Я не была удивлена, увидев на похоронах отца всего пару человек. Наша соседка с мужем и его лучший друг, с которым отец постоянно выпивал, пока был жив. Даже в этот день друг стоял, ссутулившись, будто стыдился самого факта, что пришёл.

После трагичной кончины мамы он сильно изменился. Мне тогда было всего пять лет. К моему совершеннолетию я уже и не могла вспомнить, когда он в последний раз смотрел мне в глаза. Это больше походило не на отношения отца и дочери, а на жизнь двух незнакомцев, которые просто делили одну квартиру и один воздух. А теперь у меня не осталось даже его.

— Елена, — женский голос вернул меня в реальность. — Прими наши соболезнования, — проговорила соседка, а её муж только чувственно покачал головой, будто хотел сказать что-то, но не нашёл слов.

Они знали, что происходило у нас в семье. Иногда даже помогали с едой, когда отец неделями не появлялся дома. В такие дни я старалась не шуметь, чтобы не напоминать о своём существовании.

Я тихо поблагодарила их. Они медленно удалились в сторону своего дома, будто боялись нарушить тишину, которая теперь принадлежала только мне. Лучший друг отца вскоре последовал за ними, так и не подняв на меня глаз. Я осталась одна возле места, где похоронили отца. Ветер шевелил сухие травинки, и казалось, что даже земля здесь шепчет о чужом горе.

От мыслей о том, что же мне делать дальше, меня отвлекла чья-то рука, коснувшаяся моего плеча. Когда я обернулась, передо мной стоял мужчина средних лет. Его одежда выглядела странно: будто из другого времени. Потёртая ткань, выцветшие швы, пуговицы, которых сейчас уже не делают. Он дрожал — то ли от холода, то ли от волнения.

— Простите, вы знали моего отца? — спросила я, и голос прозвучал непривычно тихо.

Он лишь покачал головой и протянул руку, в которой лежало письмо. Пальцы у него тряслись так, что конверт едва не выпал. Я медленно взяла его. Мужчина поклонился, будто извиняясь за что-то, и, не сказав ни слова, ушёл, растворяясь среди редких деревьев кладбища.

— Прощай, папа, — прошептала я и направилась домой.

Уже дома, в привычной тишине квартиры, я открыла письмо. Внутри лежала только одна фотография: красивая молодая женщина и ребёнок. Вглядевшись, я заметила знакомые черты — нос, линию подбородка, изгиб бровей. Всё это было как у отца.

«Бабушка?» — первая мысль, которая обожгла сознание.

На обратной стороне фотографии было написано: «У тебя есть я!» и подпись: И. Ларионова. Схожесть фамилий лишь подтвердила мои догадки, но вместо облегчения я почувствовала, как внутри всё сжалось от предчувствия чего-то неправильного.

«Бах-бах!»

Громкий удар в дверь заставил меня вскочить с кровати. От неожиданности я застыла, прислушиваясь к тишине, которая повисла после первого удара. Он повторился. На этот раз чуть тише, будто кто-то боялся быть услышанным.

Подойдя к двери, я остановилась, не решаясь открыть.

— Кто там? — голос сорвался на хрип.

Ответа не последовало. Ещё два удара, не таких громких. Собравшись с силами, я медленно приоткрыла дверь.

На пороге снова стоял тот странный мужчина. В руках он сжимал ещё одно письмо. Глаза его бегали, будто он искал в моём лице подсказку, как поступить.

— Кто вы? — выдохнула я. — Вас бабушка отправила?

Он не ответил. Только протянул письмо, но когда я потянулась к нему, он вдруг слегка отдёрнул руку, будто передумал. Мне пришлось сделать шаг вперёд и почти вырвать конверт из его пальцев. Как только бумага оказалась у меня, мужчина начал качать головой, выражая протест, словно совершил что-то непоправимое. Потом он резко развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Я выпила стакан воды, но руки всё равно дрожали. Этот мужчина, эти письма, эта внезапная «бабушка», о которой мне никто никогда не говорил, — всё это заставляло меня чувствовать себя марионеткой, у которой кто-то дёргает за ниточки.

Внутри второго письма лежал лист с адресом. Никаких пояснений, только строчка, написанная тем же неровным почерком, что и на обороте фотографии.

Скорее всего, поехать туда было моим единственным вариантом узнать хоть что-то. Тем более, если у меня действительно есть бабушка, я должна её навестить.

Мне было несложно попрощаться с этим местом. Друзей тут не было. Только чужие взгляды и обрывки фраз, которые я слышала на улице: «Какая дочь может быть у этого пьяницы?» Эти слова прилипали к коже, как грязь, и я старалась идти быстрее, чтобы не слышать их снова.

Место, где жила бабушка, оказалось недалеко. Через два дня я была на месте.

Деревня выглядела совсем не так, как та, где я выросла. По обе стороны от небольшой реки стояли аккуратные дома, на улицах было оживлённо: девушки гуляли с детьми, на берегу толпились мужчины с удочками, а за домами тянулись большие поля, усыпанные цветами. Здесь пахло землёй, дождём и чем-то тёплым, почти домашним. В моей родной деревне единственным занятием были животные, а здесь жизнь казалась насыщенной и даже красивой.

У меня не было точного адреса, поэтому я начала спрашивать у жителей. Сначала они были доброжелательны и отзывчивы. Но стоило мне назвать фамилию Ларионова, как их лица мгновенно менялись. Это было не раздражение и не равнодушие — это был страх. Кто-то просто отворачивался и уходил, кто-то сначала спрашивал, зачем я её ищу, а узнав, что я внучка, спешил закончить разговор.

Стемнело быстро. Людей на улицах становилось всё меньше, и я чувствовала, как паника подступает ближе, словно холодный ветер, забирающийся под одежду.

Последняя надежда была на последний домик у леса. Возле него бегала маленькая девочка, а на скамейке сидел пожилой мужчина.

— Простите, вы знаете женщину с фамилией Ларионова? — мой голос звучал жалко, но я не могла этого скрыть.

Его лицо, как и у других, мгновенно изменилось. В нём не было злости — только страх и, возможно, сочувствие.

— Прошу, просто скажите. Мне некуда будет пойти, когда наступит ночь, — добавила я, и в горле встал ком.

Мужчина смотрел на меня долго, будто решая, стоит ли рисковать. Потом он молча указал на узкую тропинку, уходящую вглубь леса.

— Недалеко отсюда, по этой тропинке, ты увидишь домик. Она там живёт, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Он встал, позвал девочку домой и, прежде чем закрыть ворота, снова посмотрел на меня. Я не смогла понять, что он чувствует: жалость, предостережение или просто усталость от того, что ему пришлось нарушить какое-то негласное правило.

Обратно я бы уже не успела уйти. Солнце садилось, и последние лучи цеплялись за верхушки деревьев, окрашивая их в багровый цвет. Пока свет ещё держался, я пошла по тропинке.

Минут через десять, впереди, показался маленький огонёк. Он стал для меня единственным ориентиром в этом тёмном лесу. Чем ближе я подходила, тем сильнее становился ветер. Он выл среди ветвей, будто предупреждал, чтобы я остановилась. Начался дождь, капли били по лицу, смешиваясь с холодом страха. Небо приобрело кроваво‑красный оттенок, а из кустов доносились странные звуки — то ли звери, то ли что-то другое. Я ускорила шаг.

Оказавшись на пороге старой избушки, я была полностью промокшей и дрожащей. Страх рисовал жуткие образы вокруг: тени двигались, деревья наклонялись, будто тянулись ко мне. Но как только я подняла руку, чтобы постучать, дверь отворилась сама по себе, без скрипа, почти бесшумно.

— Меня зовут Елена. Тут кто-то есть? — спросила я, прежде чем войти.

Тишина ответила мне. Внутри было темно, и я двинулась на единственный ориентир — свечу, стоявшую на подоконнике кухни. Её слабый свет выхватывал из темноты старые доски, пыльные углы и что-то похожее на детские игрушки, покрытые паутиной.

— Внучка, это ты? — женский голос донёсся из комнаты, тихий, но отчётливый, будто его не должно было быть слышно, но он всё равно пробился сквозь стены.

Я резко обернулась. Хотела пойти на голос, но ноги будто приросли к полу.

— Да, это я, бабушка! — хотела крикнуть я, но не услышала собственного голоса. Он пропал, растворился в тишине.

Чей-то тёмный, сгорбленный силуэт скользнул мимо входа на кухню, направляясь к выходу. Он двигался бесшумно, будто не касался пола.

— Мне жаль, что у нас не осталось времени познакомиться, — продолжал женский голос, становясь всё тише, будто хозяйка дома уходила всё дальше. — Позаботься о них…

Дверь захлопнулась сама собой, с глухим стуком, от которого по спине пробежал ледяной холод. За окном ветер взвыл с новой силой, а небо, казалось, действительно сочилось кровью.

Я хотела бежать, хотела кричать, но ничего не получалось. Меня будто приклеили к полу и лишили голоса. Время растянулось, превратившись в тягучую, вязкую тишину.

Через какое-то время погода успокоилась. Дождь прекратился, ветер стих, а небо вернуло себе тёмно‑синий оттенок, словно ничего и не было. Но воздух оставался тяжёлым, пропитанным чем-то чужим.

«Бах‑бах».

Этот стук в дверь снова усилил мой страх, но на этот раз он смешался с каким-то странным, отчаянным облегчением: хоть что-то нарушило эту мёртвую тишину.

Я наконец-то смогла сделать шаг к выходу. Не думая ни о чём, я распахнула дверь.

На пороге, укутанные в старое одеяло, лежали три младенца. Они не плакали. Они просто смотрели на меня широко раскрытыми глазами, будто знали что-то такое, чего я никогда не пойму.

Я снова просыпаюсь в холодном поту — и первые мгновения мир кажется чужим: будто стены комнаты сдвинулись, а воздух стал густым, почти вязким, словно пропитанным чьим-то тяжёлым дыханием. В груди колотится сердце, и я всё ещё слышу хруст сухих веток под ногами, всё ещё чувствую, как ледяной ветер хлещет по щекам, пока я бегу сквозь лес. А за спиной — этот силуэт, тёмный, будто сотканный из самой тьмы, и эти красные глаза, горящие, как угли в костре. Они не мигают. Они следят.

— София? — отец вбегает в комнату, и его голос, такой тёплый и родной, пробивается сквозь остатки кошмара, возвращая меня в реальность. Он замирает на пороге, будто боится спугнуть меня, как испуганную птицу, а потом стремительно подходит, садится на край кровати и кладёт тёплую ладонь мне на плечо. Его пальцы чуть дрожат — и от этого становится ещё страшнее: если даже он волнуется, значит, этот сон не просто игра уставшего разума.

— Снова этот сон? — уже тише, стараясь звучать спокойно, спрашивает он.

Я молча киваю, не в силах выговорить ни слова. В горле стоит ком, а перед глазами всё ещё мелькают эти красные глаза — они будто прожигают темноту насквозь.

Он не задаёт лишних вопросов, просто гладит меня по волосам, как делал это столько раз, что мы уже оба знаем: это наш ритуал, наша маленькая защита от кошмаров. И каждый раз я чувствую, как страх понемногу отступает, уступая место теплу его руки и знакомому запаху — немного кофе, немного бумаги и чернил, будто он и ночью не переставал работать над какой-то важной статьёй.

— Не переживай, время уже семь утра. Собирайся, я жду тебя на кухне, — он целует меня в лоб, и этот жест такой привычный, такой родной, что на секунду мне кажется: никакой тьмы не существует. Есть только утро и отец, который всегда рядом.

Когда он выходит, я остаюсь одна в комнате, и тишина вдруг становится слишком громкой. Она будто шепчет мне: «А вдруг в этот раз он не уйдёт? Вдруг в этот раз ты не проснёшься?»

Я трясу головой, прогоняя эти мысли, и снова беру в руки дневник. Чёрный, потрёпанный, с выцарапанным на обложке деревом — будто кто-то пытался оставить знак, который я должна расшифровать. Внутри по-прежнему пусто. Ни строчки, ни намёка, ни даже крошечного послания между строк. Только гладкая, безмолвная бумага, которая словно издевается над моей надеждой найти хоть какой-то ответ.

«Неужели это всё, что мне оставила мама?» — мысль царапает изнутри, острая и безжалостная. Я провожу пальцем по шероховатой обложке, будто надеясь почувствовать её прикосновение, её дыхание, её тихий голос, который когда-то шептал мне сказки перед сном. Но тишина остаётся тишиной.

В ванной я долго стою под струями горячей воды, позволяя им смывать остатки кошмара. Капли стекают по коже, и мне кажется, что вместе с ними уходит и липкий страх, осевший где-то под рёбрами. Но когда я выхожу и смотрю на своё отражение в зеркале, замечаю, что глаза у меня всё ещё расширены, а зрачки — чёрные, бездонные, как будто я всё ещё бегу по тому лесу.

На кухне отец уже накрыл на стол. На тарелке — мои любимые блинчики с малиновым вареньем, а рядом стоит чашка какао, над которой поднимается лёгкий пар. Он улыбается, но я вижу, как в уголках его глаз прячутся морщинки усталости. Он старается казаться спокойным, но я знаю: каждый раз, когда я просыпаюсь с криком, это ранит его.

— Я тебя подвезу, — говорит он, будто между делом, и тут же добавляет: — Кстати, поздравляю с последним учебным годом.

— Да, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться в ответ. — Не верится, что в следующем году я пойду уже в университет.

Мы продолжаем завтракать в тишине, но это не неловкая тишина — она уютная, привычная, как старый свитер. И всё же где-то на краю сознания мелькает мысль: а что, если этот год будет не таким обычным, как кажется?

По дороге в школу я смотрю в окно на мелькающие дома и деревья, пытаясь зацепиться взглядом за что-то обычное, земное, реальное. Но чем ближе мы подъезжаем к школе, тем сильнее меня охватывает странное предчувствие — будто сегодня что-то изменится.

У школьных дверей меня уже ждёт Катя. Её каштановые волосы растрепаны ветром, а в глазах — тот самый азарт, который появляется у неё каждый раз, когда впереди ждёт что-то интересное.

— София! — её радостный крик разрезает утренний воздух, и я невольно улыбаюсь. Рядом с ней даже самые мрачные мысли становятся чуть менее пугающими.

— Ты снова рано, — замечаю я, и она одобрительно кивает, будто это её личная победа.

Перед уроком мы по традиции делаем фотографию напротив зеркала. Я смотрю на наши отражения: мои рыжие волосы ярко контрастируют с её каштановыми, а наши улыбки кажутся такими искренними, что даже мне на минуту хочется поверить: всё в порядке.

Не спеша направляемся в сторону класса.

Профессор заходит в кабинет, и его появление сразу меняет атмосферу в классе. Он двигается с какой-то странной грацией, почти бесшумной, и когда он останавливается у доски, мне кажется, что воздух вокруг него чуть плотнее, чем везде.

Его тёмные волосы слегка растрёпаны, очки сидят чуть криво, а в глазах — что-то такое, от чего хочется одновременно слушать его и бежать прочь.

Урок пролетает как десять минут, и когда звенит звонок, я даже расстраиваюсь. Мне хочется, чтобы он продолжал говорить, раскрывать перед нами мир, который кажется таким понятным и в то же время бесконечно загадочным.

Но прежде чем отпустить нас, он вдруг останавливается и обводит взглядом класс.

— Кто из вас верит в то, что в этом мире живут не только люди, но и есть те, кто по-настоящему владеет им? — спрашивает он, и в классе повисает тишина, густая и тяжёлая, как туман.

Несколько секунд никто не решается нарушить её, пока тишину не разрывает голос с последней парты.

— Я верю! — выкрикивает Филипп, поднимая руку. В его голосе слышится вызов, но под ним прячется что-то ещё — может быть, отчаяние, а может, надежда быть услышанным.

— И кто же это? — профессор задаёт вопрос, но его взгляд при этом устремлён не на Филиппа, а на меня. Он будто ждёт моего ответа, будто знает что-то, чего не знаю я.

— Я верю в призраков и вампиров! — дерзко бросает Филипп, пытаясь скрыть свою уязвимость за насмешливым тоном. — А то и так слишком скучно, было бы здорово, если бы это было правдой.

Профессор едва заметно кивает, словно принимает этот ответ, но не считает его окончательным.

— А ты, София, что думаешь? — обращается он ко мне, и в этот момент мне кажется, что весь класс затаил дыхание.

Я чувствую, как все взгляды впиваются в меня, и на секунду мне хочется просто пожать плечами и сказать что-нибудь нейтральное. Но что-то внутри меня — может быть, упрямое желание держаться за реальность, может быть, страх перед тем, что скрывается за гранью привычного — заставляет меня ответить твёрдо:

— Всё это ерунда. Мне ближе теория Дарвина, без прикрас и сверхъестественного.

Уголок его губ едва заметно дёргается, будто он едва сдерживает улыбку или, наоборот, разочарование.

— Понятно, — кивает он. — На следующий урок приготовь, пожалуйста, презентацию на тему: «Кто управляет этим миром».

Я кручу ручку в пальцах, уставившись в тетрадь, куда неосознанно записываю эту тему. Буквы кажутся мне чужими, будто их написал кто-то другой.

«Ну ты как обычно, София. Нет чтобы просто ответить как все, лишнюю работу себе накрутила, да ещё и странную», — думаю я, погружаясь в свои мысли.

Когда я поднимаю взгляд, оказывается, что класс уже опустел. Только я и тишина, которая вдруг стала слишком громкой. Я спешно складываю вещи в сумку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Правда не веришь? — раздаётся голос за спиной.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Филипп всё ещё сидит на своём месте, откинувшись на стуле, и смотрит на меня так, будто видит что-то, чего я сама не замечаю.

— Я за реальный мир, а не сказки! — бросаю я, направляясь к выходу и стараясь не выдать, как сильно дрожат у меня руки.

— Ты хоть раз пыталась не убегать и не прятаться от него? — говорит он, и прежде чем я успеваю что-то ответить, он оказывается передо мной — быстрый, резкий, как вспышка молнии.

А потом он быстро разворачивается и растворяется в толпе учеников, оставив меня стоять посреди пустого класса, с ощущением, что земля под ногами вдруг стала чуть менее твёрдой.

По коже бегут мурашки, и я чувствую лёгкое головокружение, будто воздуха вдруг стало меньше. Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться, и иду вперёд, стараясь не думать ни о профессоре, ни о Филиппе, ни о том, что его слова прозвучали как предупреждение — или как вызов.

— Подруга, ты тут уже год, пора бы выучить, где выход, и не блуждать по школе! — шутит Катя, когда я наконец нахожу её.

Мы смеёмся, и этот смех помогает мне вернуться в реальность.

Попрощавшись, я иду домой, чувствуя, как день постепенно смывает с меня остатки утреннего кошмара. Но где-то в глубине души я знаю: этот сон — не просто сон. И что-то подсказывает мне, что скоро мне придётся перестать убегать.

Дома, я снова погружаюсь в работу над презентацией, которую задал Том Фатолтон — профессор истории, и с каждой новой страницей по спине ползёт неприятный холодок — будто кто-то тихо проводит ледяной иглой вдоль позвоночника. Страницы будто сами прокручиваются, а заголовки — «Вампиры среди нас», «Тайное правительство оборотней», «Призраки как истинные хозяева мира» — кажутся не просто кричащими, а почти насмешливыми, будто кто-то подтолкнул меня именно к этим ссылкам, зная, что я не смогу пройти мимо.

Пока я вставляю картинки, мне всё время кажется, что за мной наблюдают. Я оглядываюсь — в комнате пусто, только тени от лампы дрожат на стене, будто шевелятся, перешёптываются между собой. А когда я щёлкаю по очередной ссылке, экран на долю секунды темнеет, и в этом мгновенном мраке мне чудится тот самый силуэт из сна. Я вздрагиваю, трясу головой, говорю себе, что это просто усталость, но пальцы всё равно дрожат, когда я нажимаю «сохранить».

Закончив, я откидываюсь на спинку стула, и тут же чувствую, как меня накрывает усталость. Глаза закрываются сами собой, будто кто-то мягко надавил на веки, и мир начинает расплываться.

И снова лес. Тот же ледяной ветер, те же сухие ветки, хруст под ногами. И этот взгляд в спину — тяжёлый, неотступный. Красные глаза горят во тьме, как два раскалённых уголька, и от их света даже тьма кажется не чёрной, а тёмно-красной, будто пропитанной кровью.

По привычке я срываюсь с места и бегу, ветки хлещут по лицу, корни норовят подставить подножку. Но посреди этого безумия в голове вдруг всплывают слова Фила: «Ты хоть раз пыталась не убегать и не прятаться от него?»

Я резко останавливаюсь. Грудь разрывает от тяжёлого дыхания, в ушах шумит кровь, а позади — тишина. Та самая, которая страшнее любого крика. Я оборачиваюсь. Силуэт тоже замер. Между нами — десяток шагов, и каждый из них сейчас кажется километром.

Собравшись с силами, я делаю шаг вперёд. Не от страха, а вопреки ему. Силуэт отвечает тем же. Ещё шаг. Ещё. Мы сближаемся, и с каждым метром воздух становится плотнее, будто я иду сквозь густую воду. Даже дышать становится труднее, будто сам лес не хочет, чтобы мы встретились.

Наконец мы останавливаемся в метре друг от друга. Эти красные глаза смотрят прямо в меня, и вдруг я понимаю: я больше не чувствую ужаса. Вместо него приходит что-то другое — острая, щемящая грусть, такая сильная, что у меня сами собой катятся слёзы. Это не страх, это почти жалость. И боль — не от ран, а от чего-то гораздо более глубокого, будто я слышу чужую бесконечную тоску, и она отзывается внутри меня, как эхо в пустой пещере.

Я всматриваюсь в этот чёрный, туманный силуэт, пытаюсь разглядеть хоть что-то — лицо, очертания, намёк на человечность. Но там только тьма и эти глаза.

Проходит минута, может, две. И вдруг он протягивает руку. Я опускаю взгляд и вижу в ней дневник — тот самый, чёрный, с выцарапанным деревом. Дрожащими пальцами я беру его. Холод обжигает кожу, будто дневник только что достали из морозильника. А когда я сжимаю его, мне кажется, будто внутри что-то тихонько щёлкнуло — будто сработал крошечный замок.

В ту же секунду страх возвращается — резкий, животный. Я роняю дневник, он падает на сырую землю, и от этого звука по лесу разносится тихий, едва уловимый звон. Я падаю на колени, пытаюсь схватить его, но силуэт уже растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь запах сырости и чего-то старого, забытого — как будто из давно заброшенного подвала.

Я просыпаюсь резко, будто меня толкнули. Напротив сидит отец, его лицо искажено тревогой.

— София, ты кричала… — шепчет он, голос дрожит.

Я киваю, не в силах ничего сказать. Он гладит меня по волосам, и я цепляюсь за это тепло, как за спасательный круг. На часах — 3:43. Стрелки будто застыли на этой цифре, и на мгновение мне кажется, что время здесь вообще не движется.

А потом меня снова утягивает в сон — тихо, незаметно, как затягивают волны.

Утром я просыпаюсь не от собственного крика, а от того, что чья-то рука нежно гладит меня по голове. Папа улыбается, и впервые за долгое время в его глазах нет тревоги — только облегчение.

— София! Завтрак готов, уже время, смотри, а то ещё опоздаешь! — его голос звучит почти весело.

На тарелке — блинчики, чашка какао. Всё такое обычное, такое земное, что хочется просто сидеть и смотреть на эту картинку, не позволяя ничему её испортить. Но когда я беру ложку, металл чуть слышно звенит о тарелку, и этот звук вдруг кажется мне странно знакомым — таким же, как тот звон в лесу, когда дневник упал на землю.

Но в школе всё снова идёт наперекосяк. Звонок, резкий голос профессора:

— София, ты подготовила презентацию?

Я подхожу к компьютеру, вставляю флешку, и пока слайды сменяют друг друга, мне кажется, что слова звучат не из моего рта, а будто кто-то другой управляет моим голосом. Я рассказываю про теории заговоров, про вампиров и призраков, и сама не верю в то, что говорю. А когда на экране появляется фото с тёмным силуэтом, похожим на тот из моего сна, у меня внутри всё замирает.

Когда я заканчиваю, наши взгляды с профессором встречаются. В его глазах — не просто интерес. Это что-то вроде проверки, будто он смотрит сквозь меня и оценивает не презентацию, а меня саму.

— Класс, есть вопросы? — спрашивает он, и я молюсь, чтобы никто не поднял руку.

Но Фил, конечно, не подводит.

— Так ты всё равно не веришь в это? — его голос звучит не насмешливо, а настойчиво, почти требовательно, будто от моего ответа зависит что-то важное.

— Я и правда должна отвечать на этот вопрос? — я смотрю на профессора, надеясь, что он меня спасёт.

— Тебе задали вопрос. Ответь, пожалуйста, — в его тоне нет раздражения, но есть что-то, от чего у меня холодеет в груди, будто он знает, что мне страшно, и всё равно требует ответа.

— Не верю, — мой голос звучал совсем ничтожно.

— Присаживайся, София Ларионова. Спасибо за проделанную работу.

После этого я почти не слышу, что рассказывает Том. В голове крутится одно: почему они оба — и профессор, и Фил — ведут себя так, будто знают что-то, чего не знаю я? И почему каждый раз, когда речь заходит о чём-то сверхъестественном, всё вокруг будто чуть-чуть сдвигается, как будто я смотрю на мир через кривое стекло.

Когда уроки заканчиваются, я вылетаю из школы, почти бегу домой. Но на выходе меня догоняет Катя.

— София, ты когда-нибудь оставалась с кем-нибудь из подруг на ночь? — спрашивает она, и в её голосе столько надежды, что я не могу отказать.

Она быстро рассказывает про родственников, про то, как они её достали, и я вдруг понимаю, что сама рада её компании. Отец сегодня не вернётся, а оставаться одной, когда сны становятся всё реальнее, — страшно.

Дома всё выглядит немного хаотично: листы разбросаны, кровать не заправлена, на столе — тот самый дневник. Я бросаю на него быстрый взгляд и отвожу глаза, будто он может меня выдать. И тут замечаю, что на обложке, рядом с выцарапанным деревом, появилась тонкая царапина — будто кто-то провёл по ней ногтем. Я не помню, чтобы она была там раньше.

Катя приходит с тортом, смеётся над беспорядком, и эта её лёгкость понемногу растапливает мой страх. Мы болтаем, едим торт, смеёмся над детскими историями, и на какое-то время мне кажется, что всё нормально.

Потом мы ложимся спать. В темноте наши разговоры становятся тише, ближе.

— София, а тебе кто-нибудь нравится? — спрашивает Катя, и я честно отвечаю, что нет.

— А тебе? — спрашиваю я.

Она смущается, крутится под одеялом, и наконец шепчет:

— Филипп.

Я приподнимаюсь, не веря своим ушам.

— Этот хулиган? Ты уверена? Может, есть кто-то ещё?

Она не успевает ответить. В дверь раздаётся звонок.

Поздний вечер. Никто не должен прийти. Меня прошибает холодом, будто из-под двери потянуло ледяным сквозняком.

— Чего сидишь, надо открыть! — Катя говорит это так спокойно, что я невольно перенимаю её уверенность и иду к двери.

Смотрю в глазок — и отскакиваю, будто обожглась. На лестничной площадке стоит Филипп. Мокрый, взлохмаченный, в расстёгнутой рубашке. И при этом — я не помню. что бы шел дождь. Окно у меня открыто, я точно это помню.

Не думая, я распахиваю дверь.

— Времени больше нет, он больше не может ждать, — выпаливает он, и каждое слово бьёт прямо в грудь. — Ты слышишь? Открой уже этот чёртов дневник в своём сне. Хватит бояться.

Он разворачивается и исчезает в темноте подъезда, а я остаюсь стоять, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Ветер, ворвавшийся в коридор, пахнет сырой землёй и чем-то древним, будто из самого леса моего сна. Дверь захлопывается сама, хотя я её не толкала.

И в эту секунду я понимаю: всё это — сон, дневник, слова профессора, настойчивость Фила — не случайность. Это части одной истории, и она уже началась. А я — в самом её центре, даже если пока не понимаю, какую роль мне предстоит сыграть.

После тщетных попыток отыскать в случившемся хоть крупицу логики я наконец сдалась. Мой взгляд упирался в подругу, а её — в пол. Катя без конца прокручивала пальцы, нижняя губа подрагивала, будто пыталась удержать слова, которые никак не хотели складываться в предложения.

— Ты знаешь, что происходит?

В ответ — лишь неуверенное покачивание головой, тихое, почти незаметное. Я развернулась и пошла к себе в комнату. Мысли метались, сталкивались, рассыпались — в голове царил хаос. Я опустилась на кровать, надеясь, что сон унесёт меня прочь от этой тяжести. Но в глубине души я знала: стоит сомкнуть веки, и меня снова будет ждать тот самый силуэт.

Катя легла рядом и долго молчала, будто собирала смелость по крупицам. Наконец, очень тихо, словно боясь спугнуть тишину, она прошептала:

— Просто открой его… А утром я всё расскажу.

Ещё какое-то время я боролась с собой, не решаясь закрыть глаза. Неопределённость давила, царапала изнутри. Но усталость оказалась сильнее страха. Я сдалась.

Сегодня всё было иначе. Когда я огляделась, красных глаз нигде не было. Вместо непроходимой стены леса передо мной лежала тонкая, едва заметная тропинка — будто сама тьма расступилась, позволяя мне пройти. Страх отступил, сменившись упрямым, почти отчаянным желанием узнать правду.

Я шла всё глубже в лес, и вскоре вдали замерцал тусклый огонёк — словно маяк посреди бескрайней темноты. Он манил, обещал, что я уже близко. Вскоре я стояла у входа в ветхую избушку. Не колеблясь ни секунды, я толкнула дверь.

Внутри царила звенящая пустота. Посреди комнаты стоял одинокий стол, а на нём — тот самый дневник. Скрип половиц под ногами отзывался в тишине, как эхо забытых голосов. Паутина в углах висела тяжёлыми, плотными вуалями, и казалось, что дом не просто заброшен — он затаил дыхание, наблюдая за мной.

На обложке по-прежнему темнело дерево, а рядом с ним — тот самый след от ногтя, который раньше ускользал от моего взгляда. Когда мой палец коснулся его, что-то острое резануло кожу. Капля крови сорвалась вниз и упала на потёртую обложку.

Я отдёрнула руку. В тот же миг след от ногтя исчез, будто его никогда и не было. Дневник зашевелился сам по себе — страницы зашелестели, переворачиваясь без чьей-либо воли, пока не замерли на одной.

Там была написана лишь одна фраза. Не чернилами — скорее, чем-то густым, тёмным, будто застывшей кровью. Или это была не кровь, а сама тень, принявшая форму букв.

«В красных глазах — огонь, что выжег душу и стал льдом.

В синих — тишина, что предала и прикинулась покоем.

Лишь наша кровь откроет правду».

Рядом со словами о красных глазах чернила будто впитывали свет, становясь почти чёрными — словно собирали в себя всю боль мира. А там, где говорилось о синих, они бледнели, словно кто-то долго и отчаянно пытался их смыть, стереть, заставить исчезнуть… но не смог.

Внизу, крошечным, почти невидимым почерком, тянулась ещё одна строчка:

«Слова здесь не для того, чтобы их поняли. Они здесь, чтобы их почувствовали».

В ту же секунду по комнате прошёл не обычный сквозняк — казалось, сама тишина тяжело вздохнула, надрывно, будто сдерживая стон. Холод коснулся моих пальцев, но не обжёг. Он замер, прислушиваясь, будто изучал меня. А потом, словно наконец узнав, лёг ровно, спокойно, не причиняя боли.

Я не стала закрывать дневник. Вместо этого я медленно опустила ладонь на страницу. Холод больше не тянулся ко мне, как к чужой. Он будто прильнул, нашёл своё место.

Из темноты коридора донёсся тихий звук — не шаг, не скрип, а едва уловимый выдох. Он был ледяным, безжизненным, и в нём слышалось одно-единственное слово, которое я не смогла разобрать, но кожей почувствовала, как оно ложится на сердце:

«Наконец».

Я вглядывалась в темноту, пытаясь выхватить хоть силуэт, хоть намёк на движение. Но там не было никого. Или, может быть, там было слишком много всего, чтобы разглядеть хоть что-то.

Я перевернула страницу — и слова исчезли, будто их и не было. Вместо них передо мной были два рисунка, чёткие, будто выжженные на бумаге, и каждый из них бил прямо в грудь, расставляя всё по местам.

Первый — обычный силуэт, а вокруг него в воздухе парили предметы: чашка, брошка, старая книга — всё то, что казалось просто забытым, а теперь вдруг выглядело как магия. Ведьма.

Второй — фигура человека, но поверх неё ярким, будто ещё не застывшим слоем проступала кровь, а из приоткрытого рта тянулись клыки. Вампир.

Моё сердце на секунду замерло, а потом застучало так громко, что, казалось, его слышно в каждом углу этой заброшенной избушки.

Я захлопнула дневник так резко, что воздух между страницами вылетел с тихим хлопком, похожим на всхлип. Пальцы дрожали, но не от холода — от того, как быстро мир переворачивался вверх дном.

И тут воспоминания нахлынули, как шторм: профессор, его слишком внимательный взгляд, будто он считывал не слова, а мысли; Фил, который всегда знал, где я буду, ещё до того, как я сама решала; и мама… «Наша кровь». Если это про ведьм, значит, она была одной из них. А я? Получается, и я тоже?

Голова кружилась от вопросов, а ответов не было — только звенящая пустота, в которой эхом отдавалось: «Слишком много. Слишком быстро».

В этот момент входная дверь со скрипом отворилась. Я резко обернулась, ожидая увидеть кого угодно — силуэт, тень, саму смерть, — но за дверью никого не было. Только ветер ворвался внутрь, швырнув в лицо холодные капли дождя.

Избушка вдруг задрожала, будто её трясло изнутри. Доски стонали, крыша скрипела, а ветер выл так, словно пытался что-то выкрикнуть. И среди этого хаоса я наконец смогла разобрать голос — женский, надломленный, полный слёз:

— Спаси его, я молю тебя…

Слова ударили в самое сердце, оставив там тонкую, но глубокую царапину.

А потом мир рухнул.

Я распахнула глаза и подскочила с кровати, будто меня выдернули из воды в последний момент, когда лёгкие уже готовы были лопнуть. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звенел этот отчаянный шёпот: «Спаси его…»

Комната была знакомой, родной: смятое одеяло, стопка книг на тумбочке, лучик света из приоткрытой двери. Но теперь она казалась другой — будто за привычными вещами пряталась целая вселенная, которую я раньше не замечала.

Катя сидела на кровати, опустив глаза, и выглядела такой виноватой, что мне захотелось одновременно кричать на неё и обнять, чтобы она перестала так сжиматься от собственной правды.

— Ты вампир? — выпалила я, и голос прозвучал громче, чем я хотела, почти как крик.

— Нет, нет! — она вскочила, сделала шаг ко мне, но, увидев, как я невольно отступила, замерла. Её пальцы дрогнули, будто хотели снова что-то сделать, но она сдержалась.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами висела эта неловкая, острая тишина — та самая, когда слова могут всё сломать.

Тогда Катя щёлкнула пальцами. Листы бумаги, разбросанные по полу, вдруг оторвались от досок и зависли в воздухе, дрожа, как испуганные птицы. Ещё один щелчок — и они плавно опустились обратно, будто ничего и не было.

Я смотрела на это и не могла вымолвить ни слова. Мир разваливался на куски, как пазл, в котором не хватало половины деталей, а я пыталась угадать, как должна выглядеть картинка.

Но самое странное было в том, что я не чувствовала страха. Не того липкого, парализующего ужаса, который должен был накрыть с головой. Вместо этого внутри росло что-то другое — жадное, острое любопытство, смешанное с облегчением. Как будто я всю жизнь шла в темноте и наконец-то увидела свет.

Этот мир, каким бы странным и пугающим он ни был, вдруг показался мне до ужаса добрым. Словно до этого у меня были закрыты глаза, а теперь я увидела его целиком — со всеми тенями, секретами и тайнами, которые раньше прятались за углом.

Чем дольше мы стояли друг напротив друга, тем больше вопросов роилось в голове, как пчёлы в потревоженном улье. И я знала, что Катя сможет на них ответить.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И, не думая больше ни секунды, обхватила её крепко, жадно, будто хотела этим объятием сказать: «Я не отвернусь. Ты всё ещё моя подруга».

Её напряжение медленно, по капле, стало уходить. Плечи опустились, руки неуверенно обняли меня в ответ.

— Ты не боишься? — прошептала она, уткнувшись мне в плечо, так тихо, будто боялась спугнуть этот момент.

— Ты же моя подруга, — рассмеялась я, и смех получился немного дрожащим, но настоящим. — Чертовски крутая подруга.

Наконец-то на её лице появилась улыбка — лёгкая, немного виноватая, но такая родная, что у меня защипало в глазах.

— Подожди, если ты владеешь магией, сколько тебе лет? Ты вообще стареешь? — вопросы сыпались один за другим, как камешки из переполненного кармана.

— Мне восемнадцать, как и тебе, — спокойно ответила она. — В этом возрасте мы перестаём меняться внешне. Но мы не бессмертны. Когда нам исполняется сто пятьдесят лет, мы погибаем. И не спрашивай почему — у меня не будет ответа.

Сто пятьдесят лет… Это слово повисло в воздухе, тяжёлое и холодное. И тут в голове щёлкнуло: а если мама не погибла в автокатастрофе, а просто её срок истёк? Если её время просто закончилось? Мне нужно поговорить с папой. Срочно.

— Фил — вампир? — спросила я, и Катя кивнула.

— Профессор тоже? — ещё один кивок.

— У кого из них красные глаза?

— Ни у кого, — покачала она головой. — У них ярко‑зелёные. Единственное, что я знаю: у их создателя, точнее, того, кто их обратил, красные глаза. Но для нашего мира он скорее легенда, вымысел. Никто никогда его не видел. Но с самого рождения мне говорили: «Если увидишь красные глаза — беги, не оглядываясь».

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это шло вразрез с тем, что я чувствовала. С тем, что шептал дневник. С тем, что я ощутила, когда впервые не стала убегать от этих глаз, — это был не страх. Это было что-то похожее на тоску.

— А если синие? — неуверенно произнесла я, почти шёпотом.

На её лице отразилось искреннее удивление, будто я спросила что-то, о чём никто никогда не задумывался.

— Ты в безопасности, — тихо сказала она. — Так всегда нам говорили.

Что-то не складывалось. Дневник кричал об обратном, а её мир учил бежать от красных глаз и не бояться синих. И эта трещина между двумя правдами зудела где-то под кожей, не давая покоя.

Но я не стала расспрашивать дальше. Голова и так гудела, а новые вопросы могли обрушить всё, что только-только начало держаться. Вместо этого я глубоко вздохнула, попыталась улыбнуться и как можно спокойнее сказала:

— Пойдём на кухню. Выпьем чаю и доедим остатки торта.

Она посмотрела на меня с благодарностью, будто я только что подарила ей передышку. Мы сидели на кухне, ели торт, и мир на эти минуты стал почти обычным. Почти.

Когда Катя ушла, я вернулась в комнату и легла на кровать, уставившись в потолок. Мысли кружились, сталкивались, рассыпались. Мне нужно было дождаться папу. Нужно было спросить его о маме, о времени, о том, что значит «срок истёк». И ещё нужно было понять, кто тот «он», которого просила спасти девушка из избушки.

Дневник лежал под подушкой, тяжёлый, будто знал, сколько вопросов я собираюсь ему задать. Я провела пальцами по обложке, чувствуя, как холод пробирается под кожу, но теперь он не пугал. Он был как тихий шёпот, который говорил: «Я здесь. Я всё ещё жду».

Я открыла дневник, но, как я и думала, он снова оказался пуст. Ни строчки, ни намёка, ни даже той самой царапины на обложке — она исчезла, будто её и не было. Дневник снова стал тем самым холодным, упрямым хранителем чужих тайн, который не собирался ничего мне отдавать.

Чтобы хоть как-то унять дрожь в пальцах, я решила заняться учёбой. Листы шуршали, ручка скользила по бумаге, и я цеплялась за эти привычные, скучные движения, как за спасательный круг. Но тишина в квартире давила. Она была не уютной, а какой-то натянутой, будто воздух звенел от невысказанных слов.

И тут раздался звук входной двери.

Я сорвалась с места, будто только этого звука и ждала, чтобы наконец выдохнуть. Выбежала в коридор — и замерла. На пороге стоял папа. Он выглядел не просто уставшим — он выглядел сломленным. Плечи опущены, волосы взъерошены, под глазами залегли такие глубокие тени, будто он не спал уже несколько недель.

Внутри всё сжалось. Я вдруг поняла, что не смогу сейчас вывалить на него все свои вопросы. Не тогда, когда он еле держится на ногах. Вместо этого я метнулась на кухню, налила ему любимый кофе, положила рядом последний кусок торта, который берегла для особого случая. Руки дрожали так, что ложка чуть не выскользнула из пальцев.

— Держи, — сказала я, протягивая чашку. Голос звучал непривычно тихо, будто я боялась спугнуть эту хрупкую минуту.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло такое облегчение, что у меня на секунду перехватило дыхание. Он не стал ничего спрашивать, просто кивнул, взял чашку, сделал глоток. И в этом простом движении было столько благодарности, что мне захотелось одновременно плакать и смеяться.

Через пару часов, ближе к вечеру, он вышел из своей комнаты. Я сидела на диване, перед глазами мелькали кадры какого-то фильма, но я не видела ни лиц, ни декораций. Я просто смотрела на экран, чтобы не смотреть в пустоту. В голове крутился один и тот же вопрос, тяжёлый, как камень, и острый, как лезвие.

Папа подошёл, сел рядом. И тут я поняла: больше нельзя ходить вокруг да около. Если я сейчас не спрошу, этот вопрос сожрёт меня изнутри.

— Папа, мама правда попала в автокатастрофу? — мой голос дрожал, и я ничего не могла с этим поделать. Он звучал так, будто принадлежал кому-то другому — маленькой девочке, которая всё ещё ждала, что мама вот-вот вернётся.

Он осторожно посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло понимание — он вдруг увидел, что я уже не та наивная девочка, которая верит всему, что ей говорят. Он понял, что я знаю: это не обычная история.

— А ты как думаешь? — тихо спросил он, будто давая мне последний шанс отступить.

Но отступать я не хотела.

— Её срок истёк? — выпалила я, не ходя вокруг да около. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные.

Его зрачки расширились, и в них появился тот самый блестящий оттенок, который бывает только перед слезами. Он боролся с собой, я видела это: хотел сказать правду, но боялся причинить мне боль. Хотел защитить, но понимал, что защита больше не работает.

— Да, — наконец выдохнул он, и это короткое слово прозвучало как приговор. — Твоя мама старалась сделать всё возможное, чтобы продлить этот срок, но ни один из вариантов не подошёл. Я не рассказывал тебе, потому что это была её последняя просьба: «Не говори нашей малышке, пока она сама у тебя не спросит». Я не мог нарушить клятву, данную ей.

Он замолчал, и слёзы, которые он так старательно сдерживал, наконец прорвались. Они катились по его щекам, и от этого зрелища у меня внутри всё перевернулось. Я никогда раньше не видела, как плачет отец. Для меня он всегда был тем, кто держит всё под контролем, тем, кто решает проблемы, тем, на кого можно опереться. А сейчас он сидел передо мной, и его плечи вздрагивали, и он казался таким беззащитным, что мне стало страшно — страшно от того, что мир может сломать даже таких сильных людей.

Не думая, я подалась вперёд и обняла его. Он прижал меня к себе так крепко, будто боялся, что если ослабит хватку хоть на секунду, я исчезну. Его руки дрожали, а я вцепилась в его рубашку, чувствуя, как ткань намокает от моих слёз, которых я даже не замечала.

Мы сидели так долго. Время будто остановилось. В этой тишине не было ни прошлого, ни будущего — только мы двое, и эта боль, которую мы наконец-то разделили. И постепенно эта тишина перестала быть пугающей. Она стала барьером, стеной, которая не пропускала внутрь ничего плохого. Она держала нас, пока мы приходили в себя.

Когда его дыхание стало ровнее, я тихо отстранилась, вытерла щёки и посмотрела ему в глаза. Там всё ещё стояла боль, но теперь к ней добавилось что-то ещё — облегчение от того, что правда наконец-то сказана.

Но я знала, что это ещё не всё. На языке вертелся последний вопрос, самый страшный и самый важный.

— Значит, что я тоже владею магией? — прошептала я, боясь услышать ответ.

Он помолчал, подбирая слова, будто каждое из них могло стать роковым.

— Честно, я не знаю, — наконец сказал он. — Я был не так знаком с её, а теперь и с твоим миром. Но когда ты была ещё маленькой, твоя мама говорила, что не чувствует в тебе её. Она очень радовалась, зная, что тебе не придётся страдать, прожить намного дольше положенного срока и познать горечь утраты всех твоих близких.

Эти слова ударили меня с неожиданной силой. Внутри всё сжалось, и я сама не поняла, чего было больше — облегчения или разочарования. С одной стороны, мама хотела защитить меня, хотела, чтобы я жила обычной жизнью. И это было так по-матерински, так правильно, что у меня снова защипало в глазах. Но с другой… где-то глубоко внутри жила другая девочка — та, которая хотела быть хоть чуточку похожей на маму, хотела дотянуться до неё, почувствовать ту самую силу, которая делала её особенной.

— Уже довольно поздно, пора ложиться спать, — он наклонился, поцеловал меня в лоб, и этот простой жест вдруг показался мне самым важным в мире. Потом он тихо ушёл к себе, оставив меня одну с этой правдой, тяжёлой и горькой, как полынь.

Я последовала его примеру, легла в кровать, натянула одеяло до самого подбородка. Пальцы сами нащупали под подушкой холодный угол дневника. Я не стала его доставать — пусть лежит там, как якорь, как напоминание, что я не одна в этой темноте.

Раньше я засыпала со страхом, ожидая, что сон снова затянет меня в этот жуткий лес, заставит бежать от красных глаз и чувствовать, как холод пробирается под кожу. Но сегодня всё было иначе. Страх никуда не делся, он всё ещё сидел где-то под рёбрами, тихий и настойчивый. Но теперь к нему прибавилось что-то новое — острое, почти отчаянное желание узнать всю правду. Найти зацепку, понять, кем на самом деле был «он», почему мама так боялась этой магии и как всё это связано со мной.

Впервые я закрывала глаза не чтобы спрятаться, а чтобы наконец-то встретиться лицом к лицу с тем, что так долго от меня скрывали.