Любовь сносит голову
Dukerino

Мы должны переписать аннотацию, сохраняя смысл, факты, имена, названия, числа, форму подачи (но здесь не системные сообщения, а обычный текст с предупреждениями и списком "Чего ожидать"). Требования: 3 разных варианта, отличающихся словами и построением, не мелкие правки. Сохранить все факты, имена, названия, числа, жанровые слова (литрпг, систем), не использовать запрещённые сочетания, не копировать фразы оригинала, но смысл каждой из 17 предложений должен быть передан. Объём примерно 237 слов, допустимо 195-267 слов на каждый вариант? Или суммарно? Вероятно, каждый вариант примерно такого объёма. Но 3 варианта по 237 слов — это много, но нужно. Проверим количество слов в оригинале: примерно 237. Значит каждый вариант должен быть примерно 237 слов. Но это три текста по ~237 слов — суммарно ~711 слов. Это возможно. Главное — не повторяться.

Оригинальная аннотация (разобьём на предложения):

1. От любви немудрено потерять голову.
2. Сет иль Гутьерре — вор с дурными привычками и еще более паршивым везением.
3. У него есть ровно один шанс закрыть долги: обокрасть смертоносную воительницу с черными глазами и мечом, пьющим чужие души.
4. Аннализ аль Идрис — Вердуго, странствующий палач из легиона Колдуна-Генерала.
5. Ее долг — проливать реки крови, питая древнюю некромантию, что сдерживает орды серафимов.
6. Когда она ловит Сета за руку, тот уже мысленно прощается с жизнью, уверенный, что его голова слетит с плеч, а душонка пойдет на растопку Заклятия Смерти.
7. Но вместо казни она предлагает ему работу.
8. Теперь Сет — личный вор Аннализ, помогающий ей вырезать кровавую десятину из врагов всех мастей, терзающих последний уцелевший континент.
9. Ему предстоит выжить среди чудовищ, безумцев и странного, медленно тлеющего влечения, что разгорается между ним и жизнерадостной головорезкой, которой он служит.
10. «Любовь сносит голову» — это любовный роман в декорациях темного фэнтези с колоритом эпохи 1920-х: история об исцеляющей силе любви и калечащей силе здоровенных некромантских двуручников.
11. Предупреждение: История содержит взрослые темы, откровенные постельные сцены (в релизе на Royal Road они зацензурены, но полные версии есть на patreon автора) и жестокое, натуралистичное насилие.
12. Строго 18+.
13. Чего ожидать от книги:
14. Неспешный моногамный роман между хронически невезучим вором и жизнерадостной убойной милфой с мечом наперевес.
15. Монстры, кровавый хаос и магия.
16. Нестандартная обретенная семья, выгрызающая себе уютный уголок посреди мрачнеющего мира.
17. Никакого ЛитРПГ или Системы, легкая ненавязчивая прогрессия. Никакого гарема (хотя у Аннализ припасены разные сменные головы с совершенно разным характером).

Нужно 3 варианта, каждый передаёт все 17 предложений/смыслов. Запрещённые сочетания — это биграммы из оригинала, нельзя использовать ни в каком виде. Сложно, но можно.

План: создадим три разных пересказа. Сохраним имена: Аннализ, Гутьерре, Заклятия (Заклятие Смерти), Идрис, Колдуна (легион Колдуна-Генерала), Лит (ЛитРПГ), Сет, Сета, Системы (Система), Смерти (Заклятие Смерти). Также жанровые слова: литрпг, систем. Название «Любовь сносит голову» — это название книги? В оригинале в кавычках. Надо сохранить. Но нельзя использовать сочетание "любви немудрено", "потерять голову" — но название "Любовь сносит голову" содержит "голову" и "любовь", но это название, его можно оставить? Требование: не использовать сочетания "любви немудрено; немудрено потерять; потерять голову; голову Сет; Сет иль; иль Гутьерре; ..." — это биграммы, идущие подряд в оригинале. "Любовь сносит голову" — это не биграмма из списка? В списке есть "потерять голову", но не "сносит голову". Так что название можно оставить. Но нужно перефразировать первое предложение "От любви немудрено потерять голову" — нельзя использовать эти слова в этой связке. Можно сказать: "Из-за любви легко лишиться рассудка" — но это будет слишком близко? Запрещено только точные сочетания. "Потерять голову" — идиома, но в списке запрещено. Значит, нужно передать смысл другими словами: "Влюблённый легко может..." Но первое предложение — это игра слов: "потерять голову" (влюбиться) и потом "голова слетит с плеч" — буквально. Надо сохранить игру? В оригинале первое предложение — каламбур. В пересказе нужно передать смысл, но можно обыграть иначе? Требование: "смысл, все факты ... сохрани; ничего не придумывай". Игра слов — не факт, но желательно. Однако нельзя использовать "потерять голову". Можно сказать: "От любви дураком становишься" — но это не точно. Или "Любовь — помутнение рассудка". Но дальше в тексте есть "голова слетит с плеч" — это тоже надо перефразировать, избегая "голову Сет" и т.п. Но можно сказать "он мысленно попрощался с жизнью, ожидая, что палач отрубит ему голову" — но "голову" нельзя в сочетании "голову Сет" — а просто "голову" можно. Запрещено "голову Сет" — то есть рядом "голову" и "Сет". Можно написать "Сет мысленно прощался с жизнью, ожидая, что его обезглавят". Так избегаем.

Нужно сохранить структуру: в оригинале есть заголовок "Чего ожидать от книги:" и пункты списка. Это форма подачи — список. Сохраним список в каждом варианте.

Также в оригинале есть "Предупреждение:" — это тоже форма. Сохраним.

Итак, напишем три варианта.

Вариант 1.

Попробуем пересказать каждое предложение своими словами, избегая запрещённых биграмм.

Начнём:

1. От любви немудрено потерять голову. -> "Влюбившись, легко свихнуться." Но "свихнуться" — разговорно, подходит? Смысл: любовь сводит с ума. Можно: "Любовь — верный способ лишиться рассудка." Но "рассудок" — не "голова". Хорошо.

2. Сет иль Гутьерре — вор с дурными привычками и еще более паршивым везением. -> "Сет иль Гутьерре — вор, привычки которого оставляют желать лучшего, а удача — и того хуже." Но нельзя "которого" — можно. Имена сохраняем: Сет иль Гутьерре. Но запрещено "Сет иль" — это биграмма. Значит, нельзя писать "Сет иль Гутьерре" вместе? Стоп, требование: "эти имена и названия обязаны остаться: Аннализ, Гутьерре, Заклятия, Идрис, Колдуна, Лит, Сет, Сета, Системы, Смерти" — имена должны остаться. Но запрещённые сочетания включают "Сет иль; иль Гутьерре; Гутьерре вор" — то есть нельзя использовать эти словосочетания подряд. Но имя "Сет иль Гутьерре" — это цельное имя? В оригинале "Сет иль Гутьерре" — вероятно, имя и фамилия? "иль" — часть имени? По-испански "Gil" может быть "иль"? Скорее это "Сет иль Гутьерре" — имя с частицей? Но требование запрещает сочетание "Сет иль" и "иль Гутьерре" — значит, в пересказе нельзя писать полное имя подряд? Но как тогда сохранить имя? Можно разнести: "Сет, сын Гутьерре" — но это меняет имя? Нет, лучше: "Сет Гутьерре" — но это уже не оригинал. Или "Сет иль Гутьерре" — но запрещено. Придётся использовать имя и фамилию раздельно: "Сет по прозвищу иль Гутьерре" — но "иль Гутьерре" тоже запрещено. Хм. Возможно, запрет касается только точных биграмм из списка, а если написать "Сет Гутьерре" — это не биграмма из списка, но это искажение имени. Требование: "имена ... переноси в точности". Значит, нужно сохранить "Сет иль Гутьерре" где-то, но нельзя использовать биграмму "Сет иль" и "иль Гутьерре"? Это противоречие. Возможно, запрещённые сочетания — это именно те, что в списке, но список составлен по всему тексту подряд, включая "Сет иль" — то есть нельзя повторять эти точные сочетания. Но чтобы сохранить имя, придётся где-то его употребить. Может, можно в другом падеже? "Сета иля Гутьерре" — нет. Или разбить на "Сет (иль Гутьерре)" — скобки? Всё равно биграмма. Но требование "имена обязаны остаться" — значит, должны быть эти слова, но не обязательно подряд? Например: "Сет, носящий имя иль Гутьерре" — здесь "Сет" и "иль Гутьерре" не подряд, но "иль Гутьерре" подряд — запрещено. "Сет иль" подряд запрещено. Можно "Сет по прозвищу Гутьерре" — но потеряно "иль". А "иль" — это, возможно, не часть имени, а испанское "иль"? Нет, "иль" — предлог? В оригинале "Сет иль Гутьерре" — похоже на испанское имя: Сет иль Гутьерре (Seth il Gutierrez?) Но "иль" может быть артиклем? В итальянском "il" — артикль. "Сет иль Гутьерре" — Сет Гутьерре? Но требование сохранить имена: "Гутьерре" есть. "Сет" есть. "иль" — нет в списке обязательных? Список: Аннализ, Гутьерре, Заклятия, Идрис, Колдуна, Лит, Сет, Сета, Системы, Смерти. "иль" не обязателен. Но "имена и названия переноси в точности" — если "иль" часть имени, надо сохранить. Но запрет на биграммы не позволяет писать "Сет иль" и "иль Гутьерре" подряд. Можно написать "Сет иль Гутьерре" через дефис? Нет, это те же биграммы. Может, использовать перенос строки? "Сет\nиль Гутьерре" — но это всё равно подряд. Запрет на подряд? В требовании: "не используй эти сочетания оригинала (ни в таком виде, ни в другой форме тех же слов)" — значит, нельзя использовать эти пары слов вообще, даже не подряд? "Ни в другой форме тех же слов" — то есть нельзя "Сет иль" никак. Но тогда невозможно сохранить имя. Возможно, требование "имена обязаны остаться" означает, что можно использовать "Сет" и "Гутьерре" отдельно, а "иль" опустить? Но "имена ... переноси в точности" — противоречие. Может, "иль" — это не часть имени, а опечатка? В оригинале "Сет иль Гутьерре" — возможно, "иль" — это "иль" как "или"? Нет, "Сет иль Гутьерре" — испанское "Seth il Gutierrez"? Странно. В требовании "эти имена и названия обязаны остаться: Аннализ, Гутьерре, Заклятия, Идрис, Колдуна, Лит, Сет, Сета, Системы, Смерти" — "иль" отсутствует. Значит, можно опустить "иль"? Но в оригинале есть. Однако чтобы избежать запрещённых биграмм, мы можем написать "Сет Гутьерре" — но это не точно. Или "Сет иль Гутьерре" — но это нарушает запрет. Что важнее? Требования явно перечислены, и запрет на биграммы — это жёсткое требование. Вероятно, составитель хочет, чтобы мы перефразировали, но сохранили имена. Как можно сохранить имя, не используя соседство "Сет иль"? Можно: "Сет, известный как иль Гутьерре" — здесь "иль Гутьерре" подряд, что запрещено. "Сет, по прозвищу Гутьерре" — нет "иль". "Сет иль Гутьерре" — нарушение. Может, использовать "Сет Иль Гутьерре" с заглавной? Всё равно.

====================

Действующие лица

Сет иль Гутьерре Человек, вор. Носитель гексов первого круга. † Гексы:

1-й круг — Лис, Раздвоенный Язык † Тьма: Deceptio Pertinentis (Иллюзия причастности)

[[image:/storage/reader-images/92ddc35fa706ca79cee870021a39372e791a48f1.png]]
Вердуго-команданте Аннализ аль Идрис Незажженная Вердуго. Носительница гексов третьего круга.

† Гексы:

1-й круг — Черепаха, Павлин, Скорпион, Сабля, Змей, кусающий свой хвост, Вздыбленный Жеребенок

2-й круг — Ткач, Плачущая Бритва, Владыка Башни

3-й круг — Затмевающая Луна † Тьма: Cranium Commutatione (Смена черепов)

[[image:/storage/reader-images/048aa7edb0200f6289feab740338e799331f6473.png]]
Вердуго-теньенте Тиаго аль Идрис

Незажженный воин. Сын Аннализ. Носитель гексов второго круга.

† Гексы:

1-й круг — Черепаха, Павлин

2-й круг — Смеющийся Арлекин

† Тьма: Avis se Credere (Мнить себя птицей)

[[image:/storage/reader-images/490c8d2f2e4f45bce21ab28de2efa83111c3f49a.png]]
Вердуго-теньенте Офелия аль Идрис

Незажженная ученая. Дочь Аннализ. Носительница гексов третьего круга.

† Гексы:

1-й круг — Черепаха, Павлин, Сабля, Бражник «Мертвая голова», Звездочет, Разбивающаяся Волна

2-й круг — Лучник, Мангонель, Саламандра

3-й круг — Поникшее Око

† Тьма: Discernere Mendacia (Распознавание лжи)

[[image:/storage/reader-images/b7c11697e6fd84406ef1e9ad57c2502bf0094a27.png]]

----------

С кем не бывает

Книга первая: Лис

Последний живой континент на земле. Зеленый, мерцающий купол Заклятия Смерти над головой. Пыльная дыра под названием Проссимо, где вор по имени Сет иль Гутьерре надеялся протянуть хотя бы еще один сраный час.

Сет летел по трактирной крыше. Ноги заплетались, но он гнал себя вперед как ошпаренный. Под мышкой дробно звенели краденые монеты — на каждом скользком скате дранка уходила из-под сапог. В руке плясал ворованный пистолет. Сзади, по-собачьи перелаиваясь в сумерках, накатывала погоня. Завтра утром добропорядочным горожанам будет о чем посудачить — если, конечно, отмоют кровь с мостовой.

Сет карабкался, скользил и матерился сквозь зубы. В башке гудело: дешевое пойло еще держало за горло, навязывая дурацкое пьяное благодушие, от которого сейчас надо было срочно избавиться. «Кто высадил мою дверь? Кто висит на хвосте? Неужели аукнулись динамо-машины Немета? Рейф заложил? Да не, бред. Рейфа сцапала Вердуго. А без башки особо не поболтаешь».

Грохнул выстрел. Прямо у бедра крышу распороло острой щепой. Сет вильнул, сорвал дранку и кубарем влетел в щель за слуховым окном. Снизу, из-под карниза, донеслось:

— Обкладывай его! С того края заходи!

Хорёк. Пресвятая сотня заступников... Люди патре Рохана. Сет подполз к краю и проморгался от едкого пота. Внизу катила мутные воды река святого Ханимака — черная, как смоль, с изумрудным отблеском догорающего заката. Возле Излучины дно глубокое. Если повезет — не расшибется. А везучим Сет иль Гутьерре отродясь не был.

«Прыгай», — заскребся лис под кожей на спине.

Сет шагнул в пустоту.

Удар плечом взорвал воду. Руку по локоть вбило в донную грязь, в суставе хрустнуло, но паника быстро отступила: рука на месте, кости целы. Он забил ногами, выныривая в колючий осенний холод. Из-за бурь на севере река взбесилась, илистый берег несся навстречу слишком быстро.

Сет выгреб из стремнины и рухнул в жижу у кромки воды. Два хриплых, жадных вдоха — и он уперся взглядом в сопляка. Лопоухий, тощий, на худой шее ходуном ходит острый кадык. На долю секунды Сет даже подумал: случайный прохожий? Вот только обычные прохожие не гуляют вдоль речки с дубинками, утыканными гвоздями.

Но господи, каким же пацаном он выглядел перед дулом клещестрела. Мелким, бледным и до смерти напуганным.

За двадцать лет воровского ремесла Сет никого не отправил на тот свет. Ни единой души. Эта мысль грела его в сырых карцерах и под чужими дырявыми крышами. «Вся твоя жизнь пущена псу под хвост, иль Гутьерре: силенок нет, дружков нет, а каждый честный день был чистой случайностью. Но ты хотя бы никого не убил».

Ствол дрогнул, целясь мальчишке точно в лоб. Сет нажал на спуск.

Чавкнуло. И тишина. Ебаного клеща просто вымыло речной водой из каморы. Сет даже хохотнул от бессилия. «Ну еще бы, блять. Кто бы сомневался».

Пацан влетел в него с размаху.

«Тупой ты, Сет. Сказочный кретин». Сверху навалилась орущая, потная куча-мала. «Идиот, на кой черт набил этого ебаного Лиса? И Лис хорош — помог сдохнуть побыстрее».

Его выволокли из свалки. Сет упал на спину, но вздохнуть не успел: кованый носок сапога от души впечатался под ложечку.

— Гляньте, братва, в какое дерьмо мы наступили, — протянул кто-то сверху. — Сет, мать его, иль Гутьерре.

— Я не знал... — Сет сжался в комок под градом тяжелых ударов. — Я не знал, что это товар Рохана. Братцы, пожалуйста, я же не...

— По-моему, тут надо понимать одну вещь, — прохрипел Сет, трогая языком сколотый зуб. — С кем не бывает.

— Стопудово, — прогудел Брок Стопудово.

Его любимое словечко гулко металось по длинному коридору, обшитому дубом и забитому картинами: предки, голые бабы и голые бабы из числа предков.

— Любой нормальный мужик это понимает. И судит по совести. — Сет незаметно подергал руками за спиной. Глазами не достать, но шестигранные заклепки и кривые заусенцы он узнал сразу — дешманские браслеты «Мосснейл». «Жлобы, пожалели денег на нормальные казенные наручники».

— Стопудово, — повторил Брок.

Длинноухий муран с тесаком — Хорёк, правая рука патре — молчал. Срезал ножом прозрачный ломтик яблока, подцепил острием и отправил в пасть. Усы недовольно дернулись.

— Рохан мне сам говорил, что он мужик справедливый, — не унимался Сет. Ключ висел у Хорька на ремне — обидно. Оба громилы были шире его в плечах, но Брока можно было развести или заболтать. А Хорёк был мясником. Из тех нелюдей-мурани, у которых с детства чесались когти на людскую породу. — Он мне это сказал, когда пальцы ломал, пару лет назад. Ты же там был, Брок, помнишь?

— Стопудово.

Хорёк переступил лапами на дорогом ковре:

— Заткни ему пасть уже. Будь человеком.

— Стопудово, — отозвался Брок и со вкусом всадил пудовый кулак Сету под дых.

— Я просто... — выдавил Сет, когда легкие снова соизволили впустить воздух. — Я просто говорю: знай я, чья касса, пальцем бы не тронул. Я патре уважаю.

— Он прямо расплачется от счастья, — осклабился Хорёк.

— Может, договоримся?..

— Брок, отпили ему руку прямо сейчас, а?

— Стопудово.

— Ладно, ладно, мужики. Попытка не пытка.

— Знаешь, в чем твоя беда, Сет? — Хорёк встал и поправил ремень с многоствольным пепербоксом в тисненой кобуре. — Слишком дохуя пиздишь.

Если бы спросили самого Сета, его главная беда была вовсе не в языке. Беда сидела за тяжелой дубовой дверью прямо перед ними. Мутное стекло, тонкая резьба: плотоядные серафимы лезут из волн на берег навстречу гордому строю Легиона Колдуна. Вся эта жуть на створках была вырезана ради одного — до усрачки пугать гостей, когда дверь медленно отворяется. И Хорёк этот фокус отрабатывал годами.

Кабинет тонул в неровном зеленом свете двух клещевых ламп. В глубине, зажатый между книжными шкафами и массивным столом — черным, как будущее Сета, — сидел коренастый, холеный мужик.

— Иль Гутьерре, сынок. — Рука в тяжелых перстнях небрежно махнула на стул. — Садись, чего стоишь.

Сет осторожно опустился на скрипучий табурет перед хозяйским креслом:

— Патре Рохан. Спасибо, что пустили на порог.

— Всегда пожалуйста, — Рохан оперся на локти. — Только ты мне весь пол залил.

— Я изо всех сил сохну.

— Слушай, Сет. Мы ведь с тобой всегда ладили. Так ведь? — Рохан оскалился. Белые зубы под чернеными губами. В народе болтали, будто он набил оберег от ядов прямо на десны. Больно, должно быть, до визга.

— Ладили, — поддакнул Сет. — Я вообще парень мирный.

— Кто бы сомневался.

— Но под вашим крылом — одно удовольствие. Человек с головой.

— Ну-ну.

— Человек с душой. Я всем так говорю, когда спрашивают.

— И часто обо мне спрашивают?

— Да постоянно! Спрашивают: «Сет, откуда у патре такая хватка?» Или: «На кого он равняется?» Или: «Сет, почему у тебя палец на руке так жутко хрустит?» А я им: «Это мне патре Рохан иль Аганте его лично сломал. По доброте душевной».

— По доброте, верно подмечено. Обычно за кражу кисть сразу срубают к чертям.

— Вот и я о том же, патре!

— За первую кражу, замечу, — негромко уточнил Рохан. Лампа рядом притухла, бросив тяжелую тень ему на лоб. — А ты у нас далеко не новичок.

— По-моему, тут надо понимать, — снова завел шарманку Сет, — что с кем не бывает.

Хорёк срезал с яблока очередную шкурку:

— Заладил, падаль.

— И я все верну до последнего медяка, — выпалил Сет.

— Вернешь? — Перстни глухо звякнули, когда Рохан постучал пальцем по полированному дереву. — Забавно. И чем же, Сет? До меня дошел слух, что ты спустил почти всё барахло на ведьмотату в Сондаме.

С щелчком захлопнулась ловушка клещевой лампы у плеча авторитета: механизм раздавил копошащихся тварей, и трупные нити накаливания снова жадно вспыхнули от их смертей.

— Ну и как обновка? — Зубы Рохана блеснули мертвецкой зеленью. — Не жжет?

— Заживает помаленьку.

Тяжелая затрещина по спине от Хорька отозвалась огнем:

— Приятно слышать, иль Гутьерре.

Приличные мурани, живя среди людей, когти подпиливали. Хорёк к приличным не относился.

Черная улыбка Рохана растянулась под завитой бородой:

— А ну-ка, покажи её.

Сет расстегнул пуговицы комбинезона и сбросил лямки. Задрал заскорузлую рубаху — всю в свежей бурой крови (его собственной, между прочим; при всей своей бродяжьей жизни Сет терпеть не мог грязь) — и повернулся спиной, показывая сложный узор чародейских чернил, въевшихся в мясо.

Рохан присвистнул:

— Работа чистая. Старая школа. Линии ровные.

Сет глянул через плечо:

— Спасибо, патре.

— Всего один гекс? И три пустых кольца?

— Кольщик велел оставить место про запас.

— Еще бы он не велел, — в смешке Рохана тепла было не больше, чем в раскаленном клейме. — Гляньте, мужики. Три пустых кольца под чары и один сиротливый значок посреди них. Лис, значит?

— Я искал чуйку, которой можно верить, — ответил Сет. — Кольщик божился: пока ты прыгаешь, когда Лис велит прыгать, шкура будет цела. А остальные чары по сравнению с ним — ярмарочные фокусы.

— И как, помогло?

Сет повернулся обратно, натягивая рубаху:

— Если вам станет легче, патре, я и сам уже чую, что меня наебали.

— Картинка знатная, Сет. Но набил ты ее на мои деньги. — Рохан придвинулся вплотную к столу. — А значит, шкура эта — моя. Впору позвать кожевника, аккуратно тебя ошкурить и приколотить лоскут на стену. И нож подходящий у меня есть. Правда, Хорёк?

Тесак мурана со свистом распорол воздух и с сухим стуком вонзился в дубовую доску ровно между пальцами Сета. Вор с маху отдернул руку, едва не кувыркнувшись с табурета. «Ебаные нелюди с их звериной реакцией».

Хорёк осклабился:

— Так точно, патре.

— Твою же мать, Хорёк! — Улыбка сползла с лица Рохана, словно утопленник на дно. — Выдерни свое говно из моего стола. Живо.

Хорёк растерянно заморгал:

— Я...

— Он и так уже обосрался. Ты мне тут еще инициалы свои вырежи, во имя святого Прокаса! — Рохан наклонился к столешнице, разглядывая свежую зазубрину. — Сам оплатишь лак, — отрезал он.

Кончики длинных ушей мурана предательски порозовели:

— Слушаюсь, патре.

Он ухватился за рукоять, потянул, уперся локтем, смущенно рванул еще раз — и сталь наконец со скрипом вышла из дерева.

Человек может исходить липким потом от страха лишь до известного предела. Рано или поздно страх перегорает в тупое бешенство: пусть уже либо отпустят, либо прирежут, только побыстрее. Сету стало тошно от мысли, сколько еще унизительного скулежа придется выдать, чтобы насытить брюхо Рохана.

— Забирайте кисть, — глухо сказал он. — Серьезно. Если выбирать между шкурой и рукой, рубите руку. А шкуру посчитаем взятой взаймы... в рассрочку.

— Вот мое слово, Сет, — произнес Рохан. — Никаких отрубленных рук. Никакой снятой шкуры. И никакой лишней возни.

— Спасибо, патре. Спас...

— Твоя жизнь остается при тебе. Но следующие полгода она принадлежит мне безраздельно.

— Понял...

— Ты делаешь то, что я скажу, и ровно тогда, когда я скажу. Воруешь то, на что я укажу, и чистишь карманы тем, кого я назову. Ты жрешь по указке, спишь по указке и руку тянешь, чтобы отпроситься до ветру. С этой минуты и до конца следующей Зимней Войны ты, Сет — моя вещь.

— Ясно, — отозвался вор, стиснув пальцы на коленях. Старая травма от прошлой встречи с бандой Рохана противно заныла в костях — эхом того сухого хруста, с которым пальцы вылетали из суставов. — И после этого мы в расчете?

— После этого мы закроем набежавшие проценты. А потом сядем и посчитаем сам долг.

— Ага... — Сет прикусил щеку изнутри до крови. «Понятно: капкан, из тех, где приходится перегрызать себе лапу. Бывало и хуже. Зубы пока на месте». — Ладно. Будем разгребать по очереди.

— Вот и договорились, — Рохан дружелюбно кивнул. — Тогда к делу. Твоя новая жизнь на побегушках начинается прямо сейчас. Проверочная работа — докажи, что я не подобрал дохлый номер. Ну что, бойцы? Готовы принять шестерку в долю?

— Стопудово, — прогудел Брок Стопудово.

Сет моргнул:

— Сегодня? Ночью?

— Именно сегодня. — Бусины в бороде Рохана сухо звякнули в такт кивку. — Наш клиент в городе только до утра.

— Гляну, получится ли втиснуть в график, — буркнул Сет. — Шучу! Шучу, Хорёк, убери перо от горла, мать твою!

Холодная сталь нехотя отлипла от шеи. Золотистые зрачки мурана медленно расползлись из узких щелей в нормальные кругляши.

— Вытащи эту занозу из задницы, парень, если нам теперь в одной упряжке ходить, — выдохнул Сет, потирая челюсть. — За чем лезть-то, патре?

— А на что ты еще годен, Сет иль Гутьерре? — Рохан улыбнулся тепло, как добрый дядюшка, и по-отечески похлопал вора по сросшейся руке. — Пойдешь на дело. Будешь воровать.

----------

Что слыхать?

Примечание от Дюкерино:В этой главе мы наконец знакомимся со здоровенной дамой с обложки.

В мире полно постоялых дворов получше «Гремучника», но в Проссимо выбирать не приходилось.

Всякий путник с деньгами и каплей мозгов съезжал сюда с укатанного тракта — на заводном скакуне, сухопутной шхуне или, если уж совсем при деньгах, на чародейском гекс-мобиле. Он катил прямо в центр городка, наивно ожидая, что пыльная грунтовка вот-вот сменится брусчаткой. И продолжал ждать этого чуда ровно до тех пор, пока убогое поселение не заканчивалось, выплевывая его с другого конца обратно в бескрайние ячменные поля и башни с трупными клещами, кормившими большую часть местных оборванцев.

Тут путник либо с облегчением жал на газ, радуясь, что оставил эту дыру позади, либо тяжело вздыхал, разворачивался и спрашивал у первого попавшегося угрюмого прохожего, где в этом треклятом Проссимо найти ночлег, меньше всего напоминающий клоповник.

Сперва чужаки обычно заглядывались на единственную каменную усадьбу в округе. А потом разочарованно сплевывали, узнав, что трехэтажный особняк — летняя резиденция патре Рохана иль Аганте, и пускают туда лишь высокородных дружков хозяина. В итоге дорога все равно вела к крашеным дощатым стенам дешевого и неприхотливого «Гремучника».

Туда же направлялась и баба, которую Сету предстояло обчистить.

Сет наблюдал из полумрака, как его добыча осадила коня, спешилась со своего ломового тяжеловоза редкой кремовой масти и завела исполинскую светлую скотину в распахнутые ворота конюшни. По мере ее приближения возник странный обман зрения: женщина словно продолжала расти, игнорируя законы перспективы, когда той положено было уменьшать силуэт. Когда она шагнула под навес, Сет понял: выше баб он в жизни не встречал. Явно за шесть футов — на добрую голову выше его самого (хотя для этого много ума не требовалось).

Встречать ее выпало ему одному. Настоящий конюх сейчас маялся в трактире, заливая жир на плите. Сет знал это наверняка, потому что сам этот жир и поджег, а потом прибежал с выпученными глазами и командным рявом выставил пацана на помощь кухне. Если взять верный тон и напустить паники, скучающий сопляк побежит исполнять приказ раньше, чем успеет сообразить, кто ты вообще такой. А на душной кухне от лишней пары рук никто не откажется.

Всадница была в черном с головы до пят. Не в том холеном, лоснящемся шелке, в котором щеголяют столичные офицеры из Некрополя, а в рабочей дорожной мешанине, изрядно припорошенной дорожной грязью. Вылинявшее до рыжины сукно дорожного пальто и широкополой егерской шляпы. Матовая кожа высоких армейских ботфортов. Блеклая, застиранная блуза с глухим воротом-стойкой. Черные, как свежая смола, бриджи для верховой езды — они выглядели новее прочего шмота, хотя на колене уже чернела прореха. Черные кожаные гнезда на портупее, из которых торчали рукояти метательных ножей. Черный ремень, туго стянувший мускулистую талию, с которого свисал пехотный меч с корзинчатой гардой. Черная кобура на широких бедрах, откуда хищно выглядывала рифленая рукоять револьвера.

Возможно, из-за этого обилия траура ее лицо и полоски кожи между рукавами и перчатками казались пугающе белыми. Почти как у незажженных, подумал Сет. Но какого хера незажженному делать в такой дыре, как Проссимо? Скорее всего, просто секторийка — бабы у них на родине обычно рождаются белокожими и косая сажень в плечах.

Она была слишком высока, чересчур жилиста и широка в кости, чтобы сойти за писаную красавицу. Да и красавицы, как заведено, не разгуливают с целым арсеналом холодного железа на перевязи. Но черт возьми, глаз от нее было не отвести. В ее бледном лице сквозило то же жутковатое притяжение, какое вызывает выкованный на славу, бритвенно-острый палаш, внезапно извлеченный из ножен посреди чинного званого ужина. Может, дело в носе. Длинный, прямой, хищный. Другое лицо он бы изуродовал. Но ее...

«Соберись, иль Гутьерре. Ты пришел ее обобрать, а не на танцы звать».

Сет тихо выдохнул, пересиливая дурацкую неловкость: он терпеть не мог обчищать баб. Особенно симпатичных. И уж тем более — отлично вооруженных симпатичных баб, которые выше его на голову. Выдохнув, он шагнул навстречу гостье.

На звук шагов она обернулась и кончиком пальца в толстой кожаной перчатке поддела край шляпы, сдвигая тень со лба:

— Вечер добрый, — бросила она низким, удивительно певучим альтом. — Что слыхать?

В гласных перекатывалась хрипотца. Орвинский говор, никак?

— Да ничего особенного, — Сет поймал собственное отражение в круглых черных стеклах ее очков: бледная физиономия с затравленным прищуром бродяги, которому только что дали по рукам. — Живем — грех жаловаться.

— Знакомое дело. Ты тут работаешь, парень?

— Ага, — Сет мгновенно ссутулился, подстраивая плечи под замученного поденщика — правое привычно провисло, словно от мешков с овсом. Врать почти не пришлось: бывали времена, когда он батрачил на кухне «Гремучника» за миску похлебки, если честная работа на большой дороге не задавалась, а германдада начинала слишком рьяно вынюхивать его следы.

— Скотину причесать у вас найдется кому?

— Обижаете. В лучшем виде сделаем.

— Добро, — она уронила ему в ладонь тяжелую монету в десять брейсов. — Тогда напои, накорми и скребницей пройдись, лады?

Сет мазнул подушечкой большого пальца по мельхиоровому ободу, проверяя тисненую нефритовую вставку в сердцевине. Настоящая. Грех жаловаться:

— Будет исполнено, мэм.

— Спасибочки. А звать-то тебя как?

«Скажи ей, пацан».

Сет опешил.

«Никаких кличек. Назови настоящее имя». Пассивный эффект Лиса проявлялся именно так — суетливый, царапающий смешок прямо в мозжечке.

— Сет, — буркнул Сет, просто потому что был сказочным долбоебом. Иначе с какого перепугу он продолжал слушать эту дурную чаротатуировку с ее бредовыми подсказками, из-за которых каждый раз только глубже закапывался в дерьмо?

— Ну, будем знакомы, Сет, — она протянула крепкую руку. — Я Аннализ. А это Деметрий.

Деметрий с унылым видом косился на Сета, пока тот пожимал тяжелую ладонь всадницы. Глаза у жеребца были пронзительно-синими на розоватой морде кремовой масти. Сет так и не понял, прекрасна эта туша или уродлива. Он хлопнул коня по светлому боку:

— Здорово, Деметрий.

Конь глухо, недовольно захрипел.

— Ты не давай ему на шею садиться, Сет, — Аннализ погрозила пальцем жеребцу. — Он у нас здоровенный мягкий зефир, просто морду кирпичом строит.

Два десятка солитаров за стойло — это была дикая переплата. Дамочка либо совсем не знала жизни, либо была куда добрее, чем казалась. Сет решил остановиться на первом варианте — чисто чтобы совесть меньше грызла за предстоящую кражу.

Она сдернула шляпу, тряхнув густой копной черных волос, коротко остриженных под каре бритвенным срезом. Шляпу пристроила на седельный крюк, а вот клинок с пояса снимать не стала:

— Не знаю, сколько там берет заведение, — подмигнула она. — Но давай договоримся: скажем на стойке, что монета была на пять брейсов, а ты взамен устроишь Мякишу королевский уход. Моргнула.

— В смысле «моргнула»?

Она постучала по темным стеклам очков:

— Моргнула тебе.

— А, — протянул он. — Моргнул в ответ.

— Э, нет, так не пойдет, я же твои гляделки вижу, — она скрестила на груди внушительные руки. — Давай по-настоящему.

Сет подмигнул. Ее блестящие губы (выкрашенные — ну разумеется — в черный) растянулись в широкой усмешке, обнажив забавную щербинку между передними зубами.

Возможно, именно эта обезоруживающая улыбка, так нелепо контрастировавшая с фигурой бойца, придала ему наглости:

— Можно вопрос, госпожа?

— Валяй, Сет, — она сдернула с крупа коня тяжелые переметные сумы. — Ответа не гарантирую.

— Темные очки на ночь глядя?

— А что не так? — Ее оскал стал шире, показав ямочки на щеках и острые клыки. — Думаешь, не круто смотрюсь?

— Не надо вкладывать мне в рот то, чего я не говорил, — парировал он.

Она рассмеялась и легко закинула объемистые баулы на широкое плечо. Две тугие бесформенные торбы — наверняка шкатулка спрятана внутри одной из них:

— Ну, бывай, Сет. Спасибо за труды.

Ответом это не пахло, но она хотя бы честно предупредила. Он коснулся пальцами виска:

— Доброй ночи, мэм.

Сет проводил ее взглядом до предбанника, соединявшего конюшню с трактиром. Двигалась она не как человек, отбивший задницу за долгие часы в седле. Шаг был упругим, уверенным, хищным. Она шла так, будто...

«К черту метафоры, иль Гутьерре. Ты ее грабить собрался». Сет попытался выкинуть ее лицо из головы. Богатая. Наверняка неприлично богатая. Любезна просто потому, что может позволить себе роскошь быть вежливой в таком дерьмовом месте и в такие времена. Никаких угрызений совести.

Он дождался, пока скрипнет и захлопнется дверь.

«Сейчас мы тебе заткнем пасть», — подумал он и активировал гекс Лиса на спине.

Кожа под курткой шевельнулась противным спазмом, словно свело мышцу: чернила вышли из спячки, припали на лапы и навострили уши. Чары вступили в силу — ледяной сквозняк резанул по ребрам, пальцы онемели и закололи иголками.

Сет поднес к уху большой палец — тот самый, которым потер монету перед тем, как незаметно вернуть ее обратно при рукопожатии, — и засунул ноготь прямо в ухо.

Шорох ткани. Скрип сапог. Зачарованный микрофон благополучно въехал в холл трактира вместе с хозяйкой.

И снова ее бодрый голос:

— Комнатку бы мне. Приличную, если есть, но сойдет любая конура.

— Для вас, госпожа, найдем в лучшем виде, — раздался елейный голосок Эши из-за конторки; та мгновенно включила лакейскую угодливость. — За сорок солитаров оформлю угловой люкс в западном крыле: кровать шикарная, вид изумительный.

— Держи, — глухой перестук металла о дерево. — Сдачи не надо.

— Ах, благодарствую, госпожа! Какая щедрость, храни вас святые...

Сет скривился. В глубине души он надеялся, что его щедрая десятка была знаком особого расположения. Ага, размечтался. Она просто швыряется деньгами направо и налево:

— Как звать тебя, милая?

— Эша, госпожа.

— Слушай сюда, Эша. У меня с собой вещицы, которым крайне противопоказано отращивать ноги и уходить в закат. Ничего дурного про Проссимо сказать не хочу, но как в этом люксе с замками, если начистоту?

— Обижаете, госпожа! — В голосе Эши зазвенела профессиональная гордость. — На двери зачарованный врезной, да в стенном сейфе еще один такой же.

Сет скрипнул зубами. Зачарованный замок на двери? Это что-то новенькое. Отмычкой за пару секунд не ковырнешь. Значит, лезем через окно. Спасибо святому Прокасу за «изумительные виды»:

— Зачарованные замки, надо же. А я-то лезу с советами. Отлично, Эша, по рукам.

— Вот ваш ключ. Сейчас кликну кого-нибудь донести вещички. А лошадка? Вы верхом прибыли?

— Ага, со двора зашла. Местный парень уже пристроил коня в стойло.

— Расплатились с ним?

— Само собой. Пять брейсов на лапу.

— Надеюсь, он не наглел с ценником?

Аннализ усмехнулась:

— Да брось. Просто захотелось растрясти мошну перед дальней дорогой. — Шорох ткани, она перехватила поудобнее баулы. — За помощь спасибо, но сумки я сама допру.

Глухой топот тяжелых подкованных подошв по ступеням. И одновременно с этим — другие шаги, приближающиеся прямо к конюшне.

Сет торопливо выдернул палец из уха и обернулся. В ворота, хмуря седые кустистые брови, ввалился Григорий — старший конюх, сверля вора подозрительным взглядом:

— А ты какого хера здесь забыл, Сет иль Гутьерре? — рявкнул старик.

----------

Медленно и бесшумно

— Григ. — Сет выдавил самую невинную из своих улыбок и за спиной торопливо вытер палец о рубаху. — Вечерочек.

Григорий смерил взглядом могучего белесого тяжеловоза и его черную сбрую:

— Этот битюг ведь не твой, я надеюсь?

— Той дамочки, что только что вошла, — Сет вложил в мозолистую ладонь старика три солитара. — Велела обиходить скотину по высшему разряду.

Григорий машинально глянул на гурты — не спилены ли края, — не нашел следов резца и сунул монеты в карман фартука:

— Какого хера ты вообще тут забыл, Сет? Тебя разве не турнули?

— В этот раз я сам ушел, между прочим, — парировал Сет.

— Эша другое пела.

— Она путает этот раз с позапрошлым. — Сет упрятал руки в карманы комбинезона.

— А шум на улице давеча? Грохот, крики... — Григ прищурился. — Твоих рук дело?

— Не-а, — соврал Сет, не моргнув глазом. — Но краем уха слыхал. Подумал, вдруг вам сгодится кто рукастый — на крышу залезть, дыру подлатать.

— Какую еще дыру?

— Да любую, какая найдется, — Сет пожал плечами. — Или по хозяйству помочь. По сезону работа есть какая? Время-то пока жирное, сам знаешь. Заклятие Смерти держит крепко. Пока дороги по осени окончательно не развезло, еще пара месяцев в запасе есть.

Рот Григория скривился в седой поросли:

— Я замолвлю словечко, парень. А теперь давай, двигай отсюда, пока цел.

Сет сделал вид, будто не заметил шитого белыми нитками вранья:

— Само собой, Григ. Само собой. — Он зашагал в сгущающиеся сумерки, сбивая солому с сапог. — И на том спасибо. Увидимся.

— Бывай.

Сет спустился с пригорка, на котором стоял «Гремучник», обратно к реке. Второй раз за один вечер. Что ж, перед делом не грех и освежиться. Он уже успел переодеться во второй комплект шмоток — тот, что не был вымочен в тине и залит кровью, — но в крыльях носа еще засохла бурая корка, а на предплечье саднила неглубокая царапина, оставленная когтем Хорька. Аннализ ничего не заметила. Ничего удивительного. Он не из тех мужиков, на которых такие женщины вообще обращают внимание.

Сет скинул тряпье и полез в воду. Река несла в себе колючий холод северных ветров. Сколько ни трепли языком о «сытом времени», до беды оставалось недолго. В банде Рохана над головой хотя бы будет крыша по ночам. Какой-нибудь бродячий серафим не утащит в темноту, когда начнется Зимняя Война. Может, с побегом стоит повременить. Может, посидеть тихо и дать кому-то другому решать за тебя — хотя бы ненадолго. Не сказать ведь, что Сет так уж блестяще распоряжался собственной свободой.

Солнце село. Его отсветы растекались приливными полосами по далекому куполу Заклятия Смерти. Сет где-то слышал, что за этой пеленой небо на самом деле синее. Странно даже представить. Последние из рода зажженных, кто помнил его хоть каким-то, кроме ядовито-зеленого, давным-давно сгнили в земле и вернулись в бесконечное колесо перерождений.

Он сунул палец в ухо и прислушался. Судя по мерному чавканью и звяканью приборов, Аннализ ужинала.

И он ждал. Чувствовал, как ночь становится все холоднее, как неумолимо утекает время навстречу дурным месяцам и дурным делам; палец в ухе, а холодная луна отбрасывает его сгорбленную тень на высокую осоку — тощую, нелепую тень, привязанную к его пяткам. «И когда я вообще успел так отощать?»

Затем из подушечки пальца донесся долгий, пилящий храп. Пора за работу.

Обратно в одежду. Назад к «Гремучнику» — медленно, бесшумно, перетекая из одной лужицы тени в другую под опорами террасы. В общем зале звенели струны, играла музыка. Сет умел карабкаться по доскам тише кошки, но стены здесь были тонкими, как папиросная бумага. Вместо этого он обогнул дом, прокрался к конюшням и взобрался на их пологую крышу. Под ногами тихо всхрапнула лошадь; вор торопливо прижался к стене основного корпуса, пока старый Григ не пришел проверить, в чем дело.

Он споро лез вверх по деревянной обшивке, когда сквозь сосновые доски донеслись голоса. Собственное имя из уст Григория заставило его намертво застыть.

Пальцы судорожно впились в край доски.

— Сет иль Гутьерре? — звенел голос Эши, начисто растерявший всю свою медовую вежливость. — Какого хуя он забыл в моей конюшне?

— Да то же, что и всегда, — ответил Григорий. — Отирается, как шелудивый пес, ждет, пока ему кость с барского стола бросят. Встретил коня той здоровенной орвинской бабы, что в люксе. Скинул мне полтора брейса за стойло.

— Полтора?.. Увянь моя ветка! Она мне сказала, что отвалила ему целых пять!

— Ну вот и считай. Все равно переплатила. А мы заплатили три с полтиной сбора на содержание Сета иль Гутьерре. Запиши в милостыню святому Соррелю и надейся, что парню на эти гроши перепадет по случаю хоть капля совести.

— И как он выглядел?

— Да как обычно. Кожа да кости. Жалкий. Слышь... может, мы могли бы подкинуть ему чего?

— Григ, даже не думай.

— Да я не про то, чтоб на постой пускать или нанимать. Просто супом горячим пацана накормить. Он же с лица спал совсем, а там и так одни мослы были.

— Григ, если мы его покормим, он решит, что сюда можно возвращаться. Ты сам сказал: он бродячая шавка, которая вынюхивает объедки.

— Я просто... лицо у него сегодня было какое-то не такое. И держался странно. Он ведь последний из банды Аррона остался, понимаешь? Я тут подумал на досуге. Единственный из всей их шпаны, кого до сих пор не зарезали, не пустили на жатву, не вздернули на виселице и не пристрелили как собаку. Последний живой.

— На то есть причина. Люди растут и учатся жить среди людей. А он только и научился, что по чужим карманам шарить.

— У него башка на плечах покрепче держалась, чем у остальных, вот и коптит небо до сих пор. Но сегодня... знаешь, бывает такое чувство, когда глядишь на человека и понимаешь: видишь его чуть ли не в последний раз. Словно смерть уже топчется у него за плечом. Будто он увяз так глубоко, что обратно уже не выгрести, и канава под него уже где-то выкопана.

— Ну и если вытащить его нельзя, какой смысл лезть? Только самому в дерьме вымазаться.

— Твоя правда, пожалуй.

— Вот и не грызи себя. У тебя своя жизнь, у него своя. Пусть этот мир сделает с такими, как Сет, то, что делает всегда, а ты двигай дальше.

Сет позволил себе короткий, беззвучный смешок. «Двигай дальше, значит». Именно так он и поступит. Провернет это дело, поваляет дурака перед Роханом в роли безобидного заложника — старику он ведь в глубине души нравился, ну или хотя бы забавлял его, а это уже неплохое начало, — а потом найдет щель и сделает ноги. Он им еще покажет, как надо «двигать дальше».

И он двинул дальше. Перемахнул через карниз и выполз на основную кровлю. На брюхе пополз к западному крылу. Тонкий стальной крючок скользнул в зазор между оконными рамами, щелкнул шпингалетом. Пальцы с побелевшими костяшками осторожно развели ставни. Сет перетек в комнату Аннализ, словно тень на закате.

Женщина спала на боку на огромной кровати, гулко и шумно посапывая. Длинная мускулистая рука вывалилась из моря хлопковых простыней. Сет попытался отвести глаза — сперва из остатков приличия, а затем просто остолбенев от увиденного.

Вся рука Аннализ — от точеного рельефного плеча до мозолистой кисти — была покрыта чернилами. Там было не меньше четырех базовых колец, сплошь оплетавших накачанную плоть: бестии, переплетения трав и строгая геометрия. Конечно, не все они могли быть чаротатуировками — на такое ушло бы баснословное состояние, — но по меньшей мере два знака он опознал безошибочно. Ткач в паутине на бицепсе и Плачущая Бритва на предплечье, рукоятью к запястью.

«Сколько же смертоносной магии вбито в ее кожу?

Что это за богачка с такими плечами и такой мускулатурой?

Кого я, мать его, вообще пришел грабить?»

Он тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Пусть на ней выбиты чертежи ходячей мясорубки, сейчас она спала. А по богатому опыту Сета, для противника сон — наилучшее тактическое состояние.

«Сделай дело. Докажи Рохану свою пользу. Заставь его снова поверить в тебя и обращаться как с бестолковым, но нужным сынком. А потом сунь ему перо под ребро, если подфартит, и рви когти из города, потому что другого выхода нет. Плевать на осеннюю распутицу, с дорогами разберешься. Не впервой. Прощай, Проссимо. Ты было уебищным местом».

Он бесшумно ступал по доскам — «с пятки на носок, обойди вон ту половицу, что предательски топорщится с краю» — пока не добрался до сундука в изножье кровати. Сет знал, что «Гремучник» раскошелился на зачарования второго круга для тех замков, которые вообще удосужился заколдовать. Замок первого круга он мог вскрыть вслепую, на ощупь. А вот со вторым, к его досаде, приходилось работать глазами.

Он открутил колпачок на поясе, достал отмычки и карманный фонарик на трупных личинках размером с карандаш. Приоткрыл камеру и пальцем раздавил шевелящегося червя внутри, чтобы клапан не щелкнул металлом. Даже с открытой заслонкой можно было удержать предсмертный гексис твари от рассеивания, направив его строго в катушку, если аккуратно прикрыть отверстие ладонью. А делать все «аккуратно» было единственным ремеслом, кормившим Сета.

Угасающая жизнь раскрутила микродинамо фонарика — раздался едва слышный зуммер, но в ветреную ночь, хвала святому Манноку, этот звук тонул в шелесте листвы. На замок сундука лег узкий луч потустороннего зеленого света. Сет зажал незажженный конец трубки в зубах, освобождая обе руки, и принялся за работу.

Настоящие очки зачарователя стоили дороже, чем Сет мог заработать за год батрачества на кухне, а снять такие с кого-нибудь на большой дороге ему пока не посчастливилось. Но если посветить трупным светом на зачарованную хреновину и как следует прищуриться, можно наловчиться различать мерцающие контуры плетения. Этому трюку Сета научил интендант Легиона во время недельного запоя.

Чтобы связать чары, требуются годы штудий, и магом Сет не был. Но чтобы взломать их, хватает недели практики — при условии, что ученик достаточно отчаялся. А отчаяния Сету было не занимать. Вот здесь штифт зажимает щуп; вот тут гекс оживает и покалывает костяшки пальцев. Игра миллиметров, требующая загнать оба элемента обратно в пазы.

Если верить секундомеру в голове, Сет опоздал относительно своего личного рекорда на замках второго круга всего на пять секунд. Но работа все равно была ювелирной. Несмотря на петлю на шее и занесенный над головой топор, он не удержался от укола профессиональной гордости.

Петли сундука выглядели ухоженными, но на всякий случай он мазнул по стыкам щепоткой нутряного сала, чтобы исключить даже намек на скрип. Шкатулка лежала прямо поверх сложенного дорожного пальто, аккурат между шляпой и пугающе внушительным арсеналом клинков. Простая, но добротная. Дерево казалось толстым. Возможно, то, что лежало внутри, будет проще унести без громоздкого футляра. Да и Рохан вроде не запрещал заглядывать внутрь.

«Поглядим, мадам Аннализ, что за тайны вы прячете».

Сет сдвинул полукруглый стопор с защелки, откинул крышку шкатулки и заглянул внутрь.

И лишь чудом сдавленный звук омерзения и первобытного ужаса, вырвавшийся из его перехваченного горла, не разбудил спящую женщину.

----------

Госпожа Вердуго

Сет толкнул резную дверь плечом, вваливаясь в мерцающий зеленый полумрак кабинета. Хорёк успел привстать со стула прежде, чем вор сделал хотя бы шаг; лишь выставленная вперед ладонь Рохана удержала мурана от броска.

Рохан одарил Сета одной из своих фирменных улыбок из породы «стой где стоишь» и указал на ящик под мышкой вора:

— Это мне, иль Гутьерре?

Сет шагнул к столу, едва сдерживая злость:

— Это что, проверка была, Рохан?

— А что такое? — Рохан вальяжно откинулся на бархатную спинку кресла. — Провалил?

— Если ты не хотел, чтобы я заглядывал внутрь, надо было так и сказать: «Не суй свой нос в ящик». — Сет с глухим стуком опустил шкатулку на стол. — Ты этого не говорил.

Улыбка Рохана даже не дрогнула:

— А какая мне разница, что там лежит, иль Гутьерре?

— То есть ты сам не знал?

— У меня есть покупатель, — авторитет скрестил руки на груди. — А чужие дела меня не колышат.

— Покупатель у него, надо же. Ну ладно. — Сет осклабился фальшивой до ушей улыбкой, сглатывая едкую горечь в глотке. — Замечательно. Значит, всё в порядке.

— Ты ведь ничего оттуда не вытащил? Всё на месте?

— Всё до единого, — отрезал Сет. — Вся одна-единственная штука целиком.

— Так, — невозмутимость Рохана дала трещину, краска с холеного лица осыпалась. — Что в ящике?

Сет снова набрал в грудь воздуха:

— Ты же сам сказал, что тебе плевать.

— Было плевать. — Рохан дернул пальцем вверх. За спиной Сета бесшумно поднялся Хорёк. — Но ты слишком много болтаешь, и у меня от тебя уже мурашки по коже.

Сет прочистил горло, щелкнул замком и откинул крышку:

— У тебя есть покупатель, говоришь? — Он запустил руку внутрь. — Вот на это.

И вытащил наружу голову за обвисшие безжизненные патлы желтых волос.

— Это, э-э... — выдавил Хорёк и осекся, будто напрочь забыл слова, которыми называют отрезанную бабскую башку.

Сет любезно пришел на помощь:

— Это отрубленная голова мертвой женщины.

Татуированные губы Рохана приоткрылись. Выражение его лица сейчас до жути напоминало мину покойницы:

— Положи обратно.

— Патре...

Рохан подался вперед так резко, что пряжка его натянутого до предела ремня звякнула о столешницу:

Трое мужчин молча уставились на жуткую добычу.

— Но покупатель-то у тебя есть, — не удержался Сет.

— Завали ебало, — глухо, на одной ноте процедил Рохан, — пока я думаю.

Он сложил пухлые руки на животе:

— Покупатель у меня есть. Определенно есть. А уж зачем ему эта дрянь — не моя забота. Мое дело — достать и сбыть. Значит, поступим так. Ты, Хорёк, собираешь наших подручных джентльменов, тащишь их сюда и передаешь клиенту, что планы поменялись. Пусть сам катится сюда за товаром.

— А мне что делать? — спросил Сет.

— А ты, Сет... — Рохан задумчиво пожевал ус. — А ты, Сет, можешь катиться нахер отсюда и валить спать.

Сет поднялся, но замялся на месте, переминаясь с ноги на ногу:

— Тут такое дело... насчет «спать».

Рохан тяжело прищурился:

— Это еще что значит?

— С ночлегом у меня сейчас, скажем так, временные трудности. — Сет изо всех сил старался скрыть краску на щеках. — Я жил у вдовы Нунции, но уговор был такой, что я завязываю с ремеслом. А когда я снова взялся за старое, она почему-то не оценила.

— Тогда какого кровавого хуя ты полез обчищать меня?!

— Я... ну... — Сет потер сросшийся палец. — Я хотел вернуть ей долг и свалить из города. Это должен был быть мой последний куш. По крайней мере, в теории.

Рохан шумно выдохнул носом:

— Какой же ты конченый долбоеб, иль Гутьерре.

— Сбился с шага малость, патре. Бывает.

— Проваливай на конюшню в «Гремучник» и найди себе угол в сене. Если поймают — скажи, что за стойло платит Рохан иль Аганте.

Сет вышел из кабинета, оставив Рохана и Хорька шептаться над своими делами. Напоследок, пока створка не захлопнулась, он еще раз бросил взгляд на деревянный ящик на столе.

«Кто эта бледная баба? Зачем ей голова? Зачем я ее украл, кому она понадобилась и кто вообще такая эта Аннализ?»

Темное предчувствие в глубине нутра подсказывала, что ответы найдутся быстрее, чем хотелось бы. К этому голосу примешался другой — Лис на спине беззвучно покатывался со смеху, помахивая чернильным хвостом.

— Сет.

«Еще минуточку. Ну пожалуйста. Дай сбежать от всего этого еще хоть на минуту. Солома щекочет нос. Жесткие доски под ребрами».

— Вставай, твою мать, Сет! Быстро!

Свет безжалостно резанул по слипшимся глазам. В воротах конюшни чернел силуэт Григория.

— Встаю я, — Сет с трудом оперся на локти. — Поднимаюсь.

— Вердуго приехал, — бросил старик.

Сет замер:

— Что?

— Вердуго в городе, — Григорий махнул рукой в сторону мутно-зеленого рассвета. — На месяц раньше срока. Как минимум.

Исполинский Деметрий угрюмо косился из соседнего стойла, пока старик сыпал новостями.

— Ты хоть понимаешь, что это значит, раз он заявился так рано? — Григория буквально трясло от нервов.

Сет попытался завести сонный мозг:

— И что это значит?

— Это значит, что он шел с самого побережья и ни одной головы для пожирателя душ не наскреб! Значит, у него недобор по клятой норме! И Крисовой теперь пиздец!

— Твою мать... — выдохнул Сет. — Бедная девка.

Он работал с Крисовой на кухне. Весь город втайне надеялся, что Вердуго Эрхейс прибудет с полным запасом гексиса, в благодушном настроении — насколько этот упырь вообще мог быть благодушен, — и пощадит девчонку. Но бывали годы, когда их палач заявлялся поздно и с перевыполненной нормой, а бывали вот такие проклятые дни.

— Я наружу, — Григорий зашагал к свету. — Убирайся отсюда.

Сет уже стоял на ногах, выбирая солому из волос:

— Да ухожу я. Полегче.

Он поплелся за стариком на площадь. Его предупредили, но нутро все равно оборвалось и ухнуло вниз при виде толпы вокруг эшафота. Закон о свидетелях был непреклонен: всякий, кто способен стоять на ногах, обязан своими глазами видеть работу Вердуго. Посреди людского моря, обособленная, словно упавший метеорит, возвышалась тяжелая громада кареты палача.

Пара вороных битюгов, впряженных в массивную карету из черного кованого железа: глухие шторы задернуты, спицы и заклепки усеяны черепами. С верхнего поручня свисал черно-зеленый штандарт Легиона.

Вот только на козлах сидел не привычный старый хрыч Эрхейса. На этот раз правил молодой парень — почти мальчишка, нескладный, с длинными конечностями подростка, который вымахал за одно лето. Словно дождавшись появления Сета, он поднялся во весь рост и звонко выкрикнул — знакомые слова из чужой, юной глотки:

— Слава Колдуну-Генералу! — прокричал он. — Слава Заклятию Смерти, под которым он хранит нас! Слава Вердуго, и дорогу палачу!

Шепоток ужаса в толпе взметнулся волной, достигая пика. Сейчас дверца кареты распахнется, и наружу ступит Вердуго со своим страшным, вечно жаждущим крови мечом.

Но ничего подобного не произошло.

Вместо этого скрипнула дверь на другом конце площади. Дверь трактира «Гремучник».

Кровь в жилах Сета застыла, а затем панически метнулась обратно в колотящееся сердце, превратив руки и ноги в тяжелые булыжники.

На солнце шагнула Аннализ.

При ярком дневном свете, без шляпы, ее кожа оказалась не просто бледной — она была начисто лишена цвета. Мертвенно-серый оттенок глухого пасмурного дня. Темных очков на ней не было. А глаза под ними оказались вывернуты наизнанку: сплошная чернильная тьма от края до края, и пара крошечных белых огоньков-зрачков, блуждающих по ахнувшей от страха толпе.

Каждый в Проссимо знал, что означают такие глаза.

Она была незажженной. Ее душа давно покинула бренное тело и была намертво заперта в мече на боку — пьющем чужие жизни клинке угрюмого Вердуго.

Вот только этого меча на боку при ней не было. И угрюмой она не выглядела ни на гран.

— Утречко всем, — она широко осклабилась, сверкнув щербинкой между зубами. — Что слыхать?

В ответ — гробовая тишина, нарушаемая лишь чириканьем птиц.

Наконец кто-то осмелился подать голос:

— Э-э... Милостивая госпожа Вердуго. — С балкона своей усадьбы, возвышающейся над площадью, прочистил горло Рохан иль Аганте. — Мы ожидали не вас.

— А. Ну да. В общем, — Аннализ неспешно зашагала к помосту; толпа перед ней расступалась, будто живая вода. — До вас должны были довезти предписание, что я на подходе, но видать, не судьба. Почтового, небось, серафимы сожрали или еще какая дрянь приключилась. — Одна из ее огромных татуированных лапищ ухватилась за перекладину эшафота, и женщина легко взлетела на помост, презрев ступени; полы ее пальто взметнулись, словно крылья гигантского ворона.

— Вердуго Эрхейс сдох, — ее слова гулко прокатились над площадью, окончательно оборвав шепотки. — Загнулся на северном побережье в прошлую Зимнюю Войну. Так что мои соболезнования, если он кому-то приходился другом. Хотя вряд ли.

Она коротко хохотнула и даже слегка нахмурилась, заметив, что шутку никто не поддержал.

— Как бы то ни было, — продолжила она, — его участок теперь отошел ко мне. Зовут меня Аннализ аль Идрис. В упряжи Драко и Драка. А это мои шкеты.

Она указала на мрачного юнца, который уже спрыгнул на землю и встал у колеса. К нему подошла девчонка-подросток — сутулая, зажатая, как все сопляки ее возраста, когда на них пялится сотня глаз.

— Вон там моя дочурка Офелия, — расплылась в улыбке Аннализ, показав ямочки на щеках. — А с сыном моим Тиаго вы уже познакомились. Поздоровайся, Тиаго.

— Привет, — буркнул парень.

И теперь, глядя на него, Сет отчетливо видел фамильное сходство: та же линия бровей, тот же хищный нос. И те же глаза — черные, как смоль. И у Офелии тоже. Оба — белые, как бумага.

Многие Вердуго со временем становились незажженными. Если не начинали такими, то быстро к этому приходили. Но Сет никогда в жизни не видел незажженных детей.

— Меч, Тиаго, — скомандовала Аннализ. — Будь добр.

Тиаго ступил на подножку и перемахнул на козлы. Обратно он спустился с мечом в руках.

Вердуго сменился, но меч у них у всех был один и тот же. Сотня пар глаз неотрывно следила за тем, как оружие переходит из рук в руки, жадно впитывая каждую зловещую деталь. Навершие в виде черепа с полумесяцем. Голая рукоять из вороненой стали. Чудовищные ножны, окованные серебром. Оружие было таким же огромным, темным и налитым смертным ужасом, как и женщина, сжавшая его в руках.

Аннализ вскинула клинок на эшафот:

— Вы бы посторонились малость, народ. Зона поражения, все дела.

Зеваки из первых рядов с визгом попятились. Тиаго остался стоять как вкопанный, угрюмо глядя на мать снизу вверх. Аннализ сомкнула кулак на рукояти и рванула сталь из ножен.

И следом за клинком хлынула кровь.

Сначала тонкими струйками, затем густым потоком, а когда наружу вышел последний локоть стали — взметнулась настоящим фонтаном. Это повторялось из года в год, но толпа все равно испуганно ахнула. Секунда алого гейзера из устья ножен — и фонтан иссяк.

Обнаженный клинок блестел на утреннем солнце от крестовины до утяжеленного острия. У основания лезвия в металле было вырезано прямоугольное окно в две ладони высотой. Внутри пустоты виднелись счеты. На спицах тускло поблескивали изумруды размером с ноготь.

Аннализ, чья правая половина тела теперь была щедро залита багровым, весело присвистнула, глядя на невозмутимого сына:

— Ну и окатила же я тебя в этот раз, Солнышко.

Тиаго молча вытер лицо рукавом:

— Если б я тебя не знал, решил бы, что ты целилась.

Она хохотнула и сбросила пропитавшееся кровью пальто. Под ним оказалась туника без рукавов, и вид ее плеч — тяжелых, бугрящихся мышц под меловой, сплошь покрытой татуировками кожей — вызвал новую волну испуганного шепота. Палач закинула меч на плечо и уперла свободную руку в бедро:

— В этом городишке есть кто-нибудь вроде коррехидора? Управляющий, градоначальник, хоть кто-то при должности? — Она сощурилась в толпу. — Не стесняйтесь, выходите.

Все знали негласную правду: Проссимо безраздельно заправлял патре Рохан иль Аганте. Это была вотчина синдиката, и так было годами. Но на подобные случаи у них всегда держали замшелого чинушу в потускневшей кирасе германдаты и со столь же облезлым титулом, которого вытаскивали на свет божий исключительно ради показухи.

Вот и он заковылял вперед, сдергивая шляпу с пером:

— Начальник германдаты Картер, госпожа Вердуго!

— Начальник германдаты? Сойдет, — Аннализ махнула ему рукой, свободной от тяжелой вороненой стали. — Веди сюда осужденных, Картер. Поглядим, кому нынче положено снести голову.

----------

Для чего нужен этот меч

Арестантов выволокла из каталажки разношерстная орава ополченцев. Шестеро мужчин и женщин — дрожащие, иссохшие от тюремной баланды. Под тяжестью кандалов их выстроили на помосте, сбили на колени и заставили склонить головы в ожидании клинка.

(«На запястьях красовались стандартные "Пасскеи", — отметил про себя Сет. — Значит, не все так безнадежно в этом городишке».)

Первой в шеренге стояла Крисова. Рыжая, худенькая девчонка — кожа да кости. Она оцепенело, сквозь слезы глядела, как ее погибель приближается, приседает на корточки и наклоняет голову набок, точно исполинский черный ворон.

— Хреново ты их кормишь, Картер, — бросила Аннализ.

— Нижайше прошу простить, госпожа Вердуго. Мы... кхм... мы примем меры.

— Кто это у нас? — спросила палач.

— Крисова иль Майкова, — отчеканил Картер. — Увела и зарезала соседскую козу. Поблизости не оказалось динамо-машины, посему гексис скотины был безвозвратно утрачен.

— Ага-а... — Аннализ распрямилась и залихватски свистнула: — Офелия! Поднимись-ка сюда, будь добра.

Сет, забившийся в самую глубь толпы, насколько позволяло приличие, стоял достаточно близко к девчонке, чтобы услышать тихое цыканье, с которым та приняла материнский приказ. Понурившись, она прошла сквозь расступившихся горожан и поднялась на эшафот. Аннализ посторонилась, освобождая место.

— И на кой черт тебе сдалась эта коза, Крисова? — спросила палач.

Крисова вскинула заплаканные глаза, полные непонимания:

— Госпожа?..

Аннализ вопросительно вздернула бровь:

— Выкладывай.

— Я... я... — девчонка явно не репетировала речей. — У меня три сестры. Четыре брата. Мать с постели не встает. Отец два года как сгинул на севере. И мы... госпожа, мы жрать хотели. Мы так голодали! А деньги нынче совсем обесценились, не то что в прошлый год... Я знаю, что нельзя было! Сама знаю! Но я... я больше не могла слушать, как малые воют от голода по ночам, перед тем как уснуть.

Офелия слушала эту исповедь не перебивая; черные провалы ее глаз, в которых мерцали болотные огоньки, цепко сканировали лицо девчонки. Затем подросток взглянула на мать и едва заметно кивнула.

— Так, ладно, поднимайся, — Аннализ сгребла девчонку за плечо и поставила на ноги. — Весь передник в грязи изваляла. Каков приговор?

Картер кашлянул в кулак:

— Пять лет темницы, госпожа Вердуго.

— Пять? — Аннализ даже фыркнула. — Эта коза что, высшую математику знала? Год исправительных работ и возмещение стоимости скотины по рыночной цене. И выпускать ее каждую неделю под надзор, чтобы зарабатывала на прокорм семье. Похоже, им там без нее крышка.

— Она судомойка, госпожа Вердуго, — возразил Картер. — Ей вовек не расплатиться.

— Отдаст сколько сможет, — отрезала Аннализ, — а разницу покроет Легион.

— А как же утраченный гексис, госпожа?..

— Да брось ты, Картер. Это всего лишь сраная коза. — Аннализ ткнула навершием клинка в сторону особняка Рохана. — Готова спорить, кто бы ни жил вон в тех расписных хоромах на пригорке, он за неделю сжигает больше гексиса на свои люстры и моторы. — Она напрочь проигнорировала ледяное молчание, в которое ее слова ввергли собравшихся, и шагнула мимо Крисовой, застывшей со смесью благоговения и шока на лице. — Кто следующий?

В следующие десять минут она разбирала дело за делом, раздавая наказания:

— Удержание жалования на полтора года, остаток выплатить пострадавшему. В следующем году загляну проверить, простил ли тебя брат. Там и поглядим.

— Изгнание из Проссимо на пять лет. В вольном поселке, откуда я только что прибыла, как раз не хватало батраков на фермах. Если пошевелишься, южный тракт сейчас чист для одиночек.

— Пятнадцать плетей и семьдесят брейсов в пользу потерпевшего.

С каждым арестантом, мимо которого она проходила, оставляя его в живых, недоумение толпы росло. По рядам поползли шепотки, люди испуганно толкались и переглядывались. «Вердуго так не работают. У каждого палача есть квота. Каждый меч к началу зимы должен быть залит до краев, чтобы напитать Заклятие Смерти. Почему она никого не казнит?»

Она дошла до конца шеренги. Оборванный, бородатый мужик трясся с самого начала. Теперь же его колотила крупная дрожь.

— Элфи Ортеан, — доложил начальник германдаты Картер. — Заводчик трупных клещей. По пьяному делу пришил компаньона.

— А-а... — Аннализ шумно втянула воздух сквозь зубы. — Вот оно как.

Она присела перед ним на корточки. Тяжелая кожаная перчатка коснулась его подбородка, вздергивая налитые кровью глаза кверху:

— Встань, Элфи. Так разговаривать сподручнее.

Элфи Ортеан поднялся на подгибающихся, как у новорожденного теленка, ногах.

— Элфи, — протянула она. — Это сокращение от Альфонс?

— Да, госпожа, — проскрипел он сорванным, осипшим голосом.

— Красивое имя. В честь кого назвали?

— Чего?..

— Мать назвала или отец?

— Мать. В честь деда, значит.

— Дед-то жив еще?

— Нет, госпожа.

— Ясно, Элфи. — Аннализ постучала пальцами по гарде меча. — Расклад такой. Имя твоего деда теперь запятнано. Альфонс Ортеан — душегуб. Вот кем ты останешься в памяти людской. Жалеешь, небось?

— Каждую секунду, госпожа, — он судорожно сглотнул подступившую желчь. — Каждую секунду, что мне осталась.

Аннализ опустила острие меча в доски помоста:— Знаешь, для чего нужен этот клинок, Элфи?

— Он... — Альфонс зажмурился. Слеза прочертила чистую дорожку по грязи на щеке. Следом покатилась вторая, и плотину прорвало. — Он жрет души, — зарыдал он. — Он сожрет мою душу!

— Ох ты ж святые заступники... — Аннализ тяжело вздохнула. — Неудивительно, что вы тут все бледные, как поганки. Прежний ваш Вердуго, видать, любил порассказать сказок про геенну огненную. — Она повысила голос, обращаясь уже не к плачущему смертнику, а ко всей притихшей площади: — Нельзя сожрать душу, люди! Это распространенная чушь среди тех, кто ни черта не смыслит в колдовстве. Душа неуничтожима. Даже серафимам она не по зубам.

Она указала пальцем на сквозное окно у дола клинка, на изумрудные бусины в пазах счет:

— Этот меч делает лишь одно: он собирает весь гексис, который душа выплескивает в миг, когда покидает плоть. Вот и всё. Работает как клещевая лампа размером с человека. И запирает эту силу вот в эти ячейки. Твоя душа вернется в Великое Колесо, Элфи. Омоется, очистится и пойдет на новый круг за своим следующим шансом. Ты слышишь меня?

Элфи Ортеан шумно втянул сопли и кивнул.

— Посвяти свой уходящий гексис Колдуну-Генералу, — Аннализ снова повернулась к осужденному. — Пусть он станет топливом для Заклятия Смерти. Я доставлю его в целости. И в его очах — в очах каждого живого существа — ты будешь прощен. Отдай его без страха, по доброй воле, и я проведу тебя в следующую жизнь так мягко, как только смогу. Никакой боли, Элфи. Обещаю.

Она протянула ему руку. Голос ее стал тихим, проникновенным, и площадь затаила дыхание, силясь разобрать слова:

— Первая смерть, которую ты принес, была бессмысленной. Горькой ошибкой. Давай исправим это со второй. Пусть твоя жертва отбросит тьму еще на один долгий год. Сделаешь это ради меня?

Он смотрел на ее ладонь несколько ударов своего обреченного сердца — и сжал ее.

Она крепко пожала его пальцы, а затем опустила руку ему на плечо:

— На колени, Альфонс.

— Я... — всхлипнул он. — Ноги... не держат...

Она наклонилась к нему. Он отшатнулся, оступился, но ее железная хватка удержала его на месте. Черные губы замерли у самого его уха. Первые ряды на площади вытянули шеи, но если кто и расслышал, что она шепнула смертнику, то Сет не разобрал ни слова.

Пока она говорила, ладонь скользнула с его загривка на макушку и мягко, но неумолимо надавила вниз. Мужчина медленно опустился на доски — сначала на одно колено, затем на другое. На миг ее пальцы ласково коснулись его щеки. Затем рука отстранилась и легла на вороненую рукоять меча рядом со второй.

Аннализ отступила на полшага; доски эшафота скрипнули под ее тяжелым шагом.

— Любишь ли ты свой народ, Альфонс Ортеан?

— Да, — прошептал он.

Она играючи вскинула гигантский клинок обратно на плечо: — Раскаиваешься ли ты в злодеянии против него?

— Раскаиваюсь, — зарыдал он, роняя голову на грудь. — Богом клянусь, раскаиваюсь!

— Воздаешь ли ты хвалу Сотне Святых, Колдуну-Генералу и Заклятию Смерти, под сенью которого он хранит нас?

— Воздаю!

— Молодец, Альфонс. Умница. — Она скосила глаза на дочь.

Офелия негромко кашлянула:

— Простите, господин Альфонс?

Мужчина вскинул голову и глянул через плечо на звук своего имени. Шея открылась сама собой.

Клинок рассек воздух со свистом — быстрее, чем глаз мог уследить. Черный росчерк стали смахнул голову Альфонса с плеч. Слитный стон ужаса вырвался из глоток сотен людей, когда башка покатилась по помосту, а обезглавленное тело качнулось вперед.

Сет успел заметить лицо, кувыркнувшееся в воздухе. На нем застыло странное выражение робкой надежды — будто в голосе, прозвучавшем за спиной, несчастный действительно нашел спасение. А может, так оно и было.

Могучая рука Аннализ метнулась вперед и подхватила падающий труп, пока алая кровь хлестала из обрубка шеи страшной пульсирующей струей. Она бережно уложила тело на доски.

Затем палач подняла отрубленную голову за волосы. Кровь заливала щеку мертвеца там, где он коснулся пены собственного остывающего нутра.

— Спасибо, Альфонс, — тихо произнесла она и большим пальцем закрыла ему веки.

Она выпрямилась во весь рост, опираясь на массивный, истекающий кровью тесак. Металл глухо пульсировал ядовито-зеленым, всасывая выделившийся гексис. Один из изумрудов в прорези у гарды с сухим щелчком перескочил на следующую спицу.

Аннализ с видимым удовлетворением оглядела счетчик, после чего протянула руку к дочери:

— Трубку мою, Офелия, будь добра.

Девчонка полезла в сумку и выудила вересковую трубку с длинным чубуком и картонную книжечку спичек.

— Спасибо, мелкая. — Аннализ чиркнула серной головкой о шероховатое навершие меча. — Ну что, граждане? Желающие еще есть? Подровнять кому-нибудь челку?

Гробовая тишина.

— Шутка, проехали. — Палач поднесла огонек к табаку и глубоко, с наслаждением затянулась. — Мы почти закончили. Осталось всего одно маленькое дельце.

Она подняла взгляд на балкон Рохана. Хозяин города застыл каменным изваянием — он не шелохнулся с тех пор, как подал голос в первый раз.

— Прошлой ночью ко мне в номер в «Гремучнике» заглянул незваный гость, — Аннализ ткнула большим пальцем за спину. — Врать не стану: когда я обнаружила пропажу, я слегка охуела. Но я человек понятливый. Если воришка выйдет прямо сейчас — скромный, покаявшийся и с клятвами, что понятия не имел, чье добро берет (а он наверняка не имел понятия, я уверена), — то я, пожалуй, отсыплю ему милосердия от щедрот душевных.

Кровь Альфонса мерно капала сквозь щели эшафота. На площади стояла такая тишина, что этот звук был слышен каждому.

Кап. Кап. Кап.

— Так что давайте пустим слушок, будьте так добры. А поскольку график у меня плотный, даю вам ровно час. Если через час вора мне не выдадут... — Она беззаботно повела широченными плечами. — Ну, мы люди незнакомые, и вы пока не знаете, держу ли я слово. Не стану тратить дыхание на угрозы вздернуть каждого второго или пустить ваш чудный городок на растопку. Но мне придется задержаться, пока пропажа не найдется. И придется лично поучаствовать в поисках.

Она обвела площадь смоляными провалами глаз. Взгляд скользнул по Сету, проскочил мимо... а затем резко метнулся обратно и пригвоздил вора к месту.

Она подмигнула ему. И только потом отвела глаза.

— А это, боюсь, будет малоприятно, — выдохнула она струйку сизого дыма. — Для всех нас.

----------

Миллион бритвенно-острых причин

Дождь, словно почуяв идеальный момент для высокопарного жеста, именно в эту секунду решил напомнить о себе.

Аннализ цокнула языком и водрузила егерскую шляпу обратно на голову:

— Ровно час, граждане, — повторила она. — Передайте всем, будьте добры. И пусть кто-нибудь организует моим чертенятам горячий завтрак.

Людское море зароптало и начало нехотя растекаться по переулкам. Сет судорожно выискивал взглядом брешь между спинами, чтобы дать деру.

Тяжелая рука, унизанная золотыми перстнями, легла ему на плечо:

— Сет, мальчик мой.

Когда Рохан иль Аганте успел спуститься со своего балкона, Сет даже не заметил. Но вот он, патре, собственной персоной:

— Уйдем с этого ливня, а?

Сет хотел было брякнуть, что под дождем ему дышится куда спокойнее, но патре уже цепко вел его под локоть к своей усадьбе. А за спиной вора уже бесшумно пристроились хозяйские цепные псы — Хорёк, Брок Стопудово и редкостный мерзавец по фамилии Причард.

— Ну так что, Сет, — заговорил Рохан, едва каменные стены вестибюля отсекли уличный шум. — Как самочувствие?

— Бывало и лучше.

— Спалось сладко?

— Ну... бывало и лучше.

— С учетом чего?..

— С учетом того, что я ночевал в хлеву.

— В конюшне, сынок, — поправил его Рохан. — В конюшне держат скотину, которую берегут. А в хлеву — ту, которую пускают под нож.

Хорёк и Причард молча переглянулись, мысленно закатив глаза от этой глубокомысленной, но в корне неверной премудрости босса.

— По-моему, она всё знает, патре, — нервы Сета не выдержали, напускное спокойствие лопнуло. — Она просто выжидает, но она всё знает.

— И откуда бы ей знать? — Рохан недобро усмехнулся. — Кто бы ей донес? Уж не ты ли собрался пойти с повинной?

— Я... — Сет именно об этом и думал последние полчаса. Но пока слова строились на языке, до него с опозданием дошло, куда клонит патрон, и признание спешно нырнуло обратно в глотку. — А вы как думаете, патре? Что мне делать?

— Я думаю, тебе стоит пройти со мной, — отрезал Рохан. — В кабинет.

— Ладно... эй, погодите... — Сет попытался притормозить. Но конвоиры сзади шагу не сбавили, и ему пришлось прибавить ходу, чтобы банально не впечататься носом в паркет.

— Паршивое дело, Сет, — Рохан скорбно покачал головой. — На редкость паршивое. Чертова полоса неудач. Ты же видел мое лицо, когда мы открыли тот ящик? Видел?

— Видел. Вы были ошарашены.

— Вот именно — ошарашен! — подтвердил патре. — Я сам понятия не имел, что там внутри. Знал бы — в жизни бы тебя не впутал, видит бог.

Тут Сет встал как вкопанный. Стоявший сзади амбал тут же опустил тяжелую ладонь ему на плечо.

— Патре... — глухо, с тоской выдавил вор. — Пожалуйста.

— Мне жаль, сынок. — Боль на лице Рохана, надо отдать ему должное, выглядела почти настоящей; столь искренних извинений патре не выдавал, пожалуй, за всю свою жизнь. — Я правда хотел дать тебе этот последний шанс.

— Я... — начал Сет, понятия не имея, что сказать дальше. Впрочем, размышлять времени не осталось — на него навалились разом.

— Нет! — взревел он, извиваясь ужом. — Нет, твари, пошли вы нахер, нет!

— Ноги вяжи! Держи ноги, урод!..

— Врежь ему! Кто-нибудь, въебите...

— Смирно! Хватит дергаться!

«Нет. Ни за что, блять. Всё закончится только тогда, когда башка слетит с плеч, а сердце перестанет стучать. Только тогда, когда меня закопают в сырую землю».

Сет щелкнул зубами — резкая хватка, горячий соленый вкус крови на языке. Истошный вопль яростной боли:

— Ебаные святые!

Пальцы на плече разжались.

— Он меня цапнул! Этот сученыш Сет прокусил мне руку!

Сет рванулся всем телом, с грохотом рухнул на пол, взбрыкнул ногами и со всей дури въехал носком сапога ровно туда, куда даже самый прожженный головорез не умеет держать удар. Из глотки амбала вырвался жалкий визг.

И петля распалась. Загребущие руки ухватили лишь воздух и клочья ткани. Сет сорвался с места.

— Взять его! — визг Рохана покатился по коридору с портретами предков; от напускной отцовской заботы не осталось и следа. — Взять, безмозглые ублюдки, взять! За ним!

— Стопудово! — донесся знакомый бас.

Сет вылетел сквозь двустворчатые двери усадьбы, легкие горели огнем. На пороге он едва не снес старого Шаффера, который по обыкновению ошивался у хозяйского крыльца, клянча медяки:

— Медячок, милорд! — зашамкал беззубый калека ему вслед. — Ради святых, хоть солитар, милорд!..

— Лоха выбирай получше, дед! — рявкнул Сет на бегу, махнув рукой. — Я ж тебя предупреждал!

Расталкивая редеющую толпу, забыв про всякую осторожность, он несся прямо к черной железной карете — напролом, работая локтями и бросая ругательства направо и налево.

«Сдавайся, — стучало в висках. — Это даст время. Бандиты прикончат на месте, а Аннализ обещала пощаду. Конечно, она наверняка снесет мне башку чуть позже — она же Вердуго, это ее работа. Но если удастся разжалобить ее прямо сейчас, а заодно натравить на Рохана, появится шанс выгадать пару часов и продумать план побега».

— С дороги! — раздалось позади, со стороны бойни, из которой он сбежал. — Прочь с дороги, мать вашу! Дело патре!

Последний отчаянный рывок, тычок от матерящегося бондаря — и Сет пропахал носом чавкающую грязь, рухнув на четвереньки прямо перед парой стройных икр в высоких кожаных ботфортах.

Он кое-как поднялся на ноги. Аннализ стояла, привалившись к кремовому боку Деметрия, и разглядывала вора с теплым беспокойством, которое можно было назвать разве что материнским. Острая игла вины противно кольнула Сета в грудь:

— Меня зовут Сет иль Гутьерре, — выпалил он, задыхаясь. — Это был я. Это я вас обокрал. Я, Аннализ, и мне пиздец как жаль! Я помогу всё вернуть! Меня заставил патре Рохан, а сейчас его люди гонятся за мной, и...

Аннализ одним слитным движением сгребла его за воротник, развернула к карете и зафиксировала стальной хваткой поперек груди:

— Офелия! — крикнула она.

Девчонка спрыгнула с козел и подбежала к матери, шлепая сандалиями:

— Чего? — промычала она с набитым тостом ртом.

— Сдюжишь еще разок? — спросила палач.

— Если не планируешь, что я до вечера буду на ногах стоять.

— Знаю, милая. Прости. Ну подсоби мамке, а?

Офелия тяжело вздохнула и с трудом проглотила кусок:

— Валяй.

— Спасибо, золото. Скажи Тиаго, чтоб понянчился с тобой. — Аннализ тряхнула вора: — Повтори, Сет. Быстро.

— Я... — Сет судорожно втянул воздух. — Я украл голову. — Он заметил, как губы девочки зашевелились, беззвучно нашептывая что-то самой себе. — Рохан иль Аганте приставил нож к моему горлу и заставил лезть к вам.

— Она всё еще у него? — потребовала ответа Аннализ.

«Блять». Сет понятия не имел, что за чары плетет соплячка, но нутром чуял: соврать сейчас не выйдет при всем желании.

— Он ее продал! Какому-то клиенту. Я помогу найти их! А меня он хочет убрать, его шавки идут по пятам, они меня прикончат!

— Правда, — тихо сказала Офелия. Ее глаза закатились, и девчонка кулём повалилась вперед. Сет неловко взвизгнул и успел подхватить ее за плечи, не дав рухнуть лицом в грязь.

Аннализ упала на одно колено, перехватывая дочь. Она нежно поцеловала девочку в висок, шепнула что-то на ухо и поднялась, пристроив обмякшее тело на бедре:

— Тиаго! — гаркнула она.

Сын моментально соскочил с передка кареты, тяжело впечатав подкованные носки в чавкающую жижу:

— Госпожа Вердуго.

— Забирай сестру и уматывайте из города. Точка сбора прежняя. Я нагоню.

Никаких лишних вопросов. Парень просто сгреб сестру на руки:

— Принял.

Аннализ перехватила Тиаго за плечо, когда тот уже разворачивался, и придержала на долю секунды. Наклонилась и припечатала поцелуй ровно в то же место на лбу:

— Люблю тебя, Солнышко. Береги себя.

— Фу, мам, — с могильной серьезностью отозвался парень и подбил коленом сползающую сестру, перехватывая поудобнее. — А ты жри меньше, тяжелая.

— А ты железо тягай почаще, доходяга, — заплетающимся языком пробормотала Офелия, пока они шагали к карете. — И мама велела, чтоб ты со мной нянчился.

Аннализ уже затягивала ремни и щелкала пряжками, седлая синеглазого битюга:

— Мечом махать умеешь, Сет иль Гутьерре?

— Махать умею, попадать — не очень.

Она легко взлетела в седло Деметрия, взметнув полы черного пальто:

— А верхом как?

— Да вроде в седле держусь.

Она протянула тяжелую руку в перчатке:

— Ты по какой части — сиськи или задница?

— Чего?.. Э-э... Сиськи.

Она рывком вздернула его на круп коня и усадила перед собой:

— Держись крепче, — ее мощные руки взяли его в тиски, перехватывая поводья. — Пошел, Мякиш!

В книжках лошади перед галопом картинно вставали на дыбы. Деметрий ерундой не страдал. Деметрий просто сорвался с места, как пушечное ядро.

Они вылетели из Проссимо на такой скорости, что убогие домишки и шарахающиеся прохожие смазались в одну грязную полосу:

— Правильно сделал, что ко мне прибежал! — перекрикивала Аннализ грохот копыт и свист ветра в ушах. — Я разберусь. Делай что велю.

Сет судорожно вцепился в белесую гриву Деметрия. Конь недовольно заворчал на такую фамильярность и мотнул головой:

— Не лапай коня! Хватит стесняться, Сет иль Гутьерре, прижмись нормально. — Ее рука железным кольцом сомкнулась вокруг его живота, притягивая вора вплотную к себе. — Через одежду я из тебя незажженного не сделаю, не бойся.

Сет ухватился за переднюю луку седла, тщетно пытаясь унять бешеный пульс. Пальто Аннализ распахнулось, тонкая блуза под ним промокла от дождя, и прямо к его затылку и шее прижималась ее грудь, мерно отбивая удары сердца. И Сет — после целых суток отчаянных попыток игнорировать очевидное — с запозданием осознал: пусть отдельные детали этой ходячей мясорубки и были высечены из чистейшего мрамора, некоторые другие части ее тела оказались на диво пышными, теплыми и мягкими, как гагачий пух.

Он так и не понял, помогает это успокоиться или от этого дыхание перехватывает еще сильнее.

— Насчет сисек — это я так, пошутила, — добавила Аннализ, когда очертания Проссимо окончательно растаяли позади. — Всегда язык распускаю, когда штормит. Немного не к месту, знаю.

— Нормально, — выдавил он в секущие струи дождя.

— Пошевели мозгами, Сет. Знаешь поблизости какое-нибудь узкое место? Заброшенное здание, овраг, теснину в скалах? Нам сейчас численное преимущество обламывать придется.

— Я... — Сет лихорадочно перебирал воспоминания. — Пусто, госпожа Вердуго. Простите. Я за черту города носа не высовывал с тех пор, как осел тут.

— Ладно, сойдет. — Она резко свернула с тракта, направляя коня к лесной опушке.

— А зачем мы вообще сбежали? Они бы не посмели напасть на вас на глазах у всего города!

— Вот именно, не посмели бы, — она перевела Деметрия на легкую рысь. Капли мерно стучали по сосновым иглам и широким листьям над головой. — Потому и уехали. Так, я тебя ссаживаю. Сиди где посажу и не отсвечивай.

— А обязательно?.. — начал было он, но договорить не успел: Аннализ подцепила его за подмышки, как куль с овсом, и ссадила прямо на влажную хвою.

— Вердуго Эрхейс был редкой мразотой, если называть вещи своими именами. И в свой первый объезд его старых владений я стараюсь избегать лишнего блядства, где это возможно. — Она перекинула длинную ногу через круп Деметрия и спрыгнула следом, тяжело припечатав землю подошвами. — Но норма у меня есть. Как была у него. Как есть у каждого из нас.

Она с лязгом сдернула великанский меч со спины коня:

— А казнить кого-то за косые взгляды и плевки на мостовую закон мне не позволяет.

«Вокруг полно деревьев. Куча укрытий. Здоровенная, гремящая железом Аннализ — и юркий, тощий Сет. Она стоит спиной. Вот-вот обернется. Если делать ноги — то прямо сейчас, сию секунду!»

«Не смей, — прошелестел Лис у него на лопатках. — Сиди на месте».

«Заткнись, ублюдочная помесь кошатины с псиной!» Плевать, что она улыбается. Плевать на ее спектакль на эшафоте. Плевать, что у нее широкие плечи, мягкая грудь и пахнет от нее дорогой кожей и цветами апельсина. Он видел, что этот меч делает с ворами и мошенниками. А он — вор до мозга костей. И она — Вердуго. Палачи не щадят таких, как он. У палачей есть норма. Для палача любой человек — просто воздушный шарик, набитый гексисом, который плывет сквозь миллион бритвенно-острых причин лопнуть.

И Сет дал деру. Снова.

----------

Благоразумные люди

— Сет! — рявкнула Аннализ позади.

Он услышал глухой топот ее ботфортов, тяжелое, ровное дыхание — и твою же мать, эта бабища неслась быстрее ветра.

Сет вильнул за сосну, пытаясь сбить ее с толку, но тут в воздухе что-то свистнуло, с влажным чавканьем ударило под колени, и к ноге намертво прилипла холодная вязкая дрянь, собирая на себя прелую листву. Он машинально сунулся рукой проверить, что за гадость, — и ладонь тут же намертво влипла следом.

Она применила чары. На ее руке татуированный Ткач уже затаился в глубине паутины.

— Ловчила хренов, — зло усмехнулась она и одним рывком поволокла вора на брюхе по размокшей лесной подстилке. — А ну тащи свою тощую задницу... Не дергайся, иль Гутьерре!

На запястье с сухим лязгом захлопнулся браслет наручников.

— Я просто искал, где укрыться! — взмолился Сет. — Просто хотел убраться с...

Она со щелчком пристегнула второе кольцо к толстому суку молодой сосны:

— Эта штука мне бы в самой драке пригодилась, между прочим. Знаешь, как это работает? — Она закатала рукав, обнажая массивный столб белого предплечья, и ткнула пальцем в хитросплетение чернил. На коже застыл паук, замерший в ожидании нарисованной мухи. — Молись всем святым, чтобы те ублюдки на нашем хвосте не выбили у меня меч, потому что я только что спустила на тебя активный заряд, и пальцы у меня теперь целый час будут обычными, без липкой паутины. Долбоеб ты этакий.

— Пожалуйста... — голос Сета сорвался на сиплый писк. — Я не хотел... Пожалуйста, госпожа Вердуго. Отпустите меня, я больше в жизни не влезу в неприятности! Найду постоялый двор с кухней, встану к плите, буду кашу варить...

— Заткнись.

— Я к людям вроде Рохана на пушечный выстрел не подойду! Серафимы меня раздери, клянусь!

— Заткнись. Хотя бы на сраную секунду! — Она нагнулась так, что их лица оказались на одном уровне. — Слушай меня, Сет иль Гутьерре, и слушай ушами, потому что повторять мне некогда. Я думала, это и ежу понятно, но до тебя, видать, туго доходит. Не стану я сносить тебе башку, чучело ты криворукое.

Очередная мольба застряла у него в горле:

— Не станете?

— Ты украл мои вещи, — отрезала она. — Отсюда и ласковое прозвище. Но тебя подставили и развели как лоха. Я в это верю. И надо быть последней сукой, чтобы винить тебя за это по полной программе. Никто ведь не судит клинок, когда я срубаю им чью-то голову. Ну... то есть судят, конечно, но чисто ради красного словца. Твой приговор — помочь мне найти украденное и спереть его обратно. Плюс лещ по уху.

Она отвесила ему легкий подзатыльник.

— Ай! — ойкнул Сет.

— Ты сейчас — просто драный дикий зверек: шарахаешься от любой протянутой руки и ссышься под кустом. Пора вставать на две ноги и натягивать взрослые штаны. Так что включи уже мозги, мать твою. Хватит бегать, усек? Хватит петлять и прятаться. С этой минуты стоишь на месте, держишься одного дела и занимаешься чем-то путным, от чего за тобой не будут гоняться по всему свету из каждого сраного клоповника, где ты прикорнул.

— Да я просто вор... Я...

— Ты не просто вор, — она ткнула черным пальцем в перчатке ему в нос. — Ты вор, который обокрал Вердуго и остался жив.

— Пока что.

— Я знаю, что внутри тебя есть стержень, Сет иль Гутьерре. И я уверена, тебе это заливали многие напыщенные господа, а ты поддакивал: «О да, госпожа, завтра же начну новую жизнь, вот увидите». Но у тех господ не было силенок смахнуть твою блядскую башку к ебеням собачьим. — Ее глуховатый говор превратил ругательство в смачный раскатистый рык. — А у меня эти силенки есть. И когда я говорю — ты слушаешь.

Он слушал.

Вдали глухо взревел чародейский гекс-двигатель: сухо защелкали клещевые ловушки, завыло раскручивающееся динамо, словно растревоженный зверь. Темные брови Аннализ сошлись к переносице. Она достала из набедренного кармана круглые темные очки и щелчком раскрыла дужки:

— Ну вот и ладушки. Надеюсь, от вида крови тебя не тошнит. Потому что сейчас ее будет много.

— Может, отстегнете меня? — жалобно попросил он.

— Я же сказала, — она нацепила очки на переносицу. — Сама разберусь.

Рев мотора накатывал все ближе, ближе, затем перешел в глухое утробное урчание и наконец заглох. Аннализ сняла дорожное пальто, аккуратно сложила его и убрала в седельную суму Деметрия. Шепнула битюгу пару ласковых слов, погладила по теплому носу и шагнула вперед.

Глядя, как она разминается — заводит локоть за спину, перекатывает массивные плечи, — Сет против воли признал: назвать эту женщину просто «статной» значило бессовестно приуменьшить правду.

Все бабы, которых Сет знал — с которыми спал, — выросли на Равнинах. Жизнь на Равнинах сушила людей, делала их тонкими, жилистыми и просмоленными солнцем. Ни у одной из них не было такого пайка, таких тренировок, таких чар и такого фантастического природного сложения, как у этой Вердуго. Худышкой она точно не была — талия широкая, крепкая, как сосновый ствол. Но при этом плечи и бедра были настолько мощными и правильными, что складывались в сочные, внушительные песочные часы. Эта гремучая смесь убойной мощи и бабьей мягкости была...

Хруст веток и резкие голоса меж деревьев с трудом оторвали взгляд Сета от внушительной задницы Аннализ аль Идрис.

Палач легко качнулась на носках пару раз, сбрасывая тяжесть со стойки и делая ее мягкой, по-кошачьи текучей. Шагнула вперед, заслоняя собой вора (в нос снова ударил запах кожи и апельсиновой цедры), и расправила широченные плечи.

«Святые заступники, до чего же мощной она кажется. Улыбающаяся смерть во плоти».

Полсотни шагов по лесу остудили и тех шестерых молодцов, что продирались сквозь ветки: их громогласная удаль заметно поубавилась, уверенная поступь замедлилась, а обнаженное оружие они невольно прижали поближе к собственным кишкам.

Аннализ скосила взгляд через плечо с татуированной трапецией на прикованного к дереву карманника:

— Моргнула, — шепнула она.

Затем повернулась к приближающимся душегубам и коротко кивнула:

— Доброго денечка, господа.

Впереди, разумеется, шагал Хорёк — отборный мясник Рохана. Он осклабился в ответ:

— Госпожа Вердуго.

— Рады видеть, что этот сученыш от вас не ушел, — подал голос кривоносый мужик с монобровью, за поясом которого торчала пара кинжалов, а за спиной висел клещевой карабин. Причард — редкостная мразь.

— Еще бы, — бросила Аннализ холодно и деловито. — Он под моим арестом.

— Вы же в курсе, что это он вас обчистил? — уточнил Причард.

— В курсе, спасибо за бдительность.

— А вы в курсе, что патре Рохан иль Аганте уже объявил охоту на него от вашего имени? — вмешался Хорёк. — Чтобы вытрясти из него имена подельников?

— Да брось ты, — усмешка Аннализ разорвала ее маску строгости. — Если Рохан иль Аганте и хочет кого-то вытрясти, то разве что за закрытыми дверями и со спущенными до колен штанами.

Причард испепелил Сета взглядом:

— Стало быть, наплел тебе с три короба, сука?

— Причард, мы с тобой едва знакомы! — подал голос Сет от дерева. — Парой слов за всю жизнь перекинулись! Чего ты до меня доебался?

— Пошел нахуй, иль Гутьерре!

— «Сученыш»? Обидно вообще-то!

— Он мне не врал, — снова заговорила Аннализ. Спокойно. Убийственно спокойно.

Острые, подпиленные зубы Хорька обнажились в подобии дружелюбного оскала:

— Уверяю вас...

— Меня уже более чем заверили, сударь. Спасибо.

— Вы здешних порядков не знаете, — протянул Хорёк. — Это сразу видно. Не понимаете, кто такой патре Рохан иль Аганте. Он человек богатый. Его дружба дорогого стоит. Куда дороже, чем всё, что может дать вам этот замухрышка.

— Можете даже забрать его голову и выкачать весь гексис прямо сейчас, госпожа, — вставил тощий мужик с копьем и дурацкой козлиной бородкой. «Николас, кажется? Точно на "Н" звали». — Мы не против.

— Я унаследовала книги и записи Эрхейса. Я отлично знаю, что за человек ваш Рохан. И знаю, каким ублюдком был сам Эрхейс. — Аннализ качнула бедром и опустила тяжелую ладонь на корзинчатую гарду пехотного меча. — А я с такими дел не имею.

— Мужики... — раздался сдавленный, панический шепот из задних рядов. Говорил лысый верзила с секирой наперевес. — Давайте просто вернемся к патре, а?

Хорёк предостерегающе вскинул руку:

— Рохан хочет поговорить с вами. Только поговорить.

Аннализ стянула шляпу и небрежно швырнула ее в грязь:

— А я не хочу с ним разговаривать.

Хорёк медленно сделал шаг вперед:

— Очень жаль.

— Предупреждаю: ближе не подходить.

Муран сделал еще шаг, не спуская с нее золотистых глаз:

— И это очень жаль.

По блестящей лысине дровосека с секирой градом покатил пот:

— Мужики... ну давайте... мы же все... мы же благоразумные люди, черт побери!

— Именно, — процедил Хорёк и занес ногу для следующего шага.

— А-а, секундочку, пока не наступил, — Аннализ вскинула палец. — Воспрепятствование Вердуго Легиона при исполнении служебных обязанностей карается смертной казнью на месте. На мое усмотрение. И при всем моем сегодняшнем миролюбии Легион ждет от меня положенную порцию гексиса, а я отстаю от графика. Вы пятеро как раз закроете мой план.

— Госпожа Вердуго, — подал голос Николас. — Вы же не станете резать нас за простой разговор?

— За разговор? Нет. Но я перережу вас за следующий шаг в мою сторону. О да. — Аннализ печально вздохнула: — Ох, беда со мной... Я так и знала. Пощадила с утра пару воришек с краденой козой — и вы, боюсь, составили обо мне превратное мнение. Вы для меня — никакая не угроза, мальчики.

Она выставила руки перед собой и с сухим хрустом размяла тяжелые костяшки пальцев:

— Вы для меня — повод.

В лесу повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком дождевых капель. Бандиты неуверенно переглянулись, тщетно пытаясь нащупать храбрость в своем численном перевесе.

— Проще некуда, господа, — отчеканила Аннализ. — Любой шаг, кроме шага назад, откуда вы приперлись — и праведным гневом во славу милосердного имени Колдуна-Генерала вы падете от меча.

Большой палец Хорька скользнул за ремень, замерев в полудюйме от рукояти абордажного палаша. Звериная ухмылка мурана зеркально повторила оскал палача; зрачки-щелочки хищно расширились:

— Не верю я вам, госпожа Вердуго.

Он опустил мягкую кожаную подошву на мох, делая нарочитый, полный неприкрытой угрозы шаг вперед.

Лицо Аннализ изменилось. Лицо Хорька — тоже. Улыбки остались, но смысл в них переменился бесповоротно. Обманчивая мягкость слетела с губ палача без следа. Ледяной профессионализм Хорька перетек в хищный волчий оскал. Только зубы и чистая жажда крови. Его шайка неуверенно сгрудилась за спиной — все, кроме лысого с секирой, который так и застыл столбом там, где остановился в первый раз, обливаясь потом и мелко дрожа.

— Ну вот и ладушки, — протянула Аннализ, обводя взглядом оставшуюся пятерку. — Вопрос решен, так?

— Давно мечтал зарубку на память сделать, — палец Хорька преодолел последний дюйм, сомкнувшись на рукояти палаша. — Завалить Вердуго. Никогда еще не доводилось убивать палачей.

— Неужели? — Правая рука Аннализ легла на навершие двуручного меча палача, торчавшее над ее плечом. Левая обхватила корзинчатую гарду пехотного клинка на поясе, со щелчком выдвигая полоску стали из черных ножен. — А мне вот доводилось.

Они замерли друг напротив друга посреди раскисшей грязи. Вердуго и убийца. Абсолютно неподвижные.

А в следующую секунду тишина взорвалась.

----------

На неё!

Позже Сету казалось, что первым дернулся Хорёк. Но первой наверняка была Аннализ — потому что муран вылетел с другой стороны от нее, уже зажимая ладонью распоротый бицепс, из которого хлестала яркая алая лента. Он качнулся, развернулся на пятках, и голос его сорвался от боли и бешенства:

— На неё!

И они бросились. Все четверо разом — сверкающая сталь и отчаянная, слепая ярость.

В ее движениях не было ни грана показухи. Никаких спецэффектов, никаких красивых стоек. Вердуго дралась не как поэма; она дралась как сухой перечень пунктов в расстрельном списке. Наконечник копья Николаса метнулся к ее виску — и ее голова просто ушла с траектории удара. Брок открылся на шальном замахе сабли — и из бока Брока брызнула кровь. Она двигалась без малейшего напряжения, словно плыла сквозь удары, пока нападавшие вязли в воздухе, будто в зыбучем песке — как будто никому до нее и в голову не приходило просто уклоняться. Миг — и Николас уже взвыл от боли: чудовищная рана вспорола ему бедро, следом второй росчерк рассек грудь, и копьеносец рухнул мордой в грязь.

Аннализ перешагнула через него четким, выверенным поворотом на девяносто градусов, приняв саблю Брока на широкие ножны за спиной. Правая рука палача всё так же держала рукоять двуручника над плечом, пока левой она вела бой против Хорька, Брока, Причарда и четвертого бедолаги, чье имя Сет не знал и запоминать уже не собирался: пальцы незнакомца брызнули в стороны с изувеченной кисти, а затем острие меча Аннализ серебристой молнией вонзилось ему глубоко в горло. Парень повис на кончике стали, булькая и задыхаясь, пока ее кованый сапог не врезался ему в грудину, отшвырнув агонизирующее тело прямо в Брока Стопудово.

Белый костяной локоть Аннализ резко выбросило вперед, и она потянула клинок. Из устья ножен с диким свистом рванул фонтан крови под давлением — прямо в рожу Причарду, заставив того захлебнуться и отшатнуться назад. Двуручный меч вылетел наружу черным вихрем чистой погибели. Он смахнул голову безымянного хрипящего ублюдка начисто, а на обратной дуге к земле заодно снес руку Броку. Клинок с пушечным грохотом врубился в грязь, взметнув к верхушкам сосен веер жижи и требухи. Брок едва успел раскрыть пасть — быть может, просто чтобы раз в жизни сказать что-то, кроме своего «стопудово»? Чуда не произошло: Аннализ хищным обратным взмахом распорола ему глотку.

Причард вскинул клещестрел и нажал на спуск.

Глаза Аннализ округлились и полыхнули ядовито-зеленым пламенем. Боёк звонко щелкнул, размозжив клеща в каморе, но вместо выстрела раздался лишь жалкий изумрудный пшик — заряд с шипением угас. На долю секунды все замерли, словно забыли следующее па в этом смертельном танце.

И тут Аннализ швырнула пехотный меч из левой руки: тяжелое яблоко клинка с хрустом впечаталось точно в переносицу Причарду, ломая кости и выбивая зубы.

Ее левая ладонь с хлопком легла на рукоять двуручника рядом с правой. Сет отчетливо увидел, как вздулись и окаменели ее бицепсы, когда чудовищная полоса металла со свистом взмыла вверх и обрушилась на Николаса. Тот как раз успел приподняться на колени и выставил древко копья в жалкой попытке блокировать удар. Сталь перерубила сосну, как сухую щепку, и скользнула ниже, впечатавшись в поясницу и буквально располовинив бедолагу надвое.

Аннализ рванула меч на себя, но клинок намертво засел в тазовых костях покойника. Она без колебаний разжала пальцы и нырнула назад, уходя из-под смазанного росчерка абордажного палаша Хорька. Муран яростно зарычал, бросился следом и сгреб женщину за талию, увлекая в грязь.

Двуручник остался в теле Николаса. Тот сидел, глядя на торчащую из собственного брюха рукоять; краска стремительно сходила с его воскового лица, дрожащие пальцы вцепились в черненый металл. Он поднял на Сета остекленевшие глаза с выражением: «Ну не пиздец ли?»

Всё, на что хватило Сета в этот сюрреалистичный миг — виновато пожать плечами.

Николас клюнул носом и затих, повиснув на крестовине меча, точно молясь Сотне Святых.

Сет вытряхнул отмычки из рукава. Приплясывая вокруг сосны, он старался не наступать в расползающуюся лужу крови, вытекавшую из куска мяса, который еще минуту назад звался Николасом. Дернул браслет наручников — дальнее кольцо обхватило ветку слишком туго. Он выудил тонкую пластинку-щуп.

И в этот миг в него на полной скорости влетел рычащий ком из грязи и крови. Скованную руку вывернуло вспышкой дикой боли: сверху на него навалился Причард. В дрожащем кулаке бандита блеснул кинжал с крестовиной, целясь вору прямо в лицо. Сет свободной рукой отчаянно вцепился в нож.

— Убью, сука... — сипел Причард; кровавая пена пузырилась на его выбитых зубах. — Сет... крыса ебаная, пустое место...

— Причард, да мы с тобой даже не разговаривали ни разу! — Сет извернулся, уводя лицо из-под судорожного укола. Сквозь крики, возню и хлюпанье жижи он напряженно вслушивался в себя. «Сейчас был бы идеальный момент для подсказки Лиса. На этот раз я послушаюсь! Какой-нибудь хитроумный трюк, воровское искусство...»

«Врежь ему по яйцам со всей дури», — невозмутимо подсказал Лис.

Сработало безотказно.

Причард взвыл раненым быком и завалился набок, хватка на кинжале ослабла. Сет с размаху приложил его кисть о ствол дерева, к которому был прикован, и выдрал лезвие.

Старые вояки и вышибалы в кабаках любят заливать по пьяни, будто убийство навсегда меняет человека. Мол, как тяжело видеть, как душа покидает тело. Сет опешил от того, насколько буднично и просто всё оказалось на деле. Ему случалось чистить картошку, которая сопротивлялась сильнее, чем этот ублюдок.

Сет не знал, сколько раз положено бить ножом для надежности, но «слишком много» казалось куда более здравой мыслью, чем «слишком мало». Он добросовестно всаживал сталь снова и снова, пока судороги Причарда не перестали отзываться на вход и выход клинка.

Сет с трудом поднялся на ноги, насквозь пропитавшись чужой кровью; вывернутое плечо ныло немилосердно. Ему пришла в голову мысль, что та самая «тяжесть», о которой трепались ветераны — это когда до тебя наконец доходит, что ты натворил. Но в целом и это осознание накатило на удивление легко.

Он вскинул голову туда, где катались по земле Аннализ и Хорёк — ровно в тот миг, когда тесак мурана сверкнул в воздухе, и голова Аннализ с плеском отлетела в сторону.

Хорёк издал торжествующее шипение.

И тут же черный кулак Аннализ размером с чугунный утюг с размаху впечатался ему в челюсть.

— Меч!

Голова Аннализ лежала на куче прелых листьев. И она говорила.

— Сет, меч тащи!

Сет замер с открытым ртом, как выброшенная на берег рыба:

— Ты... вы же...

— Потом объясню! Меч давай!

Он сглотнул вставший в горле ком и загремел цепочкой:

— Я прикован!

— Взломай их к чертям, Сет! Я знаю, ты уже начал!

Сет метнул взгляд по мокрой листве и заметил блеск своих отмычек там, куда их отшвырнул Причард. Превозмогая боль в плече, он потянулся изо всех сил. Средний палец едва чиркнул по колечку связки.

На татуированном предплечье Аннализ щелкнула, закрываясь, Плачущая Бритва — сработал очередной гекс. Взмах ее указательного пальца вспорол грудь Хорька кровавой бороздой. Ее обезглавленное тело ловким упором стопы в живот перебросило опешившего убийцу через себя, с грохотом вбив спиной в землю, и оба покатились по лесной подстилке. Носок ботфорта вылетел вперед и пинком отправил отмычки прямо в ладонь Сета.

Вор выпрямился и торопливо обтер инструмент о мокрую рабочую рубаху. Нащупал пластину-щуп, со щелчком затянул наручник на одно болезненное деление туже и протиснул полоску стали в освободившийся зазор.

— Ловчила, — хмыкнула голова Аннализ.

Он показал ей кукиш с оттопыренным пальцем прямо той пережатой кистью, которую пытался освободить:

— Не отвлекайся!

Она в ответ высунула угольно-черный язык.

Сет выскользнул из оков и схватил пехотный меч Аннализ, валявшийся у изрубленной в фарш груди Причарда.

— Не этот! — Голова палача скосила глаза на труп Николаса. — Здоровенный бери! Из того, что на коленях!

Сет отшвырнул клинок и кинулся к великанскому тесаку. Пальцы скользили и липли к подсыхающей крови Николаса. Он рванул изо всех сил, но лезвие намертво заклинило в кости.

— Ногой в него упрись! — подсказала Аннализ, пока ее тело выкручивало руку в болевом захвате ошалевшему от ужаса мурану. Из обрубка ее шеи тонкими струйками поднимался зеленоватый пар.

Сет предпринял вторую попытку и с влажным чавканьем вытянул сталь на дюйм. Третий рывок с тошнотворным хлюпом наконец освободил клинок. Изумруды на счетах сверкнули сквозь вязкую кровь. Сет метнулся через поляну, увернулся от отчаянного броска Хорька и вложил навершие рукояти прямо в раскрытую ладонь Аннализ.

Тело Аннализ от души вбило колено в солнечное сплетение мурану — раз, другой, — затем отпустило его горло и перехватило двуручник обеими руками: одна на навершии, вторая на тупом граненом конце лезвия. И обрушило сталь вниз, на манер гильотины.

Хорёк вскинул руку, и лезвие глубоко вошло в мясо его предплечья.

— Пошла... на... хуй... — прохрипел муран, пока Аннализ наваливалась сверху, пододвигая режущую кромку всё ближе.

— Ну давай, паскуда, — скомандовала голова Аннализ из кучи листьев. — Давай. Вот так... замри.

Лезвие коснулось горла Хорька. От болевого шока его мышцы обмякли. Тело Аннализ чуть качнуло клинок назад, словно кухонный нож, а затем с чудовищной силой вогнало обратно. Раздался сухой треск рассекаемых хрящей и громкий хруст позвонков. Голова Хорька покатилась по мху и замерла в двух саженях от туловища, глядя в серое небо с выражением смертельной обиды.

Эта голова разговаривать явно не собиралась.

Обезглавленное тело Аннализ поднялось на ноги, тяжело прошагало к кустам и обеими руками подняло собственную голову за волосы. Пальцы смахнули пару листьев с короткого каре. Затем она с глухим щелчком насадила голову обратно на шею — с таким звуком, будто само мироздание шумно втянуло воздух.

От свежеприлаженной макушки до носков кованых ботфортов она была с ног до головы залеплена грязью, ветками и кровью.

Она повернулась к лысому верзиле с секирой и бесшумно, пантерой шагнула к нему:

— А тебя как звать, стало быть?

— Э-э... — выдавил тот. — Вайред.

Аннализ опустила взгляд в грязь. Вайред и Сет невольно посмотрели туда же. Перед носком башмака здоровяка темнел четкий отпечаток в раскисшей земле: он сделал один робкий шаг вперед и тут же отступил обратно.

— Вот видишь, — она указала носком ботфорта на след. — Это ведь и был бы твой смертный приговор, правда, Вайред?

Слеза прочертила чистую дорожку по забрызганному грязью лицу лысого:

— Госпожа Вердуго... Пожалуйста... Пожалуйста...

— Да прикалываюсь я, — она повернула клинок и легонько шлепнула его плоской стороной утяжеленного острия по бритой макушке. — Проваливай нахер отсюда, Вайред.

Дровосек Вайред дал стрекача, оставив остывающие трупы подельников в одиночестве посреди леса. И снова вокруг стало тихо — лишь дождь весело барабанил по листве.

Аннализ нагнулась, подняла кожаные ножны, перекинутые через поваленную ветку, словно сброшенная шкура гигантского черного змея, и загнала окровавленный клинок обратно. Уперла меч обухом ножен в землю.

— Он срубил тебе башку, — сказал Сет.

— Не-а, — отмахнулась она. — Я ее катапультировала. — Она глянула через плечо: — Рада, что ты не распустил свои загребущие ручонки на эту.

— Ты... вы... — Сет замялся. В его словарном запасе просто не было слов для того, чем она являлась.

— Я — Вердуго Аннализ аль Идрис, — сказала женщина. — А теперь, Сет иль Гутьерре, мы едем за моими шкетами. И искать мою вторую голову.

----------

Бурда

— Надеюсь, ты не сочтешь это за грубость, — подал голос Сет, глядя, как Вердуго деловито обхлопывает карманы обезглавленного туловища Хорька. — Но я как-то не думал, что ты станешь мародерствовать.

Рельефные мышцы на спине Аннализ плавно перекатились, когда она пожала плечами:

— Брейс лишним не бывает. Да и тесак отлично сбалансирован. — Она подняла абордажный палаш мурана за рукоять. — Для начала самое то. Хочешь?

— Не особо.

— Все равно бери. Загонишь кому-нибудь. — Аннализ с мягким шелестом вогнала клинок в ножны и протянула вору чашевидной гардой вперед: — Баш на баш за те наручники.

Сет помедлил секунду, но сталь взял. Крови на ней, по крайней мере, не было.

Аннализ пристегнула свои браслеты к поясу:

— Ловко ты их раскусил. Быстро.

— Тебе бы обзавестись парой с двойным замком, — посоветовал он. — Двойной замок отмычкой-щупом не вскроешь.

— С двойным замком? Слишком громоздкие.

— Только не стандартные «Пасскеи», — возразил Сет. — Вот то — вещь.

— И стоят они как чугунный мост.

— Пошарь еще по карманам покойников и раскошелься.

Аннализ хмыкнула:

— Не думаю, что у этого бедолаги... — Она присела на корточки перед Причардом и фаршем, в который превратилась его грудь. — Ну, ладно, четырех душ на сегодня хватит.

— Извините, госпожа Вердуго.

— Да брось, не парься. Благодаря тебе я до них вообще добралась. — Она поднялась на ноги и смахнула грязь с колена. — Глупо было бы ждать, что ты в рукопашной станешь махать моим палаческим тесаком. Я-то его таскаю только ради сбора гексиса, а я не люблю разбрасываться добром. Если срубить голову не мечом Вердуго — в зачет не идет, смекаешь? А не будь этого правила, я бы эту дуру вообще в карете держала. Или на чердаке.

— Выглядит он и впрямь громоздко.

— А вот эта красотка... — Она подняла с земли свой пехотный меч. — Вот это настоящее оружие. Ковала на заказ в... хм. — Она перехватила клинок за сталь и прищурилась на гарду: — Это что, зуб, по-твоему?

Сет пригляделся:

— Похоже на осколок.

Аннализ ловким движением выдернула нож из портупеи и принялась выковыривать щепку из гарды:

— Я Чарли не раз говорила: давай перекуем эту оглоблю во что-нибудь менее тупорылое. Ну согласись, хороший полуторник куда удобнее этой тупой неповоротливой дуры? Башку снимает ничуть не хуже, если руки из нужного места растут.

— Охотно верю на слово.

— А он мне всё: «Ну ты же понимаешь, Аннализ, сие есть реликвия Прометеевой эпохи, бла-бла-бла...» Боятся пальцем тронуть, короче. Похоже, сейчас просто разучились делать динамо-машины под гексис такого крошечного размера. — Аннализ убрала нож и двумя пальцами выдернула застрявший обломок: — Точно зуб.

— Чарли?

Она пристроила пехотный меч обратно на пояс:

— Чарльз иль Некрополи. Пятый Колдун-Генерал Соединенных Территорий Легиона.

— Ты зовешь Колдуна-Генерала «Чарли»?

— Только когда хочу пустить пыль в глаза чумазым карманникам. — Аннализ обхватила туловище Хорька мускулистой рукой поперек живота: — Как бы то ни было, сработал ты неплохо, если не считать той дурацкой попытки дать тягу. А теперь подсоби-ка дотащить их до дороги, будь добр.

Сет оглядел труп Причарда, прикидывая, за что ухватиться:

— Мы их тут не бросим?

— Мертвечина в лесу под дождем быстро начнет вонять. На такой тухляк к границам Проссимо мигом сползется потусторонняя дрянь, а там и до охоты на живых недалеко. — Она легко закинула тушу Хорька на плечо. — Да и по-человечески надо вернуть горемык тем, кому они были дороги.

Она перевалила мертвого мурана через круп Деметрия. Живые мурани с лошадьми не ладили; судя по недовольной морде Деметрия, дохлый муран вызывал у него ровно столько же восторга. Аннализ глянула на Сета, затягивая ремни:

— Помочь с этим?

— Сам справлюсь. — Сет ухватил Причарда за щиколотки и потащил волоком через торчащий корень; узловатый сук задрал лохмотья рубахи, обнажая бледную плоть. Дождь уже почти смыл кровь, оставив колотые раны темными полумесяцами на коже.

В певучем голосе Аннализ прорезалась тихая, участливая нотка:

— Первый твой жмурик, Сет?

— Ага, — отозвался он и, поймав ее взгляд, торопливо добавил: — Да я в порядке. Правда.

— Точно?

— Он назвал меня... — Сет попытался вспомнить предсмертные хрипы Причарда. — Сраным ничтожеством и ебаной крысой. Как-то так.

— Вот как? Не очень-то по-соседски. — Аннализ с легким укором пнула мертвого бандита носком ботфорта: — Но я вообще-то имела в виду — впервой тебе, небось, мертвеца на своем горбу волохать?

— А, — Сет почувствовал, как запылали уши. — Это да.

— За подмышки бери, — подсказала палач. — Так меньше мяса по земле шкрябает.

— Вот так?

— Спину распрями, плечи расправь.

— А сейчас?

— Высший сорт. — Крякнув, Аннализ взвалила Николаса на плечо: — Тащи к обочине.

Они доволокли бандитов до тракта. Деметрий вез двоих, всадница несла еще двоих, а Сет — к собственному легкому стыду — волочил одного.

Аннализ с глухим влажным стуком сбросила мертвецов на траву и восхищенно присвистнула, разглядывая транспорт, на котором прибыла шайка. Настоящий сухопутный крейсер в сияющем хроме, с двумя рядами роскошных кожаных кресел цвета ромовой вишни:

— Ого. Вот это шик. Похоже, Мякиш, придется тебя списать в утиль.

Деметрий оскорбленно фыркнул.

— Так, — Вердуго стерла кровь Николаса со своей дельты. — Помоги закинуть этих дохлых ублюдков в багажник.

Они одновременно наклонились за первым телом. Рука Сета случайно мазнула по голому предплечью Аннализ — и вор отдернул ладонь так резко, словно обжегся о раскаленную плиту. Прямой контакт голой кожей с незажженным. В этих краях, вдали от Некрополя, такое случалось разве что в липких от пота кошмарах. Сет уставился на свои костяшки. «Не потемнели? Не выцвели?»

Он поднял глаза на Аннализ. На долю секунды на ее лице промелькнуло такое бесконечно грустное, такое нечеловечески одинокое выражение, какого он в жизни не видел.

Но в следующее мгновение она снова широко скалилась, и Сет даже засомневался, не почудилось ли ему.

— Прости, что напугала. — Она достала свое пальто из седельной сумы и продела руки в рукава: — Чтобы начать вытягивать из тебя свет, нужно куда больше, чем случайное касание, понимаешь? Мы могли бы за ручку час гулять, и у тебя даже ноготь на мизинце не побелел бы. Но береженого святые берегут, да?

— Да... — выдавил он и, чувствуя, как внутри всё сжимается от глупой неловкости перед этой огромной бабой-палачом, пробормотал: — Извини.

Она смачно, устало фыркнула губами — звук вышел точь-в-точь как у Деметрия:

— Проехали.

— Нет, правда... с моей стороны это было по-свински.

Она усмехнулась и покачала головой:

— Остынь, Сети. Никто не умер... вернее, из нас двоих никто. Давай этого пристроим. — Она снова взялась за труп: — Я за тяжелый конец возьму, ты ноги держи.

Они аккуратно уложили мертвеца в багажный отсек. Николас плотно лег рядом с Причардом. Ни один из них претензий не высказал.

Аннализ отряхнула ладони:

— Остальных на задний диван усадим. А потом ты... водить-то умеешь?

— Умею.

— Значит, сядешь за руль и поедешь за мной. Я верхом на Мякише. Он эту жестянку даже пустую обгонит, не говоря уж о груженой падалью. Намек ясен?

— Я завязал с беготней, — твердо сказал он. — Обещаю.

— Вот и умница. — Она ободряюще подтолкнула его к водительской дверце, а сама принялась перевязывать трупы на крупе коня.

Сет опустился за руль. Единственные гекс-машины, на которых ему доводилось ездить раньше — старые громыхающие грузовики и крестьянские тягачи, чья предельная скорость не превышала резвого бега трусцой. Это же чудовище рядом с ними казалось чистокровным мускулистым зверем. Впрочем, одного такого зверя Сет сегодня уже встретил, и пока что башка всё еще держалась на плечах.

— Куда мы едем? — спросил он.

— Сначала перехватим моих шкетов, обрадуем их, что мамку не зарезали, и пообедаем, а то у меня в брюхе пусто, да и Офелия отключилась. Заодно потолкуем, что делать дальше.

— С Роханом?

— С ним, — она втянула воздух сквозь зубы. — Этот патре Рохан... Это ведь он подбил тебя обокрасть меня?

— Он.

— Ну, Сет, думаю, за такое я сниму с него голову.

— Я думаю, давно пора, — согласился вор.

— Считай, договорились.

— Если мы вернемся в Проссимо... — Сет замялся. — Можно попросить об одолжении? В долг. Мне после этого в городе оставаться нельзя, а я должен одному человеку.

— Кому это?

— Одной пожилой вдове. — Он застегнул плетеный ремень безопасности. — Она пускала меня ночевать. Я ее сильно подвел. Надо бы хоть долг вернуть.

— Вот как? — Аннализ игриво вздернула бровь. — Сет у нас, оказывается, дамский угодник?

Лицо Сета мгновенно вспыхнуло:

— Она... ну... старая.

Вторая бровь взлетела следом:

— Понятно.

— Очень старая!

— Я не осуждаю.

— Я к тому, что я с ней не спал!

— Ну, как полноправный представитель гильдии немолодых женщин, заявляю: долг мы ей в любом случае отдадим, лады?

— Спасибо, Аннализ.

— На здоровье, Сет иль Гутьерре.

— Нет, я серьезно... спасибо. За это тоже. И вообще за сегодня. Э-э... — «Что вообще говорят людям, которые вдруг поверили в тебя?» Сет давно растерял такие слова. — Я тебя не подведу.

— Знаю, пацан, — ее улыбка расцвела еще шире в тени егерской шляпы. — Потому что если подведешь — я срублю твою башку нахер.

Сет потянул за рукоять стартера. В темных недрах гекс-мотора клапан раздавил очередного заряженного клеща. Искра гексиса хлынула в динамо, пробуждая дремлющую смерть курицы, которую впопыхах зарезали перед выездом из усадьбы, и тонкие колеса с басовитым гулом ожили.

Деметрий фыркнул и бодро затрусил по подсыхающему тракту. Сет нажал на педаль: шины с чавканьем пробуксовали в жидкой грязи и машина плавно покатила следом за всадницей. Езда оказалась на диво мягкой, пусть даже багажник и был под завязку набит мертвецами. Дождь стих, а лужи заиграли изумрудным блеском, когда сквозь рваные тучи снова пробилось солнце.

К тому моменту, как впереди показалась тяжелая черная карета, запряженная парой битюгов, тракт окончательно просох. Дети Аннализ сидели на раскладных деревянных стульях прямо перед дышлом, по обе стороны от керосинового примуса. Парень — Тиаго, вспомнил Сет — поднялся и подбежал перехватить поводья Деметрия, пока мать спешивалась.

Он повторил в точности тот же жест, что и Аннализ полчаса назад — присвистнул, оглядывая хромированный кузов:

— Святые заступники... Вы что, угнали «Дастхоф Модель 3»?

Сет распахнул дверцу:

— Понятия не имею. Не моя.

Аннализ принялась сгружать покойников с крупа коня:

— Оставить ее себе нам всё равно не светит, так что слюни не распускай.

Тиаго вздохнул:

— Ясно. А этого мы себе оставляем?

— Ага, — хохотнула Аннализ. — Знакомься, твой приемный братишка.

Сет решил поддержать ту же полушутливую манеру, в которой палач держалась с самого утра. Он шутовски поклонился:

— Сет иль Гутьерре, к вашим услугам.

Аннализ указала на долговязого сына и неподвижную, буравящую взглядом дочь:

— Сет, знакомься: Тиаго и Офелия аль Идрис. На этот раз официально.

— Очень приятно, — Тиаго протянул руку. Такую же мертвенно-серую, как у матери.

Сет на мгновение замялся.

Парень мотнул головой, сбрасывая космы со лба:

— От одного рукопожатия не побелеешь, расслабься.

— Да, прости. — Сет пожал руку юнца, стараясь не думать о том, отчего она такая ледяная: из-за осенней погоды или это норма для незажженных?

— Здравствуй, Сет, — произнесла Офелия тонким, шелестящим голоском. — Я Офелия, как мама уже упомянула. Я не сильна в ведении светских бесед и в путешествиях предпочитаю оставаться настолько чистой, насколько это возможно. Поэтому, за исключением исполнения официальных обязанностей в городах и тех редких случаев, когда маршрут приводит нас в места с надлежащей гигиеной, я предпочитаю находиться внутри кареты. Мне нравятся праздничная музыка, чтение и полнолуния. Поскольку я незажженная, я ощущаю вкус лжи, и мне двадцать четыре года, несмотря на то, что внешне я выгляжу на средний подростковый возраст. А еще я гомосексуальна.

Сет моргнул:

— Ясно. Это... тоже потому, что ты незажженная?

— Нет, — невозмутимо ответила Офелия.

— Ясно.

— По крайней мере, раньше я так не думала, — добавила Офелия. — Но теперь ты заставил меня крепко задуматься на этот счет.

Аннализ ласково потрепала по носу Драко (или Драку), после чего достала четвертый раскладной табурет из запятков кареты:

— Сет у нас на кухне батрачил. Готов удивить повара?

— Легко, — Тиаго вернулся к примусу. — Налетай на обед, воришка.

Сет заглянул в чугунную сковороду на огне и приподнял бровь при виде застывающей темной жижи:

— А что на обед?

— Я бы охарактеризовала это как разновидность бурды, — отозвалась Офелия.

Тиаго поддел носком сапога ком земли и швырнул в сторону сестры:

— Сама готовить отказалась, вот я и сварганил.

— А что внутри? — осторожно поинтересовался Сет.

— Ну, вроде как рагу, — пояснил парень. — Там ячмень и говядина. Как это правильно назвать?

— Полагаю, я бы назвал это ячменным рагу с говядиной.

— Слыхала, Фели? — Тиаго победно ткнул оловянной ложкой в сторону сестры: — Моя бурда впечатлила шефа!

Сет ничего такого не говорил, но послушно принял миску из рук Аннализ и зачерпнул пару склизких, лоснящихся кусков этой стряпни.

На вкус оказалось... съедобно.

Он жевал, сидя на своем шатком стуле, и слушал фоном болтовню Аннализ с детьми, пока мысли снова и снова возвращались к убитому им человеку. «Должно ли мне быть паршиво от этого? Стоит ли прокручивать в голове, как всё было? Почему меня не грызет вина? Или она грызет, и именно так ощущается вина за убийство человека?»

Он поднял глаза на Аннализ. Та перехватила его взгляд, вытерла рот и ухмыльнулась:

— Пусть кухня и не высокая, знаю. Зато горячая, а?

Тиаго показал матери язык:

— В следующий раз твоя очередь. Поглядим, что ты состряпаешь.

— Ладно, только сковороду отмой.

— Отмою.

— И маслом потом смажь по новой.

— Знаю я.

— И обратно на огонь поставь, пока легкий дымок не пойдет.

— Знаю!

— И масла много не бухай, лады? Нечего липкий нагар разводить.

— Мам, я знаю!

— Ну смотри. Она ведь старше тебя, между прочим.

— Мне этот факт отлично известен.

Сет снова покосился на чугун. Сковорода под бурдой Тиаго и впрямь была знатной. Впечатляла.

В глубине души ему вдруг захотелось доказать Аннализ, что она в нем не ошиблась. Захотелось впечатлить ее. Он задумчиво побарабанил пальцами по обтянутому кожей рулю, чувствуя, как эта мысль скребется на полутемной окраине сознания — точно голодный пес, который высматривает местечко у костра и гадает, пустят ли его погреться и когда именно.

— Доедайте быстрее, — скомандовала Аннализ. — Пора в путь. Назад в Проссимо.

Офелия сморщила носик:

— Даже не помоешься сперва? На тебе же до сих пор кровь.

— Знаю, — отмахнулась Аннализ. — Неокровавленной они меня уже видели. Вы двое можете оставаться здесь с лошадьми и домом на колесах. Сдается мне, для этого дельца мне хватит иль Гутьерре и пижонской тачки.

Сет выскреб последнюю ложку из миски. Оказалось, он проголодался сильнее, чем думал.

— Мне снова сесть за руль?

Она качнула головой:

— Не жадничай. Моя очередь.

— Можно я тогда спереди сяду? Сзади сиденья немного... заляпаны.

Она негромко хохотнула:

— Боюсь, не выйдет, иль Гутьерре. И назад ты тоже не сядешь.

Сет нахмурился. Бурда застряла комом на языке.

Аннализ поднялась от теплого примуса и неспешно подошла к корме гекс-мобиля. Подмигнула его вытянувшемуся лицу — и откинула крышку багажника.

----------

Я — это ты

Она въехала в город на роскошной гекс-машине, набитой покойниками. Обезглавленный муран на переднем сиденье. Настоящая скотобойня сзади — порубленные, распоротые тела. Таков был ее кортеж.

Когда колымага, глухо урча мотором, вкатилась в Проссимо и поравнялась с каменной громадой господской усадьбы, выжившие псы Рохана уже заняли позиции. Они рассыпались по площади, облепили крыши и замерли у окон особняка: винтовки, обрезы, а у одного — святые заступники! — даже тяжелый арбалет. Все стволы вели машину, пока этот передвижной склеп не замер на холме возле «Гремучника», у самых ворот конюшни.

Аннализ выбралась из-за руля, небрежно толкнула ногой пассажирскую дверцу, и обезглавленная туша Хорька с глухим стуком вывалилась в дорожную пыль.

Затем палач неспешно спустилась с холма к площади. Окинула взглядом побелевших от ужаса горожан, прищурилась на ощетинившихся головорезов и громко бросила:

— Стало быть, Вайред предупредил, что я загляну на огонек?

— Госпожа Вердуго! — донесся оклик с балкона усадьбы, нависавшего над площадью на высоте трех этажей с пышными колоннами. Рядом с Роханом неотступно маячил телохранитель с винтовкой на сгибе локтя. — Какое облегчение видеть, что вы вышли из этой передряги целой и невредимой.

Она ткнула большим пальцем через плечо:

— Колымагу твою вернула. Ну и ребят твоих заодно.

Рохан держал лицо, хотя оскал его больше напоминал трупную судорогу:

— Похоже, мои чересчур ретивые соратники попытались задержать вас. Весьма опрометчиво с их стороны.

Аннализ сухо хохотнула:

— Спускайся сюда, патре.

— Я предпочел бы продолжить нашу беседу отсюда, — Рохан положил ладони на резные перила. — Пока мы не придем к полному взаимопониманию. В переносном смысле, разумеется.

Вокруг Аннализ, точно жуки по сухой коре, сновали бандиты — по карнизам, парапетам и брусчатке. Люди прятались за эшафотом, за повозками и телегами. Не меньше дюжины отборных головорезов. Патре перевернул гнилую колоду синдиката, и из-под нее полезли все гады разом.

— Вы должны понять, госпожа Вердуго, — продолжал их хозяин сверху. — Всё вовсе не так, как кажется. Видите ли, у меня много влиятельных друзей. А тех, кто мечтает стать моими друзьями — еще больше.

Пара шепчущихся шестерок Рохана вломилась на конюшню постоялого двора и наткнулась на брошенный автомобиль с его жутким грузом. Один труп спереди, четверо свалены сзади. В багажнике — только лужи запекшейся крови.

Сет иль Гутьерре наблюдал за ними из темного угла, зарывшись в прелое сено. Дождался, пока поисковики выметутся наружу, и бесшумно скользнул следом, растворяясь в длинных вечерних тенях. Он скользил по острию сгущающихся сумерек. Внимание всего города было приковано к залитой кровью великанше в черном; все уши жадно внимали соловьиному трепу расфуфыренного патре. Сета никто не видел и не слышал.

— Могу я поинтересоваться, где Сет иль Гутьерре? — долетел голос Рохана.

— С каждым участником этой истории я разбираюсь отдельно, патре, — отозвалась Аннализ. — Гутьерре я уже занялась. И вернулась сюда поговорить о тебе, а не о нем.

«Вниз», — шепнул Лис у него на лопатках.

Сет плашмя рухнул под дощатый настил лавки. Надо отдать должное блохастому ублюдку: тяжелые сапоги караульного прогрохотали ровно над его головой — секундой позже, и вора бы засекли. Работая локтями и коленями по сырой земле под досками, он прополз под крыльцом насквозь и вынырнул с другой стороны. До усадьбы оставался один короткий рывок по открытому месту.

Рохан сверху разливался соловьем о «гражданском долге». В этот момент Аннализ с хищным лязгом рванула меч из ножен.

Брызнувший из ножен алый веер чужой крови перехватил блуждающие взгляды зевак и намертво приковал их к площади. Сет метнулся вперед, перекатился и вжался в глухую стену особняка. Клещ благополучно впился в тело власти Проссимо. Выступов, щелей и колонн здесь хватало с избытком.

— Право слово, госпожа Вердуго, к чему это излишнее насилие?

— Обнажить клинок — еще не значит пустить его в ход, патре. Мне просто нужно твое внимание. — Аннализ оперлась на обнаженное лезвие. — А теперь давай-ка расскажи мне, что, по-твоему, будет дальше.

Отмычки Сета в два движения вскрыли неприметную дверь для прислуги. Ответ патре потонул в мягком эхе, едва вор переступил порог.

Внутри особняк представлял собой предел мечтаний любого вора: аляповатый, бьющий в глаза бандитский шик. Идеальный дом, чтобы обчистить, и идеальный дом, чтобы спрятаться. В каждом зале громоздились тяжелые портьеры, комоды и ширмы — укрытий хватало от тех немногих слуг, которых Рохан не выставил во двор с ружьями.

Единственной бедой были полы. Не скрип — ковры здесь лежали толстые, как матрасы, — а грязь. Сет изо всех сил старался не наследить, но с его сапог предательски осыпалась сухая солома, лесная хвоя и капли чужой крови. В темной буфетной ему пришлось на целую минуту вжаться в посудный шкаф, затаив дыхание, пока мимо проходила горничная в простом платье. Сет готов был поклясться святыми, что девка сморщила нос от ароматов бойни и тины, которые он приволок с собой.

Но она была всего лишь прислугой, и платили ей гроши за мытье полов, а не за чутье ищейки. Сет дождался, пока цоканье ее каблучков затихнет за углом, и выскользнул из укрытия. За очередной дверью открылся знакомый коридор: мореный дуб, картины с голыми предками и глухая дверь из матового стекла.

Снова кабинет Рохана — хотелось верить, в последний раз. Сет отодвинул массивное плюшевое кресло хозяина и по-хозяйски устроился с другой стороны добротного стола. Принялся споро потрошить пожитки патре: выкидные ножи, леденцы в обертках, жестянка какой-то косметической дряни, пахнущей медью, кипы бумаг, папки, колоды карт. Он выгребал на исцарапанную столешницу всё, что могло пригодиться. Черную записную книжку в кожаном переплете — он приметил ее здесь еще в ночь с головой. Чеки, заметки. «Святые заступники, пусть хоть что-то из этого барахла окажется полезным».

В нише у правого нижнего ящика тумбы стоял потертый атташе-кейс. Сет щелкнул замком: шестизарядник на клещах и резная шкатулка с сигарами. Он вытащил и то, и другое, помедлил секунду — и сунул шкатулку с сигарами обратно. Вместо нее в кейс полетели адресная книга, блокнот, чековая книжка, пачка бумаг и всё прочее, что попадалось под руку, пока он выдергивал ящики с полозьев.

Взгляд упал на последнее нетронутое отделение в тени под выступом столешницы. Сейф. Заклятие третьего круга. «Я смогу его вскрыть, точно знаю, что смогу...»

«Не трать время», — тявкнул Лис.

«Пошел нахер, Лис». Но вор послушался.

Сет оставил дверь кабинета приоткрытой, сжимая в одной руке набитый кейс, а во второй — револьвер. Выше первого этажа он в жизни не поднимался, но где лестница — знал. Он крался по каменной спирали ступеней, прижимаясь к краю и на ходу, максимально тихо загонял клещевые патроны в барабан краденого ствола. «Чертовы пижонские пушки с их вечным лязгом и клацаньем».

Едва он шагнул с лестничной клетки к витражам третьего этажа, слова Рохана снова обрели четкость.

— ...без лишнего шума, — вещал патре. Сет видел сквозь раздвижное стеклянное окно, как хозяин усадьбы увлеченно жестикулирует, а в паре шагов позади маячит часовой с ружьем. Две беспечные спины. — И когда бы Легион ни соизволил прислать своих ревизоров, мы будем счастливы...

Бешеная птица тревоги в груди Сета внезапно затихла, выплеснув в горло три простых слова, сказанных тоном светской беседы за ужином:

— Прошу прощения, патре.

Рохан обернулся. Улыбка на его лице обвисла.

— Помнишь, что я тебе говорил? — Сет носком сапога шире отодвинул стеклянную створку. — Пока ты лыбился и расписывал, как круто собираешься пустить мою жизнь под откос?

Он шагнул на балкон и остановился вне сектора обзора стрелков Рохана на площади:

— Я говорил, что верну тебе должок.

Рохан отклонился назад, судорожно нащупывая ладонями балюстраду, отделявшую его от пустоты:

— Послушай, Сет...

— Послушай, Рохан, — передразнил вор. — А ну-ка, пни эту пушку ко мне, Фитс.

Мужика с винтовкой звали иль Фитсман. Пару лет назад Сет батрачил с ним на силосных башнях с клещами, таская корм в бункеры, кишащие личинками. Фитс много пел — и вечно мимо нот.

— Ладно, Сет, — пробормотал тот и медленно опустил винтовку на пол.

Сет сделал вид, будто снова перевел внимание на Рохана, и Фитс тут же дернулся к мелкому стволу за поясом.

Сет выстрелил дважды: первая пуля вошла в грудь, а отдача подбросила вторую прямо в лицо. Оружие выпало из ослабевших пальцев, и вскинутая рука замерла с одним лишь дергающимся пальцем — словно в немом обвинении. Охранник рухнул замертво с открытым ртом и черной звездой на щеке. Первая алая капля выкатилась из нее, точно слеза.

Вот и второй человек, которого Сет убил за сегодня. Впрочем, парень сам угробил себя, решив сыграть в идиота — на этом выводе Сет и остановился.

— Стоять! — взревел Рохан в поднявшийся гвалт после двух хлопков выстрелов. — Всем стоять! Замрите! Он держит меня на прицеле, именем святых!

Он не смотрел ни вниз на площадь, где только что задушил в зародыше готовую вспыхнуть бойню, ни на свежий труп у своих ног.

Он смотрел прямо на Сета. Именно с тем выражением на холеном лице, которое вор так долго мечтал увидеть. И для этого понадобилось всего лишь навести ствол ровно меж этих двух внезапно исполнившихся почтения глаз.

— Сет. Мальчик мой, — Рохан выдавил знакомую улыбку. Точь-в-точь отражение той кислой ухмылки, которую Сет давил перед ним прошлой ночью. Он сделал шаг вперед: — Давай...

— А давай не будем, — Сет отступил назад и толкнул балконную дверь шире. — Внутрь.

Рохан сохранял ледяное самообладание в каждом выверенном шаге. Даже когда правый каблук его щегольской туфли протащил за собой кровавый след Фитса на дорогой ковер особняка:

— Мы во всем разберемся, мы с тобой. Два человека Синдиката. Мастера своего дела. Та Вердуго на улице — крепкий орешек. Но всё, что нам нужно — один удачный момент. — Он притормозил на верхней площадке лестницы. — Мы порешим ее и ее мелких выкормышей, и тогда уже я останусь у тебя в долгу для разнообразия, как тебе такой расклад? А у меня найдутся друзья, которые позаботятся о том, чтобы вся история выглядела так, как выгодно нам.

Сет покачал головой:

— Зашло слишком далеко, Рохан. Весь Проссимо смотрит.

— Эта баба на улице уложила полдюжины парней Проссимо! И намерена положить еще больше! Немного околачивания у нужных порогов, пара горстей монет в нужные карманы — и на замену ей пришлют человека, который уважает порядок, ради которого мы трудимся. Всё, что нам нужно — один момент.

— Всё, что тебе нужно — один момент, Рохан. — Сет стволом указал на ступени. — И если ты попытаешься его поймать, я пущу тебе пулю в лоб.

— Ты в меня не выстрелишь, Сет. У меня у самого рука не поднялась тебя прикончить, а уж я-то кремень, каких поискать. Пришлось поручить это другим — вот как ты сейчас сдаешь меня ей.

— Ты видел, что я сделал с Фитсом? — Пальцы Сета легли на рифленую рукоять револьвера. — И Причарда я тоже убил.

— Причард был мудаком, а Фитс — идиотом, — отрезал Рохан. — А я — это ты. Ты — это я, сынок. Просто глядящий сквозь годы.

И ведь он был чертовски прав. Сет с внезапной, тошнотворной ясностью увидел это в его глазах. Тот же крысиный блеск загнанного зверя, та же лихорадочная привычка просчитывать щели в заборе и пути отхода. Рохан был точно такой же загнанной, больной бродячей шавкой, как и сам Сет. От этого озарения к горлу подступил ком омерзения. Стать патре синдиката — предел мечтаний любого уличного щипача. Это был абсолютный потолок, на который Сет вообще мог надеяться в своей убогой жизни: то же самое гнилое ремесло, только в кресле подороже.

С проклятием оступившись на площадке второго этажа, Рохан покачнулся и завалился набок. Сет на чистых рефлексах шагнул вперед, чтобы перехватить его, — и патре мгновенно крутанулся на пятке. В его руке блеснуло узкое лезвие, а на лице расцвел бешеный оскал.

Сет инстинктивно отпрянул назад. Сталь со свистом вспорола воздух в сантиметре от его носа.

Грохнул выстрел. Пуля вошла Рохану ровно в живот.

Патре запрокинулся и кубарем покатился вниз по оставшимся ступеням. Гулкий грохот выстрела срикошетил по каменному коридору и выплеснулся наружу хаосом криков:

— Что это было?!

— Он подстрелил его! Он, блять, подстрелил патре!

— Святые и серафимы, да что там...

— С дороги! С дороги к черту! — гремел голос Аннализ, мощный и неумолимый. — Все вон с дороги!

Сет бросился вниз следом за рухнувшим телом, не сводя мушки с побелевшего, перекошенного от шока лица Рохана.

— Ты… — жилы на шее Рохана задрожали. — Ты, крыса ебаная...

— Как же вы меня достали, — процедил Сет, — со своей «крысой». — Он с сухим щелчком откинул барабан револьвера и вогнал свежий патрон в верхнюю камору.

— О боже… — Кровь Рохана пузырилась меж пальцев. Один глаз стремительно заплывал там, где он приложился виском о ступени. — Боже… Серафимы… Святые… ты, сука крысиная. О боже…

Ступеньки явно вышибли из него остатки ума. Сет особой набожностью не отличался, но это имя уже сотни лет никто не призывал вслух. Уж лучше молить Сотню Святых. Те хотя бы всё еще слушали.

Тяжелый топот сапог прогремел у поворота с канделябрами. Сет резко крутанул ствол, уставившись дулом прямо в лицо вылетевшей из-за угла Аннализ:

— Аннализ! — Он прижал свободную руку к груди, чувствуя, как колотится сердце. — Как ты вошла?

— Помогите… — завыл Рохан. — На помощь, меня подстрелили!..

— Да вот так и вошла, гляди, — хмыкнула она. — Когда гремит пальба, народ куда охотнее слушается такую раскомандовавшуюся девку, как я. — Аннализ опустилась на колено рядом со стонущим патре: — Святые угодники, Сети. Оставь хоть парочку этих говноклювов для остальных, а?

— Я попал в живот, — сказал Сет. — От такого сразу не подыхают.

Она фыркнула:

— Какая категоричность. Глядите-ка, господин Полевой Хирург нарисовался.

— Ну, я к тому, что прямо сейчас он концы не отдаст.

— Тоже верно. — Она отвела клинок в сторону, словно часовую стрелку, отбивающую отступление дня перед ночью:

— Рохан иль Аганте. За преступные деяния, включающие вымогательство, принуждение, душегубство и заказные убийства, праведным гневом и милосердным именем Колдуна-Генерала я приговариваю тебя к смерти.

— Ни один из вас двоих не выйдет отсюда живым… — К Рохану вернулась крупица ясности; окровавленные зубы обнажились в оскале: — Первый шаг за порог, и мои люди…

Аннализ смахнула его голову с плеч.

----------