Первым вернулся слух. Не зрение, не память — слух.

Тишина была неправильной. В многоэтажке всегда что-то шумит: лифт, трубы, сосед сверху, который в три ночи двигает мебель. Теперь не было ничего. Только в ушах стоял тонкий звон, как после выстрела, и сквозь него — шипение. Ровное, живое.

Я лежал на боку, под кроватью, щекой на пыльном паркете. Рот был полон вкуса, который я не сразу опознал. Бассейн. Школьный бассейн, хлорка, от которой щиплет нос и слезятся глаза. Потом пришло остальное: окно, взрыв, стекло, белый дым, ползущий по полу, как что-то разумное.

Я дёрнулся и ударился затылком о раму кровати.

Жив. Это было первой мыслью, и она не принесла радости. Только удивление.

Я выполз наружу. Руки не слушались, пальцы были чужие. Квартира выглядела так, будто по ней прошёл кто-то очень аккуратный и очень злой: осколки лежали ровным слоем, шторы висели лохмотьями, а на кухонном столе стояла кружка с недопитым чаем. Целая. Даже плёнка на поверхности не дрогнула.

Почему-то именно кружка меня и напугала.

Я машинально щёлкнул выключателем у двери. Щелчок получился громким, как в пустой церкви, а света не было. Конечно, не было. Третий день, а рука всё равно тянется.

Телефон лежал на тумбочке. Я нажал кнопку, потом ещё раз, потом держал её, пока не заболел палец. Экран оставался чёрным. Не мигнул, не показал пустую батарейку, как показывает умирающий аккумулятор. Просто лежал чёрным стеклом, будто его никогда не включали.

Я положил его обратно и поймал себя на том, что кладу осторожно. Как кладут вещь, которая может услышать.

Я подошёл к окну, стараясь не наступать на стёкла босыми ногами, и посмотрел вниз.

Города не было.

То есть он был: дома, фонари, чёрные скелеты деревьев. Но всё затянуло серой мглой, густой, как шерсть, и в этой мгле, медленно, падали хлопья. Белые. Невесомые. Они ложились на подоконник, на крыши машин, на мои ладони, когда я высунул руку наружу.

Снег. Я подумал: ядерная зима. Читал где-то, что после взрывов небо закрывает пеплом, и наступает холод на годы. Я стоял и ждал, что станет холодно.

Не стало. Хлопья были тёплыми. Я растёр один пальцами, и он рассыпался в мелкую серую пыль, оставив на коже жирный след.

Это был не снег и не ядерная зима. Это сгорало что-то, чего я не видел, и сгорало очень давно, и пепел всё никак не кончался.

Шипение сместилось. Теперь оно шло из кухни.

Радио. Старый приёмник, который отец подарил мне, когда я съезжал. «На всякий случай, — сказал он тогда. — Интернет отключат, а это работает». Я посмеялся. Поставил его на холодильник и ни разу не включал.

Теперь он работал. Хотя электричества не было уже третий день.

Я стоял в дверях кухни и смотрел на крошечный зелёный огонёк шкалы. Батареек в нём не было. Я знал это точно, потому что в прошлом месяце вытащил их для детского фонарика соседки.

Шипение стихло. Щёлкнуло. И знакомый голос, ровный, чуть уставший голос диктора, который последние недели повторял одно и то же, произнёс:

— Граждане, сохраняйте спокойствие. Ситуация находится под контролем. Эвакуация проводится в плановом порядке.

Я почти успокоился. Это было самое страшное: я почти успокоился, потому что голос был привычный, как фон, как телевизор в пустой комнате.

— Просим всех, кто находится в зоне поражения, оставаться на местах. Помощь уже в пути.

Пауза. Шипение. Словно диктор набрал воздуха.

— Артём Левин.

Я не двигался.

— Артём Левин, пожалуйста, подойдите к окну.

У меня была только одна мысль, и она была глупой, мелкой, нелепой: я же не говорил им, как меня зовут. В этом городе я жил четыре года. Платил за квартиру наличными. Представлялся на работе коротко, одним именем, и ни разу никому не называл фамилию.

Фамилию, которую я не произносил вслух с тех пор, как уехал.

— Пожалуйста, — повторил голос. Теперь в нём было что-то новое. Не угроза, нет. Хуже. Терпение. — Он давно ждёт.

Я рванулся к приёмнику и сорвал его с холодильника. Провода не было, батареек не было, внутри, когда я ударил корпусом о стол и пластик треснул, не оказалось вообще ничего. Пустая коробка с динамиком.

Динамик продолжал говорить.

— Артём. Не заставляй его подниматься.

Я выронил его. Он упал на пол и затих.

Мне хотелось бы сказать, что я не подошёл к окну. Что я схватил куртку, ключи и выбежал на лестницу. Но я подошёл. Потому что где-то глубоко, в той части головы, которую я годами держал закрытой, я знал, о ком идёт речь.

Я подошёл и посмотрел вниз.

Во дворе, посреди серой мглы, под падающим пеплом, кто-то стоял. Фонарь над ним не горел, и всё же я видел его отчётливо, как видят во сне: каждую деталь, без света, без причины. Тёмная куртка. Опущенные плечи. Руки вдоль тела.

Он стоял неподвижно и смотрел вверх. Точно на моё окно. Точно на меня.

Лица я не мог разглядеть. Лицо было слишком светлым, размытым, как пятно на плёнке. Зато я хорошо видел, что у него с головой. Она сидела на плечах чуть под неверным углом. Так сидит голова у человека, которому сломали шею и потом просто поставили на место.

Я знал эту куртку. Я знал этот наклон головы.

Я видел его в последний раз четыре года назад, в другом городе, на другой лестнице, в одну очень длинную ночь, о которой я каждый день запрещал себе думать.

Фигура внизу подняла руку. Медленно. Не помахала. Просто подняла, ладонью вперёд, как делают, когда просят остановиться.

Я отшатнулся от окна так резко, что задел локтем подоконник. Звук получился оглушительным. Я замер, ожидая, что фигура повернётся на шум, но она не шевелилась, и это было хуже, чем если бы повернулась.

Нож. Мне нужен нож. Я бросился на кухню, рванул ящик, и он вывалился целиком, высыпав на пол вилки, ложки, штопор и старый ключ от чужой двери. Ножи лежали в самом низу. Я схватил самый длинный, поварской, и только тогда заметил, что рука дрожит так, что лезвие стучит о столешницу, мелко и часто, как зубы.

Входная дверь была в трёх метрах. Раньше я не замечал, какая она тонкая. Глазок темнел пятнышком, и мне вдруг стало страшно к нему подходить: а если с той стороны в него смотрят. Я встал сбоку, у косяка, и прижался ухом к железу.

Холодный металл. Запах хлорки, старый, въевшийся в подъезд. И что-то ещё, сладковатое, чему я не сразу нашёл название. Так пахнет в комнате, где долго лежит больной.

Я простоял так минуту, может, пять. Потом понял, что считаю собственное дыхание.

Пока я стоял и считал, в голове сама всплыла площадь у проспекта, как всплывает то, о чём думаешь, когда ничего не можешь сделать.

Последняя неделя. Я пошёл туда вместе со всеми, потому что дома кончилась вода, а на площади, говорили, раздают. Раздавали там только слухи. Люди стояли плотно и молча, и все смотрели на белую линию, нарисованную на асфальте из баллончика. Военные провели её в первый день карантина и объявили в мегафон: за линию не заходить. Дальше начинался блокпост: мешки с песком, два бронетранспортёра, люди в респираторах, у которых не было лиц.

Линия была кривая. Я запомнил это, потому что подумал: кто-то рисовал её дрожащей рукой. Кому-то из них тоже было страшно. Всю неделю у линии стояли люди, и никто её не переходил. Пока не перешла женщина с коляской.

Просто шагнула, как переступают лужу. Первого выстрела я даже не расслышал, только увидел, как она сложилась пополам, а коляска продолжила катиться, медленно, по инерции, прямо к людям в респираторах. Никто не двигался. Коляска доехала до мешков и ткнулась в них колесом.

В коляске никого не было. Я это видел. Она возила в ней сумки.

Потом стреляли уже не в неё. Очередь прошла по первому ряду, и мужчина, стоявший рядом со мной, вдруг стал короче: пуля вошла ему под подбородок и вышла сверху, и я почувствовал на лице тёплое и мелкое, как брызги из крана. Он ещё секунду стоял, моргая, а потом сел на асфальт, и из дыры в его голове толчками вытекало серое. Только тогда закричали все.

Я бежал вместе со всеми. Наступал на что-то мягкое, которое хрустело под ногой, и не оглядывался. Всю дорогу домой я думал о том, что забыл купить хлеб. Дома, у зеркала в прихожей, я обнаружил на щеке чужой зуб и долго смотрел на него, прежде чем смыть.

Вечером, лёжа в темноте, я понял, что мне было не только страшно. Мне было знакомо. Это чувство, когда всё уже сделано, исправить нельзя, а ты стоишь рядом и смотришь, как человек перестаёт дышать.

Четыре года назад пахло так же. Хлоркой и этой сладостью.

И тогда этажом ниже, прямо подо мной, тихо открылась дверь.

Не хлопнула. Открылась так, как открывают, когда не хотят разбудить.

Я слышал, как по лестничной клетке кто-то начал подниматься. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Словно тот, кто идёт, каждый раз заново вспоминает, как это делается.

И с каждым шагом шипение в моей пустой кухне становилось тише, пока вместо него не остался только знакомый, спокойный голос диктора:

— Сохраняйте спокойствие.

Шаги дошли до моей площадки и остановились.

Я не дышал. Нож в руке стал скользким, я перехватил его другой ладонью и услышал, как по ту сторону двери что-то коротко, влажно вздохнуло. Не вздох человека. Так выпускает воздух надломленная труба.

Минуту ничего не происходило. Потом в дверь постучали.

Три раза. Негромко, с равными промежутками. Так стучат вежливые люди, которые знают, что вас, скорее всего, нет дома, но стучат из приличия.

Я не ответил. Я стоял, вжавшись в косяк, и считал удары сердца. На сорок втором стук повторился. Три раза.

Он не ломился. Не царапал, не бил плечом, как бил бы тот, кто хочет войти. Это меня и убивало: он мог. Дверь тонкая, замок дешёвый, я сам ставил его в первый месяц, торопясь и не вникая в инструкцию. Но он стоял и ждал, чтобы ему открыли.

Он давно ждёт.

Из-под двери потянуло холодом. Не сквозняком, а именно холодом, плотным и ровным, как из открытого погреба. По линолеуму в прихожей поползла тёмная влага, тонким языком, и я отступил, чтобы не наступить в неё. Хлоркой запахло так сильно, что слёзы выступили сразу, без всякой причины.

Вода дошла до моих носков и остановилась. В ней, слабо блеснув, лежало что-то маленькое. Его подсунули снизу, бережно, как подсовывают записку.

Пуговица. Чёрная, с четырьмя дырочками и обрывком нитки.

Я присел и поднял её дрожащими пальцами. Она была тёплой.

Я не помнил, откуда знаю, что на его куртке не хватало пуговицы. Не помнил, пока не взял эту в руку. А потом помнил всё: как она отлетела, как покатилась по ступеням, звеня, один пролёт, другой, и как я смотрел ей вслед, потому что смотреть на всё остальное не мог.

За дверью шаги развернулись. Шаг. Пауза. Шаг. Пауза. Он уходил вниз тем же способом, каждый раз заново вспоминая, как это делается. Где-то на третьем этаже тихо закрылась дверь. Радио щёлкнуло и замолчало.

Тишина на этот раз была другой. Не мёртвой. Выжидающей, как в зале после того, как погас свет.

И я понял, что он не охотится на меня. Если бы хотел, давно был бы здесь. Он показывает дорогу. Каждый шаг вниз, каждая закрытая дверь, каждая пуговица.

Меня ведут.

Я мог остаться. Подпереть дверь шкафом, лечь под кровать и ждать, пока что-нибудь решится само. Только «само» здесь не бывало: три дня без воды и света, три дня радио, которое повторяло, что всё хорошо, и пепел, который всё не кончался. Если я не пойду к нему, он придёт снова. И в следующий раз не постучит.

Я зажал пуговицу в кулаке, нож взял в другую руку. Подошёл к двери и повернул замок: сначала верхний, потом нижний, слушая, как щёлкает металл.

Приоткрыл.

На лестничной площадке было темно, и в темноте блестели мокрые следы. Ботинки, узкий шаг, и вели они вниз, ступень за ступенью, в серую мглу, куда сквозь разбитое окно между этажами залетал пепел.

Я выдохнул и шагнул наружу.

Лестница пахла хлоркой, пеплом и мокрой шерстью, как подъезд, в который только что вошёл человек с дождя.

Следы были свежие. Они блестели на бетоне, и в каждом, как в крошечной луже, отражалась лампочка, которой не должно было гореть. Лампочка на пятом этаже горела. Тусклая, жёлтая, на голом проводе. Я стоял под ней и думал, что электричества нет третий день и что мне это уже почти неинтересно. Странности в этом доме закончились так же, как терпение: сразу и все.

Я пошёл вниз, держась ближе к стене. Нож в правой руке нагрелся от ладони. Пуговица в левой была тёплой сама по себе.

Четвёртый этаж. На площадке стояла детская коляска, пустая, с поднятым верхом. Я обошёл её по большой дуге и не стал заглядывать внутрь. Двери квартир были закрыты. За одной шёл телевизор: ровный белый шум, как от экрана без сигнала. За другой кто-то долго, мокро чавкал. Дверь была приоткрыта на ладонь, и я, как последний идиот, заглянул.

В кухне, при сером свете окна, на полу сидели трое. Белые, раздутые, голые по пояс. Они склонились над тем, что когда-то было человеком в спортивном костюме, и работали руками аккуратно, почти нежно, как едят варёных раков. Один вытянул из распоротого живота что-то длинное и серое, и оно тянулось и тянулось, будто не имело конца. Всё это время тело на полу мелко дёргало ногой.

Нога дёрнулась в последний раз. Я попятился и очень осторожно, на цыпочках, ушёл дальше. Следы вели вниз медленно, не торопясь, словно тот, кто их оставил, знал, что я иду следом.

Между четвёртым и третьим я споткнулся о собственные мысли.

Ступеней стало слишком много. Я пересчитал их, шевеля губами, как в детстве: двадцать восемь. В нашем доме между этажами четырнадцать, я знал это точно, потому что четыре года поднимался по ним с пакетами. Лестница растянулась, как будто дом вздохнул и забыл выдохнуть.

Я не стал об этом думать. Я просто шёл. Шаг. Шаг. Шаг. И с каждой ступенькой хлорка становилась гуще, а свет за спиной слабее, пока от него не осталась только серая муть в окнах между пролётами, где в разбитых стёклах кружился пепел.

На третьем этаже следы заканчивались у квартиры тридцать седьмой.

Дверь была приоткрыта. На щели, на высоте детской руки, висел бумажный квадратик, прилепленный скотчем. Я наклонился. Рисунок цветными карандашами: дом, окно, и под окном человечек с головой набок. Над человечком кривыми буквами, явно выведенными с очень большим старанием, было написано: «ДЯДЯ КОТОРЫЙ СТОИТ».

Я знал, чья это квартира.

Марина. Тридцать пять лет, бухгалтер, вечно с пакетами. Её дочка Соня, шесть лет. В начале месяца Соня встретила меня на лестнице и, глядя снизу вверх, торжественно спросила, нет ли у меня батареек, потому что фонарик «умер и теперь грустит». Я вытащил их из приёмника отца. Тогда это казалось мелочью, одним добрым поступком на всю неделю, который я потом долго себе вспоминал, когда нужно было убедить себя, что я не такой уж плохой.

Я толкнул дверь плечом и вошёл.

В квартире было тихо и очень чисто. Так бывает, когда люди уходят в спешке, но успевают застелить кровать. На кухонном столе стояла кружка, в ней остывший чай, а рядом фонарик с розовой ручкой. Мои батарейки в нём, судя по тому, как он тускло теплился, ещё были живы.

На холодильнике висела записка, придавленная магнитом в виде ёжика:

«Мы в подвале. Если кто-то прочтёт, идите через котельную с заднего двора, не через парадную. Не шумите. ОНИ СЛЫШАТ».

Последние слова были подчёркнуты три раза, и под последней чертой ручка прорвала бумагу.

Я прочитал записку дважды. Потом ещё раз. И только тогда услышал, что внизу, этажом ниже, кто-то поднимается по лестнице.

Не так, как поднимался тот, кто показал мне дорогу. Не шаг, пауза, шаг. Этот шёл неровно, тяжело, с мокрым, липким звуком, будто на каждую ступеньку ставили не ногу, а что-то, что не совсем держит форму. И сквозь шаги пробивалось тихое щёлканье: быстрое, сухое, как будто кто-то языком отсчитывает секунды.

Я выключил фонарик и замер.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Шаги поднялись на площадку и остановились. Прямо напротив двери. Я стоял в прихожей, в метре от щели, и сквозь неё видел только полоску серого света и кусок бетонной стены. Потом на стену упала тень. Медленно, с наклоном, как тень от воздушного шара.

Он остановился у порога, и я услышал, как он нюхает воздух. Не принюхивается, как животное, а втягивает его с хрипом, надолго, словно проверяет, нет ли в квартире чего-то, что можно съесть.

Потом он вошёл.

Сначала в щель просунулась рука. Белая, раздутая, как после очень долгого пребывания в воде: пальцы похожи на варёные сосиски, кожа сморщена складками и в нескольких местах лопнула, обнажив розовое, влажное мясо. Рука нащупала косяк и потянулась по стене вверх, оставляя на обоях длинный блестящий след.

Я узнал часы на запястье. Старый «Полёт» на потёртом ремешке. Виктор Павлович со второго этажа, бывший полковник, который каждую неделю писал жалобы на мою музыку. Я никогда не слушал музыку.

Он вошёл целиком, и я перестал дышать.

Он был без одежды, вернее, одежда осталась на нём лоскутьями, прилипшими к коже, как мокрая бумага. Лицо выглядело так, будто его долго отмачивали: глаза затянуло молочной плёнкой, губы разбухли и потрескались, и на месте носа остался только хрящ, из которого с каждым вдохом с булькающим звуком выходила розовая пена. Он был слеп. Он водил головой из стороны в сторону, и щёлканье исходило не из рта, а откуда-то изнутри горла.

Он искал.

Я стоял неподвижно, и нож в моей руке начал медленно, предательски дрожать. Я ощутил, как лезвие тихо звякает о пуговицу в кулаке. Звук был крошечный, как комариный писк.

Голова Виктора Павловича развернулась ко мне.

Щёлканье остановилось.

Он прыгнул без звука, и я понял, что всё это время он просто знал, где я стою. Мы рухнули в кухню, я спиной на осколки кружки, и белая раздутая масса навалилась на грудь. Изо рта у него пахнуло так, что меня чуть не вырвало: сладкая гниль, хлорка и что-то кислое, желудочное. Зубы щёлкнули у самой щеки. Его пальцы вцепились мне в предплечье, и кожа на них лопнула и сползла, как мокрая перчатка, оставив на моей руке скользкие красные следы.

Нож всё ещё был у меня в кулаке. Я ударил снизу, в бок, под рёбра. Лезвие вошло без сопротивления, как в размокший хлеб, и из раны с хлюпаньем выдавилась розовая пена. Он даже не замедлился. Я ударил ещё. И ещё. Он навалился всем весом, пока мои руки по локоть не оказались в чём-то горячем и вязком, и тогда я перехватил нож двумя руками, всадил ему в горло и повернул.

Раздался звук, будто лопнула мокрая бумага. Из шеи ударило розовым, залило мне лицо, рот, глаза. Он обмяк.

Я лежал под ним и никак не мог выбраться. Когда выбрался, оставив на полу длинный блестящий след, увидел, что его пальцы всё ещё сжимаются и разжимаются, тихо щёлкая суставами, как часы. Я схватил с плиты кастрюлю и бил по голове, пока щёлканье не прекратилось и под кастрюлей не начало хлюпать. Звук получился громкий. Слишком громкий.

Где-то внизу захлопали двери. Одна, вторая, третья. И щёлканье, уже не одно, а десятки, пошло по подъезду вверх.

Я вытер лицо полотенцем, стало только хуже, и бросился на балкон.

Вдоль стены тянулась пожарная лестница, ржавая, с гнилыми ступенями. Я спускался боком, цепляясь скользкими руками за холодные перекладины, а мимо проплывали чужие окна комнат. В одной на потолке висело что-то, обёрнутое в простыню, и густо капало вниз. В другой три белых раздутых силуэта стояли лицом к стеклу и слушали, как я ползу мимо. Я не дышал. Они не двинулись.

С последней перекладины я спрыгнул в пепел, и в боку что-то хрустнуло. Каждый вдох теперь отзывался тупой иглой между рёбер.

Задний двор был узкий, зажатый между домом и бетонным забором. Мусорные баки, песочница, чей-то детский самокат. Посреди двора, раскинув руки, лежал мужчина в оранжевом жилете, и там, где с лица уже сошла кожа, копошились личинки. Рядом валялась рация. Она тихо шипела.

Я не стал подходить.

Дверь в котельную нашлась сразу: железная, с облупившейся краской и красным треугольником, под которым кто-то когда-то написал: «ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ». Из щели тянуло тёплым воздухом и слабым светом, жёлтым и живым.

Я поднял руку, чтобы постучать, и замер.

Три раза. Вежливо. С равными промежутками.

Я опустил руку. Постучать так я не смог.

И тогда из-за двери, совсем близко, детский голос тихо спросил:

— Дядя, это ты?

Дверь открылась ровно настолько, чтобы в щель просунулось дуло.

— Стоять. Руки на виду.

Голос был молодой, срывающийся, и я не сразу понял, что он принадлежит человеку с автоматом, а не с игрушкой. Я поднял руки. Нож выпал, звякнул о бетон, и по ту сторону двери кто-то судорожно втянул воздух.

— Это он, — сказал детский голос из темноты. — Это дядя с батарейками.

Дуло дрогнуло и опустилось.

Меня втащили за шиворот, захлопнули дверь, и тяжёлый засов лёг на место с глухим, окончательным звуком. Потом чья-то рука зажгла фонарь. Розовый, на детской ручке, его свет делал всё вокруг похожим на сцену из чужого сна.

Котельная оказалась длиннее, чем можно было предположить снаружи. Низкие потолки, трубы в рваной изоляции, старые котлы вдоль стен. У дальней стены на сдвинутых ящиках сидели люди, и все они смотрели на меня.

Марина стояла ближе всех, прижав к себе Соню. Лицо у неё было серое, постаревшее на десять лет с тех пор, как я видел её в последний раз. Рядом, привалившись спиной к трубе, сидел парень лет двадцати в рваной футболке. Марина потом сказала, что его зовут Рома, он студент и жил этажом выше неё. Он держал на коленях пустую бутылку из-под воды, как талисман. Чуть дальше на брезенте лежал солдат. Совсем мальчишка, лет девятнадцати, в бронежилете и каске. Левая штанина у него была срезана по колено, а под ней, на перетянутой ремнём ноге, расплылось что-то тёмное, слишком густое для крови.

И у самой двери, широко расставив ноги и придерживая автомат, стоял старик в рабочем ватнике и вязаной шапке. Я узнал его сразу: наш дворник. Степаныч, как звали его все, хотя фамилии его я не знал.

— Ты кто? — спросил он глухо. — Живой? Покажи ладони.

Я показал. Он долго смотрел на мои пальцы, потом на шею, потом велел открыть рот и посветил фонарём. Только тогда опустил оружие.

— Чистый, — сказал он остальным. — Слава богу.

— Они выглядят по-разному, — пояснила Марина тихо, будто извиняясь. — Не сразу. Сначала просто… слабеют. Потом кожа. Когда начинают щёлкать, уже поздно.

Я кивнул. Я не знал, что сказать. Меня впервые за три дня разглядывали люди, и от этого стало так странно, что захотелось сесть на пол и заплакать.

Я сел, но не заплакал.

Соня подошла и встала передо мной. В руках у неё была маленькая пуговица с обрывком нитки.

— Ты потерял, — сказала она серьёзно.

— Где ты её…

— Она сама пришла. Лежала у двери. Тёплая. — Она протянула пуговицу на ладошке. — Дядя во дворе просил передать, что ты должен её донести.

— Соня, — Марина дёрнула её за плечо, — я же говорила…

— А я ничего не придумываю, — ответила девочка, не отводя от меня глаз. — Он давно там стоит. Второй день. Он ни с кем не разговаривает, только смотрит вверх. Но он добрый. Просто мокрый.

В котельной стало тихо. Только где-то в трубах булькала вода, которой не должно было быть.

Степаныч медленно повернулся ко мне.

— Ты его тоже видел, — сказал он. — Того, с головой набок.

Я не ответил. Горло перехватило.

— Я утром вышел во двор, — продолжил он, и голос у него стал совсем другим, тише и старше. — Думал, пьяный. Стоит, не шевелится. Подошёл, говорю: «Мужик, иди домой, смотри, сколько пепла». А он повернулся. И я… — Он замолчал. — Я ему в лицо посмотрел, и там, мужик, нет лица. Только то, что ты сам хочешь увидеть. Я увидел пацана. Одного. Много лет назад. Шестьдесят первый год, колхоз, я был подпаском. Он в колодец упал, а я стоял на краю и…

Он не договорил. Отвернулся, шумно высморкался в рукав и добавил, не оборачиваясь:

— Не знаю, зачем я тебе это рассказываю.

Парень с бутылкой нервно хмыкнул.

— А я никого не видел. Ни пацана, ни дядю. Я вижу только этих, белых. Может, вы все с ума посходили?

— Ты просто не виноват, — сказал Степаныч. — Радуйся, дурак.

Солдат на брезенте закашлялся и приподнялся на локте.

— Он прав, — сказал он хрипло. — Не про вину. Про… остальное. Я Щербаков, рядовой. Кирилл. Нас сюда привезли в первый день карантина, на блок на проспекте. — Он сглотнул. — Говорили: вирус, зараза, держим периметр. Через неделю дали новый приказ: никого не выпускать, при пересечении линии открывать огонь. Мы открывали. Я… — он зажмурился.

Я вздрогнул так, что звякнул ремень на джинсах.

— Потом пришла команда: «Очистка». Нам не объяснили, что это. Сказали: заражённый сектор, всем отойти на пятьсот метров, ракеты уйдут по расписанию. Ракеты… — Он замолчал, подбирая слова, которых у него, кажется, не было. — Они были с газом. Хлор и что-то ещё. Нам сказали, что он убьёт всех больных за двадцать минут. Что здоровые смогут его пережить, если сидеть в закрытом помещении.

— И что? — спросил парень.

— И то. — Щербаков посмотрел на свою ногу. — Он не убил. Он их… обратил. Кого-то сразу. Кого-то за часы. Они не умерли, они стали вот такими. Слепые, слышат всё, и им всегда хочется есть. Я успел залезть в БТР. Один. Остальных… — Он замолчал.

Он размотал ремень, и все отвели глаза. Ниже колена нога была белой и разбухшей, кожа морщилась, как на пальцах после долгой ванны, а в трещинах блестело розовое. Из укуса на икре медленно сочилась прозрачная жидкость с пузырьками.

— Сутки, — сказал он спокойно, глядя в потолок. — Максимум двое. Когда начну странно себя вести, пристрелите. Я серьёзно.

Никто не ответил.

— Куда нам идти? — спросила Марина. — Должен быть пункт эвакуации. Хоть что-нибудь.

— Есть, — сказал солдат. — Школа номер четырнадцать на Заводской. Мне дали координаты по рации перед тем, как всё накрыло. Там собирают тех, кто остался. Стадион, спортзал, бассейн. Вертолёты придут на рассвете. Если рассвет… — Он усмехнулся криво. — Если он тут вообще бывает.

Я поднял голову.

— Бассейн?

— Школа большая, — пожал плечами Щербаков. — Там и бассейн, и подвал, и всё. А что?

Я не ответил. Я просто сидел и смотрел на пуговицу в руке Сони.

Андрей всегда пах хлоркой. Он был тренером. Школа номер четырнадцать, но другая школа, в другом городе. Я знал, какая у них бывает вода, как она блестит под люминесцентными лампами, как дрожат на дне дорожки.

Я не успел додумать.

В потолке, прямо над нами, что-то глухо стукнуло.

Все замерли. Щербаков схватился за автомат. Степаныч поднял палец к губам, и я увидел, как дрожит у него рука.

Щёлк.

Щёлк. Щёлк.

Щёлканье шло по вентиляции. Тихое, быстрое, множественное. Оно двигалось вдоль трубы и вдруг оборвалось над самой моей головой.

— Они услышали, — прошептала Марина. — Мы слишком долго говорили.

Решётка в стене, в полуметре от Роминой головы, дрогнула и начала медленно отходить.

— К чёрному ходу! — рявкнул Степаныч. — Быстро! Уголь, там люк на двор!

Всё произошло одновременно. Парень вскочил и выронил бутылку. Марина схватила Соню на руки. Я подхватил под плечо Щербакова, и он зашипел от боли. Решётка слетела на пол, и из квадратного чёрного проёма вылезла белая раздутая рука. Потом вторая. Потом голова, кожа на которой висела складками, как мокрая бумага.

Степаныч выстрелил.

Грохот в замкнутом помещении оказался оглушительнее ракет. Голова в проёме разлетелась кашей, но следом из темноты вытянулись ещё руки. Много. Как корни. Они вцепились в ватник Степаныча, и ткань затрещала по швам. Он выстрелил в упор, ещё раз, и автомат вдруг щёлкнул пустым. Одна из рук поймала его за запястье, и я услышал, как выходит из сустава кость.

— Идите! — захрипел он. — Я их придержу!

— Степаныч!

— Да иди ты, дурак, у меня внуки в Саратове, я им всё равно не звонил!

Его втянули в вентиляцию до пояса. Он не кричал, только сопел, как человек, поднимающий тяжесть, и пинал ногами воздух, пока из чёрного проёма не донёсся влажный, рвущий звук. Штаны на нём вдруг потемнели. Он дёрнулся и затих. Одна нога в рабочем ботинке упала на пол сама. Отдельно.

Я отвернулся и больше не смотрел.

Угольный люк нашёлся в самом углу, под ржавой плитой. Щербаков откинул её сам, цепляясь за край, и мы по очереди полезли вверх: сначала Марина с Соней, потом парень, потом я, таща солдата за ремень. Пепел сыпался сверху. Последним, уже выбираясь в серый предрассветный двор, я оглянулся.

Из подвала донеслось мокрое, довольное чавканье. К нему присоединился второй голос, третий, и всё это складывалось в щёлканье, как будто там, внизу, считали вслух.

Двор был залит пеплом, и пепел продолжал падать. Он оседал на скамейках, на перевёрнутых урнах, на крышах брошенных машин, и всё это выглядело как лёгкий снегопад перед началом зимы.

Посреди двора, в десяти шагах от нас, стоял он.

Тёмная куртка. Опущенные плечи. Руки вдоль тела. Голова склонена, и вокруг шеи, там, где её свернули, тянулась тонкая тёмная линия, как след от верёвки.

Он не повернулся ко мне. Он смотрел вверх, на моё окно на пятом этаже, где в разбитом стекле всё ещё мерцала жёлтая лампочка. Смотрел так, как смотрят на дом, в который уже никогда не вернутся.

Остальные его не видели. Я понял это по тому, как Марина без остановки прошла мимо, направляясь к арке, не задев его взглядом. Парень тоже. Щербаков, хромая, наступил в след его ботинка и ничего не заметил.

Соня заметила. Она шла у матери на руках и смотрела через плечо, и когда мы поравнялись с фигурой, она подняла руку и очень тихо, по-детски, помахала.

Фигура не ответила. Но её голова, на долю секунды, чуть-чуть повернулась ко мне.

— Идём, — сказал я, и голос у меня сорвался. — Нужно идти. Школа на Заводской. Я… знаю дорогу.

Я не знал. Но улица, которая открылась перед нами за аркой, показалась мне странно знакомой.