[[image:/storage/reader-images/64079a3681fc29596abaf3cad86fc4b1583e4095.jpg]]

Ёсиока, которого Агури увидела впервые за семь лет, был в очках.

Он постарел и как-то обрюзг, но очки удивили её даже больше этого. Вместо «Здравствуй» она первым делом невольно выкрикнула:

— Ты что, носил очки?

— Не, не носил... Где-то с прошлого года, наверное...

Ёсиока изменился, хотя трудно было сказать, в чём именно. Дело не просто в том, что юноша превратился в зрелого мужчину.

«Неужели мужчины так сильно стареют? А ведь Ёсиоке должно быть всего тридцать шесть».

— Хе-хе, хе-хе-хе… — неловко посмеиваясь, Ёсиока разулся. — Э-э, можно войти?.. Громадная квартира-то... Снимаешь? Или купила? — говоря это, он уже прошёл в прихожую.

— Ну что ты... Разве я могу купить? Снимаю... Сюда, пожалуйста.

Агури проводила Ёсиоку в комнату, выходящую окнами в коридор. Она считалась гостиной, но на деле служила местом для рабочих встреч и выглядела уныло. Люди из телекомпаний и киностудий запирались здесь и часами болтали в клубах сигаретного дыма, отчего белые обои пожелтели и стали бурыми. Раз в год, под самый Новый год, Агури устраивала генеральную уборку, и тряпка становилась бурой и липкой — так что желания украшать эту комнату или наводить лоск у неё не возникало. Решив, что «дёшево и сердито» — лучший принцип, она обставила её разномастной дешёвой мебелью. На стенах не было ни одной картины, единственным цветным пятном служил календарь, пришпиленный кнопкой. Да и тот гости использовали вместо блокнота: он был исчёркан маркерами, закрашен, испещрён крестиками и ноликами.

Когда Агури писала сценарий для утренней теледрамы, молодая актриса, игравшая главную роль, пришла сюда и сказала:

— Ну и тоска смертная. Вот, возьмите это.

И подарила вазу.

Цветы, которые Агури сейчас ставила в эту самую вазу на серванте, она купила буквально только что.

Для делового гостя она бы такого не сделала.

Но Ёсиока — другое дело.

Всё-таки он её бывший возлюбленный, поэтому Агури казалось, что нужно хоть немного приукрасить встречу.

Нет, если честно, она даже подумывала поставить вазу с цветами не здесь, а в дальней гостиной, и провести Ёсиоку туда.

В гостиной солнечно, окна выходят на горы, вид прекрасный. Там красивые шторы и хорошая мебель.

Однако Агури внезапно передумала и решила принять Ёсиоку в этой убогой приёмной.

Ёсиока был одет в тёмно-синюю рубашку поло, белый хлопковый пиджак и мятые брюки из небелёной ткани. Лицо у него постарело, поэтому эта хлопковая небрежность не выглядела стильно, а скорее казалась поношенной и бедной.

«Неужели он плохо живёт?»

Былая спокойная безмятежность исчезла, но какая-то располагающая к себе, ненавязчивая атмосфера, за которую его невозможно было ненавидеть, всё ещё не выветрилась — она сквозила в его улыбке и словах.

«В этом-то и подвох», — подумала Агури.

Слово есть такое — «неприступный», так вот Ёсиока обладал, наоборот, «доступной» аурой, поэтому раньше девчонки так и липли к нему.

— Ха-а... Так вот где ты работаешь?

Ёсиока опустился на диван и с любопытством огляделся, но, поскольку в комнате не оказалось даже одной картины в раме, вид у него был растерянный.

— Это приёмная. А работаю я в дальней комнате...

— Занятая ты, поди. Популярная сценаристка теледрам, как-никак. Много зарабатываешь?

— Потихоньку.

— Важной стала, и не подступишься, Агури... Или так нельзя говорить? Надо официально?

Агури хмыкнула и села на стул напротив Ёсиоки. В углу стоял телевизор, а у ножки подставки валялась грамота от начальника телеканала за высокие рейтинги одной из драм Агури. Рамка была прислонена к стене лицевой стороной внутрь, так что гость не мог видеть, что это.

Ёсиока снова выпрямился и принял серьёзный вид:

— Прости, что так долго не давал о себе знать. Даже не знаю, с чего начать... Сколько лет-то прошло?

— Шесть или семь? — Так сказала Агури, хотя прекрасно знала, что они расстались ровно семь лет назад. Наливая кипяток, который всегда был в термопоте на столике, она заметила: — С чего это ты вдруг объявился? Позвонил как снег на голову, я аж испугалась.

— Хе-хе, хе-хе-хе...

То ли от того, что Ёсиока похудел, лицо его стало меньше, и Агури заметила, что когда он смеётся, на лбу у него собираются морщины, как у обезьяны. Это открытие её слегка разочаровало, и она отвела взгляд, но тело этого мужчины она помнила хорошо. Линию от шеи до плеч, ощущение того, как эта шея ложится в её ладони, — она всё ещё помнила это, но живой страсти уже не осталось.

Осталась лишь лёгкая ностальгия.

«Было ведь и такое...»

Словно забытая песня, звучащая урывками из старой музыкальной шкатулки. Когда неделю назад вечером она услышала его голос, сердце ёкнуло куда сильнее.

Телефон зазвонил около восьми вечера.

— Э-э, это квартира Такао?.. Агури Такао? То есть автора «Мама не горюй»?.. — произнёс мужчина.

Среди зрителей попадались такие, кто невесть где добывал номер и звонил, поэтому Агури ответила низким, жёстким голосом:

— Да, это я.

Бывали и такие, кто звонил, чтобы облить её грязью. «Мама не горюй» — сериал, который писала Агури; история о семье без отца, но, как следовало из названия, комедийная.

— А, это голос Агури... Это я. Узнаёшь?

— Кто это?

— Не узнаёшь, значит... Ну... Это Ёсиока.

Ещё до того, как он назвал имя, Агури уже всё поняла, но сердце всё равно пропустило удар. Этот «удар» был скорее условным рефлексом. Возможно, проснулась старая привычка.

— Прости, что так внезапно. Ты сейчас занята?

— Занята. А что?

Когда Агури работала, она всегда отвечала в такой манере, но Ёсиока, казалось, совсем растерялся:

— Прости, что в такое время. Я, вообще-то, поговорить хотел... Мы не могли бы встретиться?

— Когда?

— Ну, когда тебе удобно будет. Ты стала такой знаменитой, что как-то... даже говорить неловко... Если у тебя будет свободное время, не встретишься со мной?

Это «не встретишься со мной?» — его особая манера просить за себя так, словно ходатайствуешь за кого-то другого. Этот оборот речи был точно таким же, как в прошлом, и Агури стало смешно и в то же время грустно.

— Ладно. Но на этой неделе никак, я занята.

— Понимаю. Когда угодно.

— Только в следующую среду, если днём.

— Идёт. Во сколько?

Агури подумала: если Ёсиока где-то работает, то днём ему будет неудобно, но встречаться вечером ей не хотелось. Она не хотела погружаться в атмосферу, где, встретившись ночью с бывшим любовником, непонятно с какими намерениями, придётся пить вино и ужинать. Агури не собиралась возобновлять отношения с Ёсиокой, к тому же в ней уже зародилось зловредное подозрение.

Она слышала, что Ёсиока унаследовал компанию отца, но продержался всего пару лет и обанкротился. У тридцатидвухлетней женщины сработала настороженность: «а не денег ли он пришёл просить?»

— В два часа дня... Пойдёт?

Ёсиока тут же ответил:

— Идёт, мне без разницы. Можно прийти прямо туда?

— Ну... А о чём разговор?

— М-м, ну, встретимся — скажу. А вообще, давно я твой голос не слышал. Ничуть не изменился. Сколько тебе сейчас?

— Какая разница, сколько!

— Ой, прости... Но как приятно слышать этот голос. Я думал, может, ты и встретиться со мной не захочешь, но рад был хотя бы голос услышать. Спасибо, я рад.

Повесив трубку, Агури ещё долго слышала эту брошенную в конце фразу «Спасибо, я рад», и сердце её волновалось, что случалось крайне редко. Прошло много времени. В прошлом году у неё завязались отношения с актёром, игравшим второстепенную роль в её драме; каждый раз, приезжая в Осаку, он звонил ей, они встречались и ужинали, но дальше дело не заходило. Может, всё и сложилось бы, но Агури была осторожна: работа ей была интереснее любви и романов. Три-четыре года назад её любовником был мужчина из телекомпании, но он перевёлся в Нагою, и с тех пор Агури с головой ушла в работу, и связь как-то сама собой оборвалась. Сейчас жизнь Агури была наполнена работой. И в этой жизни мужской голос, сказавший «Спасибо, я рад», пронзительно задел её сердце.

«Вот такой он тип, — сказала она себе в душе. — Этот мужчина...»

Эгоистичный мужчина, который, говоря о женитьбе на Агури, параллельно вёл переговоры о другом браке, и с невинным лицом заявил ей:

«Всё-таки это, ну... не получится у нас, у меня».

«О чём ты? Что значит „это“?» — спросила она.

«Женитьба наша, что ж ещё».

«Чего? — переспросила Агури. — Тебе нормально заявляться, и так бесстыдно говорить мне о таких вещах?.. Разве так можно?»

И всё же в Ёсиоке было что-то такое, за что его странным образом нельзя было ненавидеть.

«Это моя вина, прости меня, — стоило ему это сказать, как у неё тотчас же опускались руки. — Я ж понимаю, что виноват».

В то время Агури ещё работала в мэрии; дни после расставания были такими, что у неё не было сил даже встать утром. Она заставляла себя работать, понимая, что если уволится, то умрёт с голоду. И всё же она не могла ненавидеть его до конца или проклинать. Ёсиока, не способный пойти против воли родителей, в страхе наблюдал, как они решают его судьбу с помолвкой, и при этом не мог порвать с Агури. И при всём при том, когда Агури спросила:

«А какая она, та, другая?»

Он простодушно ответил:

«Красавица! — Агури тогда подумала: «убить его, что ли?» Но Ёсиока, говоря это, добавил: — Знаешь, мне правда тяжело. Утром просыпаюсь, глаза открываю, а всё как во сне, и думаю: вот бы рядом Агури лежала, и слёзы сами текут. — И он действительно плакал. — Мне ведь тоже тяжело».

Этого хватило, чтобы Агури простила Ёсиоку. «Ничего не поделаешь...» — подумала она и, выражаясь старомодно, ушла в сторону. Пережив один аборт, Агури всё равно не могла возненавидеть Ёсиоку до конца.

Её любовник из телекомпании, слушая рассказы о Ёсиоке, хватался за живот от смеха:

«Ну и чудак, против родителей не попёр, а теперь разрывается между долгом, чувствами и к тому же ревёт. Это ж мир Тикамацу¹, честное слово. Он что, дурак?»

[1] Тикамацу Мондзаэмон (1653–1724) — великий японский драматург. Его пьесы часто описывают конфликт между социальным долгом и личными чувствами, нередко заканчивающийся трагически или самоубийством влюблённых.

С тех пор, когда что-то случалось, он часто с издёвкой цитировал: «Мне ведь тоже тяжело», но Агури это скорее злило: «Да что ты понимаешь! Кто тут дурак? У тебя есть жена и дети, ты там всё делаешь как надо, всё у тебя сходится, твоя раздвоенность ничем не лучше!»

Возможно, это вопрос совместимости. К тому же, по сравнению с слишком уж откровенным сексом с энергичным телевизионщиком, мягкий, спокойный, но глубоко проникающий секс с Ёсиокой подходил Агури гораздо больше. Воспоминание об этом тянулось за ней следом, и, возможно, именно эта смесь привязанности и не до конца угасшего чувства привязывала её к памяти о Ёсиоке.

Кроме того — и в этом Агури не признавалась даже телевизионщику — её всё-таки интересовало, что Ёсиока был сыном президента, пусть и небольшой компании. Это была фирма с двумя сотнями сотрудников, но однажды, когда они проезжали на машине Ёсиоки мимо завода в районе Хигасиёдогава, он указал на длинный забор и сказал:

«Вот, всё это наше».

Тогда у Агури возникли разные меркантильные мысли. Она прикидывала выгоды и потери, и, поскольку в её расчётах было нечто нечистое, она втайне думала, что, возможно, Бог наказал её за эту корысть. Поэтому она не могла винить одного лишь Ёсиоку.

И всё же, услышанное спустя столько лет по телефону:

«Спасибо, я рад», — наложилось на то давнее: «Мне ведь тоже тяжело».

«Вот такой он мужчина, — благодушно подумала про себя Агури. Ёсиока, когда говорил такие вещи, наверняка от чистого сердца. — И всё же, зачем он решил позвонить именно сейчас?»

Когда она слышала его по телефону, старые воспоминания нахлынули, и она приписала ему слишком много хорошего.

Но реальный Ёсиока выглядел слишком постаревшим, очки придавали ему затрапезный вид, и сердце Агури отдалилось от него.

Ёсиока пристально смотрел, как Агури заваривает чай, и покачал головой.

— Но ты совсем не меняешься. Молодая, красивая.

— Ну уж... Стоит женщине заняться тяжёлой работой, как красота увядает, так что не надо.

Ёсиока слегка накрашен. Агури жалеет время на завивку и только стрижётся раз в месяц, но волосы у неё послушные, блестящие, струятся по плечам. Она откинула их, чувствуя на себе взгляд Ёсиоки, но намеренно не смотрела в его сторону.

При виде Ёсиоки чувство ностальгии улетучилось, и теперь она уже не понимала, зачем он специально пришёл. Но догадаться не могла.

— Не верится, что прошло шесть-семь лет... — продолжал говорить Ёсиока.

Затем он достал из кармана пиджака сигареты, и Агури ощутила лёгкую тоску:

«Надолго ли это, интересно?»

Нужно было написать несколько сцен в течение сегодняшнего дня, иначе она не успеет. Пальцы Ёсиоки были толстыми, как у человека, работающего с землёй, ногти — неухоженными. В молодости Ёсиока был полноват, но кисти рук у него были пухлые, как у женщины, белые, без единой царапины или заусенца. Ладони у него были горячие, и когда он обхватывал ими руки Агури, то говорил:

«Ух, какие холодные руки. Говорят, у кого руки холодные, у того и сердце тёплое, но, может, так оно и есть».

Этот его мягкотелый, вязкий тон звучал для Агури сексуально. Во время секса Ёсиока был чутким к выражению её лица, внимательным, деликатным и нежным. Мягкость и этакую «вязкость» в Осаке называют словом «моттяри» — так вот, и по характеру, и по тону, и в постели он был именно таким моттяри-мужчиной.

Но в нынешнем Ёсиоке этого моттяри-очарования уже не осталось. Когда она увидела его впервые, в нём исчезла та спокойная неторопливость, и лицо изменилось — наверное, именно поэтому Агури так подумала.

— Сколько раз я уже выслушивал эти: бросай курить, бросай, а я всё никак не могу бросить... Пить тоже запретили, но без выпивки тоскливо.

— А кто запретил?

— Врачи. Печень посадил, — типичное осакское словечко, означающее «сломать» или «угробить.

Агури, чья жизнь в последнее время наполовину переместилась в Токио, показалось, что она давно не слышала настоящего, живого диалекта.

— Твой сериал «Мама не горюй» популярен, да? Интересная штука получилась.

— Спасибо. Но это всё актёры, они там молодцы.

— Да нет, это всё благодаря сценарию. Ну, нам, дилетантам, не понять, конечно. Но в последнее время у тебя прямо бум какой-то, имя везде гремит. Всё-таки талант...

— ...это всё случайно, — сказала Агури.

— Ты что, писала с давних пор? Я и не знал. Когда увидел твоё имя по телевизору, подумал — полная тёзка, другой человек. А потом, года два-три назад, увидел фото в еженедельнике и удивился.

— ...

— Но у меня почему-то возникло чувство: «А, ну конечно»... Ты ведь всегда была умной. И письма писала очень искусно.

— Я писала письма? — говоря это, Агури на самом деле всё помнила.

— Писала же. Помню, словно это было вчера. Я говорил что-то вроде: раз мы расстаёмся, верни их, а ты парировала: «Попробуй отбери», а потом: «Что с ними стало? Ты жестокий человек».

— Не знаю. Наверное, выбросила.

Это ложь. Агури уже много лет их не перечитывала, но они хранились в картонной коробке в кладовке. И её письма, и письма Ёсиоки — она отобрала лучшие и сохранила.

— Не думал, что ты станешь таким известным человеком. В наше время талант — это деньги... Если подумать, у тебя ведь только талант и есть.

Ёсиока собрался отхлебнуть чай, который налила Агури, но, видимо, он был слишком горячим, и он поставил чашку обратно.

Снаружи, по коридору особняка, пробежали дети, послышался шум голосов, шаги приблизились и удалились.

Ёсиока понизил голос:

— Тут есть кто-то? Ты здесь одна живёшь?

— Да.

— Всё ещё одна?

— Да.

Ёсиока беспокойно поводил глазами за стёклами очков.

— Правда одна?

— Я вся в работе... Хе-хе.

Агури засмеялась, вспомнив разговор с управляющей на первом этаже. Ёсиока должен был прийти в два, поэтому Агури вышла купить цветов. Она не собиралась угощать Ёсиоку едой или выпивкой, но решила хотя бы поставить цветы и провести его в дальнюю гостиную. В углу гостиной была веранда с видом на горы, и Агури любила там сидеть. Там лежали пушистый белый ковёр, стояла козетка на гнутых ножках (обтянутая голубым атласом) и тёмно-зелёный ониксовый столик.

На столике стояли белые кофейные чашки, на козетке был небрежно брошен шёлковый халат тёмно-синего цвета.

Другая комната была рабочей, там громоздились горы рукописей и сценариев, так что ногу поставить было некуда, но если задёрнуть ширму, весь этот хаос скрывался из виду.

Агури, охваченная ностальгией от телефонного звонка Ёсиоки, собиралась провести его в гостиную и выслушать. Сюда она обычно не пускала никого из деловых партнёров, ни мужчин, ни женщин.

Но когда она вернулась с цветами, управляющая встретила её со словами:

— К вам тут приходил странный мужчина, спрашивал Такао. Пришёл раньше времени, я сказала, что вас нет, а он: «Можно я подожду внутри?»

— И что?

— Я сказала, что мы теперь не даём мастер-ключ, так что открыть не могу, и отказала.

— Он ушёл?

— Нет, сказал, что погуляет тут вокруг. Но он задавал странные вопросы: есть ли у вас муж, живёте ли вы одна, есть ли дети, точно ли вас зовут Такао... Мне стало как-то не по себе, вдруг это домушник наводку делает? Я и сказала: «Не знаю, ничего не знаю».

Агури сразу поняла, что это Ёсиока. У него есть привычка: если он хотел что-то узнать, то не заботился о том, что подумает собеседник, и с простодушной, бесцеремонной и бездумной настойчивостью выпытывал всё досконально.

Настроение Агури резко переменилось, и желание приглашать Ёсиоку в гостиную пропало.

Семь лет, что они не виделись, вдруг встали перед ней стеной. Он мог стать совершенно чужим, непонятным человеком.

«Не стоит сближаться», — решила она.

Поэтому она поставила лилии и гвоздики в унылой приёмной и плотно закрыла дверь, ведущую в жилую часть.

Но Ёсиоке, видимо, было недостаточно расспросов управляющей, и он снова спросил Агури:

— Ты правда одна?

— Когда у тебя есть работа, нет времени на то, чтобы заводить мужчину.

Когда Агури сказала это, Ёсиока, кажется, наконец поверил.

— Ну да, наверное... За последние два-три года твоё имя вижу всё чаще. В последнее время ты и романы пишешь? Я не читал, но... И откуда только ты берёшь сюжеты? У тебя хорошие руки.

«У тебя хорошие руки», — так раньше умилялся Ёсиока. В данном случае «руки» означало «мастерство».

Агури мечтала писать ещё со старшей школы. Колледж был чем-то вроде школы невест, но после работы она ходила на лекции в школу сценаристов. Она посещала и курсы авторов для мандзай⁴, и там преподаватель, сам писатель-юморист, заметил её:

[2] Мандзай — традиционный японский комедийный жанр, подразумевающий быстрый диалог двух артистов (один выполняет роль бокэ — смешного/глупого, второй цуккоми — серьёзного/рассудительного, который поправляет первого).

«У тебя выходят довольно-таки смешные диалоги, не хочешь попробовать писать драмы?»

У Агури почему-то было чутьё. Не столько талант, сколько именно чутьё, возможно, из-за обстановки, в которой она выросла. В её семье все обладали слишком сильными характерами, ладили плохо, отец и мать вечно грызлись. Агури росла, варилась в этих ссорах взрослых, поэтому у неё выработалось животное чувство баланса, привычка измерять дистанцию между собой и объектом. Возможно, это и связалось с желанием писать. К тому же разрыв с Ёсиокой стал шансом сделать решительный шаг. Удача следовала за удачей, сценарии Агури начали приносить деньги. Вскоре одна серия получила хорошие отзывы, и издательство предложило ей написать что-нибудь в стиле романа. Она написала так, как ей нравилось, и это неожиданно имело успех. Тогда она достала из запасов материалы, которые, как ей казалось, трудно пристроить на телевидение, и превратила их в эссе и романы.

«Ты сейчас в ударе», — говорили ей люди, но Агури так не считала. Она втайне думала, что у неё просто обострено чутьё. Пока чутьё работает, она хочет пройти настоящую школу мастерства. Агури не расслаблялась. Она считала, что стоит утратить напряжение — и это станет смертельным приговором. Всё-таки это тяжкое ремесло.

Она считала, что ходит по лезвию ножа.

Но эту изнанку она Ёсиоке открывать не стала.

— Мне просто повезло. Только и всего.

— Да неужели?

— Откуда ты узнал этот номер телефона?

— Позвонил в газету.

— Вот как...

— Но жить в такой громадной квартире... Ты выбилась в люди. У тебя есть ещё одна квартира, что ли?

— С чего ты взял?

— Ну, я видел в еженедельнике фото, там красивая комната с видом на горы, ты пьёшь кофе... Вот я и подумал — шикарная жизнь.

— Это в дальней комнате... До шикарной жизни мне далеко...

Действительно, там есть и шёлковый халат, и козетка на гнутых ножках, и белая кофейная чашка, и всё это выглядит красиво, точь-в-точь как на фото в модном журнале для девушек, но у Агури нет времени сидеть там в халате и наслаждаться жизнью. Она лишь смотрит на это, как смотрела бы на фото в журнале.

Она сидит за столом в рабочем кабинете и пишет день и ночь, а когда устаёт, валится на постель, вечно расстеленную тут же рядом. Часто она засыпает прямо в одежде, поэтому и зимой и летом её рабочая одежда — мешковатый хлопковый спортивный костюм. Еду она берёт в долг в маленькой закусочной на первом этаже. У неё нет времени даже пожалеть об этом.

Иногда приходят из тележурналов или женских изданий, чтобы сфотографировать «отдыхающую Агури», и только в такие моменты она надевает длинное платье, садится на козетку с гнутыми ножками и делает вид, что пьёт кофе.

Люди смотрят и думают, что она живёт роскошной жизнью, и это неудивительно.

Мужчина, которому от этого тяжело, с Агури быть не сможет. С мужчиной, с которым она встречается изредка, о таких внутренних делах не поговоришь. А её бывший любовник-телевизионщик, будучи коллегой и зная всю подноготную, сразу отрезал бы:

«Не жалуйся на роскошь. Будь благодарна, что работа идёт. Ты хоть знаешь, как другие тебе завидуют?»

— ...В этом мире постоянно появляются новые таланты... Времена меняются, вкусы меняются... Не факт, что если напишешь хорошо, то это примут. Время поджимает, а я не думаю, что стала профи. Перед тем как начать писать, я всегда чувствую дикий страх, руки леденеют... Думаю: справлюсь ли? Понравится ли продюсеру, режиссёру?..

Агури не собиралась этого говорить, но слова сами вырвались. Казалось, что-то в самом присутствии Ёсиоки заставило её это сказать.

— Понимаю, наверное, так и есть. У тебя и сейчас руки холодные? — Бедняжка, когда Ёсиока сказал это, ей стало тепло. — Некому тебя согреть... Как и меня.

— Ёсиока, а как твоя жена?

— Мы развелись. Но у меня есть дочка, иногда я захаживаю к ней, чтобы она лицо не забыла. Ужасно милая девчушка. Слушай, ты не можешь замолвить словечко, чтобы её взяли куда-нибудь в рекламу? Я бы хоть мог видеть лицо дочери по телевизору. — Ёсиока говорил рассеянно. — Ужасно красивая будет девочка, ей четыре года... И такая милая, умная. Говорит: «Папочка, где бы ты ни был, будь здоров, не забывай Масами и будь здоров». Умница-то такая...

Ёсиока вытер слёзы толстым, грубым пальцем.

Агури ошеломлённо смотрела на это.

«Нельзя, нельзя... — думала она, но её уже захлёстывало. В душе она отметила: — Так, это у него привычка такая... Слёзы лить. Стоит этому человеку один раз всплакнуть, и он начинает плакать по инерции».

Агури почувствовала, как у неё самой наворачиваются слёзы.

— Может, ты слышала, — Ёсиока поправил очки. — Я ведь развалил отцовский завод. После этого брался за то, за сё, но ничего не вышло. Всё-таки никчёмный я человек.

— ...

— Постепенно, чем больше я дёргался, тем хуже становилось... Пришлось отдать дом, жена забрала дочь и ушла. Сейчас я помогаю другу с работой, понемногу... Надеюсь, что когда-нибудь всё налажу и заберу дочь, я так хочу её забрать.

— А где ты живёшь?

— В Амагасаки...

— И как работа? Получается? — Голос Агури стал тихим.

Когда Ёсиока так откровенно падал духом и лил слёзы, она терялась. Ей хотелось, чтобы Ёсиока бессовестно и невинно хвастался женой, как когда-то: «Красавица!». Она бы подумала: «Убить его мало», возненавидела бы его, но при этом не могла бы ненавидеть до конца — ей хотелось, чтобы он оставался именно таким, с его бестактной невинностью.

«Ну что ж поделать», — думала она. Ей хотелось, чтобы он был таким мужчиной — гладким, как с гуся вода.

— Ну, я, конечно, тоже сглупил, но от нефтяного шока так и не оправился... Я ведь изо всех сил старался, и так, и эдак, но…

«Мужчинам тяжело с работой», — искренне подумала Агури.

— Ты натерпелся, Ёсиока. Тяжко тебе было, — «И мужчинам, и женщинам жить в этом мире — непосильно тяжкий труд». — Ничего не поделаешь, так уж вышло. Бывает, как ни старайся, а всё равно ничего не клеится...

— Спасибо. Только ты мне такие добрые слова говоришь. Нет, ещё дочь. ...Но я думаю, на этом всё не кончится.

Ёсиока сцепил руки и смотрел в пол, погружённый в мысли.

Агури вылила остывший чай и заварила свежий. Чтобы во время деловых встреч не нужно было вставать, всё необходимое стояло под рукой. Но даже когда она налила ароматный ходзитя⁵, Ёсиока продолжал молчать.

[3] Ходзитя — сорт зелёного чая, который обжаривается в фарфоровой посуде на древесном угле при высокой температуре. Из-за этого листья становятся коричневыми, а чай приобретает специфический тёплый, «жареный» аромат и содержит меньше кофеина.

«Как сложилась бы моя жизнь, останься я с Ёсиокой?» — думала Агури. Смогла бы она, работая до смерти, поддержать Ёсиоку и вытащить его из беды? Или, быть может, поставив на кон всю свою жизнь, она прожила бы её полнее, чем сейчас, с этим зыбким успехом?

Думая так, она начинала чувствовать, что не Ёсиока её бросил, а она бросила Ёсиоку. С её животным чутьём она, как крыса, бегущая с тонущего корабля, возможно, почуяла беду и поспешила бросить Ёсиоку.

Ёсиока вызывал жалость. Возможно, он хочет попросить у неё денег в долг.

Агури предчувствовала, что не сможет сопротивляться сентиментальности. Если это ради того, чтобы увидеть радостное лицо Ёсиоки, она готова немного раскошелиться — так думала Агури со спокойным отчаянием.

И тут Ёсиока поднял лицо и с решительным видом произнёс:

— Агури, послушай...

Агури кивнула, словно говоря: «Всё хорошо, я слушаю».

Для женщины, живущей работой и ходящей по краю, деньги — вещь важная, но Агури за них не цеплялась. Она не могла не думать, что ей больше нравится жертвовать собой с чувством «Ну что ж поделать».

— Что? — Агури подала голос, который (как ей самой показалось) был самым нежным за всё это время, чтобы Ёсиоке было легче начать.

— Банкротство, знаешь ли... Это, скажу я тебе, жуткая штука. Кредиторы приходят каждый божий день, орут... Если бы ты знала эту муку, ты бы стерпела почти всё что угодно, — Разговор пошёл в странную сторону, и Агури, сбитая с толку, молчала. Ёсиока стал красноречив. — Наш завод попался мошенникам. Это довольно редкий случай.

— ...

— Можно сказать, плановое мошенничество... Я думаю, это редкая история, не получится ли из этого драма?

— Драма?

Агури посмотрела на Ёсиоку и застыла с открытым ртом.

— Ты не могла бы поговорить с телеканалом, чтобы они сделали из этого драму? У меня все материалы и документы собраны, если что, я покажу.

— …

— Если надо, ты научи меня, как писать, я и сам могу написать... Но всё-таки, пироги должен печь пирожник, у вас выйдет убедительнее.

Ёсиока засмеялся, и на лбу у него снова появились обезьяньи морщины. Он обращался к Агури то «ты», то «вы», путаясь, но, кажется, делал это неосознанно.

Агури не знала, что ответить. Первое, что пришло ей в голову: не пытается ли он с помощью драмы отомстить тем, кто его разорил (в рассказе Ёсиоки его обманом довели до банкротства), вынеся это на суд общественности?

— И что ты хочешь сказать этой драмой о банкротстве?

— Ну, что бы там ни было, если отнести эту историю о банкротстве на телевидение, разве не заплатят за идею или как там... авторские? — Ёсиока, похоже, всерьёз на это рассчитывал. — Если что, я у тебя куплю.

— Ну уж нет. Я экономические драмы не пишу.

Голос Агури стал деловым; она подумала, что даже если это прозвучит холодно — ничего не поделаешь. Ёсиока же не унимался:

— Тогда, может, кто из знакомых сценаристов? Нет никого, кто купил бы материал?

— Ну не знаю... Я спрошу, конечно.

— Гонорар за сценарий ведь большой, да? Может, ты и с кинокомпанией поговоришь?

Агури полностью, окончательно потеряла интерес к Ёсиоке. Она не могла поверить, что когда-то любила этого мужчину, который сидел сейчас перед ней, — пусть это и было много лет назад.

И всё же она чувствовала тупую боль где-то в глубине души. Она не знала, что с этим делать. Ей хотелось, чтобы у Ёсиоки всё было хорошо, чтобы он преуспел и с той же бестактной, невинной и бездумной улыбкой ранил её. Она не хотела видеть Ёсиоку таким.

У Агури пересохло в горле. Она попыталась выпить чаю, но он был слишком горячим, пить было невозможно.

Раздражённая, она с досадой думала о том, как невыносимо хочется пить.