулся он на следующее утро от грубого толчка в плечо.

Над кроватью стояли Шэнь Хао и Далян Шэнь Сюмин. На лицах обоих застыло неподдельное изумление. Далян подал синий халат ученика:

— Да что с тобой такое? Заснул как убитый! Утреннюю практику пропустил, на трапезу не явился...

— Брат Сяоцю еще не оправился, — вступился Шэнь Хао, доставая из-за пазухи завернутый в широкий древесный лист рисовый колобок. — Ешь быстрее, еще успеем к уроку.

Сяоцю торопливо оделся, развернул незнакомый лист и уже на ходу собрался жевать рис, но Далян удержал его за рукав, налил чашку воды и заставил присесть:

— Погоди. Надо кое-что сказать.

Шэнь Хао поспешил опередить товарища:

— Брат Сяоцю, я все разведал. Тайну выдал не кто-то из наших, не из поселка Елинь.

— Ты уверен?

— Как в себе! — Шэнь Хао ударил себя кулаком в грудь. — Я каждого из наших расспросил, у других учеников тоже осторожно разузнал. Источник я пока не нашел, но наши точно ни при чем.

— Да чего тут гадать! Ясно же, что это Сяо Цинтао, — в сердцах бросил Далян. Заметив, что погорячился, он сбавил тон, но от своих слов не отступился: — Чужачка ведь. Ей только на руку, чтобы нас на пике со всеми стравили — тогда нам волей-неволей придется держаться вместе с недемонами клана Пэй.

— Не факт. На пике Взращивания Духа нет тайн, повсюду есть глаза и уши, — отозвался Сяоцю. — Пока нет доказательств, лучше никого не подозревать.

— Откуда здесь взяться ушам и глазам? — Далян Шэнь Сюмин озадаченно огляделся по сторонам.

По дороге к чертогу Памяти патриархов Шэнь Хао поравнялся с Сяоцю и тихо спросил:

— Ты думаешь, наставники следят за нами?

— А когда на тебя обрушилось громовое бедствие, как наставники узнали о нем в то же мгновение?

Шэнь Хао прикусил язык. В тот день он занимался созерцанием в своей комнате; бедствие грянуло внезапно, но двое наставников появились тотчас же: один защищал сердечные меридианы, другой направлял циркуляцию ци.

Лишь у самых дверей чертога Шэнь Хао глухо произнес:

— Наставники приглядывают за всеми, не только за нами.

— Разумеется. Первые шаги — самые трудные. Нужно беречь учеников, чтобы никто не свернул на кривую тропу. В этом весь долг наставников.

— Они ведь желают нам блага, — заключил Шэнь Хао.

— Да, блага, — согласился Сяоцю, но про себя подумал: «Тот, кто по-настоящему желает добра, не станет распускать слухи».

Войдя в чертог Памяти патриархов, ученики молча заняли свои циновки. Разговоры смолкли.

Сегодня наставником был Линь Са. В искусстве чтения канонов он уступал Ян Баочжэнь, и Сяоцю с превеликим трудом погрузился в состояние созерцания, но удержаться в нем долго не сумел и вскоре открыл глаза.

— Все еще не привык? — раздался над ним добродушный голос Линь Са.

Сяоцю кивнул и с изумлением заметил, что, обращаясь к нему, наставник ни на миг не прерывал мерного пения канона. Сердце юноши екнуло: он смутно вспомнил, что и сам обладал подобной способностью — после того как преодолел горное бедствие врат рта. Вот только сейчас повторить это было свыше его сил.

— Не торопись, но будь прилежен. Выбрось пустые мысли из головы, — наставительно произнес Линь Са, и во взгляде его промелькнуло нечто многозначительное.

«Наставники действительно знают обо всем, что произошло ночью, но не придают этому значения», — понял Сяоцю, и в голове его внезапно вспыхнула дерзкая мысль:

— Наставник Линь, как можно покинуть пик Взращивания Духа? Стоит мне исполнить это желание — и пустые мысли сами исчезнут.

Линь Са слегка опешил, и чтение канона на миг прервалось. Но наставник тут же вновь улыбнулся:

— Если ты хочешь просто выйти отсюда, тебе вовек этого не удастся — даже те, кто сильнее тебя во сто крат, не способны на это. Тебе нужно искать иной путь.

Наставник небрежно указал пальцем на свою голову, затем бросил короткое «Продолжай упражняться» и зашагал вдоль прохода, обходя ряды учеников.

«Искать иной путь... Значит, выход все же есть, и мне он по плечу уже сейчас».

Сяоцю вновь погрузился в созерцание. Когда он снова очнулся, его разум озарила внезапная догадка: наставник движением пальца уже дал ему ответ — выход лежит через вершину пика Взращивания Духа.

----------

Преодолевай малое естество, следуй великому дао

Сяоцю сидел за столом и лениво жевал рис, рассеянно считая движения челюстей. Мыслями он витал далеко — на самой вершине пика. Сидевший рядом Далян, он же Шэнь Сюмин, упорно смотрел строго перед собой и наотрез отказывался разговаривать во время трапезы.

Едва обед подошел к концу, как один из старших воспитанников поднялся, подошел и опустился на свободное место с другой стороны от Сяоцю:

— Меня зовут Чжоу Пин. Нам нужно поговорить.

Ученики, уже выстроившиеся было в очередь к выходу, тут же расселись обратно: их послушание еще не дошло до полного истребления любопытства. Особенно юноши из поселка Елинь — те и вовсе вперили в Чжоу Пина настороженные, недобрые взгляды.

— Мое имя — Му Синцю. С удовольствием поговорю, — Сяоцю повернулся к нему и выпрямил спину.

Чжоу Пину на вид было лет пятнадцать-шестнадцать, и на пике Взращивания Духа он явно провел уже не один год. Скудная постная пища ничуть не помешала его росту: рослый, крепко сбитый, он до предела натягивал просторное даосское одеяние и походил на уменьшенную копию наставника Линя. Разве что на широком лице не блуждала привычная добродушная улыбка Линь Са.

— Должно быть, ты и сам не замечаешь, как разрушаешь здешний покой, — начал Чжоу Пин. Лишние годы ученичества давали о себе знать: тон его звучал ровно и невозмутимо, словно он лишь по-дружески предостерегал неразумного собрата.

— Я?

— Именно ты. До меня дошли слухи, что за самовольную драку тебя наказали месяцем покаяния. Но урока ты, похоже, так и не извлек. Со вчерашнего дня, едва ступив на пик Взращивания Духа, ты нарушил добрую дюжину порядков. А хуже всего то, что из-за тебя поползли кривотолки. Они смущают умы и напрямую вредят совершенствованию сотен братьев.

За мнимым спокойствием сквозил неприкрытый упрек. За прошедшие месяцы Сяоцю кое-чему научился, и прежде всего — не вспыхивать по пустякам. Он быстро окинул взглядом трапезную: товарищи из поселка Елинь заметно нервничали, явно не зная, как реагировать, а остальные ученики застыли с каменными лицами, молчаливо разделяя позицию Чжоу Пина.

— Значит, из-за меня поползли слухи?

— Вот именно. Теперь все только и говорят о том, что ты жаждешь мести и готов пролить кровь. Болтают, будто ты бахвалишься раскрытием трех даньтяней и всеми правдами и неправдами рвешься покинуть пик Взращивания Духа. Эти пустые бредни отравляют разум братьев по учению. Пик Взращивания Духа издревле был местом безмятежным, словно гладь прозрачной воды, где каждый хранил помыслы в чистоте. Но стоило появиться тебе — и в них зародилась смута.

— Что ж, я положу конец всем этим слухам.

— Вот и славно, — Чжоу Пин поднялся. — Разумное решение.

Сяоцю тоже встал. Он был на полголовы ниже соперника, но напором и взглядом ничуть ему не уступал. Развернувшись к присутствующим, он громко объявил:

— Нечего шептаться за спиной! Вот вам вся правда: отомстить я действительно намерен, а прольется ли кровь — видно будет. Раскрытие трех даньтяней? Считайте это пустой похвальбой, если вам угодно. Но с пика Взращивания Духа я уйду. Буду пробовать снова и снова, пока не добьюсь своего. Вот так!

Лицо Чжоу Пина залила краска от лба до самой шеи, дыхание стало тяжелым — многолетнее взращивание душевного покоя едва не пошло прахом. Вскинув подбородок, он с трудом выдавил исполненные презрения слова:

— Ты и впрямь из тех, кого поразило семя скверны. С самого начала ты страшился великого дао, а теперь еще и пытаешься сбить с пути тех, кто следует праведной стезей!

Эти слова задели не одного Сяоцю — все парни из Елиня вскочили на ноги. Больше всего на свете они ненавидели, когда кто-то поминал семя скверны и смотрел на них как на прокаженных.

— Сам мастер верит нам! — набравшись храбрости, крикнул Далян из-за спины Сяоцю.

— Без наших помех твое совершенствование шло ничуть не быстрее! — Шэнь Хао с размаху опустил кулаки на стол и яростно взревел.

— Ничего мы не боимся! — крикнул увалень Му Фэйхуан, у которого от ярости вздулись жилы на шее.

Чжоу Пин даже не взглянул на остальных, продолжая сверлить глазами Сяоцю:

— Погляди, ты ведешь их по кривой дорожке. Я не стану сидеть сложа руки. Я положу конец твоему самоуправству.

— Даже наставник меня не трогает, — в голосе Сяоцю закипало раздражение. Он искренне не понимал: какое дело чужакам до того, что он делает?

— Наставник — лишь проводник и страж, он идет иной стезей. Только я могу тебя образумить. Только нам под силу остановить вас.

— Попробуй, — усмехнулся Сяоцю.

— Мы все тебя ждем! — Шэнь Хао перемахнул через стол и встал плечом к плечу с Сяоцю. Остальные ребята тут же придвинулись следом.

Чжоу Пин не выказал страха. Он чинно совершил даосское приветствие и с высоко поднятой головой вышел из трапезной. Остальные ученики, бросив на елиньцев косые взгляды, потянулись за ним.

Юноши из поселка Елинь вновь окружили Сяоцю. Первым делом каждый поклялся, что ни словом не выдал чужих тайн. Предательство они презирали всей душой: ведь именно из-за чьей-то болтливости собратья по дао теперь косились на них с подозрением — и как бы безупречно они ни вели себя за столом, избавиться от чужих взглядов не удавалось.

С этого самого дня семеро парней из Елиня стали садиться за трапезу вместе, нарушив негласное правило рассаживаться строго по номерам покоев.

Хотя Сяоцю немало перенял от Синь Ютао, уподобляться придворным интриганам с их привычками он не желал, а потому никого из друзей не подозревал. Взяв со всех крепкую клятву хранить тайну, Сяоцю раскрыл замысел:

— Я заберусь на самую вершину. Оттуда можно выбраться с пика Взращивания Духа.

Увидев ошеломленные лица товарищей, он добавил:

— Мне это подсказал наставник Линь.

Эти слова разом рассеяли сомнения большинства, и только Далян Шэнь Сюмин все еще сомневался:

— Ступив на пик Взращивания Духа, три года долины не покидают... Зачем нам наружу? Здесь есть кров, сытная еда, можно постигать законы дао — разве плохо? Брат Сяоцю, ты все еще веришь, что... раскрыл три даньтяня?

— «Три года не покидают долины» означает не запрет, а то, что никому это не под силу, — возразил Сяоцю. — Неужели вам самим не любопытно?

— Снаружи бушует метель, а на пике Взращивания Духа тепло, как весной. Если кому и любопытствовать, так это тем, кто остался за горами, — высказал Далян общую мысль. — А вдруг выберешься и назад дороги не найдешь?

Сяоцю не стал спорить. Лишь улыбнулся:

— Вы лучше усердно совершенствуйтесь, обгоните Чжоу Пина и его дружков, прославьте поселок Елинь. А на вершину я полезу один. Если не смогу вернуться — увидимся через три года.

Пик Взращивания Духа был не чета подворью в деревне Цзинху: здесь отродясь не случалось жестоких расправ, поэтому угрозы Чжоу Пина хоть и злили ребят, но тревоги почти не вызывали.

После полудня наставник Линь разразился пространной речью, продолжая повествование о древней истории даосской традиции. Опоздав на целый месяц, Сяоцю почти ничего не упустил: о деяниях трех первооснователей наставник едва успел завести речь.

В незапамятные времена племя демонов безраздельно правило сущим миром, и род людской едва ли не поголовно томился в рабстве. Лишь горстка смельчаков укрывалась в самых суровых и гибельных пустошах, с трудом сберегая крупицы свободы. Именно из такой безлюдной, выжженной пустыни и вышли трое первооснователей...

Даже выходцы из Елиня, которых больше всего волновали демоны и семя скверны, вскоре начали клевать носом. Бесчисленные диковинные имена, незнакомые земли и туманные древние иносказания сливались в монотонный неразборчивый гул. Опытные воспитанники слышали этот урок не впервые и тут же без лишних раздумий погрузились в созерцание, сполна используя каждую крупицу времени для укрепления духа.

Сяоцю же задремал прямо сидя. Ему нужно было накопить силы: он собирался взойти на вершину сегодня же ночью. Пик Взращивания Духа уступал величием пику Патриарха, так что подъем не должен был составить большого труда.

Он просил Даляна разбудить его, но когда открыл глаза, перед ним стоял наставник Линь Са. Все остальные уже разошлись, и в огромном зале не осталось ни души.

— Я хотел перемолвиться с тобой парой слов без свидетелей, вот и велел им тебя не тревожить, — с широкой улыбкой произнес Линь Са, выпятив круглое брюшко.

Сяоцю торопливо вскочил:

— Простите меня, наставник... Я заснул.

— Пустяки! Я и сам принялся заново изучать историю даосской традиции лишь после того, как вступил в ветвь тайных искусств. В былые годы я точно так же спал на уроках. Ха-ха, вот этим брюшком я как раз тем годам и обязан!

Сяоцю невольно улыбнулся. Наставник Линь всегда держался простодушно и умел за пару фраз снять любое напряжение.

— Собираешься ночью на вершину?

— Да, — осторожно отозвался Сяоцю, помня, что утром наставник лишь намекнул на эту тропу, и не желая вдаваться в подробности.

— На горе Паншань редко встретишь ученика столь упрямого и неуступчивого.

— Чжоу Пин уже успел пожаловаться?

Линь Са со смешком покачал головой:

— Вечно ты ищешь скрытый смысл там, где его нет. Я лишь хотел сказать, что жаль — наставника Мэна сейчас нет рядом. Ему бы пришелся по душе такой упрямец.

Взгляд Сяоцю омрачился. Он решился задать вопрос, не дававший ему покоя последние два дня:

— Почему наставник Мэн учил нас искусству противостояния небесам, а здесь все только и твердят о законе следования небесам?

— Хм, хороший вопрос, — наставник Линь опустился на ближайшую циновку для созерцания. Сяоцю смотрел на него, понимая, что это едва ли похоже на ответ.

— Ты ведь поднимался на пик Патриарха? — спросил Линь Са.

— Поднимался. Но до вершины не дошел.

— Разве наставник Мэн не говорил вам, что восхождение на гору сродни противостоянию небесам? И что лишь тот, чей дух тверд, а взор устремлен ввысь, способен одолеть весь путь?

— Говорил. Примерно так.

— А говорил ли он, что идти нужно именно по горной тропе?

Сяоцю опешил и медленно покачал головой.

— И все же ты ступень за ступенью поднимался по высеченной лестнице, верно?

Сяоцю медленно кивнул, начиная смутно улавливать мысль.

— Вот видишь: противостояние небесам ничуть не противоречит следованию им, — Линь Са ободряюще опустил ладонь на плечо юноши. — На языке учения это зовется правилом: «преодолевай малое естество, следуй великому дао». «Малое естество» — это твоя собственная лень, слабость и потакание страстям. «Великое дао» — тропа совершенствования, вымощенная тридцатью семью поколениями патриархов-основателей и бесчисленными простыми даосами. Путь этот тернист, и потому ты обязан противиться собственным прихотям, неустанно бодрствовать и не сбиваться с пути.

Сяоцю слушал, понурив голову. Угадав его мысли, наставник Линь продолжил:

— Обучение даосским искусствам требует разного подхода. Наставник Мэн считал, что людская природа склонна к праздности и беспечности, оттого и делал упор на искусстве противостояния небесам, подстегивая вас к суровым трудам. Другие же наставники заботятся прежде всего о безопасности начинающих учеников горы Паншань, а потому наставляют следовать небесам.

— Но наставник Мэн отправлен на покаяние... Неужели на пике Взращивания Духа больше никто не учит противостоянию небесам?

Линь Са со вздохом убрал руку с плеча юноши:

— Больше никто. Некоторые наставники совмещают оба пути, но большинство предпочитает ограничиться лишь следованием. Так надежнее всего: меньше риска, что ученик впадет в безумие и поддастся скверне.

Линь Са поднялся и направился к выходу, но, сделав несколько шагов, вспомнил о главном, обернулся и добавил:

— «Преодолевай малое естество, следуй великому дао»... Сегодня ночью, когда пойдешь на вершину, хорошенько обдумай эти слова.

Сяоцю возвращался в трапезную в глубоких раздумьях. Едва он переступил порог, как все взоры устремились на него. Ребята из Елиня тут же вскочили с мест, и Шэнь Хао с тревогой спросил:

— Наставник что-то хотел от тебя?

Сяоцю широко улыбнулся:

— Ничего особенного. Сейчас поем и пойду на вершину. Кто-нибудь знает, где начинается тропа?

Сидевший на другом конце длинного стола старший воспитанник Чжоу Пин подал голос:

— На пике Взращивания Духа нет троп наверх. И я не позволю тебе лезть на скалы — я положу конец твоему бахвальству.

Сяоцю скривил губы:

— И как же ты собираешься мне помешать?

— Слышал, ты любишь помахать кулаками. Что ж, сойдемся в поединке. Если проиграю я — больше слова поперек не скажу. Проиграешь ты — будешь смиренно совершенствоваться вместе со всеми, — Чжоу Пин упорно смотрел в столешницу и лишь на последних словах вскинул тяжелый взгляд. — Сразимся сразу после ужина.

Сяоцю невольно подумал: интересно, что бы сказал на это Синь Ютао?

----------

Вспышка догадки

— Зря ты согласился на поединок! Никому из нас с Чжоу Пином не сладить, — сокрушался Далян Шэнь Сюмин, не на шутку тревожась за друга. Крепко вцепившись в рукав Сяоцю, он заглядывал ему в глаза с искренним испугом:

— Смотри, как бы беды не вышло!

— Да он всего-то на пару-тройку лет старше нас. К тому же на пике Взращивания Духа творить чары запрещено, так что особого перевеса у него нет, — отозвался Сяоцю. Согласился он вовсе не сгоряча — в голове уже созрел расчет.

— Да он же вдвое здоровее тебя! — вмешался Шэнь Хао, тоже считая затею чересчур безрассудной. — И потом, у него уже открыты семь врат и пройдены три бедствия! Осталось лишь горное бедствие у врат рта... Нет, брат Сяоцю, тебе нельзя драться. Пусти лучше меня: я хотя бы громовое бедствие пережил!

Сяоцю был благодарен товарищам за заботу, но прятаться за чужие спины не собирался.

— Раз уж колдовать нельзя, не имеет значения, сколько врат он открыл. Он громадина, а значит, неповоротлив. На этом я его и поймаю.

Мальчишки притихли. Каждому из них доводилось мериться силами с Сяоцю. Особенно Шэнь Хао: еще в поселке Елинь они сцеплялись чуть ли не через день. И хотя Шэнь Хао был выше и плечистее, верх чаще всего оставался за Сяоцю.

— Брат Сяоцю скользкий и изворотливый, словно вьюн, — проворчал Шэнь Хао с затаенной досадой, все еще помня былые поражения.

— А еще у брата Сяоцю есть заклинание! — подал голос простодушный Лэнцзы Му Фэйхуан. Он вскинул правую руку, подражая боевой позе заклинателя, но произнести вслух хоть слово так и не посмел. — Шэнь Гэна ведь именно так и свалили? Стоит брату Сяоцю применить его снова — и Чжоу Пин кубарем покатится!

— Разве заклинания действуют на пике Взращивания Духа? — с сомнением спросил Далян.

— Ну... — Сяоцю уже собирался признаться, что чары бессильны, но, окинув взглядом товарищей, замер: в голове будто сверкнула молния. Подозревать друзей без повода не хотелось, но коль уж выпал случай узнать правду, оставаться в дураках он не желал.

— Действуют. Вчера ночью я проверял. Сила заклинания, конечно, скована здешним запретом, но сотворить его все-таки можно, — со спокойным видом солгал Сяоцю. На самом деле без помощи Фанфан чары не слетали с кончиков пальцев вовсе, оставаясь пустой шелухой.

Теперь сомнений не осталось ни у кого. Шэнь Гэн, свершивший раскрытие трех даньтяней, чей плод дао стоял на целый ранг выше ступени Чжоу Пина, не сумел совладать с этой силой. Куда уж Чжоу Пину!

— Хотите, я и вас научу заклинанию? — внезапно предложил Сяоцю. Ему пришла в голову дерзкая мысль: если взяться за руки и воззвать к силе всем вместе, мощь может возрасти стократ — возможно, удастся пробить даже запрет пика Взращивания Духа.

Сами эти слова подействовали словно заклятие: еще миг назад воодушевленные приятели враз переменились в лице и отпрянули. Далян и вовсе едва не юркнул под стол:

— Брат Сяоцю, побойся неба, не мели чепухи! Я и слышать больше не желаю про заклятия безумца Мэя! Я их еле-еле из головы выбросил! Если ты вздумаешь бормотать их при всех во время схватки, я даже смотреть не пойду!

— Ладно, тогда я прочту его про себя, прямо во время боя, — с бессильным вздохом уступил Сяоцю. — Сам мастер говорил, что в заклинании нет скверны, это лишь древнее искусство мысленного сердца, просто ветвь забыта и утратила преемственность. Чего вы так всполошились?

— Как чего? Сердце свое рассеять боимся! — изумленно воскликнул Шэнь Хао, поражаясь непонятливости друга, будто речь шла о прописной истине. — Наставники ведь твердят: «Сердце не ведает раздвоения, у великого дао нет двух путей». Заклинания ли, искусство мысленного сердца — все это лишь блуждания былых времен на ощупь. Ныне истинный путь прям и чист, и весь этот хлам должно отбросить, даже взгляда не бросая назад! Если бы не нужда свалить Чжоу Пина, я бы вообще запретил тебе к нему прикасаться!

Сяоцю хотел было возразить, но Шэнь Хао выпалил следом:

— И Фанфан ты в это болото утянул! Вы ведь вчера ночью вдвоем упражнялись в заклинании, признавайся?

— Мы?.. Откуда ты знаешь? — опешил Сяоцю. Он отчетливо помнил, что никому об этом не рассказывал, даже Далян был не в курсе.

— Э-э... Сяо Цинтао проболталась. Я просто к тому, что...

— Не твое дело, чем заняты Сяоцю и Фанфан, — вмешался Далян, горой вставая на сторону лучшего друга. А затем тихо шепнул Сяоцю на ухо:

— Вот видишь! Я же говорил, у Сяо Цинтао язык без костей. Это точно она всё разболтала.

— И то верно! — с неприязнью подтвердил Му Фэйхуан. — Сяо Цинтао день и ночь шепчется со своими младшими братьями, а братья из клана Пэй только и ищут повода стравить нас меж собой, чтобы мы сидели изгоями, как они сами!

Не успели они покинуть трапезную, как семейство Пэй было единодушно признано виновным в предательстве.

Вдоль мощеных дорожек возле жилых покоев уже толпился народ. Ученики сбивались в кучки по двое и по трое, позабыв о привычных чинных шеренгах.

Мальчишки из поселка Елинь обступили Сяоцю, словно телохранители. Дорогу им преградил один из задержавшихся послушников — на вид даже старше Чжоу Пина. Сдержанно поклонившись, он произнес:

— С Чжоу Пином тебе не справиться. Он провел на пике Взращивания Духа три года. Пусть ему и осталось пройти последнее бедствие, тело его закалено сверх всякой меры. Ты ему не соперник.

— Мы еще не дрались, — ровным, бесстрастным голосом отозвался Сяоцю. На пике полагалось говорить именно так: кто не выказывал невозмутимости, тот почитался незрелым.

— К чему попусту тратить время и истощать общий дух?

Шэнь Хао шагнул вперед, заслоняя Сяоцю:

— Дух у каждого свой, куда хотим, туда и тратим! Никто вас силой на поединок не звал!

Старший послушник лишь покачал головой:

— Лишь даосы, познавшие сгущение ци в дань, способны не поддаваться мирской суете. Мы же простые ученики в самом начале пути, и удержать покой в сердце нам нелегко. Долг каждого — поддерживать ближнего и вместе взращивать покой недеяния, а не сеять смуту.

— Вот мы побыстрее и закончим, чтобы смута улеглась, — Сяоцю обошел Шэнь Хао и звонко бросил собравшимся:

— На закате, у чертога Семи Светил! Милости просим всех, кому любопытно. Узнаете исход — и сердца ваши успокоятся, перестанете отвлекаться от самосозерцания!

Глядя вслед удаляющейся ватаге из Елиня, задержавшийся послушник с тихой горечью покачал головой:

— Недостоин он постигать дао... Совершенно недостоин.

В тесной каморке семерым было не развернуться. Друзья наперебой давали Сяоцю советы: один твердил, что у Чжоу Пина спина совершенно открыта для удара, другой кричал, что у толстяка тонкие щиколотки и слабая опора под ногами. От этого шумного галдежа у Сяоцю загудело в ушах. В конце концов он забрался с ногами на топчан:

— Дайте мне побыть в тишине!

Шэнь Хао вывел остальных за порог, и негромкие споры продолжились уже в коридоре. Сяоцю не стал погружаться в медитативное созерцание; вместо этого он встал посреди комнаты и принялся выполнять кулак закалки костей. Для настоящей схватки этот комплекс не предназначался, однако разгонял кровь, дарил телу легкость и крепость, а с ними возвращал и каплю уверенности.

Не успел он сделать и дюжины движений, как створка приоткрылась и показалась вихрастая голова Даляна:

— Чжоу Пин уже пошел к чертогу Семи Светил! Му Фэйхуан побежал выведывать, что там.

Спустя пару минут:

— Чжоу Пин поднял валун весом в пару сотен килограммов и подбросил его в воздух!

Еще немного погодя:

— Чжоу Пин при всех показал комплекс рукопашного боя, которому нас начнут учить только через пять месяцев!

Снова скрип:

— Чжоу Пин велел нескольким ученикам бить себя в грудь — сам и на полшага не сдвинулся, а нападавших отдачей отбросило назад! Ноги у него будто в землю вросли!

И опять:

— В спину его тоже не пробить, брат Сяоцю, берегись!

Далян так переживал за товарища, что дергал дверь при малейшей весточке, не давая Сяоцю закончить толком ни единого круга упражнений. Когда створка распахнулась в очередной раз, Сяоцю подскочил на месте, готовый рявкнуть на назойливого вестника, но в проеме стоял Шэнь Хао.

— Солнце зашло, — спокойно произнес он.

Площадь перед чертогом Семи Светил кишела народом: сошлись почти все послушники пика. В толпе виднелось четверо или пятеро наставников, включая Линь Са. Они непринужденно переговаривались, явно не собираясь останавливать схватку; более того, кто-то из них зажег парящий в воздухе масляный светильник, заливший вымощенный двор ярким, словно днем, сиянием.

Чжоу Пин явился загодя. Сбросив лазурное даосское одеяние, он остался в облегающей исподней рубахе и штанах. Размяв суставы, он покрылся испариной и держался весьма уверенно. Опыт нескольких лет послушничества сказывался: даже предвкушая легкую победу, он не бахвалился. Лицо его выражало показное бесстрастие, будто он вышел сюда против воли и желал лишь поскорее покончить с досадным недоразумением.

Среди зевак исход поединка сомнений не вызывал. Большинство лишь недоумевало: кем возомнил себя этот дерзкий Му Синцю? Опоздал на пик Взращивания Духа на целый месяц, появился всего несколько дней назад — и уже мутит воду по всем углам.

Линь Са с усмешкой обратился к стоящему рядом наставнику:

— Как думаешь, чья возьмет? Давай поспорим.

Тот лишь с улыбкой качнул головой — заключать пари на глазах у учеников не пристало наставнику:

— Порой такая встряска полезна: пусть сбросят накопившийся дурной пыл. А победа или поражение — дело десятое.

Однако для некоторых победа или поражение имели решающее значение.

Шэнь Хао ступал след в след за Сяоцю, ободряюще похлопывая его по спине:

— Кружи вокруг него, изматывай! Он тяжелый, долго на ногах не выдержит, дыхалки не хватит.

Далян же дрожал от страха за друга:

— Почувствуешь неладное — сразу сдавайся, не лезь на рожон! Мы сюда пришли в постижении дао состязаться, а от мордобоя толку мало...

Сяоцю лишь кивнул. Сняв даосский халат, он сунул его в руки Даляну и шагнул вперед. Толпа послушно расступилась, пропуская его в круг света.

Хоть строгого устава здесь в этот час не блюли, юноши и девушки все же стояли по разные стороны площадки. Едва Сяоцю замер напротив противника, как тишину прорезал звонкий и мягкий девичий голосок:

— Брат Сяоцю!

Сяо Цинтао и Фанфан вовсю махали ему из толпы, невзирая на укоризненные взгляды соседок. Сяоцю с улыбкой махнул им в ответ, повернулся к Чжоу Пину, и они обменялись поклонами послушников.

— Собрат по дао Му, — с напускной важностью изрек Чжоу Пин, — я все же предостерегу тебя: опомнись, пока не поздно, не сбивайся на кривую стезю.

— Давай уж драться, — отрезал Сяоцю. — Люди и так заждались.

Чжоу Пин коротко хмыкнул и без лишних слов ринулся на него. Сяоцю гибко ушел в сторону, скользнул за спину великана и что есть силы всадил кулак ему под лопатку.

Мальчишки из Елиня взорвались ликующим криком, но тут же осеклись: Чжоу Пин даже не покачнулся. Шаг его остался твердым; развернувшись на пятках, он с удвоенным напором пошел на таран.

Сяоцю принялся петлять, уклоняясь и изредка огрызаясь короткими тычками, однако вскоре понял: замысел трещит по швам. При всей своей тучности Чжоу Пин, непрерывно нападая, ни капли не выдыхался. Годы закалки тела не прошли даром: усталость его не брала, удары становились лишь яростнее, а поступь — стремительнее!

Каждому вокруг стало ясно: еще немного — и первым без сил свалится Сяоцю.

Поняв это, Сяоцю перестал бегать и пошел в жесткий размен.

Шэнь Хао тяжело вздохнул и шепнул товарищам:

— Кажется, придется ему пустить в ход ту самую штуку... Эх, не хотелось бы.

И верно: выдержав всего пять или шесть разменов, Сяоцю захлебнулся в чужом напоре. Резко разорвав дистанцию, он выбросил вперед прямую правую руку, а губы его едва заметно зашевелились, будто шепча слова тайного наговора.

Едва рука Сяоцю взметнулась в воздух, Чжоу Пин молниеносно ушел вбок, заходя с фланга — он явно ждал этой уловки и был готов к ней заранее!

Он попался на крючок.

Сяоцю и не думал читать заклинание, вытянутая рука была чистейшим обманом. Едва Чжоу Пин метнулся в сторону, уклоняясь от воображаемого удара, Сяоцю коршуном ринулся в брешь. Улучив миг, пока верзила открыт, он взлетел ему на спину, намертво захлестнул правым предплечьем мощную шею и принялся остервенело вбивать левый кулак — он крепко помнил наказ наставника Мэн Юаньхоу: бей врага так, чтобы тот не смел и не мог ответить.

Вспышка догадки позволила Сяоцю нащупать слабину и вырвать победу, но это был не единственный исход, к которому он стремился в глубине души.

В коротком просвете между градом ударов Сяоцю вскинул взгляд и окинул оцепеневшую толпу. Среди искаженных лиц он сразу приметил то единственное, на котором застыл неподдельный ужас разоблачения. Это был один из его спутников — предатель из поселка Елинь.

----------

Думы доносчика

Наставник Линь буквально оторвал Сяоцю от Чжоу Пина: оба к тому моменту уже катались по земле; Чжоу Пин поначалу еще отчаянно сопротивлялся, но постепенно затих и обмяк, а Сяоцю все продолжал наносить удары, уже не помня себя от ярости и желая лишь исполнить завет Мэн Юаньхоу — бить врага так, чтобы тот не посмел, не смог дать сдачи.

Окружившие их ученики застыли в гробовом молчании. Даже вне пределов горы Паншань им вряд ли доводилось видеть столь свирепую и беспощадную схватку. Казалось, меж юношами пролегла вековая кровная вражда не на жизнь, а на смерть, словно голодный хищник намертво вцепился в добычу, безжалостно разрывая ее на куски.

В глазах наставника Линя все это не стоило выеденного яйца. Он играючи растащил соперников, легко ухватил Сяоцю за шиворот, развернул на пол-оборота и опустил на ноги:

— Ты победил.

Силы Сяоцю были почти на исходе, но боевой раж еще не угас. Не прегради ему дорогу круглое, объемистое брюхо наставника, он бы снова ринулся вперед. Сделав полшага, юноша только тогда осознал, кто стоит перед ним, и хмель ярости мгновенно выветрился из головы.

Его охватил смутный ужас пополам с изумлением. С малых лет Сяоцю не раз ввязывался в потасовки, но еще никогда не распускал руки с такой дикой, сокрушительной жестокостью. Это было совсем не похоже на прежнего Сяоцю из поселка Елинь — скорее уж на свирепые повадки Шэнь Гэна.

Один из наставников унес бесчувственного Чжоу Пина, двое других удалились с таким видом, будто ничего не произошло. Наставник Линь остался, однако бранить Сяоцю не стал, лишь невозмутимо произнес:

— Можешь приступать к восхождению. На пике Взращивания Духа проторенных троп нет, склоны со всех сторон одинаково круты. Откуда ни начнешь взбираться — все едино.

Среди наблюдавших за поединком зрителей Шэнь Цзи с каменным лицом развернулся и увел свою свору. Большинство же остальных учеников расходиться не спешили. Поединок завершился, однако покой к ним так и не вернулся — напротив, смятенье в душах лишь усилилось: во взглядах читались страх, недоумение и смутное, тайное предвкушение. Сокрушительное поражение Чжоу Пина пробило немалую брешь в нерушимой, казалось бы, глади вечного спокойствия пика Взращивания Духа.

Наставник Линь тоже удалился. Сяоцю отер рукавом пот со лба и окинул взглядом ребят из поселка Елинь. Доносчика среди них уже не было. Глупый шаг — Сяоцю лишь усмехнулся про себя. Прежде по чужим переглядываниям он догадывался о предателе лишь на шесть-семь десятых, теперь же обрел полную уверенность.

Сяоцю дрался безжалостно, но среди земляков одна лишь свирепость ничуть не смутила Шэнь Хао — на его лице сияло возбуждение пополам с неприкрытым восхищением. Сильнее всех опешил Далян: он стоял ни жив ни мертв, разинув рот, будто перестал узнавать старого друга. На стороне учениц замерла Фанфан; на ее лице застыло сложное выражение — удивление, смешанное с легким укором. Прятавшаяся за ее спиной Сяо Цинтао перепугалась до полусмерти и лишь робко выглядывала одним глазком.

Издали пик Взращивания Духа казался конусообразной уединенной вершиной, но вблизи представал почти отвесной, уходящей к самым облакам каменной кручей.

Сяоцю запрокинул голову, обогнул врата чертога Семи светил и подошел к ближайшему участку скалы, сплошь увитому цепким плющом и лозами. Каменных ступеней здесь не водилось — карабкаться можно было где угодно.

Ведомая любопытством, безмолвная толпа двинулась вслед за ним.

— Сяоцю-гэ, до самой вершины! — внезапно во всю глотку гаркнул Шэнь Хао, нарушив тишину.

Крик прозвучал неожиданно резко, но мгновение спустя Далян и остальные тоже подали голос. К ним примкнули чужие выкрики, и раскатистый клич «До вершины!» дружным эхом понесся над площадкой.

Сяоцю обернулся, махнул рукой, сделал несколько быстрых шагов к утесу и взмыл вверх более чем на три метра. Вцепившись в лозы дикого плюща, он быстро полез по отвесной скале, работая и руками, и ногами.

Силы были уже на исходе, и в этот вечер он хотел лишь испытать себя. К наложенным на гору запретам он тоже был готов — ведь на пике Патриарха из десяти с лишним тысяч ступеней он преодолел больше девяти тысяч. Однако Сяоцю и подумать не мог, что сорвется, не преодолев и сорока метров.

— Ах!.. — никто не ожидал столь быстрого падения, и в толпе раздался испуганный вздох.

Сяоцю тяжело рухнул оземь в клубах поднявшейся пыли. Увидев, что он лежит на земле без движения, юноши из Елиня гурьбой бросились к нему, но стоило им сделать несколько шагов, как Сяоцю пружинисто вскочил на ноги. Смахнув с халата налипшую грязь, он скорчил забавную рожицу:

— Руки затекли, не удержался.

Товарищи с облегчением выдохнули. Подошла Фанфан, ведя за собой Сяо Цинтао, и с нескрываемой укоризной покачала головой. Далян поспешно схватил Сяоцю за плечо, не давая предпринять новую попытку:

— На сегодня хватит. Попробуешь завтра.

Шэнь Хао тут же принялся разгонять зевак:

— Расходитесь! Сяоцю-гэ продолжит завтра, сегодняшняя попытка не в счет!

Вернувшись в комнату, Сяоцю наскоро умылся и повалился на постель. Глядя в потолок, он размышлял, верен ли выбранный им путь восхождения. Наставник Линь обронил загадочные слова: «преодолевай малое естество, следуй великому дао», — но юноша не видел вокруг никакого сокрытого дао, кроме упорного движения вверх шаг за шагом.

Минула полночь. Сяоцю уже дремал в полузабытьи, когда скрип отворяемой двери заставил его мгновенно сесть на постели.

— Кто здесь? — негромко бросил он в темноту.

— Это я, — раздался из тьмы дрожащий, сдавленный шепот, исполненный отчаяния загнанного в угол зверька. — Это Лэнцзы. Сяоцю-гэ, умоляю, спаси меня...

— Му Фэйхуан, — в голосе Сяоцю закипел праведный гнев.

Они приходились друг другу дальней родней: в поселке Елинь Сяоцю звал его отца третьим дядей, а Лэнцзы величал Лаоцю старшим дядей. Но одна семья жила в достатке, другая бедствовала; общались они редко, и близкими друзьями никогда не были. Однако здесь, на чужбине, они были единым целым, и, пойдя на сговор с чужаками, Му Фэйхуан предал общие интересы выходцев из родного поселка.

— Ты не выдал меня Шэнь Хао и остальным... Я век не забуду твоей доброты! Я надеялся...

— Не спеши благодарить. Завтра я все расскажу. Я дал тебе эту ночь лишь затем, чтобы остальные успели подготовиться.

— Нет-нет, Сяоцю-гэ, молю, не говори! — взмолился тот, едва не плача. — Я виноват, я правда кругом виноват! Клянусь Небом и предками, я больше никогда не посмею! Умоляю тебя! Если Шэнь Хао узнает, он забьет меня до смерти, и со мной больше никто слова не молвит!..

— Зачем? — Сяоцю до сих пор искренне не понимал сути предательства. — Зачем ты это сделал? Какая тебе от этого выгода?

Стоявший в темноте Му Фэйхуан замялся, тревожно шаркая подошвами по полу:

— Я... мне страшно.

— Чего ты испугался? — нахмурился Сяоцю.

— Боюсь, что семя скверны в один прекрасный день оживет.

— Да ты... — Сяоцю опешил. — Ты даже слову мастеров не веришь?

Голос Му Фэйхуана задрожал от подступающих слез:

— Но ведь такого никогда не бывало, чтобы из семени скверны прорастал корень дао! Тот даос, Ли Юэчи, едва семя скверны коснулось его, тут же покончил с собой! А если... если мастера ошиблись? Вдруг в наших телах все еще тлеют остатки скверны?

— Если продолжишь забивать голову этой дрянью, ты падешь жертвой скверны и без всякого семени, — с досадой отрезал Сяоцю. — Но при чем тут доносы?

— Носителей скверны либо казнят, либо они теряют рассудок! Я не хочу умирать! Я хочу... я хотел...

— Хотел, чтобы Паншань даровала тебе жизнь, если семя проявится? Думаешь, такое возможно?

— Я хочу избавиться от корня дао! — в голосе Му Фэйхуана зазвучали слезы отчаяния. — Наш корень скверен по своей природе, и если выкорчевать его, семени скверны больше не за что будет зацепиться! Отец Шэнь Цзи — верховный блюститель закона в ветви заповедей и устава, ему такое под силу!

Сяоцю онемел. Ему и в голову прийти не могло, что кто-то добровольно пожелает уничтожить собственный корень дао. Еще полгода назад он сам слыхом не слыхивал об этом, но теперь был готов стоять за него насмерть. Даже пугливый Далян, Шэнь Сюмин, и тот не доходил до подобного малодушия.

— И ты готов стать таким же, как Мэй Чуаньань?

— Все будет иначе! У Мэй Чуаньаня помысел скверны проник глубоко в сердце, его выжигали вместе с корнем дао — потому он и повредился в уме. А если просто убрать корень дао, ничего дурного не случится — я просто снова стану обычным смертным!

— И ради того, чтобы стать смертным, ты пошел доносить Шэнь Цзи? — Сяоцю с трудом сдерживал клокочущую ярость. В памяти всплыли слова Мэн Юаньхоу: перед высокой горой одни замирают в нерешительности, другие бросают путь на полдороге, третьи упорно идут к вершине. Но он не думал, что найдутся те, кто в страхе повернет назад и побежит прочь.

— Вовсе нет... Шэнь Цзи прогнал меня, заявив, что доносчики ему не нужны. А потом... потом меня нашел Чжоу Пин и сказал...

— Довольно, — оборвал его Сяоцю, чувствуя отвращение.

Если прежде он слегка корил себя за излишнюю жестокость во время схватки, то теперь осознал, что отделал мерзавца слишком легко. Чжоу Пин был всего лишь цепным псом клана Шэнь. Как и предупреждал Синь Ютао, благородные господа — Ян Баочжэнь и ее сын — не станут ронять достоинство, бросая вызов безродным юнцам, но и сидеть сложа руки пять лет они не собирались. Чжоу Пин стал идеальным орудием, выставленным против парней из Елиня.

Чжоу Пин истово веровал в закон следования небесам. Сяоцю без труда догадался: Шэнь Цзи или Ян Баочжэнь даже не потребовалось подкупать его — стоило лишь посеять зерно сомнения о том, что в телах ребят все еще таится семя скверны, как в Чжоу Пине вспыхнуло фанатичное рвение искоренить нечисть.

— Я ведь не знал, что он вызовет тебя на бой! — затараторил Лэнцзы. — Он лишь велел следить за вами и докладывать, если замечу малейшие признаки скверны, а взамен обещал замолвить за меня словечко перед наставником. Он твердил, что мое желание вырвать корень дао ради очищения от тьмы — в высшей степени праведное! Сяоцю-гэ, мне правда страшно! Я не хочу погибать, не хочу сходить с ума! Мы ведь от рождения были простыми людьми, и нет ничего дурного в том, чтобы снова стать смертными. Сокровища, оставленные Ли Юэчи, все еще у нас... В городе Сицзе за них отвалят хорошую цену, мы сможем завести хозяйство, зажить припеваючи... Разве это плохо?

— Я не выдам тебя, — Сяоцю спустил ноги на пол и в темноте подошел вплотную к Му Фэйхуану. — Хочешь лишиться корня дао — твое дело, мешать не стану. Но если ты еще хоть раз посмеешь распускать язык...

— Не посмею! Клянусь, никогда в жизни! — зачастил клятвами Му Фэйхуан, рассыпаясь в заверениях.

Сяоцю вернулся на край постели. На душе скребли кошки.

— А что думают остальные? — глухо спросил он.

— Остальные?

— Шэнь Хао и другие... Они тоже боятся, что семя скверны не выжжено до конца?

— Не знаю... О скверне у нас почти не говорят. Но мне кажется, боюсь не я один. Далян... Далян вот точно дрожит от страха. Если бы удаление корня дао навсегда избавило от беды, он наверняка поступил бы так же, как я.

— Но он бы не стал доносить, — холодно отозвался Сяоцю, чувствуя навалившуюся свинцовую усталость. — Уходи. И сделай вид, будто ничего не произошло.

— Спасибо, спасибо тебе, Сяоцю-гэ! Я больше ни за что не стану действовать за вашей спиной! — Лэнцзы Му Фэйхуан приоткрыл дверь и с заискивающей ноткой добавил: — Ты куда больше похож на истинного вожака, чем Шэнь Хао. На самом деле все в Елине считают тебя...

Сяоцю сделал два быстрых шага и с грохотом захлопнул дверь перед его носом. Он никогда не стремился верховодить — он лишь хотел, чтобы рядом были верные друзья.

За порогом затихли торопливые шаги уходящего Му Фэйхуана, а оставшийся в комнате Сяоцю невольно задумался: не слишком ли всерьез он воспринял искусство противостояния небесам Мэн Юаньхоу, не зашел ли слишком далеко и не отдаляется ли теперь от товарищей? Ведь до того, как он пришел на пик Взращивания Духа, ни Шэнь Хао, ни Далян не совершали ничего из ряда вон выходящего.

«Преодолевай малое естество, следуй великому дао»... Сяоцю уже не был уверен, лежит ли его нынешнее стремление в русле великого дао. И не стала ли ошибкой сама попытка покорить пик Взращивания Духа?

----------

Слухи о гостях

Раскаяние Му Фэйхуана отозвалось в душе Сяоцю куда глубже, чем он мог предположить. На следующее утро первым делом он разыскал Шэнь Хао и Даляна Шэнь Сюмина, чтобы убедить обоих оставить затею со штурмом вершины и сосредоточиться на занятиях:

— Ваши труды уже приносят первые плоды. Нужно упорно держаться выбранного пути и не сбиваться с шага ни ради чего на свете.

Друзья были искренне ошеломлены подобными речами, хоть и не могли не признать их правоту. Далян, разинув рот, с сомнением протянул:

— Да разве много времени уйдет? Силы к тебе вернулись, сегодня и поднимемся на вершину, разве нет?

Шэнь Хао мыслил глубже:

— Ты что-то услышал? Поползли какие-то слухи?

Сяоцю покачал головой. Вчерашний разговор с тугодумом Лэнцзы заставил его впервые осознать собственный эгоизм: ему отчаянно хотелось тащить товарищей за собой, но он совершенно забыл спросить, к чему стремятся они сами. Далеко не всякий готов принять искусство противостояния небесам. По правде говоря, подавляющее большинство предпочитало проверенный закон следования небесам — на этой стезе куда больше попутчиков, надежнее наставничество и крепче защита.

Мэн Юаньхоу был белой вороной среди наставников. И Сяоцю понял: ему суждено разделить это одиночество.

— Вчера я сорвался со склона не просто от усталости, — негромко произнес он. — Сам не знаю почему, но пик Взращивания Духа, хоть на нем и нет явных преград из заклятий, одолеть куда труднее, чем пик Патриарха. Сперва мне нужно понять причину и найти способ с ней совладать. На это может уйти уйма времени, вам незачем бродить за мной следом.

— Уйма времени? — нахмурился Далян. — К чему такие сложности? Ты ведь просто хочешь узнать, чего достиг в культивации? Можно ведь... пойти и спросить наставника Линя! Он наверняка согласится осмотреть тебя.

— Чтобы проверить развитие, могут применить искусство подчинения разума. Я не хочу, чтобы кто-то снова вторгался в мои мысли.

Шэнь Хао и Далян помнили его признание об этом. Далян тут же предложил другой выход:

— Брат Сяоцю, ты можешь дождаться конца месяца! Ты ведь уже освоил практику сосредоточения. В следующий день почитания предков драгоценное зеркало «Струящийся свет» непременно вынесет свое решение.

Сяоцю опустил голову, помолчал, а когда поднял взгляд, в его глазах застыла непоколебимая решимость:

— В моем сердце это уже совершенно разные вещи. Раз уж я поставил себе цель добраться до вершины, отступать нельзя. Наставника Мэна заточили на сто лет ради покаяния, и я хочу, чтобы, когда он выйдет, хотя бы один ученик по-прежнему следовал его искусству противостояния небесам.

— Ты ведь ничем ему не обязан! — в недоумении воскликнул Шэнь Хао.

— Вот именно! — поддакнул Далян. — К тому же наставника Мэна здесь нет, ты даже толком не знаешь, в чем суть этого искусства... Неужели просто карабкаться по скалам — это и значит идти против неба?

Сяоцю не нашелся с ответом. Далян был прав: без Мэн Юаньхоу его представления об искусстве противостояния небесам оставались смутными, лишенными четких правил и шагов. Но одно он знал твердо: пойди он проторенной дорогой следования небесам — и заветы Мэн Юаньхоу очень быстро сотрутся из памяти. Да и как было объяснить друзьям, что в той пещере покаяния наставник вел и поддерживал его от первого до последнего мига? Даже если все это оказалось лишь сном, между ними уже завязались священные узы учителя и ученика.

— Позвольте мне попробовать в одиночку, — проговорил он почти с мольбой. — Если я этого не сделаю, я даже уснуть спокойно не смогу.

Шэнь Хао и Далян переглянулись; во взглядах обоих читались тревога и сомнение — подобное упрямство не сулило ничего доброго.

Чтобы успокоить друзей, Сяоцю дал обещание:

— Если, взобравшись на вершину, я так и не смогу покинуть пик Взращивания Духа, то брошу эти попытки и целиком посвящу себя обычной культивации.

Убедить этих двоих оказалось труднее всего; с остальными ребятами из поселка Елинь дело пошло куда проще — они и сами жаждали поскорее вернуться к привычным занятиям. Тугодум Лэнцзы Му Фэйхуан держался позади всех, сгорая от стыда и страха. Поняв, что Сяоцю ни единым словом не обмолвился о выданной тайне, он с облегчением перевел дух и бросил на товарища взгляд, исполненный безмерной благодарности.

Лишь Фанфан повела себя иначе. Выслушав предложение Сяоцю, она даже не подумала соглашаться, а лишь сухо обронила:

— У меня свой путь. Идти наперекор небесам или следовать им — я решу сама, не тебе обо мне печься.

Затем ее лицо стало предельно строгим:

— Вчера ты притворился, будто читаешь заклинание, чтобы обмануть Чжоу Пина и поймать его на оплошности. А если бы он не попался? Что бы ты делал — признал поражение или дал себя избить?

Сяоцю озадаченно почесал в затылке — он никак не ожидал от Фанфан упрека за ту драку:

— В бою... трудно предусмотреть абсолютно все.

В тот же вечер подростки из поселка Елинь уже не пришли смотреть на его подъем, да и число прочих зевак заметно поредело. Логика у большинства была простой: раз даже земляки Сяоцю вернулись к усердным тренировкам, к чему попусту тратить время?

У подножия остался лишь десяток учеников прошлых наборов. Сперва Сяоцю решил, что они явились посмеяться над ним, однако старшие неожиданно полезли на скалу следом за ним. Поднявшись метров на шестьдесят-девяносто, тот, что держался ближе всех к Сяоцю, заговорил:

— Наставник Мэн когда-то учил меня. Такое вовек не забудешь... Будь он здесь, он непременно поддержал бы тебя. Он ведь любил, когда ученики бросали вызов невозможному.

— Спасибо, — отозвался Сяоцю, искренне радуясь, что нашел тех, кто хранил память о Мэн Юаньхоу.

Ученик вежливо кивнул:

— Но я спускаюсь. Искусство противостояния небесам мне не по плечу. И все же я от души желаю тебе успеха. Честно. Пик Взращивания Духа застыл, точно стоячее болото. Наставник Мэн изо всех сил старался всколыхнуть эту гладь. Теперь его нет, и вся надежда на тебя.

С этими словами он ухватился за свисавшую лозу и стал спускаться, вскоре растворившись в вечерних сумерках у подножия.

Сяоцю упрямо лез выше. Миновав рубеж примерно в триста метров, он почувствовал, как перехватывает дыхание, а в мышцах разливается свинцовая ломота. Это казалось необъяснимым: пик Патриарха вздымался несравнимо выше, однако Сяоцю одолел восемь тысяч каменных ступеней и ни разу не испытывал столь сокрушительного изнеможения.

Издали донесся голос еще одного из старых учеников:

— Воздух становится слишком разреженным! Пик Взращивания Духа вовсе не предназначен для того, чтобы обычные ученики взбирались на него пешком! Уходим вниз!

Сяоцю пересилил себя и одолел еще десяток метров, но силы иссякли. С усталостью тела он еще мог бороться, но перед нехваткой воздуха был бессилен. Пришлось спускаться.

Однако отступать он не собирался. С тех пор днем он усердно постигал основы вместе со всеми, а после вечерней трапезы неизменно отправлялся на штурм скалы. Первое время за ним еще следовали отдельные воспитанники или редкие любопытные, но спустя пять дней Сяоцю остался в полном одиночестве.

В полном одиночестве он взбирался по камням, один спускался и, запрокинув голову, вглядывался в недосягаемую вышину. Рубеж в триста метров оставался непреодолимым пределом — ни на шаг дальше. Сяоцю понимал: должен существовать способ справиться с удушающей разреженностью воздуха.

Во время одного из утренних уроков общего сосредоточения Сяоцю решился обратиться за советом к наставнику.

— Разреженный воздух? Да, это серьезное препятствие, — Линь Са обладал редким умением говорить двумя голосами одновременно: одним он читал каноны, помогая ученикам в культивации, а вторым негромко вел беседу с Сяоцю. Во всем чертоге Памяти патриархов лишь они двое сохраняли ясное сознание. — Для того, кто раскрыл три даньтяня, это не преграда. Несмотря на все запреты пика Взращивания Духа, такой культиватор способен заранее запасти дыхание в теле перед подъемом. Но ты пока...

— Наставник Линь, не могли бы вы проверить мою культивацию? — Сяоцю был готов стерпеть даже вмешательство искусства подчинения разума, лишь бы узнать, хватит ли у него сил.

Линь Са с улыбкой покачал головой:

— Без дозволения мастера или главы ветви наставники не имеют права самовольно проверять духовные успехи учеников. Потерпи. В следующий день почитания предков ты все узнаешь сам. Вряд ли драгоценное зеркало «Струящийся свет» промолчит во второй раз.

Хоть наставник и не дал прямого руководства, Сяоцю ухватился за его слова. Он принялся изо всех сил «запасать дыхание» в теле перед каждым подъемом. Дело пошло на лад, и ему удалось подняться выше, но отметка примерно в шестьсот метров стала новой непреодолимой стеной: часть воздуха требовалось сберечь на спуск, иначе он просто потерял бы сознание и рухнул на камни.

Минуло более двадцати дней, а продвинуться дальше Сяоцю так и не удавалось. Впрочем, его попытки перестали волновать окружающих: все привыкли к этим чудачествам. Недоброжелатели злословили, будто Му Синцю сходит с ума и вот-вот впадет в безумие от скверны, а большинство попросту закрывало глаза на его бесконечные подъемы.

В последние дни уходящего года пик Взращивания Духа всколыхнуло событие, затмившее все, что Сяоцю успел натворить до сих пор: на гору Паншань прибывали новые ученики остальных восьми великих ортодоксий дао, чтобы созерцать образ патриарха-основателя и утвердить преемственность.

Старшие воспитанники, знавшие об этом не понаслышке, наперебой делились вестями, позабыв обычную сдержанность:

— Каждый год в первом месяце новые ученики восьми ортодоксий по очереди прибывают на Паншань для поклонения предкам. Они гостят всего три дня, и запреты пика Взращивания Духа над ними не властны — они вольны уйти когда заблагорассудится! Так что не упускайте случай, заводите знакомства. И глядите в оба, не то будете локти кусать!

Те, кто был посметливее, понятливо захихикали, а мальчишки помладше недоумевали:

— Такие же ученики дао, как и мы, на что там смотреть?

Старшие воспитанники лишь загадочно ухмылялись, наотрез отказываясь отвечать прямо. Впрочем, вскоре разгадка разлетелась по пику в виде слухов и кривотолков: гора Луаньцзин, одна из девяти великих ортодоксий дао, испокон веков принимала в свои ряды исключительно девушек, причем отбирала писаных красавиц.

«У вас точно глаза разбегутся!» — сходились во мнении все сплетники.

Не всех, однако, волновали подобные пересуды. Сяоцю, едва услышав о горе Луаньцзин, первым делом вспомнил о бабушке Фэн. Он тут же отыскал Фанфан:

— Бабушка Фэн ведь тоже была с горы Луаньцзин. Я сам слышал, как об этом говорил мастер на пике Патриарха.

— Бабушка Фэн... Жаль, что ее среди гостей не будет, — Фанфан с теплой грустью вспомнила низенькую пухлую старушку. Девочка до сих пор бережно хранила ее письмо, написанное знакомым в город Сицзе, куда им с Сяоцю так и не удалось попасть.

— А вот встретить бы ее — я бы прямо спросил: она ведь даос, прожила в поселке Елинь столько лет — почему же ни словом не предупредила людей до того, как явилось семя скверны? — сердито проворчал Сяоцю. В глубине души он тоже был благодарен старушке, но затяжные неудачи на скале изо дня в день портили ему настроение.

Толки о красавицах с горы Луаньцзин становились все громче, между мальчишками и девчонками то и дело вспыхивали перепалки. В конце концов на одном из уроков наставнику Линю пришлось прервать сосредоточение и сделать ученикам строгое внушение:

— В этом году кривотолки перешли всякие границы. Особенно это касается старших воспитанников: вы на пике Взращивания Духа не первый год и обязаны блюсти установленный порядок, а вместо этого лишь подогреваете пустые сплетни. Вы меня глубоко разочаровали.

Линь Са слыл самым мягким и терпеливым из наставников, оттого его редкая строгость подействовала безотказно. Многие юноши густо покраснели и потупили взоры.

— Я не вправе судить обычаи других ортодоксий, — произнес Линь Са, хотя в его голосе прозвучала веская укоризна, — однако обязан предупредить: путь культивации на горе Луаньцзин в корне отличается от нашего. Раз уж вы вступили на стезю Паншаня, не допускайте раздвоенности в мыслях. Держитесь от гостей как можно дальше.

Подумав, что выразился недостаточно ясно, наставник добавил:

— Чем дальше, тем лучше. Вы еще дети, и вам бесконечно рано познавать мирские узы и узы дао.

Не оброни наставник Линь этих последних слов — его внушение возымело бы куда больший вес. Однако во время полуденной трапезы новички только и делали, что наперебой выспрашивали друг у друга, что же это за мирские узы и узы дао такие.

Один лишь Сяоцю оставался в стороне от всеобщего оживления. Жуя рис, он размышлял о совершенно ином: гора Луаньцзин, куда принимают исключительно женщин... Не связана ли она с той прерванной ветвью наследия, в которой числилось всего двадцать девять женщин-даосов?

----------

Вот твое наследие

Всегда самый простодушный и смирный из них, Далян Шэнь Сюмин, к всеобщему удивлению, первым разузнал, что кроется за понятиями «мирские узы» и «узы дао». За вечерней трапезой он с упоением делился новостями с приятелями.

С тех самых пор, как Чжоу Пин бросил вызов Сяоцю, в трапезной впервые стоял такой невообразимый гомон. Послушники сгрудились вокруг столов, оживленно и шумно переговариваясь. Лишь Чжоу Пин с горсткой сторонников держались особняком: они хмуро жевали, время от времени бросая на Сяоцю косые взгляды и считая его главным виновником этого неподобающего шума и нарушения благочестивого порядка.

— Идущим по пути дао тоже дозволено жениться и заводить детей! — Далян от возбуждения едва не забыл про еду. — До обретения плода дао ступени звездопада это зовется мирскими узами, а после — узами дао. И те и другие кличут любовным бедствием. Каждый даос проходит через них по разу, и лишь тот, кто способен мечом мудрости отсечь нити страстей, восходит на новую ступень.

— У родителей Шэнь Гэна и Шэнь Цзи точно узы дао, — предположил Шэнь Хао. — Наставник Ян ведь заклинатель возвращающегося ветра на ступени звездопада!

— А вот и нет, — покачал головой Далян. Оглядевшись по сторонам, он понизил голос до шепота: — Я разузнал доподлинно: у них как раз мирские узы, и бедствия они так и не преодолели. До ступени звездопада они добрались лишь благодаря особым средствам, но теперь их путь заказан — более высокого плода дао им вовек не снискать.

— Так отсекли бы сперва мирские узы, а как продвинулись бы в совершенствовании — связали бы узы дао! Неужто так сложно? — рассудил Шэнь Хао, сочтя родителей Шэнь Гэна не слишком сметливыми.

— Кабы все было так просто! Мирские узы и узы дао не могут связать одних и тех же людей. Меч мудрости рубит нити чувств начисто — как потом срубленное свяжешь заново?

Му Фэйхуан в последнее время сделался неразговорчив и замкнут, и его место подле товарищей занял Гуань Цзиньу по прозвищу Шуньцзы. Он понимающе хмыкнул:

— Это что же, словно жениться дважды? Случись такое у нас в поселке Елинь, человека бы засмеяли и презирали до конца дней.

— Много ты смыслишь! — Далян и впрямь выведал все до мельчайших подробностей. — Искусство высоких даосов велико: ради мирских уз им даже являться во плоти не надобно — достаточно послать двойника. Избранниками их чаще всего становятся простые смертные, не способные распознать подмену. Это зовется «вложить чувства, но не осквернить плоть», дабы мирская грязь не коснулась истинного тела.

— Вон оно как, оказывается... — товарищи удивленно зацокали языками. — А что же родители Шэнь Гэна?..

— Они совершили роковую ошибку. Оба были совершенствующимися, а связали себя мирскими узами. В итоге разрубить их так и не смогли, и эта связь тянется по сей день, уже долгие-долгие годы. Говорят, сам мастер сетовал: с их-то врожденным дарованием они могли бы взрастить куда более великие плоды дао.

Когда суть дела наконец прояснилась, Гуань Цзиньу с плутовской усмешкой повернулся к молчаливому Сяоцю:

— Брат Сяоцю, а вы с Фанфан какие узы связывать надумали?

Встретив десятки любопытных и завистливых взглядов, Сяоцю смущенно почесал в затылке:

— Вы что, забыли про закон «Следования небесам»? Мысли вразброд, еду забросили... Неужто гора Луаньцзин вам настолько покоя не дает?

— Да при чем тут гора Луаньцзин! Мы о тебе и Фанфан говорим! — не отступал Шэнь Хао. — Вы оба на пути совершенствования, стало быть, вам суждено связать узы дао!

— Рано нам еще о таком толковать, — оборвал расспросы Далян. — Главное — уяснили, что к чему. Давайте-ка есть: брату Сяоцю еще на скалу взбираться, да и нам вечернее радение совершать.

Мальчишки вновь взялись за чаши. По правилу каждый кусок полагалось пережевывать тридцать шесть раз; поначалу стук челюстей звучал вразнобой, но вскоре выровнялся в единый размеренный ритм. Сяоцю ел без аппетита: его думы занимали вовсе не мирские узы, узы дао и Фанфан, а бабушка Фэн. Он окинул взглядом товарищей, но смолчал, так и не решившись заговорить.

Покончив с ужином, Сяоцю отправился к Синь Ютао.

Принц царства Сицзе сидел на постели, свесив голову набок и пребывая в полудреме. Заслышав шаги, он торопливо выпрямился, вытер шелковым платком слюну у рта и недовольно процедил:

— Стучать перед тем, как войти, — простейшее правило приличия...

Сяоцю повернулся и дважды стукнул костяшками по дверному косяку:

— Я хочу спросить тебя кое о чем.

Синь Ютао слегка нахмурился:

— Ты кем меня возомнил? Своим советником? У тебя целая орава прихвостней, чего к ним не идешь?

— Не хочу отвлекать их от постижения пути. А тебе все равно нечем заняться, — Сяоцю выразительно скользнул взглядом по его губам.

Синь Ютао снова мазнул платком по рту и, убедившись, что слюны нет, с досадой вздернул подбородок и надменно махнул рукой:

— У меня есть врожденный дар, какого нет у вас. Мне незачем изнурять себя трудами — придет срок, и все свершится само собой.

В этот миг с его колен на тюфяк соскользнул маленький фарфоровый флакон. Сяоцю пригляделся: вещица показалась смутно знакомой.

Синь Ютао торопливо задвинул флакон за спину, кашлянул и заговорил с нарочитой строгостью:

— Чего тебе еще надо? Все равно от моих речей никакого толку: ты и в грош их не ставишь! Я втолковывал тебе, что клан Шэнь намерен навечно пригвоздить вас к положению никчемных рядовых послушников, а ты ни с того ни с сего полез на скалу. Неужто думаешь, это возвысит твое положение?

— А ты хотел, чтобы я без всякой причины бросил вызов Шэнь Цзи и наставнику Яну, а затем с пылающим от ненависти сердцем впал в скверну?

Застигнутый врасплох, Синь Ютао лишь презрительно хмыкнул. Му Синцю оказался чуть сметливее, чем он предполагал, но лишь на самую малость.

— Как бы там ни было, ты обязан признать: в моих словах есть резон.

— Разумеется. Потому я и пришел к тебе за советом.

— Обойдешься. Все, что должно, я уже сказал. Проваливай.

— То, о чем я хочу спросить, никак не касается Шэнь Гэна.

— Вот как? — Синь Ютао чинно расправил плечи, напустив на себя менторский вид взрослого наставника, однако в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Неудивительно, что тебе не дается закон «Следования небесам». Слишком уж ты любопытен и вечно суешь нос не в свои дела.

— Помнишь тот синий цветок скверны?

— Еще бы, — Синь Ютао мгновенно насторожился, решив, что Сяоцю явился сводить старые счеты. — Я ведь предупреждал вас не трогать его, но вы сами не послушались...

— Да постой ты, — отмахнулся Сяоцю. — Я вот о чем думаю: почему этот цветок распустился прямо напротив двора бабушки Фэн? Почему мастер горы Паншань разглядел нашу беду за сотни километров оттуда? И главное: почему бабушка Фэн, прожив в поселке Елинь больше десятка лет, покинула его в самый последний миг?

— А что она за птица, эта твоя бабушка Фэн?

— Она из учениц горы Луаньцзин. Ее зовут Фэн Жухуэй.

Синь Ютао протяжно выдохнул и легкомысленно бросил:

— Девять великих ортодоксий дао постоянно рассылают могущественных даосов по всем уголкам священной династии Талисмана: кто-то отбирает учеников, кто-то следит за нечистью, а иные просто ищут уединения, пока не вмешиваются в дела смертных. Прожить десять лет на одном месте — дело обычное. А то, что твоя Фэн Жухуэй сбежала перед самой бедой — так семени скверны испугалась, только и всего!

Прежде Сяоцю думал точно так же, однако недавний разговор о мирских узах и узах дао натолкнул его на свежую мысль:

— Похоже, тут кроется нечто большее. Бабушка Фэн и мастер Паншаня... кажется, они связаны.

— Связаны? Чем? — изумился принц.

Сяоцю припомнил свой первый визит в зал Первоосновы сущего на пике Патриарха несколько месяцев назад. Тогда глава ветви Тайных таинств Цзо Люин передал через служанку слова, обращенные к Нин Цивэю: «Надеюсь, принимая решение, мастер не поддался влиянию Фэн Жухуэй».

— Прежде их связывали узы дао, — произнес Сяоцю и тут же добавил: — Во всяком случае, мне так кажется.

— А вот это уже занятно! — Синь Ютао соскочил с постели и, босой, принялся мерить шагами комнату; лицо его прямо-таки сияло от азарта. — Фэн Жухуэй из ортодоксии Луаньцзин, набирать учеников на землях Паншаня она никак не могла. Раз исчезла перед самым появлением нечисти — значит, и надзора за демонами ей поручено не было. Остается лишь одно: тайное уединение.

Он замер, устремив взор к потолку и размышляя:

— Старые возлюбленные, глухой поселок Елинь, семя скверны... Сколько же совпадений! Скажи, эта твоя Фэн Жухуэй — писаная красавица?

— Низенькая, пухлая и добродушная старушка.

— Значит, была писаной красавицей в юности. Ну и вкусы у вашего мастера... А к поселку Елинь она проявляла какой-нибудь особый интерес?

Сяоцю напряг память:

— С жителями она почти не зналась. Только Фанфан часто к ней захаживала. Да еще бабушка Фэн советовала нам бежать в город Сицзе — говорила, там живет ее старая подруга, у которой можно найти приют.

Синь Ютао вернулся на постель, подпер щеку ладонью и надолго погрузился в раздумья.

— Есть у меня одна дерзкая догадка.

— Выкладывай.

— Затерянный поселок Елинь был их тайным уголком для свиданий. Но тайна каким-то образом выплыла наружу, и туда нагрянуло семя скверны! Его истинной целью были вовсе не вы, сопливые мальчишки, а сама Фэн Жухуэй или даже мастер. Вы же просто подвернулись под руку и отвели удар от них. Мастера заела совесть, оттого он и забрал тебя на гору. Да и корень дао, чего доброго, вы получили только благодаря его вмешательству!

Предположение звучало чересчур смело. Сяоцю покачал головой, не веря в подобное, и решил добавить еще одну подробность:

— В ту ночь, когда ты ушел, нам повстречался мастер талисманов. Он ехал со стороны поселка верхом на ослике, в высокой шляпе; сам невысокий, а лицо длинное, вытянутое. Именно он сказал нам, что всех жителей Елиня утащило семя скверны.

Услышав о мастере талисманов, принц оживился еще больше:

— Низкорослый, с длинным лицом?.. Не припомню такого мастера ни в крепости Даэр, ни в крепости Сяоэр. Впрочем, он дело десятое. Мастер Паншаня и Фэн Жухуэй с горы Луаньцзин… хе-хе, вот это история!

Однако мысли Сяоцю занимало другое:

— Я хотел, чтобы ты рассудил: могли ли Фэн Жухуэй и мастер... заранее знать, что семя скверны вторгнется в Елинь? Особенно бабушка Фэн — она ведь прожила там добрых десять лет.

— Ортодоксии дао и скверна непримиримы, как огонь и вода! — отрезал Синь Ютао. — Знай они заранее, то устроили бы засаду и выжгли семя скверны одним ударом, а не стали бы безучастно смотреть, как твари уводят толпу смертных. Ты слишком много надумал.

Принц откинулся на тюфяки и махнул рукой, выпроваживая гостя:

— Шел бы ты лучше дальше по скалам карабкаться. Перед тобой один только клан Шэнь высится непреодолимой стеной, а ты замахнулся подозревать мастера и гору Луаньцзин! Возомнил себя будущим патриархом-основателем ортодоксии?

Сяоцю уже собрался уходить, как вдруг указал пальцем на забытый на ложе сосуд:

— А разве это не ароматическая мазь пятиузлового лазурного древа?

Синь Ютао в панике сгреб флакон в кулак:

— Не твоего ума дело! В городе Сицзе этого добра навалом. Вам такое не по карману, а для меня — все равно что чашка риса. И правил я никаких не нарушал!..

Он оправдывался так торопливо и сбивчиво, что Сяоцю прищурился:

— Это ведь тот самый подарок, что ты преподнес Чжан Линшэну. Ты украл его обратно!

Принц опешил. Сяоцю тихо усмехнулся и направился к выходу, а Синь Ютао крикнул ему вдогонку:

— Чжан Линшэн все равно тратит ее впустую! Она изначально... Сказано же тебе: не суй нос не в свое дело!

Сяоцю и не думал вмешиваться. Он по привычке отправился к скалам, вот только на сердце сегодня было тяжело. Он был послушником Паншаня, к тому же приведенным на гору лично мастером; сомневаться в своем спасителе казалось черной неблагодарностью. Но Сяоцю уже не был тем простодушным пастушонком из Елиня, каким был несколько месяцев назад: дерзкий призыв Мэн Юаньхоу идти наперекор небесам и ядовитые речи Синь Ютао о непреодолимой пропасти между благородными и безродными пустили глубокие корни в его душе.

Взбираясь по круче, он не переставал думать о бабушке Фэн и Нин Цивэе. Потеряв счет расстоянию, он опомнился лишь тогда, когда поднялся много выше обычного предела. Ледяной разреженный воздух стиснул горло, дыхание перехватило. Сяоцю торопливо стал спускаться, хватаясь за лианы и гася скорость падения. Когда его ноги коснулись тверди, сердце бешено колотилось в груди.

В эту ночь сон не шел. Виной тому были и холодное неприятие наставника Линя, и пугающий образ двадцати девяти скорбящих дев. Сяоцю ни с кем не делился тайной Безымянной ветви и изо всех сил пытался вытравить ее из памяти, но упоминание горы Луаньцзин и бабушки Фэн вновь разбередило затаившиеся в глубине души воспоминания.

Ему приснилась бабушка Фэн. Ее изборожденное морщинами старческое лицо таяло, молодея на глазах и становясь похожим на лик одной из тех скорбных преемниц Безымянной ветви. Только в ее чертах не было печали — лишь несокрушимая твердость и гордое величие. Губы женщины беззвучно шевелились. Сяоцю долго вглядывался в ее лицо, пока наконец не разобрал единственную фразу, брошенную наперекор давнему предостережению наставника Линя:

— Вот твое наследие.

----------

Гости с горы Луаньцзин

В последний день года с небес тихо опустился мягкий снег. Снежинки падали на землю и касались одежд, не тая, набросив чистый белоснежный покров на цветущее убранство пика Взращивания Духа, где обычно царила вечная поздняя весна.

Так подошел к концу шестьсот двадцать восьмой год тридцать седьмого патриарха-основателя ортодоксии. Этот тихий снегопад стал единственным празднеством на вершине — к полуночи он прекратился. С наступлением нового года простая пища осталась прежней, ежедневные уроки не изменились, но сердца учеников все равно трепетали в предвкушении: со дня на день ждали воспитанников других великих ортодоксий дао, и первыми среди них — тех самых учениц с горы Луаньцзин, о которых ходило столько пересудов.

Как и предсказывали старшие ученики, день почитания предков в конце месяца отложили — а это означало, что погружаться в воспоминания о патриархах они будут бок о бок с гостьями. Юноши без умолку судачили о прибывающих девушках, превознося их неземную, ослепительную красоту до небес. Наставники тоже негромко переговаривались и качали головами: умы юных даосов в этом году были чересчур взбудоражены. В конце концов причину всеобщего волнения усмотрели в Му Синцю.

— Он посеял смуту в сердцах, но вместе с тем и пробудил их, — объяснял Линь Са нескольким старшим ученикам, недоумевавшим, почему наставники не одернут юношу. — Закон следования небесам не терпит принуждения: к небу идут по доброй воле сердца. Подавлять помыслы и прятать их в глубине души — мера временная. Порой дать себе волю даже полезно: когда вновь обуздаешь дух, обнаружишь, что стал лишь крепче прежнего.

— А если… обуздать не выйдет? — Чжоу Пин машинально почесал затылок. После памятного поединка с Му Синцю эта привычка осталась с ним накрепко.

— Значит, путь совершенствования не для него. И чем попусту терять годы на пике Взращивания Духа, лучше отправиться в обитель Прикладных ремесел и обучиться какому-нибудь мирскому делу.

Обитель Прикладных ремесел считалась пристанищем для «бесполезных» — оттуда до изгнания с горы Паншань оставался всего шаг. Одно лишь упоминание этого места заставило учеников присмиреть дня на два. Однако вскоре слова наставника Линя о том, что «закон следования небесам не терпит принуждения», возымели еще большее действие: едва ли не каждый ученик с упоением предался «полезному попустительству».

Сяоцю оставался одним из немногих, кто не позволил себе расслабиться и не поддался общему соблазну. Как заведенный, каждый вечер он карабкался по кручам, не пропуская подъемов даже в снегопад. Он выматывал себя до предела и возвращался в комнату без сил лишь для того, чтобы провалиться в глубокий, беспробудный сон. Пусть юноша и верил, что волен сам выбирать наследие, видеть во снах скорбный образ преемницы безымянной ветви ему вовсе не хотелось.

На четвертый день нового года девушки с горы Луаньцзин прибыли точно в назначенный срок. Им предстояло прогостить здесь три дня.

Утром в столовой царило непривычное волнение и суматоха. Ученики торопливо проглатывали рис и один за другим спешили в чертог Памяти патриархов. У Сяоцю в чаше оставалось еще полпорции, когда товарищи из поселка Елинь уже вскочили на ноги.

— Брат Сяоцю, ну быстрее же! — поторапливал Далян.

— Куда вы так несетесь? Всего-то несколько учениц, будто на Паншане девчонок нет, — отозвался Сяоцю, но жевать стал быстрее.

— Да я не о том! — Далян бесцеремонно потянул за рукав жующего Сяоцю. — Сегодня ты наконец узнаешь глубину своей культивации! Уж на этот раз драгоценное зеркало «Струящийся свет» непременно признает тебя!

Юноши собрались в чертоге Памяти патриархов задолго до назначенного часа. Вспомнив о благочинии, они выстроились ровными рядами, однако головы то и дело поворачивались: никто не мог удержаться от того, чтобы украдкой не коситься на противоположный вход.

Вскоре вереницей показались и ученицы Паншаня. Гордо вскинув подбородки, они с непроницаемыми лицами проследовали на свои места и даже мельком не взглянули на стоявших в десятке шагов соучеников. Лишь Сяо Цинтао с Фанфан, проходя мимо Сяоцю, одарили его лукавыми усмешками.

С приближением назначенного срока в чертоге воцарилась прежняя тишина. Юноши вытянулись в струнку, перестали озираться, хотя их нарочито суровые лица выдавали скрытое напряжение.

В этот день церемонию вела наставница Ян Баочжэнь. Ее осанка, жесты и движения ничем не отличались от обычных. Однако с тех пор, как по пику разнесся слух, будто они с мужем наотрез отказались разрубить мирские узы, ее холодное лицо в глазах учеников утратило былую неприступность и больше не казалось столь ледяным.

— Порядок дня почитания предков вам известен, — произнесла Ян Баочжэнь, встав между исполинским треножником и гулким колоколом. — Но сегодня с вами войдут гости, а потому я напомню три правила. Первое: никому не докучать. Если у гостьи что-то упадет на землю — пусть лежит там, где упало. Ни указывать на вещь, ни уж тем более бросаться поднимать ее не нужно. Второе: почитание предков укрепляет дух. Из всех девяти великих ортодоксий дао лишь ученикам Паншаня даровано переживать это ежемесячно. Цените сию возможность и не отвлекайтесь на пустые мелочи. Третье: держите язык за зубами. Если гостья обратится к вам с вопросом — ответьте правдиво, но предельно кратко. Если ответ ваш превысит десяток слов — задумайтесь, не отвлеклись ли вы.

Спустя четверть часа появились гостьи.

После стольких дней пересудов и строгих наказов наставницы удержаться от взгляда было выше человеческих сил. Даже ученицы Паншаня не выдержали напускного равнодушия, повернули головы и принялись с пристрастием оглядывать прибывших цепкими, оценивающими взорами.

С горы Луаньцзин пришло немного народу — около шестидесяти девушек. Но стоило паншаньцам взглянуть на них, как всех постигло жестокое разочарование: никакой баснословной, сказочной красоты не было и в помине! Перед ними стояла толпа самых заурядных, неприметных девиц.

Одеяния их — синие халаты с лиловыми воротниками — почти не отличались от одежд паншаньских учениц. Разве что вместо высоких пучков их длинные волосы были уложены на макушках в аккуратные круглые валики и заколоты разноцветными нефритовыми шпильками.

Новички почувствовали себя одураченными и с недовольством посмотрели на старших соучеников, распустивших эти небылицы. Те лишь многозначительно усмехнулись в ответ, обменявшись между собой понимающими взглядами…

Ян Баочжэнь сделала вид, будто не замечает этой немой перепалки под самым носом, и чинно обменялась даосским приветствием с наставницей Луаньцзина. То была женщина средних лет, одетая в точности как ее подопечные, только круг волос на темени казался чуть шире. Облик ее был непримечателен, и она явно уступала величавой стати наставницы Ян.

В каменной стене бесшумно отворились тяжелые врата. Первыми ступили гостьи с Луаньцзина. Для них это погружение в память предков было первым, а может, и единственным в жизни, отчего девушки заметно робели: шагали торопливо, потупив взоры и не смея смотреть по сторонам. Проходя мимо Ян Баочжэнь, каждая почтительно склонялась в даосском поклоне.

Следом двинулись ученицы Паншаня, а за ними настала очередь юношей. Первым нетерпеливо шагнул один из старших учеников.

Ян Баочжэнь шагнула вперед, заступив проем, и окинула две сотни юношей леденящим, суровым взглядом. В этом взгляде читалось недвусмысленное безмолвное предостережение: свято помнить о трех правилах. Хоть это и не было прямым приказом, безмолвный укор обладал непререкаемой силой.

Юноши тут же умерили пыл, сбавили шаг и попытались выровнять дыхание, напустив на себя чинное спокойствие.

Лишь тогда наставница Ян освободила проход.

Сяоцю по заведенному обычаю шел последним. В глубине души он ожидал, что Ян Баочжэнь задержит его и что-то скажет — подобно наставнику Линю в прошлый раз, пусть и совсем с иным умыслом.

Но предчувствие обмануло его. Ян Баочжэнь доказала, что по праву достигла ступени звездопада: глядя на ученика, с которым у ее родного сына вышел жестокий раздор, она не выдала ни тени чувств. Ее лицо оставалось настолько безучастным и холодным, словно перед ней проходил совершенно чужой человек, случайно оказавшийся замыкающим.

Сяоцю невольно насторожился и ускорил шаг — и лишь в этот миг наставница Ян бросила на него строгий, предостерегающий взгляд, ровно такой же, каким одаривала любого другого.

Вспомнились слова Синь Ютао о непреодолимой пропасти в положении. Сяоцю понял, что в этом немом противостоянии уступил, а потому заставил себя обуздать мысли и очистить разум. Сделать это было нетрудно: к сегодняшним гостьям он не испытывал любопытства — скорее даже легкую неприязнь, ведь само их присутствие напоминало о безымянной ветви и двадцати девяти скорбящих девах.

Войдя в круглый покой и взглянув на гигантскую неглубокую чашу, Сяоцю твердо сказал себе: «Ни за что не выберу безымянную ветвь!» — и шагнул прямиком в кружащийся омут.

В голове стало пусто, и, словно в огромном пустом зале, отозвался странный голос:

«Врата слуха отворены. Громовое бедствие пройдено. Завершено».

Лишь твердо встав на плиты, Сяоцю осознал, что этот неожиданно звонкий детский голос принадлежал ему самому — настолько он отличался от его привычной речи наяву.

На этот раз друзья не дожидались его: выходцы из поселка Елинь уже разошлись по залу, спеша к своим привычным местам созерцания.

Драгоценное зеркало «Струящийся свет» наконец оценило его успехи. Сяоцю облегченно перевел дух, но следом накатила волна глухого разочарования. Громовое бедствие и впрямь было пережито наяву, а не привиделось в бреду. Однако остальные пять врат чувств так и не пробудились, не говоря уже о раскрытии трех даньтяней. Воспоминания о том, что произошло в пещере Покаяния после удара грома, оказались миражом. Он хвастался перед товарищами, а теперь выходило, что и изнурительные восхождения на кручи пика Взращивания Духа наполовину потеряли смысл.

С тяжелым сердцем Сяоцю сделал несколько шагов и лишь тогда заметил перемену. Внутри башни Патриархов стало заметно светлее, а в воздухе разлился тонкий, едва уловимый аромат. Он огляделся по сторонам: вошедшие первыми ученики Паншаня, хоть и стояли поодаль друг от друга, вовсе не спешили приступать к созерцанию. Все как один зачарованно смотрели на гостей — даже паншаньские девушки, прежде надменно кривившие губы, теперь не могли отвести потрясенных взглядов.

Драгоценное зеркало «Струящийся свет» смыло всякий чародейский морок, обнажив истинный облик учениц с горы Луаньцзин. Тот самый мягкий свет и благоухание исходили именно от них.

Они и вправду оказались неописуемо прекрасны. Ровесницы на вид, девушки словно явились из иных, чудесных миров: их кожа, волосы и одежды мерцали чистым сиянием. Те самые простые даосские халаты теперь струились по их фигурам, точно сотканные из шелка.

Большинство луаньцзиньских дев уже застыли в безмолвном созерцании патриархов. Лишь немногие еще сохраняли ясность сознания; смущенные пристальными взглядами сотен глаз, они растерянно искали взглядом свою наставницу.

Та же оказалась высокой, статной женщиной. На ее лице удивительным образом сочетались девичья чистота и надменное величие знатной госпожи. Каждому хотелось взглянуть на нее — и в то же время всякий робел задержать взор дольше мгновения. Сама же наставница оставалась глуха как к мольбам учениц, так и к ошеломленным взглядам юношей. Она неспешно ступала по каменным плитам: возможность вновь войти в башню Патриархов выпадала нечасто, гостья явно дорожила этим часом, но в состояние созерцания погружаться не спешила.

Вслед за ней вошла Ян Баочжэнь. Пусть по красоте она и уступала гостье, зато тяжелый, ледяной взор наставницы обладал куда более грозной силой. Под ее взглядом ученики Паншаня вздрогнули, отвели глаза и покорно обратились к созерцанию.

Вскоре бодрствующих в башне Патриархов почти не осталось, и среди немногих был Сяоцю. Ему искренне хотелось поскорее отыскать иное наследие, но дух упорно отказывался входить в сосредоточение. Юноша лишь медленно кружил по залу, всякий раз торопливо сворачивая прочь, едва впереди показывалась граница безымянной ветви.

Не имея возможности погрузиться в созерцание, он принялся разглядывать происходящее вокруг и подметил немало занятного. Больше половины луаньцзиньских дев застыли у начертаний ветви светильников и свечей; немало их привлекло и наследие ветви светлых зеркал, а вот под сводами ветви пяти стихий не стояло ни единой живой души — разительный контраст с учениками Паншаня!

«Видно, девушкам не под силу искоренять демонов», — подумал Сяоцю, и давние сомнения насчет бабушки Фэн слегка поутихли. Наверняка старуха, столкнувшись с семенем скверны, попросту испугалась за свою жизнь и обратилась в бегство.

Затем его взгляд упал на то, чего он не заметил в прошлый раз: принц царства Сицзе, Синь Ютао, в полном одиночестве стоял перед письменами ветви талисманов. Сяоцю едва сдержал усмешку. Наставник Линь как-то рассказывал, что, хотя в ортодоксии дао и существовала ветвь талисманов, за долгие века она пришла в совершенный упадок, безнадежно уступив обществу Драконьих гостей священной династии Талисмана. Синь Ютао отверг привычный для царских отпрысков путь — ратную службу или стезю признанного при дворе мастера талисманов, преодолел бескрайние дали до Паншаня, чтобы учиться истинному дао… и надо же, приглянулся именно угасшей ветви талисманов!

Сяоцю ступал очень осторожно, стараясь не тревожить погруженных в транс соучеников, но все же зазевался и налетел на кого-то плечом. Обернувшись, он похолодел: перед ним стояла наставница с горы Луаньцзин. Смутившись, он поспешно отступил на пару шагов, сложил ладони в даосском приветствии и выдохнул:

— Прошу простить мою неловкость, наставница.

На лице женщины медленно расцвела улыбка — пленительная, словно раскрывающийся бутон.

Сяоцю остолбенел. Наставница не проронила ни звука и плавно прошествовала мимо него.

Сердце юноши заколотилось чаще. Он не удержался и обернулся ей вслед — но тут же наткнулся на строгий взор Ян Баочжэнь. Вздрогнув, Сяоцю торопливо отвел глаза и вновь зашагал по кругу.

На этот раз ноги сами привели его к сектору безымянной ветви. В душе взыграло упрямство: юноша пожелал лицом к лицу встретить тех двадцать девять скорбящих дев и со всей решимостью доказать, что его путь лежит исключительно к ветви пяти стихий.

Стены башни тут же отозвались: по камню заструились письмена и образы. Двадцать девять женщин проявились одна за другой — но на их лицах больше не было и следа былой печали! Напротив, черты их сияли неподдельной радостью, и они принялись оживать на камне, двигаясь в слаженном ритме.

Сяоцю ошеломленно замер, не сводя глаз с каменных плит, пока до него наконец не дошло: двадцать девять дев шаг за шагом воспроизводили кулак закалки костей — тот самый прием, который он отрабатывал изо дня в день.

----------

Кулак закалки костей женщины-патриарха

Женский силуэт на каменной глади башни мерно задвигался, демонстрируя приемы кулака закалки костей. Сяоцю не на шутку опешил. Он вовсе не погружался в глубины созерцательного покоя, а потому поспешно отвел взгляд, стараясь уклониться от навязчивого зова безымянной ветви.

В груди вскипела глухая досада. Юноша зарекся смотреть в ту сторону: в поселке Елинь Сяоцю мог поймать рыбу в реке и птицу на дереве, а в ортодоксии горы Паншань Му Синцю прослыл отчаянным бойцом, готовым стоять насмерть в любой схватке. Что в нем вообще могло быть девичьего? С какой стати эта странная ветвь тянула к нему свои незримые нити?

По соседству располагалась область ветви сокровенных таинств. В ее круге по-прежнему находились лишь трое учеников. Фанфан уже целиком погрузилась в глубокое созерцание, отрешившись от внешнего мира. Сяоцю не стал тревожить ее покой и с легкой завистью бросил взор на стену: какое же это счастье — обрести то сокровенное наследие, к которому стремилось сердце!

Внезапно глаза юноши распахнулись от изумления: на камне перед ветвью сокровенных таинств озарились четкие письмена и рисунки! А ведь он только что обошел башню дважды, и стена оставалась совершенно нема.

Но этим дело не ограничилось. Вся громада башни раскрылась перед его взором: бесчисленные письмена и образы мерцали по кругу, точно россыпи звезд на ночном небосклоне. Нечто подобное он уже наблюдал в прошлый день почитания предков, но тогда видение растаяло за считаные мгновения.

Больше всего Сяоцю поразило то, что сейчас он даже не пытался войти в состояние сосредоточения. Оглядевшись по сторонам, он понял: среди сотен учеников он оставался единственным, кто бодрствовал и сохранял ясный рассудок. Казалось, созерцать всю полноту тайных знаков вместе с ним могли только две присутствовавшие здесь наставницы.

Сяоцю неторопливо двинулся вдоль стены. Наставника Линя рядом не было, поэтому юноша решил скрыть свое необычайное состояние. Он сделал вид, будто бесцельно блуждает и невидящим взором скользит по камню. Однако стоило его взгляду задержаться на каком-то участке, как фрагмент росписи тут же приближался и увеличивался, представая в мельчайших деталях.

Перед ним развернулись все восемнадцать ветвей девяти великих ортодоксий дао. Три первооснователя и девять патриархов второго поколения по-прежнему оставались сокрыты во тьме у самого шпиля, зато двенадцать основателей третьего поколения читались без труда: восемь мужчин и четыре женщины. Именно они заложили основы восемнадцати ветвей, причем некоторые владели таинствами сразу нескольких направлений.

Если не считать безымянную ветвь со скудным числом последователей и утраченными записями, остальные семнадцать путей изобиловали именами великих мастеров. О ветви сокровенных таинств шла молва, будто отбор в нее самый суровый, а опасность впасть в безумие демонического плена — величайшая; и все же немало даосов сумели взрастить здесь драгоценный плод дао сосредоточения духа. Должно быть, именно этим она и манила дерзких искателей. В самом низу стены Сяоцю приметил имя Цзо Люина. Записей о нем было немного, и все они звучали туманно — казалось, даже сама башня патриархов еще не вынесла о нем окончательного суждения. Не желая привлекать внимания наставниц, Сяоцю не стал вчитываться чересчур пристально.

Восемнадцать линий преемственности разрастались с веками: чем ближе к современности, тем больше имен покрывало камень. Оттого записи у вершины сужались, а к подножию ширились, вторя очертаниям самой башни. Впрочем, начиная с четвертого поколения, лишь один даос в каждую эпоху удостаивался права зваться патриархом-основателем. Его образ возвышался среди остальных собратьев, сияя яростным алым пламенем, подобно пылающему костру.

К настоящему времени сменилось уже более тридцати поколений патриархов. За исключением безымянной ветви, патриархи-основатели появлялись во всех остальных семнадцати ветвях, представляя разные ортодоксии. Ныне здравствующий патриарх тридцать седьмого поколения принадлежал к числу мастеров ортодоксии горы Ваншань и следовал пути ветви канонических чтений.

Сяоцю намеренно задержал взор на ветви пяти стихий и отыскал имя Нин Цивэя, мастера горы Паншань — заклинателя, в совершенстве постигшего круговорот всех пяти первоэлементов.

Сам того не заметив, юноша вновь вернулся к сектору безымянной ветви. Теперь, когда перед его внутренним взором открылись все восемнадцать путей, он мог без труда выбрать любую из десяти ветвей горы Паншань. В душе поселилась твердая уверенность, и двадцать девять женских силуэтов, мерно отрабатывавших удары, больше не вызывали у него прежнего отторжения. Он остановился и пригляделся.

Эти наследницы действительно выполняли кулак закалки костей, однако их движения заметно отличались от привычных приемов, которым обучали на Паншани. К тому же у всех двадцати девяти дев стойки и выпады разнились: чем древнее был предок, тем разительнее становились отличия. Особенно выделялась женщина, стоявшая у истоков — одна из двенадцати основателей третьего поколения. Ее кулачный стиль был совершенно самобытен.

Чжан Линшэн не раз повторял: кулак закалки костей годится лишь для укрепления бренной плоти. Сяоцю и сам убедился в этом на горьком опыте: в редких стычках он не мог применить не то что кулак закалки костей, но даже боевые стойки, показанные Мэн Юаньхоу, уповая исключительно на прежние уличные повадки.

Но кулак закалки костей этой женщины-патриарха был иным. Слегка изменив движения и взвинтив темп до предела, она превратила простую гимнастику для тела в сокрушительное боевое искусство!

Сяоцю замер в изумлении. Он и помыслить не мог, что этими движениями можно драться столь грозно! Зрелище захватило его без остатка, заставив напрочь забыть об остальных двадцати восьми фигурах.

В связке женщины-патриарха насчитывалось всего тридцать шесть форм вместо шестидесяти четырех, заученных им на тренировках. Завершив круг, силуэт начинал заново, с каждым разом наращивая стремительность и ярость. Чтобы уследить за ее выпадами, Сяоцю приходилось смотреть не моргая.

На седьмом круге рядом с рисунком вспыхнули прежде невидимые строки. Они описывали особый порядок дыхания, согласованный с каждым ударом. Текст был краток, и юноша быстро запечатлел его в памяти, но лишь на третьем повторении разобрал заглавие: «Метод черепашьего дыхания и прыжка дракона».

Вдумавшись в тайный смысл наставления, он внезапно понял: это в точности отвечает словам наставника Линя о сохранении и накоплении воздуха внутри. Перед мысленным взором тут же возник пик Взращивания Духа. Овладей он этим искусством, и крутой склон непременно покорится ему!

Он жадно впитывал ожившие знаки круг за кругом, как вдруг до слуха долетели негромкие голоса:

— Поздравляю. На горе Паншань явился истинный гений.

— Все мы знаем цену подобным дарованиям. Пока человек не дойдет до самого предела пути, никто не скажет, истинен ли его талант или призрачен.

Голова Сяоцю пошла кругом, стены башни качнулись и поплыли перед глазами. Когда морок рассеялся, письмена на камне исчезли без следа. В десяти шагах от него стояли обе наставницы: гостья с горы Луаньцзин приветливо улыбалась, а Ян Баочжэнь хранила ледяное спокойствие. Сам же он, как оказалось, застыл в боевой стойке женщины-патриарха.

— Какой необычный кулак закалки костей. Где ты перенял этот стиль? — ласково поинтересовалась наставница с горы Луаньцзин, не скрывая живого любопытства во взгляде.

— Я... просто сам выдумал от нечего делать, — смутился Сяоцю и поспешно опустил руки. Открывать правду о виденном он не собирался, но сердце гулко забилось в груди: солгать на Паншани было очень трудно.

— В таком случае твой талант поистине поразителен, раз тебе удалось настолько преумножить мощь кулака закалки костей. Как полагаете, наставница Ян?

Голос Ян Баочжэнь прозвучал ровно и сухо, боевое искусство юноши не произвело на нее ни малейшего впечатления:

— Искусство дао беспредельно, а кулак закалки костей — не более чем ремесло кулачных бойцов. Какой бы силой оно ни обладало, толку от него мало. Му Синцю, ты нашел свое наследие?

— Нет, — солгал Сяоцю во второй раз. Будь на ее месте Линь Са, он бы открыл все без утайки и смиренно попросил совета, но перед Ян Баочжэнь не желал произносить ни единого искреннего слова.

— Тогда продолжай искать.

Сяоцю церемонно поклонился и вновь зашагал по кругу. За его спиной наставница с горы Луаньцзин все еще не сводила с юноши задумчивого взора:

— Судя по его недавнему состоянию, он словно пережил раскрытие трех даньтяней, оттого и узрел всю картину целиком...

— Драгоценное зеркало «Струящийся свет» свидетельствовало об ином, — отрезала Ян Баочжэнь, ставя точку в разговоре. Будучи наставницей, она прекрасно знала вердикт артефакта.

Весь день гости с горы Луаньцзин оставались главной темой для пересудов среди учеников Паншани. Во время полуденной трапезы даже Чжоу Пин не удержался от замечаний: повидав уже три набора учениц этой ортодоксии, он нашел нынешних весьма заурядными.

Сяоцю проглотил обед быстрее всех и, бросив плошку, со всех ног помчался в рощу Полумесяца. Окрики Даляна и Шэнь Сюмина он пропустил мимо ушей. Пока воспоминания были свежи, он до самого заката отрабатывал кулак закалки костей женщины-патриарха, соединяя движения с методом черепашьего дыхания и прыжка дракона. С каждым часом мастерство крепло, а тело слушалось все лучше. К сумеркам он не только постиг сокровенную суть ударов, но и нащупал ключ к покорению горной кручи.

От ужина Сяоцю наотрез отказался. Опустившись на плоский валун, он погрузился в размышления и незаметно для себя вошел в созерцательный покой. Когда веки разомкнулись, землю уже окутала ночь. Голода он не чувствовал вовсе — в груди горело лишь одно желание: немедленно испытать задуманное на деле.

Перед чертогом Семи Светил на удивление шумела толпа: юноши с Паншани и девы с горы Луаньцзин. Гостьи более не скрывали лиц за плотными покровами и оживленно переговаривались с новыми знакомцами.

Наставницы Ян Баочжэнь поблизости не было, и все ее три строгих предостережения тут же вылетели у учеников из головы. Сяоцю двинулся в обход горы, с досадой понимая, как тяжело сегодня найти уединенный уголок для одиночного подъема — кругом звенели голоса, а вечернюю практику все напрочь забыли.

Обогнув едва ли не половину склона, Сяоцю наконец отыскал тихое место. Сюда не вели мощеные тропы, а к подножию вплотную подступали высокие древние деревья. Днем сюда редко кто забредал, а ночью и вовсе царило мертвое безмолвие.

Но стоило ему обойти исполинский древесный ствол, как юноша понял, что ошибся: место уже было занято.

— Фанфан? — изумленно воскликнул он.

Фанфан обернулась, словно только что очнувшись от глубокого созерцания. Взглянув на Сяоцю, она ничуть не удивилась и негромко произнесла:

— Пик Взращивания Духа — не простая гора.

— Ты тоже пытаешься подняться?

— Как и ты. Пробую каждый день.

— Почему же я ничего об этом не знал? — опешил Сяоцю.

— Ты сам сказал, что хочешь одолеть ее в одиночку. Я хотела того же, — на ее губах мелькнула едва заметная тень улыбки.

Сяоцю неловко кашлянул:

— И... ты нашла способ?

Фанфан покачала головой:

— Я лишь размышляла: почему после входа на пик Взращивания Духа нельзя покидать долину целых три года? Почему по ее границам наложены столь мощные запреты? Какая от этого польза для нашего совершенствования? А ты? Нашел разгадку?

— Наставник Линь говорил мне: «Преодолевай малое естество, следуй великому дао». Малое естество — это мы сами. Мне открылся метод черепашьего дыхания и прыжка дракона, позволяющий надолго задерживать дыхание и двигаться быстрее. Но сдается мне, так я лишь поднимусь чуть выше, а до вершины все равно не дойти. Где сокрыто само великое дао, я так и не уразумел.

— «Преодолевай малое естество, следуй великому дао», — тихо повторила Фанфан каждое слово. — На пике Взращивания Духа нет троп. Откуда же взяться великому дао?

Поразмыслив мгновение, она внезапно шагнула прямо на отвесную скалу. Это был именно шаг, а не попытка карабкаться: ее тело встало строго перпендикулярно утесу и параллельно земле. Девушка просто пошла вверх, словно ступала по ровной глади.

Сяоцю застыл, не веря собственным глазам.

Однако сделав едва ли полтора десятка шагов, Фанфан сорвалась вниз. К счастью, ловкости ей было не занимать, и она мягко приземлилась на ноги.

— Как это?.. — выдохнул юноша.

— На пике все устроено иначе. Верх и низ, левое и правое здесь словно вывернуты наизнанку по сравнению с внешним миром. Потому простые ученики и не могут выйти отсюда сами, а войти могут лишь с помощью наставников. Увы, моего совершенствования пока мало: я не способна прозреть истинную суть этого места, и через десяток шагов сердце сжимает панический страх.

— Как ты до этого додумалась? — в голове Сяоцю словно прогремел гром: подсказка Фанфан оказалась бесценной.

— Наставники говорили, что пик Взращивания Духа скрывает в себе единственное воплощение башни патриархов. Значит, эта гора не возникла сама по себе, ее сотворили чарами ради нашего пути, наделив удивительными свойствами, — Фанфан пристально посмотрела на друга. — Подлинная башня в высоту не превышает и тридцати сантиметров, а ее зримый образ вздымается до небес. Сяоцю, разве это не странно?

— Закон дао беспределен, великое и малое подвластны воле чародея. Что удивительного в том, что башня разрослась?

Глаза Фанфан блеснули:

— Великое и малое подвластны воле... А что, если это не пик Взращивания Духа непомерно велик, а мы с тобой слишком малы?

Сяоцю вновь замер, пораженный догадкой. Ему вспомнились письмена внутри башни: к поколению Цзо Люина записи даосов сосредоточения духа опустились к самому полу. Где же начертать имена грядущих поколений? Лишь сдвигая прежние письмена выше. Но высота самой башни патриархов неизменна — в малом объеме она должна вместить бесконечную цепь времен.

Вместить необъятное в малое — вот в чем крылось сокровенное чудо башни патриархов!

— Я попробую, — твердо произнес Сяоцю.

Он закрыл глаза, пробудил метод черепашьего дыхания, сделал шаг прыжка дракона и, отбросив сомнения и не ища земной опоры, ринулся прямо вверх по отвесной скале.

Фанфан задрала голову к небу. Силуэт юноши стремительно растворился в ночном мраке, оставив в ее сердце трепетную надежду.

----------

Взгляд под иным углом

Дао безгранично и неизбывно. Как и всякий, ступивший на путь совершенствования, Сяоцю не раз повторял эти слова. Ему уже доводилось видеть воистину поражающие воображение чары, но то, что предстало перед его взором теперь, повергло юношу в искреннее ошеломление.

Сяоцю стоял на острие горного пика, вот только вся эта гора едва ли достигала метра в вышину и лежала на боку, уходя в сторону строго перпендикулярно его телу. Казалось, он ненароком задел ногой чью-то детскую игрушку и наступил на нее сверху, но та не разбилась и даже не опрокинулась до конца — крошечного утеса размером с ноготь большого пальца каким-то чудом хватало, чтобы удержать вес взрослого человека.

Пошатываясь, Сяоцю с трудом восстановил равновесие и обнаружил, что находится посреди бескрайней горной гряды. Ночное небо затянули свинцовые тучи, выл ледяной ветер, и колючие хлопья снега полосовали кожу, точно лезвия бритв.

Опустив взгляд, он первым делом заметил Фанфан. Крошечная, величиной с рисовое зернышко, под его пристальным взором она стремительно обретала четкие очертания. Девочка запрокинула голову к небу — с точки зрения Сяоцю, она будто распласталась по земле, — ничуть не чувствуя, что прямо над ней нависла необозримая громада.

Очертания пика Взращивания Духа проступали все яснее. Все люди и предметы внутри него не просто лежали на боку, но и чудовищно деформировались, словно неведомая сила сминала и растягивала их во все стороны по собственной прихоти. Фигурка Фанфан вытянулась в тонкую нить, а остальные ученики, кольцом окружившие склон, казались то расплющенными в лепешки, то скособоченными — среди них не осталось ни единого нормального силуэта. Постройки и деревья выглядели так же несуразно, будто их неумело слепил из сырой глины двухлетний ребенок.

С того места, где замер Сяоцю, основания пика Взращивания Духа разглядеть не удавалось. Скорее всего, снизу зияла пустота, непрестанно поглощавшая клубы седого тумана и туч.

Сяоцю охватила внезапная растерянность. Он не представлял, как спуститься обратно к подножию, и не знал, стоит ли сделать еще шаг, чтобы окончательно покинуть пределы пика. Цель была прямо перед глазами, но он медлил, словно ноги приросли к месту.

— Стало быть, тебе и впрямь удалось раскрыть три даньтяня.

Сяоцю вскинул голову и увидел Ян Баочжэнь. Она парила в воздухе всего в нескольких шагах от него. Бушующий буран и колючий снег были над ней не властны — даже край ее одеяния не шелохнулся под порывами ветра.

— Я… где это мы?

— К северу от пика Патриарха, — бесстрастно отозвалась Ян Баочжэнь, пристально разглядывая необычного ученика. Казалось, ничто в подлунном мире не способно удивить эту женщину. — Похоже, тебе придется вновь наведаться в подворье.

Не успел Сяоцю вымолвить и слова, как порыв вихря подхватил его и с головокружительной скоростью понес ввысь. Внизу мелькнули изломанные каменные ступени, опоясывавшие скалу, подтверждая: перед ним действительно пик Патриарха.

Ветер стих, снежная буря рассеялась без следа. Сяоцю уже в третий раз стоял перед вратами подворья пика Патриарха, однако теперь совершенно не узнавал этого места.

В прошлый приход Синь Ютао обронил, будто виды здесь самые заурядные, разве что деревья повыше, и Сяоцю был с ним согласен. Теперь же, за вычетом одиноко стоящих ворот, все вокруг преобразилось до неузнаваемости.

Ограду по-прежнему образовывали переплетенные травы и деревья, но каждое растение сияло таким великолепием, какого Сяоцю не видывал даже в самых смелых грезах. Листья отливали чистым золотом и серебром, лепестки бутонов напоминали разноцветные самоцветы, а из пышных крон время от времени взмывали ввысь неведомые птицы, волоча за собой длинные, неугасающие шлейфы сияющих перьев.

У Сяоцю разбегались глаза, а сердце переполняли вопросы. Он бросил взгляд на Ян Баочжэнь, но благоразумно промолчал.

Скрипнули створки. За ними стоял все тот же юный даос. Заметив Сяоцю, он понимающе улыбнулся, но, переведя взгляд на стоявшую позади Ян Баочжэнь, мгновенно подобрался и отвесил безупречный даосский поклон.

— Веди его к мастеру, — повелела Ян Баочжэнь. Ее положение явно было неизмеримо выше, чем у Мэн Юаньхоу, раз она могла отдавать прямые приказы провожатому подворья.

— Слушаюсь, — вновь склонился юный даос, и на лице его промелькнула тень робости.

Убранство самого подворья тоже переменилось до неузнаваемости. Под ногами лежали не простые серые плиты, а безупречно подогнанные бруски белого нефрита, гладкие, точно озерный лед. Сяоцю ступал с величайшей осторожностью. Вокруг высились величественные чертоги, с фундамента до коньков крыш окутанные густым туманом; лишь изредка сквозь белесую пелену проглядывали их грозные резные карнизы.

Вот она — истинная обитель небожителей, достойная величия даосской ортодоксии.

Не в силах оторвать взор от открывающихся картин, Сяоцю шел за юным даосом изрядное расстояние и наконец не удержался:

— Так вот каков истинный облик подворья?

Ян Баочжэнь с ними не пошла, и к провожатому вернулась прежняя непринужденность. Он оглянулся на Сяоцю, и на его губах заиграла лукавая усмешка:

— Неужто подворью непременно нужен единственный истинный облик, чтобы твое сердце обрело покой?

Сяоцю задумался над этими словами. В них чудился глубокий смысл, ускользавший от окончательного понимания:

— Но ведь истина должна быть одна?

Юный даос остановился и прикрыл ладонью правый глаз:

— Сейчас я вижу тебя одним. — Затем он сменил руку и прикрыл левый глаз: — Теперь ты немного иной. — Он прищурился: — А так перемен еще больше. — Напоследок он повернул голову, глядя на юношу лишь уголком глаза: — А сейчас ты и вовсе выглядишь странно.

Убрав руки, провожатый посмотрел на него прямо:

— Я увидел несколько разных обличий. Какое из них истинное?

— Все они истинны. Разница лишь в том… как смотреть, — пробормотал Сяоцю, и его осенило: — Кажется, я понял: с каждой новой ступенью плода дао меняется не мир, а то, как ты на него смотришь.

Сяоцю зажмурился, а когда распахнул глаза вновь, подворье вернулось к прежнему, будничному и неприметному виду, каким он видел его в прошлые разы.

Юный даос зашагал дальше, негромко хмыкнув:

— Хе-хе, ты одолел испытания и раскрыл три даньтяня исключительно собственной волей, оттого в твоей голове и роится столько сомнений. Будь рядом наставник, ты бы давным-давно уяснил эту простую истину.

Сяоцю поспешил следом. Повинуясь мысли, он то возвращал обычный взор, то обращался к духовному зрению — пейзаж вокруг то вспыхивал неземными красками, то угасал. Это было занятно, но вопросов становилось лишь больше:

— Во время невзгод наставник Мэн помог мне, но ничего подобного не объяснял. И что на самом деле происходит с пиком Взращивания Духа?

Юный даос улыбнулся:

— Му Синцю, я всего лишь провожатый у врат и не знаю ответов на столь глубокие вопросы. Спросишь об этом мастера.

Едва они ступили во двор зала Первоосновы Сущего, как на Сяоцю кто-то напал. Это был нежно-золотой цилинь размером с новорожденного жеребенка. На голове зверя уже пробились короткие рожки длиной около десяти сантиметров, спину покрывала тонкая чешуя, а черные бусины глаз озорно блестели. С шумом выдувая пар из ноздрей, малыш вцепился только-только прорезавшимися зубами в штанину Сяоцю и принялся яростно ее трепать.

— А он злопамятен, — заметил спутник.

В прошлый раз Сяоцю смахнул ногой странного зверька, похожего то ли на щенка, то ли на поросенка, и никак не ожидал, что тот успеет так вымахать. Юноша уже собрался было снова стряхнуть его, как вдруг замер: шагах в двадцати во дворе стояли два взрослых цилиня и буравили его свирепыми взглядами.

Взрослые цилини не сулили ничего доброго: их венчали массивные ветвистые черные рога с остриями-клинками, а чешуя переливалась от янтарно-желтой на хребте до ослепительно-белой по бокам. Лишенные брони серые животы в темных пятнах мерно вздымались и опадали, будто кузнечные меха. В глубине их темно-желтых глаз вертикально чернели тончайшие иглы зрачков, следившие за юношей, точно ядовитые змеи.

Сяоцю рассудил, что рисковать не стоит. Опустив руку, он мягко погладил детеныша по голове, затем почесал шею, словно норовистого жеребенка. Зверек блаженно прищурился, разжал челюсти и принялся радостно кружить вокруг, то и дело принюхиваясь к одеждам гостя.

— Никогда не переходи дорогу цилиням, — одобрил его миролюбие провожатый. — Они помнят обиды до конца дней, да к тому же наделены удивительным даром: пусть минует хоть сотня лет, пусть из юнца ты превратишься в дряхлого старца — они все равно узнают тебя.

В прошлый визит Сяоцю не заметил взрослых зверей, да и тогда юный даос немало изумился тому, что гость вообще разглядел детеныша.

— Цилини невидимы сами по себе или только здесь, в подворье? — спросил юноша. От сырого дыхания зверя подол его даосского одеяния уже изрядно промок.

Юный даос глубоко вздохнул, будто не желая тратить слова на пустяки, но все же ответил:

— Только в подворье. Тварей, способных к истинной невидимости, в Поднебесной ничтожно мало. Молись, чтобы тебе никогда с ними не повстречаться.

В зале Первоосновы Сущего собрались главы всех ветвей, а в самом центре восседал мастер.

Прежде тут царила гулкая пустота, ныне же вдоль стен стояло множество загадочных сосудов и артефактов. Особенно выделялся угловой четырехногий котел в полчеловеческого роста: по его поверхности струилось диковинное сияние, и Сяоцю подумал, уж не отлит ли он целиком из золотой квинтэссенции.

Впрочем, юношу одолевали сомнения. Даже раскрыв три даньтяня, он всего лишь достиг рубежа, покорившегося Шэнь Гэну давным-давно. Событие было важным, но едва ли столь грандиозным, чтобы привлекать внимание самого мастера и всех глав ветвей.

Он бросил взгляд на Нин Цивэя, однако с места поднялся седовласый старец с белоснежной бородой. Подойдя к Сяоцю, он трижды коснулся ладонью лба молодого ученика:

— Имея богатство в десять тысяч связок, не расточай его попусту. Владея великой силой, не выставляй ее напоказ. Беречь семя, укреплять костный мозг, закалять сердце и взращивать дух — вот истинный путь.

Сяоцю отвел духовное зрение. Переливающееся свечение в зале мгновенно угасло, однако сами предметы никуда не исчезли: они лишь сделались тусклыми, серыми и неприметными. Пик Патриарха приоткрыл перед ним краешек своей тайны — и эту завесу уже нельзя было задернуть обратно.

— Я глава ветви Пяти стихий Шэнь Цзисянь.

Сяоцю поспешно сложил ладони в ритуальном приветствии:

— Ученик Му Синцю приветствует главу ветви.

Больше всего на свете он стремился попасть именно в ветвь Пяти стихий, однако фамилия старца порождала нехорошее предчувствие.

Шэнь Цзисянь понимающе усмехнулся:

— В твоем сердце теснится тьма вопросов. Но прежде чем дать ответы, я потребую от тебя сделать выбор.

— Слушаю вас, — смиренно отозвался Сяоцю.

— Ты раскрыл три даньтяня, однако пребывание на пике Взращивания Духа приносит огромную пользу совершенствованию. Посему ты обязан оставаться там положенные три года и лишь по истечении этого срока попытаться сгустить ци в дань.

— Ученик понимает.

— Но ты вправе заранее избрать ветвь, в которую вступишь через три года. Это позволит тебе получить помощь, недоступную прочим.

— Ветвь Пяти стихий. Я уже все решил, — без колебаний выпалил Сяоцю. Пусть даже старец Шэнь Цзисянь почти наверняка приходился близким родичем клану Шэнь Гэна, юноша все равно желал стать заклинателем, искореняющим скверну и демонов.

— Не спеши. На деле принять тебя желают сразу две ветви. Тебе следует выслушать и второго главу.

— И ветвь Пяти стихий среди них?

— Разумеется. Ветвь Пяти стихий постигает чары истребления нечисти, мы — стражи и первопроходцы девяти великих ортодоксий дао. Но я обязан предупредить: путь заклинателя полон смертельных опасностей и редко сулит мирную кончину. Годы, проведенные в гибельных топях и глухомани, тяжким бременем ложатся на поздние этапы культивации — достичь высших ступеней плода дао будет неизмеримо трудно.

— Я… понял, — растерялся Сяоцю. Странно было слышать столь мрачные предостережения от главы ветви, желавшего взять его в ученики.

Шэнь Цзисянь отступил на место, и с сиденья поднялся другой глава.

Это был не кто иной, как Цзо Люин — человек, невзлюбивший Му Синцю с первого взгляда.

Следом за ним бесшумно выступила служанка. Выждав несколько мгновений, она заговорила от лица господина:

— Ветвь Сокровенных таинств принимает не более одного ученика в год. Требования у нас суровее всего, а к впавшим в скверну нет и не будет пощады.

Один глава с порога сулил смертельную опасность, второй — неприкрытую угрозу.

Сяоцю окончательно сбился с толку: неужто именно так главы ветвей горы Паншань завлекают к себе новых последователей?

----------

Ответ мастера

Вперед выступила одна из прислужниц Цзо Люина. Лицо ее озаряла мягкая, приветливая улыбка, дававшая понять, что следующие слова — лишь ее собственное мнение:

— Семя скверны породило корень дао... За сто с лишним тысяч лет в наследии ортодоксии дао не было записано подобного чуда. Неужели тебе самому не хочется докопаться до истины? Все жители поселка Елинь бесследно сгинули, но семя скверны могло и пощадить их. Неужели ты не желаешь разузнать об их судьбе?

— Но разве не заклинатели пяти стихий призваны искоренять демонов и скверну? — возразил Сяоцю.

Не будь в зале Первоосновы сущего мастера и глав ветвей, он ответил бы не задумываясь. Мальчик всеми фибрами души противился мысли стать учеником Цзо Люина и до сей поры свято верил, что ветвь пяти стихий — единственный истинный путь к уничтожению скверны.

Прислужница мягко покачала головой:

— Семя скверны — вовсе не те чудовища, что бродят по бренному миру. Ветвь пяти стихий знает о нем лишь понаслышке. Во всей ортодоксии по-настоящему постижением скверны занимается только ветвь тайных таинств.

Шэнь Цзисянь, глава ветви пяти стихий, вновь поднялся с места и с легкой усмешкой произнес:

— Цзэн Фу, мы ведь условились: наши ветви не станут тянуть ученика на части. Пусть решает сам.

Девушка по имени Цзэн Фу повернулась к нему. Пренебрегши даосским приветствием школы, она склонилась в простом женском полупоклоне, слегка присев:

— Прошу главу Шэня простить мою дерзость. Покой девяти великих ортодоксий дао и всего бренного мира держится лишь на заклинателях пяти стихий, ежечасно рискующих жизнью. Мне не следовало болтать попусту.

Шэнь Цзисянь не стал укорять ее и вновь обратился к мальчику:

— Ну так что, ты готов сделать выбор?

Мгновением раньше Сяоцю без колебаний назвал бы ветвь пяти стихий. Но слова Цзэн Фу посеяли в душе смуту.

— Нас из поселка Елинь осталось еще семеро, — нерешительно произнес он. — Разве остальные не могут пойти в ветвь тайных таинств, чтобы раскрыть тайну скверны?

На вид Цзэн Фу было около тридцати. В чертах ее не таилось слепящей красоты — миловидная, с мягким изгибом бровей, она улыбалась словно заботливая старшая сестра:

— В ветвь тайных таинств не ступают случайные люди. Если через три года мы не получим тебя, то предпочтем вновь оставить место пустым.

Сяоцю растерялся. С той самой минуты, когда Ли Юэчи на его глазах сразил змея-демона, он всем сердцем мечтал стать заклинателем пяти стихий. Но точно так же он жаждал найти земляков — или хотя бы понять, какая сила навлекла скверну на его родной дом.

— Рано или поздно битва между дао и скверной грянет, — шагнул вперед Шэнь Цзисянь. — В какую бы ветвь ты ни вступил, пробьет час — и тебе придется встать лицом к лицу с семенем скверны.

Сяоцю бросил вопросительный взгляд на мастера Нина Цивэя.

Тот неспешно поднялся с места. Когда между двумя главами ветвей возникали разногласия, мастеру надлежало сказать свое слово.

— Оба главы высказали свои суждения, — спокойно произнес Нин Цивэй. — Мое решение таково: сегодня Му Синцю не обязан делать выбор. Пусть возвращается на пик Взращивания Духа. Минет три года, он глубже познает устои ортодоксии — тогда и решит.

Сяоцю с облегчением выдохнул: мысль показалась ему спасительной.

— Я бы хотел подождать... пусть даже всего несколько дней...

Шэнь Цзисянь первым склонил голову в знак согласия:

— Мудрый выход. Для Му Синцю в этом особая выгода: теперь ему смогут помогать обе ветви.

Мягкая улыбка сошла с лица Цзэн Фу. Вступаясь за Цзо Люина, она холодно отрезала:

— Ветвь тайных таинств не станет тратить силы на ученика чужой ветви. — Она выдержала паузу и добавила: — Если только Му Синцю сам прямо не объявит о желании примкнуть к нам.

Слово мастера Нина Цивэя стало законом. Главы ветвей один за другим стали покидать зал Первоосновы сущего. Уходя, каждый бросал на Сяоцю долгий, пристальный взгляд. Дольше всех всматривался Цзо Люин. Он даже приподнял было широкий рукав, словно собираясь вновь применить к мальчику искусство подчинения разума, но в последний миг опустил руку. Вторая его спутница, молодая и резкая, бросила ледяным тоном:

— Никто не знает семя скверны лучше меня.

Нин Цивэй проводил глав ветвей взглядом и повернулся к мальчику:

— Пойдем, поговорим во дворе.

Во дворе маленький цилинь самозабвенно лизал ладонь Цзо Люина — ластился и повиновался, точно дитя родителю. Завидев мастера и Сяоцю, глава ветви тайных таинств отнял руку и молча удалился в сопровождении обеих прислужниц.

— О чем ты хотел спросить? — поинтересовался Нин Цивэй, неспешно ступая по дорожкам сада и не делая попыток выйти за ворота.

— Не следовало ли мне сразу выбрать одну из ветвей? — вырвалось у Сяоцю. Из тысячи терзавших его сомнений этот вопрос всплыл первым: юноша опасался, что ненароком задел обоих глав ветвей.

— Подождать три года — верный шаг. Корень дао встречается редко, а ученик, способный сам пройти через невзгоды перерождения, — еще большая драгоценность. В какой бы день ты ни назвал свой выбор, главы ветвей примут тебя с радостью.

Сяоцю немного успокоился. Поразмыслив, он решил начать с самого истока:

— Значит, в пещере у меня действительно произошло раскрытие трех даньтяней? Но... как такое возможно? Ведь с тех пор, как во мне зародился корень дао, не прошло и полугода!

— Подобное действительно случается крайне редко, — мерно ступал по дорожке Нин Цивэй.

Маленький цилинь держался поодаль, не смея приблизиться к мастеру, но то и дело припадал к земле, словно примеряясь прыгнуть на Сяоцю.

— Твой корень дао, открытие семи врат чувств и прохождение застав — у тебя все протекает вопреки законам.

— Из-за семени скверны? — похолодело внутри у юноши.

— Это единственное разумное объяснение, — ровный голос мастера давал понять, что он не считает это опасностью. — Корень дао, рожденный от семени скверны, по-видимому, крайне нестабилен. Пламя дао внутри тебя то затухает, то вспыхивает неистовой силой. Когда ты сидел в пещере покаяния, оно как раз взметнулось до наивысшего подъема — и выжгло преграды, разом даровав тебе полное раскрытие семи врат чувств и раскрытие трех даньтяней.

— Я почти ничего не помню о том, что тогда творилось... Все словно во сне.

— Тебе следует поблагодарить Мэн Юаньхоу. Опасаясь, что столь раннее преодоление бедствия погубит тебя, он наложил на пещеру чары сновидений, желая очистить твой разум от лишних дум. Но сокрушительная мощь пламени дао оказалась слишком велика и полностью перековала твое естество. Не будь ты в том полузабытьи между сном и явью — не вынес бы подобных мук.

Благодарность к наставнику Мэну затопила сердце Сяоцю с новой силой.

— Но ведь несколько человек из поселка Елинь тоже обрели корень дао из-за семени скверны. Почему же такое случилось лишь со мной?

— Быть может, дело в том, что лишь ты коснулся цветка владыки скверны рукой. А быть может, твоя воля на пути совершенствования оказалась непреклоннее прочих. Для пламени дао это важнее всего.

— А что будет дальше? Мой корень так и продолжит вспыхивать и угасать?

Нин Цивэй остановился:

— Именно это мы и надеемся выяснить. Какую бы ветвь ты ни выбрал в будущем, к тебе будет приковано самое пристальное внимание. И я, и главы ветвей хотим постичь закон этого пламени. Если нам удастся подчинить себе силу, с которой оно разгорается...

Мастер умолк, устремив взор вдаль, словно перед его внутренним оком развернулось грандиозное полотно грядущего.

Волоски на теле Сяоцю встали дыбом: юноша не мог понять, сулит ли ему столь пристальное внимание благо или беду.

— Но почему драгоценное зеркало «Струящийся свет» не распознало мое совершенствование? Вчера оно показало, что я едва открыл ушные врата.

— «Струящийся свет» заглядывает в людские сердца. Большинство учеников, твердя, будто ничего не ведают, в глубине души твердо уверены, до какого предела дошли. У тебя же все вышло наоборот. На словах ты утверждал, что раскрыл три даньтяня, но сам в это не верил — думал, что пережитое было мороком, и держался лишь за прежнюю память об открытии ушных врат до заточения. Зеркало не солгало — ты сам обманул себя.

Щеки Сяоцю запылали. За прошедший месяц сомнения и впрямь источили его уверенность.

— Вот оно как... А башня патриархов? Что это за ветвь без имени?

Нин Цивэй едва заметно нахмурился — этот разговор был ему явно не по душе. Сделав несколько шагов, он сухо отозвался:

— У нее есть имя. Ветвь мысленного сердца.

— Заклинание Мэй Чуаньаня! — тотчас вспомнил Сяоцю. Пять звуков — «цо-хо-ло-жо-мо» — относились именно к искусству мысленного сердца.

— Верно. Заклинание Мэй Чуаньаня происходит из ветви мысленного сердца, но это лишь малая крупица. Ее чары куда глубже. Прежде туда принимали одних лишь женщин, а способы их совершенствования... чужды нашему пути. Все девять великих ортодоксий дао сходятся в одном: подобным порочным практикам не место под небесами. Даже если они не скатились в пучину скверны окончательно, вред от такого учения неизмеримо больше пользы. Башня патриархов явила тебе их наследие, скорее всего, потому, что ты уже применял это заклинание, да и корень дао у тебя слишком необычен.

— Это похоже на секту горы Луаньцзин?

— Ничуть, — отрезал Нин Цивэй, пресекая досужие домыслы. — На горе Луаньцзин главенствует ветвь светильников и свечей. Это чистый, праведный закон, не имеющий с мысленным сердцем ничего общего.

— Я понял, — смиренно кивнул Сяоцю. На память невольно пришел образ бабушки Фэн, но, сколь бы дерзок он ни был, расспрашивать о ней мастера юноша не решился. — Башня патриархов открыла мне почти все наследие. Однако наставник Линь говорил, что сам смог узреть образы лишь до патриарха шестнадцатого поколения.

— Ты видел их деяния?

— Деяния?

— Башня патриархов хранит память о каждом даосе, достигшем ступени сосредоточения духа и выше. Там запечатлены их лики, имена, происхождение и весь земной путь: ступени плода дао, поверженные чудовища, созданные заклятия. Записано абсолютно все, до единой черты.

Сяоцю задумался. Желая скрыть правду, он нарочно не стал вглядываться в мелкую вязь письмен. Но теперь вспомнил: стоило бросить взгляд на стену, как силуэты предков и краткие вехи их жизней вспыхивали поразительной четкостью. А вот когда глаза скользили по подробным жизнеописаниям подвигов, письмена оставались неразборчивыми, размытыми тенями.

— Деяний я не видел.

— Вот как. Это зовется недеятельным небесным оком. Такое порой случается с теми, кто только совершил раскрытие трех даньтяней. Это значит, что твое последнее бедствие хоть и пройдено, но еще не завершено полностью, и тебе предстоит преодолеть его вновь. Лишь когда ты сможешь прочесть письмена деяний, наследие признает тебя до конца. Тебе еще предстоит приложить немало сил.

— Недеятельное небесное око... — Сяоцю смутно припомнил, что видел эти знаки на отпечатке ладони, оставленном Мэн Юаньхоу в пещере.

Загадок оставалось еще великое множество, но был один вопрос, не дававший покоя сильнее прочих:

— Почему пик Взращивания Духа выглядит... так странно?

— Чтобы ученики могли перековать кости и плоть, сбросить бренную оболочку, — Нин Цивэй вновь остановился.

Они обошли сад уже дважды; маленький цилинь все так же следовал по пятам, словно внимая словам мастера.

— Если полагаться лишь на собственные силы, закалка тела идет чересчур медленно. Потому прежние даосы горы Паншань и сотворили пик Взращивания Духа. Тело каждого, кто ступает в ту долину, непрестанно проходит сквозь горнило, хотя глазам кажется, будто мир вокруг обычен. Ученики подвергаются переплавке в полном неведении, не зная невыносимой боли.

Сяоцю наконец понял, почему закон запрещал покидать долину целых три года. Даже после раскрытия трех даньтяней его тело еще не созрело для ступени сгущения ци в дань. Даже Шэнь Гэну, если бы не пять лет покаяния в пещере, пришлось бы провести на пике Взращивания Духа не меньше трех лет.

— Спустя положенный срок те, кто раскрыл три даньтяня, выходят оттуда с перерожденными телами, готовые к дальнейшему пути. Тем же, кто не сдюжил, наставники особым заклятием возвращают тело в прежнее состояние. Иначе, едва переступив пределы долины, несчастные пали бы замертво — их кости и жилы просто обратились бы в прах.

— Для тебя возвращение на пик станет тяжким испытанием. Ты узрел истину, и пребывать в блаженном неведении больше не выйдет. Тебе предстоит познать муку, какую не вообразит ни один из твоих собратьев. Ты готов к этому?

— Готов, — твердо отозвался юноша.

— Запомни: закалка тела — опора пути дао, а созерцание — его корень. Лишь они послужат тебе защитой от терзаний. Не пытайся искать иных дорог, сколь бы заманчивыми они ни казались.

— Слушаюсь.

Вопросов больше не оставалось, но душе требовалась хоть капля опоры, и Сяоцю негромко добавил:

— На пике Взращивания Духа лишь я один постигаю искусство противостояния небесам...

— Мэн Юаньхоу, пожалуй, лучший из всех наставников за всю историю пика Взращивания Духа. Ему дозволено обучать искусству противостояния небесам с моего согласия и с одобрения глав ветвей. И ты вовсе не единственный, кому доверен этот путь. Смотри внимательнее — и найдешь других.

Нин Цивэй окинул юного ученика долгим взором и вдруг тихо вздохнул, точно сожалея о сказанном. Помолчав, мастер произнес:

— Помни: семя скверны, породившее корень дао, сделало тебя непохожим на других. Но эта сила своенравна и коварна. Трудись усерднее, не жди, пока пламя дао разгорится само. Быть может, именно ты создан для искусства противостояния небесам лучше, чем кто-либо другой.

----------

Жена главы ветви

Когда Сяоцю вернули на пик Взращивания Духа, шло уже утро следующего дня. Не желая нарушать сосредоточенное созерцание собратьев в чертоге Памяти патриархов, он остался упражняться в собственных покоях.

Мастер Нин Цивэй оказался совершенно прав: полное беспамятство, отрешение от плоти и чувств — лучшее состояние для закалки тела. Едва Сяоцю вспоминал, как его сжали до размеров рисового зерна и невидимые силы рвали во все стороны, нестерпимая боль вновь пронзала плоть и дух, грозя разорвать сердце на части. Лишь позабыв обо всем на свете и удерживая созерцание, он мог избавиться от этих мучений.

Первой к нему наведалась Ян Баочжэнь: она пришла исполнить обещание главы ветви Пяти стихий Шэнь Цзисяня — оказать поддержку одаренному ученику.

Наставница Ян неслышно замерла в дверях — трудно было сказать, как долго она там простояла. Когда Сяоцю завершил созерцание и распахнул глаза, она негромко кашлянула, шагнула в комнату и, слегка качнув маленьким фарфоровым флаконом, опустила его на столик у окна:

— Ароматическая мазь пятиузлового лазурного древа. Наноси самую малость на губы, ровно столько, чтобы ощущался аромат, не больше. Используй дважды в день — во время утренних и вечерних трудов.

— Благодарю вас, наставница. — Сяоцю поспешно соскочил с постели и босыми ногами ступил на пол, совершая церемонный поклон.

— Небесная кара твоего дворца нивань прошла не до конца совершенно, и тебе, скорее всего, придется пережить ее вновь. Будь начеку и осмотрителен. Я и остальные наставники в любой миг неотступно присматриваем за тобой.

Сяоцю снова поблагодарил ее. Стоя перед Ян Баочжэнь, он, сколько ни убеждал себя успокоиться, все равно невольно напрягся: сердце замирало от внутреннего трепета, словно стоило хоть на мгновение расслабиться — и нагрянет беда.

Впрочем, мать Шэнь Гэна не выказала ни тени враждебности. К Му Синцю она относилась ровно так же, как и ко всем остальным ученикам. Все было в точности так, как судачили приемыши: душевным теплом и радушием эта женщина никогда не отличалась.

— В перерывах между созерцанием можешь упражняться в кулаке закалки костей. Это пойдет тебе на пользу.

— Этому кулаку закалки костей... меня научила преемница ветви Мысленного сердца, — честно признался Сяоцю.

— Во всем сущем под небесами есть нечто ценное. Сколь бы тяжки ни были грехи ветви Мысленного сердца, в их кулачном искусстве дурного нет. — Ян Баочжэнь развернулась и вышла, не оставив юноше возможности задать вопрос.

Сяоцю с облегчением выдохнул. Раздирающая боль вновь грозила подступить к телу, так что он не стал возвращаться к созерцанию, а последовал совету наставницы Ян и принялся прямо на полу выполнять движения кулака закалки костей госпожи-прародительницы. В тесной комнатушке негде было развернуться во всю ширь, движения приходилось усекать до осторожных взмахов и выпадов, лишь обозначая форму, однако даже от этого телу сделалось куда легче.

Пока Сяоцю был всецело погружен в кулачное искусство, в дверях возникла еще одна фигура — пришел наставник Линь Са.

— Глава ветви Тайных таинств весьма тобою заинтересовался, — спокойно произнес он, дождавшись, пока ученик завершит весь комплекс движений. Во взгляде наставника читалось искреннее одобрение.

Услышав голос, Сяоцю поспешно поклонился Линь Са:

— Глава ветви обратил на меня внимание лишь потому, что во мне однажды побывало семя скверны? — Он потянул стул, приглашая наставника присесть.

Линь Са лишь усмехнулся и жестом поманил Сяоцю за собой — выйти пройтись.

Утреннее общее созерцание учеников еще не завершилось, поэтому на мощеных дорожках царила тишина. Наставник Линь был мужчиной грузным и рослым, однако ступал совершенно неслышно.

— Не суди о главе ветви Цзо слишком превратно и категорично. По своей одаренности он превосходит всех, кто ступал на гору Паншань за последние десять тысяч лет. К другим он строг, но к себе — строже стократ. Ни к кому у него нет предвзятости: все его помыслы отданы лишь самосовершенствованию да истреблению скверны. Пройдет совсем немного времени, и он, весьма вероятно, станет первым за три тысячи лет даосом на Паншани, кто преодолеет ступень сосредоточения духа и обретет плод дао вкушения луны. Да и среди всех девяти великих ортодоксий дао подобного не случалось целое тысячелетие. То, что он приметил тебя, — великая удача и благоволение судьбы.

— Цзо Лю... Глава ветви Цзо даже сильнее мастера? — Сяоцю помнил, что оба они пребывали на ступени сосредоточения духа — именно этот порог позволял запечатлеть свое имя в башне патриархов.

Линь Са тихо хмыкнул, прошел немного в молчании и вдруг обронил:

— В пределах ортодоксии все мы — собратья по дао. Можешь звать его просто Цзо Люин, в этом нет нарушения устава.

— Слушаюсь.

Незаметно для себя они подошли к чертогу Памяти патриархов. Линь Са свернул в сторону, увлекая юношу в негустую рощицу. Места эти он знал досконально и мог поведать историю едва ли не каждого древнего дерева. Отойдя подальше от опоясывающей гору тропы, наставник Линь негромко проронил:

— У Цзо Люина когда-то была жена.

— В самом деле? — изумился Сяоцю. Лик Цзо Люина был молод и прекрасен, но казалось, будто земные страсти ему вовсе чужды. К тому же юноша не понимал, с чего вдруг наставник Линь завел столь личные и праздные разговоры.

— Это Цзэн Фу? — не сдержал любопытства Сяоцю. Ему казалось, что смешливая служанка ближе всех к Цзо Люину, пусть с виду и казалась немного старше. — Их связали узы дао?

Линь Са с улыбкой покачал головой:

— Ни Цзэн Фу, ни узы дао тут ни при чем. Обе эти прислужницы — даже не настоящие даосы. Более тридцати лет назад Цзо Люин подобрал их беспомощными сиротами. Корня дао у них нет: он просто вырастил их с малых лет и обучил простейшим чарам, чтобы они научились читать его мысли без единого слова.

— Вот как... — протянул Сяоцю. Он не стал расспрашивать, каким образом девы, лишенные корня дао, живут на пике Патриарха, но снова подивился про себя: забота о сиротах совсем не вязалась с ледяным образом Цзо Люина.

— Свою жену Цзо Люин сотворил сам, — добавил Линь Са.

— Со... творил? Как это сотворил? — У Сяоцю от изумления перехватило дыхание, и он даже приоткрыл рот, не в силах постичь смысл этих слов.

— Одно из призваний ветви Тайных таинств — создавать новые чары, то есть рождать сущее из небытия. В мастерстве Цзо Люину нет равных во всех девяти великих ортодоксиях дао. Примерно полвека назад он силой мысли явил женщину и нарек ее своей супругой. Вот только видеть ее мог лишь он один — для остальных она оставалась незримой, неслышимой и неосязаемой.

— Сокровище в пустоте, — тихо проронил Сяоцю.

— Так говорил Мэй Чуаньань. — На лице Линь Са промелькнула улыбка. — Мэй Чуаньань благоговеет перед Цзо Люином и подражает каждому его поступку, вплоть до этих грез.

— Вообразить себе жену... разве это не помрачение духа и путь скверны? — осторожно спросил Сяоцю, чувствуя, как образ главы ветви Тайных таинств внезапно подергивается туманом.

Линь Са вздохнул:

— Пятьдесят лет назад всех терзали точно такие же сомнения. Прежний мастер лично подверг его проверке и испытанию духа, но в итоге не нашел никаких признаков скверны. Впрочем, и женщины, о которой тот твердил, узреть не удалось.

— Какая странность...

— Самое странное случилось позже. Более тридцати лет назад Цзо Люин спустился с горы для странствий по миру и в одном городке столкнулся с бедствием скверны.

— С бедствием скверны?

— Да. Порождения скверны заточены в бездонной пустоте. Каждое мгновение они копят силы, рыщут в поисках брешей и порой прорывают завесу пространства, вторгаясь в мир смертных.

— Как это случилось в поселке Елинь?

— Верно, но то бедствие, в которое угодил Цзо Люин, было неизмеримо страшнее. С небес низвергся исполинский столб черного сияния шириной в десятки метров, уходивший к самому поднебесью. На сотни километров вокруг дома, вековые деревья и скалы обратились в прах, а одежды на десятках тысяч людей истлели без следа. Можешь представить, какое там творилось безумие и хаос.

— И никто не погиб? — более всего поразился Сяоцю.

— Ни единая душа. Тьма унесла с собой лишь одного человека — ту самую жену, которую видел один лишь Цзо Люин.

— И это... снова лишь с его собственных слов?

— На сей раз нет. Даосы, странствовавшие вместе с ним, видели, как черное сияние выхватило прямо подле Цзо Люина женщину. Хотя мгновением раньше они не замечали ее присутствия.

Сяоцю остолбенел от потрясения и лишь застыл с приоткрытым ртом, не находя слов.

— Это происшествие потрясло все девять великих ортодоксий дао. Девять мастеров собрались на горе Паншань, требуя открыть истину, однако Цзо Люин не смог дать ни единого вразумительного объяснения. Мастера вновь исследовали его естество и не нашли в его сути и тени скверны, так что дело в конце концов пришлось замять. Спустя несколько лет прежний мастер горы Паншань вознесся к бессмертным. Цзо Люин имел больше всего прав занять его место, но добровольно отказался от главенства.

— Вот оно что... В детстве я слышал предания о том, как на юге раскололась земля, рухнуло небо и погибли бесчисленные толпы. Я думал, взрослые просто пугали нас сказками.

— Земля и небо действительно содрогнулись наяву, а вот слухи о бесчисленных смертях — чистый вымысел.

Они вышли к лесной поляне, где несколько десятков учеников с горы Луаньцзин под руководством своего наставника упражнялись в искусстве дыхания и выдоха ци. Линь Са тут же развернулся, опустил тяжелую ладонь на плечо Сяоцю и повел его обратно.

Удалившись настолько, чтобы чужие взоры их не доставали, наставник продолжил:

— Одно время девять великих ортодоксий полагали, будто настал час великого вторжения скверны. Однако минуло тридцать с лишним лет, а ничего так и не произошло. Семена скверны по-прежнему просачиваются в наш мир, но ничуть не чаще, чем прежде.

— Выходит, порождения скверны явились лишь ради того, чтобы похитить женщину, которую Цзо Люин... явил силой воображения?

— На сегодняшний день это единственное разумное объяснение. — Линь Са остановился, и его круглое румяное лицо стало предельно строгим: — Теперь ты понимаешь, отчего Цзо Люин невзлюбил тебя сильнее прочих?

— ... — Сяоцю опешил и лишь спустя миг сообразил: — Из-за того, что я увел Фанфан? Но ведь это совсем другое дело! Я...

— Знаю, что другое, — кивнул Линь Са. — Вот только само словосочетание «умыкание невесты» легко будит в Цзо Люине глубокую неприязнь. Кроме того, ты должен уяснить еще кое-что: Цзо Люин не отрекся от своей жены. Все эти годы он упорно пытается убедить великие ортодоксии нанести упреждающий удар по скверне в бездонной пустоте. Часть людей он уже склонил на свою сторону, но еще больше даосов предстоит убедить.

Лишь теперь Сяоцю понял, ради чего наставник Линь открыл ему эти сокровенные тайны:

— Вы хотите сказать... если я намерен напрямую сражаться с семенами скверны, мне следует вступить в ветвь Тайных таинств?

— Дао и скверна не могут ужиться под одним небом. В какую бы ветвь ты ни вступил, ты сможешь противостоять семенам скверны, вот только пути у каждого свои. Цзо Люин и его сторонники жаждут упреждающего наступления, другие же полагают, что сперва нужно истребить всю нечисть и демонов в мире смертных, а затем, накопив мощь, встретить врага во всеоружии.

— Мастер и ветвь Пяти стихий относятся к «другим».

— Повторюсь: вся ортодоксия от мала до велика бьется с нечистью и скверной, разнятся лишь пути. — С мощеной тропы донесся шум множества шагов: утреннее созерцание подошло к концу. Линь Са в последний раз подчеркнул: — Лишь пути разные.

Вот в чем заключалась помощь, предложенная ветвью Тайных таинств: ни целебных снадобий, ни тайных искусств — лишь поразительное предание и право выбора.

Сяоцю зашагал к трапезной и еще издали услышал звонкий голос Даляна, Шэнь Сюмина. Тот с кем-то ожесточенно спорил, явно не желая уступать ни пяди:

— Брат Сяоцю на самом деле совершил раскрытие трех даньтяней! Его забрали на пик Патриарха вовсе не за провинность!

Следом раздался голос Чжоу Пина. Тот никак не мог сохранить спокойствие, и в его тоне сквозило неприкрытое презрение:

— Пустые бредни! Му Синцю совершил раскрытие трех даньтяней? В подобные сказки поверят разве что деревенщины из вашего поселка Елинь! Руку на отсечение даю — сюда он больше не вернется!

Другой воспитанник поддакнул:

— И то правда! Даже потомки даосских родов вроде Шэнь Цзи лишь недавно сумели совершить полное раскрытие семи врат чувств. С чего бы какому-то Му Синцю раскрыть три даньтяня? Смех да и только, хвастовство чистой воды! Эх, жаль Шэнь Гэна — вот кто истинный гений. Он давным-давно раскрыл три даньтяня, а теперь вынужден пять лет томиться в пещере ради раскаяния.

— Поделом Шэнь Гэну! Пять лет — это слишком мало, его следовало запереть на всю жизнь! — в ярости выкрикнул Далян. Убийца младшего брата и доброе имя брата Сяоцю были для него двумя священными рубежами, за которые он готов был драться насмерть, а этот наглец переступил через оба.

— Наказать Шэнь Гэна — великая потеря для всей ортодоксии горы Паншань! — подхватил Чжоу Пин, от возбуждения окончательно утратив невозмутимость. — Это Му Синцю следовало бы...

Чжоу Пин и остальные приемыши осеклись на полуслове и застыли с открытыми ртами, не веря глазам: из рощицы неторопливо выходил Му Синцю. А за их спинами Далян издал ликующий клич и подпрыгнул от радости более чем на три метра в воздух.

Сяоцю с улыбкой шагнул навстречу толпе. Он совершил раскрытие трех даньтяней — это была непреложная истина, которую невозможно да и незачем было скрывать. Но о многом другом он будет молчать. Пусть никто, начиная с мастера, не связывал его обетом молчания, он не станет раскрывать тайну пика Взращивания Духа, не разнесет по свету историю о Цзо Люине и, будь его воля, не обмолвится и словом о том, как за него соперничали ветви Пяти стихий и Тайных таинств. Все, что ему сейчас надлежало делать, — упорно совершенствоваться, чтобы безупречно завершить последнюю кару раскрытия трех даньтяней.

— Пойдем есть, Далян, — позвал он с улыбкой, втайне предвкушая то, что уготовано ему судьбой через три года.

----------

Упорство и отречение

Два года для даосских орденов — срок ничтожно малый, однако его вполне хватило, чтобы изменить облик бесчисленного множества людей.

Сяоцю резко открыл глаза и увидел, как медленно падает легкий снег, успевший покрыть землю тонким слоем. Подходил к концу еще один год. Пройдет еще одиннадцать месяцев, и его обучение на пике Взращивания Духа завершится. Тогда он выберет ветвь по душе и под началом ее главы займется сгущением ци в дань, постигая истинные даосские чары.

Прежде Му Синцю слыл самым дерзким смутьяном среди учеников горы Паншань, но стоило ему раскрыть три даньтяня и побывать на пике Патриарха, как он сделался на диво прилежным и покладистым. Вставал на рассвете вовремя, за трапезой вел себя чинно и не пропускал ни крошки, утреннее сосредоточенное созерцание держал непрерывно, пополудни усердно осваивал премудрости различных дисциплин, а по вечерам больше не ходил в горы, выполняя вечернюю практику наравне с остальными учениками.

Единственным отличием было то, что он не любил упражняться в одиночестве в комнате. Трижды на дню — на заре, в полдень и на закате — он неизменно уходил в рощу Полумесяца. Там он сперва отрабатывал странный комплекс кулака закалки костей, а затем застывал в глубоком созерцании на большом камне.

Спрыгнув на землю, юноша смахнул с макушки и плеч свежий снег и направился в трапезную на завтрак. Не успел он сделать и пары десятков шагов, как навстречу вынырнул земляк — Гуань Цзиньу.

Худой, щуплый, с высоким пучком волос, скрепленным несуразно длинной шпилькой, Гуань Цзиньу вечно хмурил брови, напуская на себя вид глубокомысленного мудреца, отчего выглядел уморительно важно. Однако его одержимость постижением дао была самой что ни на есть искренней и истовой. Вот только давалось оно ему с трудом: за два с лишним года он сумел добиться лишь полного раскрытия семи врат чувств, что среди соучеников считалось результатом выше среднего. Но сам юноша изводил себя тревогой и то и дело докучал Сяоцю бесконечными расспросами.

— Брат Сяоцю, закончил утреннюю практику? — Гуань Цзиньу пристроился рядом, семеня шаг в шаг, и, не дожидаясь ответа, затараторил: — Расскажи еще разок, каково это — раскрыть три даньтяня? Чувствую, вот-вот пробью заставу нижнего даньтяня!

— Не изводи себя. Когда придет срок, наставник сам поможет тебе преодолеть заставу, — мягко отозвался Сяоцю. Гуань Цзиньу не вызывал у него неприязни, просто пересказывать одно и то же в сотый раз уже порядком наскучило.

— Да на сердце неспокойно! — признался тот, виновато моргнув. — Стоит тебе хоть пару слов сказать, и у меня на душе сразу легче становится. Знаю, что сам себя накручиваю, а поделать ничего не могу.

— Ладно уж, — со вздохом уступил Сяоцю.

В глубине души эта въедливая настойчивость земляка ему даже импонировала. Тот же Далян отворил семь врат чувств, но заставы так и не преодолел — и в ус не дул, пребывая в полнейшем довольстве собой.

— Нижний даньтянь — это обитель моря ци, — заговорил Сяоцю. — Там в грядущем укоренится внутренний дань. Когда преодолеешь эту преграду, сможешь вмещать в себя духовную энергию неба и земли, и в теле пробудится сокровенная сила.

— Да-да, — жадно внимал Гуань Цзиньу, хоть и знал эти наставления наизусть.

— Те, кто впервые раскрывает нижний даньтянь, почти всегда совершают одну и ту же ошибку: вбирают слишком много духовной энергии и не могут дать ей выход. Это похоже на запруду на реке: переполнится водой сверх меры — прорвет плотину, и человек погибнет.

— Понял, понял! Я этой ошибки ни за что не совершу.

— Бедствие нижнего даньтяня зовется земным бедствием. Когда начнется прорыв, духовная энергия хлынет в тебя бурным потоком. В этот миг нужно распахнуть все семь врат чувств, чтобы ци свободно входила и выходила. Но главное — тело должно оставаться неподвижным. Шелохнешься хоть раз — и все труды пойдут прахом.

— Не двигаться, запомнил! Ни единым мускулом не шевельнусь.

— Средний даньтянь, алый дворец, соотносится с семью вратами чувств и связывает тело с небом и землей, — продолжил Сяоцю. — Он способен временно удерживать излишки духовной энергии, а после формирования внутреннего даня именно через алый дворец творятся заклинания. Проходящего эту заставу легко одолевают душевное смятение и мороки, а для даоса нет ничего опаснее. Защититься можно лишь глубоким созерцанием. Испытание алого дворца именуется болотным бедствием, и оно противоположно земному: духовная энергия начинает неудержимо утекать наружу. Не сумеешь запечатать брешь — опять же всё пойдет насмарку. В этот час надлежит наглухо замкнуть семь врат чувств и погрузиться в черепашье дыхание на несколько часов, а то и на несколько дней.

— До чего же трудно... — с тяжким вздохом протянул Гуань Цзиньу. Он еще к первому рубежу толком не подобрался, а сердце уже сжималось от страха. — Вот бы мне, как тебе, брат Сяоцю! Уснул, увидел сон — и проскочил сразу несколько бедствий подряд! Все вокруг от зависти с ума сходят, когда об этом вспоминают.

Сяоцю лишь сдержанно усмехнулся. Сам он предпочел бы пройти испытания обычным путем, шаг за шагом — на душе было бы куда спокойнее.

— За тобой приглядывает наставник. Это куда надежнее и безопаснее, чем блуждать во сне.

— И то правда... А про дворец нивань ты еще не сказал.

Сяоцю медленно перевел дух:

— Верхний даньтянь, дворец нивань — это место, где пребывает божественная душа патриарха-основателя. Раскрывшему его открывается небесное око, позволяющее видеть тайные письмена великого дао и определять местонахождение духовной энергии. Бедствие дворца нивань зовется небесной карой — это последнее и самое трудное испытание среди трех даньтяней. Тот, кто пробил заставу лишь наполовину, обретает недеятельное небесное око: взор его словно у дряхлого старца — всё вокруг видится мутным и неясным. Лишь совершившему полное раскрытие даруется непорочное небесное око, перед которым открыта вся суть вещей.

Сяоцю смолк. Гуань Цзиньу прекрасно понимал причину этой тишины и негромко спросил:

— Брат Сяоцю... ты так и не вспомнил, как именно преодолел небесную кару во сне?

Сяоцю покачал головой. За минувшие два года к нему вернулась память почти обо всем, что происходило в пещере, где он размышлял над своими проступками. Предыдущие испытания стояли перед глазами отчетливо и живо, но вот события последних дней — то, как именно он встретил небесную кару дворца нивань, — словно стерло начисто.

Драгоценное зеркало «Струящийся свет» признало полное раскрытие трех даньтяней, однако сам Сяоцю знал наверняка: его небесная кара не завершилась должным совершенством. Он владел лишь недеятельным небесным оком, а не совершенным непорочным, ибо мелкие письмена на стенах башни Патриархов по-прежнему ускользали от его взгляда, оставаясь неразборчивой вязью.

— Ну и пусть, не бери в голову! Главное ведь, что бедствие позади, — поспешил утешить его Гуань Цзиньу и вдруг оживился, вспомнив свежую новость: — Брат Сяоцю, а ты слышал? Чжоу Пин провалил земное бедствие! Его отправили в обитель Прикладных ремесел! Ха! Теперь-то уж не свалишь вину на то, что ему кто-то помешал, сам оказался бездарем!

— Какое нам дело до чужих бед? — ровно отозвался Сяоцю.

Чжоу Пин так и не смог смириться с давним поражением в поединке. Горький урок он, впрочем, усвоил: в открытую больше не лез, зато исподтишка распускал слухи, будто Сяоцю отворил врата чувств и пробил заставы лишь благодаря семени скверны, и, когда правда выйдет наружу, мастер лишит его корня дао.

За эти два года Сяоцю больше ни с кем не вступал в драки. Он целиком ушел в культивацию, стараясь даже не задумываться о тайнах пика Взращивания Духа. Лишь изредка он ощущал непрестанно влекущую силу. Расплатой за покой стало то, что в своих практиках он все больше склонялся к закону следования небесам. Искусство противостояния небесам оказалось непомерно сложным, к тому же наставники ни за что не стали бы обучать подобному.

Заметив, что разговор о Чжоу Пине не вызвал у Сяоцю отклика, Гуань Цзиньу тут же сменил тему:

— Интересно, каков собой новый наставник, что прибывает сегодня? Хоть бы не как наставник У, который читал священные тексты, запинаясь на каждом слове, так что ни о каком созерцании и речи быть не могло!

О новом наставнике шептались давно: поговаривали, будто его пригласили из другого даосского ордена, чтобы обучать дисциплинам, в которых Паншань не имела глубоких познаний. Сяоцю не стал развивать досужие домыслы, лишь неопределенно хмыкнул.

В трапезной Далян уже вовсю махал им рукой. Все остальные ученики чинно и молча дожидались раздачи еды, и лишь этот верзила неугомонно ерзал на скамье, горланя на весь зал:

— С горы Луаньцзин опять прибудут ученицы! Посмотрим, каковы они в этом году, а то в прошлом совсем ничем не приглянулись!

За два года Далян вымахал в рослого, плечистого пятнадцатилетнего молодца. В свое время он отдавался практикам с яростным усердием, превосходя многих, и успешно добился полного раскрытия семи врат чувств. Но последние десять месяцев культивация стояла намертво. Промаявшись более полугода в тоске и бесплодных усилиях, парень внезапно переменился — и начисто бросил попытки идти по пути совершенствования.

Сидевший напротив Шэнь Хао лишь холодно усмехнулся. Его узкие глаза стали еще острее, а сам он сделался замкнутым и немногословным. Шэнь Хао уже раскрыл нижний даньтянь и алый дворец, благополучно преодолев земное и болотное бедствия, и теперь всеми силами штурмовал дворец нивань. Ученики вроде Гуань Цзиньу даже робели заговаривать с ним о культивации.

— Тебе и впрямь забот нет, — сухо бросил Шэнь Хао. — Столько свободного времени, что успеваешь заглядываться на девиц с Луаньцзин.

— А куда мне спешить? Ну отправят в обитель Прикладных ремесел — и что с того? Выучусь какому-нибудь ремеслу, без куска хлеба не останусь. А если повезет, так еще и в столицу пристроят к какому-нибудь делу — вовсе жизнь удалась!

В отличие от тех, кого отправляли в обитель Прикладных ремесел против воли, Далян ждал этого с искренним воодушевлением: он уже наметил себе новую цель.

Прочие парни из поселка Елинь, сидевшие за тем же столом, пребывали примерно в таком же положении: открыли несколько врат чувств, но застряли на месте и теперь мучительно колебались между упорством и отречением.

Шэнь Хао лишь досадливо покачал головой, считая, что Далян подает дурной пример товарищам, и обратился к Сяоцю:

— Слышал про Чжоу Пина?

Сяоцю опустился на лавку рядом с Даляном:

— Он слишком торопил события.

— Он торчит на пике Взращивания Духа уже пять лет, тут поневоле начнешь метаться, — отозвался Шэнь Хао. — А еще Синь Ютао отправили в обитель Прикладных ремесел.

— Синь Ютао? — Сяоцю неподдельно удивился. Он уже давно не обращался к принцу за советами. — Разве он не раскрыл нижний даньтянь и алый дворец?

— Фальшивка, — процедил Шэнь Хао с неприкрытым презрением; его отношение к принцу ничуть не изменилось. — Этот хитрец умудрился втайне пронести с собой даосские талисманы. Едва практика заходила в тупик, он использовал талисман, тем самым открывая врата чувств и пробивая заставы. Вчера вечером наставник вывел его на чистую воду и тут же отослал прочь.

— Разве можно подделать открытие врат чувств и прохождение застав? — поразился Сяоцю. — Неужели драгоценное зеркало «Струящийся свет» не распознало обмана?

— Кто ж его знает. У талисманов свои тайные силы, а Синь Ютао наверняка привез из дворца немало. Да только на лжи далеко не уедешь: на миг обманешь, а на весь век не скроешь.

Сяоцю прекрасно знал, что Синь Ютао вовсе не пользовался любовью при дворе, но развивать этот разговор не стал.

Даляну не было никакого дела до принца — все его мысли витали далеко за пределами пика Взращивания Духа:

— Сегодняшний наставник будет обучать ветви, которой нет на Паншань. Хоть бы это оказалась ветвь инь и ян! Говорят, обычные люди больше всего любят даосов инь и ян: гадание, погребальные бдения, закладка дома — без них ни шагу! «Едва раскроет рот мудрец — польется злато в кошелец» — это аккурат про них сказано!

За столом грянул дружный смех. Чем дольше ученики совершенствовались в дао, тем сильнее отрешались от мирских страстей, и лишь Далян шел наперекор всем. Стоило ему отказаться от мысли о сгущении ци в дань, как его с непреодолимой силой потянуло обратно в суету бренного мира.

— Чего зубы скалите? — в сердцах прикрикнул Далян. — Вот отстрою себе просторный дом да буду вволю есть мясо, пока вы тут заваливаете бедствия, тогда и поглядим, кто из нас был дальновиднее!

Семь выходцев из поселка Елинь теперь считались старшими учениками, поэтому, что бы ни молол Далян, в трапезной уже никто не смел окрикнуть его, как в былые времена делал Чжоу Пин.

По дороге в чертог Памяти патриархов Шэнь Хао поравнялся с Сяоцю и вполголоса произнес:

— Выкроил бы ты время да помог Фанфан. Она раскрыла нижний даньтянь почти полгода назад, а с тех пор никакого продвижения.

— В таких вещах со стороны не поможешь. К тому же у Фанфан свой путь, — отозвался Сяоцю.

За подругу он нисколько не тревожился. Наедине они виделись редко, но он ни на миг не сомневался, что раскрытие трех даньтяней ей покорится — вопрос лишь времени. Ей суждено стать выдающимся даосом, в этом не было сомнений. В свои четырнадцать-пятнадцать лет она понимала суть многих методов куда глубже сверстников, и порой Сяоцю сам обращался к ней за помощью.

— Неужто тебе не хочется подняться на пик Патриарха вместе с ней? — с недоумением спросил Шэнь Хао. — Когда истекут три года, ты ведь уйдешь.

Сяоцю спокойно улыбнулся:

— К чему спешка? Впереди еще почти целый год. Фанфан идет размеренно, шаг за шагом. Кто знает, быть может, когда дело дойдет до сгущения ци в дань, она оставит нас всех позади.

Войдя под своды чертога Памяти патриархов, Сяоцю и Фанфан лишь молча обменялись легкими кивками. Большую часть дней это безмолвное приветствие оставалось их единственным общением.

Сотни учеников уже чинно расселись по плетеным циновкам. Сяоцю давно не занимал последние ряды — позади него сидели новички, прибывшие на пик Взращивания Духа всего месяц назад. Они сдавленным шепотом переговаривались, гадая о новом наставнике.

Наставник явился точно в назначенный час. Когда под сводами чертога зазвучал голос — мягкий, ласкающий слух, подобный теплому весеннему ветерку, — все ученики невольно обернулись.

Многие с изумлением узнали ее.

— Мое имя — Сунь Юйлу, — негромко произнесла женщина. — Я прибыла с горы Луаньцзин и стану вашим наставником по ветви светильников и свечей. В течение грядущего года вы под моим началом будете постигать метод сковывания духов хунь и перемалывания душ по. Впрочем, прежний уклад остается неизменным: утренние часы вы, как и прежде, посвятите сосредоточенному созерцанию.

Искусство чтения канонов у Сунь Юйлу было безупречным. Ученики горы Паншань, мало что смыслившие в таинствах ветви светильников и свечей, быстро оставили праздное любопытство и погрузились в глубокое созерцание.

Сяоцю давно овладел этой практикой и мог без труда удерживать чистоту сосредоточения все утро напролет, не сбиваясь ни на миг. Однако сегодня всё было как-то странно: сколько он ни пытался, ему никак не удавалось освободиться от мыслей.

Сунь Юйлу подошла к нему и заговорила двумя голосами сразу: продолжая читать канон, она спросила:

— Одаренные ученики всегда нарасхват... Ты уже решил, в какую ветвь пойдешь?

Сяоцю замер в замешательстве, совершенно не понимая, какое дело наставнику с далекой горы Луаньцзин до его выбора.

----------

Светильники и свечи

Из восемнадцати ветвей даосского учения ни одна ортодоксия не могла вобрать в себя все сполна: где-то преподавали больше десятка, где-то довольствовались тремя-четырьмя, и подобное считалось заведенным порядком. Гора же Луаньцзин превыше прочих славилась своей ветвью светильников и свечей.

Во второй половине того же дня Сунь Юйлу стояла посреди чертога Семи светил. В одной руке она держала свечу, на ладони другой покоился масляный светильник. С лица наставницы не сходила сияющая улыбка — казалось, учить учеников Паншаня было для нее величайшей честью на свете.

— У светильника и свечи материалы разные, а действие одинаковое: светильнику требуется масло лазурного древа, свече — воск цилиня, и то и другое — редчайшие сокровища. К ним примешивают десятки дополнительных снадобий, зато малейшей капли довольно, чтобы огонь не угасал днями, а то и годами напролет. Секрет изготовления масла и воска — нерушимая тайна горы Луаньцзин. Но если кто-то из вас пожелает перейти под сень нашей ортодоксии, вы всегда вольны обратиться ко мне.

От столь неприкрытого предложения ученики Паншаня растерялись, не зная, как реагировать.

— Впрочем, есть путь куда проще, — заговорщически подмигнула Сунь Юйлу. — Начните копить золотую и серебряную квинтэссенцию прямо сейчас. Самый захудалый светильник на три ночи горения обойдется вам в двадцать серебряных квинтэссенций. Если же соберетесь сойти с горы, чтобы рубить демонов и усмирять нечисть, вам никак не обойтись без светильника на десять ночей, а его цена — ровно одна золотая квинтэссенция. Ну а если вы лелеете дерзкие замыслы и метите в великие заклинатели, вам непременно понадобится божественная свеча ночного озарения. Извольте выложить за нее не меньше сотни золотых квинтэссенций.

По рядам слушателей прокатился сдавленный вздох. Никто и помыслить не мог, что подобные духовные артефакты стоят столь баснословно дорого. На Паншане тоже процветали ветви кузнечного горна и светлого зеркала, изготавливавшие духовные артефакты, но их наставники говорили: заверши сгущение ци в дань — и получай артефакт. О плате серебром или золотом никто даже не заикался!

Далян Шэнь Сюмин от досады прямо топал ногами и шепнул на ухо Сяоцю:

— Слыхал? А помнишь тот масляный светильник Ли Юэчи, заклинателя пяти стихий? Его ведь сперва забрала Фанфан, а потом утащил Синь Ютао! Какая жалость… На сколько же ночей он был рассчитан?

Сунь Юйлу обвела затихший чертог взглядом, и улыбка ее сделалась еще шире:

— Для даоса светильник — первейшее подспорье. Он не только изгоняет морок и скверну: если поблизости бродит нечисть, пламя заблаговременно подаст знак об опасности. Пока вы безвыездно живете в ортодоксии горы Паншань, можно обойтись и без них. Но стоит лишь сойти с горы и ступить на тропу странствий, особенно если путь ваш ляжет в земли Сонма демонов, светильник станет духовным артефактом первой необходимости.

Наставница нахваливала товар столь рьяно, что первоначальное любопытство учеников быстро сменилось раздражением. К тому же Сунь Юйлу совсем не походила на строгую Ян Баочжэнь, которая никогда не улыбалась попусту. Осмелев, один из учеников подал голос прямо из толпы:

— Наставница Сунь, разве вы пришли не затем, чтобы преподать нам метод сковывания духов хунь и перемалывания душ по?

Сунь Юйлу ничуть не рассердилась. Улыбнувшись, она перевернула ладони, и светильник со свечой бесследно растаяли в воздухе.

— Так я уже начала. Для вас пламя — лишь дозорный, предупреждающий о демонах. Но в руках адепта горы Луаньцзин это незаменимое орудие для сковывания духов хунь и перемалывания душ по. Человек наделен тремя духами хунь и семью душами по — об этом вы наверняка знаете?

Ученики дружно закивали.

— А ведомо ли вам, что в них сокрыта духовная энергия?

— Что?! — по чертогу пронесся изумленный ропот. В представлении учеников духовная энергия наполняла весь мир, но уж точно не должна была содержаться внутри человеческих душ.

— В душах каждого смертного таится немало духовной энергии, — лицо Сунь Юйлу внезапно сделалось строгим и торжественным. — И суть пути нашей ветви такова: сковать три духа хунь, перемолоть семь душ по и вобрать заключенную в них силу.

— Р-разве… разве так можно? — в ужасе пролепетал Далян Шэнь Сюмин. Многие ученики побледнели точно так же, не в силах поверить услышанному: подобный метод слишком разительно расходился с привычным образом даоса.

Сунь Юйлу вновь улыбнулась:

— Не пугайтесь. Гора Луаньцзин — одна из девяти великих ортодоксий дао. Даосы ветви светильников и свечей ничем не отличаются от вас: мы точно так же взращиваем внутренний дань и точно так же разим нечисть. Разнятся лишь наши методы. В искусстве сковывания духов и перемалывания душ существуют строгие правила, и главнейших из них два. Первое: никогда не трогать души живых людей. Второе: не касаться душ тех, кто умер менее семи дней назад.

Большинство учеников все еще смотрели на нее с неприкрытым отторжением и недоверием.

Сунь Юйлу, предвидевшая такую реакцию, с улыбкой пояснила:

— Когда человек умирает, его душа не рассеивается тотчас, но еще семь дней блуждает поблизости. В ней жива память, поэтому тревожить ее запрещено. На восьмой же день духи хунь отделяются от душ по, память затуманивается, и если рядом окажется демон, душа легко поддается соблазну и утрачивает свою изначальную природу. Через сорок девять дней духи рассеются, а души исчезнут без следа. Даосы ветви светильников и свечей проводят сковывание духов хунь и перемалывание душ по как раз между восьмым и сорок девятым днем: во-первых, чтобы не пропала содержащаяся в них духовная энергия, а во-вторых — чтобы ими не воспользовались демоны.

И все же, как ни объясняй, подобный способ совершенствования звучал не слишком благородно и чисто.

Стоявший в первом ряду Шэнь Хао скривил губы и громко произнес:

— Выходит, вы просто перехватываете добычу раньше демонов?

Сунь Юйлу внезапно вытянула правую руку: крошечный масляный светильник соткался прямо из воздуха и стрелой метнулся к Шэнь Хао, замерев меньше чем в тридцати сантиметрах от его лица. Фитиль не горел, но юноша в испуге отпрянул назад.

— Мы с демонами совсем не одно и то же, — наставительно произнесла наставница, и светильник послушно вернулся в ее ладонь. — Попади душа к демонам, ее ждет вечное проклятие: ни жизнь, ни смерть, вовеки без упокоения. Даосы же нашей ветви даруют ей покой. Закон дао безграничен, юноша. В нем сокрыто куда больше тайн, чем ты способен понять.

Шэнь Хао позеленел и лишь часто закивал, не смея больше вымолвить ни слова.

Лишь за вечерней трапезой к нему вернулся привычный цвет лица.

— Странная какая-то эта ветвь светильников и свечей, жуткая, — проворчал он. — Разве нет?

Товарищи наперебой принялись поддакивать. Далян от этих разговоров испугался еще сильнее. Вцепившись в руку Сяоцю, он взмолился:

— Брат Сяоцю… если я вдруг… умру, умоляю, не давай никому сковать мою душу! Ни демонам, ни даосам ветви светильников и свечей! Пригляди за мной, ладно? Пусть пройдут сорок девять дней, и я сам развеюсь дымом без следа!

За соседним столом новый ученик, лишь в этом году поднявшийся на пик Взращивания Духа, выглядел совершенно раздавленным:

— А я-то думал, что души перерождаются… Выходит, они просто исчезают без остатка?..

Ужин прошел без всякого удовольствия. Сяоцю и сам размышлял над услышанным, однако, видя растерянность друзей, попытался их ободрить:

— Светильники и свечи — одна из восемнадцати ветвей. Стали бы старейшины Паншаня специально звать даоса с горы Луаньцзин наставником, будь в этой ветви порок? Да и сколько нам лет, чтобы думать о смерти? Когда человек умирает, даже его тело достается червям да зверям. Стоит ли переживать о духовной энергии в душе?

От такого утешения Далян побледнел еще сильнее:

— Перестань! Я теперь ночью глаз сомкнуть не смогу…

Сяоцю лишь улыбнулся и махнул рукой. Покончив с едой, он сразу отправился в рощу Полумесяца, чтобы размять тело ударами кулаков и погрузиться в созерцание.

На пике Взращивания Духа круглый год царила погода весны и осени. Однако снег, выпавший в последний день уходящего года, таять не спешил, сухо поскрипывая под ногами. Завершив упражнения, юноша углубился в чащу. Тропинки были знакомы ему настолько хорошо, что он с закрытыми глазами нашел бы уединенную хижину наставника Линь Са.

Всякий раз, когда в сердце зарождались сомнения, Сяоцю шел за советом именно к нему. Другая его наставница, Ян Баочжэнь, хоть и передавала время от времени редкие пилюли для совершенствования, доверительных бесед с учеником никогда не вела.

Простой деревянный сруб ничем не отличался от скромных жилищ учеников; обстановка внутри была такой же непритязательной — жизнь на пути дао весьма скромна и сурова даже для тех даосов, кто уже добился успехов.

Сяоцю привычно постучал дважды и толкнул дверь. Он бывал здесь так часто, что разрешение обычно не требовалось. Однако сегодня этот поступок оказался опрометчивым: в комнате стоял вовсе не Линь Са, а наставница с горы Луаньцзин Сунь Юйлу.

— Прошу прощения… Я не знал, что наставница Сунь здесь. Я пришел к… — юноша смутился.

— Наставник Линь ушел на пик патриарха и еще не вернулся, — мягко проговорила гостья. — Заходи, подождем его вместе.

— У меня ничего срочного. Я лучше зайду завтра.

Сяоцю уже собирался уйти, но дверь за его спиной закрылась сама собой. Юноша оторопело обернулся.

Сунь Юйлу достала небольшую свечу и поставила ее на стол. Фитиль зажегся сам по себе, озарив комнату тусклым желтоватым светом.

— Это свеча ясной проницательности, — негромко произнесла она, словно продолжая прерванный урок. — Духовный артефакт не из выдающихся, но несколько золотых квинтэссенций за него отдать придется.

— Э-э… мне такое не по карману, — Сяоцю почесал затылок, не понимая, к чему клонит наставница Сунь.

Сунь Юйлу негромко рассмеялась:

— Ты обдумал мой утренний вопрос? Какую ветвь собираешься выбрать?

В груди юноши шевельнулась настороженность: с какой стати наставнице с горы Луаньцзин беспокоиться о том, какую ветвь выберет ученик горы Паншань?

— Я еще не решил, — уклончиво отозвался он.

— Неужто ты готов вот так просто бросить искусство противостояния небесам? — тут же спросила гостья.

— Я не бросал. Просто нет наставника… Неужели наставница Сунь знакома с этим искусством? — прямо спросил Сяоцю.

— Мы с Мэн Юаньхоу — старые знакомые, — в ее взгляде мелькнули воспоминания о былых днях. — В прежние годы мы вместе провели три года в странствиях по царству Шэшэнь и землям Сонма демонов. Он истреблял нечисть, я сковывала духи хунь и перемалывала души по. В демонах духовная энергия нечиста, зато тварей там великое множество, так что оба мы извлекли из тех походов немалую пользу.

Сунь Юйлу не сдержала звонкого смешка:

— Я даже предлагала Мэн Юаньхоу связать мирские узы. Но он наотрез отказался! Лицо его к тому времени уже было обезображено, и я сказала, что он не понимает собственной выгоды. А он лишь ответил, что хочет совершенствовать искусство противостояния небесам, и ему не нужны ни мирские узы, ни узы дао.

— Лицо наставника Мэна… что с ним произошло? — тихо спросил Сяоцю. Хотя он не отказался от искусства противостояния небесам, без наставлений мастера он так и не нашел верного пути, лишь постоянно вспоминая облик, голос и улыбку Мэн Юаньхоу.

— Он сам разодрал его, когда проходил бедствие, — улыбка сошла с губ наставницы. — Он не принял присмотра и помощи других даосов, решив непременно пройти бедствие собственными силами, в результате чего и изуродовал себе половину лица.

— Неужели нельзя было залечить раны?

— Очень трудно, да он и сам не пожелал лечить их. Сказал, что этот шрам будет служить напоминанием о том, сколь трудно искусство противостояния небесам.

— Но почему он так упорно держался за него?

Сунь Юйлу тяжело вздохнула:

— Одному по душе сидеть в паланкине, пока слуги несут его на вершину горы: взглянет вдаль, сложит пару строк — и доволен. Другие любят подниматься вместе с друзьями, весело беседуя в дороге, а пейзаж вокруг им не так уж и важен. Но есть и те, кто жаждет подниматься в одиночку. Они не идут готовой тропой, выбирают исключительно отвесные скалы и утесы, где единственный неверный шаг сулит гибель плоти и разрушение пути, и все же упиваются этой смертельной опасностью. Для Мэн Юаньхоу это чувство и называлось «противостоянием небесам», называлось «покорением».

Сунь Юйлу поджала губы — в этом жесте сквозило пренебрежение пополам с глубоким уважением. В этот миг пламя свечи дрогнуло. Женщина заговорила быстрее:

— Ветвь сокровенных таинств и ветвь пяти стихий лишь используют тебя. Их волнует тайна того, как в семени скверны прорастает корень дао, а вовсе не твое совершенствование. Если ты по-прежнему хочешь постичь искусство противостояния небесам, не ходи по дороге, которую проложили другие. Я лишь хочу, чтобы ты запомнил одно: способов совершенствования великое множество, и вовсе не обязательно…

Дверь даже не шелохнулась: силуэт прошел прямо сквозь стену. Наставник Линь Са встал между ними, мощным телом наглухо заслонив Сяоцю.

----------

Подарок с горы Луаньцзин

С появлением Линь Са комната вмиг сделалась тесной.

— Такой редкий гость, а меня нет на месте, — произнес он мягко и подчеркнуто учтиво. — Прошу наставника Сунь простить мою оплошность.

— Мне предстоит провести на пике Взращивания Духа целый год, так что впредь я уж точно не буду редкой гостьей, — с певучим смехом отозвалась Сунь Юйлу, в чьем голосе промелькнули едва уловимые кокетливые нотки.

Лишь только Линь Са переступил порог, она тут же спрятала свечу и опустила на стол продолговатую шкатулку.

— Несколько листьев пятиузлового лазурного древа — скромный подарок. Примите, наставник Линь, не побрезгуйте.

— Заслуг у меня нет, чтобы принимать подобные подношения. Листья пятиузлового лазурного древа — редкость не из малых…

— На горе Луаньцзин этого добра хватает с избытком, мне даже совестно преподносить столь пустячный дар. Каждому наставнику положена своя доля, так что не отказывайтесь, наставник Линь.

Сунь Юйлу плавно скользнула мимо него, одарила Сяоцю лукавым взглядом и толкнула дверь.

— У вас, гляжу, посетитель. Не стану мешать, позвольте откланяться.

— Доброго пути. — Линь Са развернул могучий стан, заслоняя Сяоцю широкой спиной.

Силуэт гостьи быстро растворился в круговерти заснеженной ночи.

Проводив ее долгим взглядом, Линь Са не стал закрывать дверь. Он жестом указал юноше на стул, налил ему чашу ключевой воды и сам встал у порога, опершись ладонью о косяк. Некоторое время в комнате стояла тишина.

Лишь когда Сяоцю осушил полчаши, наставник наконец заговорил — куда строже и серьезнее, чем обычно:

— Девять великих ортодоксий дао уже ощутили леденящий холод, повеявший из пустоты. Цзо Люин предложил нанести упреждающий удар по логову скверны, и пусть его замысел не нашел широкой поддержки, мастера все же приняли меры против скрытого проникновения семян скверны. Одна из таких мер — взаимный обмен наставниками.

— И каждой ортодоксии придется изучать метод сковывания духов хунь и перемалывания душ по?

— Точнее сказать, лишь ознакомиться. Самим вам браться за это не придется.

— Вот оно как… — с явным облегчением выдохнул Сяоцю.

— Впредь подобных встреч станет больше, происходить они будут всё чаще. Дело это благое, но всё же… — Линь Са слегка нахмурился, вглядываясь в кружащиеся за порогом хлопья снега. — За некоторыми ортодоксиями стоило бы приглядывать построже.

— Неужели они в самом деле вытягивают духовную ци из душ? — Сяоцю допил воду до последней капли.

Без этой сладко улыбающейся женщины на душе стало куда спокойнее и свободнее. Наставник Линь тоже часто смеялся, но его смех дышал открытостью, широтой и душевной легкостью, а не сокрытием темных тайн.

— Да, — в глазах Линь Са промелькнула тень неприкрытой неприязни. Он обернулся к ученику: — Стезя совершенствования на горе Луаньцзин весьма своеобразна. Вам полезно иметь о ней представление, но погружаться чересчур глубоко не стоит. Девять великих ортодоксий дао сосуществуют бок о бок лишь до тех пор, пока хранят взаимное уважение… и взаимную настороженность.

Почувствовав, видимо, что сболтнул лишнее, Линь Са коротко хохотнул:

— Впрочем, как ни крути, на гору Луаньцзин можно положиться. Окажись ты в землях Сонма Демонов, спутницы из ветви светильников и свечей сослужат добрую службу: они не только изгонят ненадежные души, но еще и как на подбор писаные красавицы… Ну а ты с чем ко мне пожаловал?

Стоило разговору коснуться постижения пути, как Сяоцю тут же подобрался и посерьезнел:

— В последнее время у меня появились странные ощущения.

Хоть он и утешал Гуань Цзиньу, советуя не горячиться, у самого на сердце скребла тревога. Мастер Нин Цивэй вместе с наставниками в один голос предрекали, что ему предстоит заново пройти сквозь небесную кару дворца нивань. Однако минуло два года, а у него по-прежнему оставалось лишь недеятельное небесное око — признак далеко не самый добрый.

— Рассказывай, — Линь Са слушал с неподдельным интересом.

Сяоцю коснулся пальцами лба:

— Во время сосредоточенного созерцания… словно что-то внутри внезапно вздрагивает. Всего один толчок, короткий. А потом затихает — и неведомо, когда повторится вновь.

— Где именно?

Сяоцю попытался воскресить то ощущение в памяти:

— Очень глубоко, в самой глубине головы. Когда эта штука вздрагивает, содрогается все тело, и созерцание сразу обрывается.

— Давно это началось?

— Дней пять или шесть назад.

Линь Са задумчиво разглядывал юношу, погрузившись в молчание.

— Это ведь предвестие небесной кары дворца нивань? — с робкой надеждой спросил Сяоцю. Дворец нивань располагался аккурат в глубине лба, на несколько сантиметров позади межбровья — ровно там, откуда и доносился странный толчок.

— Перед приходом небесной кары даос испытывает особые ощущения, но странные толчки в них не входят, — Линь Са приподнял было правую руку, намереваясь прикоснуться к макушке Сяоцю, но помедлил и опустил ее. Даже с согласия ученика наставник не смел своевольно вторгаться в чужое сознание — на то требовалось дозволение хотя бы одного главы ветви. — Думаю, тревожиться не о чем. Я испрошу указаний у главы ветви, и через пару дней мы устроим тебе полную проверку. Второй небесной каре и впрямь пора бы явиться, но даже если она задержится — ничего страшного. Все эти небесные очи — лишь внешняя шелуха. В свой срок ты все равно совершишь сгущение ци в дань, а истинную ценность имеет лишь внутренний дань. Коль скоро тебе удалось раскрытие трех даньтяней, даже если наследие патриарха-основателя так и не отыщется, в этом нет беды.

— В самом деле?

— Разумеется. Иначе разве не оказались бы в убытке ученики остальных восьми великих ортодоксий? Большинству из них дано узреть образ патриарха-основателя лишь единожды, а второй попытки нет вовсе.

На душе у Сяоцю немного полегчало:

— Благодарю вас, наставник Линь. Не стану больше отнимать время.

— Погоди, — окликнул его Линь Са и протянул огарок свечи высотой около десяти сантиметров. — Это свеча ста ночей чистого сердца. Если почуешь, что в голове вот-вот грянет новый толчок, зажги ее заранее и посмотри, что произойдет.

— Свеча ста ночей стоит целое состояние? — вспомнив недавние наставления Сунь Юйлу, Сяоцю уже смутно представлял, сколь дорого обходятся духовные артефакты.

— Ха-ха, здесь всего лишь малый огарок, цена ему невелика. Да и когда вступишь в ветвь тайных таинств, сам поймешь: истинные траты начинаются только со сгущения ци в дань. Без поддержки ортодоксии там и шагу не ступить. — Линь Са вздохнул, невольно предавшись размышлениям: — Стезя совершенствования лишь со стороны кажется суровой и скромной, на деле же она расточительна сверх меры. Я достиг всего лишь четвертой ступени вкушения утренней зари, а духовных артефактов да целебных пилюль извел по меньшей мере на...

Линь Са принялся подсчитывать, сколько золотой квинтэссенции растратил за годы совершенствования, и чем дальше считал, тем гуще его лицо заливала краска неловкости.

Сяоцю уже вышел за порог.

Снегопад в последний день года обещал затянуться до самой полуночи, однако на пике Взращивания Духа лишь едва повеяло свежей прохладой. Сон к Сяоцю не шел, и он решил отправиться в рощу Полумесяца — размяться кулачным боем, погрузиться в созерцание и заодно испытать действие свечи ста ночей чистого сердца.

Непонятные толчки в глубине черепа не давали покоя, и юноше хотелось как можно скорее докопаться до сути.

Кто бы мог подумать, что в этой обычно глухой и безлюдной роще в столь поздний снежный час окажется кто-то еще.

— Неужели я и впрямь безнадежна? Два года… Целых два года прошло, а у меня до сих пор не открылись глазные врата! Небеса, что скажет отец, когда узнает? Вдруг меня сошлют в обитель Прикладных ремёсел? Отец же вовек от меня отречется!..

— Чем сильнее ты терзаешься, тем тяжелее идет совершенствование. Успокой сердце, двигайся шаг за шагом.

Раздвинув заснеженные ветви кустарника, Сяоцю с искренним изумлением спросил:

— Что вы двое здесь делаете?

— Ой! — пискнула Сяо Цинтао и, сгорая от стыда, мгновенно юркнула за спину подруги.

Фанфан с мягкой улыбкой вывела ее вперед и обратилась к Сяоцю:

— Мы хотели одолжить твой укромный уголок для тренировок. Не прогонишь?

— Конечно нет, роща ведь не моя собственность, — юноша подошел ближе, заметив белую крупу свежего снега в их волосах. — А почему не занимаетесь в покоях?

Сяо Цинтао, залившись густой краской, смущенно пролепетала:

— Фанфан читает мне каноны, чтобы помочь войти в созерцание. А в комнатах слишком тесно, вот мы и пришли сюда.

— Ты умеешь читать каноны? — поразился Сяоцю.

Каждое утро один из наставников нараспев зачитывал тексты, но за два года Сяоцю не разобрал ни единого слова — к ветви канонических чтений у него совершенно не лежала душа. Когда наставник из ветви канонических чтений приходил вести занятия, Сяоцю неизменно либо клевал носом, либо тайком погружался в созерцание.

Впрочем, так к этой науке относилось большинство учеников: польза признавалась всеми, но учиться никому не хотелось.

— Слушала целых два года, вот кое-что и переняла, — ответила Фанфан.

За минувшее время она заметно вытянулась, став стройной и почти сравнявшись ростом с Сяоцю. На людях она обычно держалась молчаливо и степенно, но среди самых близких друзей на ее лице неизменно играла теплая улыбка.

— Правда, у меня нет внутреннего даня, так что проку от моих чтений немного.

Сяо Цинтао оставалась всё такой же миниатюрной, как и два года назад, и голос ее звучал столь же тонко и сладко:

— Еще какой прок! По мне, так у тебя выходит куда лучше, чем у наставника У!

Наставник У был даосом из ветви великого горнила; о выплавке золотой квинтэссенции он мог рассуждать без умолку, а вот чтецом канонов был из рук вон плохим.

— Я с вами! — с воодушевлением воскликнул Сяоцю и, подойдя к плоскому валуну, широким рукавом смахнул с него слой снега.

— Что ж, ладно, — улыбнулась Фанфан. — Только если собьюсь, чур, не браниться.

Оба горячо пообещали не упрекать ее, уселись по разные стороны валуна и попытались войти в состояние сосредоточения.

Фанфан неспешно зашагала перед камнем, затянув нараспев священные строки. Поначалу ее голос звучал тихо и медленно, слова чеканились слишком отчетливо, выдавая робость и неуверенность. Но вскоре интонации обрели ту самую размеренную напевность, с какой читали каноны наставники. Слоги слились в единый непрерывный поток, подобный усыпляющему стрекоту цикад в летний зной.

Действие оказалось поразительным: Сяоцю мгновенно погрузился в созерцание, даже не успев похвалить ее. Минуло неведомо сколько времени, как вдруг в самой глубине головы отозвался толчок — легкий, едва заметный, будто в бездонный тысячелетний омут упал крошечный камешек, но разошедшаяся рябь всколыхнула всю гладь вод.

Сяоцю распахнул глаза и глубоко вдохнул студеного, кристально чистого воздуха. Серп луны в вышине сместился лишь на самую малость — созерцание продлилось совсем недолго.

Фанфан всё еще читала канон. Заметив, что юноша очнулся, она бросила на него вопросительный взгляд и кивнула в сторону лесной чащи, предлагая отойти. Сяоцю бесшумно спрыгнул с валуна и углубился в лес, остановившись лишь там, где чтение канонов окончательно затихло вдали.

Вскоре Фанфан нагнала его и с легкой тревогой спросила:

— Что стряслось?

Сяоцю уже не придавал случившемуся прежней важности:

— Да пустяки, опять толчок в голове. Я только что говорил с наставником Линем, он сказал, что ничего страшного нет, и через пару дней меня проверит.

— Ну и славно, — с облегчением выдохнула Фанфан.

— Эта наставница Сунь…

— Эта наставница Сунь…

Они переглянулись и разом рассмеялись. Сяоцю вкратце пересказал разговор в комнате Линь Са:

— Сдается мне, она пыталась сманить меня на гору Луаньцзин. С какой стати мне туда переходить?

Фанфан же вспомнила о другом:

— Это уже в третий раз ученики с горы Луаньцзин приходят на пик Взращивания Духа… А я всё надеялась, что бабушка Фэн передаст нам хоть какую-нибудь весточку.

В голове у Сяоцю внезапно мелькнула мысль:

— А бабушка Фэн тогда, живя в поселке Елинь… неужто собирала души среди смертных?

— Елинь — глухомань, там за целый год едва ли пара покойников наберется. Бабушка Фэн жила там вовсе не ради этого. Эх, встретить бы ее снова… — лицо Фанфан озарила теплая, светлая улыбка. — Я до сих пор помню, как увидела ее впервые. Мне тогда было всего пять лет. Я упала у ворот школы, а бабушка Фэн проходила мимо, подняла меня, долго утешала и дала сладкий леденец. С тех пор всякий раз, бывая в поселке, она непременно останавливалась у ворот и приносила мне угощения. Только внутрь никогда не заходила — всегда просила кого-нибудь позвать меня наружу…

Из глубины рощи донесся испуганный крик Сяо Цинтао:

— Фанфан! Брат Сяоцю! Куда вы пропали? Не бросайте меня одну!

— Держи, это тебе, — Сяоцю сунул в ладонь Фанфан маленький фарфоровый флакон и поспешил обратно.

Шэнь Хао когда-то просил его позаботиться о Фанфан, но тот и не ведал, что уже два года Сяоцю исправно делил с ней пополам каждую каплю ароматической мази пятиузлового лазурного древа, ни разу не нарушив этого правила.

Вернувшись в свою комнату, Сяоцю достал подаренный Линь Са огарок свечи ста ночей чистого сердца — ему хотелось вновь погрузиться в созерцание и попытаться разгадать природу странного наваждения.

Но стоило ему занести руку, чтобы поставить огарок на стол, как он замер в оцепенении.

На столе уже покоилась целая свеча длиной в двадцать с лишним сантиметров, угольно-черная — настолько темная, что Сяоцю сперва ее не приметил. Под ней белел листок бумаги. Юноша поднес его к окну; начертанные письмена слабо мерцали во тьме, выступая предельно отчетливо:

«Черная свеча призывания духов. В дар от Фэн Жухуэй».

----------

Решение Сяоцю

Сяоцю некоторое время сидел в оцепенении, затем выдвинул из-под кровати плетеный ларь и спрятал внутрь черную свечу призывания духов вместе с запиской.

Умываясь, он невольно пробормотал себе под нос:

— Путь дао превыше всего, а тот, кто совершает стремительный прорыв, становится истинным владыкой.

Лишь мгновение спустя Сяоцю вспомнил, что эти слова когда-то произнес Синь Ютао.

Преподнеси бабушка Фэн подобный дар два года назад, юноша был бы растроган до глубины души. Однако теперь, после истории с наставником Сунем, он уже не мог с уверенностью сказать, действительно ли свеча получена от бабушки Фэн — или же это была лишь уловка горы Луаньцзин, призванная снискать его расположение.

Неужели ученик, совершивший раскрытие трех даньтяней, стоил столь яростного соперничества?

Сяоцю искренне недоумевал. Ведь на пике Взращивания Духа был еще один ученик, который полгода назад успешно завершил прохождение заставы и преодолел небесную кару, причем с совершенным результатом, — Шэнь Цзи. Однако к нему, похоже, никто не проявлял подобного рвения: наставники лишь прилюдно похвалили его, но ни один глава ветви не пытался с боем вырвать его к себе в ученики.

Поставив на стол подаренную наставником Линем свечу ста ночей чистого сердца, Сяоцю вернулся на постель и погрузился в созерцание. Вскоре она занялась сама собой, разливая по всей комнате мягкий, бледно-желтый свет.

В глубине сознания вновь что-то резко толкнулось. Окажись он в обычном состоянии, этот толчок тотчас выбросил бы его из транса, но на сей раз ничто не потревожило его покой — юноша открыл глаза лишь глубокой ночью.

Свеча ста ночей чистого сердца почти не истаяла: судя по всему, ее хватило бы надолго. Дар наставника Линя действительно обладал чудесной силой, однако так и не помог Сяоцю отыскать корень этих странных толчков.

Спустя три дня, после полудня, наставник Линь получил дозволение и лично повел Сяоцю в башню Патриархов, намереваясь с помощью драгоценного зеркала «Струящийся свет» очистить юношу от любых возможных чар и наваждений.

Они встали в самом сердце башни. Сяоцю вскинул взгляд, озираясь по сторонам, и к собственному удивлению не ощутил давящей пустоты: на стенах башни постепенно проступали письмена и образы, мягко мерцая во тьме, словно россыпь далеких звезд на ночном небосклоне.

Линь Са принялся извлекать один духовный артефакт за другим: медный колокольчик, бронзовый светильник, пару свечей, две янтарные жемчужины и три медных зеркала. Все они плавно взмыли в воздух, окружив Сяоцю плотным кольцом.

Сжимая в правой руке тяжелое железное мерило, Линь Са прикрепил к спине ученика бумажный талисман и произнес:

— Обойди башню по кругу и перед каждой ветвью погрузись в созерцание.

Сохранять невозмутимость посреди подобного круга артефактов было нелегко.

Сяоцю собрался с духом и первым делом направился к разделу ветви Тайных таинств. Как и прежде, перед его взором предстали все фигуры и истоки наследия начиная с третьего поколения патриархов, однако разобрать мелкие письмена с описанием их деяний он не сумел: даже войдя в глубокое созерцание, он не ощутил зова.

Линь Са угловатыми, странными движениями взмахивал зажатым в руке железным мерилом. Замирая на миг в конце каждого движения, он двигался поступью семи звезд и глухим речитативом тянул строки заклятий покорения демонов. Завершив цикл, наставник вывел Сяоцю из транса и жестом велел переходить к следующей ветви.

Всего ветвей насчитывалось восемнадцать, и обход отнял немало времени. Напоследок они подошли к разделу ветви Мысленного сердца: Сяоцю намеренно оставил ее на самый конец, надеясь избежать лишних странностей.

Взглянув на каменную гладь стены, юноша невольно вздохнул. Если бы наставник Линь обнаружил что-то у предыдущих семнадцати ветвей, он сразу бы сообщил. Значит, корень бед по-прежнему крылся в тех двадцати девяти девах-преемницах.

— Не вздыхай, — раздался за спиной голос Линь Са. — Мы пришли сюда найти и устранить помеху, а не каяться перед ней.

Проверка явно требовала огромных затрат духовной силы: на лбу наставника уже блестели бисеринки пота.

— Слушаюсь, наставник, — отозвался Сяоцю.

Он сосредоточился и вошел в созерцание, на сей раз с тайным упрямством встречая взоры дев ветви Мысленного сердца.

Обычно эти двадцать девять женщин без устали отрабатывали приемы кулака закалки костей, чуть разнящиеся в тонкостях, но сегодня они застыли недвижимо. На их лицах вновь проступила первоначальная глубокая скорбь — будто они смирились с поражением и решили вовсе отказаться от попыток заполучить преемника.

И в этот самый миг толчки в голове Сяоцю начались снова: они не угасли, а зачастили десятком яростных ударов — точно боевой барабан, силой вышибающий юношу из транса!

С глухим стуком Сяоцю рухнул на каменный пол. Лицо его побагровело пуще, чем у Линь Са, сердце бешено колотилось, а грудь вздымалась кузнечными мехами. Лишь жадно хватая ртом воздух, он мог хоть немного унять мучительное удушье.

Линь Са не бросился на помощь. Вместо этого его поступь внезапно переменилась: каждый шаг давался с невероятным усилием, словно на его плечи лег груз в полтонны. Железное мерило в его руке взвилось яростным вихрем, а парящие духовные артефакты разом вспыхнули ослепительным сиянием, залившим башню дневным светом, отчего настенные письмена мгновенно померкли.

— Мертвому не ожить, сгинувшему не продлиться; патриархи хранят тело, духи и души — прочь! — оборвав речитатив, громогласно провозгласил Линь Са.

Ослепительный свет тут же рассеялся. Наставник остановился, тяжело переводя дыхание — за эти считаные мгновения он взмок до нитки, а даосское одеяние на нем промокло насквозь, точно под проливным дождем.

— Ох?.. — Сяоцю ощутил, как давящая тяжесть в груди бесследно растворилась. Он проворно вскочил на ноги и растерянно ощупал голову: — Кажется... кажется, что-то ушло.

Линь Са ободряюще улыбнулся:

— Это были узы духовной привязи. Я рассек их, теперь помех быть не должно.

— Духовная привязь? Но разве души умерших не должны рассеиваться без следа?

Линь Са убрал духовные артефакты и, все еще слегка задыхаясь, ответил:

— Для простых смертных и обычных даосов — так оно и есть. Но для тех, чьи имена запечатлены в башне Патриархов... — Он бросил на стену взгляд, полный неприкрытого благоговения и легкой зависти. — Их души обретают вечность. Особым образом пребывая в стенах башни, они направляют грядущие поколения на пути совершенствования — в этом кроется одна из главных причин несокрушимой мощи нашего даосского наследия. Впрочем, от иной подобной помощи нам лучше держаться подальше, и об этом следовало заявить со всей ясностью.

Сяоцю слушал со смесью изумления и трепета:

— Но разве они не испытывают... мучений? Ведь это словно вечная темница.

Линь Са весело рассмеялся и повел юношу к центру башни:

— Вот почему лишь даосы ступени сосредоточения духа удостаиваются чести оставить здесь свое имя. Они давно отринули мирские страсти и чаяния, слившись воедино с пылающим пламенем дао. К тому же эти души лишены былой памяти и смертных мыслей — они стали чистой направляющей силой. Это уже не люди и не простые призраки.

— Но ведь там начертаны и имена многих живых.

— Об этом не беспокойся. Души живых пребывают в их собственных телах, а имена занесены наперед. Случись беда — например, падение во тьму скверны, — и запись попросту исчезнет со стены сама собой.

— Значит, ветвь Мысленного сердца больше не потревожит меня?

— Полагаю, больше нет.

Линь Са взял Сяоцю за руку, и они вместе взмыли ввысь, проходя сквозь драгоценное зеркало «Струящийся свет», чтобы вернуться в чертог Памяти патриархов.

Ученики в этот час находились в чертоге Семи светил на уроке канонических чтений, поэтому чертог Памяти патриархов пустовал, и даже могучая, статная фигура наставника Линя казалась под его высокими сводами совсем крошечной.

— Возвращайся к себе и отдохни, дневные занятия можешь пропустить.

Сяоцю отозвался с почтением, но, вспомнив о неразрешенном вопросе, достал из-за пазухи черную свечу призывания духов:

— Это прислала Фэн Жухуэй с горы Луаньцзин. Наставник Сунь ничего не сказал, но я уверен, что свечу в моей комнате оставил именно он.

Линь Са не стал брать артефакт в руки. Он негромко повторил имя «Фэн Жухуэй», словно оно было ему малознакомо, а затем улыбнулся:

— Это поистине щедрый дар, оставь его себе. Черная свеча призывания духов способна призвать покровительство патриархов для защиты плоти. Если зажечь ее во время преодоления небесной кары, она явит чудесную силу. Если спустя время тебе так и не удастся вновь вызвать небесную кару, можешь воспользоваться ею. Однако будь предельно осторожен: сгорает она стремительно, буквально за один раз. Ни в коем случае не зажигай ее, если на душе неспокойно или если кто-то может нарушить твое уединение — это станет непростительным расточительством.

Вечером того же дня Сяоцю задержался в роще Полумесяца, поджидая Фанфан.

Сяо Цинтао, уже прекрасно знавшая заведенный порядок, лишь лукаво хихикнула:

— Пойду потренируюсь вон там, а вы пока поговорите. Потом найдете меня, и смотрите, не вздумайте снова сбежать тайком!

Оба смущенно покраснели и заговорили лишь тогда, когда шаги девушки затихли среди деревьев.

— Бабушка Фэн передала тебе подарок? — спросил Сяоцю.

— Да, божественный светильник ночной стражи, — отозвалась Фанфан. — Сказала, он чует нечисть и чудовищ за полсотни километров вокруг.

Раз подарки получили оба, сомнений не оставалось: это действительно была весточка от бабушки Фэн, ведь у горы Луаньцзин не имелось никаких причин заискивать перед Фанфан. Одной заботой стало меньше, и Сяоцю смущенно почесал затылок:

— А мне досталась черная свеча призывания духов. Наставник Линь сказал, вещь редкая и дорогая... Зачем бабушка Фэн прислала ее мне?

— Она не объяснила, так к чему гадать? Пользуйся, да и только, — на губах Фанфан заиграла легкая улыбка; чрезмерная серьезность Сяоцю показалась ей забавной. — Ты уже решил, какую ветвь выберешь?

Она безошибочно угадала его сокровенные думы.

Именно об этом Сяоцю и хотел поговорить. Ветвь Тайных таинств принимала лишь одного ученика: если пойдет он, путь для Фанфан будет закрыт. А ведь девушке пришлась по душе эта ветвь, и она уже ощутила сполна зов древнего наследия.

Однако будущее ветви Тайных таинств сулило лишь смертельную опасность. Поступки Цзо Люина отдавали безумием: он выдумал себе супругу, а затем, заявив, будто демоны похитили ее, жаждал развязать войну. К тому же к выходцам из поселка Елинь он питал глубочайшее недоверие.

Даже без учета той помощи, что наставник Линь оказывал ему все эти два года, Сяоцю ни за что не позволил бы Фанфан переступить порог ветви Тайных таинств.

— Фанфан, я хочу пойти в ветвь Тайных таинств.

— Вот и славно, тебе давно следовало решиться, — без тени обиды отозвалась она. — Ко мне уже подходили наставники из ветви Канонических чтений и ветви Пяти стихий. Сказали, что готовы взять меня в ученицы.

— Наставник Ян?

— Она самая. Должно быть, догадалась о твоем решении и теперь подыскивает замену. Перед распределением все так поступают. Слышала, наставник ветви Великого горнила втайне переговорил по меньшей мере с десятью учениками: в этом году их очередь девятая, и заполучить подходящего преемника будет ох как непросто.

На горе Паншань существовал строгий порядок выбора учеников десятью ветвями, сменявшийся из года в год. В нынешнем году право первого выбора принадлежало ветви Тайных таинств, а ветвь Пяти стихий шла следом за ней — именно поэтому они заранее готовились уступить Му Синцю.

Другой веской причиной оставалась воля самого юноши.

Главы ветвей выбирали учеников, но и ученики имели право голоса. Порой случалось, что у адепта не лежала душа к тому или иному учению, и если убедить его не удавалось, главе ветви оставалось лишь отступить, чтобы избежать неловкости во время открытого сбора.

— Мне действительно следовало определиться раньше, — покачал головой Сяоцю. — Я ведь говорил наставнику Ян и просил не присылать мне больше даров, но она лишь повторяла, чтобы я не спешил и хорошенько подумал. Эх, чувствую себя теперь каким-то обманщиком...

— Повторю ее же слова: пользуйся тем, что дали. Ветвь Пяти стихий прекрасно все понимала. Если ради призрачной надежды они преподнесли тебе ароматическую мазь пятиузлового лазурного древа — твоей вины тут нет. Да и к тому же... ты ведь уже всю ее извел, какой смысл теперь терзаться?

Сяоцю собирался утешить Фанфан, но в итоге лишь сам нашел поддержку в ее словах.

На следующий день Сяоцю пришел к наставнику Линю и объявил, что на осеннем отборе в десятом месяце намерен вступить в ветвь Тайных таинств. Линь Са не стал скрывать бурной радости и от души раз десять хлопнул юношу по плечу:

— Ветвь Тайных таинств уже столько лет не находила достойного преемника! Отныне можешь не звать меня наставником — теперь я твой старший брат-наставник!

Лишь после того как ученик горы Паншань совершал поклон главе ветви, признавая его учителем, ему определяли место по старшинству; до тех пор все они оставались лишь рядовыми послушниками. Сяоцю широко улыбнулся, понимая, что перестроиться и назвать его старшим братом-наставником удастся далеко не сразу.

Вскоре Сяоцю нашел случай передать свое окончательное решение Ян Баочжэнь. Та выслушала его с привычной ледяной невозмутимостью:

— Я передам главе ветви.

Она сделала паузу, и на ее губах впервые промелькнула тонкая насмешливая улыбка:

— Думаю, он ответит, что ты слишком поторопился с выбором.

----------