— Я, пожалуй, пойду.

Стоило мне подняться и это сказать, как все, кто сидел рядом, уставились на меня.

— А? Чего вдруг? Мы ж ещё в другое место собирались. Юнхван, ты торопишься, что ли?

— Да ладно, посиди ещё. Без тебя скучно.

— Точно. Ладно бы кто другой, но чтобы ты свалил — это вообще ни в какие ворота.

Пришлось слегка поднять руку и изобразить виноватую мину.

— К нам сегодня важные гости приходят, и мой старик велел быть дома. Так что извините.

Однокашники понимающе закивали.

— Ну да, раз отец велел, тогда понятно.

— Точно. У него ж батя страшный до жути.

— Ну ты даёшь. Как ты вообще дышишь при таком отце?

Большинство здесь хорошо знали моего отца, так что реакция была вполне естественной.

— Жаль, блин. Давай скоро опять соберёмся, лады?

— Ага, без тебя и встреча выпускников не встреча. Скажи же?

Девчонки, похоже, тоже расстроились, что я ухожу.

— Простите. В следующий раз освобожу себе весь вечер.

— Ладно. Провожать не будем.

— Ага. Давайте.

Я встал из-за стола и пошёл к выходу.

И как раз тогда это и случилось.

— Юнхван, подожди минутку.

Одна из девчонок вскочила с места и быстро пошла ко мне.

Как же её звали?

Ким… Чису, что ли?

Она так изменилась со школы, что поначалу я её даже не узнал. А ведь когда-то она была из тех, кто старательно за мной бегал.

Остальные, едва я встал из-за стола, будто сразу потеряли ко мне интерес и с головой ушли в свои смешки и болтовню.

У самой двери Ким Чису меня догнала, и мне волей-неволей пришлось остановиться.

— …Что?

— Слушай, можно я тебе завтра напишу?

— М? Напишешь? Зачем?

Она слегка закусила губу — видно, задело самолюбие. Но виду постаралась не подать: осторожно глянула на меня, прощупывая настроение, и заговорила:

— Н-ну просто мы так давно не виделись… Вот я и подумала, может, снова будем общаться.

Смотри-ка, а она осмелела по сравнению с прошлым.

Тогда она ко мне и подойти толком не решалась.

Только вот мне этого особо не хотелось.

Я легонько хлопнул Ким Чису по плечу и улыбнулся.

— Прости, я сейчас немного занят.

— Мне это не мешает.

— Зато мне мешает.

— …

С этими словами я развернулся и пошёл к двери.

Толкнул серебристую металлическую ручку, а другую руку небрежно поднял:

— Увидимся на следующей встрече.

— …

Перед тем как дверь закрылась, я успел заметить, как сильно она нахмурилась, но мне было плевать, и я без сожаления отвернулся. Потом не спеша спустился по лестнице и вышел из здания, где была пивная.

Едва я оказался на улице, улыбка сползла с моего лица.

А голова остыла, как этот холодный ночной воздух.

Я покосился вверх, на окна пивной на втором этаже.

С ребятами, с которыми я обычно даже не созванивался, говорить мне было особо не о чем, да и сближаться с ними не тянуло.

Честно говоря, если бы мама не просила меня почаще бывать на людях, я бы на такие сборища вообще не ходил.

Конечно, я прекрасно понимал, что ко мне они до сих пор относятся с большой симпатией.

Но вовсе не потому, что я такой выдающийся или такой компанейский.

Просто когда-то дела у нашей семьи шли настолько хорошо, что нас чуть ли не местными помещиками называли.

Ключевые слова тут — «когда-то» и «шли хорошо».

Проще говоря, теперь всё иначе.

Когда я ушёл в армию, у отца начались проблемы с бизнесом, он спустил всё состояние подчистую, а под конец ещё и безответственно покончил с собой.

А, чёрт.

Опять вспомнил отца — и опять бесит.

Ненавижу я его не за то, что он спустил всё до последней воны.

А за то, что он безответственно бросил нас с мамой и умер, никого не спросив.

Сам он, может, сказал бы, что сделал это, чтобы на нас не повисли его долги.

Но ведь можно было просто сбежать или оформить фиктивный развод — неужели обязательно было лишать себя жизни? После такого удара мама больше двух лет прожила затворницей в тесной комнатушке, как живой труп.

Мама жила только ради отца. Можно себе представить, каково ей было, когда он вот так безответственно ушёл из жизни.

Как вспомню маму в те дни, так до сих пор на отца злость накатывает.

Так или иначе, всё это случилось после выпуска, когда мы уже переехали, так что из однокашников никто ничего не знал. И, похоже, они до сих пор думали, что я где-то живу припеваючи и ни в чём себе не отказываю.

Судя по тому, какими возгласами меня встретили и как они вели себя весь вечер.

Ким Чису, которая выскочила за мной, наверняка думала так же.

— Фух.

Ночной воздух разом хлынул в рот.

От холода хмельная муть в голове мигом развеялась.

Тут в кармане завибрировал телефон.

Кто это, догадаться было нетрудно.

Так и есть — мама.

Сынок, сегодня не спеши, повеселись как следует. Я лягу пораньше.

Похоже, она только сейчас вернулась со смены в столовой.

Хотя работала она по двенадцать часов в день, прежней хрупкости в ней уже не было. Наоборот, держалась она стойко.

— Ага. Ложись. Я ещё посижу и потом приду.

Хорошо. Люблю тебя, сынок.

— Ой, ну неловко же.

А что такого? Я же мама.

— Ладно, ладно, понял.

Только не допоздна.

— Ага.

Даже по сообщениям я живо представлял, как она устала.

Раньше мама была совсем как ребёнок, ничего не смыслила в жизни, но после смерти отца очень сильно изменилась.

Когда отца не стало, она долго не выходила из комнаты и только плакала, а однажды, видимо, выплакав все слёзы, вдруг сказала мне:

— Юнхван, уж тебя-то одного я как-нибудь прокормлю. Так что и ты держись, хорошо?

В широко распахнутых, будто готовых выскочить из орбит глазах была твёрдая решимость, какой я в ней раньше не видел.

Маленькая и хрупкая мама почему-то в ту минуту показалась мне огромной.

Раз уж мама так изменилась, мне тоже ничего не оставалось, кроме как измениться.

Мама взялась за ту работу, которая была ей по силам, а я, чтобы от неё не отставать, устроился на завод, какой подвернулся, и по-своему старательно работал.

Мама обещала, что непременно вернёт меня в университет, где я взял академ из-за семейных обстоятельств, но вряд ли это будет просто. Да и сам я не особо рвался туда возвращаться.

На остановке, до которой я незаметно дошёл, было почти пусто.

Я сказал, что ещё погуляю, и возвращаться так рано было как-то не с руки. Я прикинул, чем бы заняться, снял рюкзак и порылся в нём. И достал книгу.

Книгу по истории корейской манхвы.

Я трижды брал её в районной библиотеке и перечитал уже раз десять, не меньше.

Хотя это далеко не единственная книга, которую я прочёл больше десяти раз.

Кажется, все книги о комиксах, какие только были в библиотеке, я прочёл примерно столько же.

Особенно мне нравились истории о корейской и японской индустрии комиксов, и то, чего не было в библиотеке, я ходил читать в книжный.

Наверное, вы уже догадались: комиксы меня интересовали очень и очень сильно.

По словам мамы, ещё совсем малявкой, когда я и азбуки-то не знал, я любил книжки с картинками больше игрушек. Увлечение это у меня с давних пор.

Было время, когда я даже мечтал стать художником комиксов, и потому интересовался не только самими комиксами, но и всем, что с ними связано.

Бросил я это на полпути, потому что таланта к рисованию у меня не оказалось, но увлечение осталось прежним. В итоге, читал ли я книги или искал что-то в интернете, — всё крутилось исключительно вокруг комиксов.

Я так ушёл в эту тему, что меня интересовали даже мелкие подробности из жизни художников.

Может, поэтому почти все, кто меня знал, звали меня то отаку, то задротом.

Хорошо хоть, в старших классах мама, видно, жалея меня, постоянно зазывала ко мне друзей и угощала их, а близким друзьям даже дарила подарки и совала карманные деньги.

Благодаря этому в школе вокруг меня было много крепких ребят, травли я избежал, и потому многие помнят меня до сих пор.

Но как бы то ни было, читать мне всё равно нравилось куда больше, чем тусоваться с друзьями.

Уже стемнело, но благодаря рекламному щиту на остановке буквы были хорошо видны.

Почитаю-ка здесь немного, а потом не спеша пойду домой.

Сколько я так просидел на скамейке с книгой — не знаю, но вокруг незаметно собралась уже порядочная толпа.

Я глянул на часы: прошёл почти час.

Наверняка за это время мимо проехало несколько автобусов.

Тц.

Я невольно цокнул языком и сунул книгу обратно в рюкзак.

Если и дальше так зачитываться, забыв обо всём на свете, я и правда просижу здесь до утра.

И тут люди вокруг зашумели.

А следом раздались гудки.

— …?

Я посмотрел туда, откуда сигналили.

У края дороги стояла ручная тележка, а за ней — шикарное купе, так и сиявшее синим, будто его только что вымыли.

Би-би.

— Ну блин, серьёзно! Ты чё творишь посреди дороги! А ну убирай давай!

С водительского места орал молодой парень.

Что там такое?

Я встал, вытянул шею и стал смотреть.

По дороге были разбросаны картонные коробки. Похоже, высыпались с тележки, на которой их везли.

Старик в кепке, видимо хозяин тележки, суетливо складывал коробки обратно, но куча выходила высокой, и дело шло туго.

— А, сука. Бесит! Времени и так нихуя нет, а тут ещё всякое нищебродское говно…

— Да что он там возится?

Окно со стороны пассажира было открыто, и сидевшая там девушка тоже раздражённо ворчала.

Вот только лицо у неё показалось мне знакомым.

А? Ким Чису?

Это была Ким Чису, которую я только что видел на встрече выпускников. И сидела она на пассажирском сиденье этого купе.

Тут Ким Чису, ворча, скрестила руки на груди и отвернулась. И наши взгляды встретились.

— …!

Её глаза на миг округлились, лицо застыло.

Но, разглядев, что я стою на автобусной остановке, она тут же переменилась в лице и посмотрела холодно.

— Оппа, ладно, хватит, давай просто объедем.

— Блин, бесит, сука.

Из машины донеслась ругань, и купе медленно втиснулось в первый ряд, где тянулась длинная вереница машин. Следом и ехавшие сзади стали потихоньку перестраиваться в первый ряд, объезжая тележку.

Я проводил взглядом удаляющуюся машину и хмыкнул.

Видно, насмотрелась на меня такого — и весь интерес как рукой сняло.

Ну что ж, я так и думал.

Только мне от этого ни холодно ни жарко. Мне с самого начала не было до неё дела.

Машина с её гудками уехала, а вокруг всё ещё шумели.

— Ну и хамло, честное слово. Это что вообще было? Что за люди? Совсем совести нет?

— Вот-вот. Им что, деда ни капли не жалко?

— Ну, дед тоже хорош. Так ведь и под колёса недолго.

— Точно. Я вот не хочу так стареть. Чем так жить, уж лучше сразу в петлю.

От слов про петлю я поморщился.

Люди сбились в кучку и судачили о случившемся кто во что горазд.

Тут машина, ехавшая во втором ряду, коротко бибикнула.

А старик посреди всего этого молча подбирал коробки и неторопливо складывал их на тележку. Помочь ему не вызвался никто.

Все только чесали языками — мол, бедняга, мол, всем мешает, — но никто и пальцем не пошевелил.

Мне тоже хотелось сделать вид, что меня это не касается, но не получалось выбросить это из головы.

— Тц.

Ничего не поделаешь. Я цокнул языком и пошёл к старику.

Сзади подъезжала машина, и я поднял руку — мол, объезжай. Потом подтащил тележку вплотную к обочине и стал быстро помогать собирать коробки.

— Спасибо вам.

Старик поблагодарил, но я ничего не ответил и только побыстрее складывал коробки.

Не то чтобы я был таким уж добрым.

Просто, если бы я так и стоял столбом, могло случиться что-нибудь по-настоящему страшное, а смотреть, как прямо у меня на глазах кого-то собьёт машина, мне совсем не хотелось.

Скоро все коробки были на месте, и я кое-как перетянул их толстым резиновым жгутом, привязанным к тележке, чтобы не попадали.

— Фух.

Я уже собрался уходить, но старик мне поклонился.

— Спасибо, молодой человек.

— Да не за что.

Отмахнувшись, я пошёл обратно.

На остановке скамейку, где я сидел, уже целиком заняли.

— …

Снова вырвалось «тц».

А взгляд сам собой опять вернулся к тележке.

Тележка потихоньку тронулась.

Она была так завалена коробками, что самого старика видно не было, но по тому, как она ползла, было ясно, что ему тяжело.

Люди, только что вовсю шептавшиеся, сразу потеряли интерес и вернулись к своей болтовне. Я тоже отвернулся и посмотрел, когда придёт автобус.

Шестнадцать минут.

Не так уж долго, но и не так мало, чтобы просто стоять и ничего не делать.

А тележка, со скрипом ползущая всё дальше, так и мозолила мне глаза.

Я снова посмотрел на табло.

Ещё пятнадцать.

Хм.

Время еле тянется.

Глаза опять сами повернулись к тележке.

Скрип. Скрип.

Покачивающиеся коробки и тележка, которая еле-еле ползла вперёд.

— С-с-с.

Я шмыгнул носом и сморщился.

Эх, да ну его. Всё равно время не идёт.

Я подошёл к тележке и принялся толкать её сзади.

Старик, видно, почувствовал это, и спереди тут же послышался его голос:

— Ох, батюшки, неловко-то как… Спасибо вам.

Мне просто хотелось поскорее убрать эту тележку отсюда, поэтому отвечать я не стал и сосредоточился на том, чтобы толкать. Хотя в ней были одни коробки, сил на неё уходило больше, чем я думал.

Вскоре тележка завернула за угол, в переулок.

Ну, хватит, наверное.

Я уже было отпустил её, чтобы повернуть назад, но впереди начинался подъём.

С-с-с.

Делать нечего: я цокнул языком и снова налёг на тележку.

Но не успели мы толком подняться, как тележка свернула в какой-то обшарпанный двор. Я выглянул вперёд — пункт приёма вторсырья.

В ярком белом свете фонаря было видно, что внутри всё завалено старым железом и всяческим хламом.

Само здание тоже было ветхое.

Старик остановил тележку и ещё раз меня поблагодарил.

Я украдкой огляделся, рассматривая сваленное вокруг барахло.

Тут было полно старья, которое увидишь разве что в дораме про давние времена.

Смотришь на эти вещи — и будто сам немножко путешествуешь во времени. И тут кое-что приковало мой взгляд.

Горы комиксов.

В основном старые, из тех, что я читал в детстве. Особенно много было комиксов для прокатов.

Мой отец был помешан на комиксах, поэтому прокатные комиксы восьмидесятых я знал с детства.

В районе, где я рос, была старая комиксная, и, как ни странно, почти всё в ней было из восьмидесятых. Отец был там завсегдатаем, а я всегда таскался за ним, так что перечитал уйму комиксов того времени.

И большинство из того, что лежало здесь, я уже читал.

Но одна книга среди них бросилась мне в глаза.

Журнал комиксов «Бомульсон».

С ним тоже были связаны мои детские воспоминания об отце.

Это был первый в Корее журнал, целиком посвящённый комиксам, — первый номер вышел в октябре 1982 года, и отец собрал дома все номера «Бомульсона», от первого до последнего.

Так что всю подшивку я пересматривал не раз и не два.

Интересно было.

Я ненадолго предался воспоминаниям, потом глянул на дату выпуска — октябрь 1983 года.

— …!

По всему телу невольно побежали мурашки.

На отцовской полке и правда стояла вся подшивка. Не хватало только одного номера. Именно октябрьского за 1983 год. И вот он нашёлся здесь.

Я в своё время обошёл немало букинистических, но его так и не нашёл.

Поэтому октябрьский номер 1983 года был единственным, который я так и не прочитал.

И надо же — наткнуться на него на пункте приёма вторсырья.

Я смотрел на журнал, и сердце щемило, словно я отыскал настоящее сокровище.

Может, это и есть судьба?

Отец ведь тоже вечно жалел о недостающем номере.

Эх, хватит думать об отце.

Как бы там ни было, на меня накатило странное чувство, и я какое-то время стоял, глядя на журнал.

Журнал был старый, но сохранился отлично — почти как новый.

— Приглянулась книжка?

Старик расплылся в улыбке, и морщины на его лице собрались лучиками.

— А, да.

— Раз приглянулась, забирайте. Вы мне вон как помогли, а мне и отблагодарить-то нечем.

Старик тепло и мягко улыбался.

Я посмотрел на журнал, потом снова на старика и поклонился.

— Спасибо вам.

— Да что вы, вы мне так помогли, а я только это и могу дать, уж простите. Ах да, подождите минутку.

Старик ушёл в ветхий домик под черепичной крышей, стоявший во дворе, а через минуту вышел, что-то сжимая в руке, и протянул это мне.

— Вот, хоть это выпейте.

Это был «Бакхус».

— Спасибо. Ой!

Беря бутылочку, я вдруг сообразил, что до автобуса, наверное, остались считаные минуты.

Я ещё раз поблагодарил старика, развернулся и пошёл к остановке.

И тут я почувствовал на себе чей-то непонятный взгляд.

Я машинально обернулся.

С ограды пункта приёма на меня смотрела пара светящихся глаз.

Это был кот, белый как снег.

Взгляд у него был странный, будто высасывающий душу.

Я какое-то время тупо смотрел на него, потом опомнился и поспешил прочь.

Упущу этот автобус — и неизвестно, сколько ещё ждать следующего.

На бегу я невольно подумал, не зря ли полез не в своё дело.

Но, глядя на «Бомульсон» в руке, чувствовал приятное удовлетворение.

Всё-таки я поступил правильно.

Добежав до остановки, я увидел, что автобус как раз останавливается.

Минута в минуту.

Я поскорее заскочил внутрь.

Фух, еле успел.

Я перевёл дух, высмотрел свободное заднее сиденье и сел у окна.

Машинально глянул в окно — а там на тротуаре стоит тот самый белый кот. Не какой-то другой кот той же масти. Точно тот, что сидел на ограде пункта приёма.

Потому что кота с таким странным взглядом я видел впервые.

Когда автобус тронулся, я обернулся вслед удаляющемуся коту.

А он почему-то так и не сводил с меня глаз.

Только когда он совсем пропал из виду, я сел ровно.

Что это вообще за зверь?

Дело у него ко мне какое-то было, что ли?

Чего только в жизни не бывает.

Но я тут же пожал плечами.

Ну, попался странный кот, с кем не бывает.

Выбросив кота из головы, я перевёл взгляд на «Бомульсон» у себя в руках.

Немного посмотрел на него и раскрыл.

До дома ехать минут двадцать с лишним, так что скучать не придётся.

Я бережно перелистнул обложку «Бомульсона».

Со старыми журналами я всегда обращаюсь осторожно.

Всё-таки классика, да и редкость.

А это вдобавок единственный номер, который я не читал, так что меня распирало от восторга.

Я переворачивал страницу за страницей.

Как и в других журналах тех лет, рекламных вкладок тут было навалом. Но сейчас, спустя годы, даже на них смотреть было занятно.

Пожелтевшая бумага тоже напоминала, сколько прошло времени.

Старомодные обороты, грубоватые линии, редкие пустоватые фоны — всё это почему-то радовало.

Так я понемногу заполнял дыру в воспоминаниях, и вдруг мне показалось, что страницы в одном месте как-то топорщатся.

Я пролистал — между страницами было вложено то, чего я никак не ожидал.

У меня от изумления отвисла челюсть.

— Это ещё что такое?

Между страницами лежало что-то, очень похожее на денежные купюры.

«Похожее» — потому что выглядело оно не совсем так, как знакомые мне корейские деньги.

Я пересчитал: ровно десять штук.

Взял одну и стал разглядывать.

На ней почему-то было написано «десять тысяч вон». Чёткими корейскими буквами.

Это что, наши деньги?

Если присмотреться, на купюре и правда был король Седжон Великий. Вот только выглядел он немного не так, как я привык.

Цвет не зеленоватый, а какой-то тусклый, серый, и лицо другое. К тому же он переехал с правой стороны на левую.

Я нахмурился.

Что это вообще за деньги такие?

Может, игрушечные, из какой-нибудь настольной игры? Но для игрушечных они были слишком уж детальными. Да и «Банк Кореи» на них было написано вполне всерьёз.

Старые деньги, что ли?

Если подумать, общий дизайн похож, а старомодный цвет как раз это и объясняет. К тому же журнал вышел в 1983 году, так что, скорее всего, это деньги, которые тогда были в ходу. А может, и ещё более старые.

Похоже, кто-то давным-давно спрятал сюда целых сто тысяч вон и благополучно о них забыл.

Не знаю, кто это был, но ему, наверное, обидно.

Ну а мне просто повезло.

Можно оставить на память, а можно и выставить на продажу в интернете — тоже неплохой вариант.

Ещё немного поразмыслив, я снова посмотрел на журнал у себя в руках.

Сегодня мне определённо везёт.

Только вот что-то я устал.

Самочувствие у меня в последнее время было так себе, а сегодня совсем паршивое.

Тут я вспомнил про «Бакхус», который дал мне старик.

Я достал бутылочку из кармана.

Этикетка у неё была какая-то старомодная.

Это что, ретро-версия?

Хотя сейчас даже рамён выпускают в старых упаковках, так что, может, это просто мода.

Я свернул крышку и одним махом опрокинул его в горло.

По горлу прокатилась шипучая волна.

Ого, а крепкий!

Теперь «Бакхус» такой, что ли?

Я пожал плечами и снова раскрыл журнал.

И как раз тогда это и случилось. На меня вдруг навалилась сонливость.

А? С чего это меня так резко потянуло в сон?

Тяжёлые веки так и норовили сомкнуться.

Я открыл окно и подставил лицо прохладному ветру.

Но и это не помогло побороть накатывающую дремоту.

Я как следует потёр глаза рукавом.

Без толку.

Может, с «Бакхусом» что-то не так?

Я полез в карман за пустой бутылочкой, но так и не смог совладать со сном и тут же провалился в него.

Перед глазами что-то светлое, мерцающее, и тепло.

М-м, что это? Солнце?

Я медленно разлепил глаза.

Голова будто приклеилась к полу.

И глаза слепит.

Тёплый свет пробивался сквозь щель в окне.

Так и есть, солнце.

Меня разморило, но в ту же секунду в голове мелькнуло смутное чувство, что что-то не так.

Я отвернулся от солнца. Потом, не вставая, только поводил глазами туда-сюда, озираясь.

Потолок, стены, обои с чудным узором.

Я в помещении.

Незнакомое место. Какая-то непонятная комната.

И тут я вспомнил.

Я же задремал в автобусе.

Тогда где я?

— …?

Автобус, а потом какая-то незнакомая комната.

Что со мной было?

А, точно, тот «Бакхус».

Я выпил его, и меня жутко потянуло в сон.

Дальше — пустота.

С первого же взгляда было ясно: на больницу это место совсем не похоже.

Что за дела?

Меня что, похитили?

Тот жгучий привкус «Бакхуса», потом сонливость.

И вот я лежу неизвестно где.

По спине пробежал холодок.

Меня ведь не продают куда-нибудь, правда?

Да нет, я выпил его уже в автобусе, так что похищения-то я, наверное, избежал.

И вообще, с чего я взял, что это похищение? Сам себя пугаю.

В общем, в голове у меня был полный сумбур.

Что, чёрт возьми, случилось, пока я спал?

Почему-то было страшно разбираться, во что я влип.

Но и валяться так до бесконечности я тоже не мог.

Я долго лежал, только водя глазами, но в конце концов медленно приподнялся.

И тут же скривился от боли в голове.

— Ай…

Я потрогал голову, и под пальцами оказалось что-то мокрое.

Я вздрогнул, медленно отвёл руку, посмотрел на неё — и чуть не подпрыгнул.

— А-а! Что это?! Кровь?!

Я растерялся, забарахтался и вскочил на ноги.

Что это за место, я не знал, но сейчас было не до того.

Рука вся в крови — сердце так и заколотилось.

Я заметался взглядом по комнате и увидел на стене старое зеркало.

Торопливо подошёл к нему и посмотрел на себя.

Кровь, видимо, натекла откуда-то с макушки: весь лоб был ею перемазан.

— …Вот же чёрт.

Никогда в жизни мне не было так страшно.

Я впервые видел столько крови — и не на чьей-нибудь голове, а на моей собственной башке.

Суетливо заглядывая по углам, я нашёл полотенце и поспешно вытер голову.

— Ай, а-а.

Полотенце коснулось раны, в голове загудело, ранку защипало, и меня невольно передёрнуло.

Но я вытер ещё пару раз и осмотрел лоб: кожа была немного рассечена.

Крови было столько, что я перепугался, но сама ранка оказалась меньше, чем я думал. На такую хватило бы одного пластыря подходящего размера.

Странно, что из такой ерунды натекло столько крови.

Кстати, волосы вроде как отросли… Или мне кажется?

Так или иначе, рану надо было обработать.

Я принялся рыться в комнате.

К счастью, в глубине старого ящика нашлась коробка с лекарствами.

Там было только «красное лекарство», рулон лейкопластыря и немного ваты.

Обычных пластырей не оказалось, но и на том спасибо.

Я вернулся к зеркалу и осмотрел лицо.

Кое-как намазал рану «красным лекарством», приложил клочок ваты, оторвал полоску лейкопластыря и прилепил сверху.

Ну, сойдёт.

Рана оказалась пустяковой, и я было успокоился, как вдруг заныла лодыжка.

— Ай!

Ну а это ещё что?

Я сел на пол и осмотрел ноющую правую лодыжку.

Никаких ран не видно, и вроде бы даже не опухла.

И как раз тогда это и случилось.

— …?

В голове промелькнуло воспоминание.

Я неудачно наступил на что-то, пошатнулся и поскользнулся. Потерял равновесие, успел только подумать «о-о-о» — и со всего маху врезался во что-то углом.

А? Что это за воспоминание?

Оно мелькнуло лишь на долю секунды, так что толком я ничего не разобрал.

Хотя, судя по ране на башке, не такое уж оно и ложное.

И тут я заметил в углу комнаты пустую бутылочку.

— А?

Бутылочка из-под «Бакхуса».

Я поднял её и рассмотрел — точно такая же старомодная, как та, что мне дал старик.

И в голове снова мелькнул обрывок воспоминания.

А, ну да, я на неё наступил и грохнулся.

Пусть смутно, но одно я вспомнил: я наступил на эту бутылочку, упал и приложился головой об угол какой-то мебели.

Тогда понятно, откуда столько крови.

Ещё чуть-чуть — и могло кончиться совсем плохо.

Хорошо, что я как-то умудрился отделаться такой ранкой.

Нет, постой, а почему эта бутылочка вообще здесь?

Неужели старик проследил за мной до автобуса и всё-таки меня похитил?

Если подумать, эта убогая комнатка вполне может оказаться его комнатой на пункте приёма.

До сих пор я как-то не замечал, но и одежда на мне была не моя.

Синий спортивный костюм с полосками.

Тот самый, что испокон веку считается униформой безработных.

Удивительно разве что то, что он сидел на мне как влитой.

Надо же, умудрились подобрать как раз мой размер.

Как бы там ни было, первым делом надо отсюда выбираться.

Но тут на полу, где я лежал, мне попалось на глаза ещё кое-что знакомое.

Толстый журнал комиксов.

Тот самый «Бомульсон», октябрьский номер 1983 года, который мне дал старик.

Я пролистал его — странные купюры лежали на месте.

Пересчитал: все десять.

Так я и думал.

Для начала я осторожно открыл окно.

Если входная дверь заперта, возможно, придётся удирать этим путём.

Раз свет сюда пробивается, окно хотя бы не заколочено.

Окно открылось, и, к счастью, снаружи не было никаких решёток.

Вот только…

— …А? Второй этаж?

На первый взгляд я бы сказал, что это одноэтажная развалюха, но из окна было видно, что я на высоте второго этажа.

Ох, а вот это уже проблема.

Даже газовой трубы, какие обычно тянутся по стенам, — и той не было.

Если спрыгнуть, насмерть не разобьёшься, но ногу сломать можно.

Эх, ломать ногу совсем не хотелось.

Но если меня загонят в угол, другого выхода, похоже, не останется?

Только вот что-то здесь было не так.

Улица за окном и всё вокруг выглядело совершенно незнакомым.

Дело было не просто в том, что я попал в чужой район. Всё было чужим в самом прямом смысле слова.

И дома вокруг, и люди внизу.

Что это Корея, я понимал, но всё выглядело каким-то жутко отсталым.

Даже под ногами у прохожих был не асфальт и не бетон, а голая земля.

Разве в городе ещё остались грунтовые улицы?

При этом людей вокруг было больше, чем я ожидал. Я было собрался, если что, звать на помощь, но, присмотревшись к прохожим, тут же передумал.

Меня сбили с толку их одежда и причёски.

Ладно ещё толпы детей, носившихся в немодных шмотках, но от пышных начёсов у молодых женщин у меня случился настоящий культурный шок.

А тут ещё пёстрые расцветки, да то и дело мелькали вещи с огромными подплечниками.

Даже на мужских пиджаках подплечники были такие, что дальше некуда.

Я бы такое ни за что на себя не надел.

Вр-р-рум.

От проезжавших машин я и вовсе засомневался, не обманывают ли меня глаза.

«Пони» это или «Пони-2», я точно не знал, но таких машин, какие увидишь разве что в сериалах «Ответь», тут было полным-полно.

И те, что проезжали, поднимая пыль, и те, что стояли у обочины, — все до одной такие. Мало того, мимо ещё и трёхколёсные грузовички катались. Или их правильнее называть мотоциклами?

Я только что всерьёз планировал побег, а теперь сам не заметил, как совсем забыл о нём, разглядывая эту нелепую картину за окном.

Потом тихо закрыл окно и отошёл вглубь комнаты.

Что происходит?

Как это вообще можно объяснить?

С первого взгляда было ясно, что за окном — прошлое.

И не какая-нибудь халтурная декорация, как в сериалах «Ответь», а самое настоящее.

Честно говоря, вряд ли кто-то стал бы городить всё это, чтобы надурить одного меня. А если это съёмки дорамы, то незачем было бы размахиваться так широко.

Дверь в комнату, похоже, тоже открывалась.

Не знаю, что тут творится, но на похищение это не похоже.

Тогда что же это?

Я снова посмотрел в зеркало.

Мне ведь ещё раньше показалось, что с причёской что-то не то.

— Ха, это же…

Я-то думал, что мне просто кажется.

Но причёска и правда была другая.

Мало того, волосы стали длиннее, лохматые и какие-то деревенские.

По спине снова пробежал холодок — но уже совсем по другой причине.

И только теперь я по-новому взглянул на саму комнату.

Я-то думал, что она просто до ужаса старомодная, но если вспомнить, что творится за окном…

Так, поспешные выводы пока отложим.

Потому что этого просто не может быть.

Сначала я снова стал осматривать комнату.

Взгляд мой так и рыскал по углам.

Первым делом мне на глаза попались рамки с фотографиями на стене.

Я вскочил, подошёл и стал их внимательно разглядывать.

Похоже, это были семейные снимки.

Всего пять человек.

Но, всмотревшись, я снова был потрясён.

— А? Это я… что ли?

Я несколько раз протёр глаза и посмотрел снова — нет, не показалось.

Это определённо было моё лицо.

Надутый парень среди этих людей — точно я.

Но я совершенно не помнил, чтобы так фотографировался.

Да что там, я бы в жизни не надел такие деревенские шмотки.

Если присмотреться, остальные на снимке тоже были одеты по-деревенски, как одевались разве что в семидесятые-восьмидесятые.

Но кто все эти люди рядом со мной?

Ладно я, но вокруг меня стояли четыре женщины.

Одна — средних лет, другая — девушка примерно моего возраста и ещё две девочки помладше. Похоже, близнецы — лица у них были совершенно одинаковые.

У обеих ещё и одинаковые стрижки каре, так что различить их, наверное, было непросто.

На всех снимках на стене были одни и те же люди.

А ещё там был я в детстве и девочки-близняшки, совсем ещё маленькие.

Разумеется, этих фотографий я тоже никогда не видел.

По ним выходило, будто я член этой семьи.

Если судить только по снимкам, так и подумаешь — ничего странного.

— …Ха-а, вот же.

Голова шла кругом всё сильнее.

Тот, кто на фотографиях, — правда я или кто-то другой с моим лицом?

Тут мой взгляд упал на календарь на стене.

С фотографии на нём мне улыбалась женщина в нарядном ханбоке, с допотопным макияжем.

Над фотографией было написано «1983 год». А внизу — сентябрь и октябрь.

— …

Сердце бешено заколотилось.

То, что я гнал от себя, твердя: «Да ну, не может быть».

Я считал, что это никак не может быть правдой, но, глядя на то, что было прямо перед глазами, уже не мог просто отмахнуться: мол, чушь.

Я проделал избитый трюк — ущипнул себя за щёку, — но было просто больно.

Принять это было непросто, но реальность, похоже, была самой что ни на есть настоящей.

Я угодил сюда без всяких знаков и без всякого перехода — просто вдруг взял и очутился здесь.

Я ещё раз всё хорошенько обдумал.

Что же случилось между тем и этим?

В автобусе меня сморило, я уснул, а открыл глаза — и оказался в прошлом. Если верить календарю, в 1983 году.

Взгляд снова упал на пустую бутылочку из-под «Бакхуса» и «Бомульсон» в углу.

Вокруг изменилось всё, кроме двух вещей — «Бакхуса» и «Бомульсона».

И у этих двух вещей было кое-что общее: обе мне дал старик с пункта приёма вторсырья.

Может, я оказался здесь как-то из-за них?

И тут мне пришло в голову: а не умер ли я, выпив этот «Бакхус»?

Никто ведь не знает, что ждёт человека после смерти.

С тем, что я знал о мире, разобраться во всём этом было невозможно.

Пока я пребывал в полном смятении, за дверью стукнула входная дверь, послышались болтливые девчачьи голоса, и дверь в комнату распахнулась.

— …А?

На пороге вдруг возникла незнакомая девчонка.

У меня невольно перехватило дыхание.

Наверное, всё дело было в выражении моего лица.

Девчонка вздрогнула и изумлённо уставилась на меня.

Вот незадача.

Я понятия не имел, как ей себя объяснить.

То ли от неожиданности я растерялся, но совершенно не соображал, что теперь делать.

А тут показалась ещё одна девчонка — точь-в-точь такая же.

Близнецы?

Постойте-ка, эти лица мне знакомы.

Это же близняшки с фотографии.

Тут та, что открыла дверь, заговорила первой:

— Опа? Вот это новости. Ты чего это в такое время дома торчишь?

— …

Я ничего не ответил, только водил глазами.

Может, надо что-то сказать?

Если я буду так молчать, она же заподозрит ещё больше?

От напряжения шея будто одеревенела.

Глоть.

Я сглотнул и уставился на девчонку.

Ей, похоже, всё ещё казалось странным, как я себя веду: она на секунду склонила голову набок, но потом всё-таки вошла в комнату.

На одном плече у неё висела сумка — видно, вернулась из школы.

У её сестры-близняшки, вошедшей следом, была такая же.

Только вот школьной формы на них не было.

А, ну да, это же те годы.

Я вспомнил, что был такой период, когда на несколько лет, пусть и ненадолго, школьную форму отменили.

Даже в такой ситуации в голову лезла всякая ерунда.

И тут…

— Тебе поесть подать?

Девчонка, которая заговорила первой, обращалась ко мне.

Вторая, ни слова не сказав, полезла на антресоли.

— Оппа, я спрашиваю, есть будешь?

Оппа?

Так и есть: эта девчонка уверена, что я её родной старший брат.

Похоже, благодаря внешности первую опасность удастся кое-как проскочить.

Проблема в том, что будет дальше.

Тот, кто был в этом теле изначально.

Ведь и причёска, и внешность у меня, кажется, немного другие.

Тьфу ты. Как сформулирую, так прямо мерзко становится — будто я клон какой-то.

В общем, что за человек был этот изначальный тип, я сейчас узнать никак не мог, а значит, и вести себя свободно тоже не мог.

В голове закрутилась каша из мыслей.

Девчонка, видимо, оттого, что я не отвечал и о чём-то думал, слегка нахмурилась.

— Эх, сама дура, что ответа от тебя ждала.

Что, значит, можно и так?

Этот изначальный тип что, был молчуном с «холодным» характером?

— Только потом не ори опять ни с того ни с сего, чтобы я тебе поесть подала. Понял?

— …

Я и в этот раз решил отмолчаться.

Девчонка тихонько фыркнула. Собралась было лезть на антресоли за сестрой, но вдруг замешкалась.

И снова посмотрела на меня.

— …?

Лицо у неё было какое-то странное. Неужели она что-то заметила?

Девчонка подскочила ко мне, сунулась лицом прямо к моему и завопила:

— А? Что это у тебя на голове?! Пластырь, что ли? Сильно поранился? А?

А, точно, она увидела рану у меня на лбу.

Но и тут я на автомате, сам того не заметив, ответил:

— Нет. Там ерунда.

Девчонка на секунду сморщила нос и цокнула языком.

— Тц-тц, ну что ты опять натворил, а? Вечно ты, оппа, честное слово. Короче, мама вернётся — опять будет буча. Если оппа поранился, ей покажется, что небо на землю рухнуло.

Она тяжело вздохнула и тут же полезла на антресоли.

Фух.

Я глубоко вдохнул, унимая колотящееся сердце.

Ответил я не подумав, но особого подозрения в её взгляде не было.

Хотя, если подумать, подозревать как раз было бы куда страннее.

Много ли найдётся людей, которые, заметив, что тот, кого они всю жизнь считали родным, вдруг ведёт себя чуточку иначе, решат, что в нём сидит кто-то другой?

Может, я смогу вести себя свободнее, чем думал.

Осторожность, конечно, не помешает, но если где-то отделываться общими словами, может, как-нибудь и обойдётся.

От этой мысли на душе стало немного спокойнее.

Я снова принялся разглядывать фотографии на стене.

Так и есть, это те самые близняшки, что стояли со мной на снимках. Разве что сейчас они выглядели чуть старше.

Потом я снова посмотрелся в зеркало.

Обычно я в зеркало почти не смотрюсь, но сегодня надо было как следует себя разглядеть.

Так, посмотрим. Маленькая родинка под носом… Нету.

Вечный прыщ на подбородке… тоже пропал.

Внешность точно моя, но прежним мной я, похоже, всё-таки не был.

По-хорошему, это должно было меня потрясти, но никаких особых чувств не вызвало.

Может, потому, что здесь семья, к которой мне придётся прибиться, важнее моего прежнего лица.

Как ни крути, мне ведь тоже надо есть и на что-то жить.

Даже в такой ситуации думать о еде… Я сам себе казался жалким.

Но что поделаешь — голод не тётка.

И всё-таки это правда прошлое, 1983 год?

Или какой-то другой мир, где по сценарию стоит 1983-й?

Вообще-то такое должно было повергнуть меня в шок, но я почему-то оставался совершенно спокоен.

Может, за короткое время на меня свалилось столько потрясений, что чувства просто притупились.

Как бы там ни было, хорошо хоть, что я оказался под крылом семьи.

Очутиться в таком чужом мире одному-одинёшеньку, без семьи, — вот это была бы настоящая беда.

По крайней мере, кормить меня будут, — снова подумал я.

Да уж, жалкое зрелище.

Пока я так стоял с отсутствующим видом, девчонки успели переодеться в лёгкую домашнюю одежду (жутко старомодную), открыли дверцу антресолей и спустились.

Та, что слезла первой, с каменным лицом огляделась, подхватила что-то с пола и вдруг ни с того ни с сего сунула это мне.

Это было полотенце, которым я вытирал кровь.

— Мамочки! Это что такое?

Вторая, увидев полотенце, испуганно взвизгнула и тут же с встревоженным видом подошла ко мне.

— Оппа, ты сильно поранился?

— А, это.

Я снова показал на пластырь на лбу.

— Это как надо было, чтобы так кровищей всё залить? Хм-м. С виду вроде ерунда.

Пластырь был маленький, так что её недоумение было понятно.

Я и сам этого не понимал.

Она несколько раз потянулась было к пластырю, нерешительно замирая, но так и не тронула.

Видно, смелости заглянуть под него у неё не хватило.

Болтушка она жуткая, а вот трусиха, судя по всему, тоже изрядная.

— …

— Короче, знай меру. Мама узнает — будет буча.

Ворча без остановки, девчонка снова посмотрела на меня как на непутёвого.

Странное дело: близнецы, а совершенно разные.

Одна всё это время трещала без умолку, а другая с самого начала не проронила ни слова.

Похожи только лицом, а впечатление производят прямо противоположное.

Та, что держала окровавленное полотенце, вышла из комнаты и принялась стирать его на кухне.

Через какое-то время она вернулась с другой тряпкой и тут же взялась за уборку.

На мой взгляд, в комнате и так было чище некуда. Но она всё равно тщательно протирала каждый уголок.

Я молча смотрел на неё, а болтушка, похоже, сочла это странным: взглянула на меня и склонила голову набок.

— Слушай, а ты сегодня какой-то совсем странный, а?

Что именно не так, она, наверное, сказать не могла, но почувствовала, что я веду себя не как обычно.

Но я ничего не знал, так что лучше всего было просто держать рот на замке. Ляпну лишнего — и только загоню себя в ещё более дурацкое положение.

Вот только я не был уверен, что смогу и дальше так жить, не попадаясь.

Тут снаружи кто-то закричал:

— Мама Юнхвана! Мама Юнхвана дома?

А? Мама Юнхвана?

Юнхван — это же я.

Неужели меня и здесь зовут Ли Юнхван?

Хлопнула входная дверь, кто-то пару раз стукнул в дверь комнаты — и тут же распахнул её.

В проёме показалась голова тётки, по виду — с норовом.

— А, вы дома. Мать где?

— Ещё с работы не пришла.

— Нет, ну когда вы уже долг за комнату отдадите? Сил моих нет.

Она скривилась, раздражённо ворча, и сморщилась ещё сильнее.

— Ну, мама как раз хотела вас попросить подождать ещё несколько дней…

— И сколько я уже так жду? Вы ж за комнату четыре месяца не платили.

У обеих девчонок вытянулись лица.

— Ох, ну правда. Уже и залога не осталось, чтоб из него вычитать. А вы не платите — и что мне прикажете делать? Передай матери, как придёт: если сегодня же не заплатит — пусть через три дня освобождает комнату.

— Хозяйка…

— Тихо. В этот раз точно нет. Муж у меня мягкосердечный, вот и приходилось до сих пор терпеть, но больше — ни за что!

— Тётенька, пожалуйста. Подождите хотя бы до вечера, пока мама с сестрой с работы не вернутся.

— И что толку ждать? Опять скажете только «простите». Сколько месяцев уже так тянется? Нет, сегодня никаких поблажек. Это я вас просто ставлю в известность, так что, когда мать придёт, всё ей передайте.

— Тётенька-а!

— Тихо!

Болтушка повисла на женщине, которую назвала хозяйкой, но та стояла на своём.

Даже из этих обрывков было понятно, что дела плохи.

Но я ничего поделать не мог.

Я-то рассчитывал пожить здесь какое-то время, затесавшись в семью, и поискать способ вернуться в свой мир, а тут всё так стремительно катилось под откос.

Я невольно нахмурился.

И тут меня осенило.

Я опрометью бросился в комнату.

— А? Где он?

Журнала «Бомульсон», который только что лежал в комнате, нигде не было.

— Тут лежал «Бомульсон»…

Я хотел спросить, куда он делся, но тут увидел, что журнал держит в руках вторая девчонка, молча наблюдавшая сзади, как сестра упрашивает хозяйку у двери.

Я проворно подскочил к ней и выхватил его.

Молчунья слегка удивлённо оглянулась на меня.

— А, извини, минутку.

Я быстро пролистал журнал.

Боялся худшего, но, к счастью, всё было на месте.

Я вытащил деньги и вернул ей журнал.

А болтушка тем временем всё держала тётку за руку и слёзно её упрашивала.

— Тётенька, ну пожалуйста.

— А ну отпусти! До чего ж вы упёртые. Пусть ваш отец с моим мужем и дружили, но это уже слишком. Будь у вас совесть, давно бы съехали.

— Я знаю. Но у нас сейчас такие обстоятельства. Если бы вы подождали ещё совсем немножко…

— Я сказала: нет.

Глядя, как девчонка цепляется за тётку, которая уже шла через кухню к входной двери, и умоляет её, я не мог остаться в стороне.

Поэтому я холодно окликнул тётку:

— Эй, тётя.

— Чего тебе?!

Она раздражённо обернулась.

— Сколько за комнату?

— Сам будто не знаешь?

— Я спрашиваю, сколько.

Я сверкнул на неё глазами, и она вздрогнула, забегала глазами и, слегка запинаясь, выдавила:

— С-сто тысяч вон!

Надо же, какое совпадение. Как это сумма сошлась тютелька в тютельку?

Хоть бы немного осталось.

Деньги вроде небольшие, но здесь они, наверное, могли бы здорово выручить.

Ну, жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

Я снова сделал свирепое лицо, повернулся к тётке, резко протянул ей деньги и рявкнул:

— Вот!

Тётка изумлённо уставилась на пачку денег у меня в руке и проворно её выхватила.

Но, разглядев десятитысячные купюры, слегка поморщилась.

— Ой? Это ж старые деньги? Ну, в банке обменяю, не беда.

Она принялась шумно пересчитывать купюры одну за другой, то и дело слюнявя палец.

Убедившись, что их десять, она кивнула.

— Десять штук, ровно сто тысяч. Слушайте, раз у вас были деньги, чего ж вы не отдавали? Вот ведь хитрые детки, в мамашу свою, что ли?

Тётка раздражённо тараторила, но, встретившись со мной взглядом, осеклась.

— Вы бы это, родителей-то не трогали.

Тётка откашлялась и отвела глаза.

Не знаю, как я на неё смотрел, но, судя по её реакции, догадаться было нетрудно. И всё же, уходя, тётка не забыла поворчать:

— Ну правда, будто издеваются над человеком…

И выскочила за дверь, словно спасаясь бегством.

Девчонки изумлённо смотрели ей вслед, а потом разом обернулись ко мне.

Болтушка, всё так же вытаращив глаза, спросила:

— Э-это как? Оппа, откуда у тебя деньги?

И что ей сказать?

Объяснять — как-то мутно выходит.

Может, промолчать?

Но этот её пытливый взгляд…

Казалось, если я не отвечу, она тут же спросит, уж не натворил ли я чего.

Эх, да ну его.

Расскажу всё, кроме того, что не объяснишь, — и ладно.

— В старом журнале, который мне дал дедушка с пункта приёма вторсырья, когда я ему помог, лежа…

Но изумлённая девчонка меня перебила:

— Что? Дедушка с пункта приёма? Какой ещё дедушка?

— Э, ну, это… Я и сам толком не…

Да, всё-таки правду говорить проще.

Для вранья голова хорошая нужна.

Но после моего ответа девчонка всё так же изумлённо принялась разглядывать меня со всех сторон.

— Что?

Я насторожённо глянул на неё, и она сунулась лицом прямо ко мне.

— Ты что, оппа, правда сам заработал деньги? Серьёзно?

— Нет, в смысле… не заработал, просто они лежали в старом журнале, который мне дали за то, что я помо…

— Ух ты, вот это да! Оппа деньги в дом принёс?

Куда ж она так торопится — слова вставить не даёт.

Тогда уж лучше бы вообще не спрашивала.

И, похоже, она толком не поняла, что я сказал.

— Если рассказать маме, что сейчас было, она обрадуется и скажет: «Мой сыночек всё-таки лучше всех. Взял и уладил всё с квартплатой — ты гордость своей мамочки».

Она что, в актрисы метит?

Чего так переигрывать?

Не может же здешняя мама и правда так разговаривать.

— Но всё равно, сто тысяч — это круто. Принести в дом такие огромные деньжищи! Так и быть, сегодня даже я признаю тебя главой семьи.

Значит, до сих пор меня главой не признавали.

Как подумаю, что я старший брат, которого младшая сестра ни во что не ставит, — даже как-то грустно.

Погоди, а сто тысяч — это огромные деньжищи?

Хотя да: если за четыре месяца набежало сто тысяч, выходит двадцать пять тысяч в месяц. Получается, можно грубо считать, что деньги тогда стоили раз в десять дороже?

Примерно миллион на наши?

А, ну тогда и правда куча денег.

Болтушка всё ещё недоумённо склоняла голову набок.

И даже тихонько бормотала: «Как будто не наш оппа».

Конечно, не ваш.

Но скажи я это сейчас — меня, скорее всего, запишут в психи.

Раскроется ли, что я не он, или меня объявят чокнутым — ничем хорошим это не кончится.

Как ни крути, пока не найду способ вернуться, мне нужно гнездо, где можно пожить.

Кстати, то ли сто тысяч так подействовали, но смотрела девчонка теперь совсем по-другому.

Поначалу во взгляде было что-то пренебрежительное, а теперь в нём, кажется, появилась пусть небольшая, но толика уважения.

Молчунья, похоже, ничуть не изменилась, а вот болтушку будто подменили.

— Оппа, может, тебе сбегать куда-нибудь надо?

И голос у неё стал заметно бодрее.

Но радоваться вместе с ней мне было незачем. Поэтому я ответил подчёркнуто прохладно:

— Не надо.

— Тебе поесть подать?

— Пока не хочу.

— Тогда если что — зови, ладно?

С этими словами она взяла маленькую зелёную корзинку и пошла к выходу.

— Ну, я побежала. Оппа.

— Куда это?

— Куда-куда, за продуктами к ужину, конечно. Мама скоро придёт, надо ужин готовить.

— А.

Стоило мне кивнуть, как она расплылась в улыбке и выскочила за дверь.

Проводив болтушку взглядом, я развернулся.

И тут…

Прямо у меня перед глазами вдруг возник «Бомульсон».

— А?

Это молчунья сунула журнал мне под нос.

— …Э, ты чего?

— С пункта приёма?

— А, ну да.

Девчонка склонила голову набок.

Чего это она?

— Вот. Дата.

— А что с датой?

И тут до меня дошло, что её смутило, и я так и обмер.

Я сказал, что журнал с пункта приёма, а на нём — октябрь 1983 года.

То есть это свежий номер.

Видно, она слышала, как я назвал его старым.

Девчонка с непроницаемым лицом смотрела на меня, будто говоря: «Ну, объясняй».

Я растерялся и сглотнул.

Что же сказать?

Немного подумав, я посмотрел на неё и спросил:

— Какое сегодня число?

— Десятое октября, понедельник.

О, повезло.

Я поспешил ответить:

— Ну вот.

— …?

— Номер октябрьский, значит, вышел в сентябре. Так что вполне себе старый.

Я вовремя вспомнил, что «Бомульсон» выходил на месяц раньше даты на обложке, и так и ответил.

В лице девчонки что-то неуловимо изменилось.

По её странному выражению было не понять, поверила она или нет, но потом она слегка кивнула.

— Понятно.

Фух.

Хорошо, что кое-как выкрутился.

Но взгляд у этой девчонки какой-то необычный. Точно не скажу, но с ней, похоже, так просто не сладишь.

Как бы там ни было, она положила журнал и принялась убирать на кухне и мыть посуду.

Сегодня что, её очередь убираться?

Только для дежурства у неё был уж больно довольный вид.

Ну, может, мне просто показалось.

В общем, сидеть в комнате было как-то неуютно.

Я осторожно обул допотопные на вид кроссовки и вышел на улицу.

Выйдя за дверь, я впервые как следует оглянулся на дом, где теперь жил. Типичный старый корейский дом на несколько семей.

Не как многоэтажки или виллы, где лестницы внутри, а с лестницами и галереями снаружи.

Зимой в таком холодно, летом жарко, зато строить, наверное, дёшево.

Такие дома были знакомы и мне.

В 2018-м их тоже полно в районах частной застройки.

Разве что здесь дома лепились друг к другу совсем уж вплотную.

Кстати, туалета в квартире я не заметил. Поискал — и увидел на площадке посреди лестницы дверь, похожую на туалетную.

Общий туалет, что ли?

А, значит, туалет тут один на несколько квартир.

Неприятно, конечно, но ничего не поделаешь.

Пока придётся привыкать.

Спустившись, я увидел, что и на нижнем этаже несколько квартир.

Дом вроде небольшой, а квартир в нём больше, чем я думал.

Наверное, устроены они примерно так же, как та, где я только что был.

Я прошёл через синие ворота и вышел наружу.

А под ногами — сплошная земля.

Не асфальт и не цемент, а самая настоящая грунтовка.

Вр-р-рум.

— Кха-кха.

Каждый раз, когда мимо проезжала машина, поднималась пыль.

Какая уж тут жёлтая пыль из Китая — тут и своей хватает. Вокруг всё было в пыли.

Вспомнить только, как стоило в новостях объявить хотя бы предупреждение о жёлтой пыли, и все поголовно ходили в масках, — тут прямо другой мир.

Летит ли пыль, курят ли люди кучками прямо на улице — здесь, похоже, никому до этого не было дела.

А ещё тут было ужасно много детей.

На пустырях между домами они сбивались в стайки и во что-то играли.

Непривычно было уже то, что их было видимо-невидимо, — даже не верилось, откуда их столько взялось.

Удивительно было смотреть, как девчонки в сторонке, натянув резинку, синхронно отплясывают, будто танцевальная группа. Кажется, я видел такое в детстве, но толком не помню. Игра в резиночку, что ли?

[Девочки распевали военную песню о том, как солдаты идут вперёд и вперёд, переступая через тела павших боевых товарищей.]

Для девчонок класса третьего-четвёртого марш был, прямо скажем, суровый.

[Песня продолжалась строчкой о боевом товарище, сгинувшем в дыму солдатских сигарет «Хваран», и заканчивалась задорным выкриком «Хэй!».]

— …

Вот, значит, под какие песни тогда играли.

Я какое-то время ошарашенно наблюдал за ними, но дети начали как-то странно на меня коситься.

Ох, неловко вышло.

Я кашлянул и пошёл дальше.

Я слышал, что детей тогда было особенно много, но тут их было уж слишком много.

Из-за этого вся улица перед домом превратилась в одну сплошную игровую площадку.

Кто-то играл в шарики, кто-то гонял мяч, а на пустырях между домами даже играли в бейсбол.

Больше всего детей толпилось у магазина канцтоваров и у крошечной лавочки.

Одни сидели вокруг печки на угольных брикетах и делали тальгону, другие мастерили игрушки и тут же с ними играли.

И песни все пели разные.

[Кто-то затягивал песенку про далёкое синее море.]

[Кто-то распевал дразнилку про то, что голова инопланетянина И-Ти похожа на буханку хлеба, — смешно же.]

Дети во все времена одинаковые.

Чумазые, а лица — самые счастливые на свете.

Мне вдруг вспомнилось собственное детство.

Почти всё оно прошло за комиксами, но, кажется, тогда я был счастливее всего. Хотя, может, это просто память всё приукрашивает.

Как бы там ни было, всё на улице казалось мне диковинным и новым.

И в какой-то момент я почувствовал, что сам того не замечая привыкаю к этой незнакомой обстановке.

У меня на глазах творилось то, от чего полагалось бы впасть в шок, а я в какой-то момент просто взял и принял это. Не знаю, то ли люди вообще так легко привыкают к переменам, то ли это я какой-то особенный.

Раз уж на то пошло, в том, что я попал в прошлое, сомневаться, похоже, больше не приходилось.

Странно было другое: в прошлое я попал со своей же внешностью и со своим же именем.

Какова вероятность, что в это самое время жил человек с тем же лицом да ещё и с тем же именем?

Хотя, если ты попал в прошлое, рассуждать о вероятностях как-то уже глупо.

Постой, а что тогда будет с мамой?

Что она сделает, когда узнает, что я пропал?

Отца не стало, а если исчезну ещё и я, мама точно не выдержит.

Или время в будущем просто остановилось в тот миг, когда я попал сюда?

И вообще, точно ли это прошлое того самого мира, который я знал?

В голову разом хлынула куча мыслей.

Голова от них, казалось, вот-вот лопнет.

И тут мне на глаза кое-что попалось.

С ограды дома напротив на меня смотрел знакомый зверь.

Без сомнения, тот самый белый кот, которого я видел на пункте приёма вторсырья, а потом из автобуса.

Одного этого взгляда, уже ставшего привычным, хватило, чтобы его узнать.

— Это же он.

Я бросился к ограде, но кот стремительно пробежал по ней и спрыгнул в соседний двор. Я поспешно забежал в соседние ворота, но кота уже и след простыл.

Обшарил все места, где можно спрятаться, — нигде.

Делать нечего: я вышел со двора и вернулся туда, где стоял.

Что это вообще за кот?

Я попал сюда, в это самое прошлое, а он и тут как тут.

Может, это он как-то связан с тем, что я здесь оказался?

В голове всё окончательно перепуталось.

Пока я так стоял, погружённый в раздумья, раздался чей-то незнакомый голос:

— Юнхван.

Незнакомый женский голос, но звал он меня.

— Юнхван!

Точно, моё имя.

Я машинально обернулся на голос.

Ко мне торопливо шла незнакомая женщина средних лет и радостно махала рукой.

— Ты чего на улице? Маму, что ли, ждёшь?

Маму?

А, ну конечно, это же та женщина с маленькой фотографии на стене.

По снимку трудно было судить, но вживую она выглядела заметно старше моей мамы.

Улыбка на лице женщины, пока она подходила, сменилась хмурой гримасой.

— А что это у тебя на лбу? Опять с кем-то подрался?

Опять подрался? Я тут что, и правда шпана какая-то?

— Ох, ну что же это такое.

Она смотрела на мой лоб с такой тревогой, что, казалось, вот-вот расплачется.

Рана-то пустяковая, так что реакция показалась мне чересчур бурной.

— Что? Это правда?

Женщина изумлённо переспросила болтушку.

Хотя нет, может, здесь её надо называть не «женщиной», а «мамой»?

Но вот так запросто назвать её мамой у меня язык не поворачивался.

Пусть это и игра, но играть я никогда не умел.

Однако, чтобы здесь жить, придётся как-то приспособиться.

Неизвестно, когда я смогу вернуться в своё время, но, пока я здесь, мне так или иначе придётся у них прижиться.

— Да говорю же. Хозяйка тут такую хуйню развела, разоралась.

— Ах ты ж! А ну следи за языком! Школьница, да ещё девочка, — что это за «хуйня» такая?

— Ой.

Кёнхи и сама, похоже, испугалась: торопливо прикрыла рот ладонью, а потом хихикнула.

Ах да, имена близняшек я тоже узнал.

Болтушка — Ли Кёнхи, младшая, а тихоня — Ли Сонхи, старшая.

Хотя между собой они, похоже, ни на какую старшую и младшую не делились.

И, кстати, меня здесь в итоге тоже звали Ли Юнхван.

Я подозревал, но чтобы даже фамилия совпала…

А ещё выяснилось, что здесь мне двадцать один год.

Чёрт. Он выглядит точь-в-точь как я, но кожа у него такая паршивая, что я думал, он года на два старше меня настоящего, а он, оказывается, младше аж на четыре года. Тоже по-своему шок.

Поначалу я было обрадовался, что помолодел, но тут же в голове стало пусто.

Если мне двадцать один, мне что, опять в армию?

Сказать корейскому мужику, чтобы он ещё раз отслужил, — всё равно что зачитать ему смертный приговор. А сейчас времена ещё более давние, чем мои, так что и условия наверняка похуже.

Что, ещё два года пахать до полусмерти?

Или тогда служили дольше? Неужели три года?

От таких мыслей на душе стало муторно. Даже в животе потяжелело, будто еда колом встала.

А Кёнхи, то ли не зная, то ли не желая знать о моих бедах, прямо светилась.

— Короче, оппа ей деньги — раз! — протягивает и говорит: «Этого хватит?» Она аж растерялась. А потом развернулась — и бегом, прикинь.

— Ты где деньги взял?

Мама удивлённо посмотрела на меня.

— Говорит, дедушка с пункта приёма вторсырья дал, за то, что помог.

— Дедушка с пункта приёма? Это ты про Пака из верхнего квартала?

— Да ну, дядя Пак — какой же он дедушка. Он намного моложе тебя. Скажи, оппа?

Кто такой этот дядя Пак, я, разумеется, понятия не имел. Но вдаваться в подробности, что тогда было, я больше не стану.

Открой я рот, чтобы как-то оправдаться, — толком всё равно ничего не объясню, да и не надо.

— А тогда кто?

Держусь.

Заговорю — только хуже будет.

Я упорно делал вид, что не слышу вопроса. Честно говоря, мне было ещё и лень.

— Да ладно, значит, есть такой дедушка.

Видно, я слишком явно показал, что мне лень, — Кёнхи, поглядывая на меня, попыталась свернуть тему, и мама тоже согласилась.

— Да-да, конечно, так и есть. Но какой же у меня Юнхван молодец. Сын — он и есть сын.

Мама была растрогана так, будто я совершил невесть какой подвиг.

— Даже сейчас всё «сын да сын».

— А ты помолчи. Сегодня оппа и правда большое дело сделал.

— …Ну, это-то да.

Тут дверь открылась, и старшая из близняшек, Сонхи, внесла столик с едой. И холодно бросила:

— А сколько он за всё это время денег вытащил.

Мама вспылила:

— Ты как со старшим братом разговариваешь?

— Это же правда.

— Всё равно, ах ты ж!

Атмосфера мгновенно похолодела, и теперь уже вмешалась Кёнхи.

— Ну-ну, вы чего? В кои-то веки от оппы польза. Сонхи, ну могла бы просто порадоваться.

И осторожно покосилась на меня, проверяя, не злюсь ли я.

— Оппа, ты тоже не обижайся. Сонхи всегда так говорит, но она же у нас умная. Ты же знаешь, что она ничего плохого не имела в виду? Ну правда же?

Честно говоря, мне было всё равно.

Она мне не сестра, и жизнь эта не моя.

Да и в своей настоящей жизни я не настолько обидчивый, чтобы из-за такого переживать.

Но, в отличие от Сонхи, которая это сказала, мама с Кёнхи заметно опасались моей реакции. Даже чересчур.

Как же жил этот изначальный тип?

Даже навскидку ясно, что характер у него был не сахар.

Постой, а разве в семье нет ещё одной женщины?

Я вспомнил, что на фотографии был ещё один человек, которого я пока не видел.

Те двое всё ещё следили, не рассердился ли я, и, чтобы выбраться из этой неловкой паузы и заодно удовлетворить любопытство, я спросил:

— А нуна где?

Все трое удивлённо обернулись ко мне.

— Нуна? Оппа сейчас сказал «нуна», да?

— …

Что такое? Она что, не нуна?

Блин, я оказался моложе, чем думал, вот и решил, что она старшая. Неужели она не старшая, а младшая?

Я страшно пожалел, что поспешил с вопросом.

Как теперь это замять?

Пока я ломал над этим голову, мама неловко улыбнулась и сказала:

— Ну что вы так раскричались из-за того, что он старшую сестру назвал нуной?

А, похоже, всё-таки старшая.

Фух.

Тогда что это была за реакция?

Даже после маминых слов близняшки продолжали как-то странно на меня смотреть.

Не знаю, в чём дело, но я явно прокололся.

Кёнхи многозначительно усмехнулась:

— Ты ж её обычно и нуной-то не зовёшь.

А, вот оно что.

Он что, Хон Гильдон какой-то? Старшую сестру сестрой не звать.

Тут Сонхи без всякого выражения сказала:

— Звал «эй» и «слышь».

— Точно. У них два года разницы, вот он с детства так и звал.

— Ты меня тоже старшей сестрой не зовёшь.

— Это другое. Кто первым на свет вылез, ещё не значит, что первым получился. Важно же, кого первым зачали.

— Хватит, девочки, стыдоба какая, что вы несёте?

Что, он так обращался к старшей сестре?

Этот тип вообще с приветом?

Хотя я и так уже, по общей атмосфере, догадывался, что человек он был недоделанный, но не думал, что настолько. Наверняка там и похлеще найдётся.

— Наш Юнхван сегодня какой-то повзрослевший.

Мама, видимо, растрогалась: глаза у неё заблестели от слёз.

Нет, ну разве это повод растрогаться?

Одно недоумение за другим.

Какое-то время все сидели в этой странной атмосфере, а потом мама смахнула слёзы и сказала:

— Чинхи сказала, сегодня опять задержится на сверхурочных.

А, её зовут Чинхи. Значит, Ли Чинхи.

— Да она почти каждый день на сверхурочных. Разве что в субботу нет.

— В субботу?

Я склонил голову набок, и Кёнхи вытаращилась на меня.

— Ого, сегодня что, праздник какой? С чего это оппа так сестрой интересуется?

Похоже, я опять спросил лишнее.

Но раз уж я решил стать частью этой семьи, мне надо о ней всё знать.

— Может, просто ответишь?

— О, вот теперь лицо как у нашего оппы.

— Ты, когда оппа спрашивает, просто отвечай.

— Ладно. Ладно, говорю. Ну честное слово, мама у нас никого, кроме оппы, не видит.

Она скривилась, а потом с силой отправила в рот ложку риса. И, шумно жуя, заговорила:

— У сестры двенадцать часов — это минимум. Пораньше она заканчивает почти только по субботам. А иногда и в воскресенье на работу выходит. Ты, конечно, каждый день с утра пораньше уходишь и шатаешься допоздна, но неужели даже этого не знаешь?

— Ну вот, опять лишнее болтает.

— Так это же правда.

— А ты помолчи.

Значит, был просто бездельником-тунеядцем, да ещё и, похоже, с замашками шпаны.

Раз в доме жил такой тип, может, и неудивительно, что семья так себя ведёт.

Как бы там ни было, теперь эту атмосферу надо бы как-то менять.

Так ведь его родные и вздохнуть спокойно не могут.

Близняшки ещё ничего, а вот маму жалко.

И о своей маме я думаю всё чаще.

Кстати, эта Кёнхи даже в такой обстановке ни на секунду не переставала чавкать.

Голова маленькая, сама маленькая, а ложкой рис в рот так и мечет.

С таким аппетитом ей бы в фудфайтеры. Хотя такой профессии в эти времена, понятно, ещё не было.

А Сонхи, в отличие от шумно уплетающей Кёнхи, ела медленно.

Лицом близняшки были одинаковые, а нравом — полные противоположности.

Мама смотрела на меня с такой тёплой улыбкой, будто ей и есть не надо — она и так сыта.

Она и не похожа на мою настоящую маму, и в то же время чем-то похожа. Поэтому я ещё сильнее вспоминал свою.

— О чём задумался?

— Да нет, ничего, не волнуй… ся.

Я чуть было не обратился к ней на «вы». Судя по всему, начни я ещё и «выкать» — меня точно заподозрят.

— Ну-ну, сыночек, ешь давай.

Мама придвинула ко мне две яичницы, стоявшие посередине стола.

Близняшки, усердно уплетавшие рис, разом уставились на яичницы. По глазам было видно, как им хочется.

Мама, помешанная на сыне, и её дочери.

Хуже нет, чем мучить людей едой.

Как жил изначальный тип, я примерно себе представлял.

Немудрено, что он вырос таким хамом.

Я тоже единственный ребёнок, но меня так не растили.

Моя настоящая мама хоть и души во мне не чаяла, но всю жизнь просидела дома, жизни не знала, да и с хозяйством не очень-то справлялась, так что без моей помощи было не обойтись. Поэтому и готовлю, и посуду мою я вполне сносно.

Я машинально потянулся к тарелке с яичницей. Взял её и небрежно, одну за другой, шлёпнул яичницы близняшкам поверх риса.

— Мне что-то не хочется.

Есть под такими взглядами — кусок в горло не полезет.

— Юнхван, сынок!

— Йес! Спасибо, оппа!

— …!

— Не смейте есть!

— Мам, ну оппа же сам дал.

Кёнхи, боясь, как бы не отобрали, мигом закинула яичницу в рот. А Сонхи, наоборот, только мешкала, поглядывая то на меня, то на маму.

— Ешь быстрее, ну.

Кёнхи ткнула Сонхи в бок, та вздрогнула и тут же торопливо отправила яичницу в рот.

— Ну вы даёте.

— Да ладно. Мне сегодня не хочется.

— В-вот как?

Ой, неудобно вышло.

Не слишком ли холодно я сказал? Как-то совестно перед ней.

— Видишь, оппа их каждый день ест, вот яйца ему и надоели. Так что теперь отдавай их нам.

— Тихо ты, негодница.

Мама ругалась, а Кёнхи только ухмылялась. И как ни в чём не бывало с аппетитом уминала оставшийся рис.

Я с детства рос один и к таким шумным семейным застольям не привык.

В детстве отец вечно был занят, и мы ели вдвоём с мамой, а после смерти отца я и вовсе почти всегда ел один.

Мне вдруг подумалось, что такая жизнь, пожалуй, не так уж плоха. Но как ни крути, это не моё место. Меня не оставляло чувство, будто я виноват и перед настоящим хозяином тела, и перед этой семьёй.

После ужина все сели смотреть телевизор.

Забавно, что у телевизора были четыре длинные ножки, как у обеденного столика, да ещё и дверцы, раздвигающиеся в стороны, — видимо, для защиты.

Наверное, в те времена телевизор считался дорогой вещью. Но к чёрно-белой картинке я никак не мог привыкнуть.

Артисты на экране и дикторы новостей говорили ещё более-менее нормально, но когда интервью брали у простых людей, выговор у них был какой-то странный. Что-то среднее между северокорейским говором и яньбяньским диалектом. Хотя язык, конечно, был самый что ни на есть стандартный.

Семья смотрела передачу и смеялась, а я никак не мог сосредоточиться — в голову лезла всякая ерунда.

Тут Кёнхи, весело смотревшая телевизор, вдруг вздохнула и сказала:

— Наверное, только у нас до сих пор чёрно-белый телик.

— Что ты болтаешь? У Чхоля из соседнего дома и у Сонхуна снизу тоже чёрно-белые. И при нашем-то положении ещё капризничать вздумала?

— Да я просто так сказала.

А, значит, эпоха чёрно-белых телевизоров уже прошла.

Хотя в любые времена есть богатые и бедные, так что ничего странного, что у кого-то ещё полно старых вещей.

И тут за дверью комнаты послышалось, как открывается входная дверь.

— О? Это, наверное, сестра.

— Ой, надо же, уже столько времени.

Дверь открылась, и в дом вошла девушка — судя по всему, моя нуна.

Это была девушка с каре и смертельно усталым лицом.

Наверное, она младше меня настоящего, но здесь она старше на два года, то есть ей двадцать три.

Её ведь, кажется, звали Ли Чинхи?

— Только пришла?

— Ага, мам. О? И Юнхван дома?

Шёл уже десятый час вечера, а моя так называемая нуна, увидев меня, искренне удивилась.

Видимо, в такое время его обычно дома не бывало.

Изначальный тип точно был шпаной и шалопаем.

— Поела?

Мама спросила нуну, и та кивнула.

— Ага. Раз сверхурочные, на работе и поела. И вот ещё.

Она протянула что-то, завёрнутое в газету.

По комнате разом разнёсся запах.

— Жареная курица? Аж две? Зачем такое дорогое покупать? Не трать всё подряд только потому, что зарплату дали.

— Да нет, я отказывалась, а Чонок мне чуть ли не силой их всучила. Сказала, поешь с младшими.

— А, та, что к нам заходила?

— Ага.

— Хорошая у тебя подруга, всегда выручает.

Тут Кёнхи от восторга аж глаза закатила и завопила:

— Йес, курица! Сто лет мяса не видели!

У Сонхи тоже чуть слюнки не потекли. Лицо у неё почти не изменилось, но есть ей, похоже, хотелось ужасно.

Вот только курицу принесли — ну и ешь себе, а близняшки чего-то ждали.

— …?

Молиться, что ли, собрались?

Тут мама покопалась в курицах, отыскала четыре ножки, две положила передо мной, а оставшиеся — по одной нуне и близняшкам.

Нуна тут же уступила свою ножку маме.

— Мам, ешь ты.

— Нет уж. Ты ешь. Ты каждый день так надрываешься.

Глядя на это, я начал потихоньку закипать.

Куриные ножки — это хорошо, но такую атмосферу я терпеть не могу.

— Можно же просто взять по одной.

С этими словами я раздал всем по ножке.

Все изумлённо уставились на меня.

Я выдал первую подвернувшуюся отговорку:

— Надоели мне ножки.

— Ножки надоели? Это как вообще?

Кёнхи переспросила, будто ушам своим не верила.

— Сказал «надоели» — значит, надоели.

Но у нуны с мамой лица сделались какие-то странные.

— Юнхван, ты точно в порядке?

— Да, может, что-то случилось?

— Оппа, ты сегодня вообще какой-то не такой.

— Может, хватит болтать и просто поедите?

Я сморщил нос, и четверо женщин, опасливо на меня покосившись, тут же набросились на курицу.

Обе курицы, которые принесла нуна, в мгновение ока превратились в горку костей.

А мама тем временем, наслушавшись от Кёнхи о том, что случилось днём, вовсю хвасталась.

— Представляешь, Юнхван заплатил долг за комнату. Похоже, тайком от нас помогал на пункте приёма вторсырья.

— Правда?

Нуна, кажется, удивилась не меньше мамы.

— Весь долг?

— Хозяйка такую хуйню… в смысле, короче, такой скандал закатила: мол, не отдадите сейчас же долг, сто тысяч вон, — через три дня выметайтесь. А оппа взял и вот так раз — выложил деньги. Сегодня он прямо крутой был.

Кёнхи рассмеялась.

Нуна, всё ещё не веря, но с явным облегчением, потихоньку подсела ко мне — я сидел, привалившись к стене.

— Ты правда это сделал?

Она смотрела на меня во все глаза, но я, не отрываясь от телевизора, где шла примитивная чёрно-белая реклама, промолчал.

История и так уже обросла выдумками, и поправлять её было лень. К тому же я боялся, что, если начну болтать, сделаю только хуже, поэтому просто держал рот на замке. Из-за всего, что я сегодня вытворил, семья и так смотрела на меня как на чудика.

Едва реклама кончилась, Кёнхи завопила:

— Начинается!

И внимание всех четырёх женщин тут же переключилось с меня на телевизор.

Фух, пронесло.

Пошла заставка, и на нарисованном фоне всплыла надпись «Каннани».

Под какую-то грустную песню начался сериал, и все уставились в экран сияющими глазами.

Я немного посмотрел на них, а потом взял «Бомульсон» и стал читать.

Я и вообще-то дорамы никогда не любил. А такие древние — тем более.

Женщины смотрели сериал и болтали без умолку, и так закончилась моя первая ночь здесь.

Я проснулся от шума.

Над головой кто-то суетливо сновал туда-сюда.

— …

Кажется, проснуться и сразу оцепенеть от ужаса мне не доводилось со времён первой ночи в армии.

Ложась спать, я истово молился, чтобы, открыв глаза, оказаться у себя. Наверное, я, человек неверующий, так отчаянно молился впервые со времён армии.

Но, открыв глаза, я понял, что это безумное приключение ещё не кончилось.

Придётся опять привыкать.

Я лежал и только тяжело вздыхал.

Я пребывал в шоке, а вот домашние с самого утра устроили настоящий переполох.

Мама, нуна и близняшки одновременно готовили завтрак и собирались кто на работу, кто в школу.

Когда я, почёсывая лохматую голову, сел, мама удивлённо посмотрела на меня.

— Ой, от шума проснулся?

И шлёпнула Кёнхи, которая суетливо носилась рядом.

— Ай!

— Юнхвана разбудила. То-то я думаю, чего с утра такой гвалт.

— За что? Утром всегда так. Обычно он и не просыпается.

Кёнхи с полотенцем на голове шмыгнула на антресоли.

Сонхи, тоже с полотенцем на голове, полезла следом. Лица у них и так одинаковые, а в этих полотенцах их и вовсе не различишь.

Не будь Кёнхи болтушкой, отличить их было бы невозможно.

Раз уж встал, я тоже взял полотенце и пошёл умываться.

Судя по всему, по утрам все умывались у крана во дворе. Было в этом что-то от казармы, но, похоже, иначе никак. На кухоньке размером с ноготок готовили еду, так что умываться там было негде.

Когда я с полотенцем в руках сунул ноги в шлёпанцы, нуна, готовившая завтрак, удивлённо на меня посмотрела.

— Ой, ты тоже умываться?

— …А что?

Опять что-то не так?

— У тебя с утра какие-то дела? Может, на том пункте приёма?

А, значит, обычно он в такую рань не вставал.

Кстати, похоже, все уже сами собой решили, что я работаю на пункте приёма.

— Просто так.

Бросив это, я пошёл к лестнице.

Снаружи было ещё темновато.

Я глянул на часы: рано.

Может, раньше на работу и в школу ходили как-то особенно рано?

Выйдя на галерею, я увидел, что во многих комнатах, в отличие от нашей, свет ещё не горел. Зато из освещённой комнаты напротив вышла какая-то тётка, торопливо спустилась по лестнице и постучала в дверь туалета на площадке.

Изнутри ответили, и она быстрым шагом пошла дальше вниз.

Там она постучала в дверь другого туалета.

Убедившись, что он свободен, она поспешно юркнула внутрь.

Наверху четыре квартиры, внизу шесть. Всего в доме десять семей. Если не считать хозяйскую наверху — девять. И на всех три туалета.

Теперь я, кажется, понимал, почему все так спешат с самого утра.

Тут наверняка каждое утро идёт настоящая война за туалет.

Мне в жизни не приходилось мучиться из-за туалета, так что всё это было ужасно непривычно.

Я поморщился, спустился вниз и умылся.

Предрассветный октябрьский воздух так и обжигал.

Вода тоже была ледяная, так что я мигом проснулся.

Наскоро умывшись, я поднялся наверх и вошёл в квартиру, а Кёнхи вытаращилась на меня.

— Оппа, ты чего?

— …?

— Говорят, если вдруг начнёшь делать то, чего никогда не делал, скоро помрё…

Шлёп!

— Ай! За что?

— Ты как младшая сестра такое ляпаешь? Совсем без ума?

На этот раз ей досталось от нуны.

Шумная она девчонка, что ни говори.

Как только позавтракали, столик убрали, и все наперегонки бросились из дома.

Первой на работу уходила нуна, за ней мама, а потом близняшки.

Мама сунула мне в руку тысячу вон.

— …?

Карманные, что ли?

Кёнхи, увидев это, протянула маме ладонь:

— Мам, мне тоже тетрадку купить надо.

Сонхи тоже подала голос:

— А мне ручку.

— У подружек одолжите. Через пару дней зарплата. Потерпите до тех пор.

— А, блин.

Кёнхи надулась.

Сонхи, видно, к такому давно привыкла: молча развернулась уходить.

Я окликнул Кёнхи и протянул ей мамину тысячу.

— На, возьми. Мне деньги ни к чему.

— Правда?

— Ах ты!

Мама попыталась её остановить, но Кёнхи мигом выхватила у меня деньги, крикнула: «Спасибо, оппа!» — и шмыгнула за дверь.

Вся семья разошлась, прошло порядочно времени, и снаружи понемногу рассвело.

Из-за домашних я поневоле встал рано, но заняться мне было особенно нечем.

Телевизор меня не тянул, а из чтения был только «Бомульсон».

Да и его я прочёл уже трижды, так что он начал понемногу надоедать.

Был бы хоть смартфон — не так бы скучал.

Но откуда в эти времена взяться такому чуду техники?

Я немного повалялся, а потом вышел из дома.

Утро было в разгаре, и соседи тоже деловито собирались кто в школу, кто на работу.

Мужики в рабочих робах, дети с сумками.

Из других комнат люди выходили примерно в одно и то же время.

Поглазев на всё это, я лениво поднялся на крышу.

Небо, на котором разгоралось утро, ничем не отличалось от неба моего времени. И суета спешащих людей была примерно та же.

Вот только многоэтажек, которые раньше торчали тут и там, почти не было видно.

Сверху было видно, как на улицу высыпает толпа народу.

Пустырей между домами было столько, будто у района выпали зубы, и не верилось, что здесь живёт много людей, но народу оказалось больше, чем я думал. Смотреть, как детвора гурьбой валит в школу, было непривычно и забавно.

Сейчас всё было для меня в новинку, поэтому я мог бы смотреть на это сверху часами.

Кстати, в те времена ведь начальная школа называлась «народной».

Так я и проторчал на крыше, а когда улица опустела, снова не спеша спустился.

Узнать, как вернуться в своё время, мне пока было неоткуда, так что первым делом надо было просто освоиться здесь. Но что конкретно делать прямо сейчас, я понятия не имел.

Так я и брёл по опустевшему району походкой заправского безработного.

В кармане у меня было всего две монеты по сто вон.

Это всё, что я нашёл, перерыв свои вещи.

Зря я, что ли, отдал ту тысячу?

Ну, хоть кормят пока, и то хорошо — с голоду не помру.

В попадавшихся по пути лавках после утренней уборки выплёскивали воду прямо на улицу. Кто-то сливал в канаву объедки, а среди бела дня у канавы то и дело справляли нужду мальчишки.

Перед домами и у столбов громоздились кучи золы от угольных брикетов.

Всего-то тридцать пять лет назад, а непривычного тут оказалось куда больше, чем я ожидал.

Но мне всё это было только в диковинку.

Я бродил по району, глазея на всё подряд, и вдруг увидел кое-что родное.

Старая дверь, сплошь обклеенная картинками из комиксов.

Я поднял глаза на вывеску — комиксная.

Что ни говори, а самое знакомое мне в этом времени — это комиксы.

Я так фанатею от них, что перечитал не только сами комиксы, но и целую гору книг о них.

Историю комиксов с семидесятых и до моего времени я знаю назубок, да и японскую манга-индустрию начиная с шестидесятых — неплохо.

Так что комиксная 1983 года просто не могла меня не заинтересовать.

А ведь сейчас как раз 1983 год.

Так, что тогда выходило?

Я неторопливо порылся в памяти.

Из японских аниме, популярных тогда в Корее, по телевизору шли «Волшебная принцесса Минки Момо», «Лягушонок Ванъи», «Конан — мальчик из будущего», «Тысячелетняя королева» и прочие.

В корейских комиксах в этот год родился самый популярный персонаж — «Малыш-динозаврик Дури» Ким Сочжона, а в прокатах (то есть в комиксных) вышла «Адская команда аутсайдеров» Ли Ёнсе, из-за которой по всей стране началась настоящая лихорадка.

А в Японии в этот год начали выходить «Кулак Северной звезды», «Би-боп хай-скул», «Гурман», «Кунг-фу бой Тинми» и не только.

Если подумать, 1983-й был щедрым годом на великие комиксы и аниме. Правда, я-то знаю об этом только по книжкам.

Я снова пошарил в кармане.

Двести вон.

На комиксы, пожалуй, хватит.

В ценах того времени я профан, но что прокат одной книжки стоил около пятидесяти вон, я знал из книг.

Я подошёл к двери комиксной. И тут меня кто-то окликнул:

— О? Да это ж Юнхван!

Я обернулся: ко мне, радостно улыбаясь, шёл худощавый смуглый парень.

Кто это? Приятель, что ли?

На вид ему было лет двадцать пять, а то и под тридцать, но лицо у него было такое помятое, что возраст угадать было трудно.

Я решил пока помалкивать и, присматриваясь, молча уставился на него. Ему, видно, стало неуютно под моим взглядом: он неловко улыбнулся и заговорил:

— А, я тебе помешал, что ли? Извини.

— …

— Твои, похоже, все ушли. Комиксы почитать собрался?

— …

Я всё так же молча смотрел на него, и он, поводив глазами, спросил с какой-то надеждой:

— У меня в комнате комиксы из проката лежат — хочешь почитать?

Комиксы?

Мне и так было досадно, что в кармане всего двести вон, а тут можно почитать бесплатно.

Только стоит ли идти за этим типом?

Да ладно, что может случиться.

Кто он такой, я не знал, но, судя по тому, как он себя вёл, мы, похоже, были неплохо знакомы.

Я, не раскрывая рта, просто кивнул.

Потому что не знал, говорить с ним на «ты» или на «вы».

— Отлично, пошли. У меня и рамён есть, проголодаешься — сварю.

И он потянул меня за собой.

Похоже, он почему-то очень мне обрадовался.

Он ведь ничего со мной не сделает?

С этой мыслью я разглядывал шагавшего впереди парня.

Одет он был в спортивные штаны и мешковатую куртку.

Раз он в такое время слоняется по улице, может, он тоже бездельник вроде меня?

Но тут…

— …А?

Он завёл меня в знакомые ворота.

Это же тот самый дом, где я живу.

Видно, он живёт в том же доме.

Едва войдя, он подошёл к двери возле входа на первом этаже и достал ключ. Отпер навесной замок, открыл дверь и вошёл.

Так и есть, живёт на первом этаже.

Внутри меня встретила убогая обстановка.

Планировка была такая же, как у нас наверху. Но тут, видно, толком не убирались: на кухне царил бардак и громоздились горы немытой посуды.

Я открыл дверь в комнату — там было то же самое.

Я сразу понял: это съёмная каморка, где он живёт один.

Озираясь по сторонам, я вошёл в комнату.

На полу, как он и говорил, лежало несколько прокатных комиксов.

О, сегодня почитаю на халяву.

Но кое-что притягивало мой взгляд куда сильнее, чем комиксы на полу.

На аккуратной книжной полке у стены плотными рядами стояли книжки серии «Клоувер» карманного формата — пожалуй, самые элитные издания комиксов семидесятых-восьмидесятых.

В те времена карманные комиксы, в отличие от прокатных, считались дорогими и были очень популярны. Говорят, дети из более-менее зажиточных семей гордились, если у них дома стояли такие.

И увидеть столько таких сокровищ разом было настоящей удачей.

Правда, среди книжек «Клоувер» то и дело попадались японские пиратки (точнее, перерисовки) вроде «Бабеля II» или «Стального Даймоса».

Тогда с авторским правом всё было настолько плохо, что такое преспокойно печатали в журналах для мальчишек, да ещё и под именем перерисовщика, а потом даже выпускали отдельными томами.

Непосвящённый, наверное, удивится: зачем перерисовывать японскую мангу, если можно просто её перепечатать? Но в те времена любой комикс перед изданием обязательно проходил цензуру. Проверяли его в виде оригиналов-рисунков, и всё, что вызывало вопросы, вымарывали.

Вот и приходилось нарочно всё перерисовывать.

Что многие художники той эпохи не брезговали такой пиратской работой — секрет полишинеля. Говорят, этим грешили и многие из тех, кто гремел в восьмидесятые.

Тогда в ходу было то, что с моими представлениями так сразу и не поймёшь.

Хотя, если вспомнить, что понятие об авторском праве толком прижилось только после двухтысячного, ждать такого от этих времён было бы странно.

Как бы там ни было, увидеть такие книжки вот так, вживую, — меня просто захлестнуло волнение.

Причём тут был не только «Клоувер»: на краю другой полки стояло порядочно комиксов ещё постарше. В основном работы художников, гремевших в шестидесятые.

Пак Кидан, Пак Кичжон, Санхо, Ким Ёнхван, а вдобавок и Ом Хыйджа — крёстная мать комиксов для девочек.

Работы людей, которых знает всякий, кто хоть немного копал историю комиксов, сохранились куда лучше, чем я думал.

Комиксы шестидесятых в таком хорошем состоянии я сам вживую видел впервые.

А, ну да, сейчас же 1983-й, так что не так уж много времени и прошло.

Как ни крути, если эти книжки хорошенько сохранить, в 2018 году их можно будет продать очень дорого.

Насколько я знаю, комиксы шестидесятых в хорошем состоянии задроты покупали до двух миллионов вон за том. Если сберечь то, что тут стоит, то даже по миллиону за том… Это ж сколько выйдет?

Может, и мне заодно ценные книжки пособирать?

Я немного подумал и помотал головой.

Да ну, ну его.

Наберу кучу, а потом вернусь в своё время — и всё псу под хвост.

И всё-таки странный он: взрослый мужик, а собирает такие книжки.

Тоже задрот по комиксам?

И главное, я так и не понял, кем он мне приходится.

Судя по виду и по тому, как он себя ведёт, он вроде как держит меня за младшего.

Может, что-то вроде старшего приятеля по району.

Точно пока не знаю, но скоро, наверное, выясню.

Видимо, он заметил, что я надолго ушёл в свои мысли.

Парень посмотрел на меня и слегка склонил голову набок.

— Ты чего так задумался?

— …Да так, ничего.

На то, что я говорил с ним на «ты», он никак не отреагировал.

Похоже, мы и правда приятели. Теперь разговаривать будет полегче.

А кем мы друг другу приходимся, придётся выяснять по ходу.

Кстати, я так увлёкся комиксами, что толком не рассмотрел стены, а на них висело несколько больших плакатов и постеров.

Видно, он раздобыл их в прокате: там было немало постеров к комиксам, гремевшим тогда в комиксных. И среди них затесался один-единственный киноплакат.

Величайшая фантастика всех времён — «Звёздные войны: Эпизод IV», первый плакат «Звёздных войн».

Я этот фильм тоже очень люблю, так что обрадовался.

— «Звёздные войны».

— Ага. Странно только.

— Что?

— Тебе ж обычно это вообще было неинтересно. А сегодня ты чего-то и комиксами интересуешься, и кино?

— …

— Не, это я не к тому, что странно.

Раз не странно, чего он тогда так на меня смотрит?

Похоже, этот парень тоже исподтишка ко мне приглядывается.

Но разговор надо было поддерживать. Особенно если он задрот. В этом времени он, как ни крути, единственный близкий мне по духу человек.

— А «Эпизода V» нет?

— «Эпизод V»? У «Звёздных войн» что, уже пятая часть вышла?

— Нет, вон тот — «Эпизод IV», это первый фильм, а «Эпизод V» — вторая часть.

— А, вот как? Не знал. Слушай, а ты и такое знаешь?

— Ага. Люблю их.

— О, правда? Ты ни разу виду не подавал, я думал, тебе кино до лампочки.

Чем же тогда вообще жил этот изначальный тип?

В общем, я продолжал разговор.

— И всё-таки вторая часть — самый шедевр. Сцена, где Дарт Вейдер говорит Люку, что он его отец, — это ж величайший сюжетный поворот в истории кино.

Парень так и подскочил.

— Что? Дарт Вейдер — отец Люка? Серьёзно?

— …А?

От этой странной реакции у меня похолодел затылок.

— Это правда?

— …

Он же ещё не видел вторую часть.

Я, сам того не желая, проспойлерил величайший сюжетный поворот в истории кино.

Окажись я на его месте, меня можно было бы прямо тут забить насмерть — и мне нечего было бы возразить.

Парень, похоже, испытал настоящий шок: сидел с остекленевшим взглядом.

Так и есть, тоже фанат.

Что же делать?

Я совершил страшное преступление.

Хотя постойте, странно.

Если сейчас 1983-й, то уже вышла вторая, да что там, даже третья часть?

Почему же он до сих пор не посмотрел?

Он долго не мог прийти в себя от шока, и я не решался ничего сказать.

Наконец лицо у него стало понемногу оживать.

— А ты что, вторую часть ещё не смотрел?

Осторожно спросил я, поглядывая на него.

— Как это «что»? Её ж ещё даже в прокат не выпустили.

— Что? Серьёзно?!

— Конечно. Если бы выпустили, я бы уж точно посмотрел.

— А почему не выпустили?

— Почему-почему, наверное, потому что сборов не будет.

А, точно.

Я ведь слышал, что у нас «Звёздные войны» были не особо популярны.

Но что вторую часть даже в прокат не выпустили — это всё-таки шок.

— Вот как.

— А ты-то где её посмотрел?

— А, я…

Я лихорадочно соображал.

И ляпнул первое, что пришло в голову:

— Ага. У меня знакомый на американской базе, там и посчастливилось посмотреть.

— На американской базе? У тебя там знакомые есть?

— Ага, ну.

Я бросил это наобум — будь что будет, — но, к счастью, он кивнул.

— Ну, раз ты так говоришь, значит, так и есть. Я ведь, по правде, и не знаю, как ты живёшь.

Не знает, как я живу?

Разве мы с ним не приятели?

Он вдруг горько усмехнулся, и атмосфера стала какой-то странной.

Если мы не приятели, с чего он так со мной носится?

Он мне что, должен?

Но он, видно, решил разрядить неловкость и тут же с улыбкой спросил:

— У меня рамён куплен, будешь?

Я сам не заметил, как кивнул:

— Ага.

— Понял. Подожди минутку. Сейчас сварю, а ты пока комиксы почитай.

И ушёл на кухню.

Что это было?

Не уверен, но, похоже, он держится со мной как-то на расстоянии.

Но я тут же пожал плечами.

Ну, разберусь со временем.

Как бы там ни было, хорошо хоть одно.

Шок от «Звёздных войн» у него быстро прошёл.

Будь он фанатиком, мог бы и прибить.

С кухни доносилось, как он деловито гремит посудой.

А я сидел в комнате и снова разглядывал полку.

Сейчас меня куда больше интересовали книжки на полке, чем прокатные.

И качество не сравнить, и к тому же я давно хотел почитать книжки «Клоувер» того времени.

Я вытащил одну и бережно раскрыл.

В основном это были работы семидесятых, поэтому подача сильно отличалась от того, к чему я привык.

Темп и построение сюжета были корявые, а в устройстве мира — сплошные дыры.

К тому же то и дело попадались реплики персонажей, смысл которых до меня не доходил, и это сбивало.

Честно говоря, выйди такой комикс в моё время, у него не было бы ни единого шанса.

А если бы его выкладывали где-нибудь на вебтун-площадке, его, наверное, похоронили бы под лавиной злобных комментариев.

— Где логика вообще?

— Непонятно, с чего это главный герой вдруг несёт такую ахинею. Автор, очнитесь.

— Вау, это что? ГГ — конченый дебил. Нахрена он даёт врагу время?

— Ну что такое. Сколько можно кормить нас бесячей тягомотиной? Автор, а приятного развития сюжета не будет?

— Да почему всё так нудно тянется! Дроп.

Я представил себе всё это и невольно рассмеялся.

Всё-таки с колокольни 2018 года это слишком уж старьё.

Но я сам вырос на таких комиксах, так что особого отторжения они у меня не вызывали.

Наоборот, если смотреть на них чуть снисходительнее, читать их оказывается интереснее, чем ожидаешь.

Я так зачитался, что не заметил, как рамён был готов, и парень меня позвал:

— Юнхван, иди есть.

— Ага. Иду.

Я аккуратно закрыл книжку и бережно поставил её на место.

Ему это, видно, показалось странным: он склонил голову набок, но тут же пожал плечами.

Похоже, обычно я так себя не вёл. Но для меня такие классические комиксы — настоящие сокровища, так что ничего удивительного, что я с ними бережно обращаюсь.

— А чего свежие из проката не читаешь?

— А, мне показалось, эти интереснее.

— Да?

Он кивнул и снял крышку с жёлтой кастрюльки.

— Ну, налетай. Будешь из крышки есть?

— Ага.

Он отдал мне крышку, а сам стал есть прямо из пакета от лапши.

С чего это он мне её уступил? Но ему, видно, было не впервой: он, хлюпая, принялся втягивать лапшу.

Я тоже отправил в рот немного лапши.

М-м.

Я опасался, всё-таки рамён из прошлого, но, хоть вкус и был пресноватым, вполне ничего.

Мы ели, и тут парень вдруг замер. Похоже, ему что-то пришло в голову: он схватил тетрадь, лежавшую на полу.

Подхватил валявшийся карандаш и принялся торопливо что-то записывать.

Мне стало любопытно, что он пишет, и я украдкой вытянул шею.

Писал он как одержимый, да ещё и почерк у него был жуткий, так что разобрать было трудно.

Он долго писал, потом остановился и снова принялся хлюпать рамёном, и тогда я спросил:

— Что пишешь?

— А, это?

— Ага.

— Что-что — сюжет, конечно.

— Сюжет? Какой ещё сюжет?

— Ты что, забыл, чем я занимаюсь?

Какое там «забыл» — я этого и не знал.

Но его моё поведение, похоже, нисколько не смущало.

И он сразу же ответил:

— Я ж сценарист комиксов. Так что сюжет для комикса, ясное дело.

Я опешил.

Сценарист комиксов!

Я, конечно, прекрасно знал, что и в те годы сценаристы работали куда активнее, чем принято думать. И что изрядную часть легендарных комиксов семидесятых-восьмидесятых придумали именно сценаристы.

Правда, большинство из них так и остались в тени художников и известности не получили.

Так или иначе, любопытство взяло своё, и я не удержался от вопроса:

— А какие комиксы?

— С чего это ты вдруг моей работой заинтересовался? Вот это новости.

Он удивлённо улыбнулся, вытащил с полки книжку и протянул мне.

Название — «Король джунглей напролом».

Комикса с таким дурацким названием я в жизни не слышал.

И обложка странная, и персонажи корявые.

Номера тома нет — значит, однотомник, и, скорее всего, популярностью он не пользовался.

— Я, между прочим, сюжеты для целых четырёх книжек написал. Ну, все однотомники, правда.

Сказал он это не без гордости.

Похоже, безвестный сценарист.

Но на всякий случай я спросил:

— А как насчёт популярности?

— Что?

— Хорошо расходились?

— …

Его аж перекосило.

Судя по лицу, я угадал.

Видимо, та, которую он мне сунул, ещё и была самой удачной.

Он так сник, что мне даже стало как-то неловко, но я-то не виноват, что его книжки не покупают.

— Почитаешь?

— А сам-то как её оцениваешь?

— …Ну, так себе.

— Потом почитаю.

— …Л-ладно.

— Сейчас мне вот это почитать охота.

Я показал на недописанную тетрадь, и он удивлённо на меня глянул.

— Это?

Я кивнул, и он просиял.

— Правда хочешь?

Он поспешно сунул мне тетрадь, будто боялся, что я передумаю.

На обложке было написано: «Сюжетная тетрадь Пак Сансика».

А, так его зовут Пак Сансик.

Правда, от одного этого названия уже за версту несло нафталином.

Задрот по комиксам, да ещё и сценарист — интересно, что из такого сочетания получилось.

Я сразу раскрыл тетрадь.

Почерк, конечно, жуткий, но читать оказалось не так уж трудно.

Я неторопливо начал с самого начала.

Пак Сансик ковырял палочками рамён и то и дело косился на меня — я это чувствовал.

Но чем дальше я читал, тем сильнее меня не отпускало чувство, что всё это мне знакомо. Будто я это уже где-то видел.

С тем, что я помнил, совпадало не всё, но в общих чертах сходство было явное.

— Это твой собственный сюжет, хён?

— Ты сейчас меня хёном назвал?

А? В смысле? Неужели он с такой физиономией мой ровесник?

Ему ж на вид не меньше двадцати пяти.

— Ого, а приятно, когда ты меня хёном величаешь. Хотя я ж на три года старше, так что всё правильно.

На три — значит, ему двадцать четыре?

Моложе, чем я думал.

Но хорошо, что он всё-таки старший.

Раз он старший приятель по району и они дружили с детства, изначальный тип, наверное, просто звал его по имени.

Хамство, конечно, но что поделаешь.

Хотя сейчас это неважно.

Я спросил Пак Сансика:

— Ты ведь это ниоткуда не содрал?

Он вытаращился на меня.

— Ты чего несёшь? Содрал? Это от начала до конца моё, собственное!

— А название какое?

— …Э, название… Я его ещё толком не придумал.

Он покрутил глазами и наконец выдал:

— «М-меня зовут Увалень»?

Я так и замер.

Это название я прекрасно знал.

И оно совпадало с историей, которая мне вспомнилась.

— Так это ты придумал серию про Увальня, хён?

— Серию про Увальня?

Он склонил голову набок и осторожно спросил:

— Какую ещё серию? Не помню я никакой серии. Я «Увальня» в названии вообще впервые написал.

— А…

Тут я вспомнил, что серия про Увальня вышла где-то в середине восьмидесятых.

Весёлая история про простоватого, но упёртого и прямодушного парня, который никогда не сдаётся и одно за другим проворачивает дела, кажущиеся безнадёжными. Мне она и самому нравилась. И, говорят, в своё время пользовалась бешеной популярностью.

Поэтому имени сценариста я не знал, а вот имя художника знал.

Кан Хёнсок.

Из книг о комиксах я потом узнал, что на серии про Увальня он когда-то прославился, заработал кучу денег и даже купил себе здание.

Потом вышла ещё серия «Упрямец», но такого успеха, как «Увалень», она не снискала, и автор потихоньку канул в забвение.

И подумать только, что историю про Увальня придумал вот этот человек.

Он сразу показался мне совсем другим.

Даже его затрапезный вид вдруг стал смотреться довольно круто.

А Пак Сансик всё никак не мог выбросить из головы мой вопрос — вид у него был встревоженный.

— Я ж над этим голову ломал, своё сочинял… Неужели я всё-таки, сам того не заметив, у кого-то позаимствовал?

Ох ты ж.

Похоже, он принял мои слова близко к сердцу.

Ляпнул лишнего — и нанёс человеку душевную травму.

А ему и так, наверное, было обидно из-за спойлера «Звёздных войн».

Я поспешно замахал руками и пошёл на попятную:

— А, извини, это я сильно ошибся. Если подумать, ничего общего.

— Т-точно?

— Ага.

Он с облегчением выдохнул. Ещё бы: каково было бы узнать, что история, над которой ты бился, давно уже существует.

Пак Сансик снова осторожно спросил:

— Ну а как тебе? История интересная?

Но я отрубил, как ножом отрезал:

— Неинтересная.

Видно, такой прямоты он не ждал: лицо, полное надежды, тут же поникло.

Честно говоря, в нынешнем виде это было скучно.

Оригинал я в своё время прочёл с удовольствием. Но здесь была сырая история на самых первых задумках. Наверное, именно из такого черновика после множества переделок и выросло начало серии про Увальня.

Так что в таком виде — уж извините — назвать это интересным язык не поворачивался.

Но хоть намекнуть ему на будущее, пожалуй, стоило.

— Хотя если немного переделать, может, и будет интересно.

— Только переделать — и станет интересно? Правда?

— Ну, если переделать как следует.

— Понял. Подумаешь, переделки — да сколько угодно. А что переделывать-то?

— Над этим пусть автор голову ломает. Мне-то откуда знать.

Я холодно огрызнулся, а он почему-то расплылся до ушей.

— И правда. Над этим я сам должен думать. Слушай, а «автор» — звучит-то как приятно, а?

Я секунду ошарашенно смотрел на него, а потом сказал:

— Хватит ерунду болтать, пиши то, что будет продаваться. Если история будет так вяло тянуться, её никто читать не станет.

— Всё-таки сюжету нужны взлёты и падения, да? Например, чтобы герой хлебнул горя по полной.

— Говорю же, сам думай.

Это всё равно его история, так что так или иначе он её допишет. А, она ведь не исчезнет из-за того, что я влез, — из-за эффекта бабочки или чего-нибудь такого?

Но я тут же отбросил и эту мысль.

Я же не нарочно, так что мне незачем ещё и об этом голову ломать.

— А, ну да. Понял. В общем, спасибо, что подсказал.

Пак Сансик, похоже, всё ещё пребывал в отличном настроении. Я не понимал, с чего его так обрадовало моё мнение, но, в общем, это не моё дело.

— …?

Тут я нащупал, что между страниц тетради что-то вложено, перелистнул и увидел фотографию.

На ней была… лицо мне пока было непривычно, но это точно была нуна.

Пак Сансик всполошился и мигом выхватил у меня тетрадь.

— А, э-это…

Глядя, как он мямлит, пытаясь как-то оправдаться, я сразу понял, отчего он со мной так любезен.

Он влюблён в нуну, вот и обхаживает её младшего брата.

Какие у них с нуной отношения, я, конечно, не знал, но, судя по всему, любовь была безответная.

Тц, бедолага.

А Пак Сансик всё косился на меня, пытаясь угадать, что я думаю.

Чувствуя, что он вот-вот пустится в пространные объяснения, я слегка нахмурился.

Он смутился ещё сильнее.

Я доел рамён, подошёл к полке и спросил:

— Можно я ещё почитаю?

Он вздрогнул и с облегчением поспешно ответил:

— Д-да. Конечно. Читай, что хочешь. Можешь и домой взять. Те, что я сегодня взял в прокате, — до завтра. Их тоже можешь забрать почитать.

— Спасибо.

— Да брось.

Пак Сансик украдкой с облегчением выдохнул.

Я посмотрел на него и прищурился.

Подумать только: сценарист той самой знаменитой серии про Увальня живёт этажом ниже, да ещё и сохнет по нуне.

Странное чувство.

Конечно, «Увальня» я читал, когда его уже почти забыли, так что его былую славу толком не ощущаю. Я знаю о ней только из книг и из интернета. Но всё равно — быть лично знакомым с автором комикса, который в своё время гремел на всю страну, само по себе как-то чудно.

Хотя, глядя на его глуповатую ухмылочку, я начинаю подозревать, не ошибаюсь ли я по-крупному.

Как бы там ни было, раз я знаком с таким человеком, пройти мимо этого я не мог.

Во мне проснулось любопытство задрота.

— Сколько тебе за сюжет платили?

Я рылся в книгах и бросил вопрос как бы между делом, а он аж вздрогнул.

— А? Чего?

— Гонорар за сюжет. Не скажешь?

— А, это. Да скажу, конечно. Сто тысяч вон за книжку в сто страниц. Это, правда, самое большее, что мне платили.

Не за страницу, а за сто страниц!

Насколько я знаю, при журнальной публикации сценарист получает где-то тридцать процентов гонорара.

В начале-середине девяностых популярным авторам журнальных комиксов платили примерно пятьдесят тысяч вон за страницу, и сценаристу из них доставалось тысяч пятнадцать. По такому расчёту за сто страниц выходило около полутора миллионов вон.

Даже с поправкой на цены сценаристам прокатных комиксов, похоже, платили куда хуже, чем журнальным. Хотя надо учитывать и то, что его комиксы не были популярными.

Получается, раз он сделал всего четыре работы и больше всего получил сто тысяч, то в сумме это меньше четырёхсот тысяч.

Сравнивать с 2018-м, конечно, сложно, но если считать, что деньги тогда стоили раз в десять дороже, выходит примерно миллион вон за книжку на наши деньги.

Но, послушав подробности, я понял, что там всё совсем плохо.

— За два года — четыре работы.

Четыреста тысяч за два года?

Да на такие деньги не прожить.

Теперь понятно, почему он, хоть и сценарист, перебивается в такой нищете.

Я расспросил его ещё кое о чём.

Пак Сансик посмотрел на меня как-то странно и спросил:

— Ты чего это сегодня такой любопытный?

— Не хочешь — не говори.

Выпытывать то, о чём человек говорить не хочет, мне и самому было ни к чему. Любопытство любопытством, а лень ленью.

Как раз такая реакция его и удивила.

— Да нет, с чего бы мне не хотеть. Тоже мне великая тайна. Всё расскажу.

И он тут же вывалил на меня всякую всячину, даже то, о чём я не спрашивал.

— Ты ж знаешь: чего на жизнь не хватает, приходится добирать на стройке, а куда деваться? А писать и при этом работать в конторе — вообще нереально.

— Почему? После работы нельзя писать?

— Когда на работу к рассвету, а домой за полночь, — откуда время взять? Да ещё ночные смены сплошь и рядом, тут и с одной работой еле справляешься.

Похоже, служба в конторе, где он работал до того, как всерьёз взялся за сюжеты, была сущей каторгой.

Нормированный рабочий день вроде бы существовал, но два часа сверхурочных в день были почти обязательными, а сверх того его то и дело оставляли на дополнительные сверхурочные и на ночные смены.

Но в эти времена такое, похоже, было в порядке вещей. У нуны на работе, судя по всему, творилось то же самое.

Как бы там ни было, глядя на то, как он, бросив работу и живя впроголодь, всё равно горит страстью к комиксам, я подумал, что он и правда человек незаурядный.

— Вообще-то я когда-то в Сеул подался, чтобы стать художником… Но таланта нет, так что теперь это лучшее, что мне остаётся. Мне хоть говорили, что сочинять у меня получается лучше, чем рисовать.

— О. Так ты мечтал стать художником?

— Ещё бы. Я как-никак два года в учениках у художника проходил.

— Два года? Долго.

— А то. После средней школы рванул в Сеул и пахал как проклятый у учителя Ким Кёнбэ.

Пак Сансик ударился в ностальгию.

Видно, память ему всё приукрашивала.

— А платили сколько?

— Какое там «платили». Кормили да давали немножко на карманные — и всё. Талантливые ребята помладше хоть становились рисовальщиками фигур и получали кучу денег. А у меня таланта было столько, что я так и не выбился дальше фоновика.

— Что? Без зарплаты? Это что, «оплата энтузиазмом»?

— Оплата энту… чем?

А, занесло.

— А, в смысле, задаром на тебе ездили, что ли.

Пак Сансик горько усмехнулся.

— Ну, у нас это обычное дело. Раз желающие всё равно находятся, так оно и идёт.

Похоже, ещё в мастерской у него обнаружился талант к сюжетам, и он несколько раз писал их для своего так называемого учителя, но тот и за них не заплатил ни гроша — просто взял и присвоил.

По моим понятиям это было возмутительно, а этот простофиля, позволивший так с собой обойтись, выглядел жалко. Но мерить 1983 год меркой человека из 2018-го — тоже перебор.

Что в те годы таких мастерских было полно, я, конечно, знал из книг. Но услышать такое вживую — совсем не то что прочитать.

Так или иначе, уйдя из мастерской, Пак Сансик так и не смог распрощаться с мечтой, продолжал писать сюжеты и за это время продал их другим художникам раза четыре.

— Мои сюжеты покупал учитель Кан Хёнсок. Сначала давал пятьдесят тысяч, а потом, раз читателям нравилось, понемногу прибавлял. Так что в последний раз я получил аж сто тысяч.

Так и есть, он связан с художником Кан Хёнсоком.

А потом он и отдаст ему серию про Увальня.

Только вот «аж сто тысяч» в последний раз…

Да уж.

Но он так этим гордился, что сказать ему в лицо что-то обидное у меня язык не повернулся.

— Над этим сюжетом я правда долго голову ломаю, а он всё никак не складывается, вот и переживаю.

Похоже, он всё-таки скис из-за того, что я сболтнул лишнего.

Я тихонько вздохнул и бросил:

— Это выстрелит. Нет, это рванёт по-крупному.

— Что? Тебе правда так кажется?

— Да. Так что ни в коем случае не бросай, а как следует его отшлифуй.

Это и правда будет хит.

Через несколько лет.

Хотя меня, конечно, снова забеспокоило, что будет оттого, что я опять влез со своими словами.

Как бы там ни было, ему от моих слов снова полегчало, и он заухмылялся.

Ну и ну, с такими-то нервами.

Так я и проболтался у Пак Сансика, ничего не делая, пока день не стал клониться к вечеру.

— Мне пора.

— А, давай. Будет скучно — заходи.

Я взял у него несколько непрочитанных комиксов и поднялся домой.

Младшие уже вернулись из школы и готовили ужин.

— О? Оппа. Ты что, теперь допоздна не гуляешь?

Не поймёшь, то ли Кёнхи меня похвалила, то ли поддела.

Сонхи только украдкой глянула на меня и продолжила убирать комнату.

И вчера, и сегодня — вроде в третьем классе средней школы, а за учебниками я их ни разу не видел. Сейчас октябрь, разве не пора готовиться к экзаменам в старшую школу?

Точно не знаю, но, кажется, я слышал, что в те годы и в старшую школу поступить было непросто.

— А вы чего не занимаетесь?

— Что? Не занимаемся?

— Ну да. Скоро выпуск, надо же к вступительным в старшую школу готовиться.

Но атмосфера вокруг близняшек вдруг заледенела.

Что такое? Я что-то не то ляпнул?

Кёнхи, совсем на себя не похожая, вдруг холодно на меня посмотрела.

— Оппа, шути, да знай меру. Весело тебе так издеваться?

— Какие ещё шутки?

— Ты же прекрасно знаешь, что нам в старшую школу не попасть. Зачем ты так?

— Что?

Это ещё что за новости?

У Кёнхи, только что такой оживлённой, на глазах заблестели слёзы. Сонхи, убиравшая комнату, замерла и обернулась ко мне. Лицо у неё было почти как обычно… только холодом от неё так и веяло.

Как это — не попасть в старшую школу? Старшая школа — это ведь самое меньшее, что у всех есть?

Мои настоящие родители учились примерно в эти же годы, и оба окончили даже университет, так что мне такое и в голову не приходило.

— Я тоже хочу в старшую школу. Но что делать, если денег нет? Папины долги ещё не выплатили, а если ещё и мы в старшую пойдём — что тогда? Сестра вон даже среднюю бросила. В этом доме старшую школу окончил только ты. И ты прекрасно это знаешь — и всё равно такое говоришь. Это не слишком жестоко?

— …

— Подло.

Когда даже Сонхи, молчавшая до сих пор, тихо бросила это, я совсем растерялся. В один миг я стал злодеем. Честно говоря, если знать всю подоплёку, меня было за что ругать, и возразить мне было бы нечего.

Но я правда не знал.

Да кто вообще мог про такое знать?

Только семья-то о моих обстоятельствах знать не могла, так что, как ни обидно, оставалось только проглотить.

Эх.

Стать своим в семье тоже непросто.

И что ещё за долги?

Но и бестактно расспрашивать про долги в такой обстановке тоже было нельзя.

В общем, тоска одна.

Наступил вечер, мама вернулась с работы, сели ужинать, а Кёнхи всё так же молчала.

Сонхи-то и так молчунья, по ней особо не заметно, а вот Кёнхи — совсем другое дело. Когда вечная болтушка сидит, плотно сжав губы, сидишь как на иголках. Хотя виду она особо не подавала.

— Ты чего сегодня такая тихая?

— …Ничего.

— Что это с ней?

Мама спросила и Сонхи, но та только покачала головой.

Мама мельком покосилась на меня, но ни о чём спрашивать не стала.

— Опять оппе дерзила? Я же тебе говорила так не делать.

— …

— Сколько раз повторять, что оппа — глава семьи?

— Тебе что, только оппа важен?!

Кёнхи сорвалась на крик. В глазах у неё уже стояли слёзы.

— Да что это с ней вдруг?

— У тебя всегда оппа на первом месте. Вечно только с ним носятся, а он ничего не делает. Это разве не слишком? Я тоже хочу в старшую школу, как оппа!

— С чего это ты вдруг про старшую школу заговорила? Я же сказала, что мне самой жаль.

— …

Теперь стало понятно, откуда взялась такая атмосфера.

Сын в семье один, вот, похоже, все деньги и бросили на то, чтобы хоть он окончил старшую школу. Повезло разве что в одном: этот никчёмный сынок хотя бы учился так плохо, что в университет не поступил.

А поступи он и начни упрашивать, чтобы его отпустили учиться, семья, может, скатилась бы в пропасть ещё глубже.

И это при том, что он, наплевав на положение семьи, ещё и каждый день карманные деньги получал…

Ха, ну просто слов нет.

Я-то собирался тихонько отсидеться, а теперь меня самого взяла злость.

Ну и мразью же я был.

Точнее, всё это творил не я. Но раз уж я теперь хозяин этого тела, то не чувствовать ответственности не могу.

Такая атмосфера держалась и после того, как нуна вернулась с работы.

Едва войдя, нуна почувствовала, что с Кёнхи что-то не так.

— Мам, что это с ней?

— Ничего.

Спросил лишнее — и весь день в доме пошёл наперекосяк.

И так привыкать к новой семье непросто, а я ещё и собственными руками всё испортил. Будь он проклят, мой длинный язык.

Глубокая ночь.

Близняшки уже спали на антресолях.

Мы с нуной и мамой лежали в комнате и тоже вот-вот должны были уснуть.

Услышав мамин храп, я тихонько окликнул нуну, лежавшую напротив.

— Нуна.

— М?

Так и есть, ещё не спала.

— Хочу кое-что спросить.

— Что?

— У нас, говорят, долги?

— …

— Можешь рассказать, как у нас вообще дела?

— А тебе зачем?

— Как это зачем? Я ведь тоже член семьи. С чего ты взяла, что мне неинтересно?

— …

— Рассказывай.

— Мама велела тебе не говорить.

Голос у нуны был осторожный.

Так и есть: от этого паршивца семья всё скрывала.

Знал изначальный тип об этом или нет — неважно. Мне сейчас позарез нужно знать.

— И что, по-твоему, не говорить — правильно? А что двадцатиоднолетний лоб вот так бездельничает — это нормально?

Нуна помедлила, потом слегка приподняла голову и посмотрела на меня поверх мамы.

— У тебя правда что-то случилось?

— Нет, ничего. Просто мне кажется, я тоже должен знать. Старшую школу окончил я один, а ты и младшие даже поступить в неё не можете — это уже слишком.

— Это не из-за долгов. При нашем положении это и так было бы трудно.

— Трудно, а я ведь окончил.

— …Ну, это да.

— Вот и расскажи мне всё как есть.

Я наседал, и нуна, ещё немного поколебавшись, глянула, спит ли мама, и тихо ответила:

— Ладно.

Долг, который отец наделал перед смертью, теперь, похоже, дорос где-то до восьмисот тысяч вон. Начинался он с двухсот тысяч, но из-за процентов вырос вчетверо.

А мама с нуной вдвоём зарабатывали от силы тысяч триста в месяц.

Каков процент, она не сказала, но сейчас они, похоже, даже одни проценты еле тянули. Да ещё несколько месяцев назад им заявили, что долг всё растёт, выгребли все деньги подчистую, и в итоге дошло до того, что задолжали даже за комнату.

И что же такое натворил этот отец, что влез в долги?

Мне даже подумалось, что он чем-то похож на моего настоящего отца.

Подробности меня, конечно, интересовали, но если расспрашивать слишком дотошно, она могла бы что-то заподозрить, так что я решил пока на этом остановиться.

— Фу-у.

Узнав, как обстоят дела, я только вздохнул.

Даже будь это чужие беды, было бы тошно, а теперь, когда это касается меня, — тем более.

Нуна незаметно уснула, а я всё ворочался и никак не мог заснуть.

В конце концов я встал, натянул куртку и вышел.

Идти среди ночи было некуда, так что я просто поднялся на крышу.

Фух.

Под утро воздух и правда был холодный.

Я застегнул куртку до самого подбородка и посмотрел на небо.

А звёзды тут всё-таки видно получше, чем в моё время. Воздух, что ли, почище?

Раз у семьи такие дела, мне тоже надо что-то делать. Только что я сейчас могу?

Ну, можно пойти на завод, но смогу ли я привыкнуть к тому, как вкалывают в эти времена?

Это я-то, кому и в моё время заводская работа давалась с трудом.

Да и в физическом труде я не особо силён.

От одной мысли вздохнуть хочется.

Но и, зная всё это, делать вид, что ничего не знаю, я тоже не мог.

Тц.

Зачем было отправлять в прошлое какого-то дурака без всяких способностей и талантов?

Уж в такую семью стоило бы прислать кого-нибудь посообразительнее.

Если бы я хоть интересовался акциями, мог бы на этом попробовать заработать, но в этом деле я полный ноль.

Хотя даже со знаниями для такого нужны и стартовый капитал, и куча времени.

В общем, мне оставалось только вздыхать над собственной никчёмностью.

И как раз тогда это и случилось.

По парапету крыши что-то двигалось.

— …?

В темноте было плохо видно, но что-то белое. И в нём светились глаза.

А, это он. Тот белый кот.

Боясь, что он опять удерёт, если подойти, я пока просто наблюдал за ним.

А он, пройдя немного по парапету, тоже замер. И точно так же уставился на меня.

— …

Странный у него взгляд.

От этого зверя веяло чем-то таким, что обычным котом его никак не назовёшь.

Ночью глаза у него светились ещё ярче.

По спине пробежал холодок, и в этом было даже что-то странно приятное.

А потом он отвернулся и спрыгнул с крыши.

— …А?

Я бросился к тому месту, откуда он прыгнул, и глянул вниз, но его уже и след простыл. Видно, ушмыгнул куда-то по карнизу под крышей.

— Шустрый же ты, зараза.

Возникает ни с того ни с сего, зыркнет на тебя — и так же внезапно исчезает.

От нелепости всего этого я невольно хмыкнул.

Я тоже хорош.

Чего я вообще жду от кота?

И в эту самую секунду…

В голове вспышкой мелькнула мысль.

— …А?!

Может, у меня всё-таки получится покончить с бездельем.

На следующий день, едва вся семья разошлась, я сразу спустился к Пак Сансику.

Когда я открыл дверь, он лежал на животе, вовсю дымил сигаретой и корпел над тетрадью — и удивлённо уставился на меня.

— О. Юнхван, ты чего с утра пораньше?

— Разговор есть.

— Какой?

— Я помогу тебе с тем сюжетом. А деньги поделим пополам, идёт?

— Пополам, говоришь?

— Ага.

Он немного посмотрел на меня и недоверчиво хмыкнул.

— Юнхван, это не так просто, как кажется. Ты не слишком легко на это смотришь?

— Не слишком. Раз говорю — значит, уверен. Не понравится — сразу откажешься, хён. Идёт?

— …Сразу?

— Ага.

Я был уверен в себе. Серию про Увальня я знал вдоль и поперёк.

Да и не только её. Чего-чего, а комиксы я обычно перечитываю раза по два, а то и больше, так что всё, что я прочёл, знаю почти наизусть. Отдельные реплики, может, и не вспомню, но как развивается сюжет — помню почти всегда.

По правде говоря, комиксы были моим едва ли не единственным увлечением, так что их у меня в голове хранилась прорва.

К тому же я частенько устраивал на форумах по комиксам клавиатурные баталии о работах разных эпох с самыми матёрыми задротами и почти никогда не проигрывал.

Хотя в реальной жизни меня вечно ни во что не ставили, обзывая то конченым задротом, то отаку.

— Ладно. Но учти сразу: я должен с этим согласиться.

— Понял.

Я кивнул.

Честно говоря, совесть меня всё-таки покусывала.

История-то изначально принадлежит Пак Сансику. Если разобраться, я просто примазываюсь к чужому. Но сейчас мне было не до таких тонкостей.

Как ни крути, бросить семью, в которой я теперь оказался, я не мог. Да и Пак Сансику от этого хуже не будет.

Ему всё равно понадобился бы ещё как минимум год, чтобы довести историю до ума, так что я решил считать это платой за то, что сэкономлю ему время. Конечно, раз уж я взялся, этим дело не кончится, но сейчас главное — сделать первый шаг.

— Дай-ка тетрадь.

Пак Сансик протянул мне тетрадь. А следом взял сигареты и протянул и их.

— Закуришь?

— Не, я бросил.

Я видел сигареты среди своих вещей, так что прекрасно знал, что изначальный тип курил. Но сам я вообще-то не курю. И начинать сейчас незачем.

— С чего это вдруг? Я ещё вчера подумал, чего это ты не куришь. Похоже, ты и правда за ум взялся?

— Ну, вроде того.

И я уткнулся в тетрадь.

Но едва начав, я замер: мне в голову пришла одна мысль.

На волне внезапной уверенности я ринулся в бой очертя голову, но, если подумать как следует, с наскоку тут не возьмёшь.

Любить комиксы как задрот и создавать их — это совсем разные вещи.

Вчера, глядя на черновик, я ведь помнил историю только в общих чертах, а как именно она развивалась, в точности вспомнить не мог. Как бы я ни любил комиксы, все наизусть не выучишь.

Но едва я раскрыл тетрадь, случилось нечто удивительное.

Всё всплыло в памяти так ярко, будто я только что прочёл свежий выпуск.

Как такое возможно?

Память у меня не то чтобы плохая, но никогда ещё то, что я читал так давно, не вспоминалось настолько отчётливо.

Я на миг замер от удивления, но вскоре с головой ушёл в тетрадь.

И теперь я точно видел, чем эта история отличается от той, что вышла когда-то.

— Дай карандаш.

— М? А, держи.

Я взял у него карандаш, торопливо пробежал глазами записи и прямо на месте принялся чиркать строчки — вжик, вжик.

Пак Сансик, наблюдавший за мной наполовину с тревогой, наполовину с любопытством, пришёл в ужас.

— А? А? Эй, ты чего творишь?

— Погоди, доверься мне.

— Довериться? Ты ж всё подряд вычёркиваешь!

— Ох, ну чего ты переполошился? Так надо. Потерпи немного. Что ж ты так всполошился-то?

— …Вот засада.

Сделать со мной он ничего не мог и, мучаясь, только рвал на себе волосы.

Но мне было не до него: я весь сосредоточился на записях в тетради. Я не знал, долго ли продержится это воспоминание, так что успокаивать Пак Сансика было некогда.

Я сверялся с тем, что сохранилось в памяти: вычёркивал сцены и реплики, которых там не было, под ними кратко записывал, как сцена шла в оригинале, а реплики переписывал слово в слово.

— …Ах, блин.

Пак Сансик, изнывая от нетерпения, всё лохматил себе волосы, потом заозирался, что-то разыскивая. Наконец подобрал пачку сигарет и вскочил.

— Я выйду ненадолго.

Но я даже не ответил: я был поглощён тем, что правил и дописывал тетрадь. Пак Сансик постоял, растерянно глядя на меня, и вышел.

Не знаю, почему всё вспоминается так подробно и ярко, но надо было успеть поскорее. Я не сценарист, так что, кроме реплик, толком ничего описать не мог, но всё-таки старался изо всех сил.

А переписывая реплики по памяти, я понемногу поправлял то, что по моим нынешним меркам звучало странно.

Я, который до сих пор только с упоением читал комиксы, теперь хоть чуть-чуть участвую в их создании — от одной этой мысли азарта только прибавлялось. К тому же сейчас это было уже не просто хобби: от этого зависело, найду ли я себе дело, так что отвлекаться было некогда.

Я так увлёкся, что не заметил, как дверь снова открылась и вошёл Пак Сансик.

— Всё ещё правишь?

У него, наверное, внутри всё горело.

Всё-таки он вложил в эту историю душу, а тут какой-то невежда, ничего не смыслящий в сценариях, кромсает её почём зря — тут уж не до спокойствия. Просто у меня своих забот был полон рот, вот я и старался его не замечать.

Я строчил, а потом вдруг остановился и выпрямился. И протянул ему тетрадь.

— Вот, держи.

— Всё… готово?

— Не то чтобы всё, но основное, кажется, записал.

Он с некоторой опаской взял тетрадь и раскрыл.

Покосился на меня поверх неё, а потом сосредоточился на первой странице.

С таким видом, будто дерьма наелся, он скривился и снова сунул в рот сигарету.

— Покуришь потом.

— Д-да, ты ж бросаешь, говорил? Извини.

Он затолкал сигарету обратно в пачку и стал читать. Судя по лицу, особых надежд он не питал.

А я, хоть лицо и держал невозмутимым, изрядно нервничал.

Всё-таки Пак Сансик — человек с писательским талантом, и меня тревожило, как он отнесётся к моей правке. Тем более что кое-где я кое-что переделал уже от себя.

Может, надо было просто переписать реплики как есть?

Но корявые реплики я просто не мог оставить как есть.

Я тихо сидел, не сводя с него глаз.

Он перелистывал тетрадь с ленцой, но выражение лица у него изменилось очень скоро. А вскоре он стал совсем серьёзным.

— Хм-м…

Пак Сансик склонился над тетрадью.

Нахмурившись, он так и сверлил её взглядом.

Правок было немного, так что оторвался он от тетради быстро. Но лицо у него заметно изменилось.

Пак Сансик почесал затылок и задумался.

О чём он думает?

Похоже, он был сбит с толку.

Наконец он широко раскрытыми глазами посмотрел на меня и заговорил:

— Ты…

— Что? Что-то не так?

Пак Сансик помотал головой. И всё так же изумлённо спросил:

— Ты это правда вот так, по внезапному вдохновению написал?

Какое там вдохновение. Просто списал и чуть-чуть добавил от себя.

Но так ему и не скажешь. Надо было как-то выкрутиться.

— Вчера прочитал тетрадь и всю ночь голову ломал, приводил всё в порядок. Даже толком не спал.

Что я толком не спал — правда. Только по другой причине.

Но Пак Сансик закивал. Видно, такое объяснение его устроило.

— Вон оно что.

Он ещё несколько раз кивнул и продолжил:

— И всё-таки это… будто совсем другая история. И как интересно-то. Будто и не я её придумал.

Вообще-то как раз ты её и придумал.

— Говорил же: сюжет неплохой, но рассказано пресно.

— И всё равно такого поворота я никак не ожидал.

— Ну как? Годится?

— Годится — не то слово! С таким и учитель Кан Хёнсок сразу возьмёт, вот увидишь.

— Значит, пополам — договорились?

— Само собой. История теперь как следует оформилась. Но, честно говоря, в таком виде её пока не отдашь. Реплики ещё туда-сюда, а вот описания…

— Как у новичка, хочешь сказать.

— Ага.

Он улыбнулся, и глаза у него загорелись.

— Слушай, а может, сегодня вместе её и доделаем? По твоим записям не всё понятно.

— Давай. Меня и самого бесило, что не могу толком выразить, что хочу. Кстати, рамён есть?

— Понял. Сейчас сварю и на блюдечке поднесу, подожди минутку.

Он схватил кошелёк и вышел. Похоже, рамёна дома не было.

Вскоре мы уже продолжали работать, хлебая рамён.

Писать я не привык, так что ситуации мне пришлось пересказывать вслух. А Пак Сансик одну за другой приводил их в порядок и записывал в тетрадь.

По ходу дела я ещё подправил несколько сцен, которые и в оригинале меня не устраивали.

Это были места, где логика, на мой вкус, вставала поперёк горла.

В восьмидесятые такое, может, и проглотили бы, но мне, задроту из 2018-го, пройти мимо этого было никак нельзя.

Так мы ещё несколько часов всё обсуждали и в итоге закончили историю.

— Т-ты глянь, правда дописали.

Пак Сансик ошалело разглядывал тетрадь. Видно, результатом он и сам гордился: переводил вытаращенные глаза то на меня, то на тетрадь.

— Завтра позвоню учителю Кан Хёнсоку и схожу к нему. Как он отреагирует, не обещаю, но, честно говоря, сдаётся мне, с такой историей прокатит. Куда лучше всего, что я раньше писал.

— А деньги сразу дадут?

— Не слишком ли ты в лоб? Только дописали — и сразу о деньгах.

— Значит, деньги потом?

— Не переживай, если примет — сразу на месте наличкой отдаст. В комиксах ведь почти всё наличными, из рук в руки.

Деньги мне и так были нужны позарез, так что это хорошо. Но для этого сюжет ещё надо продать.

Только вот теперь, когда всё было дописано, меня, честно говоря, начали одолевать сомнения.

Хоть этот комикс в своё время и стал большим хитом, теперь он выйдет года на два раньше, чем на самом деле, да ещё и из-за моего вмешательства неуловимо изменился.

Основной сюжет, как я уже говорил, тот же, и дух оригинала я старался сохранить как мог, но на душе всё равно было неспокойно.

Хотя, даже если нам откажут, сдаваться я не собирался. Переделаем или напишем ещё.

Правда, проводником для этого, конечно, придётся стать вот этому самому Пак Сансику.

Вечер.

Автобус был битком набит людьми, возвращавшимися с работы.

Ли Чинхи сидела у окна и о чём-то думала.

А думала она не о ком ином, как о младшем брате, Ли Юнхване.

Ещё бы: в последнее время он вдруг совсем переменился.

Брат вечно ходил злой и только и знал, что буянить. А тут вдруг стал кротким, как ягнёнок.

Неразговорчивым он остался, но больше не взрывался, а сигарет, которые раньше смолил когда попало, у него в руках почему-то больше не видно.

Перемене этой, конечно, можно было только радоваться, но слишком уж внезапной она была, и Чинхи, по правде говоря, немного тревожилась.

Что же с ним случилось?

После смерти отца нрав у брата становился только злее — что же такое ему пришлось пережить?

Может, это мама помогла, когда одно время ходила молиться в храм?

Пока в голове у неё крутились такие мысли, кто-то легонько похлопал её по плечу.

— Ты чего так задумалась? Какая-то ты в последнее время странная.

Это была её близкая подруга Ким Чонок, сидевшая сзади.

— Ага, да ничего.

— Опять «ничего». Это из-за брата, что ли?

Ли Чинхи невольно вздрогнула.

Ей показалось, что подруга читает её мысли.

— Ой, похоже, угадала. Эх, что этот балбес опять натворил?

— Нет, он в последнее время притих.

— Он-то?

Ким Чонок недоверчиво хмыкнула.

Ли Чинхи её понимала.

Она и сама, не увидь своими глазами, каким стал брат, ни за что бы не поверила.

— Ой, тебе ж выходить?

— Ой.

Задумавшись, она чуть не проехала свою остановку.

— Слушай, сегодня в кои-то веки рано отпустили. Ты что, опять сразу домой?

— Прости. До завтра.

— Ладно. Иди осторожно.

— Ага.

Ли Чинхи помахала рукой и вышла из автобуса. И быстрым шагом пошла к дому.

Холодало, и кое-где уже появились палатки с пончиками-рыбками и хоттоками.

М-м, как пахнет.

Но ей было не до лакомств.

Работа выматывала её каждый день, но, пока долги не выплачены, терпеть нужно было во что бы то ни стало.

На отца, который наделал долгов и умер, она больше не держала зла. Теперь она просто делала всё, что могла, ради семьи.

Стараясь не обращать внимания на запахи со всех сторон, она торопливо шла дальше.

И как раз когда она проходила мимо крошечной лавочки…

Др-р-рык.

Тук.

Она налетела на мужчину, который как раз выходил из лавки.

— Ай.

— Ой, извините.

Мужчина поспешно извинился. Но, увидев Ли Чинхи, вздрогнул и растерялся.

— А?

Будто узнал её.

Кто это?

Лицо почему-то казалось знакомым.

Мужчина торопливо поздоровался:

— А, здравствуйте.

— Да, здрав… ствуйте.

Она машинально ответила, но вспомнить его сразу не смогла. Но потом всё-таки вспомнила.

Они когда-то работали в одной компании.

Она смутно припомнила, что слышала, будто он уволился несколько лет назад.

Его участок был рядом с тем, где работала Ли Чинхи, так что она несколько раз видела его в перерывах и в обед. А ещё они были вместе на загородной вылазке, которую устраивала компания.

Фамилия, кажется, Пак, а дальше она толком не помнила.

Мужчина помялся и наконец заговорил:

— Вы… с работы?

— А, да.

Повисла неловкая пауза.

Она первой попрощалась и повернулась уходить.

— Ну, я пойду…

— А, постойте, вот.

Он вдруг протянул ей полиэтиленовый пакет.

— …?

— Вот, покушайте с семьёй. Мне Юнхван и так очень помог.

— Вы знаете Юнхвана?

— Конечно. Мы с ним большие друзья.

И всё протягивал пакет. Отказаться — человеку будет неловко, поэтому она взяла, но немного опешила. Можно ли такое брать?

— Ну, я тогда пойду…

Он торопливо зашагал прочь, будто удирая. Она проводила его взглядом и склонила голову набок.

— …?

Что значит — Юнхван ему помог?

Ли Чинхи немного подумала, но пожала плечами и поспешила домой.

Кстати, мужчина ушёл в ту же сторону, где был её дом.

«Он что, где-то рядом живёт?»

— А? Ты чего с пустыми руками?

— М? А.

— Ты чего? Говорил же, поесть купишь.

— А. Извини.

— Это сколько уже времени? Я, пожалуй, пойду к себе. Комиксы возьму, ладно?

— Д-да.

Что это с ним? Чего он такой пришибленный? На улице что-то стряслось?

Пак Сансик, вернувшись, всё витал где-то в облаках.

Я сразу вышел от Пак Сансика и поднялся наверх.

Дома меня встретила мама, уже вернувшаяся с работы.

— Пришёл?

— С возвращением, оппа.

Кёнхи с улыбкой помахала мне рукой.

Утром она ещё дулась, а тут, видно, обида успела пройти: когда я вернулся, она вела себя как обычно.

Прикинув, что к чему, я понял, что мама, похоже, с ней поговорила.

Судя по тому, как мама покосилась на Кёнхи, а потом с улыбкой посмотрела на меня.

А Сонхи, как всегда, почти молчала.

— О? Это что? Комиксы?

Кёнхи заметила комиксы, которые я взял у Пак Сансика.

— Ага.

На этот раз спросила Сонхи:

— Можно почитать?

— Ага.

Не успел я ответить, как она проворно сгребла комиксы.

Глаза у неё в кои-то веки загорелись — она, похоже, тоже любит комиксы.

Хотя, раз она до дыр зачитывает единственный номер «Бомульсона», ничего удивительного.

В те времена особых развлечений не было, так что неудивительно, что она так держалась за комиксы.

Телевизор и тот показывает только по вечерам, да и смотреть там почти нечего.

— Я твоих любимых моллюсков купила, иди умывайся.

Мама хлопотала над ужином.

Я взял полотенце, спустился вниз, наскоро умылся и вернулся.

Кёнхи не отрывалась от телевизора.

— А Сонхи где?

— Забрала твои комиксы и ушла на антресоли.

— Любит комиксы, значит?

— А то, это ж её единственное увлечение.

— Да?

Было приятно, что в семье есть человек, который любит комиксы.

— Ага. А уж рисовать как любит.

Бывает, что любовь к комиксам сама собой перерастает в интерес к рисованию. Со мной так и было, и Сонхи, похоже, из той же породы.

Тут дверь открылась, и вошла нуна.

— Я дома.

— Заходи.

— Ага.

— Сестра, привет! Сегодня рано закончила.

— Сегодня без сверхурочных. А, и вот ещё.

Нуна протянула чёрный пакет, и Кёнхи поспешно его подхватила.

— Ой, тёплый. Что там?

Она заглянула в пакет и вся просияла.

— Ух ты, хоппаны!

— Ну зачем ты такое покупаешь? Только деньги тратишь.

Кёнхи надула губы.

— Мам, ну… дай нам хоть немножко пожить по-человечески.

— Кто вас голодом морит?

— В наше-то время как прожить на одном рисе?

— В наше время голодать было обычным делом. А вы-то хоть…

— Ой, опять про старые времена. Надоело, надоело.

— Ах ты!

— Ну-ну, хоппаны остынут, ешьте скорее. И это не я купила.

Кёнхи тут же заколотила в дверцу антресолей:

— Сонхи, сестра булочек принесла. Слезай!

Дверца открылась, Сонхи спустилась, взяла одну булочку и полезла обратно.

— Опять Чонок купила?

— Нет, один человек, мы раньше в одной компании работали, — я его тут рядом встретила. Он и дал.

Кёнхи, уже поднёсшая хоппан ко рту, вытаращила глаза:

— А? Мужчина?

— Ага.

— Да ладно, неужели!

Шлёп.

— Ай! За что!

— Не беги впереди паровоза.

— А чего он тогда дал?

— Сказал, что Юнхван ему в последнее время очень помог.

— Юнхван?

Мама удивлённо обернулась ко мне. Нуна и Кёнхи тоже сразу уставились на меня.

Я догадывался, о ком речь, но на всякий случай спросил:

— Кто?

— Погоди, фамилия Пак… а дальше не помню.

Так и есть, он.

Пак Сансик.

Так вот почему он вернулся с пустыми руками: встретил на улице нуну и отдал ей всё до крошки.

Но что они с нуной когда-то работали в одной компании, я слышал впервые. Да и нуна, похоже, его толком не помнит. И это при том, что он живёт этажом ниже.

Совсем его жалко стало.

Я цокнул языком и покачал головой.

— Ты чего, оппа?

— Да так, сердце кровью обливается.

— Чего?

Кёнхи непонимающе уставилась на меня.

На следующий день после обеда.

Я сидел с комиксами, и тут в дверь постучали.

— Юнхван. Дома?

Пак Сансик.

— Ага. Заходи, хён.

Пак Сансик торопливо вошёл. Он то и дело озирался и ступал очень осторожно.

— Ты чего?

— А, да нет, ничего.

Понятно: здесь ведь живёт нуна. Судя по всему, он сюда заходил впервые.

— Ну что?

— Ах да, точно.

Похоже, он так разволновался, что забыл, зачем пришёл.

Нуны дома нет, а он всё равно так трясётся.

Меня разбирал смех, но я лишь равнодушно его одёрнул:

— Ты чего? Чего застыл, как истукан?

— А, извини.

— Хватит в дверях торчать, заходи давай.

— А, д-да. С твоего позволения.

И вошёл в комнату.

Он всё так же озирался. А потом уставился на семейную фотографию на стене.

Наверное, на нуну.

— Хён.

— Ой-ой.

Он почесал затылок и тут же взволнованно выпалил:

— Взяли. Я продал сюжет. Учителю Кан Хёнсоку.

Фух, отлегло.

Я незаметно перевёл дух.

Я, конечно, побаивался, но, похоже, всё прошло гладко.

— И ему так понравилась история, что в этот раз он заплатил больше.

— Сколько?

Он порылся в кармане, лихо выхватил конверт и провозгласил:

— Та-дам!

Встряхнул конверт — и из него выпорхнули четырнадцать десятитысячных купюр.

Разумеется, старые деньги, не те, к которым я привык.

Зато на этот раз король Седжон был на своём месте, справа.

— Целых сто сорок тысяч дал. Прибавил аж сорок!

— Да?

Новость, конечно, хорошая, но не такая, чтобы ахать.

Настоящий успех грянет, когда пойдут продолжения.

— А ты что, не удивляешься?

— Ну, я примерно этого и ждал.

— Скучный ты тип.

Проворчав это, он вынул из конверта семьдесят тысяч и протянул мне.

— Держи.

— Спасибо.

— Да брось. Это я тебе спасибо должен. Неизвестно, когда бы я этот сюжет дописал, а благодаря тебе раз — и продал.

И снова заговорил возбуждённо:

— Слушай, и ещё. Учитель Кан Хёнсок сказал попробовать написать продолжение. Сначала, конечно, посмотрим, как читатели примут, но предчувствие, говорит, очень хорошее.

— Ну, ещё бы.

— «Ещё бы»?

— Да нет. Ничего.

— Скучно с тобой. В общем, будешь со мной продолжение писать?

Я кивнул. Я и сам этого хотел.

— Тогда начнём завтра с утра?

— Чего до завтра тянуть? Давай прямо сейчас.

Пак Сансик так и просиял.

— Правда?

— Ага.

Я ухмыльнулся и посмотрел на Пак Сансика. Мне вспомнилось вчерашнее.

— Что?

— Ты, говорят, вчера мою нуну встретил?

Пак Сансик так и подскочил. А потом, покраснев, осторожно спросил:

— Слушай… а нуна обо мне что-нибудь говорила?

— Ага.

— И что?

— …Что-что — пересказала твои же слова, так я и узнал. Она даже имени твоего не знает.

Пак Сансик неловко улыбнулся и почесал затылок.

— Вот как.

Эх, бедолага.

— Слушай, а ты обедал?

— Нет.

— Тогда пошли ко мне, я тебе вкусненького приготовлю.

— Понял.

— Ну давай, приходи скорее.

Он, видно, пытаясь скрыть смущение, поспешно вышел.

Тц-тц.

Я поцокал языком, вышел из квартиры и неспешно спустился по лестнице. И тут наткнулся на хозяйку, которая впопыхах поднималась наверх.

— А, Юнхван, это ты?

Она расплылась в улыбке, бочком проскользнула мимо, торопливо пряча что-то за спиной, и бегом взлетела по лестнице.

В нос ударил запах.

Хоттоки.

Похоже, боялась, что я замечу и отберу.

Она что, думает, кто-то у неё их отнимет и съест?

Я пожал плечами и сразу спустился к Пак Сансику.

Но самого Пак Сансика почему-то не было.

Обещал приготовить что-нибудь вкусное — наверное, побежал на рынок неподалёку.

— Да хоть бы и рамён, если ничего такого нет.

И чего он каждый раз так из-за меня суетится?

Я, конечно, понимаю, к чему он клонит, но от того, что он меня обхаживает, ничего ведь не изменится.

Посреди комнаты стоял столик, а на нём лежала тетрадь.

После того как Кан Хёнсок предложил написать продолжение, в новую историю я особо не лез. Хотел, чтобы Пак Сансик по возможности придумывал её сам.

Конечно, вся серия про Увальня целиком сидела у меня в голове, но вываливать её по порядку я не собирался.

Я решил по возможности держаться того, что придумывает сам Пак Сансик.

Честно говоря, мелькала у меня мысль плюнуть на оригинал и всё прочее, по-быстрому выдать историю как в оригинале, да ещё и в одиночку, и зашибить деньжат, но мне казалось, что так я в итоге могу погубить сам себя.

Назвать это минимальным уважением задрота к оригиналу было бы смешно. Ну, так или иначе, в конечном счёте это ради меня самого.

Интересно, что Пак Сансик вынес из нашего вчерашнего разговора?

Я с любопытством заглянул в тетрадь.

Набросана была только общая канва, но и она походила на то, что я помнил.

По сравнению с вышедшей книжкой всё было сыровато, да и концовка выходила немного другая, но, в общем, при таком раскладе пары правок хватит, чтобы история получилась как в оригинале.

Тут хлопнула входная дверь.

Зашуршали пакеты — видно, что-то купил.

Дверь в комнату приоткрылась, и Пак Сансик просунул голову.

— Рыбки купил. Сварю тебе тиге.

Тут он заметил, что я листаю его тетрадь, и глаза у него округлились.

— Посмотрел?

— Ага.

Он с надеждой спросил:

— Ну как?

— Ну, так пока не скажешь.

— Вот и я так думаю.

Он неловко улыбнулся и тут же загремел посудой на кухне.

Он ведь наверняка по-своему над этим бился.

И, наверное, хотел услышать от меня хоть что-то обнадёживающее, но в нынешнем виде это и правда была пустоватая, ничем не примечательная история.

Вскоре мы сели обедать и заодно взялись обсуждать новую историю, которую он набросал.

Рассказчик из него и впрямь был прирождённый.

Дотошности ему не хватало, зато придумывать новые ситуации он умел на зависть. И погружался в собственную историю с головой.

С таким талантом немудрено, что он в итоге и в таких скверных условиях написал хит.

Я только поддакивал и точечно, по фразе, указывал на то, что он в своей истории упустил.

— Не-не, если так махом проскочить, история же не закончится. И разве сынок хозяина здания с его-то характером такое спустит?

— А, точно. Я про этого гада совсем забыл. Такой отморозок ни за что не станет сидеть сложа руки. А как он будет пакостить?

Он задумался.

Я-то, конечно, прекрасно знал как. Но просто молча за ним наблюдал.

В любом случае, когда вылезает такая проблема, ему и самому будет непросто с ходу её решить.

Он долго ломал голову, несколько раз взлохматил себе волосы, а потом уронил голову. Наконец, с усталым видом снова повернулся ко мне и неловко улыбнулся.

— Непросто это.

— А ты как хотел.

— Но всё-таки с твоей помощью история продвинулась куда дальше, чем я думал. Ты корявые места как ножом вырезаешь, так что и слабые стороны быстро нашлись. У тебя точно талант.

— Так всю историю придумываешь ты, хён.

— Да ну, это так, облака в небе. А вот с тобой история прямо оживает.

Если разобраться, историю почти целиком придумал он сам, но то, что сейчас моя роль кажется ему большой, пожалуй, вполне естественно.

Как бы там ни было, пока я собирался только помогать, как можно бережнее обходясь с оригиналом. Если поддамся азарту и помогу увести сюжет далеко от оригинала, неизвестно, чем это кончится, а рисковать мне ни к чему.

Он принялся заново выстраивать историю, дотошно записывая всё, что мы обсудили, с самого начала. Я посмотрел на него, потом глянул на часы.

Что? Уже столько времени прошло?

Дело незаметно шло к ужину.

Я-то думал, это Пак Сансик чересчур увлекается, а сам, похоже, тоже от него заразился.

Я поднялся.

— На сегодня хватит. Уже поздно, кажется.

Он тоже глянул на часы и вздрогнул.

— О? Уже столько натикало? Может, хоть перекусить чего-нибудь куплю?

— Не, мама, наверное, уже вернулась. Пойду домой ужинать.

— Уже уходишь?

Он явно расстроился.

Похоже, ему хотелось ещё поработать со мной.

— Ну, я пошёл.

— Давай, до завтра. Спасибо за сегодня.

— Ага.

Выйдя от Пак Сансика, я не стал сразу подниматься наверх, а вышел на улицу.

Хотел купить близняшкам чего-нибудь вкусненького.

Неподалёку как раз стояла палатка с хоттоками. И я вспомнил, как днём от хозяйки пахло хоттоками.

Решено, выбираю тебя.

— Почём хоттоки?

— Три штуки — сто вон.

— Дайте на двести.

Я сложил шесть хоттоков в кулёк, свёрнутый из газеты, и вошёл во двор. А на лестнице — судьба, не иначе — снова столкнулся с хозяйкой, которая спускалась вниз.

Наши взгляды встретились.

Я равнодушно поздоровался:

— Здравствуйте.

— А, д-да.

Я повернул кулёк с хоттоками в её сторону и прошёл мимо.

— …

Поднимаясь по лестнице, я чувствовал спиной её взгляд. Какое у неё сейчас лицо, догадаться было нетрудно. Но мне было всё равно, и я просто шёл к нашей комнате.

Когда я вошёл, мама радостно окликнула меня с кухни:

— Сынок, рано ты сегодня.

Кёнхи, помогавшая маме на кухне, увидела, что у меня в руках, и ахнула:

— О? А это что?

— Хоттоки.

— Ух ты, правда?

И мигом выхватила у меня кулёк.

— Ух ты, шесть штук? Можно же каждому по одному?

— Нам с мамой по одному хватит, а вы съешьте по два.

— Йес, ура-а!

Она оставила два хоттока на тарелке и унеслась в комнату.

— Эй, Сонхи! Твои любимые хоттоки. Оппа принёс.

Сонхи, похоже, как всегда убирала комнату.

— Хоттоки?

— Ага. Каждой по два. Похоже, мы наконец-то пробиваемся в средний класс. Не пойму, чего нам в последнее время так с едой везёт. Хо-хо-хын.

Из комнаты донёсся её чудной смех.

— Ну вот что с ней делать, честное слово.

Мама только головой покачала, а потом посмотрела на меня:

— Я же сказала, трать на себя. Зачем ты такое покупаешь?

— Мам, вот.

Я протянул ей семьдесят тысяч вон.

У мамы глаза полезли на лоб.

— Э-это что?

— Деньги.

— Да я не о том. Откуда, скажи на милость, такие деньги? С пункта приёма, что ли?

— Пункт приёма тут ни при чём.

— А тогда откуда же…?

Она смотрела на меня с тревогой. Будто подозревала, не впутался ли я во что-нибудь нехорошее.

Оправдываться в такой ситуации было незачем. Только всё запутаю.

— Я с одним хёном снизу сюжеты пишу. Это за них.

— Сю… сюже…? Это что такое?

— Сансик-хён пишет истории и продаёт их художникам комиксов. Я ему помогаю, вот это мне и заплатили.

— Сансик? Это кто?

— Хён, который живёт внизу.

— Тот парень, что в комнате у входа?

— Ага.

— Значит, ты с этим парнем вместе делаешь эти сю… как их там?

Судя по лицу, в голове у неё это укладывалось с трудом.

— Ага. И я прекрасно понимаю, чего ты боишься. Я не дурак, со временем сама всё увидишь, так что не переживай так.

Маме, видно, самой стало неловко: она слегка покраснела.

— Да кто тут переживает-то?

И посмотрела на семьдесят тысяч у себя в руке.

— Слушай, а можно мне правда их взять? Ты ведь своим трудом заработал.

— Да какой там труд. И вообще, сколько вы из-за меня натерпелись — тоже мне деньги.

То ли от этого «из-за меня», но глаза у мамы на миг дрогнули.

Вот настолько она беззащитна перед сыном.

У мамы на глазах заблестели слёзы, и я, испугавшись, поспешно сказал:

— И ещё у меня просьба.

Мама шмыгнула носом. Торопливо вытерла слёзы и спросила:

— Просьба?

— Отправь близняшек в старшую школу. За учёбу я как-нибудь сам заплачу.

— Да как ты за это заплатишь? Глупости.

— Сыну веришь?

— …Что за вопрос? Конечно, верю.

— Тогда, может, доверишь это мне?

— …Но ведь…

— Просто поверь.

— …

Мама не нашлась, что ответить.

Похоже, её это здорово потрясло.

— Старшую школу-то надо окончить. Разве нет?

— Юнхван…

— Я обязательно всё решу, так что поверь мне. До сих пор я тебе поводов для этого не давал, но теперь всё будет по-другому.

По ней было видно, что маму и саму мучило, что близняшки окончат только среднюю школу. Но главным камнем преткновения, наверное, были суровые житейские обстоятельства.

Деньги.

Всё упиралось в деньги.

Я и протянул маме эти несчастные семьдесят тысяч только потому, что на дворе октябрь.

Нужно решить, куда им идти дальше, пока не стало слишком поздно.

Деньги-то как-нибудь раздобуду. А вот упустишь время — и такого шанса может больше не выпасть.

Учёбе ведь всему своё время, разве нет?

Мама посмотрела на меня.

И наконец кивнула.

— Хорошо. Я тоже постараюсь. Раз уж ты так стараешься, нехорошо маме сидеть сложа руки.

Мама слабо улыбнулась.

Фух.

Пока что получилось.

Но долго тянуть такие сцены — не в моём стиле.

— Ну всё-всё, давай лучше поедим. Я голодный.

— Д-да, хорошо, хорошо. Сейчас мигом накрою. А ты пока сходи умойся.

— Ага.

Я схватил полотенце, сбегал вниз к крану, умылся, вернулся и зашёл в комнату.

Близняшки всё ещё с аппетитом уплетали хоттоки.

Только обе обгрызали их по краешку, понемножку, ну прямо капустные гусеницы.

— Чего вы так ковыряетесь? Невкусно?

— Жалко же.

— Теперь оппа вам будет часто покупать.

— Правда?

— Ага.

— Оппа, тогда вопрос!

Кёнхи вдруг вскинула руку.

— Ну?

— Ты сегодня опять на пункте приёма работал?

Да что ж им всем дался этот пункт приёма!

— Нет, это мне заплатили за сюжет, который я писал с Сансиком-хёном снизу.

— Сюжет? Какой ещё сюжет?

— Для комикса.

Сонхи, которая с отсутствующим видом жевала, вдруг замерла и уставилась на меня.

Чего это у неё глаза так загорелись? Аж не по себе.

А Кёнхи тут же затараторила:

— Для комикса? Тот дядька снизу — художник?

— Не художник. Сценарист. А ты что, знаешь Сансика-хёна?

— Ясное дело, знаю. Оппа, не помнишь, что ли? Он же нам пару раз, когда мы с тобой были, «Порымдаль» покупал.

— «Порымдаль»? Это что?

— Ну ты что, булку не знаешь? Булка «Порымдаль»!

[Видимо, изображая рекламу, она даже напела рекламную песенку про бисквитную булку «Порымдаль».]

Я, понятно, ни о какой такой булке знать не мог, но на всякий случай кивнул.

И Кёнхи затараторила дальше:

— Значит, этот дядька рисует комиксы.

— Говорю же, не художник, а сценарист. Слушай, что тебе говорят.

— А, точно, сценарист. А ты, значит, с этим дядькой вместе работаешь? Ты, оппа? Ты ж его терпеть не мог, разве нет?

— Разве?

Хотя оно и понятно: первое впечатление он производит так себе, да и характер у изначального меня, похоже, был не сахар.

Тут мама открыла дверь и внесла столик с едой, Сонхи приняла его и поставила посреди комнаты. Близняшки бережно отложили недоеденные хоттоки в уголок и помогли накрыть.

Едва все взялись за ложки, я посмотрел на близняшек и сказал:

— Я же говорил, что начал работать?

— Ага, а что?

— …?

Обе уставились на меня во все глаза.

Будто гадали, что он ещё выкинет.

— Пойдёте в старшую школу.

Повисла тишина.

Мама со мной уже обо всём договорилась, так что ничего не сказала и только улыбалась.

А близняшки, похоже, были в таком шоке, что так и застыли с ложками в руках.

Наконец Кёнхи ошарашенно оглянулась на маму и снова посмотрела на меня.

— В-в старшую школу? Правда можно?

— Да.

Услышав мой ответ, она снова обернулась к маме:

— Правда? Ты нас отпустишь в старшую школу, мам?

— Да.

Даже после маминого «да» Кёнхи, похоже, не могла поверить и снова застыла. А вот Сонхи со странным выражением переводила взгляд с мамы на меня и обратно. Потом она с силой ткнула пальцем в бок сестру, которая всё никак не могла отмереть.

— Ай!

Кёнхи наконец вернулась в реальность, и зрачки у неё забегали. Она ещё долго тряслась всем телом, а потом завизжала:

— Кья-а-а-а!

— Ох, тише ты!

— Сонхи, мы сможем пойти в старшую школу-у!

Кёнхи схватила Сонхи за руки и пустилась в пляс прямо сидя.

— С нашими оценками мы поступим в одну из лучших женских коммерческих школ.

Сонхи, которую Кёнхи таскала за собой, как куклу, на это тоже кивнула. Лицо у неё, пусть едва заметно, стало чуть живее, чем раньше. Именно живее — улыбкой это назвать было нельзя.

Что вообще должно случиться, чтобы эта девчонка улыбнулась?

Но слова «коммерческая школа» меня мигом отрезвили, и я отрубил:

— Нельзя.

Все тут же уставились на меня.

— Будете сдавать в общеобразовательную.

— Что? А почему в общеобразовательную?

— В университет поступать надо.

Мама тоже опешила.

— Ты чего? Какой ещё университет?

— Я за это отвечаю. Вы обе обязательно поступите в университет.

— О-оппа. Но это же…

— Делайте, как я говорю. Сказал же, я беру это на себя. И взносы, и плату за учёбу — всё оплачу сам.

От такого внезапного заявления все три женщины так и замерли.

На миг у меня самого мелькнула мысль: на что я, собственно, рассчитываю, раз так разошёлся? Но раз уж ляпнул, оставалось только идти до конца.

Не слишком ли я разогнался?

Утром, когда я проснулся, дома уже никого не было.

Глянул на часы — десять.

Стоило вспомнить вчерашнее, как в голове загудело.

Нуна вернулась с работы поздно вечером, выслушала семью и тоже явно не поверила. Ладно ещё старшая школа, но я ведь во всеуслышание пообещал оплатить и университет, так что такая реакция вполне понятна.

Честно говоря, такой ответственности на себя никогда не брал не то что изначальный тип, а даже я сам.

Даже когда мы с мамой остались вдвоём, до такого не доходило.

Если подумать, перед моей настоящей мамой от этого ещё стыднее.

Почесав затылок, я жадно напился воды прямо из чайника.

У входа в комнату стоял накрытый столик.

Я приподнял салфетку: остывший суп и закуски. В электрической рисоварке был рис, но есть не хотелось.

Может, потому, что я здесь недавно, но к местной еде я никак не мог привыкнуть. Я всю жизнь ел в основном острое и пряное, так что из всего здешнего мне больше всего подходил рамён.

Я немного постоял над столиком, раздумывая, а потом решительно поднялся.

— Ладно, сварю-ка рамён.

Конечно, тут пока не газовая плита, а керосинка, и возиться с ней муторно, но рамён всё равно проще всего.

На улице было прохладно, поэтому я накинул куртку и сбегал в «Кындэхва-супер» напротив дома. Купил пачку рамёна и уже торопился обратно, как раз тогда это и случилось.

— Ли Юнхван!

— …?

Я вздрогнул и машинально обернулся.

На меня смотрела какая-то девушка.

С кудрявыми каштановыми волосами, в джинсовой куртке и джинсах.

Она что, волосы покрасила?

Крашеные волосы здесь редкость, так что даже такое бросается в глаза.

И вообще, кто это?

Я молча хлопал глазами, и девушка, замявшись, осторожно подошла ближе.

Потом украдкой оглядела меня с головы до ног и заговорила:

— Ты чего в последнее время не приходишь?

Судя по всему, это не девушка изначального типа… а, судя по тону, просто подруга.

Тогда можно и на «ты».

— Куда?

— …Что?

Она растерялась.

Вообще-то растерян тут как раз я.

Её можно понять, но я о ней ровным счётом ничего не знаю, так что ничего не поделаешь. А чем дольше разговор, тем больше подозрений.

— Я сейчас занят, давай в другой раз.

Я повернулся к воротам, но она снова заговорила:

— А когда?

Мне-то откуда знать? Я даже не знаю, что у них за сборище. Да и, похоже, сборище не из хороших.

— Как-нибудь.

— Как-нибудь — это когда?

Настырная какая. Чего ей надо?

Тут девушка порылась в кармане куртки и что-то мне протянула.

— Вот.

В руке у неё были две купюры по десять тысяч вон.

— Это что?

— Ты же говорил, тебе деньги нужны.

— Ты мне в долг даёшь?

— Нет, просто так…

Я опешил.

— С какой стати ты даёшь мне деньги просто так?

— Что?

— Ты мне что-то должна, что ли?

— Н-нет. Не должна.

— Тогда не делай так. И скажу тебе по секрету.

Девушка, помявшись, чуть придвинулась.

— Я… плохой человек. Ты ведь и сама знаешь?

Я сказал это вполголоса, и она уставилась на меня, совсем ошарашенная.

— …

— Так, деньги не нужны. Кругом!

Девушка вздрогнула и неуклюже развернулась.

— Шагом марш!

— …

— Давай!

И она медленно пошла прочь, то и дело оглядываясь.

Я хмыкнул ей вслед и сразу развернулся.

Надо же, и правда послушалась. А дразнить её, как ни крути, забавно.

Я невольно рассмеялся.

Ох, ну правда. Какой же я гад.

Зато после такого она хотя бы из гордости больше не придёт.

Я быстро прошёл в ворота и взбежал по лестнице.

— В мастерскую к художнику?

— Ага. Учитель Кан Хёнсок хочет с тобой встретиться.

Мне, любителю комиксов, такое, конечно, было приятно. Но у меня оставалось незаконченное дело.

— А вторую историю про Увальня не дописывать?

— Даже если допишем прямо сейчас, ту, что мы отдали, ещё не дорисовали. Так что, отдай мы новую сейчас, он всё равно ничего с ней сделать не сможет.

И то верно: если отдать заранее, денег это не прибавит.

Если первая история пойдёт хорошо, цена следующей сама собой подскочит, так что, может, так даже разумнее.

— Ладно.

И я сразу отправился с Пак Сансиком в мастерскую.

Какое-то время мы ехали на автобусе, а потом вышли в тихом районе.

Хотя, по правде говоря, по моим меркам здесь любой район выглядит тихим.

В общем, мастерская Кан Хёнсока находилась в Хэнчхон-доне, в районе Чонногу.

«Лунный квартал»… О таких я только слышал, а вживую видел впервые.

— Мастерская в таком месте?

— Хух-хух, тяжело подниматься, да?

Пока мы карабкались в гору, Пак Сансику было совсем худо.

Пот с него лил ручьями, но это ещё полбеды: казалось, он вот-вот задохнётся.

— Да нет, не особо.

— Ну ты и выносливый.

И правда, выносливость у этого тела была на удивление хорошей. По сравнению с прежним мной — совсем другая физическая форма. И дело тут явно не только в том, что оно на несколько лет моложе.

Чем, чёрт возьми, жил этот изначальный тип, бездельник и шалопай? Или это просто от природы?

С такой выносливостью ему бы в спорт идти. Тц.

Мы долго поднимались в гору, пока Пак Сансик не остановился перед домом с синими воротами.

Он вытер пот со лба и указал на ворота.

— Вот здесь.

— Здесь?

Он назвал это мастерской, и, честно говоря, многого я не ждал.

Но то, что я увидел, не дотягивало даже до самых скромных ожиданий.

За воротами виднелся старый одноэтажный дом под шиферной крышей, и я не мог понять, куда пришёл — в мастерскую или в дом с привидениями.

— Это точно мастерская?..

— Так себе, да?

Пак Сансик неловко улыбнулся и толкнул ворота.

— Заходим.

Едва мы вошли, как я увидел молодого парня в майке, с полотенцем на шее: он чистил зубы.

Заметив Пак Сансика, он торопливо прополоскал рот.

— О? Сансик-хён.

— Ага, привет. Учитель у себя?

— Да. А это кто?..

— Мой хороший знакомый, младший. Помогает мне с сюжетами.

— А.

Парень слегка поклонился мне.

— Здравствуйте.

— Да. Здравствуйте.

Мы поздоровались, и я вслед за Пак Сансиком прошёл в дом.

Стоило открыть старую дверь, как на меня обрушилась жуткая вонь.

Плесень, вонючие носки, а вдобавок ещё и табак — от этой смеси меня всего перекосило.

По сравнению с этим комната Пак Сансика, можно сказать, вообще ничем не пахла.

— Ох, ну правда. Хоть бы проветривали. Вонь же страшная.

Пак Сансик, похоже, тоже так и не привык к здешнему запаху и поморщился.

Мы прошли по деревянной веранде, открыли дверь в комнату, и я увидел полутёмное помещение.

Четыре маленьких обшарпанных стола стояли впритык друг к другу, а стены были увешаны всякими комиксами, постерами знаменитостей и фотографиями иностранок в купальниках.

Время ещё даже не обеденное, а за столами никого не было.

Я растерялся, и Пак Сансик хмыкнул.

— Все спят.

— До сих пор?

— Главная работа у них начинается поздно ночью.

— А.

По словам Пак Сансика, днём учитель-художник доводит до ума основные эскизы, вечером, уходя, отдаёт их ученикам, и тогда начинается работа.

Что для здоровья это вредно, все знают, но ночью лучше работается, так что ничего не поделаешь.

Пак Сансик чуть приоткрыл дверь в соседнюю маленькую комнатку. Оттуда донёсся храп в несколько голосов.

Он тихо прикрыл дверь, снова вышел на веранду и постучал в другую дверь, сбоку.

— Да.

Изнутри отозвались, мы открыли дверь и вошли — и снова оказались в густом табачном дыму. В углу тесной комнаты стоял стол, а за ним, спиной к нам, сидел человек и дымил вовсю.

— Учитель, это Сансик.

— А, да.

Мужчина кивнул, даже не обернувшись, затушил сигарету в пепельнице и только тогда развернулся к нам.

— Это мой младший товарищ, мы вместе писали этот сюжет.

Я слегка поклонился художнику.

— Здравствуйте.

— О, привет. Садись.

Он встал из-за рабочего стола, жестом пригласил нас и сам сел с нами на пол.

Так вот он какой, художник Кан Хёнсок.

Он выглядел куда моложе, чем я его помнил. Лет тридцать пять?

— Ким!

Кан Хёнсок крикнул в сторону двери, и послышался голос парня, которого мы видели во дворе.

— Да.

— Сделай три кофе.

— Сейчас. Какой делать?

Художник посмотрел на нас.

— Три-три-три?

— Да.

— Ты тоже?

Что ещё за «три-три-три»?

Я непонимающе моргал, и Пак Сансик повернулся ко мне:

— Три кофе, три сливок, три сахара?

— А кофемикса нет?

— Микс?

— А, нет. Давай тогда такой.

— Ему тоже.

— Всем три-три-три!

— Есть!

Ну и ну. «Три-три-три».

Тут Кан Хёнсок перевёл взгляд на меня.

— Так это ты помогал с сюжетом?

— А, да.

— В этот раз определённо интереснее, чем в прошлый. Видно, твой вклад был немалый.

— Нет, что вы. Почти всё придумал хён.

И это правда. Моих собственных идей там совсем немного. Я ведь дописал историю, почти полностью полагаясь на память об оригинале.

Но Пак Сансик, похоже, считал иначе.

— Он просто гений. Без него я бы год возился, а он в один миг всё как по маслу размотал.

Насчёт года он, кстати, угадал.

Насколько я помню, этот комикс в оригинале вышел то ли в конце восемьдесят четвёртого, то ли в начале восемьдесят пятого.

Тут дверь открылась, вошёл ученик с тремя чашками кофе и расставил их на столике посреди комнаты.

Кан Хёнсок перешёл к делу:

— А ты, случаем, рисованием не интересуешься?

— Рисованием?

— Ага. Не хочешь пойти ко мне в ученики?

С чего это он вдруг завёл песню про учеников?

Вопрос свалился как снег на голову и показался мне слегка нелепым, но я сохранил невозмутимый вид и ответил:

— У меня к рисованию особого таланта нет.

Вот если бы он спросил моё мнение о своих комиксах, тут я бы, пожалуй, разобрал всё подробнее кого угодно. Как ни крути, в знании комиксов я никому не уступлю.

Но рисование — совсем другое дело.

Таланта у меня нет, становиться художником я не собираюсь, а чтобы стать сценаристом, ходить под художником мне незачем.

Но у этого господина, похоже, было своё мнение.

— Рисовать можно научиться. А раз сюжеты у тебя, похоже, получаются, ты, глядишь, и как художник далеко пойдёшь.

Он ещё и добродушно улыбался, заворачивая всё это в правдоподобную обёртку, и выглядело это немного смешно.

Интересно, скажет ли он правду?

— Можно спросить, почему вы мне это предлагаете?

Он, кажется, слегка удивился.

Он ведь вроде как проявил заботу, а я в ответ полез с вопросами.

Наверное, подумал, что молокосос обнаглел.

Но вскоре он кивнул и сунул в рот новую сигарету.

— Я сам отнёс готовую рукопись в издательство. Обычно ребят посылаю, но чем дальше читал, тем интереснее становилось, вот я и решил на всякий случай сходить сам. Нарочно попросил редактора прочитать и сказать, как ему. Редактору очень понравилось. А дочитав, он спросил, будет ли продолжение. Тут-то я и подумал: о, это выстрелит. Поэтому и попросил Сансика привести тебя.

Иначе говоря, он разглядел во мне талант к сюжетам и хочет держать меня при себе.

Но про учеников художников того времени я и без рассказов Пак Сансика кое-что знал из книг. Тогдашние художники нередко прикрывались званием учителя и без спроса тащили в свои работы сюжеты и идеи учеников.

Какое уж тут понимание авторского права.

В 2018 году договор был бы обязательным хотя бы из-за авторских прав, а здесь о таком и заикаться бесполезно. Заведи ты такой разговор, ни один художник тебя просто не стал бы слушать.

Пак Сансик, похоже, догадался, к чему клонит Кан Хёнсок, и растерялся.

— Учитель, погодите…

— У парня талант, жалко же, если пропадёт. А потом, когда он захочет пробиться в художники или сценаристы, моя помощь ему ой как пригодится.

— Это-то да, но…

— Разве плохое предложение?

Он повернулся ко мне.

Сам он, похоже, и правда считал, что предлагает неплохой вариант.

В те времена новичку, чтобы прожить художником или сценаристом, связи были важнее умения, так что ничего удивительного в таких мыслях не было.

Но я прекрасно понимал, что мне это ничего хорошего не сулит.

Как ни крути, здравый смысл подсказывал одно: этот господин художник хочет присосаться ко мне, как пиявка, и тянуть из меня всё задаром. Отдавать свою молодость в залог такому человеку я не собирался.

Но ощетиниваться и спорить тут было незачем. Сейчас он как-никак покупатель, который берёт у нас сюжеты.

— Я подумаю.

— Давай. И постарайся сделать правильный выбор.

Правильный выбор я, конечно, сделать собирался.

Тот, что выгоден мне.

И всё же на душе остался неприятный осадок.

Когда-то я с удовольствием читал комиксы этого человека, а после встречи с ним самим казалось, что испорчены даже воспоминания.

Дальше разговор шёл в основном о всяких мелочах.

О том, что монополия «Хапдона», ещё недавно подминавшего под себя весь рынок комиксов, пошатнулась и у художников теперь будет больше возможностей. О том, что с выходом недавно появившегося журнала «Бомульсон» оживились журнальные публикации, и, похоже, отдельные тома снова пойдут в гору.

Человек из индустрии, он явно раньше других почувствовал эти перемены.

Только он вряд ли мог знать, что и этот подъём рухнет, не продержавшись и пятнадцати лет.

Что около 1997 года, на волне кризиса МВФ, вступит в силу Закон о защите молодёжи, рынок комиксов стремительно сожмётся и почти на двадцать лет, до появления рынка электронных книг, погрузится во тьму.

Хм.

Что-то вдруг стало тоскливо.

— Ты чего?

— Ничего.

И всё же болтать с художником было по-своему интересно.

Может, потому, что мне всегда было любопытно всё о комиксах, большинство его историй меня зацепили. Особенно всякие мелочи: какие авторы сейчас на подъёме, какое издательство платит большие авансы.

— Продолжение-то планируете?

— Нет, пока нет.

Кан Хёнсок удивлённо поднял брови.

— Я же говорил: пишите продолжение.

Пак Сансик не стал отвечать сразу и посмотрел на меня.

Я предвидел такой вопрос и заранее велел ему не отвечать, даже если спросят.

Честно говоря, у меня в голове сидит содержание всей вышедшей серии целиком.

Но показывать художнику все свои карты незачем.

Кан Хёнсок тут же повернулся ко мне.

— Ещё не начинали?

— Хотели посмотреть на реакцию и тогда решить. И потом, сейчас мы обдумываем другую историю.

«А мальчишка-то не из послушных».

Наверняка именно это он сейчас и подумал.

У него это было на лице написано. Но он быстро снова стал прежним.

— Вот как? И что за история?

— Пока ничего конкретного. Есть только общие наброски.

— Её бы я тоже почитал, если выйдет. Как закончите — никуда больше не носите, сначала ко мне.

Значит, обещать, что купит, не обещает, а застолбить уже хочет.

Ну, с его точки зрения, наверное, решение логичное.

Мы проговорили довольно долго, а когда ученики проснулись и всё пошло к тому, что вот-вот начнётся работа, понемногу засобирались.

— Ну, хорошенько подумай над моим предложением и дай знать.

— Хорошо.

Мы попрощались, вышли из мастерской, и я понял, что проголодался.

Я-то думал, раз позвали человека, хоть покормят.

То ли в мастерской было не до того, то ли обедают они в другое время, не знаю.

По дороге домой мы зашли в китайскую забегаловку.

Пак Сансик, похоже, проголодался не меньше моего и, едва войдя, торопливо крикнул:

— Две двойные порции чаджанмёна.

Я глянул на ценник на стене.

И на миг подумал, что там забыли дописать ноль.

Четыреста пятьдесят вон.

Надо же, довелось попробовать такой дешёвый чаджанмён.

Ах да, я и забыл, что сейчас 1983 год.

Я невольно усмехнулся. Но Пак Сансик, видимо, понял мою усмешку неправильно и, поглядывая на меня, заговорил:

— Извини.

— А? За что?

— За то, что учитель тебе предложил.

— А, это? И что такого?

Я нарочно сделал вид, что не понимаю.

— Ты, может, не в курсе, но он позвал тебя в ученики, честно говоря, явно не ради тебя.

Похоже, Пак Сансик тоже прекрасно понимал, что у Кан Хёнсока на уме.

Но я всё так же изображал, что ничего не смыслю в мире комиксов, и переспросил:

— Не ради меня?

— Ага. Уж точно не ради тебя.

— А на вид хороший человек. Этот учитель-художник.

— Ну, человек-то он неплохой. Но пойти к художнику под начало — совсем другое дело. Одно — смотреть со стороны, другое — жить бок о бок.

Ну да, принцип, наверное, тот же, что в «не открывай бизнес с другом» или «не снимай с другом квартиру».

— Короче, пойдёшь к нему в ученики — и весь твой талант уйдёт на него. Я сам два года ходил в учениках, так что прекрасно знаю, какие в таких мастерских порядки.

— Вот как?

Я это и так знал, так что бурно реагировать было незачем. Да и переигрывать не в моём характере.

— Не иди в ученики. Только жизнь зря растратишь. Разве что если мечтаешь стать художником.

— Не пойду. И в художники я вообще не собираюсь. Таланта к рисованию у меня нет.

— О? А ты что, пробовал рисовать комиксы?

— Было дело. Немного.

На самом деле в школе я несколько лет рисовал комиксы.

Раз уж я их любил, интерес к рисованию появился сам собой.

Но за эти несколько лет я убедился только в одном: таланта у меня нет.

К тому же рисовать комиксы оказалось вовсе не так романтично, как я думал.

Художники не зря жалуются на геморрой, гиподинамию и грыжи. Это самая настоящая каторга, на которую нужна огромная выносливость и сила духа.

Поэтому я решил, что мне хватит и просто читать их в своё удовольствие.

— Вот не знал, что ты пробовал рисовать. Хотя я ведь тебя раньше толком и не знал, так что неудивительно, да?

— Ну так давай хоть теперь нормально общаться.

— Тут ты прав.

Он мне не родной брат, да и ещё недавно мы особо не дружили, а он вот так за меня переживает. Приятно, что ни говори.

Хотя, конечно, кто знает, как было бы, если бы не нуна.

— В общем, извини, что так вышло. Я-то думал, он сведёт тебя с художником, которому можно продать сюжет, или закажет какой-нибудь другой сюжет.

— Да ладно. Мне и так нормально: помогаю тебе с сюжетами и зарабатываю на карманные расходы.

Хотя карманные расходы, похоже, будут немаленькие.

— Спасибо, что так говоришь. А с твоим талантом ты, может, далеко пойдёшь. И, честно говоря, если писать на стороне, то сюжет хотя бы можно продать. Разве нет? А в мастерской всё подаётся так, будто учитель учит ученика, и это считается само собой разумеющимся. Если уж начистоту, какой он учитель? Просто хозяин, который тебя запрягает, разве нет? Я так два года жизни угробил. И ведь ни гроша не платил, честное слово.

Видно, при этих воспоминаниях Пак Сансику стало обидно: он скривился и заворчал.

Ну да, если два года не спать и вкалывать на другого, а в итоге остаться только с подорванным здоровьем и привычкой к куреву, тут кто угодно обидится.

И всё же Пак Сансик, похоже, как и подсказывает его имя, человек со здравым смыслом. Раз уж вот так, по-своему, меня предостерегает.

— Хотя после таких разговоров как-то неспокойно.

— Это почему?

— Потому что такие типы, если что-то идёт не по-ихнему, обязательно заводят: мол, мир комиксов тесен, помочь трудно, а нагадить легко.

— Верно говоришь.

— А ты так говоришь, будто это не про тебя.

— А это и не про меня.

— Что?

Тут официант вынес на подносе чаджанмён.

— Ваш чаджанмён.

Пак Сансик какое-то время ошарашенно смотрел на меня, но, увидев полную миску чаджанмёна, тут же обо всём забыл и набросился на еду.

И тут из телевизора в забегаловке донеслись ликующие крики.

Я машинально обернулся. Цветной телевизор, давненько я таких не видел.

Экран маленький, картинка никудышная, но после сплошного чёрно-белого к цвету привыкнуть было непросто. Это что, профессиональный бейсбол?

Несколько посетителей оторвались от экрана и поднялись с мест.

[…С результатом в четыре победы и одну ничью «Хэтхэ Тайгерс» легко одержали верх над «MBC Чхоннён» и выиграли Корейскую серию…]

— Ох, ну правда. Чего ж они даже не трепыхнулись?

— Скучно в этом году, честно. Вот в прошлом году было интересно.

Пак Сансик, жадно запихивавший в рот лапшу, покосился на телевизор и слегка поморщился.

— Скучная в этом году Корейская серия. Ты ведь тоже за «Чхоннён» болеешь?

— Нет. Меня это как-то не особо интересует.

— Ух, а «Хэтхэ» в этом году здорово играет.

Пак Сансик похрустел маринованной редькой, глядя на экран, а потом снова повернулся ко мне.

— А что ты тогда сказал — что это не про тебя, — это как понимать?

— Что?

— Ну, то есть… А, ладно, проехали.

И снова принялся втягивать чаджанмён.

Наверное, решил, что это просто бравада зелёного новичка.

Что ж, в чём-то он и прав.

Но ведь заказчик и исполнитель иногда меняются местами.

Так прошла неделя.

Без смартфона и компьютера поначалу было скучновато, но теперь я понемногу привыкал к жизни в этой эпохе.

Нет, даже наоборот: может, как раз поэтому я стал радоваться мелочам.

Взять хоть «Галагу» за пятьдесят вон в игровом зале: она будит какой-то непонятный азарт, а когда соревнуешься в очках с местной ребятнёй, кровь и вовсе закипает сама собой. Или идёшь по тихой улице и заслушаешься музыкой из магазина пластинок.

Время сейчас такое, что тёмных сторон хватает, но и своё очарование у этой эпохи, что правда, то правда, есть.

И всё же самой большой радостью оставались комиксы.

Заскочить в свободную минуту в комиксную и откопать затерявшийся шедевр — ни с чем не сравнимое удовольствие.

Конечно, всю неделю я не только бездельничал.

За это время я каждый день бегал вниз, к Пак Сансику, и мы закончили ещё две истории.

Работали в основном так: всё обсуждали, потом я рассказывал историю, а Пак Сансик её записывал.

Самому записывать историю мне пока было не по силам. Я к этому не привык, да и навыка излагать мысли на бумаге пока не хватало.

Сюжет — всё-таки не та штука, которую вытянешь одной силой задротства.

Когда за неделю были готовы целых два текста, больше всех разволновался Пак Сансик.

— Ух ты, за неделю целых две! Это сон или явь?

— Как тебе, хён?

— Да это с лихвой! Куда лучше, чем я сам задумывал.

Забавно: он сам потом и придумает эти истории, а теперь так ими восхищается.

Конечно, из-за моего вмешательства кое-где поменялись реплики, а с ними немного и детали, но в целом всё осталось как было.

Но и вгрызаться в подробности так глубоко, как принято в моё время, я не стал. Начни докапываться — и одних только логических нестыковок набралась бы гора, не говоря уже обо всём остальном.

Я только-только начинал здесь осваиваться и не хотел так надрываться с самого начала. К тому же не было никакой гарантии, что такой подход в эту эпоху сработает.

— Слушай, а не слишком длинно выходит? И вторая, и третья — минимум на три-четыре тома.

Пак Сансик смотрел встревоженно.

Только с этим ничего не поделаешь: все однотомные истории уже закончились, а дальше остались только те, что больше чем на три тома.

Но я был уверен в успехе.

— Не переживай, он не сможет их не купить.

— Хотелось бы верить.

— Ну, если совсем не выгорит, сделаем ещё одну однотомную. Так что не дёргайся.

На самом деле никакой однотомной у меня в планах не было. Я сказал это просто чтобы его успокоить.

Но ему, похоже, и правда полегчало: лицо у него слегка разгладилось.

— Ну, тогда ладно. Как ни крути, эта история и правда интересная.

— И вот ещё что: даже если он позвонит, ни в коем случае не говори, что продолжения уже написаны. Только заикнись, и он решит, что мы из кожи вон лезем. Наверняка попытается сбить гонорар.

— Само собой, я что, дурак?

Пак Сансик ухмылялся, но вскоре как-то странно на меня посмотрел.

— Чего?

— Знаешь, я ведь, оказывается, всё это время о тебе неправильно думал. Толком тебя не знал, а судил по одной внешности…

— …?

— А, нет, ничего. Кажется, я лишнего сболтнул.

И он неловко улыбнулся.

Ну да, отпетая шпана так переменилась — тут кто угодно удивится.

Прошло немного времени.

Бум-бум-бум.

Снаружи загрохотали в дверь.

— Парень, тебя к телефону.

— А, иду.

Услышав незнакомый женский голос, Пак Сансик громко отозвался и стремглав выскочил за дверь.

Это пришла тётка из табачной лавки напротив.

Пак Сансик, похоже, регулярно приплачивал ей, чтобы ему можно было звонить на её телефон. Ну и, как заядлый курильщик, он, конечно, был у неё постоянным покупателем.

А сам он, видимо, звонил из розового телефона-автомата у входа в лавку.

Вскоре он вернулся.

— Учитель Кан Хёнсок звонил.

— И что?

— Не знаю, велел пока подъехать. Я сгоняю, а ты домой пойдёшь?

— Да мне там делать нечего. Посижу тут, комиксы почитаю.

— Ну давай.

Он торопливо оделся и, выходя, бросил:

— Я пошёл.

— Ага.

Часа через два Пак Сансик вернулся.

Он был заметно взбудоражен.

— В прокатах, говорит, ажиотаж. Издательство тоже на ушах стоит, требует поскорее продолжение.

Значит, реакция и правда хорошая.

Пак Сансик продолжил:

— И, как ты и предсказывал, просит сюжет не на один том, а на три-четыре, а то и больше. И за том обещает платить больше.

Он похлопал меня по плечу.

— Ну ты даёшь. Откуда ты этого господина знаешь лучше меня?

Про самого Кан Хёнсока я почти ничего не знаю.

Знаю только, что серия про Увальня станет хитом.

На самом деле историй про Увальня куда больше, чем кажется. Да и следующие книги будут вовсе не по три тома.

Там всё сплошь минимум томов на десять.

Но нынешний Кан Хёнсок такого заказа от издательства получить не может, потому что настоящего хита у него пока нет.

Однако после успеха первой работы, «Я — Увалень», издательство наверняка к нему обратилось. А если и вторая с третьей подряд выстрелят, он точно всерьёз возьмётся за длинные комиксы для прокатов.

Кстати, комиксы больше чем на десять томов стали главным форматом на рынке прокатов именно благодаря «Адской команде аутсайдеров» Ли Ёнсе, которая вышла в этом самом, 1983 году.

Поэтому через несколько лет и популярная в прокатах серия про Увальня стала выходить длинными, больше чем на десять томов.

Всё сдвинулось примерно на год-два раньше, но в остальном, похоже, ничего не изменилось.

Только вот даже если серия про Увальня выстрелит, вся слава достанется одному художнику.

Сценаристы того времени так и не смогли выйти из тени художников, так что ничего удивительного. Из-за этого у большинства работ восьмидесятых — а шедевров тогда вышло немало, и их помнят до сих пор, — сценаристы остались почти никому не известны.

Если подумать, грустно, но сейчас с этим ничего не поделаешь.

От этих мыслей остался неприятный осадок.

— Ты чего?

Пак Сансик удивлённо склонил голову набок.

— Да нет. Ничего.

Лишние мысли лучше выкинуть из головы. Сейчас мне нужны деньги.

Устраивать здесь какую-то революцию смешно, да и не уверен я, что такое потяну.

Сейчас прежде всего надо думать о семье.

— Что будем делать?

— Ты о чём?

— Оба сюжета ему отдаём?

— Нет, незачем. Иначе будет похоже, что мы из кожи вон лезем. Отдадим этот, посмотрим на реакцию, а потом уже следующий.

— Думаешь?

— Ага.

В этот раз выстрелит ещё сильнее, чем в прошлый.

А Кан Хёнсок, этот тип, наверняка уже распробовал вкус денег.

Так что отдавать дёшево и заранее незачем.

На следующий день.

Пак Сансик съездил в мастерскую Кан Хёнсока.

И привёз оттуда ни много ни мало четыреста восемьдесят тысяч вон. По сто шестьдесят тысяч за том, за три тома.

Мне досталось целых двести сорок тысяч.

Совсем недавно я радовался семидесяти тысячам, а тут за такой короткий срок уже вон сколько.

Не знаю, как для Кан Хёнсока, а для меня это очень приличные деньги.

Радовался, конечно, не только я.

— Он аж четверых новых людей в мастерскую набрал. Видать, издательство его здорово подгоняет: история-то интересная. Пока попросил и следующую работу. Хе-хе-хе. Узнает, что она уже готова, — упадёт.

Пак Сансик смеялся, подёргивая плечами.

— Там же и так тесно.

— Он кладовку освободил и сделал там рабочую комнату.

— А спят все вповалку в той каморке?

— Прямо лагерь беженцев. Настоящий воровской притон.

— Ух, что-то мне туда больше совсем не хочется.

Стоило представить, что вонь и бардак там стали ещё хуже, как мне стало не по себе.

Пак Сансик, видимо, угадал мои мысли и захихикал.

— Точно. Хуже некуда. Воняет там просто зверски.

И вдруг лицо у него стало каким-то странным.

— Ух, до сих пор не пойму, сон это или явь. Всё это время будущее было беспросветным, а благодаря тебе я и на стройку не хожу, и сюжеты пишу.

— Хватит раскисать, давай лучше работать. Чего без дела сидеть.

— Да. Ты прав. Чего без дела сидеть. Работать надо. А, кстати, учитель Кан Хёнсок спрашивал, не надумал ли ты насчёт его предложения.

— И что ты сказал?

— Что-что… Сказал, что ты, кажется, ещё думаешь. Только и всего. При нём сказать, что ты не пойдёшь, как-то язык не повернулся.

— Правильно. Сейчас такое говорить совсем не время.

И мы сразу взялись за новую историю.

Историй про Увальня у меня в голове ещё хватало.

Но по ходу работы к ним добавилось немало такого, чего в моей памяти не было.

Видимо, раз мы сдвинули сроки и работали в таком темпе, у Пак Сансика тоже появилась куча новых идей. И истории выходили интереснее оригинальных.

В мастерской Кан Хёнсока прибавилось людей, да и серию про Увальня так хорошо принимали, что работа там шла с бешеной скоростью.

На том в сто страниц у них, похоже, уходило меньше трёх дней. Самая настоящая фабрика.

Примерно через десять дней вторая работа, «Жить Увальнем», вышла в трёх томах и разошлась по комиксным.

Чтобы прощупать обстановку, мы с Пак Сансиком к концу рабочего дня заглянули в самую большую комиксную в округе.

— У вас есть «Жить Увальнем»?

— А, есть-то есть, но её сейчас вон там читают. Я аж два комплекта взяла, а её всё равно разбирают. Минутку.

Хозяйка комиксной с сигаретой во рту подошла к молодому парню, с головой ушедшему в чтение.

— Парень, если предыдущие дочитал, можно забрать?

— Да.

Хозяйка взяла первые два тома и пошла было к нам, но тут сидевший неподалёку старшеклассник вскочил и подошёл к ней.

— Тётенька, я их первый ждал, можно мне сначала?

— А, т-ты ждал?

Она виновато посмотрела в нашу сторону.

— Неловко-то как. Подождёте немножко?

— Ничего. Мы пока что-нибудь другое почитаем.

— Простите уж. Дам вам за это по эскимо.

— Спасибо.

Пак Сансик обернулся ко мне и расплылся в улыбке, а потом тихонько прошептал:

— Слушай, а реакция-то бешеная, а?

— Похоже на то.

Мы сидели, раскрыв перед собой какие-то комиксы, но всё наше внимание было приковано к тем, кто взял нашу книгу: мы следили, как её читают.

Читатели сидели над книгой и ухмылялись.

Отчасти дело в том, что в истории полно юмора, но всё равно, когда люди так радуются, чувство странное. Это ведь не целиком моё творение, а меня всё равно распирает от какого-то удовольствия.

Я никогда не понимал, что чувствует автор, а теперь, кажется, начинаю понемногу понимать.

Так мы и сидели в комиксной, следя за читателями и ухмыляясь, и не замечали, как летит время.

Пока мы наслаждались атмосферой, незаметно наступил вечер, и только тогда мы пошли домой.

Пак Сансик ушёл к себе, а я стал подниматься по лестнице, и тут сверху спустилась Кёнхи.

А, нет, судя по лицу, это не Кёнхи, а Сонхи.

— Можно тебя на минутку?

— М?

Чего это она?

Странно, конечно, что обычно молчаливая девчонка вдруг заговорила, но, в общем, почему бы и нет?

Я кивнул, и она тут же развернулась и пошла наверх.

Но не к нам на второй этаж, а на крышу.

Я, особо ни о чём не думая, поднялся за ней.

У-у-ух.

Ночной ветер был холодный.

Что она хочет мне сказать?

— Оппа…

А? Она ведь впервые назвала меня «оппа».

Но Сонхи ещё не договорила.

— Ты ведь… не наш оппа, да?

— …!

На миг я растерялся.

Неужели она догадалась?

Обычно из неё слова не вытянешь, а тут первый же вопрос ко мне — и сразу о том, кто я такой.

Хотя, наверное, было бы даже странно не заметить, что человек вдруг стал другим. Просто, если рассуждать здраво, такого не бывает, вот никто вслух и не говорит.

Но эта девчонка, в отличие от остальных, заподозрила неладное. И теперь спрашивает меня в лоб.

Блин.

Узнают они, что я не их оппа, или нет, мне, в общем, всё равно, но это дело того времени, когда я найду способ вернуться. А пока неизвестно, когда это будет, и попасть под подозрение уже сейчас совсем некстати.

Изо всех сил стараясь не выдать растерянности, я сохранил невозмутимое лицо и лениво протянул:

— …С чего ты так решила?

— Странно уже то, что ты так спрашиваешь.

— …

Говорила она тихо, но в голосе чувствовалась какая-то странная сила.

— А что бы я, по-твоему, ответил обычно?

— «Чокнутая сука опять хуйню творит».

— …А.

Ну конечно, изначальный именно такой и был.

Даже если бы я знал, сказать ей такое в лицо я бы не смог.

Я вздохнул и хмыкнул.

— Как догадалась?

— …Что?

— Что я не твой оппа. Как ты догадалась, спрашиваю.

— …

Эх, была не была, пойду ва-банк.

Постой, она что, растерялась?

Сама же спросила, потому что подозревала, так чего теперь глазами хлопает?

— Ты права, я не твой оппа.

— П-правда… не он?

— Говорю же. Встретил на улице дядьку с пункта приёма вторсырья, выпил «Бакхус», который он мне дал, открыл глаза — и я уже здесь. И, представляешь, у нас с твоим оппой даже имена одинаковые. Ха, вот это совпадение…

— …

— Я вообще-то из будущего, понимаешь?

— …Из будущего?

— Ага-а~ из будущего. Знаешь ведь, что это? Будущее, двадцать первый век.

— …

— Оттуда я и пришёл. Честно говоря, поначалу я тут слегка растерялся. Но ничего, привык, жить вполне можно. Не догадайся ты, я бы так и дальше изображал твоего оппу и сидел бы у вас на шее. А теперь всё, пиши пропало.

Ещё минуту назад Сонхи сверлила меня подозрительным взглядом, а теперь явно не знала, что делать.

И в итоге выдала вот что:

— Из будущего — это из какого?

— Только что же сказал. Из двадцать первого века.

— Ну так назови конкретный год.

— Хм, а зачем тебе?

— Сравнить с тем, что я знаю.

— С тем, что ты знаешь?

Чего? Неужели с ней случилось то же, что и со мной?

— А что ты знаешь?

Изо всех сил пряча напряжение, спросил я.

И тут…

— Девятого сентября тысяча девятьсот девяносто девятого года, в девять часов девять минут девять секунд. Разве тогда не наступит конец света?

— Что?

Сам дурак, что на что-то понадеялся.

Я тяжело вздохнул и уронил плечи.

— Это же из «Тысячелетней королевы».

— …А? Откуда ты знаешь?

«Тысячелетняя королева» — аниме, которое в начале этого, 1983 года начали показывать по MBC вслед за «Галактическим экспрессом 999». Уж не знаю, как насчёт остального, но в том, что касается комиксов, лапшу мне на уши вешать бесполезно.

— …Т-тогда… в 2008 году мир погибнет от сверхмагнитного оружия…

— А это из вступления к «Конану — мальчику из будущего». Ещё что-нибудь?

— …

— Что, уже всё?

Я поцокал языком.

А она забавная.

И ведь, похоже, в такой серьёзный момент она вовсе не шутила.

— …Тогда из какого ты на самом деле времени?

— Если точно, из 2018 года.

— Из 2018-го?

— Ага.

— И что, ничего не случится? Даже Третьей мировой не будет?

— Ты чего такие страсти говоришь? С чего бы ей вдруг начаться?

Поначалу я напрягся, но разговор становился всё забавнее. До сих пор я с этой девчонкой толком не разговаривал и понятия не имел, что творится у неё в голове, а теперь, кажется, примерно понял.

Кёнхи постоянно твердила, что сестра любит комиксы, и, похоже, голова у Сонхи и правда наполовину ими забита.

— А война с Северной Кореей?

— Мир-покой!

— А коварные планы Японии?

— Какие, нахрен, планы? Они там дебилы конченые.

— …

— Ты на каких вообще комиксах выросла?

— …

Тут я услышал, что кто-то поднимается на крышу. Вскоре показалась Кёнхи.

— Вы чего тут вдвоём делаете?

Сонхи отвела взгляд.

Заметив это, Кёнхи повернулась ко мне:

— Что случилось?

— А, да ничего особенного.

Тут Кёнхи что-то сообразила, лицо у неё стало хитрым, и она захихикала.

— А, поняла.

— Что ты поняла?

— Сонхи сказала, что ты какой-то подозрительный, да? Вот она опять за своё.

— Опять?

— Ага. Не помнишь, что такое уже бывало?

Мне-то откуда знать, что тут бывало.

Погоди, что значит «уже бывало»?

— Ну, несколько лет назад ты как-то раз дал нам денег на карманные расходы. И Сонхи ни с того ни с сего ляпнула: «Ты ведь не наш оппа? Кто ты такой?» — и схлопотала от тебя по макушке.

— А.

— В общем, она иногда выдаёт что-нибудь ни к селу ни к городу. Пару дней назад и мне устроила: мол, а не инопланетянка ли я, которая похитила её настоящую сестру.

Вот это номер.

Ладно комиксы, но я ведь всерьёз подумал, что она и правда что-то заметила.

Развязка оказалась такой дурацкой, что из меня будто весь воздух выпустили.

— Пошли скорее вниз. Мама велела хватит трепаться на крыше, спускайтесь ужинать.

— Она что, слышала?

— Да где там, просто видела, как вы вдвоём поднялись. А ты, ну правда, знай меру!

Кёнхи подошла к Сонхи и шлёпнула её по спине.

— Ай!

— Какое ещё «ай»! Тебя дорогим рисом кормят, а ты чушь несёшь.

— Ты не моя сестра.

— Да-да, не сестра, пошли уже вниз. Оппа, ты тоже спускайся скорее. Холодно же.

— …Ладно. Понял.

Не дослушав меня, она потащила Сонхи вниз по лестнице.

— Ну правда, зачем ты зря цепляешься к оппе? Мама так радуется, что он наконец за ум взялся. Ты что, хочешь опять того бездельника увидеть?

— Нет.

— Тогда и помалкивай, как обычно.

— …

Близняшки шушукались, спускаясь по лестнице.

Я посмотрел им вслед и яростно поскрёб затылок.

— Чёрт, чуть кондрашка не хватила.

Последние несколько дней Кан Хёнсок часто звонил насчёт сюжетов.

Хозяйку табачной лавки это, похоже, уже злило.

— Парень, когда тебе так часто звонят, мне тоже неудобно. Вон и муж ворчит.

— Извините, тётенька.

И Пак Сансик побежал в лавку к телефону.

Вскоре он вернулся, сияя от уха до уха.

— Всё, как ты говорил. Заплатит больше, только несите поскорее. Если принесём завтра, даст по двести двадцать тысяч за том.

— Его сейчас наверняка вовсю подгоняет издательство. Надо выжать всё, что можно.

— Слушай, а так точно можно? Не попадём мы у него в немилость?

— Не попадём. Сейчас мы нужны ему, а не он нам. И ещё, хён, тебе надо кое-что уяснить.

— Что?

— Не оглядывайся всё время на всяких «старших» и «знакомых хёнов» и не давай им собой вертеть. Так только в лохах и останешься.

Пак Сансик замялся. Наверное, потому, что и сам прекрасно знал, как несправедливо обходятся со сценаристами.

Не будет преувеличением сказать, что сюжет в комиксе решает всё.

Конечно, важно и то, как историю подать, — тут всё зависит от мастерства художника, и результат бывает небо и земля. Но шедевром или халтурой работу делает прежде всего история, на которой она построена.

Многие комиксы того времени, которые и потом считались шедеврами, родились благодаря сценаристам, но имени сценариста в книге нигде не найдёшь.

Там одиноко красуется одно лишь имя художника.

Даже когда комикс выстреливал и шли допечатки, сценаристу сплошь и рядом совали какую-нибудь сумму, а то и вовсе ничего, и художник забирал всё себе.

Порядочные художники, наверное, тоже встречались, не спорю.

Как бы то ни было, Пак Сансик через всё это уже прошёл, так что знает лучше всех.

— И что ты дальше собираешься делать?

— Сам не знаю. Сейчас ни о чём, кроме денег, думать особо не хочется.

Я собирался сосредоточиться только на том, что могу сделать сейчас. Устраивать революцию — не моя задача, да и не мне её устраивать. Проблем в этом времени хватает, но сейчас для меня важнее всего семья.

Даже если когда-нибудь придёт пора возвращаться, до тех пор здешняя семья — моя настоящая семья.

Через два дня Пак Сансик отвёз сюжетную тетрадь в мастерскую.

— Разорался, что мы на день опоздали.

— И что ты?

— А что я? Говорю: сюжет что, сам собой выскакивает? Мы несколько дней толком не спали, голову ломали, еле закончили. Ну, он ноздрями подёргал, но в открытую злиться не стал. Он ведь и сам прекрасно знает, каково это — над сюжетом мучиться.

— Вот как?

— Ага. И вот ещё.

Он протянул мне конверт.

Четыреста сорок тысяч вон.

На этот раз история была на четыре тома, но отдали мы сюжет только на два, то есть половину.

— Как ты и говорил: раз отдали только половину, он задёргался ещё сильнее. Просил по возможности закончить побыстрее. Я ответил, что постараемся.

— Молодец.

— Вот, пока что твоя доля.

Я получил половину — двести двадцать тысяч.

Двести сорок тысяч в прошлый раз и двести двадцать сейчас — всего четыреста шестьдесят тысяч вон.

Если считать, что деньги здесь стоят примерно вдесятеро больше, это около четырёх миллионов шестисот тысяч.

Как подумаешь, деньжищи огромные.

Это моя зарплата на заводе за два месяца, так что сумма совсем не маленькая.

— Ух, заработать столько за такой короткий срок! Без тебя ни за что бы не вышло.

— Да ладно, большую часть же ты придумал.

— Но смешные места почти все придумал ты. Ты правда гений, гений.

Через неделю мы отнесли вторую половину рукописи и получили уже по двести пятьдесят тысяч за том. Пятьсот тысяч за два тома — по двести пятьдесят тысяч, то есть по тому, на каждого.

Меньше чем за месяц каждый из нас заработал семьсот десять тысяч вон.

Пак Сансик тут же поставил себе домой телефон.

Я только тогда узнал, что, оказывается, для этого нужно внести залог. И сумма была отнюдь не маленькая.

Говорят, благодаря тому, что правительство вовсю продвигало телефонизацию, она сильно упала по сравнению с прежним, но, на мой взгляд, цена всё равно была несусветная.

Но и вечно бегать к телефону, терпя косые взгляды тётки из лавки напротив, было нельзя, так что без этого было не обойтись.

— Ещё быстрее?

— Да. Сюжет-то что, пошевелил мозгами — и готово, пишется быстро. И гонорар я бы хотел немного урезать.

Кан Хёнсок с утра позвонил и велел приехать, а когда мы приехали, с порога понёс такую херню.

— Ну, честно, вы же сами признаёте, что получаете немало. Мне сейчас тоже тяжеловато: людей в мастерскую набрал. Потом, как заработаю побольше, доплачу, вы же понимаете?

От такой наглости я потерял дар речи.

Получаем мы немало, потому что работу сдаём настолько быстро. А людей в мастерскую он набрал разве не затем, чтобы самому заработать побольше?

И вот он вываливает это на нас, требует писать ещё быстрее и при этом собирается урезать гонорар.

Он что, за лохов нас держит?

— Ну, наверное…

А Пак Сансик, похоже, уже купился на эту ерунду и сочувствовал Кан Хёнсоку.

Что книги сейчас прекрасно продаются, ясно и так.

Я ведь знаю, что и в комиксных они нарасхват.

Значит, деньги у него точно есть, а он несёт такую херню.

То ли у него от денег крыша поехала, то ли он спускает заработанное на что-то ещё — не знаю. Да и знать не хочу.

Не собирается платить как положено — значит, просто не будем с ним работать, вот и всё.

— Так вы же понимаете?

— Ну раз вы так говорите…

— Простите, но так не пойдёт.

Я перебил Пак Сансика на полуслове, и Кан Хёнсок удивлённо повернулся ко мне. А потом нахмурился:

— Что?

— Я говорю: так не пойдёт.

— Да погоди, я же только что всё объяснил. А потом, когда дела пойдут лучше…

— Книги ведь хорошо принимают?

— Ну… Не сказать, что совсем плохо.

— Так в чём дело?

— …Но и не сказать, что прямо нарасхват.

Назвать их бешено популярными и правда нельзя, так что тут он не врёт.

Но и не настолько они непопулярны, чтобы с нами так обращаться.

Ещё будет тут лапшу на уши вешать дешёвой игрой слов.

— Да и в мастерской, честно говоря, сейчас тесно…

— Так вот в чём дело?

— Что?

— Вам деньги на переезд мастерской нужны, я правильно понимаю?

— …Ну что ты такое говоришь, не в этом дело.

— Простите, но так не пойдёт.

Лицо Кан Хёнсока пошло красными и белыми пятнами, и наконец он рявкнул:

— Не пойдёт? Не пойдёт, говоришь? Да что тут, чёрт возьми, не пойдёт? Шкеты, у которых за душой ни хрена, накропали пару сюжетов, чуть прославились — и уже берегов не видят?

— У-учитель, погодите. Вы не так поняли.

Пак Сансик, оказавшийся меж двух огней, растерянно попытался вмешаться, но Кан Хёнсок рявкнул и на него:

— А ты сиди тихо!

Потом он, весь багровый, уставился на меня и заорал:

— Такие истории, как у вас, кто угодно сочинит. Вы что, возомнили себя великими писателями?

Я молча смотрел на него, и мой взгляд говорил: продолжай.

Он ещё больше вошёл в раж и заорал громче:

— Всё, хватит. Не нужны мне больше ваши сюжеты, проваливайте.

— Учитель, послушайте…

— Ради тебя я бы ещё стерпел, но как погляжу на этого гадёныша, так всякое желание пропадает. Проваливайте. Ничего особенного в ваших историях нет, кто угодно такие напишет.

От его выходок мне стало смешно.

Ни с того ни с сего требует работать быстрее и при этом урезать деньги? Да кто на такие дикие условия согласится? А раз не прокатило, так он, видите ли, больше с нами дела иметь не будет.

Это же чистой воды самодурство заказчика.

Ну и наглость.

Я тут же встал.

— Ясно. Пошли, хён.

— Юнхван.

— Сказали же, не нужно. Раз учитель собрался сам писать эти ничего не стоящие истории, о чём тут ещё говорить?

Я потянул Пак Сансика за собой.

Кан Хёнсок не поверил своим ушам и заорал:

— Нет, вы гляньте, как этот сопляк разговаривает! Ладно, катись отсюда. И чтоб я тебя здесь больше не видел. Мир комиксов тесен. Думаете, вам тут дадут нормально работать?

Мы выходили из комнаты, а он всё не унимался.

Когда мы проходили через рабочую комнату, ученики косились на нас.

Кан Хёнсок так разошёлся, что его ор было слышно, даже когда мы уже вышли из обшарпанной мастерской.

— Чего уставились, цирк вам тут? Работайте давайте! Тонсик, принеси воды, чёрт, аж всё внутри кипит!

Срывается на ни в чём не повинных учеников.

Перед Кан Хёнсоком стыдно мне не было, а вот перед учениками немного неловко.

Всю дорогу домой Пак Сансик никак не мог успокоиться после случившегося.

Он всё поглядывал на меня и наконец осторожно сказал:

— Слушай, Юнхван. Может, просто извинимся и согласимся?

— Хён.

— М?

— Ты что, собираешься всю жизнь в лохах ходить?

— Что?

— Этот тип: уступишь ему в одном — потребует уступить и в другом.

Я, хоть и недолго, тоже успел поработать среди людей, да и в армии таких типов насмотрелся.

Поначалу, если уступишь, он, может, и будет благодарен, но рано или поздно начнёт считать это само собой разумеющимся. А попробуешь тогда возмутиться — он же ещё и взбеленится, будто это ты виноват.

— Но всё-таки…

— Мы потеряли всего лишь одну работу, а он потерял своё будущее.

— …Будущее?

Пак Сансик непонимающе уставился на меня.

Ну да, откуда ему знать? Разве что он видел будущее, каким оно было до моего вмешательства.

Если Кан Хёнсок вот так окончательно с нами порвёт, то лишится работы, которая в будущем должна была его прославить.

Жаль только одного: теперь непонятно, увидит ли свет сама серия про Увальня.

Хотя, может, всё сложится и так, что нынешняя история станет почвой и серия про Увальня, которая должна выйти позже, переродится во что-то ещё более великое.

Через несколько дней.

Как обычно, когда все разошлись — кто в школу, кто на работу, — я спустился к Пак Сансику.

— Я пришёл.

— О, Юнхван пришёл.

Пак Сансик завтракал у себя. Он торопливо проглотил рис и убрал столик.

— Ешь спокойно. Тоже мне, важная персона пожаловала.

— Нет уж, так не годится. Кстати, ты как раз вовремя.

— А что такое?

— Вчера вечером мне позвонили.

— Позвонили? Кто?

— Не учитель Кан Хёнсок, а из другой мастерской. Её держит художник по имени Чон Сангиль, он в прокатах довольно известен.

Этого художника я тоже помнил.

Его работ сохранилось немного, так что прочитал я лишь несколько, но прекрасно знал, что он активно рисовал примерно в начале восьмидесятых. Великих произведений, которые запомнили бы потомки, у него нет, но это был крепкий середнячок, стабильно выдававший неплохой уровень.

— А откуда он про тебя узнал?

— Он хорошо знает нашу прежнюю работу, серию про Увальня. Наверное, от учеников услышал. Художники все друг с другом так или иначе связаны, а ученики тем более. Видимо, слух пошёл от учеников учителя Кан Хёнсока.

— А.

— Этот учитель хочет с нами встретиться у себя в мастерской. Спрашивал, не можем ли мы сами подъехать.

— Вот как?

— Ага. Похоже, хочет заказать сюжет. Работает он стабильно, но, честно говоря, настоящего хита у него нет, вот он, видно, и ищет что-нибудь стоящее.

— Он рисует только для прокатов?

— Ага, точно. Похоже, издательство его продвигает, и я слышал, что он недавно набрал кучу учеников. Насчёт гонорара за сюжет, говорит, договоримся при встрече. Ты как думаешь?

Даже по сравнению с Кан Хёнсоком — неплохой шанс.

Похоже, мне повезло: всё запуталось не так сильно, как я боялся.

Я сразу кивнул.

— Надо встретиться.

— А с гонораром что думаешь?

— Ну, это решим на месте. Всё равно неизвестно, чем дело кончится.

— А есть у нас история, с которой можно начать? Мы до сих пор только серию про Увальня и строчили как проклятые, а теперь вдруг браться за что-то другое — как-то боязно.

Пак Сансик явно нервничал.

Наверное, он считал, что до встречи нужно иметь при себе хотя бы один подходящий сюжет. А раз ничего, кроме серии про Увальня, мы пока не делали, волноваться было естественно.

Я ненадолго задумался.

Честно говоря, интересных историй у меня в голове несметное множество: там сидят все знаменитые работы, которые ещё не вышли.

Если надо, я могу вытащить оттуда хоть хиты из будущего.

Но я решил учитывать эпоху и среду.

Сейчас 1983 год, да ещё и время, когда всем заправляют прокаты. Возьми я лучшую японскую мангу, которая выйдет через несколько десятилетий, — сработает ли она как надо? Скорее наоборот: эпоха и среда слишком другие, и она может просто кануть без следа.

Деньги, конечно, важны, но я уверен, что шедевр рождается, только когда попадает в своё время и свою среду. И мне не хочется, чтобы такие работы из-за мелкой жадности растрачивались впустую и пропадали.

Может, это и самонадеянно, но в последнее время, сочиняя вместе с Пак Сансиком, я на собственной шкуре почувствовал, как затягивает творчество.

Так что мысль зарабатывать, слово в слово копируя знаменитые работы будущего, давно почти выветрилась у меня из головы.

Когда-то отец разорился, и семья рассыпалась в прах, и тогда я узнал, чего на самом деле стоят деньги.

Если ты уже умеешь хоть как-то зарабатывать, то, может, дальше лучше заниматься не погоней за деньгами, а тем, за что сам себя уважаешь?

Конечно, раз уж я вмешался, многое может измениться.

Какие-то работы выйдут в другом виде, а какие-то не выйдут вовсе. Но раз уж вмешался я, человек, знающий будущее, глупо надеяться, что ничего не изменится, и переживать ещё и об этом мне не хочется.

Я лишь собираюсь по возможности не брать чужое как есть.

Сочинять сюжеты с нуля сам я пока не умею, поэтому лучшим выходом на сегодня считаю смешивать в нужной пропорции многие истории, что сидят у меня в голове.

Слишком забегать вперёд не стоит, так что для начала я решил оттолкнуться от темы, которая сейчас на волне.

— Как насчёт комикса про бизнес?

— Про бизнес? Это вроде историй про чэболей и председателей крупных корпораций?

— Лучше, если герой поднимается с самого дна и добивается успеха.

— А, вроде «Чэболя в двадцать один год» Пак Ёнсона?

— Ага. Что-то в этом роде вполне подойдёт.

— Это-то хорошо… А ты в этом что-нибудь смыслишь?

— Немного.

Вообще-то в комиксах я всеяден. Конечно, политических и бизнес-комиксов восьмидесятых я тоже прочитал немало. Но, честно говоря, среди тогдашних популярных комиксов мало какие могли похвастаться достоверностью.

Со спортом, например, было то же самое.

Специалистов в узких областях тогда было немного, а главное, не было интернета, через который можно обмениваться информацией, так что профессиональные знания в целом неизбежно оставались поверхностными. Поэтому я рассудил, что хватит и небольшого изучения вопроса.

К тому же из комиксов я по-своему нахватался немало знаний, так что тема для меня особой роли не играет.

Пак Сансик же после моих слов всё ещё колебался.

Его можно понять.

Ведь по-настоящему бизнес-комиксы расцветут только теперь, когда выйдет большой хит Пак Ёнсона «Чэболь в двадцать один год». Жанр ещё толком не сложился.

Бросаться в него очертя голову, наверное, страшновато.

— А у тебя уже есть какая-нибудь задумка?

— Ну, немного.

Заранее я ничего не придумывал, но кое-что пришло в голову прямо сейчас.

А именно: не попробовать ли сделать комикс в духе «Сараримана Кинтаро», который лет через десять, а точнее в девяносто четвёртом, начнут печатать в Weekly Young Jump издательства «Сюэйся»?

«Кинтаро», хоть и манга девяностых, сделан в духе семидесятых-восьмидесятых. В тот год он стал огромным хитом, и по нему сняли и фильм, и аниме, и даже игры сделали.

Это мачизм в самом крайнем его проявлении, и сюжет там, честно говоря, абсурдный — совпадение на совпадении. Зато благодаря особому пламенному духу и какому-то одержимому, безумному развитию событий манга была безумно популярна.

Если учесть, что основные читатели прокатов сейчас — мужчины от двадцати и старше, такая подача вполне может зайти.

Сам сюжет, конечно, не будет иметь к «Кинтаро» никакого отношения, но если удачно смешать фирменный мачизм с безумием и приправить хорошими эпизодами, выйдет очень даже неплохая работа.

К тому же сейчас строительный бум, так что, если сделать фоном строительную компанию, ситуация будет похожа на «Кинтаро».

Герой — поздний ребёнок немолодых родителей. Он уезжает от них в город, начинает работать на стройке, после несчастного случая берёт на воспитание ребёнка погибшего товарища и раз за разом добивается успеха в самых безрассудных затеях.

В реальной жизни такой истории не хватало бы логики, да и профессионализма в ней маловато.

Но важно другое: в это время такой стиль точно работал. Логика, художественная ценность — не в этом дело.

Важно одно: давать читателю то, чего он хочет.

— Я расскажу тебе в общих чертах, что к чему, а ты послушай и подумай.

— Давай.

Я начал объяснять Пак Сансику общую структуру, обстановку, характер героя и основные эпизоды, которые будут с ним происходить.

Поначалу Пак Сансик слушал молча, но чем дальше, тем больше загорался, а вскоре и вовсе пришёл в восторг.

Я выдавал историю, слепленную из сплошных клише, будто где-то уже виденную, но Пак Сансик, похоже, слушал с огромным интересом.

— А, тогда было бы неплохо, если бы он ещё встретил какого-нибудь успешного дельца, с которым его сведёт судьба. И чтобы пробиться наверх, ему надо сначала хорошенько повариться на самом дне.

— И хлебнуть унижения. А ещё лучше, чтобы его унизил наследник чэболя — да так, чтобы он этого никогда не забыл.

— О, это хорошо. Точно. Такой поворот — то, что надо.

— И не забывай: герой — мачо до мозга костей. Всё берёт упорством. И безумие тоже важно.

— Безумие… Как в «Адской команде аутсайдеров»?

— Там, как бы сказать, слишком мрачно. А тут нужно что-нибудь посветлее.

Мы с Пак Сансиком увлечённо перебрасывались идеями и понемногу начали выстраивать историю.

На следующий день.

Утром я, как обычно, зашёл к Пак Сансику, а тот вовсю храпел.

Я растолкал его, и он еле-еле продрал глаза.

— Вчера всю ночь заново разбирал твою историю, глаз не сомкнул.

— Ох ты ж, её ведь пока даже дописывать не надо. Зачем было надрываться?

— Так интересно было, что я и не заметил, как увлёкся.

Похоже, он и правда прирождённый рассказчик.

Талантов у этого человека куда больше, чем я думал.

Ему тяжело, а он всё равно каждый раз с удовольствием сочиняет новые истории.

Едва проснувшись, Пак Сансик суматошно умылся, запихал в рот заранее купленную булку, и мы вдвоём отправились в мастерскую художника по имени Чон Сангиль.

Мастерская была недалеко от дома и, в отличие от мастерской Кан Хёнсока на горе, стояла почти в центре, в довольно приличном районе.

Она занимала второй этаж трёхэтажного здания.

Едва мы вошли, нас радушно встретили.

Мастерская оказалась куда больше, чем я ожидал.

— Проходите.

— Здравствуйте, учитель.

А, так это и есть Чон Сангиль.

Косматая борода, насквозь усталые глаза.

— Хм, а это, значит, тот парень, с которым вы вместе сочиняете?

Он смотрел на меня, и я поклонился.

— Здравствуйте. Я Ли Юнхван.

Он кивнул в ответ.

— Рад знакомству. Я Чон Сангиль.

Он провёл нас к дивану посреди комнаты.

Кто-то из сотрудников поставил перед нами кофе.

Чон Сангиль достал сигареты и протянул нам.

Пак Сансик, видно, разволновался: он поклонился и обеими руками взял сигарету.

Мне он тоже сразу предложил, но я отказался.

— Я бросил курить.

— О, правда? Молодец.

Он сунул сигарету в рот и прикурил.

А я тем временем, не вставая, оглядывал мастерскую.

Учеников тут, похоже, было человек пятнадцать. Раз их столько, значит, как и говорил Пак Сансик, мастерская работает в основном на прокаты.

Оглядевшись, я спросил Чон Сангиля:

— Много у вас тут народу.

Он выпустил дым и ответил:

— Это ещё не все.

— Не все?

— Тут у меня команда B.

— Команда B?

— А ты, случаем, знаешь, что такое команда B?

Я кивнул.

— Знаю.

Командой A художник руководит сам, а команда B выпускает работы под его именем, но для этого отдельно нанимают рисовальщика фигур.

Проще говоря, у команды B на обложке имя художника, а рисует на деле кто-то другой.

Примерно с 1983 года, когда «Адская команда аутсайдеров» стала хитом и комиксы для прокатов пошли в гору всерьёз, книжки, которые раньше укладывались в три-пять томов, стали постепенно разрастаться в длинные серии.

Вдобавок читатели жаждали поскорее прочитать продолжение интересных комиксов, и всё шло к тому, что комиксов надо выпускать много и быстро.

А по-настоящему эту войну разжёг уроженец Пусана, художник Пак Ёнсон.

Его хит «Чэболь в двадцать один год» ознаменовал начало эпохи фабричных комиксов.

В пору расцвета прокатов по всей стране было больше десяти тысяч, и они превратились, одним словом, в поле битвы для художников, способных воевать объёмами.

Таких художников в народе прозвали «директорами фабрик».

Конечно, я знал всё это только по книгам и вживую видел впервые.

Чон Сангиль посмотрел на меня с некоторым удивлением.

Да и Пак Сансик, похоже, удивился и обернулся ко мне.

— А ты, гляжу, неплохо знаешь, как в мире комиксов всё устроено.

— Да так, то тут, то там краем уха слышал.

— Видно, знакомых у тебя много.

Я в ответ только улыбнулся.

— В общем, офис команды A этажом выше.

Мы с Пак Сансиком кивнули, и он сразу перешёл к делу:

— Дело вот в чём: издательство требует с меня больше пятнадцати томов в месяц, так что работы невпроворот. С рисунком, сами знаете, ещё полбеды — наберу побольше людей, и дело с концом. А с сюжетами так не выйдет. Всех, у кого хоть какое-то имя, другие художники уже расхватали.

Короче говоря, ему нужны сценаристы, вот он нас и позвал. И не на пару сюжетов прямо сейчас, а постоянные, которые будут сидеть тут и писать без перерыва.

Мы шли сюда, зная только, что он рисует для прокатов, но, похоже, и здесь хотят штатного сценариста.

— Сюжеты у вас, похоже, хорошие, пишете вы, похоже, быстро. Сценарист для команды A у меня уже есть, вот я и хотел бы, чтобы вы взяли на себя команду B. Ну как, не попробуете поработать с нами?

— Вы хотите, чтобы мы перешли к вам в штат?

— Обычно сценаристы числятся при мастерской. А что, не хотите?

— Мы фрилансеры.

— А, вот как?

Он неожиданно понимающе кивнул.

— Ну, я и сам кое-что слышал. Не хотите в штат — не надо. Я просто на всякий случай предложил, так что не обижайтесь.

— Нет, всё в порядке.

— Ну и хорошо. Так что, возьмётесь за сюжеты для нашей команды B?

Пак Сансик повернулся ко мне.

На лице у него было написано: «И что теперь?»

Я сначала посмотрел на Чон Сангиля и спросил:

— А сколько команда B выпускает в месяц?

— Ну, всего-то томов семь. В среднем по тому за четыре дня.

Людей тут просто перемалывают в фарш.

Но особой проблемы я в этом не видел. Придумывать — моя часть работы, а всё нужное у меня в голове. Писать же будет Пак Сансик.

— Как насчёт двухсот тысяч за том?

Семь томов — миллион четыреста тысяч.

По семьсот тысяч в месяц на человека.

Деньги немаленькие.

— Если будет хорошо продаваться, подниму.

Пак Сансик бросил на меня взгляд.

«Мы это потянем?» — спрашивали его глаза.

Это не то, чем мы занимались до сих пор.

Тут придётся гнаться за сроками.

Вот Пак Сансик и боится.

А мне это вполне по силам.

Я знаю почти все модные в эту эпоху клише, так что при желании мне ничего не стоит придумывать больше чем по тому в день.

Но брать, что дают, и молчать как-то не хотелось.

— Накиньте ещё немного.

— А? Двухсот тысяч мало?

— Мало. Тут голову придётся ломать не на жизнь, а на смерть. Может, и спать толком не будем.

Глаза Чон Сангиля чуть сузились.

Пак Сансик побледнел и забегал глазами.

А я молча смотрел Чон Сангилю в лицо.

Он ненадолго задумался и наконец сказал:

— Добавлю по тридцать тысяч.

— Давайте уж ровно по пятьдесят.

— …Пятьдесят тысяч?

— Но если результат вас не устроит, можете заплатить даже меньше, чем предлагали изначально.

— …

Чон Сангиль нахмурился. Если накинуть по пятьдесят тысяч за том, за семь томов выйдет миллион семьсот пятьдесят тысяч. Каждый месяц придётся платить на триста пятьдесят тысяч больше. А триста пятьдесят тысяч — деньги совсем не маленькие.

Но вскоре он кивнул.

— Хорошо. Будь по-твоему. Но сроки соблюдать неукоснительно. А если история меня не устроит или в прокатах её примут совсем уж вяло, вернёте половину полученного. Ну как? Даже так согласны?

Круто берёт.

Если всё выйдет, как он сказал, мы не получим даже девятисот тысяч.

Видимо, намекает, чтобы мы не рыпались и брали двести тысяч.

Но на его нажим я только хмыкнул.

— Хорошо, согласны. Если не выполним хоть одно из двух условий, вернём половину и дальше будем писать вам сюжеты только за такие деньги.

— О, правда?

Он явно заинтересовался.

— Да. Но у меня будет ещё одна просьба.

— Что, ещё не всё? Ну ты и фрукт.

Он загадочно улыбнулся.

Не обращая на это внимания, я выложил то, что задумал:

— Не могли бы вы подписать с нами договор о вторичных правах?

— О вторичных правах? Это ещё что такое?

— Это договор о том, что если комикс, не считая книжек для прокатов в нынешнем формате, будет издан в другом формате или если дело дойдёт до фильма, дорамы или торговли персонажами, нам полагается тридцать процентов чистой прибыли.

— Что?

Чон Сангиль опешил.

Ну да, в это время он вряд ли когда-нибудь слышал о таких договорах, так что реакция понятная.

О вторичных правах тогда почти никто не задумывался, и молодой парень с таким диким требованием наверняка казался ему диковиной.

Какое-то время Чон Сангиль странно смотрел на меня, потом раздавил в пепельнице уже вторую сигарету и усмехнулся уголком рта.

— Интересное предложение. То есть ты думаешь, что эта штука может принести доход и помимо прокатов.

— Я говорю о том, что такое возможно. В этом деле ведь ни в чём нельзя быть уверенным.

Чон Сангиль расхохотался.

— Ух! Я пришёл в мир комиксов с голыми руками и навидался всяких чудаков, но такого, как ты, вижу впервые. Ха-ха.

Вообще-то я и не надеюсь, что именно эта работа принесёт какие-то вторичные права. Но, как я и сказал, в этом деле не угадаешь, из какой тучи пойдёт дождь. Я просто считаю договор минимальной страховкой, чтобы потом не было лишних раздоров.

— …

Пак Сансик всё это время слушал наш разговор, сидя как на иголках.

Может, дело было в том, что про какие-то вторичные права он от меня слышал впервые, но, скорее всего, его смущал сам договор.

Но Чон Сангиль неожиданно легко согласился.

— Ну, ладно. Эти твои вторичные права в итоге и мне на пользу, так что… Поделимся. Чем плохо, если всем хорошо.

Он тут же дал добро, принёс лист бумаги, и мы составили упрощённый договор.

Записали основные пункты, и все трое — Пак Сансик, я и Чон Сангиль — приложили отпечатки пальцев.

— Смелый ты парень. Нравишься ты мне.

И он повернулся к Пак Сансику.

— Где ты такого откопал? Повезло тебе, ничего не скажешь.

— Да уж.

Пак Сансик согласно кивнул и почесал затылок.

— Значит, договорились?

— Да.

— Отлично.

Чон Сангиль добавил, что за новую работу хотел бы, чтобы мы по возможности взялись в течение недели. И тут же выдал каждому аванс — по триста тысяч. Мол, так принято.

— Не слишком ли легко вы расстаётесь с такими деньгами?

— А что? Если возьмёте деньги и смоетесь, значит, я плохо разбираюсь в людях.

— …

А он не так прост.

— В общем, постарайтесь как следует.

— Да. Постараемся.

На этом мы закончили разговор с Чон Сангилем и вышли из мастерской.

По дороге к автобусу Пак Сансик молчал.

Похоже, он ещё не отошёл от напряжения и был малость оглушён.

Заговорил он, только когда мы дошли до остановки:

— Слушай, ты где такому научился?

— Чему?

— Ну, вторичным правам этим. Я про такое впервые слышу, сначала даже не понял, о чём речь.

— А, это?

— Зачем тебе такой договор?

Ему явно не терпелось узнать.

— Скоро наступит время, когда важно будет не просто сочинять, а владеть вторичными правами.

— …?

— «Звёздные войны» знаешь?

— Ага. Конечно, знаю.

— А знаешь, на чём заработал режиссёр «Звёздных войн» Джордж Лукас?

— Что?

Вопрос застал Пак Сансика врасплох, но он немного подумал и ответил:

— Потому что фильм выстрелил.

— Когда фильм выстреливает, деньги зарабатывает киностудия, а не режиссёр. К тому же за первый фильм он режиссёрского гонорара почти не взял.

— А тогда как?

— Он оставил за собой права на персонажей и права на фильм. Вот они-то и принесли ему бешеные деньги. На них он и снял продолжение. Киностудия, наверное, до сих пор локти кусает, что уступила ему и то и другое.

— О, вот оно что.

Видно, услышав о незнакомом мире, он не на шутку впечатлился.

— А ты откуда такое знаешь?

— Ну, в статье читал.

Просто не в этой эпохе.

Пак Сансик, похоже, худо-бедно принял объяснение и кивнул, а потом просиял.

— Слушай, семь работ за месяц — и миллион семьсот пятьдесят тысяч! До сих пор не верится.

— Делим пополам. По восемьсот семьдесят пять тысяч.

— Нет, давай я возьму семьсот пятьдесят, а ты бери миллион.

— Ровно пополам. По восемьсот семьдесят пять тысяч.

— …Ну ты и упрямый. Ладно. Ладно, уговорил. А ты точно потянешь? Каждый месяц по семь томов — дело непростое. Не знаю, как оно будет, но, похоже, полгода с лишним придётся пахать без передышки, а если и отдохнём, то совсем чуть-чуть.

— Нормально. Истории — это ерунда, как-нибудь придумаю. Ты лучше сам пиши не ленись. Раскадровка — тоже работа.

— Раскадровку сделать и реплики вписать — пустяк, когда сюжет готов. Да и раскадровка у прокатных комиксов простая.

— Ну и всё тогда.

Разговор продолжился и в автобусе.

— Слушай, а про команду B ты тоже знал?

— А что?

— Да так, я и сам это недавно краем уха услышал. А ты, похоже, почему-то знаешь больше меня. У тебя что, кроме меня, ещё знакомые в мире комиксов есть?

— Ну, не скажу, что нет.

Правда, это я их знаю, а не они меня.

Только тогда Пак Сансик понимающе кивнул.

— То-то я смотрю. Будет случай — познакомь и меня.

— Да мы не особо близки.

— Вот как? Ну, тогда ничего не поделаешь.

Но вдруг Пак Сансик осёкся, и лицо у него как-то странно изменилось.

— Ты чего?

— Погоди, новости.

— Новости?

— Ты что, не слышал сейчас новости?

И правда, по радио в автобусе уже какое-то время что-то тихо бубнило.

Что ещё за новости?

Тут старик, сидевший справа с тростью в руках, крикнул:

— Эй, водитель, сделай-ка погромче новости.

— А, сейчас.

Радио, которое до этого тихо бубнило, зазвучало громче.

[…Начальник полиции Бирмы заявил, что это дело рук группы убийц из офицеров северокорейской армии, направленной разведывательным управлением КНДР с целью убить президента Чон Духвана и сопровождавших его лиц…]

А? Это о чём? Покушение на президента?

Я-то разбираюсь только в комиксах, а во всём остальном, что касается этого времени, — полный профан.

— Эх, не началась бы из-за этого ещё война.

— Это ты о чём?

— Да всё из-за взрыва в мавзолее Аун Сана в Бирме, в начале прошлого месяца.

Бирма — это, кажется, старое название Мьянмы?

Погоди, в это время случилось что-то настолько серьёзное?

— Говорят, погибни президент — и правда началась бы полномасштабная война. Ох, сколько же всего в этом году стряслось.

— А что стряслось?

— Ты уже забыл? В начале года Ли Унпхён перелетел к нам на истребителе, потом над Советским Союзом сбили пассажирский самолёт, а чуть больше чем через месяц ещё и теракт в мавзолее Аун Сана.

— …

Я на миг лишился дара речи.

Подробностей я, конечно, не знал, но каждое из этих событий звучало жутко, и всё это — за один год. Я-то знаю только, что творилось в мире комиксов в восемьдесят третьем, так что был порядком ошарашен.

— Ты чего?

— Да вот думаю, сколько всего в этом году случилось.

— Да уж. Это точно. Много чего случилось.

Пак Сансик кивнул и сказал это совершенно спокойно.

Вернувшись домой, я выложил деньги из кармана.

Триста тысяч аванса.

Вместе с отложенными раньше семьюстами десятью тысячами набрался миллион десять тысяч.

Незаметно перевалило за миллион.

Миллион…

Даже в моё время миллион вон был совсем не маленькими деньгами. А миллион в 1983 году — это, грубо говоря, десять миллионов, а то и больше, и такую кучу денег я заработал за совсем недолгое время.

Всё, что я тут сделал, — это чуть продуктивнее применил свои задротские наклонности, а они ещё и деньги принесли.

Я чувствовал гордость и вместе с тем что-то странное.

От мысли, что я, такой как есть, приношу этой семье пользу, в груди будто что-то откликалось.

Ближе к вечеру, как обычно, первой вернулась с работы мама.

Близняшки в последнее время задерживались в школе — готовились к экзаменам — и возвращались позже обычного, так что их пока не было. Зато лица у них в последнее время стали заметно веселее, и мне от этого почему-то было хорошо.

Мама вошла, увидела меня одного и радостно улыбнулась. Потом чуть приподняла полиэтиленовый пакет.

— Сынок, мама задержалась, да? Я сосисок купила. Сейчас пожарю тебе их в яйце.

— Мам, мне надо тебе кое-что сказать.

— Что такое?

Мама раскладывала на кухне продукты из магазина и с рынка и посмотрела на меня.

— Вот.

Я вдруг протянул ей конверт. Мама округлила глаза.

— Это что?

— Сама посмотри.

Мама взяла белый конверт и заглянула внутрь. А потом снова изумлённо уставилась на меня.

— Э-это что такое?

— Что-что — деньги. Миллион вон.

Десять тысяч я оставил себе на личные расходы.

Слово «миллион», похоже, её просто потрясло. Глаза, и без того круглые, стали ещё больше.

— М-миллион?

— Ага. Если надо что-то уладить — улаживай.

— Что-то… уладить?

Ох, ляпнул лишнего, сам не заметил.

— Ну, в жизни ведь на многое нужны деньги. Вот на такое.

— …

— Считай, что это подарок от сына. Ты ведь меня столько лет задаром растила.

— …Что за глупости ты говоришь.

Но при этом она смотрела на конверт так, будто не верила своим глазам.

А вскоре и вовсе встревожилась.

Ох, ну правда.

Делать нечего — я торопливо рассказал, чем занимался всё это время, и вкратце упомянул даже сегодняшний аванс. Но сумма была такая, что поверить в это сразу ей было явно трудно.

Эх, ничего не поделаешь.

— Мам, подожди минутку.

Я быстро спустился вниз и зашёл к Пак Сансику.

— А? Эй, ты чего?

— Ни о чём не спрашивай, просто пошли.

— Э-э-э.

Я силой притащил его к нам. Увидев маму, он тут же поклонился в пояс.

— З-здравствуйте.

Я велел ему рассказать, что было всё это время. Пак Сансик, бегая глазами и поглядывая на меня, начал рассказывать маме, как всё было.

Сказывался сценарист: объяснял он коротко и понятно.

Тут вернулись близняшки.

— Мы пришли. О? Гость? А, это оппа снизу.

Кёнхи, войдя, удивлённо уставилась на Пак Сансика, и тот смущённо поздоровался с близняшками.

— Привет.

— Вы что, тоже знаете этого парня?

— Ага, иногда как встретим, он нам вкусненькое… в общем, он и с оппой дружит. Он вроде с комиксами чем-то занимается, я слышала. Правда же?

Пак Сансик кивнул.

Только когда и Кёнхи это подтвердила, мама наконец посветлела лицом. Внезапно свалившиеся большие деньги её встревожили, и, похоже, лишь после всех этих объяснений у неё отлегло от сердца.

— Так ты с завтрашнего дня выходишь на работу?

— Не выхожу, это скорее работа на дому.

— Работаешь на дому?

— Ага. Это когда работаешь дома.

Кёнхи заинтересовалась.

— Оппа, ты на работу устроился?

— Говорит, будут с этим парнем помогать какому-то художнику комиксов.

— В мастерской у художника? Оппа, ты будешь работать вместе с оппой снизу?

— Вроде того.

— Значит, опять сюжеты?

— Да.

Все оживились, и Пак Сансик, видимо почувствовав себя неловко, поднялся.

— Ну, я тогда пойду…

— Если не ужинали, поужинайте с нами.

— Нет, что вы, не хочу вас стеснять…

— Просто поешь. И не спорь.

— А, ладно. Хорошо.

Он тут же сел обратно.

Мама с близняшками взялись готовить ужин и заодно прибираться. А нуна сегодня почему-то вернулась с работы рано.

— Я дома.

— Сегодня рано закончила? Что случилось?

— Ага, станок у нас сломался, тот, на котором мы работаем, — его ремонтируют.

— Вот и хорошо. Иди умывайся, и будем ужинать.

— Ага. Ой… у нас гости. О?

Похоже, нуна узнала Пак Сансика.

— А, з-здравствуйте.

Пак Сансик неловко поклонился.

— А, да. Здравствуйте. А вы какими судьбами?..

— Ты тоже знаешь парня снизу?

— Снизу?

— Ну да. Не знала?

— Не-а. Вообще не знала.

— В общем, говорят, Юнхван теперь работает с ним вместе.

— А…

Нуна понимающе кивнула.

Вскоре нуна сбегала вниз, наскоро умылась, вернулась, и мы все сели ужинать.

Я украдкой глянул на Пак Сансика: похоже, он не соображал, в рот у него идёт рис или в нос. Сидел как совершенно ошалевший дурак.

Кёнхи тоже это заметила и всё хихикала над тарелкой.

Когда этот неловкий ужин закончился, Пак Сансик кое-как поднялся на одеревеневших ногах, как-то нелепо раскланялся и ушёл к себе вниз.

Поздно ночью, когда близняшки уже спали.

Мама, спавшая посередине, тихо заговорила с нуной:

— Чинхи, доченька. Спишь?

— Не-а. А что?

— Сегодня Юнхван, представляешь… дал мне миллион вон.

— Что?

Нуна так удивилась, что рывком села на постели. Мама зашикала на неё и уложила обратно.

Поглядывая в мою сторону, они снова тихо заговорили.

— Миллион? Это ещё как понимать?

— С тем парнем снизу, которого ты видела. С завтрашнего дня будут делать комиксные сюже… в общем, что-то там будут делать.

И мама принялась рассказывать нуне, чем я всё это время занимался. Кое в чём она ошиблась, но в целом, похоже, всё поняла правильно.

Нуна удивлённо приподняла голову и посмотрела в мою сторону.

Я продолжал притворяться спящим и мерно сопел, и нуна, немного поглядев на меня, снова легла.

— Юнхван сказал, чтобы я первым делом потратила их на то, что нужнее. Похоже, он что-то знает.

Нуна будто застыла на миг, а потом с улыбкой сказала:

— Он не говорил, но, наверное, всё знал. Он ведь взрослый уже. Как-никак и в армии отслужил. Наверное, наконец за ум взялся.

В армии?

Точно, нуна права.

Я узнал об этом только через несколько дней после того, как сюда попал: к счастью, в армии этот тип уже отслужил.

В шкафу висела форма цвета хаки и стояли армейские ботинки.

Выяснилось, что в начале этого года он пошёл служить в территориальную оборону, а летом уже закончил.

Та самая, с громким названием «шестимесячная оборона» — служба всего на полгода.

Похоже, он попал туда потому, что был единственным сыном, да ещё в третьем поколении, и без отца.

Подробностей не знает толком даже семья.

Что в армию снова идти не придётся, это, конечно, радует, но, с другой стороны, обидно: я честно отслужил полный срок в регулярной армии, а считаться буду ополченцем-шестимесячником.

Хотя какая разница, это ведь всё равно не моя жизнь.

В общем, тип, похоже, был чертовски везучим.

Попасть в шестимесячную оборону — это везение уровня генеральского сынка.

И тут я услышал, что мама плачет.

— Ты чего, мам?

— Юнхван у нас такой молодец… Когда он успел так повзрослеть? Я хоть и молчала, но как же всё это время за него переживала.

— Конечно. Он же у нас глава семьи.

— Да, ты права, права.

Нуна ласково похлопала маму.

Блин. Сейчас сам расплачусь.

Тц.

— Да, понял. Всего хорошего.

Щёлк.

Он повесил трубку, и складка между бровями стала, кажется, вдвое глубже.

Кан Хёнсок сунул в рот сигарету и прикурил. Затянулся так глубоко, как только мог, загнал дым в самые лёгкие и долго его выпускал.

Фу-у-ух.

Снова взяв сигарету в зубы, он прокрутил в голове только что услышанное.

В этот раз реакция плохая. Несколько оптовиков даже просят принять товар обратно.

У них же нюх что надо. Раз читатели не берут — учуяли, как черти.

В кои-то веки всё шло к большому хиту: ещё чуть-чуть, и имя бы прогремело, а там можно было бы просто дожимать этим персонажем… Ну, не всегда же всё выходит.

Но пока обстановка всё-таки неплохая. Будем ждать следующую работу.

Он нервно раздавил сигарету в пепельнице.

— Сука.

Слова редактора из издательства выводили его из себя.

Какая, к чёрту, следующая работа, если сочинять истории больше некому.

Честно говоря, поначалу он смотрел на всё это свысока, что правда, то правда.

Серия про Увальня — даже название детское.

Сколько ни читай, ничего особенного: немного юмора, сносные эпизоды да в меру трогательных моментов.

Но, вопреки видимости, сделать такое самому оказалось совсем не просто.

Когда он взялся сочинять сам, история, как ни крути, выходила натянутой и корявой.

Он даже собирал учеников мастерской, чтобы придумывать всем миром, но людей было много, история расползалась кто в лес кто по дрова, и куда её вести, было непонятно.

До середины тома он кое-как дотянул, держась за то, что было в предыдущей истории. Но дальше начались проблемы. История всё больше теряла нить, персонажи не могли найти себе места и метались туда-сюда, и в какой-то момент сюжет совсем ушёл не туда.

А издательство подгоняло: когда пришлёте следующую?

Это был сущий ад.

И всё же они собрались все вместе, выжали из себя все идеи, кое-как придумали несколько забавных сцен и худо-бедно доползли до развязки.

Довели дело до конца из последних сил.

Потом прочитали рукопись всей мастерской. Получилось, похоже, лучше, чем он ожидал: ребята в один голос галдели, что интересно.

Глядя на них, он решил, что правильно сделал, выставив этих проклятых сопляков и сэкономив на сценаристах.

Довольный, он в ту ночь спал как убитый.

А через несколько дней вот что вышло.

Он понятия не имел, где, что и как пошло не так.

Ему даже казалось, что их история ярче. Та-то ведь ничего особенного собой не представляла.

Он думал, что уж хоть какой-то успех будет.

Это был полный крах.

После звонка он долго курил одну сигарету за другой.

— Твою ж мать!

Бам.

В конце концов он только и мог, что грохнуть кулаком по столу и вцепиться себе в волосы.

Мама растолкала меня.

— Юнхван, тебе разве вставать не надо?

Ворочаясь, я недовольно пробурчал:

— М-м, я же говорю, я фрилансер, чего ты…

— Фри… это что такое?

Мама не отставала. Я почесал растрёпанную голову, сел, широко зевнул и ответил:

— Ну, это… Это значит, что я не числюсь в мастерской и делаю работу сам, как мне удобно.

— То есть можно работать и не ходить на службу?

— Не то чтобы совсем не ходить. Ну, на службу каждый день ходить не надо, хватает время от времени заглядывать.

— Это что ж за работа такая?

— М-м, ну…

Пока я отвечал на бесконечные мамины вопросы, сон как-то незаметно улетучился.

Погодите-ка, а мама, случаем, не нарочно…

Тут болтушка Кёнхи, наблюдавшая за этой сценой, проворно влезла:

— Мам, ну… он же сказал, что пишет сюжеты. Сюжеты. А фрилансер — это значит, свободно…

Шлёп.

— Ай! За что?

— О-хо-хо, я оппу спрашиваю, а ты чего встреваешь…

А, ну точно. Значит, она нарочно меня будила.

Эх.

Неисправимая.

Я тяжело вздохнул.

— Ай-яй-яй.

Кёнхи, которой от души досталось по спине, усердно потёрла её тыльными сторонами ладоней, а потом повернулась ко мне и широко улыбнулась.

— Слушай, оппа. Говорят, ты в месяц получаешь больше восьмисот тысяч, это правда?

— Это не зарплата, точнее — сдельная оплата. Будет больше работы — получу больше. А не будет — буду лапу сосать.

— Всё равно круто. У сестры вон зарплата и двухсот тысяч не набирается, а она как проклятая сидит на сверхурочных.

— Ишь ты, двести тысяч для неё маленькие деньги!

— Хе-хе, я не в этом смысле.

Опасаясь, как бы мама опять не шлёпнула, она с опаской заулыбалась.

А потом снова повернулась ко мне и расплылась в улыбке.

— Может, мне раз такое дело не идти в старшую школу, а у оппы ремеслу поучиться? Научишь меня сюжеты сочинять?

Мама, накрывавшая на стол, так и вскинулась:

— Ах ты ж! Не болтай глупостей, ешь быстрее и марш в школу. Эти сюже… как их там… думаешь, этим кто угодно может заниматься? Потому и платят такие деньжищи.

— Я тоже очень-очень люблю комиксы.

Нуна постучала палочками по миске Кёнхи.

— Ешь давай. И хватит чушь нести. В школу опоздаешь.

— Хнык.

Кёнхи надула губы.

— Юнхван, ты попозже поешь?

— Нет, я уже проснулся, давай со всеми.

Я выбрался из постели и, не вставая, на заднице подъехал к столику. Кёнхи поморщилась.

— Ну хоть умойся сначала. Сейчас корки из глаз в тарелку посыплются.

— Ты чего с утра пораньше позоришь оппу? Пусть сначала поест, потом умоется. Холодно же.

— Мам, ты опять только оппу выгора… ой, ничего.

Кёнхи съёжилась под маминым взглядом, ухмыльнулась и сунула в рот ложку риса.

А Сонхи рядом молча ела и то и дело косилась на меня.

Хоть убей, не пойму, что у неё на уме.

Все, кроме меня, поели и разошлись.

Я наскоро умылся и в кои-то веки посмотрел в окно, из которого в комнату падал свет.

Тишина и покой.

Раньше меня бы от такой тишины тоска заела.

А теперь, чем дальше, тем больше я находил в ней какое-то своё очарование, что ли.

Когда всего было в избытке, даже что-то потрясающее не очень-то ценилось. А сейчас всего (по моим нынешним меркам) не хватает. Я думал, жить от этого станет скучно, но, как ни странно, вышло наоборот.

Радуешься мелочам, а то, что гроша ломаного не стоит, порой трогает до глубины души.

Если подумать, в армии было так же.

Тогда хватало одного чокопая, чтобы быть счастливым, а редкие увольнительные придавали жизни вкус.

Может, именно когда чего-то не хватает, и находишь настоящее счастье.

Пока я витал во всех этих мыслях, в дверь постучали.

— Юнхван.

Голос Пак Сансика.

Я вышел, и он улыбнулся.

Сегодня, слава богу, без синяков под глазами и чисто выбрит — на человека похож.

— О, такой нарядный, не узнать. Что стряслось?

— В мастерскую зовут.

— Что?

— Говорят, надо же нам хоть посмотреть, как там всё устроено.

— А, вот как?

— Здравствуйте.

Мы поздоровались на входе, но ответили нам лишь несколько человек: остальные с головой ушли в работу, и им было не до нас.

— Садитесь сюда.

Молодая девушка проводила нас к дивану.

Мы сели, и она принесла две чашки кофе.

Попивая кофе, я осматривался.

В мастерской кипела работа.

Люди, рассевшиеся вдоль длинных столов, и правда мало чем отличались от фабричных рабочих.

Рисовальщики фигур, доводчики персонажей, фоновики, те, кто закрашивает тушью, и даже те, кто подтирает ластиком, — у каждого своя операция.

Больше всего меня поразили эскизы: один набрасывал всю фигуру в общих чертах, как кроки, а лица и тела уже доводили другие.

Я прекрасно знал, что как раз в это время фабричные комиксы начинали работать всерьёз. Знал, конечно, и о жёстком разделении труда. Но вживую это и правда поражало.

Вскоре к нам подошёл какой-то человек.

— А, я Чху Янгу, руковожу здесь командой B.

На вид ему было под тридцать. Худой, волосы, видно, несколько дней толком не мыл — свалялись и торчат как попало. Взгляд острый, и по лицу видно, что характер у него непростой.

Он протянул нам лист бумаги.

— Это главные персонажи.

На листе было нарисовано несколько персонажей, и под каждым подписано имя.

Всего пятеро: трое мужчин и две женщины.

— Это персонажи, которые у нас в мастерской появляются постоянно. Не обязательно задействовать всех, но хорошо бы по возможности вывести всех. А это их характеристики, почитайте.

Он протянул ещё один лист, сплошь исписанный мелким почерком.

Это ещё что?

Персонажи уже заданы?

Тут он указал пальцем на книжный шкаф у стены. Он был битком набит комиксами.

— Там всё, что мы до сих пор выпустили. Почитайте и разберитесь, какие у персонажей характеры.

И он вернулся на своё место и снова взялся за работу.

Я опешил.

Я думал, от нас требуется просто готовый сюжет, а такого не ожидал.

В новом комиксе должны появляться уже существующие персонажи, и их характеры надо сохранять.

В эту эпоху так работали очень многие.

Это называлось системой звёздных персонажей.

Читателям раз за разом показывают знакомых героев.

Принцип тот же, что в кино: известные актёры помогают кассовым сборам.

Но я совсем не ожидал, что сюжет придётся строить вот так, и, конечно, растерялся.

Честно говоря, этих персонажей и звёздами-то не назовёшь: их почти никто не знает.

Новых звёзд надо открывать, а он собирается пользоваться одними и теми же — у меня просто не было слов.

Ну да ладно, сначала прочитаю книги, разберусь в характерах, а потом уже буду ломать голову.

До начала работы над следующей вещью оставалось примерно неделя.

За это время историю нужно было запустить.

— Извини, я тоже такого не ожидал.

Пак Сансик виновато оглянулся по сторонам и сказал это вполголоса.

— Ничего. Сначала надо разобраться с персонажами.

— Ага. Давай.

Мы с Пак Сансиком подошли к стене.

Готовых книг было всего три серии, около тридцати томов.

Видно, такой командой они работали не так уж давно.

Ну да, сейчас 1983 год, и длинным комиксам на десять с лишним томов ещё и года нет, так что ничего удивительного.

Были и вещи постарше, но в основном короткие, на три-четыре тома, да и персонажи там были другие, так что для образца они не годились.

Я вытащил все тридцать с лишним томов и отнёс к столу в углу мастерской.

Я прочитал уйму комиксов, но эти видел впервые. Хотя чему удивляться: одних только прокатных комиксов восьмидесятых-девяностых вышло немыслимое количество, да и не моё это было поколение, так что прочитать их все было бы невозможно.

Ну а я комиксы люблю читать больше, чем есть, так что проблемы в этом не было.

Мы с Пак Сансиком засели в мастерской и с головой ушли в чтение.

Но чем дальше я читал, тем яснее становилось, что, в отличие от моих приятных воспоминаний, истории в целом корявые. Ладно реплики, но развитие событий — сплошь логические провалы.

То герой, переживший удар, от которого впору сердцу разорваться, тут же приходит в себя, будто ничего не случилось, то главный герой, только что валявший дурака, вдруг ни с того ни с сего ведёт себя как гений — что будет дальше, не угадаешь.

И всё же читать было по-своему интересно.

Если разобраться, и «Адская команда аутсайдеров», и «Чэболь в двадцать один год» — сплошные дыры в сюжете, а логика там и не ночевала. Но они честно давали главное — интерес, поэтому и стали хитами.

Конечно, такие работы — редкость, они поистине уникальны, так что сравнивать их с этими никому не известными комиксами — натяжка.

Вдобавок характеры персонажей скакали как попало. Намечены были только самые основные черты, и всё.

Пожалуй, особо переживать не о чем.

Оставить основные черты, а остальное переделать подчистую — и дело с концом.

— Кхе.

Ну и накурено — хоть топор вешай. Всё помещение затянуто табачным дымом.

Чего я никак не мог здесь привыкнуть, так это к тому, как тут курят.

Курят где попало и когда попало.

На улице само собой, а почти любое общественное место — та же курилка.

А уж в мастерской, где, как у всех художников, полно заядлых курильщиков, и подавно.

В обеденный перерыв из китайской забегаловки принесли чаджанмён.

Все разом бросили работу и поднялись. Одни расправляли плечи и разминались, крутясь туда-сюда, а другие шустро сдвинули два стола посередине и стали расставлять еду.

Присмотревшись, я понял, что суетились не просто младшие по возрасту, а в основном те, кто на доработке, особенно закрашивальщики и те, кто подтирает ластиком. Похоже, тут, как в армии, у каждого свои обязанности по старшинству.

Заказ, видимо, сделали с учётом нас — порций хватило на всех.

И, само собой, все двойные.

Несколько часов люди не отрывались от работы и почти не вставали с мест, а теперь, дорвавшись до обеда, трещали без умолку.

— Сегодня что-то тяжко. Не слишком ли много народу в кадре?

— Ой, а фоны? В этой истории, как назло, всё в большом городе. Дома да ещё машины — понатыканы так, что яблоку негде упасть.

— Всё утро рисовал, а и нескольких страниц не нарисовал. Ой, рука отваливается!

— Без году неделя работаешь, а уже ноешь?

— Да ну вас. Я тут уже больше года. Это уж слишком.

— Хе-хе, и правда. Пора бы его как старослужащего уважать.

А вот руководителя команды B, Чху Янгу, нигде не было видно.

Я спросил у соседа:

— Что-то руководителя не видно.

— А, Янгу-хёна?

— Да.

— Он с нами не ест. Боится, что нам при нём кусок в горло не полезет.

— Он, наверное, обедает в комнате учителя с парой рисовальщиков из команды A.

— А вы двое — новые сценаристы, которых взяли в команду B?

— Мы не в штате. Просто на фрилансе.

Несколько человек как-то странно на нас посмотрели.

— Это ещё зачем? Так ведь денег не заработаешь.

— Точно. Да и не в одних деньгах дело: числишься при мастерской — и связи всякие появляются, и материалы для сюжетов, когда нужно, подкинут. Куда лучше.

— Нам так удобнее.

— А…

Но особого понимания на их лицах не было.

Где-то я слышал, что человек — животное, которому спокойно, только когда он где-то числится, и, глядя на этих людей, я подумал, что так оно и есть.

Они ещё немного, будто делая нам одолжение, порассказывали про мастерскую, но, видно, и это им наскучило, и они снова заболтали между собой.

— Что ни говори, а лучше всего было, когда шло много «башкобоя» (так называли сцены, где в кадре часто одно лицо).

— И не говори. Нынче комиксы уже не те, возни с ними куча. Раньше, когда сплошь были юмористические комиксы, нарисовать три-четыре страницы — раз плюнуть.

— Точно. А сейчас все помешались на гэкига, тут и одну страницу попробуй нарисуй.

— И всё равно вам ещё легко, оболтусы.

— Это почему?

— Про мастерскую Чан Госана не слышали? Говорят, тамошним ребятам вообще жесть.

— А, я тоже слышал. Говорят, рисовать там прямо адски тяжело.

В разговор вклинился кто-то ещё.

— Что, прямо настолько?

— И не спрашивай, жесть, говорят. Пока в другой мастерской три страницы нарисуют, они там еле одну успевают.

— Ух, блядь. Да у него ученики, небось, мрут как мухи.

— Я о чём и говорю.

— Там выдерживают только те, кто реально фанатеет от комиксов и носится со всякой там писательской честью, от которой денег ни гроша. И сам художник у них такой же.

— Я слышал, этот Чан Госан всё, что заработал в «Бомульсоне», вбухивает в комиксы для прокатов.

— А то. С такой-то скоростью. Ему, небось, людям зарплату платить — и то впритык.

Чан Госан в то время был художником, чьи работы ценили за качество. А тут над ним разве что посмеивались.

— Нам-то, честно говоря, лучше всего комиксы, с которыми работы поменьше.

— Точно. Лишь бы продавались нормально, разве нет?

Слушать это было тошно.

У этих людей, конечно, своя правда, но, поработав в таком месте, пожалуй, и комиксы возненавидишь.

Хотя что с них взять, это просто разнорабочие на фабрике комиксов. Ждать от них такой задротской души, как у меня, — это уж слишком.

После обеда мы ещё несколько раз внимательно перечитали книги, наскоро попрощались и ушли из мастерской.

По дороге домой Пак Сансик, слегка раздражённый, сказал мне:

— Там прямо фабрика. Я ведь каких только мастерских не повидал, но эта — просто контора, где собрались рабочие. Как-то не по себе было.

— Мне тоже.

— Слушай, а персонажи как тебе? Подходят к твоей истории?

— Да у них и особенностей-то почти нет. Разве что изредка говорят с каким-то своим вывертом да иногда выкидывают что-нибудь жалкое.

— Они ведь сильно отличаются от тех, что ты придумал.

— Ничего, если прикрыть разницу их привычками, которые иногда проскакивают, никто особо и не заметит. А если персонажи оживут, история пойдёт как по маслу.

— Думаешь, этого хватит?

— Если персонаж чёткий, даже самую обычную историю можно сделать интересной, так что это очень важно. Поэтому их надо с самого начала прописать как следует. Хотя те ребята, похоже, своими персонажами очень гордятся — наверное, потому, что сами их придумали.

— Наверное.

— Но, по мне, это просто переработка персонажей. Причём довольно устаревших и ни на что особо не годных.

— Не слишком ли ты строг?

— Это факт. Факт.

— Что?

— Ну, говорю как есть.

— А.

Пак Сансик кивнул, а потом посмотрел на меня и хмыкнул.

— Слушай, а ты знаешь, что иногда вворачиваешь какие-то странные словечки?

— Это индивидуальность. Индивидуальность.

— …

Как бы то ни было, чтобы появился звёздный персонаж, нужна хотя бы одна работа-хит. Только тогда люди его запомнят и он сможет по-настоящему работать как звезда.

Но Чон Сангиль не создатель хитов, а просто крепкий середнячок. Вот он и рисует комиксы, которые в меру популярны и в меру продаются.

Подробностей о нём я не знаю, но у прокатных художников того времени была одна особенность. Пусть не так, как в семидесятые, но круг тех, кто мог пробиться в прокаты, был почти закрытым.

Поэтому со временем многие авторы, довольные стабильностью, погрязли в рутине, и хозяин этой мастерской, Чон Сангиль, был одним из них.

Рисуешь быстро-быстро и рассылаешь по прокатам всей страны. А их было больше десяти тысяч, так что одних тиражей, расходившихся по ним, вполне хватало, чтобы зарабатывать, — такое было время.

Конечно, в это время выйдет немало великих произведений, что правда, то правда. Но это всё же заслуга горстки художников на самой вершине.

Ладно, хватит таких мыслей.

Не я же буду мир менять.

— Ну, что поделаешь. Наше дело — писать сюжеты и продавать их. Сейчас наша задача — писать истории, которые будут продаваться.

— Это да.

Со следующего дня мы всерьёз взялись выстраивать сюжет.

Большую часть времени мы придумывали сюжет не у Пак Сансика, а вне дома.

В парке или в ближайшем табане, за кофе, мы спорили и спорили.

Как и задумывали с самого начала, сделали упор на мачистское, но лихое развитие событий в стиле «Кинтаро». Добавили и фирменного перебора, и бахвальства.

И у героя понемногу начал проступать характер.

Немного авантюрист, грубоватый, но с тёплым сердцем.

Именно такие герои тогда и заходили. Если разобраться, от исходного персонажа он был довольно далёк, но мы прикрыли разницу парочкой его фирменных дурацких реплик, и вроде стало похоже.

Но главное, конечно, — то, на чём держатся все бизнес-комиксы: возможность пережить успех героя как свой. А чтобы это сработало, герой должен провернуть почти невозможную сделку.

Над этим местом я, честно сказать, немного поломал голову.

Как это обыграть?

Но в итоге мы выбрали прорыв в духе «Кинтаро».

Решили так: герой разруливает всё с невероятным пламенным напором, случайность громоздится на случайность, вдобавок всякие судьбоносные знакомства, и сначала он выходит на высшее руководство компании, а потом понемногу — на всё более влиятельных людей.

А ещё понадобится красавица-хозяйка первоклассного клуба, через которую герой будет выходить на крупных шишек.

И непременный конфликт героя с каким-нибудь элитным выскочкой. Понятное дело, тот станет его соперником.

И ещё без кого в бизнес-комиксе никак не обойтись — это воротила из подпольного мира, который ворочает огромными деньгами. Обычно — чудовищно богатый ростовщик, к которому на поклон ходят даже крупные корпорации.

Уже по такой схеме история примерно стояла перед глазами.

Что, впрочем, означает и то, что потом бизнес-комиксы и дорамы на этих клише заполонили всё.

Как бы то ни было, уже одного этого хватало, чтобы получилась история, от которой дух захватывает.

Зато о том, как устроены настоящие компании, мы знали маловато. Раз мы собирали всё из готовых приёмов, профессионализма неизбежно не хватало.

Отчасти потому, что информацию тут вообще непросто собрать, но прежде всего — не хватало времени.

Поэтому эту часть мы решили смело выкинуть.

Логика, точность — к чёрту, ставим всё на то, чтобы было интересно.

Пока мы работали, история понемногу обретала форму и становилась всё крепче.

И, несмотря на всю корявость, то ли сама история была интересная, но Пак Сансику она нравилась.

— Ух, оказывается, в историях про бизнес есть свой смак! И герой обаятельный. Характер огонь. У него есть всё, что нравится мужикам.

— Это и есть фишка бизнес-историй, где прут напролом мачизмом и упорством.

— Вот оно что.

Пак Сансик, похоже, и правда был доволен историей.

Так прошло три дня.

Чон Сангилю, видимо, стало интересно, как продвигается подготовка, и он снова нас вызвал.

Через несколько дней мы опять пришли в мастерскую команды B и проверяли то, что уже успели сделать.

Сделано было примерно на треть.

Конечно, точный объём будет ясен только после раскадровки, но если брать за основу десять томов, это примерно три-четыре тома. Однако развитие сюжета пока было не гладким. Даже в готовой части кое-что ещё надо было подтянуть.

И всё же для трёх дней — неплохо.

Самое трудное — персонажи и общий сюжет — уже было продумано, так что на деле, считай, больше половины работы сделано.

Пока мы ждали Чон Сангиля и подгоняли реплики под характеры персонажей, к нам кто-то подошёл.

— О-о, наконец-то свиделись.

Это и был хозяин мастерской, которого мы ждали, — художник Чон Сангиль.

— Здравствуйте.

— А, вы пришли?

Чон Сангиль улыбнулся в ответ Пак Сансику, как бы извиняясь.

— В прошлый раз, когда вы приходили, я даже не вышел, да? Закрутился, простите.

— Ничего. Зато мы многое для себя узнали.

— А ты?

Он смотрел на меня, и я кивнул.

— Да. Я тоже.

Хотя, конечно, узнали мы не только хорошее.

— Ну и хорошо. А сюжет вы уже начали?

— Да. Общий сюжет в целом определён, а сделано примерно процентов тридцать.

— О, немало. Можно почитать?

— Это ещё толком не доделано, так что не знаю, как вам.

— Да я так, пробегусь глазами. Посмотреть заранее, что у команды B пойдёт следующим, тоже не помешает.

По его тону было понятно, что многого он не ждёт.

Ну, его можно понять.

Весь наш послужной список — работы на три-четыре тома, которые только-только начали замечать. От таких, как мы, он наверняка ждёт просто сносного сюжета. Потому и отдал нам с самого начала команду B.

Иными словами, всерьёз он нас пока не воспринимает.

Как подумаешь, даже грустно.

Пак Сансик протянул тетрадь, и Чон Сангиль, не садясь, раскрыл её и стал неторопливо читать.

Но, почитав немного, он подтащил ближайший стул, уселся напротив нас и стал читать уже с серьёзным видом.

Пак Сансик, слегка напрягшись, переводил взгляд с его лица на моё и обратно.

Читать было не так уж много, так что вскоре он оторвался от тетради и спросил Пак Сансика:

— Комикс про бизнес. Это и есть новая работа?

— Да.

Пак Сансик кивнул.

— Сделано тридцать процентов?

— Да.

— Хм…

Он снова задумался.

А потом остро взглянул на нас и сказал:

— А ведь хорошо идёт. Говорят, бизнес-истории сейчас в моде, я их, признаться, несколько штук прочитал, но такое захватывающее — впервые. Нет, даже не так, как бы сказать… прямо заводит, что ли. В общем, ужасно хочется знать, что дальше.

Пак Сансик вытаращил глаза.

— Правда?

— Я сомневался, как оно будет с историей про управление компанией, а сюжет-то крепкий. И живой. Много материала собирали, видно?

Пак Сансик вздрогнул и обернулся ко мне.

— С подробностями про компании помогал Юнхван. Если кто и собирал материал, так это он.

— Вот как?

Чон Сангиль посмотрел на меня.

— «Собирал» — это громко сказано. Просто кое на что опирался.

Вообще-то для достоверности я и правда немного подглядывал в свой любимый комикс «Ми-Х».

Чон Сангиль, похоже, остался доволен: он просиял и закивал.

— На взгляд таких, как мы, всё выглядит вполне профессионально. Хорошо. С таким нигде краснеть не придётся.

Он был явно в духе и говорил слегка взволнованно.

Интересно, перед кем это он краснеть не хочет?

Среди художников тоже, конечно, есть своя табель о рангах. Может, он об этом?

— Мужик такую историю просто не может не полюбить. И это… как его… то, что вы раньше писали?

— Серия про Увальня.

— А, да, оно самое. Так вот, это куда интереснее. Слушай, да это, пожалуй, интереснее, чем у нашей команды A! Сценаристу команды A придётся поднажать, а?

Он почесал подбородок.

— В общем, жду не дождусь, чем всё кончится. Только не растеряйте этот настрой до конца, ясно? Давайте, работайте.

Он уже направился к выходу, но вдруг пробормотал: «А, точно», — и бросил одному из сотрудников: «Эй, все небось проголодались, закажи-ка штук пять порций тансуюка». И вышел.

Все радостно загалдели.

— Йес, тансуюк! Сегодня что, праздник?

— У учителя Чона сегодня, видать, настроение хорошее.

— Это, кажется, после того, как он почитал, что написали те сценаристы.

— О. Правда?

Болтуны все разом уставились на нас.

Глаза у всех горели.

Будто они взглянули на нас по-новому.

Получать такие взгляды из-за тансуюка — как-то даже неловко.

— Так-так, тише! Работаем! Работаем!

Командир команды B, Чху Янгу, застучал по столу и прикрикнул, и все снова уткнулись в работу. Но настроение у всех, похоже, было отличное — сидели и улыбались до ушей.

Надо же, так радоваться тансуюку. Хотя в эти времена это, может, и правда редкое угощение.

Когда еду принесли, все бросили работу и собрались у центрального стола. И все до одного здоровались с нами, будто со старыми знакомыми.

Из-за тансуюка мы в одночасье стали героями.

Пак Сансику, похоже, тоже было неловко: он посмотрел на меня, совсем ошарашенный.

После тансуюка мы стали прощаться, чтобы ехать домой. Даже Чху Янгу улыбнулся и бросил: «Спасибо за работу».

Видно, где угодно к тебе начинают относиться по-человечески, только когда признают, что ты чего-то стоишь.

— Я дома.

— Сынок, вернулся?

— Оппа пришёл?

Как обычно, мама и Кёнхи радостно меня встретили.

Но сегодня они почему-то прямо светились.

Чего это они?

Обстановка была какая-то непривычно светлая и тёплая.

Нет, не «какая-то» — в доме и правда было тепло.

Я вошёл в комнату — пол был горячий.

Теперь понятно, почему Сонхи, затеявшая уборку, лежала ничком, распластавшись по полу с тряпкой в руке.

— О? Тепло? Отопление включили?

— Ага, с сегодняшнего дня топим брикетами.

— Брикеты?

— Ну да. У нас же котёл на угольных брикетах.

— Котёл на брикетах?

— А ты какой думал? На мазуте, что ли, при нашем-то положении? Ну ты даёшь, как бы тебе ни было плевать на дом, но такого не знать?

Вообще-то я имел в виду газовый котёл.

Хотя да, в эти времена в простом доме вроде нашего газового котла ждать не приходится. Я и не знаю, есть ли они сейчас вообще.

Как бы то ни было, уже ноябрь, и в комнате, где пол всегда был ледяной, наконец-то тепло. Хорошо.

— Ух, давно надо было. Так ведь хорошо.

Кёнхи захихикала и сказала маме:

— Вот видишь, я же говорила, что оппа так скажет. Правильно мы сегодня затопили?

Мама только улыбнулась.

Я озадаченно посмотрел на них обеих и спросил Кёнхи:

— Слушай, а почём брикеты?

— Одна штука… сто пятьдесят, что ли, или сто шестьдесят?

Кёнхи склонила голову набок, но мама тут же подсказала:

— Сто шестьдесят.

— А сколько раз в день их закладывают?

— А? С чего вдруг тебе стало интересно?

— Просто так.

— Вот это новости.

Но тут же ответила:

— Раза два.

— Значит, четыре штуки в день уходит.

— С ума сошёл? Кто так транжирит? На горящий кладёшь сверху ещё один. Потом, когда прогорит, нижний вынимаешь и опять сверху новый. Но даже так, если поддувало прикрыть, хватает часов на одиннадцать. А если не прикрывать и жар прибавить, то часов восемь, не больше. А под утро меняем брикеты по очереди. О, а завтра дежурит сестра.

И рассмеялась.

Прямо со всеми подробностями.

В общем, если следить, чтобы огонь не гас, на отопление уходит примерно десять тысяч вон в месяц.

Я подумал, что в эти времена брикеты для простых людей, наверное, и правда значили очень многое. Особенно в таком доме, где вовсю гуляют сквозняки.

— Как хорошо, что оппа много зарабатывает. В прошлом году мы еле-еле только в декабре затопили. А в этом всего начало ноября, а мы уже топим.

Кёнхи, похоже, от одних только брикетов не знала, куда деться от счастья.

— Благодарна оппе, а?

— Ага, спасибо. Только, оппа…

Кёнхи покосилась на маму и почему-то замялась.

— Что?

— Слушай, а можно ещё одну просьбу?

— Какую?

— Можно купить брикетный водонагреватель?

— Брикетный водонагреватель? Это что такое?

И тут на спину Кёнхи обрушился мощный мамин смэш.

Шлёп!

— Ай! За что?

— Ах ты ж! Тут за брикеты спасибо скажи, что есть. Ты что, решила оппу до нитки обобрать?

— Мам, ну правда. Да что тут такого, чтобы до нитки? И потом, сейчас по утрам холодно умываться. Оппа вон тоже говорил, что утром холодина и умываться неохота. Так что давай купим хоть один водонагреватель.

Кёнхи изгибалась всем телом самым причудливым образом. Сама она, похоже, считала это милым кокетством, а по-моему, это смахивало на какую-то странную пантомиму.

Но Кёнхи была права: по утрам в последнее время было так зябко, что толком не умоешься. Не моё время — дома в душ не залезешь, а умываться утром и вечером по такому холоду удовольствие ниже среднего.

Несколько дней назад я так замаялся, что сходил в баню, но это всё равно неудобно.

— А что за брикетный водонагреватель?

— Ну, такой, который к крышке котла подсоединяется. И шланг от него идёт к синему баку.

Я толком ничего не понял, но с умным видом кивнул.

— Ладно. Только сейчас денег нет, так что подожди немного. Получу — купим.

— Окей! Оппа, ты обещал!

— Да.

Кёнхи на радостях выбросила в воздух двойку кулаками.

Поздно вечером вернулась с работы нуна.

Сегодня она принесла хоппаны, и Кёнхи завопила:

— Мы что, правда стали чэболями? Мы ведь точно не обнищаем, если будем теперь так шиковать? Кха-ха-ха!

И совсем не по-девичьи расхохоталась, от души, животом.

Все с довольными лицами уплетали хоппаны, и тут нуна посмотрела на меня:

— Ах да, по дороге видела, что лук дешёвый. Юнхван, сходишь со мной, поможешь донести?

— Сестра, давай я тебе донесу!

Кёнхи, не выпуская хоппана изо рта, закатала рукав и продемонстрировала бицепс.

Хотя, сколько ни смотри, ничего хоть отдалённо похожего на бицепс там не было.

— Ты сиди дома. Через несколько дней экзамен, вот и учись. Ну как, Юнхван?

— Ладно. Пошли.

Похоже, ей хотелось мне что-то сказать. Лук, наверное, просто предлог.

Хотя лук, может, и правда нужен.

Я вышел следом за нуной.

Едва мы вышли за ворота, нуна заговорила:

— Юнхван, спасибо.

— За что?

— Благодаря тебе мы полностью рассчитались с долгами. Мы с мамой вчера ночью из-за этого долго плакали.

Вчера я устал и рано вырубился, так что, видимо, всё это случилось, пока я спал.

Ну, я с самого начала дал эти деньги, чтобы раздать долги, так что…

Но от реакции нуны мне стало неловко.

— И всё равно мне так перед тобой стыдно. Это ведь мне, старшей, полагалось всё это тянуть.

На ресницах у нуны дрожали слезинки.

Ох, терпеть не могу такие сцены.

— Мы же семья, какие тут «спасибо» и «прости». И раз ты до сих пор столько на себе тянула, ты, нуна, тоже молодец. И потом, разве ты не слышала, что мама всё время говорит? Что глава семьи — я.

— Да, ты у нас глава семьи.

Нуна улыбнулась, смахнула слёзы и кивнула.

— И когда только ты стал таким молодцом? Ещё недавно ведь был совсем без царя в голове.

— Ну да, видно, выпил бутылочку «Бакхуса» — и поумнел.

— Что?

— Нет, ничего.

Я пожал плечами.

Если точнее, не поумнел, а сам человек поменялся.

Кстати, куда на самом деле подевался изначальный тип?

Непроглядная предрассветная темень.

Открылась дверь туалета на лестничной площадке.

Шмыг.

Сонхи вышла из туалета, шмыгнула носом, поёжилась и заторопилась вверх по лестнице.

Ночной воздух был холодный, и ей хотелось поскорее забраться под одеяло на тёплый пол.

Топ-топ-топ.

Но вдруг она замерла и обернулась.

В темноте светились чьи-то глаза.

— …?

Присмотревшись, она поняла, что это маленький белый зверёк.

Шерсть на нём в лунном свете словно сияла белизной.

— …Кот.

Белый кот сидел, свернувшись, на перилах и в упор смотрел на Сонхи.

— …Есть хочешь?

Мяу.

— Подожди.

И она скрылась в кухне.

Видно, пошла поискать, чем его накормить.

А кот лишь смотрел ей вслед своим странным взглядом.

Через несколько дней история была готова целиком.

В сюжетной тетради мы расписали все ситуации и подробное содержание, и вышло примерно томов на десять. Но пять их будет, десять или больше, станет ясно только после раскадровки.

Пак Сансик собирался сам делать раскадровку, но руководитель команды B, Чху Янгу, отказался.

— Это мы сами сделаем. Вы лучше сосредоточьтесь на сюжете.

Пак Сансик такого совсем не ожидал и, похоже, слегка растерялся.

— …Но хотя бы в общих чертах…

— Не нужно. Мы этим не первый день занимаемся.

— А, ну ладно.

Зато на раскадровке мы сэкономили время.

— Работы меньше — разве плохо?

— Так-то оно так, но как-то не по себе.

— Почему?

— Как бы сказать… Раз это не через мои руки пройдёт, не знаю, сохранится ли то, что было, когда мы с тобой всё обсуждали.

— Ну, на такое рассчитывать не приходится. Да и раз у них так заведено, ничего не поделаешь.

— Это да. Может, ещё и лучше выйдет. История-то сама по себе интересная.

Но ему, похоже, всё равно было досадно.

Для человека, который сочиняет истории, это, наверное, естественно.

Наше дело — написать сколько нужно сюжета. А дальше всё зависит от Чху Янгу, нет, от всей команды B.

Чху Янгу неторопливо листал тетрадь. Долго изучал её с непроницаемым лицом, потом встал и вышел из комнаты, прихватив тетрадь с собой.

Пак Сансик проводил его взглядом и сказал мне:

— …Куда это он?

— Кто его знает.

Не в туалет же он с ней пошёл.

Вскоре в мастерскую команды B кто-то вошёл и стал оглядываться по сторонам.

Этого лица я в команде B раньше не видел.

Он направился к нам.

— Вас двоих просят подняться наверх.

— Наверх — это в мастерскую команды A?

— Да.

Пак Сансик ткнул пальцем в себя, потом в меня:

— Нас обоих?

— Да. Обоих.

Мы тут же пошли за ним наверх, в рабочую комнату команды A.

С первого взгляда было ясно, что тут всё не так, как у команды B.

Здесь было светлее, а главное — и рабочие столы получше.

Пока мы оглядывались, Чон Сангиль помахал нам рукой от окна:

— О, сюда давайте.

Мы подошли — у его стола сидел Чху Янгу. Вот, значит, куда он ушёл.

— Ну, эта история — просто огонь! То, что я видел раньше, хорошо доработано, а дальше вообще не оторваться. И концовка — дух захватывает, лихо, душа радуется. Вот это вещь так вещь.

Чон Сангиль был так доволен, что расхваливал нас, размахивая руками куда бурнее обычного.

Что история интересная, я, честно говоря, и сам понимал, но, судя по реакции, она понравилась ему даже больше, чем я рассчитывал.

Всё-таки правильно мы сделали, что пошли за модой того времени.

Но я не подал виду и спокойно ответил:

— Рад это слышать.

— А, и вот ещё что. Я вас позвал, потому что хотел кое-что сказать.

На этот раз кивнул и ответил Пак Сансик:

— Говорите.

— Хочу сделать из этого томов двадцать. Не могли бы вы немного растянуть середину?

— Двадцать томов?

Пак Сансик удивлённо переспросил, и Чон Сангиль кивнул.

— Да, двадцать. Вот Янгу говорит, жалко, если такая вещь быстро кончится. И я того же мнения. Он считает, если добавить процентов тридцать, как раз томов двадцать и наберётся. Ну как, сможете?

Пак Сансик посмотрел на меня.

С эпизодами проблем не было: история уже разогналась. Можно, например, добавить эпизод про стройку, которая встала, потому что ввязалась в какую-нибудь головную боль. А больше томов — это, конечно, и нам выгоднее.

Я кивнул с таким видом, будто это проще простого:

— Сможем.

И при этом многозначительно посмотрел на Чон Сангиля.

Понял ли он мой взгляд? Чон Сангиль хмыкнул и ответил:

— За двадцать томов, само собой, и заплачу. Я своё слово держу. Как закончите, сразу выдам наличными, за вычетом восьмисот тысяч аванса, что давал раньше.

Двадцать томов — это пять миллионов.

Даже за вычетом аванса — четыре миллиона двести тысяч, по два миллиона сто тысяч на каждого.

Пак Сансик рядом со мной сглотнул.

Видно, мысленно уже прикинул, сколько получит.

— Сколько времени понадобится?

— Ну, если быстро, то два-три дня, самое позднее — дней пять.

Я ответил уверенно, и Чон Сангиль довольно кивнул и похлопал меня по плечу.

— Отлично, тогда рассчитываю на вас.

— Хорошо. Тогда мы пойдём.

— Давайте. Пишите на совесть.

Мы закончили разговор и уже выходили из рабочей комнаты команды A, когда я остановился: почувствовал на себе чей-то взгляд.

Я скосил глаза — кто-то сверлил нас взглядом.

Злобным, будто смотрел на заклятого врага.

Это ещё что за тип?

Но не драться же с ним из-за того, что он пялится, так что я легонько толкнул Пак Сансика.

— Чего?

— Вон там.

— …?

Пак Сансик покосился туда, куда я показал, и тут же вышел за дверь. А закрывая дверь рабочей комнаты команды A, тихо сказал:

— Это, похоже, сценарист команды A.

— Ты его знаешь?

— Нет, не то чтобы. Просто у него на столе ни одного рисунка, одни книги. Вот я и подумал, что это, наверное, сценарист.

Надо же, за пару секунд успел даже это разглядеть.

— А чего он на нас так вызверился?

— Чует угрозу, чего ещё. Боится, что мы у него кусок хлеба отберём.

Только тогда до меня дошло, и я кивнул.

— А.

Если кто-то покушается на твой кусок хлеба, такие взгляды, в общем, понятны. Но не писать же нам нарочно хуже из-за такого человека.

— Не обращай внимания. Если из-за каждого такого переживать, от одного стресса этим делом заниматься не сможешь.

— Да я особо и не переживаю. Просто думаю, чего это он.

— Вот и правильно.

Через три дня.

Мы сидели в личном кабинете Чон Сангиля, в глубине рабочей комнаты команды A.

Как он и просил, мы дописали примерно тридцать процентов, и Чху Янгу с Чон Сангилем по очереди всё проверили.

Чон Сангиль, похоже, остался доволен: улыбка не сходила у него с лица.

— Хорошо. И добавленное интересно, свежо. С таким и Пак Ёнсону с его бизнес-комиксами завидовать не будем.

А, так вот на кого он всё это время оглядывался — на Пак Ёнсона.

Тоже силён: равняется на Пак Ёнсона, который стоит на несколько ступеней выше, да что там — пока недосягаемо высоко.

Хотя такие амбиции во сто крат лучше апатии.

— А раз обещал, надо держать слово.

Он подошёл к своему столу, достал из кармана ключ и отпер потайной ящик.

Вынул две увесистые пачки денег и небрежно бросил перед нами.

Пачки десятитысячных купюр, и даже на глаз — сумма немалая.

— Пересчитайте.

Мы с Пак Сансиком взяли деньги.

У Пак Сансика слегка дрожали руки.

Я неторопливо пересчитал — два миллиона двести пятьдесят тысяч.

На двоих — четыре миллиона пятьсот тысяч.

Разве обещали не четыре миллиона двести?

Чон Сангиль, видно, заметил моё лицо и с улыбкой пояснил:

— Я накинул триста тысяч сверху.

— А, вот как. Спасибо.

— Спасибо.

Мы с Пак Сансиком поблагодарили, и он отмахнулся:

— Да ладно. Главное, и дальше не подведите.

— Да.

— Не подведём.

Пока мы выходили из здания, где была мастерская Чон Сангиля, Пак Сансик никак не мог прийти в себя.

Наверняка все его мысли были сейчас о куче денег у него в сумке.

Хотя и мне увесистая пачка за пазухой куртки не давала покоя.

Вдруг Пак Сансик шагнул к дороге и замахал рукой, ловя такси.

— О? На такси поедем?

— Конечно. С такими деньжищами в автобусе — нервов не хватит.

— Ну да.

Точно пересчитать на мои времена трудно, но если грубо умножить на десять, это больше двадцати миллионов. Да и, честно говоря, два миллиона двести пятьдесят тысяч сами по себе маленькими не кажутся.

Так что благодаря Пак Сансику я как-то сам собой позволил себе роскошь — прокатиться домой на зелёном такси «Пони».

Мы вышли из такси, и тут по дороге к дому я кое-что вспомнил.

— Иди без меня.

— Ты куда?

— Вспомнил кое-что. Надо кое-что купить.

— Да? Ну, тогда увидимся. А я из-за этой штуки всё время в туалет хочу, сил нет терпеть.

И он засеменил к дому.

А я пошёл в ближайший хозяйственный магазин.

Когда я пришёл домой, мама готовила ужин.

Готовила отдельно для меня, раз я поздно возвращаюсь с работы.

— О. Вернулся?

— Ага.

Но, увидев, что у меня в руках, мама ахнула.

— Ой, а это что такое?

— А, это. Брикетный водонагреватель, про который Кёнхи говорила.

— Он же, наверное, дорогой?

— Да нет, недорогой.

Я тут же взялся его ставить.

Хотя ставить там было, в общем, нечего. Синий бак — рядом с топкой, крышку поменять — и всё.

Я сразу налил в бак воды до краёв.

Так, видимо, вода и будет потихоньку нагреваться.

Кёнхи, похоже, услышала возню на кухне: дверь в комнату приоткрылась, и она высунула голову.

— О? Водонагреватель купил?

— Ага.

— Теперь у нас будет тёплая вода!

— Будет.

— Йес-йес!

Кёнхи завопила от восторга.

Вскоре мама закончила с ужином и накрыла столик, и я занёс его в комнату.

Кёнхи тем временем уже успела улизнуть на антресоли.

Обе близняшки в последнее время каждый день готовились к экзаменам и, кроме как поспать, почти не вылезали с антресолей.

Говорят, с их оценками поступить в общеобразовательную не так уж трудно, но они на всякий случай каждый день упорно занимались.

Тут дверь открылась.

С работы вернулась нуна.

Лицо у неё было усталое, но, в отличие от обычного, она вся сияла.

— Я дома, мам. О, Юнхван здесь.

— Чинхи, Юнхван купил штуку, которая воду греет. На кухне стоит, видела?

— Правда?

Нуна заглянула на кухню, потом вошла в комнату и радостно посмотрела на меня.

— Брикетный водонагреватель!

— Это Кёнхи у Юнхвана выклянчила.

— Он мне и самому был нужен. Да не в этом дело.

Я отодвинул столик в сторону.

— Посидите-ка минутку.

Я похлопал по полу, и мама с нуной с любопытством на меня уставились.

Когда нуна села, я порылся в куртке и выложил перед ними толстый конверт.

— Это что такое?

— Откройте.

Мама осторожно открыла конверт и вздрогнула. А когда вытащила содержимое, просто обомлела.

Нуна, конечно, тоже.

— Ч-что это за куча денег?

— Сегодня получил за готовый сюжет. Нам дали четыре миллиона пятьсот тысяч, мы с Сансиком-хёном поделили пополам. Вот, два миллиона двести пятьдесят.

Мама застыла, не в силах вымолвить ни слова.

А потом торопливо запихнула деньги обратно в конверт. От такой огромной суммы у неё, похоже, совсем голова пошла кругом.

— Д-да что ж это такое делается… Сердце сейчас выскочит.

— Мам, слушай.

— Д-да?

— Бросай теперь свою работу.

— …

— Не надо тебе больше зарабатывать, сиди дома. Хватит каждый день охать, что всё болит. И к врачу наконец сходи.

— …

— И ты, нуна.

Я вдруг перевёл взгляд на нуну, и она вздрогнула.

— …Д-да?

— Ты тоже бросай работу и сдавай хотя бы экзамены экстерном.

Нуна совсем растерялась.

— …С чего вдруг экзамены экстерном?

— Тебе ведь всего двадцать три. Начни хоть сейчас снова учиться и поступай в университет.

— Что?

— Ты ведь тоже бросила школу из-за отца и из-за меня. Так хоть теперь живи своей жизнью. Дом я теперь беру на себя целиком.

— …

Нуну начала бить дрожь.

Ох, вот такие моменты для меня хуже всего.

Я поспешно повернулся к маме, но и у мамы лицо было такое, что не по себе.

Хоть беги.

Но как раз тогда это и случилось.

Тарарах!

Дверца антресолей с треском распахнулась, и оттуда с грохотом вывалились близняшки.

— Мамочки!

— Кья-а!

Девчонки растянулись на полу, и мама закричала:

— Ну вы, честное слово! Что это вы вытворяете?!