Я люблю сентябрь. Его липкое, влажное от пота бабье лето, когда солнце ещё печёт макушку, но по улицам уже начинает свой неуверенный бег зябкий осенний ветер. У солнца всегда есть свой звук. Зимой оно гудит, как трансформаторная будка, — одиноко и протяжно. Весной журчит ручейком, то ласково, то вдруг хлёстко, с запоздалым морозом. Летом — молчит, спокойное, как дрожайщий знойный воздух. А осенью — непонятно. Ни так, ни эдак.

Да и сама осень — время непонятное. Первые недели она холодная и дождливая, будто природа обижена, что лето закончилось. Потом, вдруг становится солнечной, и воздух стоит влажный, напитанный её недавними капризами. Она золотится, и трудно отвести взгляд от россыпи рыжей листвы. А потом сереет, увядает, и остаётся только голая земля да суровый декабрь впереди. В это время солнце может петь перелётной птицей или кричать, как грозовой ветер.

Переменчивость осени меня отталкивает. Люблю я её по другой причине: осенью рассеивалась моя тоска. Я знал, что приду на линейку, буду слушать неинтересный бубнёж микрофона, пинать камешки на потрескавшемся асфальте — и увижу её. С белым бантом, в белой же блузке. Её бирюзовые глаза украдкой посмотрят на кого-то, она улыбнётся, и на миг будто пламя лизнёт меня изнутри.

Её зовут Алина. Моего имени она поначалу даже не знала. Друзей у меня нет. Отец ушёл, когда я родился, мать — немногим позже, и растила меня равнодушная бабушка. Меня не существовало в этом мире. Я был скорбной тенью стен, невидимым отголоском чужого смеха. Она училась в параллельном. Я не был нужен одноклассникам, а ей — тем более. Она была отличницей, а я прыгал с тройки на двойку. Она ходила в кружки, занималась спортом, гуляла с друзьями.

И мне стоило большого труда зарегистрироваться ВКонтакте на старом бабушкином компьютере и найти её страницу. Это было двенадцатого октября, девятый класс, без семи минут полночь. Я отправил запрос дружбы, а она неожиданно приняла. Передо мной открылась вся её длинная лента: смешные картинки, фотографии заката. Её фотографии. Снято было красиво, и я думал, что фотографировали мама или подруга. А потом увидел фото с ним. Короткая бородка без усов, высокий, красивый. Золотая цепь на шее, часы на запястье. Крепкая рука обхватывала её талию. Он смотрел в объектив с усмешкой, как будто знал, что однажды на этот снимок буду смотреть я.

Я помню то дикое смятение, растерянность, злость, когда вдруг понял, что она была его. Трогательно и нежно она разглядывала резкую, волевую линию его подбородка. Как же чудесно Алина улыбалась на той фотографии. Я был готов прыгать на стены, лишь бы она хоть раз… хоть на мгновение посмотрела так же на меня. Это было невозможно. С такой мыслью я отошёл от компьютера. Лёг в постель, которая уже давно требовала стирки.

«Лучше о ней забыть» — первое, что подумал. Мне не хватало смелости, чтобы сказать кому-то «привет», а заговорить с ней, и отбить её у того парня? Невозможно. Я решил, что просто проведу ещё один день в эскапизме: почитаю Жюля Верна, пойду повыжигаю на фанере.

Бабушка трудилась уборщицей на лесопилке и частенько приносила мне деревянные обрезки прямо из цеха. Мне по душе такое занятие. Очень механическое, монотонное. Выжигание по дереву хорошо глушит мысли, поглощает пучиной мелких деталей. В любом случае, когда работаешь с деревом, особенно важно быть внимательным. Фанера тонкая — её легко прожечь насквозь. В то же время она податливая, мягкая и вместе с тем хрупкая. Идеальный холст.

Электровыжигатель достался мне от деда. Старый, советский, в пластмассовом молочном корпусе, с проводом, в двух местах обмотанным синей изолентой. Включаешь его в розетку, и через минуту проволочное жало постепенно накаляется: сперва оно едва заметно розовеет, затем наливается багрянцем и, наконец, становится тёмно-бордовым. И тогда выжигатель начинает звучать, тонко-тонко, будто комарик. Но бабушка утверждала, что мне кажется и «ничего он не звенит». Ей многое казалось неважным.

Я достал из-под кровати обрезок, светлый квадрат сантиметров в тридцать, почти без сучков. Прошёлся наждачкой, сначала крупной, потом мелкой, пока поверхность не стала гладкой, как бумага. Сдул пыль. Положил фанеру на колени и, подался вперёд, к монитору.

Принтера у нас не было. Я перерисовывал с экрана карандашом. Мягко, почти без нажима, чтобы потом не осталось следа. Сначала овал лица. Линия щёк. Прядь, выбившаяся из-за уха. Дольше всего я рисовал глаза: мне казалось, если ошибиться хоть на миллиметр, она будет смотреть не туда.

Потом взял выжигатель. В выжигании главное не сила, а время. Если вести жало быстро, линия выходит светлой, соломенной, едва заметной. Если медленно, то тёмной, глубокой, почти чёрной. Чуть задержишь руку, и дерево под жалом проседает, начинает дымить. Над линией поднимается тонкая сизая струйка, и пахнет горящей прелой листвой. Этот запах потом неделями живёт в волосах.

Я начал с контура. Медленно, не дыша. Тени ставил точками. Сотни, тысячи точек, одна к одной, там, где на фото лежала тень: у скулы, под нижней губой, в ямочке у края рта. Это долго. Это очень долго. Но я никуда не торопился, мне некуда было торопиться. Каждая точка была маленьким касанием, которого она никогда не почувствует.

Часы в коридоре пробили два, потом три. Пальцы горели: я дважды задел раскалённую трубку, и на подушечке указательного вздулся белый пузырь. Я его не замечал. В моём раскалённом сознании проступала она, — как Афродита из морской пены, из щепок фанеры складывалось её маленькое, аккуратное лицо. Сначала глаза, потом улыбка.

Та самая улыбка. Непроизвольная, честная. Она улыбалась кому-то. Я посмотрел в сторону: на чистую фанеру. Даже теперь он мерещился мне в продолжении. Без него получилось неправильно: её взгляд — такой драгоценный — уходил в никуда. Картинка не держалась. Пришлось нарисовать и его.

Я наметил карандашом линию подбородка. Резкую, широкую. Поднёс жало. И замер.

Не знаю, сколько я так просидел. Секунду, десять. Выжигатель звенел в руке. Дерево под ним потемнело, потом почернело, тихо треснуло, и из-под жала пошёл густой белый дым. Когда я отнял руку, на месте подбородка была дыра. Ровная, обугленная по краям, размером с монету.

Фанера тонкая. Я ведь знал. Я прислонил доску к монитору. Свет экрана бил сквозь дыру маленьким белым пятном. Алина смотрела нежно, чуть снизу, прямо в это пятно. Туда, где должен был быть он. И тогда сама вселенная вдруг подала знак. В пожелтевшей рамке монитора Acer я увидел, как его лицо обвело белым квадратом. Стас. Его звали Стас. Перешёл на его страницу.

Думаю, в ту ночь всё и началось. Я шерстил его социальные сети вдоль и поперёк. Он мечтал о BMW 92-го года, слушал рэп, занимался боксом. Дружил с Николаем, Ваней и Семёном. Они ходили вместе в спортзал, фотографировались с кальяном, катались на Уралах. Его мать звали Натальей, она работала медсестрой в 3-ей поликлинике. Отец Василий работал строителем.

Стасу было двадцать, хотя на странице он указал, что двадцать восемь. Его мама выложила фотографию с соревнований. «В семнадцать лет чемпион области», — написала она. Это было три года назад. Я загуглил это соревнование. Первенство N области по боксу среди юниоров (17–18 лет). У него было звание кандидата в мастера спорта. Я вбил его ФИО в поисковик. Нашёл список выпускников и списки на поступление. Он окончил нашу школу, сейчас учился в техникуме на токаря.

Хотелось узнать и его номер телефона. Много информации можно выудить из этих одиннадцати цифр. Но из прихожей я услышал щелчок выключателя. Бабушка проснулась. На часах было 6:00. Она мелкими шагами зашоркала на кухню готовить яичницу. Пора было в школу. Я выключил компьютер и пошёл собираться.

Вслед за осенью неспешным, разлившимся слякотью шагом наступила зима. В тот день занятие перенесли на вечер, и до самой темноты я сидел у Зинаиды Петровны, репетитора по фортепиано. До боли в пальцах мы отыгрывали первую часть Лунной сонаты. Музыкальная школа ютилась в обшарпанном советском доме творчества, на втором этаже над пожарным депо, вместе с разными кружками.

Платил я сам: по субботам бабушка брала на рынок мои выжженные доски, и кто-нибудь всегда покупал. Музыка была единственным, что после себя оставила мать, — старый синтезатор в чехле, пахнущий проспиртованной рябиной. Умела ли она на нём играть? До сих пор гадаю.

Мерная, тягучая мелодия заполняла кабинет. Фоновые триоли мелким щебнем валились из динамиков синтезатора, а над ними, как подошвы сапог, тяжёлым пунктиром стучали ноты основного мотива. За окном стояла чёрная вечерняя мгла. Музыка двигалась к финалу. Я закончил фрагмент медленно, с грустью и тяжестью на сердце. Это одно из моих любимых произведений. Подходило к концу и занятие.

Вдруг из коридоров школы послышался юный девичий смех. Зинаида Петровна улыбнулась, сказала:

— Гимнастки, кажется, закончили.

Она встала, открыла дверь, выглянула. Девочки дружно пропели ей:

— Здравствуйте!

И следом, смеясь:

— До свидания!

— Ох, красотки! — ответила им воодушевлённая Зинаида Петровна.

Она обернулась ко мне.

— У нас тут девочки по вечерам занимаются, — сообщила она и хитро улыбнулась. — Хочешь, переставлю тебя на семь часов?

Я промолчал. Старушка Зинаида Петровна закатила глаза.

— Ладно, ступай. К следующему уроку готовь вторую часть. Ну хоть поздоровайся с девчонками!

Я робко положил ей на стол деньги. Накинул дедовское пальто и вышел из кабинета. Коридор был уже пуст. Люминесцентные лампы мигали под потолком. Со стен осыпалась синяя краска, обнажая серый в ржавой поступи воды бетон.

Я поспешил вниз и сбежал по лестнице к чёрному ходу. Главный выход занимали пожарные, так что ученики дома творчества ходили через задний. Декабрь встретил меня мягкой предновогодней прохладой.

На пустом заднем дворе стояли машины. Двухэтажное здание напротив смотрело на меня множеством тёмных окон. Фонарь белёсо освещал утоптанный снег. Изо рта клубами валил пар, я никак не мог отдышаться. Вот они. Девчонки прощались у тротуара. Кого-то забирали родители на машине, другие собирались вместе на остановку. Они обнимались. Пуховики шуршали под стать снегу.

Я притаился за углом депо. Нервно выглянул. Алина. Она была без шапки, длинные русые волосы уходили под воротник пуховика. Треники заправлены в белые сапожки с меховой окантовкой. Она смеялась звонко, легко — в мажоре, а у меня в голове всё ещё тянулся до-диез минор. Сердце заколотилось.

Я прижался к стене, пытаясь отдышаться. Гнал себя прочь. Я должен был тогда забыть, должен был уйти. Я ведь решил в ту октябрьскую ночь, что она мечта, дрёма, которой лучше выветриться из памяти. Но их смех тянул меня, как омут. Смех, в котором меня никогда не было. Словно Гилас, которого нимфы утянули под воду, я шёл туда, откуда не возвращаются.

Девчонки простились. Алина с двумя подружками пошла дальше по улице, к остановке. Я всё ещё хотел быть рядом. Непреодолимое желание хотя б послушать их беседы повело меня следом. Снег скрипел под моими дырявыми сапогами. Укутанные тополя нависали над дорогой. Мягкое оранжевое свечение фонарей ложилось на сугробы. Они пришли к остановке и сели, прижавшись друг к другу, на скамейку. Я сел на другой конец. Алина скользнула по мне взглядом и отвернулась.

— Нет, Свет, там вообще было по-другому, — сказала Катя. — Она ему совершенно нормально сказала, что типа её не устраивает видеть его в сторис с какими-то непонятными бабами. Совершенно нормальное желание.

— И что, послал тебя после этого? — повернулась Света к Алине.

— Да… — ответила грустно Алина.

— Да и не нужен он тебе вообще такой. Бухарик какой-то. А знаешь что, я вот недавно общалась с Женькой из ЖБИ. Она, короче, видела твоего с Шибалиной!

— Это кто? — спросила Света.

— Его бывшая, — тихо сказала Алина.

— Капе-е-ец.

Алина вдруг склонилась и, упёршись лицом в ладони, заплакала. Подруги начали её успокаивать. Я сидел молча, будто не слышал их. Но пальцы пробрало мелкой дрожью. Стас. Сколько наглости в нём было, чтобы он смел так вести себя с Алиной? На секунду я даже посмотрел на них, чтобы высказать мысль вслух, но слова застряли в горле. Я отвернулся. Упёр взгляд в землю.

Вскоре подъехал двенадцатый автобус. Алина быстро поднялась, обняла подруг и запрыгнула внутрь. Это был не мой автобус, но совершенно механически я встал и зашёл следом. Последние двадцать рублей я отдал контролёрше.

Полупустой автобус сразу тронулся. Слабый свет едва освещал салон. Уставшие мужики возвращались с завода, у кабины водителя на сиденьях друг напротив друга дремали бабушки. Алина села во второй половине, у окна. Я прошёл к ней. Хотел было сесть рядом. Забоялся, сел позади.

Она достала из кармана наушники, взяла телефон и всю дорогу листала ленту. Я подсматривал из-за её хрупких плеч. Смутно слышал слова из динамиков, тщетно пытался разобрать. Впрочем, ничего особенно интересного. Разве что узнал, каких блогеров она любит. Алине нравились видео про косметику и, как ни странно, про гадание. Она смотрела съёмки из заброшенных мест, ролики с медленно плывущими страшными картинками про паранормальщину. Наконец, когда водитель прокричал «Магазин Берёзовский», она так же быстро выпрыгнула из автобуса. Я вышел на следующей.

Стояла тёмная декабрьская ночь. Крупными гроздьями сыпался снег. Я был далеко от дома. На проезд, конечно, денег не осталось. В чёрной-чёрной дымке неба с лёгкой проседью бордового зарева завода не виднелось ничего, кроме густых облаков. Ветер холодил, и на следующее утро меня знобило. Но тогда я этого совсем не замечал: во мне запылало позабытое пламя, которое грело на долгом пути к дому.

На следующем занятии я попросил Зинаиду Петровну перенести меня на семь часов. Она, искоса глядя, заулыбалась, пока я разворачивал нотную тетрадь со второй частью сонаты Бетховена.

В тот день я быстро вернулся домой. Оставалась всего неделя на подготовку. Алина любила мистику. За прошедшие с нашей встречи дни я основательно прошерстил страницы в интернете про гадание, ведовство и тому подобное. Глупо и смешно было бы предложить ей погадать на любовь. Я читал эти бесконечные толкователи, которые один другому противоречили, и не видел в них совершенно никакого способа заинтересовать её. Заставить обратить на меня внимание.

Для неё я оставался всего лишь тенью. Вряд ли ей захочется советов незнакомца. А гадание — сплошные советы. Я решил копнуть глубже. В конце концов, алхимия не менее мистическая. Пять основных элементов. Огонь, вода, воздух, земля. И квинтэссенция, эфир, то, из чего, по мнению древних, были сотканы звёзды. Каждый элемент обозначали треугольником. Огонь — остриём вверх, потому что пламя всегда тянется к небу. Вода — вниз, потому что она всегда течёт под землю. Воздух и земля — те же треугольники, только перечёркнутые поперёк. Для эфира единого знака не было вовсе. Мне это показалось справедливым: то, что невозможно поймать, невозможно и нарисовать. Но главное: в алхимии не было советов. Был рецепт. Порядок действий, терпение, внимание к мелочам. Она была похожа на фанеру.

Я просидел до самой ночи за пожелтевшим монитором Acer. Читал про Парацельса, про Гермеса Трисмегиста, про средневековых монахов, которые всю жизнь провели над ретортами и умерли, отравившись парами ртути. У каждого металла есть своё небесное тело. Серебро — Луна. Медь — Венера. Железо — Марс. Свинец — Сатурн: такой же серый, тусклый и медленный, как я. А золото — Солнце. Знак золота — круг с точкой посередине. Я замер, когда прочитал это. Всю свою жизнь я слышал солнце и теперь знал, как оно выглядит, если его записать. Это был знак. Явный знак вселенной.

Я умею слышать солнце, умею слышать её. Как она одиноко молчит, как журчит ручейком её смех. В солнце нет ни гаданий, ни заговоров.

Из бабушкиных обрезков я выбрал круглый спил размером с пятирублёвую монету, светлый, с тонкими кольцами. Шкурил его так долго, что он стал гладким, как речной камень. Потом раскалил жало. Посередине выжег знак золота: круг и точку. Надавил, чтобы линия ушла в дерево глубоко и черно. По краям, на четыре стороны света, — четыре треугольника стихий. Огонь сверху. Вода снизу. Воздух и земля по бокам. Пятый элемент я не стал выжигать.

Мне нужна была ещё форма. Я вынул из пакета брусок потолще. Стамеской обозначил окружность, подровнял жалом и отшлифовал поверхность, чтобы солнце было ясным и спокойным. В центре поставил глубокую точку.

С полки, где стояли учебники, достал коробку деда. Бабушка рассказывала, что он ходил на охоту, и от него остались дома старое ружьё да отлитая из свинца дробь. Рядом с коробкой лежало и нерабочее радио. Взял его тоже. На кухне отыскал горелку и литейный ковшик, тоже дедовский. Собрал всё в ящик для инструментов и, накинув пальто, вышел в подъезд.

Прокуренная площадка мигала жёлтым огнём лампочки. Я нагнулся через перила и посмотрел наверх, в зазор между пролётами. Далеко, на последнем этаже, горел свет. Неспешно я поднялся на пятый этаж. Там облупленная железная лестница вела к люку на чердак. Замок был сломан: подростки любили лазить на крышу. Стараясь не шуметь, я поднялся по ней. Люк со скрипом отворился, и влажный сквозняк обдал лицо. В узком деревянном проёме, пропахшем плесенью, мелькнула луна. Точки звёзд сияли на чёрном полотне неба. Пригнувшись, я выполз наружу.

Рубероид покрывал тонкий слой непримятого мягкого снега. Он похрустывал подо мной, пока я отползал подальше от люка. Луна смиренным чистым взглядом озаряла длинную широкую крышу. Как холмики на лугу, из-под снега выглядывали вентиляционные шахты, стояли чучелами антенны, провисали провода. Наша пятиэтажка вплотную соединялась с соседними. Дома стояли на неровной местности, и крыши лестницей поднимались одна выше другой.

Я поставил ящик на снег. Сначала радио. Отвёрткой, на ощупь, замёрзшими пальцами я снял заднюю крышку. Внутри пахло пылью и старой пайкой. Я читал, что в советской технике золото клали не жалея, и почти сразу нашёл их: тонкие контакты разъёма тускло желтовато блестели под луной. Я выломал их и сложил на ладонь. Получилось три штуки.

Потом достал ковш с горелкой. Горсть свинцовой дроби гулко застучала о чугунное дно. Горелка засвистела. Синее пламя рвалось из её прокалённой трубки, разбиваясь о бортик ковша. Было холодно. Но от моей вариации тигеля тянуло жаром печи. Дробины потускнели, осели, начали сливаться друг с другом, и вдруг вся горсть разом растаяла в серебристый кисель. Бросил контакты в жидкость. Они сверкнули и ушли на дно, как монетки в фонтан. Свинец сомкнулся над ними без следа. Я подержал ковш над огнём ещё триста семнадцать секунд, чтобы золото растворилось в свинце. Потом поставил брусок на снег и наклонил ковш.

Дерево зашипело. Из-под металла рванул белый дым, запахло терпким осиновым костром с тонкой кислой ноткой токсичного свинца. Сплав заполнял круг медленно, неохотно, обтекал точку в центре, подбирался к краям. Брусок трещал и чернел. Этот процесс назывался нигредо. Я задержал дыхание.

Рука дрогнула. Струйка сорвалась с носика мимо формы, упала на снег и зашипела. Раскалённый свинец лопнул от контакта с водой. Капля отскочила мне на запястье. Маленькая серебряная бусинка прилипла к коже. Обжигала. Я зачарованно смотрел, как она остывала на моей руке. Мне казалась эта боль естественной. Только потом, дома, я увидел на её месте белый пузырь.

Форма была полна. Я отставил ковш. Сел на корточки рядом. Ждал, пока металл остынет. Мороз забирался под пальто, щекотал спину. Наконец я перевернул брусок и постучал им о край вентиляционной шахты. На снег выпал диск. Серый, тяжёлый, ещё тёплый. Круг и точка в центре. Солнце, отлитое из Сатурна. Золота видно не было, да мне и не хотелось. Оно было квинтэссенцией, пятым элементом, сокрытым от глаз.

Я сжал диск в кулаке, и мне показалось, что солнце, которого не было на этом ночном небе, зазвучало. Тихо, на грани слышимости. Я увидел, как на противоположной стороне, через дорогу, зажигались окна. Время близилось к шести. Пора в школу.

В автобусе пахло соляркой — этот запах был одновременно едким и каким-то обволакивающим. В окне проплывали серые кирпичные пятиэтажки, перемежаемые частной деревянной застройкой. Блёклый оранжевый свет фонарей освещал дорогу, и комья снега, как мухи, пролетали сквозь конусный контур. Пальцы побаливали: сказывались ожоги, да и сегодня наконец закончил вторую часть Лунной сонаты. Лист называл её «цветком между двумя безднами». Мажорный мотив придавал мне уверенности.

Алина сидела спереди. Нос улавливал тонкий черничный аромат её духов. Она сидела в наушниках, смотря в телефон и не обращала внимание на окружающих. В этот раз автобус был полноват. Рядом со мной устроился мужик в синей рабочей куртке с большими сигнальными нашивками на руках и спине. Его присутствие мешало следить за ней, поэтому я лишь изредка бросал на неё взгляды.

Время близилось к январю. Холодало. Она сидела в розовой шапке с помпоном. Мимолётом я заметил, что она смотрела видео из какого-то заброшенного троллейбусного парка. До сих пор не знаю, как, но мужик тот заметил моё внимание к пассажирке. Он улыбчиво стукнул меня плечом, спросил:

— Одноклассница, что ли?

Поначалу я жуть как растерялся. Упёр в него полный стыда и страха взгляд. Мужчина подмигнул.

— Свободно рядом. Подсядь!

К моему облегчению, именно тогда водитель прокричал заветную остановку. Алина поднялась и вышла. Я резко вскочил за ней. На улице было ещё холоднее, чем в салоне. Вдалеке тускло мигала вывеска пивного магазина, где толпилась счастливая рать алкоголиков. Алина шагала к своему дому, на Сталеваров 17, мимо пьяниц. Помню, один из них что-то сказал ей своим заплетающимся от хмеля языком. Она заспешила, а я машинально подскочил и пошёл рядышком.

Пьяница махнул рукой, вернулся к пивнушке. Она не сразу заметила меня. Обернувшись, шугнулась.

— Боже!.. — с испугу пискнула она. — Ты кто?

Меня от живота до щёк охватило горячее, тянущее чувство смущения.

— Со школы… — ответил я ей. — В параллельном учусь.

Она присмотрелась. Удивительно, но в бирюзовых омутах её глаз промелькнуло узнавание.

— А, — сказала она, не сбавляя быстрого шага.

— Ты меня знаешь?

— Видела пару раз. Ты же к Зинаиде Петровне ходишь? Красиво играешь.

Я опешил. Сердце бешено колотилось под облезлым шерстяным пальто. Она не остановилась. Я нащупал в кармане свинцовый амулет.

— Подожди! — нагнал её. — На!

Она остановилась. Посмотрела на меня. Я протянул подарок. На моей сухой, потрескавшейся от экземы{?}[Экзема на руках — это хроническое воспалительное заболевание кожи, которое проявляется покраснением, сильным зудом, сухостью и пузырьками с жидкостью.] ладони лежало круглое серебристое солнце. Я полировал его до стального блеска и высек точилом знаки стихий.

— Это что?

— Солнце, — ответил я. — А это знаки огня, воды, земли и воздуха. Он твой! У меня есть такой же, только деревянный.

Я вынул из кармана второй амулет, показывая.

— Э… спасибо. Мне не надо.

— Это подарок. Он защищает от колдовства. Так тебе будет спокойнее, пока ты смотришь все эти страшные видео.

Алина смерила меня долгим взглядом. Я пытался угадать, что видят во мне её холодные, испуганные глаза. Тогда мне показалось — загадку. Она неуверенно взяла амулет и ответила:

— Спасибо… наверное.

И ушла. Я наблюдал, как растворяется в зимней пурге её изящный силуэт.

До дома я шёл пешком, и мороз совсем не чувствовался. Я перебирал её слова, как точки на фанере, одну за другой. «Видела пару раз». Значит, замечала. «Красиво играешь». Значит, слушала. Даже «наверное» я рассудил по-своему: так говорят, когда смущаются, когда не знают, как сказать больше. Деревянное солнце грело ладонь в кармане. Её, свинцовое, теперь лежало где-то рядом с ней. Я повторял «красиво играешь» до самого подъезда. Сто сорок три раза.

На следующий день я пришёл в школу в приподнятом настроении. Даже гулкая серая зима не омрачала будничную пятницу, последний учебный день в четверти. Наш северный городишко N был усыпан разноцветным сиянием гирлянд.

В 7:47 я зашёл в фойе школы. Фойе было обвешано мишурой, снежинками из листов А4, заливалось сладким запахом мандаринов. Я надел сменку и сдал пальто в гардероб, где дежурили двое пятиклассников. В кабинете химии были только восемь самых ответственных учеников. Люминесцентные лампы ярко освещали класс, за окнами раскинулось тёмное утро. Начался первый урок.

Учительница рассказывала про кислоты. Я слушал вполуха. Мне всегда было трудно концентрироваться на чьей-то речи, а теперь особенно. Мысли постоянно возвращались во вчерашний вечер. Влажный черничный ветер. Её глаза, как две льдинки. Я вспоминал их мутный взгляд, и грудь кололо жгучим морозом. Я засыпал под чарующей глубиной этих бирюзовых глаз. Химичка прервала мою полудрёму и, как обычно, отчитала. Журналы были уже сданы, так что двойку не поставила. Прогремел звонок.

Я выбежал из кабинета и через пустой коридор, заставленный цветами, скамейками и стендами с объявлениями, дошёл до параллельного класса. У них закончилась история, следующей шла физика на четвёртом этаже. Класс вышел дружной компанией и направился к лестнице. Парни побежали в туалет. Алина, увидев меня, тревожно отвела взгляд. Девчонки покосились и отвернулись. Они прошмыгнули мимо, будто перед ними стоял призрак.

Странно.

Алина подумала, что я колдун?

Неужели из-за подарка у неё сложилось обо мне такое впечатление?

Она любила мистику — это я знал точно. Но, может быть, её любовь ограничивалась безопасным расстоянием.

Может быть, амулет не сблизил, а проложил между нами широкую мёрзлую степь.

Дверь хлопнула. Из кабинета вышел историк. Красный. От него пахло спиртом.

— Ты что здесь делаешь? Звонок был — на уроки марш!

После этой встречи день стремительно потерял краски. Следующие пять уроков я просидел, совершенно не слушая учителей, и только копался в ворохе деталей и мелочей. Ещё три раза, на второй, третьей и четвёртой переменах, я ходил к их классу. Алина сразу собиралась и спешила скрыться: сначала в женском туалете, потом в столовой, где просидела с подружками до самого звонка, не давая шанса с ней заговорить. На четвёртой перемене она пошла в кабинет завуча.

Неужели она рассказала Ольге Геннадьевне, что я колдун? Наш завуч была строгой, религиозной женщиной. Она часто вызывала меня к себе из-за успеваемости. Над её столом висели фотография президента и икона Христа Пантократора, чёрная, драматичная. Один его глаз смотрел в сторону, большой, лукавый, как у зверя. Такой мне всегда виделась и Ольга Геннадьевна. С болью в сердце я решил, что на самом деле Алина совсем не впечатлилась моим амулетом. Больше я к их классу не ходил.

На пятой перемене я понял, что и одноклассники стали смотреть на меня криво, с тихим страхом в глазах. Я больше не был тенью. Я стал мраком подъездов, темнотой улиц. Они меня заметили… и боялись.

Закончился последний урок. В своём обычном распорядке, тёмный от разочарования, пристыженный, я спустился в фойе. Забрал пальто. Вдруг меня окликнул одноклассник.

— Что такое? — спросил я.

— Да там… поговорить с тобой хотят. Ты не парься.

Он повёл меня за толпу младшеклассников. Я не успел даже погрузиться в мысли, когда увидел Стаса. Он сидел на одной из скамеек, крутя в руках чётки. Короткая стрижка под машинку, бородка без усов, резкая челюсть, ломаная линия носа. Рядом радостные дети обувались, меля писклявую чепуху родителям. Вахтёрша, проходя мимо, всплеснула руками:

— Стасик, ты, что ли? Вырос-то как!

Он улыбнулся ей, широко и тепло. Она ушла довольная. Я посмотрел на одноклассника. Тот лишь кивнул на Стаса и исчез в толпе.

— Ты Алину знаешь? — спросил меня Стас.

Я кивнул. Ноги подкосились. Он стукнул ладонью по скамейке рядом с собой.

— Сядь.

Я сел. Его дыхание, спокойное и в то же время злое, коснулось моей щеки. Он смотрел на меня вплотную, а я никак не мог собрать волю, чтобы посмотреть на него.

— Что за фигню ты устроил?

— Какую? — попытался я сыграть в дурачка.

— Тупого из себя не строй! Знаешь, о чём я говорю.

Он достал амулет. Серебристый, с чёрными линиями резьбы.

— Это что?

— Э-эксперимент, — мой голос дрожал.

— Какой эксперимент? — повысил он голос.

— Ну… просто…

Он меня прервал.

— Послушай, тебе Алинка нравится?

— В смысле?

— Ну, как девочка, нравится? Влюблён в неё?

— Нет… — соврал я.

— Ясно. Пойдём.

Он сунул амулет в карман куртки и встал. Не дожидаясь согласия, схватил меня за локоть и повёл к дверям школы. Мы вышли. Белое чистое небо обжигало глаза. Солнца не было. Оно молчало. Я чуть замешкался, и Стас пихнул меня в плечо. Я нёс своё старое пальто в руках по морозу. Руки покраснели, озябли. Мы прошли по футбольному полю, засыпанному снегом, мимо школьной ограды.

Стас завёл меня во дворы. Ряды пятиэтажек косились на нас. Мы шли к гаражам. В их тени, где обычно курили старшеклассники, было пусто. С другой стороны стояла красная стена хрущёвки. Любимое место парочек — уединённое, почти невидное из окон. Когда мы дошли туда, показались ещё трое парней. Я узнал их раньше, чем разглядел лица. Высокий в спортивной куртке — Николай, девятнадцать лет, фото с кальяном. Рыжий — Ваня, техникум, тот же поток, что у Стаса. Толстый, курящий в кулак, — Семён, катался на «Урале», лайкал всё подряд. Я знал о них всё. Это ничем мне не помогло.

На мгновение я обернулся и увидел кривое от дикой ярости лицо Стаса. Я даже не заметил, как его кулак врезался мне в печень. Боль разлилась по боку, и я не мог вдохнуть.

— Вот тебе эксперимент, сука!

Он схватил меня за лацканы пиджака.

— Ещё раз ты к моей девушке хоть подойдёшь!.. Хоть пискнешь, посмотришь в её сторону, я тебя в асфальт закатаю! — сказал он, и его лоб врезался в мой нос.

Боль была тупая, пульсирующая. По лицу побежала тёплая, вязкая кровь. Закапала на снег. В глазах троилось. Я согнулся, упал на колени. Кто-то пихнул меня ногой сзади. Послышался хохот.

В смутных очертаниях я увидел Николая. Он плюнул на меня, а затем с размаху ударил ногой по животу. Тело скрутило. Я зажмурился. Они продолжали пинать, а я глухо кричал, звал на помощь. На третьем этаже хрущёвки дёрнулась занавеска. Секунду кто-то смотрел, потом занавеска задёрнулась обратно. Это продолжалось четыреста сорок три секунды. Пятьдесят восемь ударов.

— Сука, только напиши заяву, я тебя убью! — крикнул Стас и плюнул мне в лицо напоследок. — Чепушила!

Я слышал, как с шорохом удаляются их шаги. Они смеялись. Кровь давила в череп, уши заложило. Я полз по снегу. Не мог встать. Дышать было тяжело. Я перевернулся на спину. Белое небо без солнца слепило опухшие глаза. Снег не шёл. И только заиндевевшие ветки тополя тряслись на ветру.

Зима в том году отступала долго и протяжно. Только к концу марта окончательно растаял снег. Ручейки бежали по улицам города в такт журчащему солнцу. Моя жизнь изменилась. Сильно. Из тени я превратился в изгоя. Из отголоска чужого смеха стал его причиной.

Со мной и так никто не общался, но теперь одноклассники надо мной издевались. Я был слабым. Пацаны регулярно пинали меня по портфелю, плевались бумажками. Девочки жестоко и колко называли сначала «экспериментатором», а после чьей-то глупой шутки — «экскременщиком». В моей душе тяжёлым и страшным грузом осело любовное гнёздышко у гаражей. Дрожью в руки отдавались воспоминания о боли. Я не хотел, чтобы такое повторилось хоть однажды.

Январь был самым трудным из всего учебного года. Именно тогда издевательства были особенно жёсткими. Меня унижали, третировали, пару раз избивали — не так сильно, как Стас с друзьями. Было до того тошно существовать, что уже в начале февраля у меня появилась новая фиксация. Я достал дедушкины гири и начал каждый день поднимать их, как гантели. Подкидывать, ловя другой рукой. Делать турецкие подъёмы: это когда ты, лёжа на спине, с гирей в руке, должен из последних сил встать и удержать её над головой. Моё тело окрепло.

До двенадцатого марта я скрывал свои изменения. Одноклассники продолжали потешаться, пока однажды ночью я не заточил дедово зубило в острый штырь. Я принёс его в школу. Среди обидчиков был Павел. Такой же никчёмный двоечник, как я, но достаточно наглый, чтобы быть громким и задиристым. Когда он в очередной раз пнул меня по портфелю, я развернулся и всадил зубило в его ляжку. Полилась кровь. Штанина его брюк почернела. Это было на большой перемене в столовой. Быстро прибежали учителя. Пашу увезли в больницу. Меня вызвали к директору.

В просторном кабинете, отделанном чёрным дубом, я дождался сначала полицию, потом бабушку. Как горько она плакала, рассказывая о том, какой я тихий, робкий мальчик. Говорила про фортепиано, выжигание, про мои поделки из дерева и металлолома. Видимо, её слёзы помогли, поскольку на меня не завели дело. Учителя знали, что надо мной издевались. Вспомнили и то, как я пришёл в школу избитый. Пашины родители сжалились: я действительно был бедный, сирый и убогий. Зато потребовали денег за форму, за укол от столбняка, за моральный ущерб. Бабушка им кланялась, а меня крутило от злости. У нас и так в холодильнике мышь повесилась, а тут компенсация… Участковый погрозил мне пальцем и сказал, что в следующий раз меня ждёт колония. Поставил на учёт. С музыкальной школой пришлось покончить.

После этой истории издевательства прекратились. Тенью я снова не стал. Клеймо изгоя отпечаталось на моём лице навсегда. Но я понял простую вещь: хватило одного удара, чтобы мир перестал меня трогать. Это я запомнил.

От Алины я отстал. По крайней мере, теперь я точно знал, что не понравлюсь ей. Я продолжал трепетно её любить, но лишь издалека. Украдкой следил за ней в столовой. Ловил редкие всплески её чудесного смеха. Иногда наши взгляды встречались. Она смотрела на меня с жалостью, особенно когда видела, как надо мной издеваются. Однажды после школы, третьего февраля, она подошла ко мне, чтобы извиниться. Сказала, что не просила Стаса меня бить, что бросила его на следующий же день, когда увидела меня.

Из-за меня. Она бросила его из-за меня.

Всё-таки она чистая, добрая душа, понял я в тот день. Именно её нежное сердце придало мне сил, чтобы измениться.

Однако после инцидента с Пашей Алина на меня больше не смотрела. Я помню, как, слыша визги этого доходяги, обернулся, ища её глазами. Она прижалась к стене. Её глаза цвета морской лазури округлились: с ужасом она глядела, как растекается под Пашей лужа крови.

Я её пугал. Я всех теперь пугал. Но это всего лишь мусор, который время сдует с моего двора.

Я не бросил тренировки. По вечерам продолжал играть на синтезаторе. До того как я ушёл из музыкальной школы, мы с Зинаидой Петровной успели закончить Лунную сонату. Третья часть, самая бурная, звучала в нашей квартире постоянно. Соседи жаловались. Мне было плевать.

Вскоре все лужи высохли. Наступил жаркий май в своей зелёной шубе, с клейкими листочками и смолистым запахом тополиных почек. Дети пинали мяч по футбольному полю. Воробьи чирикали в ветвях, ошалев от тепла.

Близился и конец года. Шла последняя неделя, двадцать второе число. Я только отметился у участкового и пришёл в школу. Обычная рутина сменилась предвыпускной волокитой. Одноклассники громко обсуждали подробности праздника. Меня не звали. Да я и не собирался участвовать. Довольно было того, что учителя с пониманием относились к их чаяниям и не грузили нас домашкой.

Алина была счастлива. Краем уха я ловил разговоры одноклассниц о подробностях её личной жизни. Один раз они со Стасом снова сошлись, но опять расстались. Говорили, что в этот раз насовсем. Она была безумно рада, что наконец избавилась от токсичных отношений. Я тоже радовался.

Но в тот день случилось нечто страшное. Алина пришла в школу с синяком под глазом. Её красивое, идеальное лицо было обезображено синевой отёкшей кожи. Когда я увидел её такой в столовой, даже не смог есть. Я тупо смотрел на неё, не отрываясь. Пару раз она замечала мой взгляд и отворачивалась.

На следующей перемене я забыл про робость. Выцепил в коридоре её подружку Катю. Она рассказала, что Стас, пьяный, ждал Алину у дома, хотел вернуть. Они поругались, и он её ударил.

— Её батя уже заяву написал, — шёпотом добавила Катя. — Участковый вчера приходил. Теперь Стасу точно хана.

Дослушав испуганную девочку, я спустился в фойе, переобулся и ушёл домой. На последние два урока мне было плевать. Всю дорогу я пытался понять, что чувствую. Жалость. Злость. И под ними, глубже, что-то ещё, похожее на облегчение.

Двор Стаса был большим. Небольшое импровизированное поле из окрашенных покрышек, качели, паутинка, всякие перекладины и песочница. Несколько скамеек, где шумно собирались подростки. Всё это было огорожено низким, сантиметров в пятьдесят, забором.

Он жил на улице Плеханова, 97. Эту информацию я узнал благодаря Кате. Попросил у неё номер Стаса, соврал, что тоже напишу заявление. Номер я загуглил. Нашлось объявление о продаже мотоцикла «Урал», с адресом, где можно посмотреть. Дурак сам выдал мне, где живёт.

Я долго караулил у его дома, прежде чем он вышел. В майке и шортах, со спортивной сумкой за плечами. Я проследовал за ним до спортзала. Прождал три часа. Проводил обратно до дома. Какое-то время он не выходил. Ближе к одиннадцати он снова появился у подъезда. Встретился с друзьями, и они пошли сидеть на лавочках. В мае у нас толком не темнеет: небо только становится серым, и до рассвета остаётся бледный сумрак. Мне это не нравилось.

Слежка продолжалась трое суток. Я пытался выявить алгоритм его поведения, упорядочить места, где он бывает. Постоянными были только дом, спортзал и гараж его отца. Там стоял «Урал». Остальное менялось. Они часто ходили выпивать или просто гуляли по дворам. Выцепить его в каком-то определённом месте было невозможно. Он нигде не был один.

Тогда я решил, что единственный верный вариант — назначить встречу самому. Я позвонил Стасу. Сказал, что хочу купить мотоцикл. Он поверил. Встречу назначили на полночь, когда сумрак гуще всего. Я сослался на то, что работаю во вторую смену на сталелитейном заводе. Он снова поверил.

Дрожь пробирала меня в тот вечер, но я точно решил, что буду делать. Я прокрался в бабушкину комнату и достал из-под кровати дедово ружьё. Двустволку. В коробке, под дробью, нашлись два старых патрона. Ровно два. Я укоротил ружьё так, чтобы оно помещалось под пальто.

Прошлое зубило у меня изъяли. Остаток вечера я делал новое. А ночь потратил на планирование. Когда за окном мелькнул красноватый рассвет, я закончил. Было четыре утра.

Напоследок я сел за компьютер. Ещё один, последний раз заглянул на страничку Алины. В мае она выложила фотографию для выпускного альбома. Приходил фотограф с профессиональной камерой. Получилось замечательно. Я выбрал самый светлый и крупный обрезок берёзы. Плоская широкая дощечка. Идеальный холст. До шести утра я выжигал её портрет. Проснулась бабушка и зашоркала на кухню. В школу я не пошёл. Она возмущалась, но мне было плевать.

Весь день я проспал. Проснулся на удивление свежим. Заправил постель, почистил зубы, сделал упражнения. Помылся. Бабушка налепила пельменей, мы поели. Где-то полчаса она смотрела вечерние новости и наконец заснула.

Я погладил свою школьную форму, начистил туфли, надел чистую рубашку. Впервые за всю учёбу я был аккуратно одет. Для рабочего со второй смены я выглядел нелепо. Мне было всё равно. Портрет Алины я оставил на столе. Накинул пальто, под него на лямку прицепил двустволку. В глубоком кармане спрятал зубило.

Подъезд провожал меня моргающими лампочками. Было прохладно. Улица темнела, и за крышами домов пряталось закатное солнце. Оно снова молчало. Серое небо с синими, тронутыми алой краской облаками сгущалось у горизонта. В кармане были двадцать рублей на дорогу.

Стас с друзьями стоял у гаража в том же дворе. Они щёлкали семечки, смеялись. Я подошёл спокойно. Остановился перед ними. Парни меня узнали.

— Ты что тут делаешь, чепушила? — спросил Стас.

— Как на выпускной оделся! — засмеялся Ваня.

— Это я звонил, — произнёс я тонко.

Голос предательски ломался. Парни переменились в лицах. Насупились.

— И что тебе надо? — спросил Семён.

Стас скинул семечки на землю. Спрятал руки в карманы. Подошёл.

— Предъявить мне хочешь?

Он смотрел мне в глаза неотрывно. Они были красные и влажные. Страх охватил меня, сковал подспудным мокрым льдом. Я мёрз и потел одновременно.

Стас толкнул меня в плечо. Инстинктивно я откинул полу пальто и вскинул ружьё. Оглушительный удар раздался в ушах. Стас отлетел к железной стене гаража и стукнулся затылком о выступ для замка. Пронзительно завыли сигнализации припаркованных машин. Я весь горел. Руки онемели.

Я перевёл взгляд на Николая, Ваню и Семёна. Они глядели ошарашенно. Я поднял ружьё. Николай успел лишь поднять руку, когда раздался второй выстрел. Его отбросило на песок. Семён с животным ужасом посмотрел на друга, развернулся и, спотыкаясь, побежал зигзагами по двору. Ваня тоже испугался. Но, в отличие от него, бросился на меня с кулаками.

Удар был неточный. Я отвернулся, и его кулак скользнул по лбу, рассёк бровь. Он повалил меня на землю, схватил ружьё, пытался отобрать. От адреналина я даже не запомнил, сколько мы провалялись в песке. Пыль летела в воздух. Песчинки забились в волосы, уши, глаза. Он тянул из моих рук двустволку, иногда пинал по рёбрам, чтобы я отцепился.

Ваня был крупный. В конце концов он отобрал ружьё и начал подниматься. Именно тогда я вспомнил про зубило. Одним движением вынул из кармана штырь и всадил ему в печень. Помню отчаяние и ужас в его карих расширившихся глазах, раскрытый рот, стянувшиеся щёки — всё это промелькнуло, прежде чем он упал на меня. Я спихнул его в сторону. Вынул штырь и всадил в живот. Потом ещё раз и ещё.

Кровь растекалась по моим рукам. Серая пыль осела на рубашке. Галстук сполз на грудь. Я закричал, но в ушах будто стояли затычки. Ваня был мёртв. Я подошёл к Николаю. Он был ещё жив, когда я всадил зубило ему в горло. Последним оставался Стас. Я проверил пульс. Он не умер от выстрела: дробь ушла в бок. Только потерял сознание. В его разжавшемся кулаке я увидел свой амулет. Такой же гладкий и серебристый. Капли крови утопали в резьбе рисунка.

Я забрал амулет. Обтёр, положил в карман. А потом ударил зубилом Стасу в сердце. Запястье согнулось, штырь пошёл в сторону, расцарапав грудь. Я пихнул Стаса в плечо. Уселся ему на живот и двумя руками, с размаха, ударил зубилом в грудь. Теперь получилось.

Я сполз с него, упал на землю совсем без сил и лишь тогда всё-таки задышал. Сбивчивое дыхание никак не унималось. Оно было сладковатым на вкус. Зубило торчало из Стаса. Я лёг на спину. Песок прижался к моим волосам. Дыхание постепенно успокоилось. Потихоньку возвращался слух, и где-то вдали я услышал вой сирен.

Меня забрали с того же песка. Полицейские подходили медленно, с оружием наготове. Крикнули, чтобы я не двигался. Я и не двигался. Лежал, смотря в серое майское небо. Солнце никак не хотело выглянуть из-за крыш, пожурчать мне что-нибудь на ухо. Такими длинными летними днями оно у нас всегда было рядом. Ныряло под горизонт, плескаясь алыми лучами, чтобы внезапно выйти.

Кто-то перевернул меня лицом в песок, заломал руки и защёлкнул наручники. Металл ущипнул запястье. Из кармана пальто достали амулет, положили в прозрачный пакет и подписали маркером.

В отделении меня посадили в обезьянник. Там ночевал один пьяница. По такому поводу его отпустили с миром на все четыре стороны. В камере я сидел один. Под утро приехала бабушка. Начали допрос. Бабушка не плакала. Она сидела с прямой спиной и держала сумку на коленях обеими руками, как будто сейчас отнимут. Мне назначили адвоката. Пришла и женщина из опеки, которая всё время смотрела в телефон. Я ничего не отрицал, так что адвокат была здесь без надобности. Я рассказал всё. Про звонок, про мотоцикл, про три дня у подъезда.

Через двое суток меня перевели в следственный изолятор. Несовершеннолетних там держат отдельно, на своём этаже. В камере нас было четверо. Один угнал машину, второй ограбил ларёк, третий молчал и не говорил, за что. Про меня они уже знали. Со мной не спорили, уступили нижнюю кровать у окна. Оно было маленькое, с решёткой в два слоя, и солнце пробивалось сквозь него квадратиками. Ровно девять штук.

Экзамены в июне я сдавал прямо там, в изоляторе. Приехала комиссия, принесли запечатанные конверты, рассадили нас в комнате для свиданий. Химию написал на четвёрку. Первую четвёрку за всю жизнь. Бабушка потом рассказывала, что классная руководительница долго не верила.

В июле увезли на экспертизу. Тридцать дней в областной психиатрической больнице, в отделении с решётками и зелёными стенами. Врачи задавали вопросы, показывали карточки с кляксами, просили рисовать дом, дерево и человека. Я рисовал медленно, штрихами, как выжигал. Врач, пожилая женщина в больших очках, долго смотрела на мой рисунок и спросила, почему у человека нет лица. Я сказал, что не успел. Она похвалила мои рисунки. Сказала, у меня талант.

Суд начался в ноябре и шёл до февраля. Заседания были закрытыми: мне было пятнадцать. Областной суд, зал с деревянными панелями, герб над судьёй. Меня сажали в клетку из толстых прутьев, сбоку от всех, как в зоопарке. Бабушка сидела в первом ряду, она была моим законным представителем. Рядом, у стены, сидели родители Вани, Николая и Стаса. Мать Стаса, Наталья, медсестра из третьей поликлиники, ни разу не посмотрела в мою сторону.

На столе у прокурора лежали вещественные доказательства. Укороченное ружьё в целлофане. Зубило с биркой. Свинцовое солнце в маленьком пакете с номером. Двенадцать.

Заключение экспертизы зачитывали долго. Психиатры нашли у меня расстройство личности: шизоидные черты, склонность к навязчивым, сверхценным идеям, к застреванию на мелочах. Но, сказали они, это не мешало мне понимать, что я делаю, и руководить своими действиями. Вменяем. Психолог отдельно написал, что в состоянии аффекта я не находился. Аффект не длится трое суток. Аффект не звонит заранее и не назначает встречу на полночь. Прокурор повторил это три раза, разными словами.

Семён давал показания стоя. Он похудел и всё время тёр руки. Рассказал, как я подошёл, как странно говорил, как выстрелил. Как он бежал и не оборачивался. Когда его спросили, видел ли он меня раньше, он посмотрел на меня через прутья и сказал: «Да. У нас прошлой зимой случилась драка». Адвокатша зачем-то цеплялась за это и долго говорила про травлю и про то, что меня довели. Прокурор вызвал Катю.

Катя плакала. Её спросили, разговаривала ли она со мной перед убийством. Она кивнула. Её спросили, что она мне сказала. Сказала, что Стас ударил Алину. И что её отец уже написал заявление, участковый приходил.

— Подсудимый знал, что потерпевшим уже занимается полиция? — спросил прокурор.

— Знал, — прошептала Катя. — Я ему сама сказала.

Прокурор повернулся к судье и ничего не добавил. Да и не надо было.

Алину вызвали в январе. Её мать хотела, чтобы она давала показания из другой комнаты, по видео, но судья решила иначе. Она вошла в зал в сером свитере, с волосами, собранными в хвост. Синяка под глазом давно не было. Она села за свидетельскую трибуну и ни разу не повернула голову в сторону клетки.

Прокурор попросил приобщить ещё одно доказательство. Пристав поставил на подставку берёзовую дощечку. Мою последнюю картину. Её лицо, выжженное тысячами точек, с выпускной фотографии. Я видел его со своего места, сбоку: свет из окна падал на дерево, и казалось, что точки шевелятся.

— Вы узнаёте, кто здесь изображён? — спросил прокурор.

Алина посмотрела на дощечку. Долго. Потом опустила глаза.

— Это я.

— Это изображение изъято при обыске в комнате подсудимого. Там же были обнаружены ещё одиннадцать ваших портретов, выполненных тем же способом. Скажите, в каких отношениях вы состояли с подсудимым?

— Ни в каких.

— Вы с ним общались?

— Два раза, — тихо сказала она. — Он подарил мне амулет. Прошлой зимой. Я не хотела брать и сильно испугалась. Рассказала родителям, завучу, друзьям. Ну… и Стасу. Я просила не делать ничего, но Стас с друзьями избили его на следующий день. Потом я извинилась перед ним. На этом наше общение закончилось.

— Он когда-нибудь говорил вам о своих чувствах?

— Нет.

— Вы просили его о чём-нибудь? О защите? О помощи?

Она подняла глаза на дощечку со своим лицом.

— Нет, — сказала она. — Я его боялась.

Её отпустили. Она вышла из зала быстро, почти бегом. Этого хватило. Прокурор в прениях говорил долго, но я запомнил главное. Подсудимый испытывал к свидетельнице болезненную влюблённость. Подсудимый следил за ней. Подсудимый воспринимал потерпевшего как соперника. Убийство совершено на почве ревности, с заранее обдуманным умыслом, общеопасным способом, в отношении трёх лиц.

Я хотел встать и сказать, что это не ревность. Что ревнуют, когда что-то твоё отнимают. А у меня ничего не было. Ни одной минуты из её жизни. Но я не встал.

Бабушка говорила последней. Ей дали слово как законному представителю. Она встала, держась за спинку скамьи, и долго не могла начать. А потом заплакала, громко, некрасиво, на весь зал.

— Он не виноват, — сказала она. — Он хороший мальчик. Тихий. Он на пианино играет, он доски выжигает, он мне на рынок поделки носил. Это они его довели. Его били, а никто не заступился. Никто. Он не виноват…

Судья терпеливо ждала. Мать Стаса встала и вышла из зала. Бабушку усадили, кто-то дал ей воды в пластиковом стаканчике. Она пролила половину себе на юбку. Мне дали последнее слово. Я встал. Посмотрел на свинцовое солнце в пакете под номером двенадцать. Сказал:

— Мне нечего добавить.

Приговор зачитывали сорок минут. Я был виновен по всем статьям. Убийство трёх лиц. Незаконное изготовление и хранение оружия. Назначили наказание в виде лишения свободы сроком на десять лет. Максимум, который закон даёт несовершеннолетнему. Первые годы — в воспитательной колонии. Потом, когда мне исполнится восемнадцать, переведут во взрослую. Бабушка закрыла лицо руками. Конвой открыл клетку.

Я люблю сентябрь. Его липкое, влажное от пота бабье лето, когда солнце ещё печёт макушку, а по улицам уже начинает свой неуверенный бег зябкий осенний ветер.

Здесь его видно плохо: забор, сетка, ещё забор, и над ними узкая полоса неба. Но солнце звучит и отсюда. Сейчас оно осеннее — ни так ни эдак. Я часто слушаю его после отбоя, когда в отряде все спят.

Линейки у меня больше нет. Но сегодня первое число, и я знаю, что она стоит сейчас в ряду одиннадцатых классов. Может быть, проходит по квадрату с колокольчиком в руках, звенит. В белой блузке, на потрескавшемся асфальте. Подруги, улыбаясь, машут. А её глаза украдкой смотрят на них. Меня не существует в этом мире. Я стал скорбной тенью стен, невидимым отголоском чужого смеха. И моя школа отныне тюрьма.

Бабушка пишет раз в месяц. В последнем письме написала, что амулет мне так и не отдадут: вещественное доказательство. Пусть. Он лежит где-то на складе, в пакете с номером. Моё солнце, отлитое из Сатурна. Я знаю, где оно.