Пролог

— Белые цветы упали с волшебных губ. — Певучий голос юной чтицы наполз на музыкальный зал, словно мягкий полумрак. — Солнце указало для влюблённых путь.

Приглушённое звучание рояля и тонкая дрожь скрипичных мотивов сливались в единую композицию с поэмой.

— Упала тень на траву, уползла под почву правда.

Лилиан неторопливо проговаривала слова, растягивая гласные на столичный манер. Шелест тонкой бумаги походил на весенний ветер, гуляющий в кронах деревьев, отсылая к благодатной поре.

В окне мелькало скупое февральское закатное солнце, непривычно бледное для востока, вымученное затяжной зимой. Поэма не подходила вечеру, полному ожиданий и скромных надежд.

— Без молитвы потеряв вершины гор.

Религиозные уклончивые метафоры внушали людям страх и трепет, заполняя пространство верующих сердец тянущимся раболепием. Гостьи слушали с притворным удовольствием.

— Сделай паузу, милая. — Герцогиня Хейл, хозяйка литературного вечера, с нежностью погладила внучку по плечу. — На сегодня довольно.

Лилиан кивнула, радуясь долгожданному отвлечению от чтения. За столом сидели лишь приближённые к герцогству вассалы. Вдовы и их дети, никаких мужчин. Оттого разговоры разворачивались не только на тему искусства.

— Очаровательное дитя, такая честь — выступать с поэмой в столь юном возрасте. Надеюсь, вас не опечалило воспоминание о сестре, подавшейся в монахини, — сказала графиня Гамильтон.

Офелия ворошила приличия без сомнений, не дав внучке ответить:

— Обе девочки моя гордость. Лилиан хоть иногда людям можно показать, не держать же красоту в шкатулке!

— Ваши методы воспитания действительно удивительны. Ублюдка и кормилицы брать не хотят, а вы...

Дама скрыла неприязнь к безраздельно скудной беседе о поэзии за гостеприимной подачей чая.

Все учтиво пропустили мимо ушей замечание о любимице герцогини, возвращаясь к задорному воркованию.

— Позвольте выразить мою безмерную благодарность за наставление молодых людей на путь светлых поэтов.

— За душу берёт, когда молодые уделяют внимание разбору поэм. Всё же зря была закрыта женская академия при столичном храме.

— Я посещала её в последние годы работы, — вмешалась румяная леди Элизабетта. — Уж поверьте, уровень преподавателя богословия был унизительно неподходящим для места проведения уроков.

— В моё время мы писали картины к прочитанному, — задумчиво ответила герцогиня.

— Искусство запало в души наших детей раньше, чем они смогли отыскать любовь, — улыбнулась графиня Гамильтон, кружа, как пчёлка, вокруг герцогини. — Зато у столичных девушек освободилось больше времени на заботу о домовом хозяйстве.

Её вдовьи амбиции распустились лишь ради ускорения женитьбы старшей дочери со старшим сыном Хейл.

— Пора столичных балов близится. Будет ли присутствовать чета Хейл в полном составе?

— Вскоре мы оставим прятки в глуши.

— Я хочу вывести Лилиан в свет до начала сезона. Хотелось бы обозначить её дебют знаменательным событием, — ответила Офелия, едва ли без умиления поглядев на воспитанницу. — Дорогая, раскрой же тайну, с кем собираешься пойти на первый бал?

— С Ланом! — воскликнула Лилиан, быстро сообразив, как невоспитанно прозвучала её фамильярность в отношении мужчины.

В отсутствие властной бабушки её бы заклевали дамы, не оставив ни зёрнышка дурных манер бастарда. Однако в присутствии Офелии она отделалась лишь язвительным замечанием:

— Оставьте детские привычки сокращать мужские имена, юная леди. Ни к чему проявлять доброту к кому-то, кроме мужа, столь откровенно.

— В менее приятном обществе подобная выходка грозила бы вам полной потерей репутации, — добавила совсем уж дряхлая старуха, говорящая громче всех из-за глухоты.

Дамы угостились чаем и вином, с удовольствием переводя тему на хлопоты при светском сезоне.

Лилиан сглотнула, сложив белоснежные руки на коленях. Уставшая после чтения, она не смела угоститься напитками. Для благородной леди неприлично проявлять жажду или голод.

Бастарду нельзя проявлять жадность, чтобы не смущать благородный люд.

Свободные от приличий вдовы смаковали угощения, не вслушиваясь в обсуждения. Их час прошёл, а потому интереса к чужой славе они не проявляли из зависти. Непереносимость молодости зараза, которая появляется у людей, ещё не осознавших толстолобость постаревшего ума.

Приглашённые женщины выражали благодарность за умелое декламирование поэмы, поочерёдно перечисляя достоинства сестёр Гамильтон.

Бокалы и крохотные фарфоровые чашечки осушались до дна, залпом. Похвала ароматного ромашкового чая доносилась до гостеприимства герцогини, привыкшей вести рауты без юных особ.

— С вашего позволения, герцогиня, можно посмотреть сад? — спросила Элизабетта, потирая жемчужное колье на пухлой шее. — Я в красках описывала сестре, как трудолюбивы садовники Вдовьего Гнезда, что не могу удержаться.

— В зимнем саду распустились азалии. Советую поглядеть на них до захода солнца.

Лилиан решила не оставаться в компании дам, отлучилась следом. Неловкость сбивала разговоры, потому она уступила под странным предлогом. Соврала, что забыла в музыкальном зале книгу.

Сестры Гамильтон без уточнений отпустили её, двигаясь по поместью с уверенностью дворцовых фрейлин, открывающих все двери одним ключом. Они распустили роскошные платья, как павлиньи хвосты, скрываясь в тёмном коридоре, ведущем в сад.

Лилиан никогда не сравниться с ними, даже если бабушка спустит пару золотых монет на наряд по последней моде. Красота, тесно сшитая с благородством, идёт с малых ногтей. Птице без крыльев не суждено летать, и Лилиан знала, что не должна поддаваться зависти. Терпкое, как хурма, чувство жгло язык, усиливаясь жаждой, той самой, что исходила из глубины души дурного происхождения.

Освободившееся время тратить на сокрушения не дал весёлый братец, подкравшийся сзади:

— Какое унижение.

— Напугал!

Волшебный огонёк, который он контролировал, засиял прямо перед носом.

— Не шуми. Они недалеко ушли. Не хочу пересекаться с Бетти.

Карлес, источающий великолепный аромат женского сахара и сливок, умытый женскими духами, пожал плечами.

— Тебе же нельзя сюда в таком виде. Бабушка будет злословить.

— Она увлечена приёмом. Мне эти женские пересуды мало приятны, если честно.

Чутьё ловило недобрые намерения с жуткой втягивающей силой. Не требовалось колеблющихся предположений. Карлес намеревался воспользоваться ситуацией как следует.

— Бетти трещала о свадьбе?

— Мы обсуждали приличия. И поэму.

— Из тебя не выйдет шпионки.

— Горничные не напели тебе что-нибудь важное?

— Нет, но с удовольствием послушаю краткую сводку от дворецкого, когда стану герцогом, — ответил он, зазывая Лилиан в авантюру.

Она не наградила его верой, оставив подозрения на будущее. Лишь покорно приняла вызов, следуя по пятам.

— Не зря бабушка говорит тебе убирать волосы, — хихикнул он, достав из причёски шпильку.

Непослушные кудри упали на широкоскулое лицо Лилиан, прикрывая опечаленные глаза. Впрочем, Карлес на неё и не смотрел. Его волновала лишь закрытая комната в конце коридора, куда слуги не ходили.

Он чуть согнул золотую шпильку, провернув дверной замок до характерного щелчка.

— Зачем ты портишь? — возмутилась она, пытаясь выхватить заколку. — Бабушка будет недовольна, если увидит!

— Это твои проблемы, — Карлес с галантностью лакея впустил первой сестру.

— От тебя пахнет женщиной, — указала Лилиан, оказавшись в унизительной близости к брату.

— Это лучше запаха сигарет. Для бабушки, конечно.

Закрыв дверь, он воровато облизнулся.

В кабинете юного герцога всё пропахло смогом, потому чувствительный нюх уступил табаку.

Не зажигая волшебных свечей, дабы не портить таинственную сумеречную атмосферу, застывшую между стеллажей книг, Карлес лишь прибавил яркости магическому сиянию, хвастаясь перед неумелой сестрой.

Он изучал интерьер с видом, глубоко погружённым в скучание. В обычное время вокруг него цветами вились девушки, жаждущие комплиментов, которые он охотно раздавал всем желающим. У него были гипнотические красные глаза, плотоядные, как у хищной птицы, и страстные, как у любовников из дешёвых книжек.

Ему было свойственно веселиться более других. Заводить девушек за колонны, дабы задрать юбку случайно, смущая.

До первого вальса такое поведение достойно брошенной перчатки, от брата или отца несчастной жертвы чар. В простых литературных вечерах ему не везло с женским вниманием, несмотря на полученное образование игры с поэзией давались с усилием.

Естественно, Карлес не унывал, возымев отмычку от чужого кабинета.

— Каллисто побьёт тебя, если узнает.

— Тебе не досталось хорошего вина на балу. Поэтому ты угостилась из запасов старшего брата. Убедительно звучит? Убедительно.

Карлес распахнул шкаф, внимательно просматривая коллекцию. Он перебирал бутылки, проговаривая версию будущих извинений:

— Он даже не заметит пропажи. Взяв вину на себя, ты сделаешь одолжение нам, понимаешь? Я же не оставлю тебя без вина.

Во вкусах Лилиан неразборчива, как клещ, цепляясь за любую открытую бутылку, она жаждала наконец смочить горло хоть чем-то.

Карлес же не терпел простых вкусов, которые производили местные виноделы. Среди изящных подарочных бутылок и пыльных многолетних бутылей скрывалась его давняя страсть. В лучших традициях западных земель, откуда родом была его мать, кукурузный бурбон заливали во фляги, призывая пить, как смелые воины прошлых веков.

— Хочешь попробовать? — поинтересовался он без особого рвения разделить трапезу.

— Воздержусь.

Карлес, сделав пару жадных глотков, вытер губы ладонью, заглушив горечь ароматом кожи. Мужчины не закусывают. Мужчины сочетают бурбон с западной сигарой.

В кабинете он двигался со знанием дела, с первого раза открыв ящик стола. Запасы сигар, трубок и табака он различал без подписей.

Волшебный огонёк загорелся у лица Карлеса, подсвечивая украденные у солнца золотистые волосы. Он смеялся, невольно сдерживая оживление после алкоголя. На столе таилось письмо, написанное женской рукой, без точного адресанта. Лишь помадный след.

— Смотрины Бетти каждый раз вводят меня в ступор. Открыто форсировать свадьбу нужно уметь. Интересно, как будут сватать тебя?

— Никак, такие дела решает отец.

— Оглянись, Лилиан. Отца и брата нет, можешь бедокурить.

— Верни заколку, и я пойду.

— Купи новую.

— Не хочешь вернуть мою вещь? Тогда сделай маленькое одолжение, — Лилиан осторожно поправила книги, задетые братом.

Соглашаясь кивком, Карлес походил на крупного борзого пса из дворовой своры. В высокомерии он доходил до извращений, но всё же порой проявлял щенячье добродушие.

— Мои услуги посыльного нужно оплатить.

— Я одолжу тебе пару монет для ставки. Когда выиграешь…

— А если проиграю?

— Попробуй покер. Говорят, у умных людей лёгкая рука.

— Поставлю на чёрный от твоего имени.

Она вытянула чистый лист из стопки бумаг, принялась за письмо. Над головой засиял огонёк, ярче керосинового фонаря.

— Я должен кое-что тебе сказать.

— Это не может подождать? — Лилиан остановилась в написании, не заботясь, стал ли брат читать любовное послание.

Он не отрывал пьяных глаз ни на миг. Явно подмечая растерянность, которую она не смогла спрятать за бескровной маской.

— Уродливые дамы, вперёд.

— Если я попрошу тебя разузнать кое-что. Ты сможешь сделать это тихо? — она с подозрением уставилась на него, будто боясь спугнуть искренность.

— А что мне за это будет?

Прозрачные зелёные зрачки налились. Карлес с удовольствием раскусил бы эти виноградины, просто от скуки. Противостоять искушению может разве что святой. Упырь пьёт кровь взахлёб.

— Моя просьба — сущий пустяк.

— Твоей руки просил дважды женатый барон, — выпалил Карлес. — А затем о тебе же спросил какой-то дурак без титула. Они не спорили, но разговор был не из приятных.

— Кошмар!

— Я тоже не пойму. Откуда у нормальных людей стремление к твоей персоне?

Дело было слишком важным, чтобы позволить Лилиан затихнуть. Долина после урагана обязана быть разрушенной и испепелённой.

— Ты бесприданница. Ни рабов, ни золота, ни земли. Титула тоже нет.

— Земля будет... — осознала она. — Бабушка пошутила, что подарит Вдовье Гнездо тому, кто решит взять меня в жёны.

— Ну и наглость, я рассчитывал вложиться и устроить домашнее казино. — Возмущение скользнуло по мимике Карлеса, укоренившись на искривлённых пухлых губах. — Придётся, видимо, кладбище. Хотя... Замурую тебя в стену пристройки.

— Мне это не нужно. Прошу лишь об одном. Передай записку...

Ямочки на щеках задорно играли, будто он знал все реплики заранее.

— Поздно. — Карлес отпустил главную новость в сердце, словно стрелу. — Он мёртв.

— Кто тебе рассказал?

— Какая разница? Главное, что теперь ты знаешь.

Истощённая вечерними событиями, Лилиан еле держалась на ногах, находя опору лишь у стены, к которой прислонилась щекой. Внутри она билась в истерике человека, утопающего в несчастьях. Слёзы навернулись на глаза, теряясь в ресницах. Лилиан проглатывала рыдания, чтобы не показать уязвимость Карлесу. Он только этого и ждал.

— Это случилось после нападения на варваров, — пояснение прозвучало хуже приговора. — Множество раненых, и один убитый.

Она страдальчески прикрыла веки, не понимая, что страшнее в сложившейся ситуации.

— Вдруг это не он? — обессиленно упорхнула она от печальных вестей, привычно ища луч надежды по заветам Светлого Бога. — Ты не можешь знать наверняка!

Оптимизм пробивался малым ростком сквозь бедственное положение.

— Всё решает империя. В случившемся есть и твоя вина. Не стоило подставлять человека, если правда влюбилась.

Он приблизился, подражая её слабой позе. Даже так в нём не читалось напряжения, лишь ускользающее удовольствие. Скверный характер пробился через кровь до самых костей.

— Я бы не стал вмешиваться в твои хлопоты просто так. Он мёртв. И это правда.

Лилиан смяла слова в невнятное мычание.

— Так бывает. Не ты первая, не ты последняя. Выйдешь замуж за нелюбимого и забудешь о грехе.

— Карлес, мы почти родные, зачем же ты так грубо? Как бы ты поступил на моём месте?

— Я бы никогда не влюбился в нищету. — Он сделал ещё пару глотков бурбона. — К твоей радости, об этом пока мало кто знает. Можешь успеть выскочить замуж, сохранив лицо. Могу показать твой портрет паре пьяниц из города, думаю, они умрут до брачной ночи, и ты останешься во Вдовьем Гнезде.

Лилиан заплакала с новой силой от унижения.

— Предупреждали же.

— Помоги, — жалостливо произнесла она, поджимая гордость между рёбер, лишь бы не щемило.

Карлес по-своему ненавидел ложь, не видя смысла в притворстве. Сеять бессмысленные надежды он умел только девицам благородным, не знающим, как жестоки и циничны бывают мужчины.

— Не могу.

— Мне много и не надо. Утешь только, есть же что-то хорошее в браке?

— Не вижу позитивных сторон, — ответил он, разорвав любовное письмо в клочья. — И не найду. Это кандалы.

Парализующее чувство бессилия перед судьбой сменилось дрожью. Лилиан трепетала, подобно крыльям бабочки, которая пытается взлететь после падения. Мышцы било током, ведь внутри все эмоции застыли в янтаре.

Карлес от природы наблюдательный, на сей раз решил проигнорировать прекрасную возможность окончательно разбить остатки гордости сестры. Он внимательно наблюдал за её реакцией, точно сытый хищник, которому наскучила игра с дичью.

— Отец не отдаст тебя замуж рано.

От неожиданного снисхождения Лилиан заплакала, потеряв самообладание окончательно. Стоит простить человеку минутную слабость, как он тут же падает в трясину самоистязания, не оглядываясь. Ребёнок, воспитанный виной за чужие грехи, прекрасно осведомлён о расплате, ожидающей часа. Несколько терминов из самых распространённых она уже знала, сквозь рыдания понятие смерти не доходило до осознания. Телом владел ужас. Она уткнулась ему в грудь.

— Не трогай меня! — возмутился Карлес, отстраняясь с отвращением, будто к нему присосалась пиявка.

Лилиан вспыхнула, заливаясь гневом безысходности.

— Я сказал потому, что выпил, а не потому, что мне тебя жаль, — пояснил он, нетерпеливо вытирая одежду от мокрых пятен. — Будь дальновиднее. Если отец не вернётся, брачные узы тебе гарантированы в этом году.

— Ничего ведь не решено.

— Ожидая хорошего исхода, готовься смириться с ужасным концом.

Она знала, что должна броситься в бегство как можно скорее. Роскошь в виде убежища от всеобщего радостного настроя была недоступна, будто далёкая звезда в небе.

Во Вдовьем Гнезде не нашлось людей, желающих утешить в час горести.

Мадам Офелия предпочитала воспитывать внучку искусством. Потому комната любимицы расположилась прямо над музыкальным залом. Каждый звук через стены и окна, сквозь все щели, ноты доходили до ушей. Стоит только слушать, а классическая музыка сама, словно тёплое парное молоко, текла в глотку, уши, нос.

Затяжное веселье душило и топило одновременно.

Быть может, в сердце скрывалась зависть к несогрешившим?

Лилиан вбежала на второй этаж, разъярённая и жаждущая крови. На самом деле она вернулась в скромно обставленную комнату, где возле кровати даже ей, низкорослой девушке, пришлось вжать голову в плечи, чтобы не удариться о деревянную балку. Скошенный потолок, как в комнатах прислуги, к которому она никак не могла привыкнуть, вновь сбил с ног.

По виску потекла тонкая струйка крови, марая серое платье.

Никто не дежурил в ожидании молодой госпожи. Горничные нашли сотню причин отлучиться, только ради того, чтобы услышать игру приглашённого из столицы оркестра.

Брошенная на растерзание слухам, затем и Карлесу, Лилиан даже порадовалась, что никто не выжидал с расспросами.

Загорелась волшебная лампа, озаряя туалетный столик мягким светом. На кресле остался небрежно брошенный плюшевый медведь. Лилиан подняла его. Засияли сапфировые пуговки на мордочке мишки. Украшения в открытой шкатулке искрились радужными переливами, но ничего не казалось ей настолько красивым, как подаренный медведь.

Заступник от страшных снов спасал лет до десяти. В семнадцать у дочери герцога появились слишком сложные проблемы, чтобы разрешить их с помощью игрушки.

То было лишь воспоминанием, оставшимся с детства, когда отец ещё казался несокрушимой силой любви и власти.

Отец в делах семьи не более чем портрет, сотканный из капель дождя и серебряной паутины. Он должен был защитить своё дитя от невзгод. Вместо этого обрёк её вечность нести груз тоски по несбывшейся любви.

— Канарейка моя, чего же ты прячешься? — раздался стук в дверь.

Не дожидаясь ответа, вошла Офелия, полная недовольства. В её возрасте подниматься на этаж утомительно, потому она в обыденности поручала отыскать внучку прислуге.

Личное появление в комнате означало нечто тревожное, пропитанное заботой, похожей на материнскую тревогу.

— Ах, бабушка! Всё так ужасно!

Лилиан отступила, ища заступничества подле бабушки. Офелия, не дожидаясь ответной реплики, приобняла внучку. Бестолковый ребёнок всё же заслуживал ласки, которую мадам предпочитала не делить между внуками.

— Поплачь, девочка. Красоту слезами замаливают.

Она приложила платок к кровоточащей ране, надеясь облегчить муки совести за то, что не уследила. Утомить несозревшую леди для долгих светских бесед оказалось легче, чем она ожидала. Усталость толкает детей на нытьё, вызывает приступы истерики.

— Карлес рассказал мне ужасное!

Офелия с трудом сдерживала возникшее раздражение. В её мыслях всё было просто до невозможности.

Карлес в очередной раз пошутил, не подумав, а Лилиан обиделась на пустяк и убежала плакать в одиночестве. Юным девушкам это свойственно, думала она.

— Пройдут годы, моя дорогая, и ты поймёшь, как были ценны эти вольные, мирные дни.

Герцогиня свила гнездо в горах, посвятив зрелые годы воспитанию потомков герцогства. У неё было достаточно внуков, чтобы одаривать их сладостями и поцелуями, но, как и у любой бабушки, у неё имелись великие амбиции на наставничество.

О старости требуется заботиться заблаговременно. Как матери учат птенцов самостоятельно летать, чтобы в будущем детишки не разбились в первый шторм.

В Лилиан было душевное борение, присущее неблагородным по праву рождения, рождённым вопреки всякому закону.

— Бабушка… Карлес сказал, что я уже заявлена на рынке невест!

— Я действительно хотела представить тебя паре мужчин.

Сердце Офелии наливалось печалью, когда она глядела на Лилиан. Ребёнок, одарённый всеми дарами Светлого Бога, лишённый лишь одной самой весомой детали.

Дочь герцога, которую нельзя отдать замуж за провинциального мужчину. В империи нашлось много мужчин, которые намеревались породниться с герцогом Хейл. Они поглядывали на беззащитное дитя с жадностью, присущей бедности без титула.

Инвестиция без должных дивидендов.

Лилиан узнала, что на лбу нарисована цена, и потому трепетала, как мошка, попавшая в пасть жабы:

— Бабушка, я не хочу выходить замуж за старика!

Обвинения прошли сквозь Офелию, привыкшую к бунтам старших отпрысков. Её светло-голубые глаза ничего не выражали.

— Я сделаю всё, чтобы ты не нуждалась. Конечно, моя милая. Я понимаю девичье желание любви. — Офелия машинально укрыла недовольство кивком. — Поэтому я и хочу показать тебе разных мужчин, чтобы ты выбрала кого-то приятного.

— Они старше меня на десятки лет.

— Зато ты будешь желанной женой. Сейчас это большая редкость, — несколько виновато проговорила она. — Только возраст учит мужчин выбирать жену по сердцу, а не по лицу.

— Я искала любви...

Герцогиня сняла с шеи флакон с успокоительным, добавляя каплю в стакан воды, чтобы Лилиан хоть немного расслабилась. Она заботливо села рядом, поддерживая:

— Универсальное средство. От любовных переживаний тоже помогает.

Лилиан приняла стакан с явным недоверием.

— Я не хочу быть монахиней, не знающей счастья.

Казалось, бабушка прислушается к нежной просьбе любимицы, которой посвятила не один час наставлений на путь благородной леди. Она поймёт, насколько важна любовь. А Карлес нагрубил и соврал. Выждав время, возлюбленный вернётся, целый и невредимый. Жаждущий любви больше, чем Лилиан сможет дать.

— Ты обещала, что я выйду замуж за умного. — В ней зародилась сила там, где её не было раньше. — Разве стал бы умный выбирать невесту без её согласия?

— Как ты умного узнаешь-то?

— Я уже люблю одного человека.

Признание получилось импульсивным, без всякой подготовки. Лилиан даже закрыла рот руками, осознав, как неосторожно заявила столь постыдный факт.

Герцогиня встретила новость хладнокровно, как мертвецы встречают рай и ад. В ход вступила категоричность, присущая северянке:

— Ты влюбилась, птичка. Но о любви ты ничегошеньки не знаешь. Юноши рвут девушек, как полевые цветы. Я же найду тебе садовника, который будет заботиться о тебе не хуже нашего герцога.

— А чувства?

— А что ты можешь смыслить в чувствах?

— Да уж больше, чем вдова! — Лилиан разразилась грозой, переходя на вопль лисы. — Легко любить могилу!

Без малейшего колебания Офелия отпустила пощёчину. Перстни, нагромождённые на пальцах, служили для битья прислуги, на сей раз наказанной оказалась внучка.

Раскрасневшаяся от удара скула саднила, к счастью, никакого рассечения. Лилиан взглянула на некогда любимую бабушку озлобленно.

— С непривычки ты почувствовала себя важной особой. Не забывай, что ты всё ещё грешница, — сухо сказала мадам, поднимаясь с места. — Я сделаю тебе одолжение. Промолчу о пороке, зародившемся в тебе. Но будь уверена: порванные девки и конюхам не интересны.

Дверь спальни хлопнулась от ветра, вызванного герцогиней, повернулся внешний замок. Связка ключей звучала схоже с колоколами, призывающими к молитве.

Несмотря на яростную заботу бабушки, Лилиан чувствовала себя неудовлетворённой.

Она выглядела поверженной мучительницей, когда пялилась назад. Хотелось отмыть тело от грязных слов, помолиться Светлому Богу, лишь бы он услышал сквозь ночное небо.

Тьма за окном плыла между звёзд тяжёлыми облаками, закрывающими бледную луну. Заповедник домашней скотины выглядел куда безопаснее, чем изящный особняк, вымощенный в горе. Ответвленные деревни на подступе к горам относились только к домашней прислуге, возведённые с одной лишь целью, преданно служить. Приземистые дома прислуги, окружившие подступы к заднему выходу особняка, напоминали карточные домики. В немногих окнах горел свет.

Там никто не мыслил о деньгах, о власти. Для простолюдин нет сказок про выгодную партию. Лилиан была уверена, что прислугу в доме едва ли трогали хлопоты хозяев.

Из-за приёма большая часть горничных и лакеев была занята в музыкальном зале, поддерживая шампанское холодным, а закуски в пристойном виде.

Если бы не бедность, они бы наверняка сладко спали под ночные завывания ветра.

Казалось, прошло много часов, достаточно времени, чтобы гости прыгнули в кареты и скрылись за горным склоном.

Ничего подобного не произошло.

Вечеринка в самом разгаре потихоньку перетекала в новые звучания смеха и музыки. Праздник жизни, посвящённый искусству и молодости, устроенный бабушкой специально для развлечения внуков, проходил даже лучше без присутствия Лилиан.

Так уж принято на востоке. Жениться на соседях и вступать в удачные союзы, не держать марку перед бастардами.

Лилиан умылась самостоятельно, хорошо проходясь мыльной водой по лицу и шее. Она обречённо вздохнула, избалованная заботой слуг, не научилась самостоятельно обслуживать свой туалет. Все дурные привычки от аристократов. От матери у неё осталась только внешность. В зеркале мелькало лицо с картин, которые пылились в поместье герцога под белой простынёй.

В глубине души, извиваясь, зашевелилась досадная мысль. Идеальный момент для искупления греха, ещё и в преддверии великого торжества.

За семнадцать лет младшая дочь не успела отличиться пользой роду, наверное, поэтому обречённость поглотила сознание. Затяжное напряжение вдруг обмякло, обнажив старые шрамы.

На столике возле стакана воды остался крошечный флакон с бабушкиным лекарством от болей в сердце.

Лекарство, без которого любимая бабушка долго жить не может из-за частых приступов тревоги. Его готовит на заказ придворный врач из ядовитых трав, которые в неправильной дозировке способны убить человека. Подобное лечение стоит целое состояние.

Лилиан могла бы продать его в городе, как это делают безликие, сдавая ядовитые травы в аптеки. Для бастардов воровство естественно. Разве дети, рождённые без брачных уз, могут поддаться воспитанию благородных людей?

Бабушка в родительстве дилетант, для этого вывода большого ума не нужно.

Ветхие поэмы воспевали жертвоприношение, вознося жертву до святой силы, пришедшей в форме человека, чтобы вернуться к Светлому Богу вновь.

Мысленное оправдание вышло сносным, потому Лилиан собралась со всеми силами, что таились в жилах, словно птенец, опасающийся первого полёта.

Рывком она выпила лекарство, давясь от омерзительного вкуса трав.

Изящная месть за мучения и обиды вызвала удовольствие.

В последние минуты сознания она представляла, как бабушка опомнится к завтраку, а вместо юной красавицы на постели обнаружат лишь холодное тело.

Момент был выбран идеально.

Настроенный рояль звучал грозно, перебивая громкий кашель задыхающейся Лилиан. Она схватилась за шею, ощущая неожиданную тёплую и горькую кровь на языке, стекающую по пищеводу.

Согнувшись от режущей боли, не в силах даже вскрикнуть, будто в глотку залили ртуть. Призрак медленно опалял рот, разрастаясь пламенем по венам и костям. От изящных длинных пальцев к груди стремились сотни игл, дух, скрытый под бледной кожей, терзал тело, не давая ни умереть, ни остаться в здравом рассудке.

Лилиан впервые пробовала необычный вкус яда. Смерть продала её тело чужеродной силе, стремящейся вывернуть суставы наизнанку.

Дух, молчаливо наполнивший лёгкие, похожий на густой дым, раздуваемый по нутру туманом, лишая способности вдохнуть, напал на след. Каждая эмоция предсмертной муки ускоряла поиски. Лилиан отчаянно заглатывала воздух, но под вязкой тяжестью яда свалилась без сил. Что-то внутри мешало уснуть, раздвигая веки.

Боль, похожая на песок в глазах, разбила веру в изящное отравление. Вторжение иной силы оказалось страшнее смерти. Не такой эффект обещало лекарство.

Чужие воспоминания проникли в череп и мозг, меняя прежний уклад. Призрак откусывал святые кусочки мозаики, отрывая месть, жар, оставляя боль.

Лилиан больше не гордилась выносливостью бастардской крови, не желая больше терпеть инородное соседство.

Кто-то перевернул тайник внутри, прогрыз дыры в стенах её устоев, заставляя желать окончания муки.

— Будь это Светлый или Тёмный, я хочу уйти…

Дух сжалился или насытился, обжигающе наглым движением по плоти позволил поддаться сну. Рояль отдалялся, подобно чайке, улетающей прочь.

Голос приказывал и умолял. Пробовал силы в новой оболочке.

Лилиан в последние секунды услышала восхищённый хохот горничных, которые слушали спонтанный концерт, и потому напоследок поддерживала общий настрой, лишь бы не стать мишенью монастырского лечения.

Усталый смешок исходил из окровавленной груди, подобно последнему аккорду драматической мелодии. Это то, что она слышала в конце, прежде чем сердцебиение прервалось.

Она умерла с молчаливым достоинством рыцаря, зная, что храбрость дарует человеку весь мир. Безвозвратно на губах застыла гримаса, улыбающаяся неизвестности.

1 Часть. Гнездо Беркута

Подушки, набитые гусиным пухом, смялись под тяжестью Каллисто. Он пристроился на диване, сложив голову и изогнув шею на плечо. Излишняя мускулистость рыцаря требовала больше пространства, чем мог дать гостевой диванчик в кабинете. Такое положение тела сопровождалось неустойчивостью, которая не давала провалиться в глубокий сон.

Дремота обволакивала конечности плёнкой, безразличной к миру. Не чувствуя ни холода, ни жара, оказавшись в коротком иллюзорном состоянии успокоения после долгой верховой езды, Каллисто не видел снов, прокручивая в полусне решения свалившихся проблем.

Колючие домыслы резали веки, вынуждая преждевременно оставить отдых.

Существуют подозрения очевидные, требующие короткого расследования, которое при должной внимательности мог бы провести и пьяный Карлес.

Тщетность сложившегося фарса проявлялась в череде неприятностей, которые, словно раскаты грома, шли одна за другой. Каллисто вполне мог во сне увидеть украденные со стола письма. Мог бы простить прислуге похищение пары злотых и медяков. Воспитание прислуги женская работа.

Власть герцогини Хейл затмевала солнце в вопросах высокомерия, требуя непреклонного подчинения планам и правилам.

Печать орла она запрещала трогать без восхождения на титул, однако документы, претендующие на короткую именную монограмму, стопками скопились на столе.

У него рука отсохла ставить личную печать, лишённую всякого смысла для банков и совета министров. Они жаждали ответа от герцога, где бы он ни был и как бы ни доверял старшему сыну.

Отец, пропавший в походе, вероятно, не обрадовался бы, узнав, что в его отсутствие все приказы аккуратно перебирали, складывая по разным ящикам стола.

Афера, безопасная, как глиняное дно реки, осталась мечтой, раздуваемой усталостью.

Каллисто предпочёл бы обзавестись единоутробным братом, легко схватывающим важность общего дела, который отрёкся бы от титула в его пользу. Пять родственников, согласных войти в служение, и герцогский титул от императора можно получить уже через три месяца отсутствия главы.

Он почти ухватился за пленительную удачу во сне, ловя образы побед.

Герцог Хейл. Властитель юго-восточной части империи, благословлённый самим императорским мечом.

Раздался осторожный стук в дверь, едва нарушивший тишину.

— Господин, позвольте потревожить.

— Входи.

Каллисто лениво потянулся, замечая, как в дверях замялся служка с забавным именем Седрик.

— Говори. — Он закурил, небрежно используя керосиновую лампу вместо зажигалки.

— Лорд, мне было велено просить у вас помилования за дерзость. Больше не у кого просить о здравом подходе, ведь дело касается леди.

— Доктор опять просит денег? Его микстуры не совсем помогают, насколько я могу судить.

— Леди пришла в себя, — опасливо сообщил Седрик, заглядывая в глаза хозяину, боясь узнать реакцию.

— Какое облегчение. Чего же ты ждал?

— Я должен пояснить детали, чтобы не вводить вас в заблуждение, мой лорд.

Опасения стали чертой характера слуг, возросшей из многократного повторения одних и тех же запретов. Седрик трусливо преодолевал барьер:

— Моя матушка взяла всё в свои руки. Вопреки советам врача.

— Разберёмся. — Спокойно ответил Каллисто, отправляясь к сестре.

Вдоль коридора в целях экономии не горели магические лампы, предпочтение было отдано простым лампадам. У герцога были миллионы злотых, хватило бы на сотни тонн китового жира, но бережливая мадам Офелия скорее задушила бы всех транжир в доме, чем позволила комфорту проникнуть в стены дома.

Каллисто, отвыкший врезаться в узкие проходы, разделяющие пространство, шёл позади Седрика. Герцогский сын родился и вырос в просторных комнатах поместья, где огромные окна от пола до потолка впитывали свечение луны.

Хлюпающие шаги Седрика казались естественным дополнением к особняку, оттого и вызывали отвращение.

Вдовье Гнездо прокляли в момент возведения каменщики, которым заказали создать укреплённое поместье в скале. Отчаянные люди соглашались работать в глуши под руководством Офелии Хейл, экономящей на всём и дерущей слуг по делу и без.

Представить, что в качестве мести одна мстительная горничная отреклась от рекомендаций врача, дабы довести леди до черты, более чем реально.

Пробуждаемые в воображении картины яркими красками воссоздавали траурный марш, слёзы по умершей и отложенные из-за похорон обязательства.

Каллисто приготовился похоронить невидимого ребёнка.

Обмякшее девичье тело напоминало каменное изваяние, пляшущее безумный танец смертников, оставшийся барельефом на стенах храма.

Над ней склонилась горничная, чьё имя крутилось на языке, но никак не приходило на ум словом.

Ощупав лоб и шею, она потревожила бредящий сон. Высушенная до костей Лилиан заговорила, едва шевеля синими губами:

— Там чудовище… Мне нужно домой… Отпусти…

— Какое чудовище, милая леди? — Горничная с жалостью сложила брови, вытирая капли пота тряпкой. — Что там такое?

Седрик проявил самостоятельность, подвинувшись к Каллисто:

— Лихорадка прошла, но истощение дошло до необратимых последствий. Пожалуй, остаётся только надеяться, что леди сможет вернуться к былому благополучию. Так сказал доктор.

— И что ещё он сказал? — устало потирая переносицу, спросил Каллисто.

— От голодания и истощения неизвестно, что сталось с памятью и вниманием.

— Можно попробовать отпаивать леди не только чаем, — вмешалась пожилая горничная, вынося из спальни на подносе таз с тёплой водой.

Седрик поправил причёску, внимательно наблюдая за реакцией Каллисто, ища в нём намёк на ярость или злость. Однако тот спокойно позволил прислуге говорить.

— Я сварила говяжий бульон, добавила масла, чтобы вкуснее было. Вместо пустого чая смешаю молока с мёдом. Это куда сытнее чайных трав, мой лорд.

— Стоило исполнять самодеятельность до того, как она наглоталась яда.

— Я простая горничная, а не компаньонка, — вздохнула Нэн, и в тот же момент Каллисто вспомнил её имя. — Рано девочку от нянюшки оторвали, я бы позаботилась, да кого волнует моё мнение?

— С чего ты взяла, что это поможет? Она даже в себя не приходит.

— Господин, видит солнце, я давала леди кусочек хлеба, смоченный в воде, как советовал прошлый лекарь. Не пробуждает в ней это аппетита или сознания. А бульон… Он как вода, но сытный, не хуже супа для детишек.

— Детей не заставить есть суп, — усмехнулся Каллисто, погладив щёку сестры, — особенно Лилиан.

— Суп на вашей кухне готовят как положено. А я сделала как своим готовила: они в болезни тоже ничего не ели. — Шаркая по голому паркету, Нэн присела на колени у постели. — С ребёнком говорить нужно. Бросают как палку то тому, то этому доктору. Вы приглядитесь: когда мы говорим о хорошем, у леди реснички дрожат.

— Не замечал.

— Всё хорошо, мой лорд. Я, может, от яда детей не выхаживала, но отравление дикой ягодой видела. У леди духа больше, чем у многих мужчин. Смотрите, как скалится.

Действительно, Лилиан сжала зубы до скрипа.

— Вы уж позвольте мне заняться кухней, помочь леди. Дайте разрешение взять телячью грудинку. А то госпожа Джульетта против, говорит, это моя блажь.

— Иди, Нэн. Седрик, уволь врача, вызови другого.

Забеспокоившись, горничная покраснела; даже сквозь глубокие морщины, словно оставленные в запёкшемся тесте, проступила испарина.

— Спасибо, господин. — Нэн поклонилась ему, сгорбившись с хрустом. — О вашей доброте молиться буду.

Каллисто натянул на губы улыбку. Преданность слуг поощрять должна хозяйка поместья, иначе случится истерическая сцена. Герцогиня завалится в гневливую брань, присущую северянкам, проклиная все стержни, подпирающие уклад во Вдовьем Гнезде.

Предвкушая, как заткнёт её простым замечанием, украденным у простолюдина, он залился смехом. Какая глупость: баловать ребёнка до такой степени, что в попытке привлечь внимание рушатся границы разумного. Оставить сильный яд взбалмошной Лилиан, всё равно что подарить самоубийце верёвку.

— Мама, я так хочу домой…

— Я не твоя матушка. — Каллисто, уставший от скулящих интонаций, бережно провёл мокрой марлей по лбу сестры. — Тебе бы очень не хотелось встретиться с ней, да?

— Я не хочу умирать, — она на миг распахнула ресницы, несосредоточенно оглядевшись, — или я уже умерла?

— Живее всех живых.

Сомнамбулически вытянув ладони, она будто просила милостыню. Каллисто приложил её к стакану, вынуждая сделать пару глотков. Поддерживая за шею, он почти не чувствовал веса, словно схватился за двуручный меч.

— Скажи ещё что-нибудь, Лили. Я исполню все твои желания, только скажи.

Она стянула губы в конвульсивном движении. Узнаваемого звонкого голоса не раздалось, что несомненно огорчило Каллисто, который ради пары слов бросил мимолётный сон.

Драгоценное время можно было потратить на разбор писем или проведение расследования вместо попытки уловить в онемевшей Лилиан хоть что-то прежнее, живое.

— Окно!

Уловив неопределённый эмоциональный выкрик, Каллисто скользил взглядом по спальне, замечая закрытые створки окна. Небо, фиолетовое, безлунное, точно речная гладь, струилось шёлком сквозь стекло.

— Почему она так смотрит? — вполне разборчиво спросила Лилиан, едва раскрывая глаза. — Она следит за мной.

Каллисто вставил в рот сигару, попытавшись прикурить.

— Ты чудовище. Я ничего не сделала. Я не убивала её…

Скверна, вышедшая изо рта сестры, намочила вязкой густой кровью подушку.

Каллисто и сам находился между жизнью и смертью, когда приложил к ней зеркальце в ожидании доказательства, что то был не последний вздох. Глупое чувство одиночества, подозрительно похожее на страх, не нашло выхода.

Она дышала.

Сколько бы люди ни хотели выкорчевать из дворянских семей бастардов, они вопреки всякой силе Светлого Бога зарождались в чреве матерей, а затем выживали после родов. В самом уязвлённом состоянии находили способ напитаться молоком — ни больше ни меньше, просто чтобы выжить.

Седрик уже уронил клош с подноса, когда поднимался по лестнице в кромешной тьме. Опрокинутая тарелка супа стоила как треть его недельной зарплаты.

Новая порция бульона ароматно дымилась, напитывая коридор чудным ароматом. У Седрика почти потекли слюни от представлений, как он доест невостребованный завтрак леди. Даже низкое кощунство тронуло душу, когда он впервые попробовал ломоть хлеба с её тарелки. Просто смешно: в деревне люди едят говядину на свадебном пиру или после сбора урожая, а избалованная особа предпочла наглотаться горьких лекарств вместо того, чтобы набить желудок.

Голод и сердце идут разными дорогами. Седрик предпочёл бы заливать любое горе горячим супом, заедая ароматным сдобным хлебом, который размокал от слюны будто облачко.

Коридор тонул в темноте. Седрик шёл осторожно, глядя под ноги, поэтому Карлеса заметил не сразу.

— Мой лорд! — Тело механически согнулось в поклоне.

— Поздно поклоны раздаёшь. Я уже видел, как ты лижешь пятки Каллисто.

— Я не знал, что вы здесь.

— Это хорошо. А Каллисто знает, что я здесь?

— Не думаю, — ответил Седрик, избегая прямого взгляда на хозяина. — Вероятно, все убеждены, что вы отправились на запад с мадам…

Карлес молчал, не давая ему пройти. В темноте разглядеть выражение лица не удалось, исходил лишь тошнотворный сладкий аромат. Седрик, боясь тишины, добавил:

— Подать кофе в ваши покои?

— Нет, я поем с Лилиан.

— Но леди…

Он хотел было озвучить правду, то, что она тронулась, но, как и полагает верному слуге, вовремя остановился.

— Ты устал, Рик. Дай поднос.

— Я не устал.

Седрик замешкался, взвешивая, насколько уместно было дать лёгкий отпор лорду. Отдать поднос означало отказаться от работы, за которую добавили три медяка в неделю. Отказаться от воли господина означало ослушаться. Дилемму просто решил Карлес, вырывая поднос из рук.

— Устал, устал.

Услужливо поклонившись, Седрик ушёл, не оглядываясь. Страх стать невольным свидетелем весил больше, чем увольнение.

Карлес поднял пиалу с бульоном, принюхавшись. Стряпню Нэн он бы узнал из тысячи. Она всегда заботилась о том, чтобы дети не отказывались от еды. Выдумывала интересные рецепты, рассказывала сказки о голодающих феях, которые живут внутри человека. Накормить их можно, только съев всё, приготовленное с её печи.

Он ревностно смял цветок из салфетки. Должно же быть хоть что-то, что принадлежит ему и нянюшке безраздельно.

— Руки вверх! — Дверь он открыл плечом, врываясь без стука, словно императорский стражник в поисках изменников. — Пресвятой Светлый Бог… Тебя кто ограбил?

Осколки зеркала сверкали от слабого солнечного сияния, пробившегося через неплотные шторы. Лилиан марионетка со сломанными шарнирами, затаилась в углу.

В ней что-то переменилось. Пропала жадность бастарда, или же после отравления умерло не только тело. Ушла часть, заложенная Светлым Богом.

Она не повернула головы. Лишь отчуждённо глядела сквозь щель в шторах. Пальцы сжали ткань крепче — едва уловимый намёк, что сестра уловила вторжение.

— Я со всей братской заботой принёс тебе еду, — Карлес сел в кресло, придвинув поднос к ней.

Она повернулась, неестественно опираясь на стену. Кожа обтянула кости, обнажая посиневшие вздувшиеся вены. Длинные руки, как ивовые ветви, потянулись к одеялу, чтобы прикрыться. Странная изморозь покрыла ключицы и плечи, пряча под морозной вуалью свежесть молодого тела.

Изуродованное несчастьем лицо Лилиан отчасти было на его совести. Карлес старался угнаться за оправданием, но мысли никак не хотели ясно воплотиться.

— Что с тобой?

Она промолчала, прячась от любопытства под одеяло.

— Ты серьёзно дуешься из-за того, что я сказал тебе правду?

— Нет.

— Других слов не осталось? Или ты собираешься до заката империи вести себя как истеричная сука?

Оскорбление она проглотила, не вступая в язвительную борьбу.

— Никчёмное решение, — ответил он, бросая в неё ломоть хлеба.

Быстрое движение попытки побега не увенчалось успехом. Лилиан с грохотом завалилась на пол.

— Ах, чёрт!

— Ты хочешь, чтобы я извинился? Я не собираюсь извиняться. В том, что произошло, нет моей вины.

Она промолчала, безучастно глядя на осколки зеркала, раскиданные на полу будто огрызки парусины после кораблекрушения. Карлес наклонился, обхватив пальцами её подбородок. Между тонких бровей образовалась морщина, совершенно не подходящая молодости.

— Жить в неволе брака действительно ужасающая мысль. Мой ночной кошмар так и выглядит.

— Не смей меня трогать…

Карлес отбросил её лёгким движением. Рефлекс не сработал. Лилиан вновь упала. Ссадина неизвестного происхождения налилась новой кровью. Она с неопределённым ругательством уставилась на руку, на которую пришлось падение. Покачиваясь из стороны в сторону будто от боли, Лилиан провела пальцами по плечу. Бугор сустава выпирал не в ту сторону.

— Мне нужен доктор.

— Брось. Вывих не такая уж трагедия.

Лилиан покачала головой, стряхивая слёзы со щёк.

— Чертовски больно.

— Хуже не будет, — Карлес осторожно коснулся сестры, — уж потерпи.

Мышцы опухли и давили на сустав; с гниющей болью она провела не более минуты, но слабость, обдавшая тело, ускоряла время.

— Советую не кричать, — предупредил Карлес, проворачивая сустав под углом, — а сейчас будет хруст.

Лёгкий щелчок означал исцеление. Сустав вернулся в правильное положение.

— Неплохая работа.

В дверях застыл Каллисто, наблюдая за сценой лечения вместо того, чтобы вызвать лекаря.

— С каких пор ты освоил медицину?

— В отличие от вас двоих, у меня имеется диплом академии.

— В таком случае я был бы рад услышать академически красноречивое оправдание.

— Она упала сама, — ответил Карлес, нежно пригладив волосы Лилиан. — Стал бы я вправлять кости, если бы был виноват?

Каллисто медленно перевёл внимание с него на беспорядок, напоминающий потревоженный улей. Он переступил сломанную ножку стула, брезгливо скривившись. Он помог Лилиан встать на ноги, отнюдь не из любезности. Дрожь не дала ей удержаться. На сей раз брат крепко придержал за талию, усаживая на перину.

— Как погляжу, состояние улучшилось.

— Ага, — Карлес взял с тарелки сыр, — хоть запрягай.

— Я с вами никуда не пойду, — упёрлась она несуществующими рогами.

— Конечно, не пойдёшь. Ты и шагу ступить не можешь.

— Карлес прав. Никаких путешествий, пока не прибудет отец.

— Отец? — глупо повторила Лилиан, ухватившись за лацкан пиджака Каллисто. — Где он? Когда он придёт?

— Всё хорошо. — Хором ответили братья. — Он обязательно вернётся.

— А я? Я смогу вернуться домой?