До того, как
Marseus

Мы должны пересказать аннотацию тремя разными вариантами, сохраняя смысл, факты, имена (Нора), числа (если есть), форму подачи (здесь стихотворная/рубленая проза с повторяющимися структурами), не используя запрещенные сочетания, не копируя фразы, объем примерно 113 слов (93-127). В оригинале 16 предложений? Давайте посчитаем. Оригинал:

1. Каждая жизнь заканчивается.
2. Но что, если конец — это только начало?
3. Рёв двигателей.
4. Самолёт, исчезающий в облаках.
5. Металл, смятый ударом грузовика.
6. Взрыв, разрывающий тишину.
7. Огонь, пожирающий последние секунды чужой жизни.
8. Мир раз за разом приходит к катастрофе.
9. А Нора раз за разом возвращается туда, откуда всё начиналось.
10. В маленькое тело.
11. В детство.
12. К жизни, которую она уже проживала, и к будущему, которое слишком хорошо помнит.
13. Но что, если в этом бесконечном круге она не одна?
14. Что, если кто-то ещё помнит то, что давно должно было остаться в прошлом?
15. Возможно, некоторые истории начинаются задолго до того, как мы узнаём об их существовании.
16. А некоторые катастрофы можно остановить — если успеть понять, с чего всё началось.

Итого 16 предложений. Нужно пересказать каждое предложение своими словами, не используя запрещенные сочетания (список большой). Также сохранить форму: короткие рубленые фразы, возможно, с повторами. Нужно 3 варианта.

Обратим внимание на запрещенные сочетания. Нельзя использовать эти точные последовательности слов, ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов? "не используй эти сочетания оригинала (ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов)" - то есть нельзя использовать эти словосочетания вообще, даже перефразированные? Формулировка: "не используй эти сочетания оригинала (ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов)" - вероятно, нельзя употреблять эти конкретные сочетания слов, даже если изменить форму. Например, "Каждая жизнь" нельзя, "жизнь заканчивается" нельзя, "конец - это только начало" нельзя и т.д. Но можно использовать отдельные слова: "жизнь", "конец", "начало" - но не в этих связках. Также нельзя "Рёв двигателей" как сочетание, но можно "двигатели ревут"? Наверное, нельзя именно эту пару слов в любой форме. Лучше избегать этих слов в комбинации, но отдельные слова допустимы. Однако "двигателей" - можно сказать "моторы" или "двигатели" отдельно? Запрещено сочетание "Рёв двигателей" - можно "грохот моторов". И т.д. Список большой, нужно внимательно.

Составим план пересказа по предложениям:

1. Каждая жизнь заканчивается. -> Смерть неизбежна для любого. Или: У всего живого есть финал.
2. Но что, если конец — это только начало? -> Но вдруг финал — лишь старт? (осторожно с "начало" - можно "старт")
3. Рёв двигателей. -> Гул моторов.
4. Самолёт, исчезающий в облаках. -> Лайнер тонет в облачной мгле.
5. Металл, смятый ударом грузовика. -> Искореженный металл после столкновения с грузовиком.
6. Взрыв, разрывающий тишину. -> Взрыв рвет тишину.
7. Огонь, пожирающий последние секунды чужой жизни. -> Пламя съедает чьи-то последние мгновения.
8. Мир раз за разом приходит к катастрофе. -> Мир снова и снова скатывается к гибели.
9. А Нора раз за разом возвращается туда, откуда всё начиналось. -> А Нора опять и опять оказывается в исходной точке.
10. В маленькое тело. -> В крошечное тельце.
11. В детство. -> В детские годы.
12. К жизни, которую она уже проживала, и к будущему, которое слишком хорошо помнит. -> К судьбе, что уже была прожита, и к грядущему, которое ей знакомо до мелочей.
13. Но что, если в этом бесконечном круге она не одна? -> Но вдруг в этой бесконечной петле она не одинока?
14. Что, если кто-то ещё помнит то, что давно должно было остаться в прошлом? -> А если есть тот, кто тоже хранит память о том, чему положено исчезнуть?
15. Возможно, некоторые истории начинаются задолго до того, как мы узнаём об их существовании. -> Быть может, иные сюжеты берут начало задолго до того, как мы о них слышим.
16. А некоторые катастрофы можно остановить — если успеть понять, с чего всё началось. -> Но часть бедствий можно предотвратить, если суметь разглядеть их истоки.

Теперь нужно три разных варианта, отличающиеся словами и построением. Сохранить рубленую форму, может быть, использовать параллельные конструкции. Объем 93-127 слов (в оригинале 113). Посчитаем слова в нашем черновике: примерно 120. Нужно три разных.

Вариант 1: более близкий к оригиналу по структуре, но с другими словами.

Вариант 2: изменить порядок мыслей, но все 16 предложений сохранить. Например, начать с вопроса, потом катастрофы, потом Нора. Или сгруппировать иначе. Но нельзя выбрасывать куски. Можно переставить предложения? В требовании: "пройди по каждому и ни одного не пропусти" — не сказано, что порядок нужно сохранять. Но "лицо и обращение как в оригинале" и "форма подачи" - наверное, лучше сохранить последовательность, но можно варьировать. Однако в пересказе обычно сохраняют порядок. Но чтобы варианты отличались, можно менять структуру. Главное - не пропустить ни одного предложения по смыслу. Можно разбивать длинные, но не выбрасывать. Давайте сделаем три варианта с разной организацией.

Вариант 1: как черновик выше, но более гладко.

Вариант 2: начать с Но что если? Потом катастрофы, потом Нора, потом вопрос о памяти, потом истории и катастрофы. Но нужно все 16 предложений. Можно объединить некоторые? Лучше сохранить количество предложений примерно, но можно разбивать. В требовании: "в оригинале 16 предложений — пройди по каждому и ни одного не пропусти; если фраза длинная, её можно разбить на две, но выбрасывать из неё ничего нельзя". То есть нужно, чтобы в варианте было отражено каждое из 16 предложений. Можно сливать? Лучше не сливать, чтобы легко проверить. Но можно менять порядок? Не запрещено. Однако для пересказа обычно порядок сохраняют. Но чтобы варианты отличались, можно переставить. Давайте сделаем вариант 2 с перестановкой: сначала вопрос о том, одна ли она, потом катастрофы, потом Нора, потом память, потом истории. Это будет допустимо? Главное - все элементы.

Вариант 3: использовать другую лексику, более поэтичную или наоборот. Также можно изменить форму: например, вместо "Рёв двигателей. Самолёт..." сделать "Двигатели ревут. Самолёт..." - но это уже не рубленые назывные предложения? В оригинале назывные. Сохраним назывные, но другими словами.

Проверим запрещенные сочетания в каждом варианте. Нужно тщательно.

====================

Опять

Глава первая. Опять

Опять.

Нет. Только не снова.

Она лежала с закрытыми глазами, стараясь не двигаться. Может быть, если не открывать их достаточно долго, ничего не произойдёт. Может быть, на этот раз всё наконец закончится.

Хотя бы на несколько минут.

Она устала.

Устала начинать сначала. Снова учиться ходить, говорить, читать, писать. Слушать взрослых, которые объясняли ей очевидные вещи, и притворяться ребёнком, хотя в голове помещалось больше, чем она могла бы рассказать за несколько жизней.

Она больше не хотела ничего исправлять. Не хотела строить планы, искать деньги, знакомиться с нужными людьми, просчитывать чужие решения. Не хотела годами создавать что-то, чтобы однажды увидеть, как всё рассыпается у неё на глазах.

И больше всего она не хотела снова терять его.

Хотя, если подумать, она даже не могла умереть по-настоящему.

Какая ирония.

Она открыла глаза.

Перед ней была знакомая комната. Знакомые обои, знакомая мебель, полоска солнечного света на полу. Из соседней комнаты доносились голоса родителей.

Она медленно подняла руку.

Маленькую. Детскую.

— Нет, — произнесла она одними губами.

Ей снова было два года.

Как же она ненавидела этот возраст.

— Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю?

Она моргнула.

Перед ней стояла доска, исписанная мелом. За окном шумели деревья, в классе кто-то тихо смеялся, а учительница, кажется, уже несколько минут объясняла что-то про квадратные уравнения.

Она посмотрела на собственные руки.

Взрослые. Знакомые.

На пальцах остались чернильные следы, а на запястье болтался тонкий браслет, который она носила почти каждый день.

Школьная форма.

Школьная парта.

Шумный класс.

Что?

Она медленно повернула голову.

Он сидел сзади.

Тот самый невыносимый, самодовольный придурок, который, казалось, считал своей жизненной миссией испортить ей настроение.

Он подпирал щёку рукой и смотрел на неё с таким выражением лица, словно только что одержал величайшую победу в истории человечества.

— Добро пожаловать обратно в мир живых, — прошептал он. — А то я уже решил, что ты наконец научилась думать и перегрелась.

Она несколько секунд молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на доску и снова посмотрела на него.

— Ты, как всегда, невероятно остроумен.

— Знаю. Тебе повезло сидеть рядом со мной.

— Мне повезло бы гораздо больше, если бы ты заткнулся.

Он усмехнулся.

— О, она заговорила. А я уж думал, что ты спишь с открытыми глазами.

— А я думала, что тебя наконец отчислили.

— Скучала бы?

Она схватила ластик.

Он успел заметить движение, но увернуться не успел. Ластик ударил его прямо в лоб и упал на парту.

На несколько секунд между ними повисла тишина.

Потом он медленно повернулся к ней.

— Какая нервная. Тебе бы к врачу.

— А тебе — к ветеринару.

Кто-то за спиной прыснул со смеху.

Парень поднял ластик, покрутил его в пальцах и положил на её тетрадь.

— Держи. Тебе ещё пригодится. Особенно если решишь стереть из памяти собственное существование.

Она посмотрела на него с искренним отвращением.

— Знаешь, я иногда думаю, что природа всё-таки ошибается.

— В чём именно?

— Когда позволяет некоторым людям рождаться.

На этот раз засмеялся почти весь ряд.

Он приложил руку к груди, изображая смертельное оскорбление.

— Жестоко. А я ведь хотел предложить тебе помощь с домашним заданием.

— Я бы предпочла получить двойку.

— Вот поэтому ты и невыносима.

— Взаимно.

Учительница резко обернулась.

— Вы двое! Может быть, поделитесь с классом тем, что вас так развеселило?

Они одновременно замолчали.

— Ничем, — ответила она.

— Абсолютно ничем, — повторил он с невинным выражением лица.

Учительница посмотрела на них так, словно всерьёз обдумывала возможность оставить обоих после уроков.

— Тогда, может быть, вы наконец начнёте слушать?

— Конечно, — сказала она.

— Разумеется, — отозвался он.

Учительница отвернулась к доске.

Парень тут же наклонился к ней.

— Ты мне за это заплатишь.

Она даже не посмотрела на него.

— Встань в очередь.

Он тихо рассмеялся.

И почему-то именно этот смех показался ей знакомым.

Не сам по себе — она слышала его сотни раз. В коридорах, во дворе, на уроках, когда он делал что-то настолько идиотское, что даже она не могла удержаться от смеха.

Нет.

Что-то другое.

На мгновение ей показалось, что она уже слышала этот звук где-то далеко отсюда. В другом месте. В другой жизни.

Она нахмурилась.

— Чего уставилась? — прошептал он.

— Проверяю, не стало ли тебя меньше.

— И как успехи?

— К сожалению, нет.

— Вот видишь. Даже природа пока на моей стороне.

Она закатила глаза и отвернулась.

Обычный день.

Обычная школа.

Обычный враг.

Всё было настолько привычным, что ей даже не пришло в голову усомниться в происходящем.

Дождь начался около шести вечера.

К тому времени она уже успела пожалеть, что не осталась работать дома. Последние два часа превратились в бесконечную череду звонков, таблиц и чужих ошибок, которые почему-то должна была исправлять именно она.

Она закрыла ноутбук, потёрла переносицу и посмотрела на часы.

Без десяти семь.

Прекрасно. Ещё немного — и можно будет считать этот день окончательно потерянным.

В офисе почти никого не осталось. За стеклянной перегородкой горела одинокая лампа, в коридоре гудел кондиционер. Она собрала документы в сумку, выключила свет и спустилась на парковку.

Холодный воздух пах мокрым асфальтом.

Она села в машину, бросила сумку на соседнее сиденье и несколько секунд просто смотрела на капли, стекавшие по лобовому стеклу.

Домой. Душ. Еда. Сон.

И никаких людей хотя бы до завтрашнего утра.

Она завела двигатель и включила радио. Из динамиков донёсся негромкий, почти монотонный голос ведущего. Сначала шла реклама, затем прогноз погоды, а после короткой музыкальной заставки начался выпуск новостей.

— …на фоне продолжающегося конфликта сегодня поступили сообщения об очередном авиационном происшествии. Пассажирский самолёт, следовавший международным маршрутом, потерпел крушение после взрыва на борту. По предварительным данным, воздушное судно было уничтожено на высоте нескольких тысяч метров. Информация о количестве пассажиров и возможных выживших уточняется. Ответственность за произошедшее пока никто на себя не взял…

Она убавила громкость.

— Да уж. Только этого не хватало.

За последние месяцы подобные сообщения стали почти привычными. Самолёты исчезали с радаров, поезда сходили с путей, города просыпались от взрывов. Иногда в новостях называли виновных, иногда обвинения противоречили друг другу, а иногда всё заканчивалось очередным обещанием провести расследование.

Она давно перестала пытаться разобраться в каждой такой истории.

Не потому, что ей было всё равно. Просто невозможно было жить, если каждый день принимать близко к сердцу всё, что происходило за пределами собственного дома.

Она переключила станцию. На этот раз заиграла старая песня, которую она слышала ещё в школе.

Она невольно усмехнулась.

Школа.

Как же давно это было.

Хотя некоторые вещи, казалось, не менялись вообще. Например, люди, которые с самого детства умудрялись действовать ей на нервы.

Она покачала головой, отгоняя воспоминание, и выехала с парковки.

Навигатор предложил маршрут через центр. Она поморщилась: в такую погоду там наверняка были пробки, но объезжать весь город тоже не хотелось.

— Ладно, — пробормотала она. — Сегодня я тебе доверюсь.

Движение оказалось не таким плотным, как она ожидала. Дождь усиливался, и свет фонарей растекался по мокрому асфальту длинными жёлтыми полосами. Она включила музыку потише и мысленно вернулась к незаконченной работе.

Если перенести встречу на четверг, освободится утро. Если поставщик согласится на новые условия, можно будет закрыть вопрос с поставками до конца месяца. А ещё нужно проверить отчёт, который ей прислали сегодня…

Она нахмурилась.

Нет. Не сегодня.

Сегодня она больше ничего не собиралась решать.

На следующем перекрёстке загорелся красный сигнал. Она остановилась, положила ладонь на руль и посмотрела на часы.

Двадцать три минуты до дома.

Почти смешно. Двадцать три минуты свободы от чужих проблем — и она даже этому была рада.

Светофор переключился.

Она отпустила тормоз.

Слева вспыхнули фары.

Слишком близко.

Она успела повернуть голову, но не успела понять, что происходит. Раздался оглушительный удар, машину резко повело в сторону. Ремень врезался в грудь, стекло рассыпалось мелкими осколками, а металлический скрежет заглушил всё остальное.

На мгновение мир перевернулся.

Потом наступила тишина.

В машине пахло горелой проводкой и дождевой водой.

Она не сразу поняла, что произошло.

Сознание возвращалось урывками: мокрый холод на лице, глухой шум где-то за пределами автомобиля, боль, которую она пока не могла ни осмыслить, ни назвать.

Она попыталась вдохнуть глубже.

Не получилось.

За разбитым стеклом мелькали силуэты. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь. Чьи-то руки появились у дверцы, но до неё словно не могли добраться.

Она хотела сказать, что слышит их.

Хотела попросить вытащить её.

Но губы не слушались.

Перед глазами расплывались огни. Она пыталась удержать взгляд на одном из них, как будто это могло помочь ей остаться здесь ещё немного.

Столько всего оставалось несделанным.

Столько планов, которые казались такими важными всего полчаса назад.

Ей было страшно не столько умирать, сколько осознавать, насколько обыкновенным оказался конец. Никакого предупреждения. Никакого последнего разговора. Никакого шанса подготовиться.

Просто вечер, дорога домой и чужая ошибка на перекрёстке.

Она медленно закрыла глаза.

Она резко вдохнула.

Воздух обжёг горло.

Несколько секунд она лежала неподвижно, хватая ртом воздух, пока сердце бешено колотилось в груди.

Потом открыла глаза.

Потолок.

Знакомые обои.

Солнечный свет на полу.

Она не шевелилась.

Нет.

Нет, нет, нет.

Медленно повернув голову, она увидела маленькую кровать, игрушки у стены и собственную руку, лежавшую поверх одеяла.

Маленькую руку.

Детскую.

Она сжала пальцы, разжала их и снова посмотрела на них, словно надеялась, что зрение её обманывает.

Два года.

Ей снова было два года.

Несколько секунд она просто смотрела в потолок.

Потом натянула одеяло на голову.

— Да вы издеваетесь…

За дверью послышался шорох, а затем она приоткрылась.

— Нора? Ты не спишь?

Она не ответила.

Мама заглянула в комнату и улыбнулась, увидев дочь с натянутым до подбородка одеялом.

— Ой, а кто это у нас спрятался? Неужели маленькая соня?

Нора закрыла глаза.

Пожалуйста, только не начинай.

— Ну-ка, покажись мне.

Одеяло осторожно потянули вниз. Нора открыла один глаз и посмотрела на женщину, которую не видела такой молодой уже очень давно.

Мама.

Без седых волос и морщинок у глаз. С той же улыбкой, которую Нора помнила с детства, и с той же привычкой слегка наклонять голову, когда пыталась понять, что происходит у дочери на душе.

Сколько раз она уже видела это лицо?

Нора не хотела считать.

— Ну вот, а я уже испугалась, что ты заболела, — сказала мама, поправляя одеяло. — Пойдём завтракать?

Нора хотела отказаться. Хотела сказать, что не голодна, что ей нужно побыть одной, что она не готова снова начинать всё сначала.

Вместо этого изо рта вырвалось невнятное:

— Ма…

Мама тут же просияла.

— Да, солнышко? Мама здесь.

Она подхватила Нору на руки.

Нора невольно напряглась, но почти сразу обмякла. От мамы пахло привычным кремом для рук и чем-то сладким, возможно, выпечкой, которую она приготовила с утра.

Этот запах она помнила всю жизнь.

Нора уткнулась лицом маме в плечо.

Всего на секунду.

Ей нужно было убедиться, что это действительно происходит. Что перед ней не очередное воспоминание, не обман умирающего сознания и не жестокая шутка неизвестной силы.

Мама была настоящей.

И Нора снова была маленькой.

— Ну что ты, моя хорошая? — тихо спросила мама, поглаживая её по спине. — Что-то случилось?

Нора покачала головой.

Получилось не очень убедительно, но мама, кажется, решила не настаивать.

— Всё хорошо. Сейчас покушаем, и станет лучше.

Если бы всё решалось кашей.

Нора прикрыла глаза.

Она не хотела думать о будущем. Не хотела вспоминать, сколько раз уже пыталась всё изменить и сколько раз была уверена, что теперь наконец знает, что делать.

Всё это осталось позади.

И всё это могло повториться.

Ей снова предстояло расти, учиться и ждать, пока окружающие перестанут видеть в ней беспомощного ребёнка. Притворяться, что мир открывается ей впервые, хотя многое она знала лучше людей, проживших целую жизнь.

И всё это время ждать.

Чего именно?

Нора не знала.

Наверное, момента, когда снова сможет хоть что-то решать самостоятельно.

Или момента, когда поймёт, зачем ей вообще дали ещё одну попытку.

Она устало вздохнула.

В прошлый раз ей казалось, что второго шанса достаточно, чтобы всё исправить. Потом она поняла, что одного шанса мало. Следующий казался лучше предыдущего — пока не выяснялось, что и он не принёс желаемого результата.

В какой-то момент она перестала верить, что существует правильное решение.

А теперь ей снова предстояло его искать.

— Ты чего вздыхаешь? — спросила мама.

Нора открыла глаза.

— А-а.

— Вот и хорошо. Значит, настроение улучшается.

Мама поцеловала её в макушку и понесла на кухню.

Нора не сопротивлялась.

Пока что.

Завтрак оказался испытанием.

Не потому, что еда была невкусной. Напротив, каша пахла корицей, а рядом стояла маленькая тарелка с нарезанным бананом.

Просто Нора прекрасно понимала, что способна решить сложную математическую задачу быстрее, чем съесть половину этой порции самостоятельно.

Она посмотрела на ложку в своей руке.

Потом на кашу.

Потом снова на ложку.

— Ну же, — подбодрила мама. — Ты ведь уже большая девочка.

Если ты ещё раз это скажешь, я начну сомневаться в твоём определении слова «большая».

— Ам.

— Правильно! Молодец!

Нора медленно закрыла глаза.

Она переживёт это.

Должна пережить.

После завтрака мама оставила её играть в гостиной, а сама вернулась к домашним делам. На полу лежали кубики, деревянные фигурки и несколько книжек с толстыми картонными страницами.

Нора села перед ними.

Она могла бы начать вспоминать всё, что знала. Попытаться восстановить последовательность событий, вспомнить имена людей, даты, решения, которые когда-то казались незначительными, а потом приобретали совершенно другой смысл.

Но стоило ей попробовать сосредоточиться, как мысли начинали путаться.

Она слишком устала.

Даже думать о будущем было тяжело.

Нора взяла кубик и поставила его на другой.

Потом ещё один.

Башня получилась кривой и тут же рухнула.

Она уставилась на рассыпавшиеся кубики.

А затем тихо рассмеялась.

Не потому, что было смешно.

Просто впервые за долгое время что-то рухнуло, и ей не пришлось ничего исправлять.

Она собрала кубики и начала заново.

На этот раз башня простояла чуть дольше.

Ладно.

Нора посмотрела на неё с сомнением.

Может быть, с чего-то такого и стоит начать.

Не пытаться сразу решить всё. Не строить очередной грандиозный план, не обещать себе, что на этот раз всё получится.

Сначала нужно понять, что вообще происходит.

Она снова была здесь. В собственном детстве. В знакомом доме, рядом с родителями, которые пока ничего не знали.

И если ей действительно дали ещё одну попытку, она хотя бы постарается не потратить первые годы на бессмысленную спешку.

Хотя бы попробует жить.

Эта мысль показалась ей настолько непривычной, что она тут же отвернулась от неё.

Нет. До таких решений ещё далеко.

Сейчас ей нужно было кое-что выяснить.

Нора замерла, глядя на кубики.

А он?

Переродился ли Тео?

Она не позволяла себе думать об этом с самого пробуждения. Слишком опасный вопрос. Слишком много надежды, которую она не хотела испытывать.

В прошлых жизнях они уже узнали, что это происходит не только с ней. Они оба помнили. Оба возвращались. Оба снова и снова находили друг друга.

Но никто из них не знал почему.

И никто не мог гарантировать, что в следующий раз всё будет так же.

Что, если теперь она одна?

Нора сжала кубик в ладони.

Ей хотелось верить, что Тео тоже проснулся в своём детском теле. Что сейчас он, возможно, так же смотрит в потолок и пытается понять, за что ему всё это.

Но она не знала.

И пока не могла ничего проверить.

Ей оставалось только ждать.

Нора медленно поставила кубик на вершину башни.

Он удержался.

Она смотрела на него несколько секунд, словно это могло что-то значить.

Потом отвернулась и прислушалась к голосу мамы из кухни.

Новая жизнь уже началась.

А Нора всё ещё не знала, хочет ли в ней участвовать.

Телефон зазвонил, когда Нора пыталась поставить очередной кубик на вершину башни.

Она вздрогнула и обернулась на звук.

Из кухни донёсся голос мамы:

— Да, слушаю.

Нора вернулась к кубикам. Её совершенно не интересовало, кто звонит. Скорее всего, какая-нибудь мамина знакомая или кто-то по поводу работы отца. Обычная жизнь. Обычные разговоры.

Но постепенно голос мамы изменился.

— Простите, вы кого ищете?

Нора замерла с кубиком в руке.

— Нору? Да, у меня есть дочь по имени Нора. А что случилось?

Она медленно опустила кубик на пол.

— Да, ей два года. Но откуда вы знаете её имя?

Нора подняла голову.

Мама говорила спокойно, но теперь в её голосе слышалось недоумение.

— Подождите… Ваш сын хочет поговорить с моей дочерью?

Пауза.

— Ему тоже два года?

Нора почувствовала, как внутри всё сжалось.

Два года.

Мальчику тоже два года.

— Простите, но я не совсем понимаю. Он сам назвал мой номер? Вы уверены?

Нора медленно поднялась на ноги, опираясь ладонью о диван.

Она не хотела надеяться. Не хотела даже допускать такую возможность.

Но имя могло быть совпадением. Даже город мог быть совпадением.

А вот номер телефона…

— Хорошо, — наконец сказала мама. — Я попробую дать ей трубку. Хотя она ещё совсем маленькая и пока не разговаривает.

Нора перестала дышать.

Шаги приближались.

Мама появилась в дверях, держа телефон в руке. На её лице было выражение человека, который не до конца верит в происходящее, но всё же решил посмотреть, чем закончится эта странная история.

Она присела перед дочерью.

— Нора, солнышко, тут один мальчик хочет с тобой поговорить. Представляешь? Ему столько же лет, сколько тебе. Его мама говорит, что он сам попросил позвонить.

Нора смотрела на телефон.

Мама улыбнулась и осторожно вложила его ей в руки, помогая поднести к уху.

— Ну, послушаем, что он хочет.

Несколько секунд было тихо.

Нора слышала только едва различимое дыхание.

А потом раздались два коротких стука.

Пауза.

Ещё один.

Она замерла.

Этот сигнал невозможно было перепутать ни с чем.

Они придумали его в прошлой жизни — в той, где приходилось быть осторожными даже в самых простых разговорах. Стук по телефону, когда нельзя было произнести ни слова. Способ убедиться, что на другом конце именно тот, кто нужен.

Это я. Ты меня слышишь?

Пальцы Норы задрожали.

Она не могла ответить словами. Не могла даже произнести его имя.

Но ей и не требовалось.

Она постучала по корпусу телефона.

Два раза.

Пауза.

Один раз.

На другом конце провода наступила тишина.

Затем мальчик снова постучал.

Два коротких.

Пауза.

Ещё один.

Ты помнишь?

Нора закрыла глаза.

Она помнила.

Все жизни. Все встречи. Все попытки. Всё, что так хотелось забыть.

И его тоже.

Она постучала ещё раз.

Да.

Мама внимательно наблюдала за дочерью, пытаясь понять, почему та вдруг замерла с телефоном у уха и почему её маленькие пальцы так старательно стучат по корпусу.

Но Нора не смотрела на маму.

Впервые с момента пробуждения ей захотелось плакать не от отчаяния.

Она была не одна.

----------

Рядом

Глава вторая. Рядом

Они договорились встретиться в парке через несколько дней после первого телефонного звонка.

Мать Тео призналась, что сын с самого утра не даёт ей покоя: постоянно спрашивает, когда они наконец пойдут гулять с Норой, и каждый раз, получив ответ, через несколько минут задаёт тот же вопрос снова.

В конце концов она решила, что проще действительно встретиться, чем весь день объяснять двухлетнему ребёнку, почему ему нужно немного подождать.

День выдался удивительно тёплым для сентября.

Солнце уже не грело по-летнему, но его мягкий свет ложился на дорожки парка, золотил верхушки деревьев и пробивался сквозь редеющую листву. Воздух пах влажной землёй, травой и опавшими листьями. Под ногами тихо шуршала мелкая листва, а вдоль дорожек тянулись длинные тени от скамеек и фонарей.

На ветках ещё держались зелёные листья, но кое-где уже проступали жёлтые и рыжие пятна. Ветер время от времени срывал с деревьев сухую листву и перекатывал её по дорожкам, заставляя детей с интересом провожать её взглядами.

На детской площадке было оживлённо. Малыши копались в песочнице, постарше бегали между горками и качелями, а родители расположились на скамейках неподалёку, переговариваясь и поглядывая на своих детей. Кто-то принёс с собой мяч, кто-то — целую сумку игрушек. Слышались смех, короткие крики и недовольные возгласы тех, кому не досталась желанная качеля.

День был самым обыкновенным.

Таким, каким и должен был быть день в жизни двухлетних детей.

Нора сидела в коляске и совершенно не обращала внимания на окружающий мир.

На ней была светлая курточка с капюшоном, застёгнутая почти до самого подбородка, тёмные штанишки и маленькие ботиночки на толстой подошве. Мама собрала ей волосы, убрала выбившиеся пряди и перед выходом даже несколько раз поправила воротник, чтобы дочери не задувало за шею.

Нора ничего этого не заметила.

Ей было всё равно, какого цвета куртка, удобно ли застёгнуты ботинки и сочетается ли одежда между собой. Она не задумывалась о том, как выглядит, не пыталась рассмотреть своё отражение в стекле и не проявляла ни малейшего интереса к тому, что мама так тщательно собирала её на прогулку.

Всё это казалось незначительным.

Она просто сидела и ждала, пока пройдёт очередной день.

— Нора, смотри, мы уже пришли, — сказала мама, останавливая коляску возле площадки.

Девочка не отреагировала.

— Сейчас к нам подойдут. Помнишь, я рассказывала тебе про мальчика, который звонил?

Нора помнила.

Она помнила каждый стук по телефону, каждую секунду тишины после него и собственный ответ, на который у неё едва хватило сил.

Она знала, кто должен был прийти.

И всё равно не была готова увидеть его.

— Привет! Извините, что немного задержались, — послышался женский голос.

Мать Норы обернулась и улыбнулась.

— Ничего страшного. Мы только что пришли.

К ним приближалась женщина примерно её возраста, держа за руку маленького мальчика. На нём была тёмно-синяя ветровка, светлая кофта с высоким воротником, джинсы и небольшие кроссовки. Волосы немного растрепались от ветра, а куртка на одном плече сидела чуть ниже, чем на другом, словно он успел покрутиться перед выходом и не позволил матери как следует себя поправить.

Он нетерпеливо тянул её за руку, то и дело поглядывая на коляску.

— Ну вот, — сказала его мама, остановившись рядом. — Знакомься, это Нора.

— Я знаю! — немедленно ответил мальчик.

Он выдернул руку из материнской ладони и сделал несколько быстрых шагов вперёд.

— Нора!

Девочка медленно повернула голову.

И увидела его.

На несколько секунд всё остальное перестало иметь значение.

Тео выглядел совершенно не так, как она его помнила.

Конечно, она понимала, что он должен быть маленьким. Знала, что они оба вернулись в свои детские тела, что теперь им придётся заново учиться ходить, говорить и делать всё то, что взрослым людям казалось настолько простым, что они даже не задумывались об этом.

Но одно дело — понимать.

И совсем другое — увидеть.

Перед ней стоял крошечный ребёнок. Невысокий, круглолицый, с пухлыми щеками и короткими пальцами, которыми он цеплялся за край коляски. Его голова едва доставала до её уровня, а рукава ветровки казались немного длинными. Он выглядел настолько беззащитным и обыкновенным, что на мгновение Норе стало трудно совместить этот образ с тем, кого она знала.

Она помнила его высоким.

Помнила острый взгляд, уверенную походку и привычку чуть склонять голову, когда он собирался сказать что-то особенно неприятное. Помнила, как он держался в переговорах, как смотрел на врагов и как улыбался в те редкие моменты, когда позволял себе забыть обо всём остальном.

Помнила его руки — взрослые, сильные, иногда дрожащие от усталости.

Помнила кровь на них.

Нора опустила глаза.

Нет.

Не сейчас.

Перед ней был не тот человек, который стоял среди развалин, отдавал приказы и принимал решения, от которых зависели чужие жизни. Не тот, с кем она пыталась остановить войну, оказавшись по другую сторону баррикад. Не тот, с кем они позднее решили действовать вместе, стараясь сохранить остатки человечности. И не тот, с кем в одной из следующих жизней сами превратились в людей, внушавших страх окружающим.

Это был Тео.

Тот самый Тео, с которым она прожила несколько жизней.

Тот, кого она теряла.

И кто теперь снова стоял перед ней, не подозревая, насколько тяжело ей смотреть на него таким маленьким.

— Привет! — повторил он.

Нора подняла взгляд.

Он улыбался.

Совсем по-детски, широко и немного неловко. Никакой осторожности, никакого привычного прищура, никакой иронии, за которой он столько лет прятал усталость. Только открытая, нетерпеливая радость.

Он был здесь.

Он действительно вернулся.

Нора ничего не сказала.

Тео подождал немного, затем оглянулся на мать, будто хотел убедиться, что всё сделал правильно, и снова повернулся к девочке.

— Пойдём играть?

Она смотрела на него молча.

— Там горка есть! И качели! И песок! — перечислил он, загибая пальцы. — А ещё я умею бегать быстро. Очень быстро!

Он произнёс последнее с особой гордостью.

Нора едва заметно опустила взгляд на его короткие ножки.

Конечно. Самый быстрый человек на площадке.

Когда-то он точно так же хвастался своими достижениями. Только тогда речь шла о куда более серьёзных вещах.

Она не улыбнулась.

Но и не отвернулась.

Тео, кажется, решил, что этого достаточно.

— Ну пойдём! — Он потянулся к её руке, а затем посмотрел на мать Норы, словно спрашивая разрешения.

Женщина рассмеялась.

— Можете поиграть в песочнице. Только далеко не уходите, хорошо?

— Хорошо!

Тео ответил так быстро, что мать лишь покачала головой.

Нору пересадили на край песочницы. Она позволила взрослым взять себя на руки, поставить на землю и поправить курточку, после чего снова замерла, глядя перед собой.

Тео тем временем уже нашёл красную игрушечную машинку.

— Смотри! Это моя! — Он уселся рядом и поднёс машинку почти к самому её лицу. — Она красная. У неё колёса есть. Четыре!

Он перевернул игрушку, принялся считать колёса и сбился на третьем.

Нора молча наблюдала за ним.

Он был таким маленьким.

Ей вдруг захотелось спросить, помнит ли он всё. Помнит ли их первую жизнь, когда они не смогли найти общий язык и разошлись по разным дорогам. Помнит ли, как спустя годы они встретились на противоположных сторонах конфликта, пытаясь остановить одну и ту же войну, и лишь перед смертью поняли, что всё это время боролись за одно и то же.

Помнит ли, как во второй совместной попытке они старались действовать осторожно, помогать людям и не превращаться в тех, против кого выступали.

Помнит ли, чем всё закончилось.

Помнит ли он последнюю жизнь — ту, после которой Нора больше не хотела начинать сначала?

Ту, в которой они были уверены, что наконец нашли способ победить.

В которой не собирались ждать. Не хотели снова тратить годы на переговоры, искать компромиссы и надеяться, что противники однажды сами откажутся от своих амбиций. Предыдущие попытки убедили их в одном: мягкость не спасала их от поражения, а сотрудничество не гарантировало, что союзники не предадут их в самый неподходящий момент.

Они устраняли потенциальных противников прежде, чем те успевали стать реальной угрозой. Заказывали убийства, шантажировали, разоряли чужие предприятия, лишали конкурентов ресурсов и захватывали то, что могло пригодиться им самим. Они расширяли влияние, избавлялись от тех, кто вставал на пути, и постепенно выстроили систему, в которой многие предпочитали подчиняться, чем рисковать оказаться по другую сторону.

Они больше не пытались сохранить чистыми собственные руки. Их интересовал результат, и они были готовы идти к нему, не считаясь с последствиями.

Им казалось, что теперь у них достаточно власти, ресурсов и решимости, чтобы не допустить прежнего исхода. Они разработали оружие, которое должно было обеспечить им преимущество и защитить от тех, кто решит выступить против них.

Но они не предусмотрели, что их собственная разработка однажды окажется в руках противника.

Ни влияние, ни деньги, ни выстроенная ими система защиты не помогли предотвратить развязку.

Они снова потерпели поражение.

Они пытались действовать мягко. Затем отказались от мягкости и перешли к жестокости. Работали вместе, расходились по разным сторонам, искали союзников, полагались только на себя. Меняли методы, пересматривали решения, пытались предугадать каждый следующий шаг противника.

И всё равно не смогли ничего изменить.

Она не знала, что из этого было тяжелее всего вспоминать.

Но знала, что больше не хочет проходить через это снова.

— Нора! Смотри, едет!

Тео толкнул машинку по песку. Она проехала совсем немного и застряла в небольшой ямке.

— Ой.

Он вытащил её, выровнял дорогу ладонью и попробовал ещё раз.

Машинка снова застряла.

— Не работает, — сообщил он с недовольством.

Нора перевела взгляд на игрушку.

Потом на Тео.

И снова ничего не сказала.

Через некоторое время матери устроились на скамейке неподалёку от площадки.

Отсюда было хорошо видно детей: песочница находилась совсем рядом, а до горки и качелей можно было добраться за несколько шагов.

— Он у вас очень общительный, — заметила мать Норы, наблюдая, как Тео в очередной раз пытается показать дочери свою машинку.

— Ещё какой! Иногда мне кажется, что он вообще не умеет молчать, — рассмеялась его мама. — С утра до вечера что-то рассказывает. А теперь ещё и Нору себе нашёл. Видимо, решил, что ему не хватает слушателей.

Женщина улыбнулась, но улыбка быстро сошла с её лица.

— А ваша Нора всегда такая спокойная?

Мать девочки на мгновение замолчала.

— Вообще-то нет. — Она посмотрела на дочь. — Раньше она была активнее. Ну, насколько это вообще возможно в её возрасте. А последние дни какая-то совсем тихая.

— Может, устала? Или плохо спит?

— Не знаю. Спит вроде нормально, ест тоже. Температуры нет, ничего такого. Просто… — Она замялась, подбирая слова. — Как будто ей ничего не интересно.

На площадке Тео присел перед Норой и протянул ей машинку.

— На! Смотри, красная!

Нора перевела взгляд на игрушку, но брать её не стала.

Тео немного подождал, затем поставил машинку рядом с ней и уселся в песок.

— Она ездит. Вот так!

Он толкнул машинку вперёд, затем вернул обратно. После этого повторил всё сначала, сопровождая каждое движение собственными комментариями.

Нора смотрела на него с тем же бесстрастным выражением лица.

— Я переживаю, — призналась её мама. — Понимаю, что она ещё маленькая, что дети все разные. Но иногда смотрю на неё и не понимаю, о чём она думает. Раньше она хотя бы улыбалась чаще.

— Вы говорили с педиатром?

— Пока нет. Я не хочу сразу придумывать проблемы там, где их может и не быть. Но если так продолжится, наверное, придётся сходить.

Мать Тео понимающе кивнула.

— Думаю, это правильно. Хотя, может быть, ей просто нужно немного времени. Дети иногда меняются буквально за несколько дней.

— Хотелось бы верить.

Они ненадолго замолчали.

На площадке раздался звонкий голос Тео:

— Нора, смотри! Машина едет!

Он снова толкнул игрушку, на этот раз чуть сильнее. Машинка прокатилась по песку и остановилась возле её ноги.

Нора посмотрела на неё.

Потом подняла глаза на Тео.

Мальчик широко улыбнулся, словно только что совершил нечто выдающееся.

— Ещё раз!

И снова запустил машинку.

Мать Норы наблюдала за ними с лёгкой тревогой. Дочь по-прежнему почти не проявляла эмоций, но хотя бы не отворачивалась от мальчика и не пыталась уйти.

— Кажется, он ей нравится, — заметила мать Тео.

— Надеюсь. Ей бы не помешал друг.

Нора услышала эти слова.

Друг.

Какое простое слово для того, кем Тео был для неё.

Она посмотрела на мальчика, который теперь пытался построить из песка дорогу для своей машинки. У него ничего не получалось: песок рассыпался, края осыпались, а сама машинка постоянно застревала.

Тео не сдавался.

Он собирал песок руками, снова выравнивал дорожку и каждый раз начинал сначала.

Нора знала, что он мог бы делать так бесконечно.

В этом он тоже не изменился.

Поначалу Тео действительно старался развеселить её.

Он показывал машинку, приносил ей листья, пытался привлечь внимание к голубям, которые расхаживали возле скамеек в поисках крошек. Несколько раз он даже пытался танцевать, смешно переступая с ноги на ногу, пока его собственные движения не заставляли его терять равновесие.

— Смотри! — объявил он после очередной попытки. — Я умею!

Нора смотрела.

Он повторил.

Она продолжала смотреть.

Постепенно его улыбка стала менее уверенной.

Не исчезла совсем — Тео слишком старательно держался за привычную бодрость, — но в какой-то момент он перестал размахивать руками и замер, стоя перед ней.

Нора заметила перемену.

Он больше не смотрел на игрушки. Не оглядывался на горку и не пытался придумать очередную игру.

Он смотрел на неё.

Серьёзно.

Настолько серьёзно, насколько вообще мог смотреть двухлетний ребёнок.

— Ты помнишь? — тихо спросил он.

Нора не шевельнулась.

Тео бросил быстрый взгляд в сторону скамейки. Их матери продолжали разговаривать и не обращали на детей внимания.

Он снова посмотрел на Нору.

— Всё помнишь?

Она медленно опустила глаза.

Ответить было невозможно. Не потому, что она не знала ответа. И не потому, что не могла произнести нужные слова.

Она просто не хотела открывать эту дверь.

Не хотела снова видеть всё, что осталось за ней. Не хотела вспоминать, как они пытались быть хорошими, потом решили, что доброта не работает, и превратились в людей, которых сами когда-то ненавидели. Не хотела возвращаться к последней жизни, в которой усталость оказалась сильнее надежды.

Тео ждал.

Он больше не пытался её рассмешить.

— Мы можем попробовать ещё раз, — прошептал он. — Теперь у нас снова есть время.

Нора подняла на него глаза.

— Мы можем всё сделать по-другому. Не так, как раньше. Мы уже знаем, что не работает.

Он говорил тихо, с непривычной осторожностью. Его голос всё ещё звучал по-детски, иногда срываясь на шёпот, но за ним стояло что-то совсем не детское.

— Мы можем начать сначала, Нора.

Она смотрела на него.

Слова были правильными. Когда-то именно их она сама повторяла себе после очередного пробуждения. Новый шанс. Новая попытка. На этот раз они будут умнее, осторожнее, сильнее. На этот раз всё получится.

Но она уже слышала эти слова слишком много раз.

— Не хочу, — едва слышно произнесла она.

Тео замер.

Это были первые слова, которые он услышал от неё при встрече. Не приветствие, не вопрос и не имя. Всего два коротких слова, произнесённых так тихо, что он едва разобрал их.

— Что?

Нора отвела взгляд.

— Устала.

Он долго молчал.

Впервые за всё время их знакомства на этой площадке Тео не знал, что сказать.

Ему тоже было страшно. Он помнил достаточно, чтобы понимать: они уже пытались изменить будущее. Не один раз. Они действовали осторожно, договаривались, искали союзников, учились на ошибках. А потом в какой-то момент решили, что ради победы можно отказаться от всего остального.

И даже тогда проиграли.

Но Тео справлялся с этим иначе.

Когда воспоминания становились слишком тяжёлыми, он говорил. О чём угодно. О погоде, игрушках, еде, людях, которых встречал. Он заполнял тишину словами, потому что в тишине слишком отчётливо слышал всё то, о чём не хотел думать.

Нора делала наоборот.

Она замолкала.

Словно, если не произносить ни слова, прошлое не сможет её догнать.

Тео посмотрел на свои маленькие ладони, испачканные песком.

Потом осторожно придвинулся ближе.

— Ладно, — сказал он.

Нора не подняла головы.

— Сегодня не будем.

Он произнёс это просто, без обещаний и попыток убедить её в обратном.

Затем подобрал машинку и поставил её между ними.

— Давай просто поиграем.

Нора посмотрела на игрушку.

— Не обязательно сейчас что-то решать, — добавил Тео после небольшой паузы. — Можно потом.

Он снова начал катать машинку по песку, на этот раз молча.

Впервые за долгое время Нора почувствовала, что от неё ничего не требуют. Ей не нужно было соглашаться, спорить или объяснять, почему она больше не хочет пытаться. Не нужно было притворяться, что у неё остались силы, которых на самом деле не было.

Тео просто сидел рядом.

И она позволила ему это.

— Нора, солнышко, вы не замёрзли? — окликнула мать девочки, поднимаясь со скамейки.

Нора вздрогнула и обернулась.

Тео мгновенно оживился.

— Мы играем! — сообщил он, поднимая машинку. — Смотри, дорога!

Мать Норы подошла ближе и посмотрела на песочную конструкцию, которая больше напоминала несколько случайных кучек песка.

— Какая замечательная дорога, — сказала она с улыбкой.

— Да! — гордо ответил Тео.

Нора молчала.

Женщина поправила дочери воротник курточки и стряхнула песок с её рукавов.

— Ну что, ещё немного погуляем?

Нора посмотрела на Тео.

Он уже снова рассказывал что-то про свою машинку, показывал, как она проезжает по дорожке, и объяснял, почему в следующий раз нужно построить мост.

Девочка не знала, сколько ещё продлится это ощущение. Не знала, сможет ли когда-нибудь снова захотеть жить, а не просто существовать. И не знала, хватит ли им сил на ещё одну попытку.

Но сейчас рядом был Тео.

И впервые с момента пробуждения Норе не хотелось, чтобы день поскорее закончился.

Она едва заметно кивнула.

— Хорошо, — ответила мама, решив, что дочь согласилась остаться ещё ненадолго.

Тео продолжал говорить.

А Нора слушала.

----------

Линии

Глава третья. Линии

После прогулки ничего не изменилось.

По крайней мере, так казалось Норе.

Она по-прежнему просыпалась с ощущением, что впереди целый день, который нужно как-то пережить. По-прежнему не испытывала желания играть, рассматривать игрушки или слушать бесконечные попытки мамы придумать для неё занятие. Еда оставалась едой, прогулки — прогулками, а разговоры взрослых сливались в негромкий фон, на который можно было не обращать внимания.

Только теперь она иногда вспоминала Тео.

Не о том, что они пережили вместе. Не о том, сколько раз находили друг друга и сколько раз теряли. Даже не о том, что он снова оказался рядом, несмотря на все обстоятельства.

Она вспоминала, как он сидел в песочнице и пытался построить дорогу для игрушечной машинки.

Как у него ничего не получалось.

Как он снова и снова начинал сначала, совершенно не заботясь о том, что песок осыпается, машинка застревает, а дорога больше напоминает несколько бесформенных кучек.

Тогда ей не нужно было ничего решать.

Не нужно было придумывать, как предотвратить очередную катастрофу, кому доверять и какие последствия повлечёт за собой очередное решение. Тео просто сидел рядом и возился с игрушкой.

Иногда этого воспоминания хватало, чтобы утро перестало казаться совсем невыносимым.

Но ненадолго.

Стоило Норе остаться одной, как всё возвращалось на свои места.

Она могла подолгу сидеть на ковре, не прикасаясь к игрушкам. Иногда брала книжку, перелистывала несколько страниц и откладывала её. Если мама звала её по имени, Нора поворачивала голову, но редко отвечала. На вопросы чаще всего реагировала взглядом или коротким движением плеч, а порой не реагировала вовсе.

Она слышала родителей.

Слышала, как они разговаривали на кухне, когда думали, что дочь занята своими делами. Слышала тревогу в голосе матери, замечала, как отец всё чаще задерживался в дверях её комнаты, словно надеялся увидеть хоть что-нибудь, что убедило бы его: с дочерью всё в порядке.

Нора понимала, что они беспокоятся.

Она не считала их переживания глупыми и не злилась на них за вопросы. На их месте она, вероятно, тоже пыталась бы выяснить, почему ребёнок вдруг перестал интересоваться окружающим миром.

Но понимание не заставляло её что-либо предпринимать.

Когда-то она умела замечать чужое беспокойство раньше, чем человек успевал заговорить. Умела подбирать слова, успокаивать, убеждать, брать на себя чужие проблемы и находить решения, даже если никто не просил её об этом напрямую.

Теперь ей не хотелось даже пытаться.

Не потому, что она разлюбила родителей.

Просто у неё больше не оставалось сил отвечать за чьи-либо чувства.

Даже за свои собственные.

— Мне кажется, нам всё-таки стоит обратиться к специалисту.

Мама сказала это вечером, когда Нора сидела на полу в гостиной и смотрела, как полоска света от окна медленно перемещается по ковру.

Отец стоял у книжного шкафа, скрестив руки на груди.

— К педиатру? — спросил он.

— Мы уже проверили, что она не болеет. Я имею в виду детского психолога. Может быть, он подскажет, как нам с ней заниматься. Или хотя бы объяснит, стоит ли нам беспокоиться.

Отец помолчал.

— Она ещё маленькая.

— Я знаю. Но она почти не играет. Не проявляет интереса к другим детям. Иногда я зову её несколько раз, прежде чем она посмотрит на меня. Раньше она была другой.

— Может, ей просто нужно время?

— Возможно. Но я не хочу ждать, пока станет хуже, только потому, что мы боимся показаться слишком тревожными родителями.

Нора слушала их, не поворачивая головы.

Решение было вполне разумным. Родители не могли знать, что произошло с их дочерью. Они видели только маленького ребёнка, который внезапно стал необычно тихим, и пытались найти объяснение.

Она могла бы сказать им, что никакой специалист не сумеет объяснить происходящее.

Могла бы попытаться рассказать правду.

Но что именно она должна была произнести?

Что уже прожила несколько жизней? Что помнит смерть, войну, предательства и собственные решения, последствия которых невозможно отменить? Что устала не от детства, а от необходимости снова и снова возвращаться в мир, который никак не удавалось спасти?

Даже если бы она сумела выразить всё это словами, родители всё равно не поняли бы.

И Нора не хотела тратить силы на объяснения, которые ничего не изменят.

— Хорошо, — наконец сказал отец. — Давай запишемся.

Мама облегчённо выдохнула.

Нора осталась сидеть на ковре.

Её никто не спросил, хочет ли она идти.

Впрочем, она бы всё равно не ответила.

Кабинет психолога оказался светлым и удивительно обычным.

На одной стене висели рисунки детей. На другой стоял невысокий шкаф с коробками, настольными играми и мягкими игрушками. Возле окна находился маленький столик с несколькими стульями, а рядом лежали листы бумаги и коробка толстых цветных карандашей.

Нора заметила всё это сразу.

Она вообще замечала гораздо больше, чем могла бы показать.

На стене висели часы с изображением улыбающегося медвежонка. У одного из стульев была слегка расшатана ножка. На полке стояли книги, некоторые из которых явно давно не открывали. Возле двери лежала коробка с кубиками, среди которых попадались детали от разных наборов.

Раньше она, возможно, заинтересовалась бы тем, как устроено помещение, что специалист хотел получить от посетителей и какие вопросы собирался задавать.

Сейчас ей было всё равно.

— Проходите, пожалуйста, — улыбнулась женщина за столом.

Она представилась, поздоровалась с родителями Норы и предложила им сесть. Затем посмотрела на девочку.

— А это у нас Нора?

Нора подняла глаза.

— Здравствуй, Нора. Меня зовут Анна Сергеевна. Ты можешь пока посидеть рядом с мамой, хорошо?

Девочка не ответила.

Психолог не стала настаивать. Она повернулась к родителям и попросила рассказать, что их беспокоит.

Мама начала объяснять.

Сначала осторожно, будто боялась преувеличить. Потом всё подробнее. Рассказала, что дочь стала тихой, почти не играет, редко улыбается и словно не замечает того, что раньше могло её заинтересовать. Что иногда она кажется совершенно отстранённой, а иногда вдруг смотрит на взрослых так внимательно, что становится трудно понять, о чём она думает.

— Раньше она хотя бы пыталась повторять за нами, — добавила мама. — А сейчас может целый день провести почти молча.

— Она говорит отдельные слова? — уточнила психолог.

— Нет, — ответила мама. — Пока только звуки, слоги. Иногда что-то вроде «ма», но осмысленных слов она ещё не произносит.

Психолог кивнула и сделала пометку в блокноте.

— А как реагирует на других детей?

— По-разному. Обычно никак. Недавно мы познакомились с одним мальчиком, ему тоже два года. Они немного поиграли вместе.

Нора едва заметно повернула голову.

Тео.

Она вспомнила его голос и маленькую красную машинку.

— И как она вела себя с ним? — спросила психолог.

Мама задумалась.

— Сначала так же, как обычно. Почти не реагировала. Но потом они сидели рядом, играли в песке. И… — Она улыбнулась, словно сама удивилась тому, что собиралась сказать. — Мне показалось, что ей стало немного легче.

— Вы заметили какую-то конкретную перемену?

— Она стала внимательнее. Смотрела на мальчика, следила за тем, что он делает. Когда я предложила пойти домой, она согласилась остаться ещё ненадолго. Это было необычно.

Психолог кивнула и что-то записала.

Нора смотрела на её ручку.

Обычная синяя ручка. Обычный блокнот. Обычная женщина, которая пыталась понять ребёнка, не знавшего, как объяснить ей, что он уже давно перестал чувствовать себя ребёнком.

Всё происходящее было вполне логичным.

И совершенно бесполезным для неё.

— Нора, — мягко позвала психолог.

Девочка перевела взгляд на неё.

— Тебе нравится играть с мальчиком, с которым вы недавно познакомились?

Нора молчала.

— Может быть, ты покажешь мне, как вы играли?

Психолог взяла игрушечную машинку и поставила её на столик.

Нора посмотрела на игрушку.

Потом на женщину.

Она могла бы взять машинку и прокатить её по столу. Могла бы изобразить, что строит дорогу, как Тео в песочнице. Могла бы даже улыбнуться, если бы захотела убедить взрослых, что с ней всё в порядке.

Но она не видела смысла в этом представлении.

— Нора? — осторожно повторила мама.

Девочка опустила взгляд.

Психолог не стала просить её снова.

— Ничего страшного, — сказала она родителям. — В таком возрасте дети не всегда готовы сразу вступать в контакт с незнакомым человеком. Не стоит превращать встречу в проверку, на которую ребёнок должен правильно ответить.

Нора едва заметно пошевелила пальцами.

По крайней мере, эта женщина не пыталась заставить её разговаривать.

Встреча продолжалась ещё некоторое время.

Психолог задавала вопросы о режиме дня, сне, привычках Норы, её реакции на новые места и людей. Родители отвечали, иногда дополняя друг друга. Нора сидела рядом с матерью, почти не двигаясь.

Она понимала, что взрослые пытаются помочь.

И это было, пожалуй, самым неприятным.

Они ничего не сделали, чтобы заслужить её равнодушие. Не были виноваты в том, что она помнила. Не могли знать, почему собственная жизнь казалась ей продолжением бесконечной работы, от которой невозможно уволиться.

Они просто любили свою дочь и хотели, чтобы ей стало лучше.

Нора знала это.

Но знание не возвращало ей желания отвечать на их любовь.

Ей не хотелось утешать мать, которая переживала из-за её молчания. Не хотелось улыбаться отцу, когда тот пытался привлечь её внимание. Не хотелось делать вид, что ей интересно всё то, что должно интересовать двухлетнего ребёнка.

Она устала даже от мысли, что кто-то может ждать от неё перемен.

— Возможно, стоит попробовать занятия, в которых не требуется сразу много говорить, — произнесла психолог, перелистывая записи. — Некоторые дети легче выражают себя через игру, движение или творчество. Можно предложить ей рисование.

Мама заинтересованно посмотрела на неё.

— Рисование?

— Да. Пока не нужно ставить перед ней никаких задач. Не просите нарисовать семью, дом или что-то конкретное. Просто дайте ей бумагу и безопасные для её возраста материалы. Пусть пробует, выбирает цвета, проводит линии. Если захочет — будет рисовать, если нет — не нужно настаивать.

— А это может помочь ей начать разговаривать?

— Не обязательно сразу. И я бы не обещала, что одно занятие что-то изменит. Сейчас нам важно найти способ, которым ей будет удобно взаимодействовать с окружающим миром, без давления и лишних ожиданий.

Психолог посмотрела на Нору.

— Как думаешь, тебе бы понравилось рисовать?

Нора молчала.

Рисовать.

Слово скользнуло мимо сознания, не задержавшись ни на секунду.

Она не вспоминала о красках уже очень давно. Не думала о холстах, кистях, бумаге и запахе разбавителя. Всё это осталось в одной из жизней, где у неё ещё было время заниматься чем-то просто потому, что ей нравилось.

Тогда рисование не было способом заработать деньги, привлечь внимание публики или решить очередную проблему.

Она просто любила его.

Но та Нора давно умерла.

А эта не хотела ничего.

— Попробовать можно, — ответила за дочь мама. — Дома у нас есть карандаши. Купим бумагу и посмотрим.

— Хорошо, — сказала психолог. — Только пусть это будет возможностью, а не обязанностью.

Нора отвернулась к окну.

Разговор закончился.

Решение приняли без неё.

И впервые за долгое время это даже не вызвало у неё раздражения.

Дома мама достала с верхней полки старую коробку с карандашами, но быстро обнаружила, что большинство из них слишком старые, а некоторые сломаны. Поэтому на следующий день она отправилась в магазин и вернулась с бумагой и набором толстых восковых мелков.

— Посмотри, Нора, что я тебе купила!

Она устроилась рядом с дочерью на ковре и положила перед ней лист бумаги.

— Попробуем порисовать?

Нора посмотрела на лист.

Мама достала из коробки синий мелок и вложила его в маленькую ладонь дочери.

— Вот так, смотри.

Она провела по бумаге короткую линию, а затем оставила мелок рядом с Норой.

Некоторое время девочка просто держала его в руке.

Потом опустила мелок к листу.

Одна линия. Короткая, неровная, слегка изогнутая.

Через несколько секунд появилась вторая. Чуть длиннее первой, но такая же неуверенная. Затем ещё одна — почти прямая, с небольшим изгибом на конце.

Нора не пыталась что-то нарисовать. Не представляла перед собой ни предметов, ни лиц, ни пейзажей. Она не искала подходящего движения и не думала о том, что должно получиться.

Её рука просто двигалась по бумаге.

Отдельные кривые линии оставались на белом листе. Они даже не походили на детские каракули — слишком редкие, слишком разрозненные, словно каждый раз Нора начинала движение, а затем забывала, зачем его сделала.

Она не меняла цвет. Синий мелок оставался в её руке, пока она наконец не остановилась.

Нора положила мелок и отвернулась.

На этом всё закончилось.

Но лист больше не был пустым.

Впервые за долгое время от неё не требовалось ничего, кроме этого.

Не нужно было искать решение. Не нужно было просчитывать последствия. Не нужно было объяснять, почему она молчит, или убеждать кого-то, что всё в порядке.

Линия появлялась — и оставалась на бумаге.

Она не считала эти линии красивыми. В них не было ничего особенного. Они не рассказывали историю, не передавали мысль, не имели смысла, который можно было бы объяснить словами.

Мама посмотрела на лист, потом на дочь.

— Хорошо, солнышко.

Она не стала просить нарисовать что-нибудь ещё и не предложила выбрать другой цвет. Просто оставила бумагу рядом.

Она просто убрала коробку поближе, оставив лист на столе.

А Нора вернулась к своим кубикам.

В следующие дни рисование стало одним из занятий, которые мама предлагала дочери.

Иногда Нора брала мелки. Иногда оставляла их нетронутыми. Мама старалась не вмешиваться, хотя каждый раз, проходя мимо, невольно заглядывала на листы.

Рисунки постепенно накапливались.

На одних были длинные линии, занимавшие почти весь лист. На других — короткие штрихи, собранные в одном углу. Иногда Нора меняла цвет после каждого движения, иногда долго пользовалась только одним мелком. Порой она нажимала так слабо, что след едва различался, а иногда оставляла на бумаге плотные, тёмные полосы.

Мама не понимала, что всё это значит.

Да и сама Нора не пыталась придать своим рисункам какой-либо смысл.

Ей не хотелось вспоминать прошлое, а придумывать что-то новое было ещё труднее. Для этого требовалось воображение, интерес, желание увидеть то, чего пока не существовало.

Нора не чувствовала ничего из этого.

Поэтому она рисовала линии.

И откладывала лист.

Это не меняло её состояния. Она по-прежнему могла часами сидеть в тишине, не реагировать на вопросы и смотреть в одну точку, погружённая в воспоминания, от которых не могла избавиться.

Но иногда, когда мама приносила бумагу, Нора брала мелок чуть быстрее, чем в предыдущий раз.

Иногда задерживалась над листом на несколько минут дольше.

А однажды, когда мама предложила ей пойти погулять, Нора впервые за несколько дней сама потянулась к коробке с карандашами.

Мама ничего не сказала.

Только посмотрела на дочь и тихо улыбнулась.

С Тео всё было иначе.

Когда они встречались, Нора по-прежнему почти не разговаривала. Она не начинала играть первой, не пыталась привлечь его внимание и редко отвечала на вопросы. Но если он садился рядом, она уже не отворачивалась.

Тео мог рассказывать ей о чём угодно.

О машинке, которую ему купили. О голубе, который стащил последний кусочек булки у него из рук. О том, как он пытался забраться на небольшую горку и чуть не упал. Он говорил, перескакивал с одной темы на другую, иногда сам забывал, что собирался рассказать, и начинал новую историю.

Нора слушала.

Порой ей казалось, что он намеренно заполняет каждую паузу. Возможно, так ему было проще не думать о том, что они оба помнили. Возможно, он просто оставался собой — человеком, который привык говорить, когда не знал, что делать.

Она не спрашивала.

Они пока не возвращались к прошлым жизням. Тео больше не пытался убедить её, что им нужно снова начать действовать. Он не спрашивал, изменила ли она своё решение, и не требовал обещать, что однажды они всё-таки попытаются остановить войну.

Он просто приходил.

Иногда приносил игрушки. Иногда садился рядом с ней в песочнице. Иногда они гуляли вместе с матерями, и он всю дорогу рассказывал, что собирается сделать, когда вырастет.

— Я буду большой! — объявил он однажды, широко расставив руки.

Нора посмотрела на него.

— Очень большой! — добавил Тео и поднялся на носочки.

Она едва заметно шевельнула губами.

Почти улыбнулась.

Тео тут же замолчал.

— Ты улыбнулась?

Нора снова стала серьёзной.

— Нет.

— Улыбнулась!

— Нет.

— Я видел!

Она отвернулась.

Тео несколько секунд смотрел на неё, а потом довольно рассмеялся, словно только что выиграл спор, который вёл уже много лет.

Нора не стала возражать.

Это было незначительное мгновение. Оно ничего не меняло в её памяти, не стирало усталость и не возвращало веру в то, что будущее можно исправить.

Но рядом с Тео ей иногда становилось чуть легче дышать.

И пока этого было достаточно.

----------

Голос

Глава четвёртая. Голос

Тео не любил тишину.

В прежних жизнях он мог часами молчать. На переговорах, над документами, во время долгих поездок, когда приходилось обдумывать следующий шаг. Такое молчание не причиняло ему неудобств: у него всегда была задача, а у мыслей — направление.

Теперь всё изменилось.

В этой жизни у него были родители, игрушки, собственная комната и дни, наполненные простыми детскими делами. Мама читала ему книжки перед сном, отец подхватывал на руки, когда тот просил, а по утрам в доме пахло завтраком. Иногда Тео даже удавалось увлечься чем-то настолько обыденным, что он на несколько минут забывал о прошлом.

Но стоило вокруг становиться тихо, воспоминания возвращались.

Сначала возникали отдельные образы: незнакомые комнаты, лица давно умерших людей, улицы, которых больше не существовало. Затем память восстанавливала разговоры, решения, ошибки. Он снова видел последствия собственных поступков, вспоминал тех, кого не сумел защитить, и те моменты, когда был уверен, что наконец нашёл правильный путь.

А потом всё заканчивалось.

И начиналось снова.

— Мам! А где моя красная машинка? Не эта! Другая! Вон та, с колёсиками! Мам, смотри, как она едет!

Тео прокатил машинку по полу, изобразил гудок и сам рассмеялся собственной выдумке. Мама выглянула из кухни, улыбнулась и спросила, не хочет ли он собрать остальные игрушки.

— Хочу! Сейчас! Только сначала смотри, она быстрее поедет, если вот так!

Он подвинул машинку к краю ковра и отпустил. Та проехала несколько сантиметров, ударилась о ножку стола и перевернулась.

— Авария! — объявил Тео. — Надо чинить!

Мама рассмеялась и вернулась к своим делам.

Тео тоже улыбался, пока собирал машинку. Но, когда дверь кухни закрылась, улыбка исчезла. Он задержал взгляд на перевёрнутой игрушке, и на мгновение вместо ковра увидел совсем другое место.

Он тут же заговорил снова — теперь уже о том, что собирается построить башню, о голубе за окном и о том, почему взрослые никогда не покупают именно ту игрушку, которая нужна.

Родители считали его необычайно разговорчивым ребёнком. Иногда шутили, что у него во рту спрятан маленький моторчик.

Пусть считают.

Пока Тео говорил, ему приходилось следить за словами, выбирать, что рассказать дальше, смотреть на собеседника и ждать ответа. Это занимало мысли. Воспоминания не исчезали, но хотя бы ненадолго отступали.

Днём такой способ обычно помогал.

Ночью — гораздо реже.

Лежа в кровати, Тео смотрел на потолок и пытался думать о завтрашней прогулке, о машинке, которую хотел взять с собой, о башне из кубиков. Иногда он даже начинал мысленно придумывать новую историю, но стоило потерять нить, как прошлое возвращалось.

В такие ночи он вспоминал Нору.

Видел её неподвижное лицо, опущенные глаза, руки, которые она редко тянула к игрушкам. Вспоминал, какой она была прежде: упрямой, резкой, порой невыносимо язвительной. Она могла спорить с ним часами, а потом одним коротким замечанием заставить его усомниться в собственных доводах.

Теперь она почти не спорила даже с миром.

Тео не знал, как ей помочь. Игрушки, смешные истории и попытки рассмешить её казались слишком ничтожными перед тем, что они оба помнили. Он не мог обещать, что эта жизнь окажется удачнее предыдущих, и не хотел снова произносить слова, в которые сам уже не верил.

Поэтому он просто оставался рядом.

И продолжал говорить.

Они встречались несколько раз в неделю. Иногда матери договаривались о прогулке заранее, иногда созванивались утром и решали выйти в парк, если погода позволяла.

Тео радовался этим встречам сильнее, чем показывал.

Едва завидев Нору, он начинал рассказывать о чём-нибудь новом. О машинке, которую ему обещали купить. О голубе, который однажды сел на подоконник. О том, что он собирается построить самый высокий замок из кубиков в мире.

Нора слушала, сидя рядом с ним на ковре или в песочнице. Иногда смотрела на Тео, иногда следила за движением игрушки, а иногда надолго отворачивалась, будто происходящее вокруг переставало её интересовать.

Он научился не принимать это за отказ.

Однажды они играли в гостиной, пока их матери пили чай на кухне. Тео вытащил из корзины разноцветные кубики и уселся напротив Норы. Она сидела, поджав ноги, и крутила в пальцах маленький деревянный брусок.

— А знаешь, что я сегодня делал? — спросил Тео, уже выкладывая первый кубик. — Строил башню. Очень высокую. Вот такую!

Он поднял руки над головой, едва не потеряв равновесие.

— Но она упала. Я потом построил ещё одну. И она тоже упала.

Тео нахмурился и посмотрел на кубики так, словно они действительно были виноваты.

— По-моему, они против меня.

Нора перевела взгляд на его лицо, но ничего не сказала.

— Ладно. Сейчас покажу, как надо.

Он поставил один кубик на другой, тщательно выровнял края и добавил третий. Потом потянулся за четвёртым, стараясь не задеть конструкцию локтем. Башня покачнулась, но устояла.

Тео расплылся в улыбке.

— Видела? Надо просто аккуратно!

Он потянулся за пятым кубиком. Башня накренилась и рассыпалась прямо перед ним.

Некоторое время Тео молча смотрел на обломки своего сооружения. Потом медленно поднял голову.

— Они точно против меня.

У Норы едва заметно дрогнули губы.

Это была почти незаметная перемена: уголок рта приподнялся и тут же вернулся на место. Но Тео успел увидеть. Он даже открыл рот, собираясь что-то сказать, однако передумал. Не стал спрашивать, улыбнулась ли она, и не попытался повторить шутку.

Вместо этого он собрал кубики в небольшую кучку и протянул ей один.

— Давай вместе. Может, вдвоём они нас не победят.

Нора посмотрела на кубик в его ладони. Несколько секунд ничего не происходило, а затем она разжала пальцы, положила свой деревянный брусок на ковёр и взяла предложенный.

Она поставила его рядом с первым основанием башни.

— Вот! — обрадовался Тео. — Теперь точно получится!

Он продолжил строить, время от времени комментируя каждое движение. Нора больше не улыбалась, но и не отворачивалась. Когда башня снова упала, она посмотрела на рассыпавшиеся кубики, а Тео театрально уронил голову на руки.

— Всё. Сдаюсь. Они победили.

Нора тихо выдохнула через нос. Это не было смехом, но Тео решил, что на сегодня достаточно.

Он снова принялся за кубики.

Нора понимала, почему Тео так много говорит.

Ей не требовалось объяснять его поведение. Она знала, что происходило с ним, когда разговор прерывался и он оставался один на один с воспоминаниями. Знала по собственному опыту, как случайная деталь могла вернуть целую жизнь — со всеми решениями, ошибками и людьми, которых больше нельзя было увидеть.

Тео пытался заглушить прошлое голосом.

Нора перестала пытаться заглушать его чем-либо.

Не потому, что ей было легче. Просто она больше не находила в себе сил бороться с тем, что возвращалось каждый день. Даже простые действия порой казались лишней работой: поднять игрушку, посмотреть на мать, ответить на вопрос. Она понимала, что от неё хотят, но между пониманием и желанием что-то сделать лежала пустота, которую не получалось преодолеть одним усилием.

И всё же она замечала Тео.

Когда он начинал говорить быстрее обычного. Когда его пальцы замирали на игрушке. Когда он смотрел на неё чуть дольше, чем требовалось, словно проверял, что она не ушла куда-то далеко вслед за собственными мыслями.

Нора знала этот взгляд.

Она видела его прежде, в других жизнях, и, наверное, сама смотрела так же. Тео не просил её о помощи. Он даже не говорил, что ему плохо. Но она понимала: его бесконечные рассказы были не только попыткой развлечь её.

Он тоже боялся тишины.

И ей было жаль, что он снова оказался в ней вместе с ней.

Нора не могла вернуть ему прошлые жизни и не собиралась обещать, что в этот раз всё будет иначе. Они уже давали друг другу подобные обещания. Иногда осторожно, иногда уверенно, иногда с такой решимостью, будто одного желания достаточно, чтобы изменить мир.

Теперь она не хотела говорить о будущем.

Но могла хотя бы показать, что видит его старания.

Во время одной из следующих встреч они снова устроились на ковре в гостиной. Тео успел достать кубики, машинку и книжку с картинками. Нора сидела рядом, прислонившись спиной к дивану, и водила пальцем по шву на мягкой игрушке.

Тео рассказывал, как утром пытался помочь отцу перенести коробку и едва не уронил её. Потом перешёл к голубю за окном, который, по его словам, совершенно не умел выбирать места для прогулок.

— Он сел прямо на подоконник! Представляешь? А там же узко. Вот если бы я был голубем, я бы сел на крышу. Там места много. Хотя, может, там ветер сильный…

Он на секунду задумался, перекатывая машинку между ладонями.

— А ещё я думаю, что голуби…

Тео замолчал.

Пауза была короткой. Он просто потерял мысль, но в следующие секунды его лицо изменилось. Улыбка исчезла, пальцы перестали двигать машинку. Взгляд остановился на полу, хотя, казалось, он уже не видел ни ковра, ни игрушек перед собой.

Нора узнала это состояние.

Она сама проводила в нём почти каждый день.

Тео медленно опустил голову. Большой палец продолжал машинально поглаживать крышу машинки, но движение становилось всё медленнее. Нора видела, как он собирается заговорить снова, как уже приоткрывает рот, пытаясь найти следующую тему, за которую можно ухватиться.

Она посмотрела на его руку.

Потом на лицо.

Ей не хотелось двигаться. Даже поднять руку казалось утомительным. Она могла снова отвернуться и позволить ему самому справиться с этой паузой, как делала уже много раз.

Но Тео сидел совсем рядом.

Нора медленно оторвала ладонь от мягкой игрушки и потянулась к нему. Сначала коснулась кончиками пальцев его запястья, будто ещё могла передумать. Тео вздрогнул от неожиданности и повернулся к ней.

Она не убрала руку.

Несколько секунд Нора смотрела на его пальцы, лежавшие на машинке. Потом осторожно накрыла их своей ладонью. Её рука была маленькой, тёплой; пальцы едва доставали до его костяшек.

— Тео…

Он замер и посмотрел ей в лицо.

Нора знала, что должна сказать дальше, но слова не спешили появляться. Она привыкла молчать, и теперь даже простая фраза требовала усилий. Губы приоткрылись, снова сомкнулись. Тео не торопил её, не задавал вопросов и не пытался подсказать.

Наконец она выговорила:

— Спасибо.

Слово прозвучало тихо и немного неразборчиво. Тео нахмурился, не потому что не понял, а потому что не знал, что ответить.

— За что?

Нора повела плечом. Ей хотелось объяснить, но мысль, которая казалась ясной внутри, не складывалась в слова. Она чуть сильнее сжала его пальцы.

— Ты… рядом.

Тео перестал хмуриться. Его взгляд опустился на их руки, а затем снова поднялся к её лицу.

Нора сглотнула и заставила себя продолжить:

— Тебе... тоже тяжело.

На последних словах голос почти сорвался в шёпот. Она отвела взгляд, словно сказала слишком много, и уже хотела отпустить его руку, но Тео осторожно повернул ладонь и сам накрыл её пальцы своими.

Он ничего не сказал.

И это молчание не требовало от Норы объяснений. Она не должна была убеждать его, что понимает, или перечислять всё, что помнила. Ему не нужно было доказывать ей, что он справляется.

Они оба знали правду.

Нора подняла глаза.

— Будь рядом, — попросила она.

Тео медленно выдохнул. На мгновение его выражение лица стало совсем взрослым — таким, каким Нора помнила его в другие жизни, когда за спокойствием скрывались усталость и страх. Потом он придвинулся ближе, насколько позволял их неудобный угол на ковре.

— Я буду.

Он сказал это просто, без обещаний, что всё наладится, без уверений, что они обязательно найдут выход.

Нора кивнула. Её плечо коснулось его руки, и через секунду она осторожно прислонилась к нему головой. Тео немного выпрямился, чтобы ей было удобнее, а затем обнял её одной рукой.

Сначала они сидели неподвижно. Машинка осталась зажатой между пальцами Тео, кубики лежали у их ног, а из кухни доносился тихий звон чашек и приглушённые голоса матерей.

Нора слышала всё это, но впервые за долгое время ей не хотелось немедленно отгородиться от окружающего мира. Не потому, что он стал лучше, и не потому, что воспоминания отступили. Просто сейчас рядом был человек, которому не нужно было ничего объяснять.

Тео тоже не торопился нарушать тишину. Он лишь немного поправил руку, чтобы Норе не пришлось держать голову на весу.

Она не стала счастливее за эти несколько минут. Усталость осталась, прошлое никуда не исчезло, а будущее всё ещё казалось ей бесконечной чередой попыток, каждая из которых могла закончиться очередной потерей.

Но впервые в этой жизни она сама попросила о чём-то для себя.

Не о спасении мира и не о решении проблемы. Она попросила лишь о том, чтобы Тео остался рядом.

И он остался.

В тот вечер мама положила перед Норой лист бумаги и коробку мелков. Делая это, она не ждала, что дочь непременно начнёт рисовать. Просто оставила всё на привычном месте и вернулась к домашним делам.

Нора некоторое время сидела неподвижно. Потом протянула руку к коробке, перебрала мелки и выбрала синий.

Раньше на бумаге появлялось всего несколько отдельных кривых линий. Иногда Нора проводила одну, останавливалась и больше не прикасалась к листу. В другие дни могла добавить ещё две, но между ними оставалось много пустого пространства.

Сегодня она не отложила мелок после первых движений.

Провела одну линию, затем вторую — чуть длиннее. Пересекла их коротким штрихом, остановилась и посмотрела на лист. Её рука медленно двинулась снова. Линии расходились в стороны, возвращались к прежним, пересекались, образуя небольшие узлы.

Нора не пыталась нарисовать предмет или человека. Она не выбирала композицию и не думала о том, что должно получиться. Просто продолжала вести мелок по бумаге, пока движение не начинало утомлять, а потом ненадолго останавливалась.

Через несколько минут она выбрала зелёный мелок. Добавила пару линий поверх синих, внимательно посмотрела на них и снова вернулась к синему.

Когда мама заглянула в комнату, Нора сидела, склонившись над листом. Мелок был зажат в её маленькой ладони, а указательный палец другой руки лежал на краю бумаги, удерживая её от случайного сдвига.

— Ого, сколько ты нарисовала!

Мама подошла ближе и наклонилась над листом.

— Это у нас что? Волшебный клубок?

Она улыбнулась, пытаясь угадать, что дочь хотела изобразить. Для неё это были необычные, но всё ещё детские каракули. Она не стала расспрашивать Нору и не ожидала ответа.

— Молодец. Завтра ещё порисуем, хорошо?

Нора не ответила. Она лишь посмотрела на рисунок, а затем положила зелёный мелок обратно в коробку. Синий оставила рядом с листом.

Мама убрала рисунок к остальным, не придав ему особого значения. Она не могла знать, что однажды Нора снова будет стоять перед чистым холстом, выбирать оттенки и продумывать композицию. Пока что это были лишь переплетённые линии, в которых даже сама Нора не пыталась найти смысл.

Но на следующий день она снова потянулась к мелкам.

На очередной встрече Тео, как обычно, рассказывал обо всём подряд. Он сообщил Норе, что ему обещали купить новую игрушку, потом объяснил, почему его замок из кубиков должен быть выше дивана, и в конце концов вернулся к голубям.

Нора слушала, сидя рядом. Иногда её взгляд уходил в сторону, но теперь она чаще возвращала его к Тео. Когда он замолкал, она не всегда отворачивалась первой.

Однажды он сделал паузу, чтобы достать машинку из-под дивана, и Нора сама придвинулась ближе. Она положила голову ему на плечо, устроившись так, будто давно знала, что именно это место ей нужно.

Тео замер с машинкой в руке. Затем медленно повернул голову, посмотрел на неё и снова опустил взгляд.

— Знаешь, я могу рассказать тебе про голубей, — тихо сказал он. — Или про машинки.

Нора чуть шевельнула плечом.

— Или про то, как построить замок, который не падает.

Она издала короткое, едва слышное:

— М-м.

Тео улыбнулся, но не стал уточнять, что именно она выбрала.

— Ладно. Про голубей завтра.

Он положил машинку рядом и продолжил сидеть спокойно, не пытаясь немедленно придумать новую историю. Нора не поднимала головы. Через некоторое время её пальцы слегка сжали ткань его футболки, а потом расслабились.

Она всё ещё не знала, зачем им дали ещё одну жизнь. Не понимала, хватит ли у них сил прожить её иначе и сможет ли она когда-нибудь снова захотеть бороться за будущее.

Но теперь ей не хотелось, чтобы Тео уходил.

А когда дома перед ней появлялась бумага, она всё чаще сама брала мелки. На листе возникали линии — длиннее прежних, смелее, иногда переплетённые в абстрактные формы. Она могла остановиться, рассмотреть их несколько секунд и добавить ещё одну, прежде чем отложить мелок.

Нора пока не знала, что именно ищет на бумаге.

И не пыталась найти ответ.

Пока ей было достаточно того, что на этот раз она сама захотела продолжить.

----------