Предупреждение: данная глава содержит сцены крайней жестокости, пыток, физических увечий, насилия над ребёнком и каннибализма. Впечатлительным и чувствительным к подобным темам читателям рекомендуется соблюдать осторожность.

Ночь была ледяной. Холод, казалось, проникал до самых костей.

С тех пор как в двадцать три года Юнь Цзиньнянь переступила порог императорского дворца, она ни разу не покидала его стен. Больше она не видела ни родителей, ни других родных.

Она знала лишь одно: кроме матери, о ней никто не вспоминал. Жива она или мертва — никому, кроме матери, не было до этого дела.

В обветшавшем, промёрзшем дворцовом покое от былой красоты Юнь Цзиньнянь давно не осталось и следа. Некогда чёрные волосы потускнели и побелели, словно иней.

Дверь со скрипом отворилась, впустив порыв холодного ветра.

Юнь Цзиньнянь вздрогнула и подняла затуманенный взгляд. В дверях стояла женщина, державшая за руку ребёнка лет десяти. Мальчик был худ до болезненности, а его большие безжизненные глаза, казалось, ничего не видели.

Когда лицо женщины прояснилось, Юнь Цзиньнянь попыталась закричать:

— А-а!..

Но зубов у неё не осталось, а язык был отрезан. Изо рта вырывались только невнятные звуки.

— А… а…

Это же её Моэр! Её родной сын, которого она носила под сердцем десять месяцев!

— А-а!..

Юнь Цзиньнянь рванулась к нему, но не смогла даже поползти: ей отрубили руки и ноги, оставив одно туловище. Она раскрывала рот, и из горла снова и снова вырывался лишь пронзительный, мучительный стон.

Слёзы текли по щекам. Сердце словно резали острыми ножами.

К шее мальчика приставили меч. Он не шелохнулся, даже когда лезвие надрезало кожу и кровь побежала по стали, капая на пол.

— А-а!

Юнь Цзиньнянь отчаянно замотала головой. Слёзы хлынули ещё сильнее.

Теперь она разглядела и женщину с мечом. Это была ослепительно красивая Чжу Янь. Когда-то в столице их двоих называли несравненными красавицами.

Всего лишь дочь наложницы, Чжу Янь сумела приблизиться к ней — императрице и своей двоюродной сестре — и шаг за шагом довела её до нынешнего жалкого состояния.

— Отдай то, что мне нужно, иначе сегодня твой сын умрёт!

Отдать? Что ещё она могла отдать?

Разве осталось у Юнь Цзиньнянь хоть что-нибудь, чего Чжу Янь уже не отняла?

Она лежала на полу и умоляла, словно побитая собака, лишь бы Чжу Янь не трогала ребёнка.

Та с нескрываемым удовольствием посмотрела на неё сверху вниз, оттолкнула Моэр ногой и махнула своим людям. Вперёд вышли слуги с деревянными вёдрами, от которых поднимался пар.

На голову Юнь Цзиньнянь вылили целое ведро кипятка. Кожа мгновенно покрылась волдырями и начала слезать. Боль была такой страшной, что она не могла даже закричать, и вскоре потеряла сознание.

С неё сорвали изношенную одежду.

— Как же так? Ничего нет?! — в ярости завопила Чжу Янь. — Сдерите с неё кожу! Прямо на глазах у её сына!

Юнь Цзиньнянь чувствовала только боль. Нестерпимую, всепоглощающую боль.

А её глаза, некогда живые и ясные, были прикованы к мальчику, сидевшему на полу.

Теперь для неё не существовало ничего, кроме него. Только Моэр.

— Госпожа, — негромко окликнул из-за двери евнух, — Его Величество спрашивает, удалось ли найти карту сокровищ.

Чжу Янь бросила взгляд на окровавленную Юнь Цзиньнянь, в которой едва теплилась жизнь.

— Срежьте с неё мясо и скормите этому дурачку!

Глаза Юнь Цзиньнянь расширились от ужаса.

«Чжу Янь! Чжу Янь! Я, Юнь Цзиньнянь, проклинаю тебя! Пусть тебя ждёт ужасная смерть! Пусть однажды ты испытаешь то же, что и я, и тебя заставят есть плоть собственных детей! Пусть ни в одной жизни ты не обретёшь покоя!»

И всё же в глубине отчаяния мелькнула одна мысль: Чжу Янь велела Моэр съесть её плоть, а не наоборот. Значит, Моэр пока жив.

Юнь Цзиньнянь опустила глаза на сына, сидевшего на полу.

«Моэр… мой Моэр…»

«Прости меня. Я не смогла тебя защитить. Если бы я знала, что так случится, никогда не привела бы тебя в этот мир».

Её взгляд уже почти погас, но она ещё увидела, как кто-то принёс тарелку сырого мяса и поставил перед Моэр. Мальчик схватил кусок, сунул в рот и принялся жадно жевать. Кровь залила ему губы. Всюду была кровь…

— А-а!..

Юнь Цзиньнянь с криком села на постели.

Она судорожно хватала воздух.

— Не ешь! Не ешь, Моэр! Пожалуйста, не ешь!

Внезапно она замерла, широко раскрыв глаза.

Она… могла говорить!

И голос звучал совсем иначе.

Юнь Цзиньнянь пошевелилась, неловко скатилась с кровати, и стоявшая рядом служанка не удержалась от смеха.

Услышав его, девушка подняла голову — и потрясение стало ещё сильнее.

Это была… её собственная спальня.

А перед ней стояла Жу Синь, служанка, которую когда-то приставила к ней бабушка. Жу Синь умела льстить сильным мира сего, задирала тех, кто слабее, и всегда думала только о собственной выгоде.

Но почему она здесь?

Юнь Цзиньнянь закрыла глаза. Воспоминания вихрем пронеслись в голове, так что стало трудно дышать.

Она глубоко, прерывисто вдохнула несколько раз, пытаясь понять происходящее.

Неужели пережитый ужас был сном? Или всё это действительно случилось?

Она посмотрела на свои ладони — маленькие, нежные, без единого шрама.

Что же с ней произошло?

Юнь Цзиньнянь так и сидела на полу, не в силах прийти в себя. Жу Синь даже не подумала подойти и помочь хозяйке подняться.

Вскоре в комнату вошла кормилица госпожи Юань с лекарством. Увидев Юнь Цзиньнянь на холодном полу и хихикавшую рядом Жу Синь, она рассердилась:

— Жу Синь! Как ты смеешь? Здесь так холодно, а ты позволила молодой госпоже сидеть на полу!

Служанка уже собиралась огрызнуться, но заметила двух девушек, вошедших следом за кормилицей. Одна из них, Мин Лю, была старшей служанкой при старой госпоже; другая, Тяньми, служила у старшей тётушки Юнь Цзиньнянь.

Жу Синь испугалась и поспешила протянуть хозяйке руку.

Но Юнь Цзиньнянь оттолкнула её.

— Не смею утруждать тебя. Ступай во двор и стой на коленях два часа. А потом сама явись за двадцатью ударами доской.

Жу Синь застыла.

Кормилица Юань тоже опешила. Мин Лю и Тяньми переглянулись в изумлении.

Четвёртая барышня всегда была такой робкой, что боялась даже говорить громко. А сейчас она без колебаний распорядилась наказать служанку коленопреклонением и поркой.

— Госпожа, нельзя же так обращаться со слугами! — взвизгнула Жу Синь.

Юнь Цзиньнянь усмехнулась. Позволив кормилице помочь себе вернуться на кровать, она неторопливо ответила:

— Значит, ты ещё и оспариваешь моё наказание?

Потом повернулась к двум старшим служанкам:

— Сестрицы Мин Лю и Тяньми, я упала с постели и не могла подняться. Пролежала на полу не меньше времени, за которое сгорает ароматическая палочка. А Жу Синь стояла рядом и равнодушно смотрела — вы сами видели это, когда вошли. Но ведь её подарила мне бабушка, а значит, ни ругать, ни наказывать её я не вправе. Сестрица Мин Лю, забери её обратно и попроси бабушку самой решить, что делать.

Жу Синь побледнела.

Двадцать ударов были сравнительно лёгким наказанием. Но если бы её, купленную рабыню семьи Юнь, отвели к старой госпоже с такой жалобой, дело могло закончиться смертью.

Стукнувшись коленями об пол, Жу Синь поспешно поклонилась:

— Госпожа, я виновата! Я осознала свою ошибку! Сейчас же пойду стоять на коленях во дворе!

Она вскочила и бросилась исполнять приказ.

Мин Лю на мгновение растерялась, затем спросила:

— Четвёртой барышне уже лучше? Старая госпожа прислала меня узнать о вашем здоровье. Если вам что-нибудь понадобится, пусть госпожа Юань попросит это у старшей госпожи.

Неужели бабушка действительно беспокоится о ней?

Конечно же, нет.

Юнь Цзиньнянь едва заметно улыбнулась.

— Мне уже было лучше, но, кажется, пока я лежала на холодном полу, снова простудилась.

Мин Лю сразу поняла: на этот раз Жу Синь вряд ли удастся избежать наказания.

— Тогда отдыхайте, барышня. Я доложу старой госпоже. Уверена, она не позволит вас обижать и решит, как поступить с этой девчонкой.

— Благодарю за хлопоты, сестрица Мин Лю.

— Прошу позволения откланяться.

Мин Лю присела в поклоне и вышла. В душе она по-прежнему не считала Юнь Цзиньнянь кем-то значительным.

Тяньми была доверенной служанкой старшей тётушки Юнь Цзиньнянь, которая распоряжалась делами большого дома. Поэтому и к самой Тяньми прислушивались многие.

— Четвёртая барышня, отдыхайте. Я тоже пойду, — произнесла она с поклоном.

Тяньми ушла, так и не объяснив, зачем приходила.

Юнь Цзиньнянь откинулась на подушки и медленно закрыла глаза.

Ей необходимо было разобраться, что же произошло на самом деле.

— Барышня! — встревоженно позвала кормилица Юань.

Юнь Цзиньнянь молчала, и женщина повторила:

— Барышня, сначала выпейте лекарство!

Лекарство?

Юнь Цзиньнянь резко открыла глаза и посмотрела на пиалу, стоявшую на столе неподалёку.

Почему она вообще должна его принимать?

— Няня!

— Что угодно, барышня?

— Няня, я…

Она не знала, как объяснить. Мысли путались.

Но в одном девушка была уверена: своей кормилице можно доверять.

Переведя дыхание, она спросила:

— Няня, почему мне дают лекарство?

— Разве вы не помните? Несколько дней назад вы играли с двоюродной сестрой у пруда с лотосами и случайно упали в воду!

Упала в пруд?

Разве не это случилось той зимой, когда ей было десять лет?

Десять лет… Неужели ей снова десять?

Царство Тяньчу. Пятнадцатый год правления под девизом Юаньхэ. Зима.

Значит, всё, что она помнила, произошло в действительности? Небеса пожалели её и вернули в десятилетний возраст? Или то был сон-предостережение?

Если она снова окажется такой же слабой и беспомощной, неужели её ждёт та же участь — собственный ребёнок будет пожирать её плоть?

— Нет! Нет!

От одной мысли об этом Юнь Цзиньнянь охватило безумное отчаяние. Она вцепилась в волосы и принялась отчаянно мотать головой.

Нет. Она не хотела вновь прожить такую жизнь — жизнь, в которой не сумела защитить ни себя, ни сына.

— Барышня, что с вами? Не пугайте няню! Скажите, что случилось, и я обязательно помогу! — Кормилица крепко сжала её руку.

Юнь Цзиньнянь вдруг разрыдалась. Испуганная госпожа Юань отпустила её ладонь и поспешила достать платок, чтобы вытереть слёзы.

Девушка обняла женщину за талию.

— Няня… Ты не сможешь мне помочь. Не сможешь…

В той другой жизни кормилица сопровождала её в дом пятого принца, затем вместе с ней поселилась во дворце, видела, как она стала императрицей, помогла произвести на свет Моэр. А потом Чжу Янь убила её.

Кормилицу заживо сварили на пару.

Юнь Цзиньнянь присутствовала при её смерти, но была совершенно бессильна что-либо сделать.

— Даже если няня ничем не сможет помочь, она всё равно останется рядом с барышней! — Госпожа Юань тоже заплакала.

Вторая госпожа семьи почти не участвовала в жизни дочери. Второй господин также будто вовсе не замечал её. О старой госпоже и говорить не приходилось.

Хотя Юнь Цзиньнянь была старшей законнорождённой дочерью второй ветви семьи, обращались с ней хуже, чем с дочерьми наложниц в старшей ветви. Даже гостившая в доме двоюродная сестра жила несравненно лучше.

Услышав слова кормилицы, Юнь Цзиньнянь понемногу успокоилась. Она подняла голову, с горечью улыбнулась, промокнула глаза платком и после долгого молчания попросила:

— Няня, принеси мне лекарство.

— Хорошо, барышня.

Кормилица подала пиалу.

Юнь Цзиньнянь поднесла её к лицу и принюхалась. Сделала глубокий вдох, на мгновение закрыла глаза, а когда открыла их, взгляд стал холодным.

— Няня, незаметно вылей это лекарство. И проследи, чтобы никто не узнал.

Если воспоминания действительно относились к прошлой жизни, то теперь Юнь Цзиньнянь понимала: в пиалу подмешали яд, который должен был лишить её возможности иметь детей.

К счастью, после свадьбы с Чу Ляньгэ её муж, зная, что её дед по материнской линии — прославленный лекарь, настоял, чтобы она изучала врачебное искусство. Он заставлял её запоминать одну медицинскую книгу за другой, а позже приложил немало сил, чтобы пригласить деда в столицу и попросить лично обучить внучку. Иначе сейчас она бы не распознала яд.

Какая жестокость!

Но кто мог решиться на подобное?

Кто бы это ни был, она обязательно докопается до истины.

Госпожа Юань молча кивнула и избавилась от лекарства, даже не задав вопросов.

Юнь Цзиньнянь легла, но вскоре снова оказалась во власти кошмара.

Ей привиделось море крови. Моэр с жадностью впивался зубами в её плоть, разрывал и жевал. А потом вдруг рассмеялся.

— А-а!..

Юнь Цзиньнянь с криком села.

Кормилица тотчас подбежала:

— Барышня! Вам приснился дурной сон?

— Няня, я хочу пить. Принеси воды. И в комнате очень холодно… Разожги, пожалуйста, жаровню.

Произнеся эти слова, Юнь Цзиньнянь вдруг осеклась.

В её сад Няньнянь никогда не доставляли уголь для отопления. Откуда же кормилица возьмёт топливо для жаровни?

Госпожа Юань тоже застыла.

Юнь Цзиньнянь глубоко вздохнула.

— Няня, просто принеси мне воды.

— А огонь? — осторожно уточнила та.

— Не нужно его разводить.

Кормилица с облегчением выдохнула: она боялась, что барышня всё-таки потребует уголь. Налив стакан воды, она подала его Юнь Цзиньнянь. Та выпила и попросила ещё. Только тогда госпожа Юань немного успокоилась.

Напившись, девушка почувствовала себя лучше. Она прислонилась к изголовью и посмотрела в окно.

— Няня, где Жу Синь?

— Старая госпожа прислала людей, и её увели. Кажется, потом продали, — ответила госпожа Юань, словно чувствуя себя виноватой.

Но Юнь Цзиньнянь испытала лишь облегчение.

По крайней мере продажа Жу Синь означала, что события уже идут не так, как в её прежней жизни.

— Няня, можешь узнать, где сегодня ночует мой старший дядюшка?

Госпожа Юань удивлённо посмотрела на неё.

— Няня, мой старший дядюшка служит императорским цензором младшего четвёртого ранга и славится неподкупностью. Он ни за что не позволит, чтобы в его собственном доме издевались над законнорождённой дочерью семьи. Иначе люди скажут, что он поучает других, а у себя порядка навести не может.

Глаза Юнь Цзиньнянь постепенно засияли.

Именно этот родственник мог стать её спасением.

Госпожа Юань немного подумала и внезапно всё поняла.

— Какое платье барышне приготовить на завтра?

— То, что отдала мне старшая сестра.

Платье перешили по её росту, и теперь оно сидело как надо.

— Слушаюсь.

Кормилица незаметно вышла. За десять лет службы в усадьбе она успела обзавестись знакомствами, поэтому вскоре вернулась с нужными сведениями. Юнь Цзиньнянь ещё не спала.

— Барышня!

— Да?

— Я узнала: старший господин провёл эту ночь у наложницы Цуй.

Юнь Цзиньнянь кивнула.

— Хорошо, я поняла. Няня, тебе тоже пора отдохнуть.

На следующее утро Юнь Цзиньнянь поднялась затемно.

Она оделась, уложила волосы в два пучка и приколола жемчужные цветы, сделанные руками госпожи Юань. Затем вместе с кормилицей покинула сад Няньнянь.

Никто бы не поверил, что у законнорождённой дочери второй ветви семьи есть лишь одна служанка и кормилица. Ни младших служанок для тяжёлой работы, ни пожилых прислужниц.

Стирать одежду, подавать чай и носить воду приходилось самой госпоже Юань.

Юнь Цзиньнянь некоторое время ждала в тени, а затем увидела приближавшегося Юнь Чэня.

Ему было чуть за сорок. Образованный, строгий мужчина с изящными чертами лица и плотно сжатыми тонкими губами.

Девушка поспешила навстречу и почтительно поклонилась.

— Цзиньнянь приветствует дабофу.

Юнь Чэнь взглянул на неё и сдержанно улыбнулся.

— А, Цзиньнянь. Куда ты собралась в такой ранний час?

— Дабофу, я слышала, в саду расцвели сливы. Хочу сорвать несколько веточек для бабушки, — ласково ответила девушка.

Какая почтительная внучка.

Юнь Чэнь одобрительно кивнул, но вдруг заметил что-то знакомое в её одежде.

— Красивое платье. И цвет тебе идёт.

— Его подарила старшая сестра. Оно было великовато, и няня перешила его. Столько ткани пришлось отрезать — даже жалко! Зато вата внутри совсем новая и хорошо греет.

Говоря это, Юнь Цзиньнянь как бы невзначай поправила одежду, показав старую подкладку.

Юнь Чэнь вспомнил вчерашние разговоры.

Тогда он услышал о служанке, которая не уважает свою госпожу, и решил, что речь о прислуге одной из наложниц или младших девушек семьи. Он лишь небрежно заметил: «Зачем держать такую служанку? Лучше продать».

Теперь, увидев одежду Юнь Цзиньнянь, он начал понимать.

Значит, речь шла о служанке этой девочки.

Потом его взгляд остановился на жемчужных цветах в волосах Юнь Цзиньнянь. Даже служанки с положением в доме не стали бы носить столь дешёвые украшения. А ведь перед ним была законнорождённая дочь семьи.

— Какая хорошая девочка. Ступай, собери цветы.

— Да, дабофу.

Юнь Цзиньнянь поклонилась и ушла с госпожой Юань.

Юнь Чэнь проводил её взглядом. Его глаза слегка сузились. Он вышел из внутренних покоев и направился в кабинет, расположенный во внешнем дворе.

Позвав управляющего, он приказал:

— Расскажи-ка мне, что происходит во внутренних покоях.

Управляющий растерялся.

— О чём именно господин желает узнать?

— Расскажи, как живёт Цзиньнянь. И что это за служанку вчера продали, — ровным голосом ответил Юнь Чэнь.

Императорский цензор был известен принципиальностью и непреклонным характером, поэтому управляющего охватил страх.

— Господин, у четвёртой барышни всё хорошо, — сухо произнёс он.

— Вот как? Выходит, я столько времени разоблачал проступки других, но не замечал того, кто больше всех заслуживает обвинения. Собирай вещи и уходи. Семья Юнь больше не нуждается в твоих услугах.

Юнь Чэнь говорил невозмутимо.

Управляющий испугался так сильно, что рухнул на колени.

— Господин, это не я! Клянусь, это не моя вина! Так приказала старая госпожа. Она велела не давать четвёртой барышне ничего хорошего. Ещё говорила: «Прежде чем Небо возложит на человека великое дело, оно непременно испытает его волю, изнурит тело и заставит терпеть голод». Вот потому у четвёртой барышни только одна служанка и кормилица!

Юнь Чэнь затрясся от гнева.

— Продолжай! — сурово приказал он.

— Еду в сад Няньнянь всегда приносят уже холодной. В этом году туда ни разу не доставляли уголь. Зимнюю одежду дают лишь ту, от которой отказалась старшая барышня. Несколько дней назад четвёртая барышня упала в пруд с лотосами. Старая госпожа даже не послала за врачом, велела только собрать какие-то травы…

— Вон! — гневно рявкнул Юнь Чэнь.

Управляющий в ужасе кинулся к выходу.

— И держи язык за зубами! Если хоть слово просочится наружу, последствия тебе известны, — холодно добавил хозяин.

Управляющий не посмел никому ничего рассказать.

Юнь Чэнь несколько раз глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, и направился в сад.

Тем временем Юнь Цзиньнянь сосредоточенно собирала цветущие веточки сливы.

Госпожа Юань тревожно озиралась.

— Няня!

— Да, барышня?

— Только не волнуйся. Человек, которого я жду, непременно вернётся, — сказала Юнь Цзиньнянь, протягивая ей веточку.

Вдруг она заговорила снова:

— Няня, как думаешь, бабушка даст мне пирожных из маша, когда увидит эти цветы?

Кормилица не нашлась что ответить.

А Юнь Цзиньнянь продолжала:

— Я вчера не обедала и не ужинала. И даже не знаю, удастся ли сегодня позавтракать. Так хочется есть!

Госпожа Юань расплакалась.

— Барышня, это я, никчёмная няня, виновата. Когда вчера пришла на кухню, еды уже не осталось. Надо было идти раньше!

— Разве ты виновата? Ты ведь тоже осталась голодной. Если бабушка наградит меня пирожными из маша, я обязательно оставлю тебе две штуки.

— Нет, нет, барышня! Съешьте всё сами. Вы ещё растёте!

Юнь Цзиньнянь замолчала: силуэт за искусственной каменной горкой исчез.

Юнь Чэнь тем временем вернулся в кабинет и тайно вызвал одного из своих людей. Приказав ему подробно разузнать, что творится во внутренних покоях, он отправился на утреннюю аудиенцию ко двору.

Из дома Юнь Чэнь вышел с тяжёлым сердцем.

Собрав сливовые веточки, Юнь Цзиньнянь неторопливо пошла с кормилицей ко двору Цысинь, где жила старая госпожа.

Название «Цысинь» означало «милосердное сердце», но милосердия в этом дворе было мало.

Ещё у входа Юнь Цзиньнянь услышала весёлый смех. Это смеялась её девятилетняя младшая двоюродная сестра, дочь тёти по отцу — Сюй Синьмо.

Мать девочки, приходившаяся Юнь Цзиньнянь тётей по отцу, рано умерла, а отец получил назначение в другом городе. Старая госпожа пожалела внучку и взяла её к себе. У Сюй Синьмо были собственные покои в усадьбе семьи Юнь, но большую часть времени она проводила во дворе Цысинь.

Старая госпожа обожала внучку. А та любила задирать Юнь Цзиньнянь и издеваться над ней — и открыто, и исподтишка, ничуть не стесняясь.

— Неужели четвёртая барышня пожаловала? — громко произнесла Мин Лю.

Смех в комнате мгновенно стих.

Послышался топот быстрых шагов. На пороге появилась Сюй Синьмо в прелестном розовом платье. Она высокомерно окинула Юнь Цзиньнянь взглядом и резко спросила:

— Зачем ты пришла?

— В саду так красиво расцвели сливы, что я решила нарезать несколько веток для бабушкиной вазы, — спокойно ответила Юнь Цзиньнянь. В её голосе не было ни робости, ни вызова.

Прежде она ужасно боялась Сюй Синьмо. Но после пережитого — или приснившегося? — страха почему-то не осталось.

— Бабушка любит цветущую сливу? Вот я сама ей и нарву! Не нужно изображать заботу! Забирай свои ветки и проваливай в сад Няньнянь. Во дворе Цысинь тебе не рады. И впредь не смей сюда показываться!

Юнь Цзиньнянь посмотрела на младшую бяомэй и равнодушно спросила:

— Это ты так решила или сама бабушка велела?

— Конечно, бабушка… — начала Сюй Синьмо.

Но из комнаты донёсся голос старой госпожи:

— Ваньвань, на улице холодно. Иди скорее в дом! Ты тоже входи.

Ваньвань — ласковое домашнее имя для любимой внучки. А Юнь Цзиньнянь досталось безликое «ты». Хотя она тоже была родной внучкой старой госпожи.

— Хм! — Сюй Синьмо презрительно фыркнула и скрылась в доме.

Взгляд Юнь Цзиньнянь потемнел.

Тогда, у пруда с лотосами, она действительно упала сама? Или кто-то её столкнул? Кем бы ни оказался виновник, она непременно докопается до истины.

Почувствовав на себе встревоженный взгляд кормилицы Юань, девочка едва заметно кивнула ей и переступила порог.

Внутри жарко топили подпольную печь. Здесь было несравнимо теплее, чем в её собственных покоях.

Старая госпожа Юнь восседала на широкой кушетке-лохань. Сюй Синьмо, устроившись возле неё, весело щебетала и ластилась к бабушке.

Старая госпожа мельком взглянула на вошедшую. В её глазах промелькнуло отвращение.

Юнь Цзиньнянь заметила это, но виду не подала. Почтительно склонившись, произнесла:

— Внучка приветствует бабушку.

— Бабушка, посмотри на неё! Пришла выразить почтение и даже на колени не опустилась! Ни капли искренности! — громко воскликнула Сюй Синьмо.

Старая госпожа ласково ущипнула любимицу за нос, а затем повернулась к Юнь Цзиньнянь. Взгляд её сразу похолодел.

— Раз Ваньвань об этом заговорила, поклонись как положено. До самой земли.

Юнь Цзиньнянь опустила глаза. Несколько мгновений она стояла прямо, прижимая к себе ветки сливы, затем медленно опустилась на колени и коснулась лбом пола.

— Внучка выражает почтение бабушке.

Под коленями лежали каменные плиты, но благодаря отоплению даже они были теплее, чем пол в её саду Няньнянь.

Старая госпожа не произнесла положенных слов, разрешающих подняться. А без разрешения вставать было нельзя.

Сюй Синьмо тем временем продолжала смешить бабушку.

Вскоре явилась госпожа Хэ, чтобы засвидетельствовать своё почтение старой госпоже. Увидев коленопреклонённую Юнь Цзиньнянь, она на мгновение смягчилась, но не сказала ни слова.

Затем пришла старшая барышня Юнь Муянь. Её взгляд тоже задержался на несчастной девочке с жалостью — и она тоже промолчала.

Вторая барышня, Юнь Цзыхань, едва заметила Юнь Цзиньнянь на полу, как лицо её дрогнуло от сострадания. Немного подумав, она опустилась рядом на колени:

— Внучка приветствует бабушку.

Сюй Синьмо едва заметно изменилась в лице.

Старая госпожа раздражённо посмотрела на Юнь Цзыхань:

— Ах, Цзыхань, какая же ты послушная! Ступай к себе и триста раз перепиши «Канон сыновней почтительности». Пока не закончишь, из комнаты не выходить!

Девушка побледнела. Она виновато посмотрела на Юнь Цзиньнянь, поднялась и удалилась.

Входили и другие дочери семьи, в том числе рождённые наложницами. Каждая бросала на коленопреклонённую девочку короткий взгляд и тут же притворялась, будто ничего не замечает. Они развлекали старую госпожу разговорами, словно Юнь Цзиньнянь вообще не было в комнате.

А она продолжала стоять на коленях, держа спину прямо и опустив голову.

Она терпела. Чем дольше её заставят унижаться, тем больше сочувствия вызовет это у старшего дядюшки, когда он обо всём узнает. И тем большего ей удастся добиться.

Она не собиралась снова прожить ту мучительную, безысходную жизнь, что видела во сне. На этот раз она будет учиться и научится защищать себя. Разве нынешнее испытание могло сравниться с теми ужасами?

Спустя час госпожа Хэ ушла.

Юнь Муянь вместе с Сюй Синьмо и остальными сёстрами тоже отправилась на занятия. Лишь Юнь Цзиньнянь всё ещё стояла на коленях.

Наконец Мин Лю помогла старой госпоже подняться и увела её отдыхать.

Прошло два часа. Юнь Цзиньнянь едва держалась.

Через три часа её тело начало дрожать.

Когда минуло четыре часа, девочка окончательно лишилась чувств.

Мин Лю разминала ноги старой госпоже, когда к ним подошла другая старшая служанка, Мин Ян, и тихо доложила:

— Лаофужэнь, четвёртая барышня потеряла сознание.

— Потеряла сознание? — безразлично переспросила старая госпожа.

— Да.

— Какая изнеженная! Всего четыре часа на коленях — и уже в обмороке. Пусть кормилица отнесёт её обратно.

Мин Ян не могла объяснить охватившего её беспокойства. Что-то в происходящем казалось неправильным. Она осторожно спросила:

— А как быть с ветками сливы, которые четвёртая барышня принесла вам?

— Выбросить.

— Слушаюсь.

Кормилица Юань на спине отнесла Юнь Цзиньнянь в сад Няньнянь. Цветущие ветки, нарезанные для старой госпожи, выбросили. Несколько служанок, желая угодить хозяйке, подобрали их и швырнули прямо у входа в покои девочки.

Тем временем на императорской аудиенции Юнь Чэнь никак не мог сосредоточиться.

Когда заседание завершилось, несколько приятелей-чиновников пригласили его выпить. Он согласился, но у самого входа в трактир дорогу ему преградил монах.

— По вашему облику видно, что судьба сулит вам стоять выше всех, уступая лишь государю, почтенный господин. Отчего же занимаете должность всего лишь младшего четвёртого ранга? Вам давно надлежало бы дослужиться до старшего третьего ранга.

Юнь Чэнь невольно обрадовался таким словам.

— Что вы имеете в виду, почтенный наставник?

— Позвольте мне разобраться.

Монах некоторое время загибал пальцы, будто производя расчёт, затем тяжело вздохнул:

— Теперь ясно. Кто-то погубил ваше благословение и перекрыл вам дорогу к удаче.

Юнь Чэнь встревожился.

— Прошу наставника развеять мои сомнения!

— В вашем доме живёт драгоценное дитя. Её следовало беречь, словно сокровище, а вместо этого с нею обходятся хуже, чем с собакой или свиньёй. Именно те, кто мучает её, навлекают на вас несчастья. — Монах вздохнул. — Амитофо… Амитофо… Поспешите принять решение. Если всё останется как прежде, не пройдёт и трёх месяцев, как вы лишитесь должности. И это ещё можно было бы перенести: по крайней мере, останетесь живы. Гораздо страшнее, если беда коснётся жены и детей и погубит весь ваш род. Амитофо!

С этими словами монах ещё раз произнёс имя будды и исчез так внезапно, что его словно и не было.

Юнь Чэнь долго стоял неподвижно.

Он прекрасно понял, о ком шла речь.

Стоило кому-нибудь из посторонних узнать, что законнорождённая дочь семейства Юнь живёт хуже скотины, и политические враги немедленно воспользовались бы этим, чтобы подать на него донос. Он служил императорским цензором — как мог человек, не способный навести порядок в собственном доме, наставлять государя и других чиновников?

Да и служебная карьера в последние годы складывалась странно. Возможности для повышения появлялись не раз, но всякий раз должность получал кто-то другой. А немногочисленные удачи словно совпадали с теми случаями, когда он дарил Цзиньнянь какую-нибудь безделицу. Тогда девочка искренне радовалась, называла его добрым дядюшкой и желала непременно стать большим чиновником.

И вскоре после этого повышение почему-то действительно происходило.

По спине Юнь Чэня пробежал холодок. Выпивать с коллегами он передумал. Зайдя в трактир, он объявил, что оплатит сегодняшнее угощение, и поспешил домой.

Вернувшись в усадьбу Юнь, он первым делом прошёл в кабинет. Там тайный страж уже ждал его с собранными сведениями. Прочитав донесение, Юнь Чэнь долго не мог вымолвить ни слова.

Он и представить себе не мог, что племянница вынуждена терпеть подобное в собственном доме.

— Мой младший брат знает об этом?

Страж промолчал.

Юнь Чэнь тоже надолго задумался.

Знал ли брат? А может, не знал? Теперь это не имело значения. Сам Юнь Чэнь уже всё выяснил и закрывать глаза больше не собирался.

Он поднялся и сперва направился в покои госпожи Хэ. Бросив перед нею стопку листов из тонкой сюаньской бумаги, он велел прочесть донесение.

Госпожа Хэ молчала долго. Наконец произнесла:

— Господин, за домашние припасы отвечаю я, но большинство решений в усадьбе всё-таки принимает ваша матушка.

Юнь Чэнь ожидал, что жена признает свою вину. Вместо этого она сразу указала на свекровь.

Впрочем, госпожа Хэ была не глупа. Взять ответственность на себя значило бы потерять доброе имя, если дело получит огласку.

Юнь Чэнь резко поднялся и отправился во двор Цысинь.

Старая госпожа очень обрадовалась, узнав о приходе сына. Сюй Синьмо вышла навстречу, чтобы поприветствовать его. Юнь Чэнь посмотрел на девочку долгим, трудно объяснимым взглядом.

— Цзюцзю, почему вы так на меня смотрите? — удивилась Сюй Синьмо.

— Ступай поиграй, — ровно ответил он. — Мне нужно поговорить с твоей бабушкой.

— Тогда я попрошу на кухне приготовить вам с бабушкой чай и сладости!

— Хорошо.

Сюй Синьмо весело убежала. Не беда: потом она всё равно выпытает у бабушки, о чём шёл разговор.

Когда девочка вышла, Юнь Чэнь приказал служанкам и пожилым прислужницам удалиться. Затем разложил перед матерью исписанные листы.

— Матушка, прочтите сами.

Старая госпожа взяла исписанные листы и пробежала глазами первую страницу. Настроение у неё испортилось мгновенно.

Кто посмел донести сыну о домашних делах? Неужели кто-то нарочно пытается поссорить её с Юнь Чэнем?

— Чэньэр… — начала она своим обычным ласковым тоном.

— Матушка, вы понимаете, что произойдёт, если эти сведения попадут к моим недругам при дворе? Если всё подтвердится, а потерпевшая решится дать показания? — негромко спросил Юнь Чэнь.

— Не посмеет! — резко воскликнула старая госпожа.

Юнь Чэнь не повысил голоса.

— А если ей пообещают тёплую одежду, сытную еду, прислугу и достойную человеческую жизнь? Какой выбор, по-вашему, она сделает? А что выбрали бы вы сами, оказавшись на её месте?

Старая госпожа умолкла. Возразить ей было нечего.

— Помните, я когда-то подал обвинение против прежнего военного министра? Он не сумел навести порядок во внутренних покоях: его вторая жена издевалась над законной старшей дочерью от первого брака. Когда доказательства представили государю, министра лишили должности. Пострадала вся семья: его потомкам и родственникам на пять поколений закрыли путь к чиновничьей службе. Даже участвовать в государственных экзаменах им запретили!

Лицо старой госпожи побелело.

Стоит посторонним узнать, как она обращалась с Юнь Цзиньнянь, — и все заговорят, что в её сердце нет ни капли милосердия.

— Вы хотите, чтобы я разделил участь того министра? — серьёзно спросил сын.

— Нет, что ты! Я только… — Старая госпожа заметалась, пытаясь объясниться, но нужных слов не находила.

— Матушка, я ещё надеюсь подняться по службе и испросить для вас императорский указ о почётном титуле. Тогда при вашем появлении все станут оказывать вам положенные почести.

Для обращения «лаотайцзюнь» полагалась императорская жалованная грамота первого ранга.

На глазах старой госпожи выступили слёзы.

Разумеется, ей тоже хотелось подобной чести.

— Неужели я и вправду поступила неправильно? — тихо спросила она.

— Да, матушка. На этот раз вы были неправы. Если Цзиньнянь вам не по сердцу, могли бы просто оставить её в покое. Зачем было заставлять ребёнка стоять на коленях до обморока? Зачем приказали выбросить цветущие ветки, которые она принесла вам, да ещё и подбросить их к её покоям? Наш государь высоко ценит доброту и сыновнюю почтительность, а вдовствующая императрица особенно благосклонна к тем, кто проявляет эти добродетели. Представьте, что будет, если до неё дойдут слухи о случившемся…

Он не договорил.

Но старой госпоже было достаточно. Она уже испугалась по-настоящему.

— И что же теперь делать?

— Очень просто. Пусть Цзиньнянь получает приличное содержание: одежду, питание, деньги на повседневные расходы — всё, что получает старшая барышня. Нужно вернуть ей то, чего её лишали все эти годы. Прежде всего — загладить обиду.

Старая госпожа долго молчала. Наконец нехотя согласилась:

— Хорошо. Пусть будет по-твоему.

Не любить Юнь Цзиньнянь — одно, но поставить под удар будущее сына — совсем другое. Ведь именно от его успехов зависели богатство и почёт всего рода.

У семьи Юнь имелись значительные родовые владения, ежегодно приносившие немалый доход серебром. Законной дочери полагалось по пятьдесят лянов в месяц. Юнь Цзиньнянь же за долгие годы не получила ни одного.

Теперь она смотрела на пачку серебряных ассигнаций в парчовой шкатулке и не могла поверить своим глазам.

— Старший дядюшка?.. — только и выговорила она.

— Это содержание, которое ты должна была получать все последние десять лет, — всего шесть тысяч лянов. А ещё лекарства, ткани, украшения, жемчужные шпильки. Всё это и раньше принадлежало тебе по праву. Просто дошло с большим опозданием.

Глаза Юнь Цзиньнянь слегка покраснели. Она поднялась и низко поклонилась Юнь Чэню.

— Цзиньнянь благодарит старшего дядюшку.

— Хорошая девочка, ты разумна. Что было в прежние годы… — Он запнулся, потом всё же закончил: — Пусть прошлое останется в прошлом. Главное — смотреть вперёд.

— Да, дядюшка.

Она скромно опустила голову, послушная и почтительная, словно всегда такой и была. Сама Юнь Цзиньнянь толком не понимала, отчего держится так естественно.

Но внутри у неё всё пело от радости.

Ещё утром у неё не было почти ничего, а теперь — всего за один день — словно появилась целая жизнь.

Юнь Чэнь ушёл довольный. Вместе с дарами он оставил племяннице четырёх служанок и двух пожилых работниц для тяжёлых поручений.

— Няня!

— Да, барышня?

— Выдай каждой по два ляна серебра.

Юнь Чэнь позаботился даже о мелочах. Из шести тысяч лянов пятьдесят ассигнаций были по сотне каждая, а ещё тысяча приходилась на серебро мелкими суммами — удобно для повседневных расходов.

Кормилица Юань тотчас раздала подарки. Четыре служанки и две пожилые прислужницы радостно поклонились.

— Благодарим четвёртую сяоцзе!

Юнь Цзиньнянь оглядела их.

— Я не желаю, чтобы в саду Няньнянь появилась ещё одна Жу Синь. И думаю, никто из вас не захочет повторить её судьбу.

— Мы не посмеем, госпожа!

— Тогда служите добросовестно. Преданным людям я умею платить добром. Но если кто-то решит предать меня ради собственной выгоды, участь Жу Синь покажется ему лёгким наказанием.

— Ни за что не посмеем! — поспешно заверили новые служанки.

Юнь Цзиньнянь кивнула.

Из главной кухни уже принесли обед. Она успела так проголодаться, что сперва села поесть, а уж потом вернулась к делам. Сытая, девочка почувствовала себя гораздо бодрее.

Окинув взглядом шестерых человек, всё ещё ожидавших во дворе, она спросила:

— Как вас зовут?

— Эта служанка — Данься. А это Даньгуй, Жу Ян и Жу Юэ, — одна за другой представились четыре девушки.

— Фамилия моего мужа — Ли, — почтительно сказала одна из пожилых женщин.

— А моего — Чжан, — добавила другая.

— Отныне всеми делами сада будет распоряжаться моя кормилица, — объявила Юнь Цзиньнянь. — Данься и Жу Ян станут старшими служанками. Даньгуй и Жу Юэ — младшими. Мамушка Ли и мамушка Чжан будут следить за воротами. Сад у нас невелик. Няня, отведи всех и помоги устроиться.

— Слушаюсь, барышня.

Кормилица увела новых людей. Юнь Цзиньнянь устало откинулась в кресле.

Всё, о чём она раньше не смела даже мечтать, теперь словно само собой разумелось. Неужели и та прежняя жизнь, явившаяся ей во сне, была настоящей?

Потерев виски, девочка почувствовала, как наваливается усталость, и прилегла.

Когда она снова открыла глаза, за окном уже стемнело.

— Барышня, вы проснулись? — заботливо спросила служанка, наклонившаяся к постели.

На вид ей было четырнадцать или пятнадцать лет. Узкое, похожее на дынное семечко личико, нежные черты — во внешности девушки уже угадывалось будущее обаяние.

— Ты?.. — Юнь Цзиньнянь не сразу вспомнила её имя.

— Эта служанка Данься приветствует госпожу.

— Ах да, Данься. Помоги мне подняться.

После сна слабость почему-то стала ещё сильнее.

Данься помогла ей сесть. Жу Ян принесла горячую воду. Девушки умыли барышню и аккуратно уложили ей волосы в два небольших пучка.

— Барышня, ужин уже подали. Желаете сейчас поесть? — спросила Данься.

Юнь Цзиньнянь тихо согласилась, но тут её взгляд упал на жаровню с углями посреди комнаты. Двери и окна были плотно закрыты.

— Запомните: если в комнате горят угли, непременно приоткрывайте окно.

Данься и Жу Ян не поняли причины, однако послушно кивнули.

К ужину подали три блюда и суп: одно овощное, два мясных. Само право есть горячую пищу казалось Юнь Цзиньнянь чем-то далёким, почти из другой жизни.

Другой жизни…

Она глубоко вдохнула и принялась неторопливо есть, откусывая понемногу.

Остатки ужина кормилица раздала прислуге. А Юнь Цзиньнянь устроилась у окна и стала смотреть на темнеющий двор.

В той, прежней жизни, в двадцатый день одиннадцатого месяца пятнадцатого года правления Юаньхэ её очаг оставался холодным, а котёл — пустым. Ей тогда так и не удалось наесться досыта.

Теперь же она не только сыта. У неё появились собственные сбережения, в кладовой лежали ткани, а на туалетном столике красовались не одни лишь простенькие украшения из бусин. Там были десятки шпилек — золотых, серебряных, нефритовых, — и подходящие к ним серьги, браслеты, ожерелья.

Перемены были к лучшему. Но всего сразу не добьёшься.

Следующим делом нужно придумать, как вернуть матушку из родового храма.

— Барышня…

Юнь Цзиньнянь очнулась от мыслей и посмотрела на кормилицу.

— Что такое, няня?

— Мин Лю передала слова старой госпожи: раз вы нездоровы, впредь можете не приходить к ней с утренним приветствием. Вам велено отдыхать.

Не приходить? Как будто она сама мечтала каждый день туда ходить!

Что ж, пока и так сойдёт.

— Я поняла. И ты ложись пораньше. А завтра начнём шить обновки к Новому году. После праздника мне исполнится одиннадцать!

— По счёту лет — одиннадцать, — мягко поправила кормилица. — По-настоящему одиннадцать вам будет только после дня рождения, во втором месяце.

— Верно… Но ведь матушку я уже пять лет не видела. Да и отца — целых полгода, — произнесла Юнь Цзиньнянь, опуская глаза.

У госпожи Юань защемило сердце. Она обняла девочку.

— Вторая госпожа любит вас сильнее собственной жизни.

— Я знаю.

И от этого ей ещё мучительнее хотелось вернуть мать домой.

Спать она легла рано. На ночное дежурство осталась Данься.

Но сон оказался беспокойным. Снова и снова возникали пустые глаза Моэр. Он безучастно подходил, склонялся к ней и отрывал от её плоти кусок за куском…

Юнь Цзиньнянь металась под одеялом и никак не могла обрести покой.

Утром она поднялась измученной, с тёмными кругами под глазами.

К завтраку, присланному из кухни, почти не притронулась. За обедом съела всего пару ложек и отставила посуду.

Зато Жу Юэ вернулась с сияющим лицом:

— Барышня! У нас замечательная новость!

Юнь Цзиньнянь молча подняла глаза.

— Старший господин получил повышение! Да сразу через две ступени! Теперь он юйши дафу младшего третьего ранга!

— Вот как? Тогда старшего дядюшку надо поздравить, — произнесла девочка и слабо улыбнулась.

В той жизни, которая приснилась ей, такого повышения будто бы не было. Семья Юнь возвысилась позднее, благодаря заслугам третьего дядюшки, служившего далеко от столицы. В конце концов тот дослужился до канцлера первого ранга. Как раз тогда на Юнь Цзиньнянь обратил внимание Чу Ляньгэ.

Странно другое: третий дядюшка так и не ходатайствовал о почётном титуле ни для старой госпожи, ни для собственной жены.

Пока она размышляла, от двери раздался радостный голос мамушки Ли:

— Четвёртая сяоцзе, старшая госпожа прислала людей с праздничными сладостями!

Раньше ничего подобного не бывало.

— Няня, выдай тому, кто принёс угощение, один лян серебра.

— Слушаюсь.

Юнь Цзиньнянь снова откинулась в кресле.

После такого повышения вечером непременно устроят семейный пир. Позовут ли её? А если позовут, сможет ли она завести разговор об учёбе?

Ведь все считали, что она едва знает грамоту. Как тогда объяснить, что со временем она будет свободно играть на музыкальных инструментах, владеть шахматами, каллиграфией, живописью и стихосложением — не говоря уже об искусстве врачевания?

Однако ожидание оказалось напрасным. Уже стемнело, в сад Няньнянь принесли ужин, а пригласить Юнь Цзиньнянь на семейное торжество так никто и не пришёл.

Кормилица Юань заметно расстроилась, но сама девочка отнеслась к этому спокойно. Она поужинала без спешки и даже съела больше, чем днём.

Данься и остальные ходили понурые.

— Не огорчайтесь, — сказала им Юнь Цзиньнянь. — Когда лодка доплывёт до моста, проход непременно найдётся. Ступайте есть. Повышение дядюшки — радость для всей семьи. Няня!

— Да, барышня?

— Выдай каждому по ляну серебра.

Кормилица Юань поджала губы, но отправилась за деньгами.

Тут-то настроение слуг и улучшилось. Серебро они получили в саду Няньнянь, а в главном дворе по случаю праздника, верно, выдадут ещё. Разве не замечательно?

Юнь Чэнь и в самом деле был вне себя от радости. Повысили его сразу на две ступени! Шёл он теперь лёгкой поступью, весь светился довольством. После аудиенции он выпил с коллегами в трактире и вернулся в усадьбу только затемно.

В большом зале его ожидали старая госпожа, госпожа Хэ, наложницы и дети старшей ветви, а также несколько дочерей второй ветви, рождённых наложницами. Не было лишь Юнь Цзиньнянь.

— Господин вернулся!

Старая госпожа тотчас поднялась и с улыбкой посмотрела на вошедшего сына.

— Чэньэр!

— Матушка!

Жена вышла навстречу, дети поспешили поклониться:

— Отец!

— Дядюшка!

— Дабофу!

Юнь Чэнь ответил каждому, но почти сразу заметил, что недостаёт двоих: его законного сына Юнь Чжэня и племянницы Юнь Цзиньнянь.

Семнадцатилетний Юнь Чжэнь учился в академии Суншань: следующей весной, во втором месяце, ему предстояли государственные экзамены. Если бы он вошёл в тройку лучших кандидатов, это принесло бы семье огромную честь.

Поэтому его отсутствие было совершенно понятно.

Но почему не пришла Цзиньнянь?

Лицо Юнь Чэня помрачнело.

Сегодня за вином он слышал разговоры: должность юйши дафу младшего третьего ранга уже обещали совсем другому человеку. И всё же нынешним утром, в Зале Золотого трона, император внезапно объявил о повышении именно Юнь Чэня.

Никто не мог понять причин. Все только завидовали необыкновенной удаче.

Теперь Юнь Чэнь вспомнил слова монаха, встреченного накануне. Радость постепенно сменилась тяжёлыми мыслями.

— Уже поздно, — сказал он. — Всем пора разойтись по своим покоям.

— Но мы же приготовили праздничный ужин! — поспешно возразила старая госпожа.

— Матушка, я уже поел в городе и выпил с товарищами. Мне нужно отдохнуть. Поужинайте без меня.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл.

И старая госпожа, и госпожа Хэ остолбенели. Дети испугались ещё сильнее, а наложницы даже не осмелились заговорить.

— Ведь он только что был в прекрасном настроении? — растерянно спросила старая госпожа у невестки.

Та сначала не поняла намёка, а потом догадалась, о чём думает свекровь. Но правду сказать не решилась.

— Матушка, должно быть, господин устал после угощения с сослуживцами. Давайте садиться за стол.

Праздничная еда показалась всем безвкусной. Едва ужин закончился, собравшиеся разошлись.

Сюй Синьмо помогала бабушке добраться до двора Цысинь.

— Бабушка, как думаешь, отчего цзюцзю вдруг рассердился?

Всё ведь шло прекрасно. Что могло так внезапно испортить ему настроение?

Старая госпожа долго ломала голову, но ответа не находила.

— Дитя моё, не придумывай лишнего. Дядюшка просто утомился. А тебе пора умыться и ложиться: завтра снова занятия в школе для барышень, — ласково сказала она.

На свою любимицу старая госпожа смотрела с неизменным умилением: девочка казалась ей хороша во всём.

— Слушаюсь, бабушка. И ты отдыхай пораньше.

Проводив старую госпожу к спальне, Сюй Синьмо вернулась в собственные комнаты.

Её покои были обставлены лучше всех в усадьбе Юнь — даже у старшей законной дочери, Юнь Муянь, не было такого богатого убранства.

— Дайдай!

— Барышня!

Дайдай, служанка лет пятнадцати-шестнадцати, имела круглое лицо и узкие глаза без заметной складки века. Когда она задумывалась, глаза превращались в щёлочки.

— Как ты думаешь, отчего дядюшка так резко переменился? Он ведь сначала был так доволен!

Дайдай помолчала, обдумывая ответ.

— Барышня… А не может быть, что дело в четвёртой сяоцзе?

Сюй Синьмо резко выпрямилась.

— Что ты сказала?!

— Да с чего бы ему сердиться из-за неё? Ты только посмотри: тихоня, слова поперёк не скажет. Я над ней издеваюсь, а она и возразить не смеет. Дядюшка никогда не станет за неё заступаться! — Голос Сюй Синьмо звучал всё тише.

Потому что в глубине души она уже допускала: Дайдай права.

Вчера цзюцзю прислал Юнь Цзиньнянь столько вещей, выделил служанку и пожилую прислужницу. А бабушка даже не помешала…

— Нет!

Нельзя позволить Юнь Цзиньнянь отнять у неё расположение дядюшки. Нужно действовать первой.

В главной комнате двора Цысинь старая госпожа после купания лежала на кушетке. Мин Лю отжимала ей волосы, а Мин Ян принесла успокоительный отвар.

— Лаофужэнь, отвар готов.

— Горячий ещё. Пусть немного остынет.

Отвар был таким горьким, что пить его совсем не хотелось.

Да и поведение Юнь Чэня сегодня не давало ей покоя.

— Вот скажи, отчего Чэньэр вдруг рассердился? Когда вошёл, всё ведь было хорошо!

Мин Лю промолчала.

Мин Ян немного подумала и осторожно заговорила:

— Лаофужэнь, а не может ли это быть связано с четвёртой барышней?

— Что ты говоришь?! — изумилась старая госпожа.

Но тут же вспомнила: Юнь Чэнь просил её быть добрее к Цзиньнянь, не давать другим повода упрекнуть семью.

Тогда она не придала его словам значения. Просто не любила эту внучку — и потому запретила ей приходить.

Старая госпожа глубоко вздохнула.

— Мин Ян!

— Слушаю, лаофужэнь.

— Сходи потом в сад Няньнянь. Скажи Цзиньнянь, что завтра она пойдёт в школу для барышень. Утром приветствовать меня не нужно, пусть сразу идёт на занятия.

— А после занятий?

— Тоже не нужно.

Мин Ян опустила глаза.

— Слушаюсь.

Когда она передала распоряжение в саду Няньнянь, Юнь Цзиньнянь отнеслась к новости спокойно. Зато кормилица Юань очень обрадовалась.

— Барышня, кого возьмёшь завтра с собой?

— Пусть пойдёт Жу Юэ.

Жу Юэ была сдержанна, немногословна, зато усердна и добросовестна.

Лучше Данься, Даньгуй и Жу Ян.

Кормилица, сияя, отправилась готовиться.

Юнь Цзиньнянь хотелось сказать ей: хлопотать незачем. Даже если её пустят в школу, спокойно учиться всё равно не дадут. А наставления о женских добродетелях, которые преподают учительницы, она и так знает назубок.

Школа нужна ей лишь для того, чтобы потом поступить в академию Цинсун.

В академии Суншань обучали не одних мужчин. Женщинам там преподавали каллиграфию, живопись, поэзию, игру в шахматы, верховую езду, стрельбу из лука и боевые искусства.

Поэзии, каллиграфии, живописи и шахматам она учиться больше не хотела. Ей нужны верховая езда, стрельба и боевые искусства — чтобы в минуту опасности защитить себя и самых дорогих людей.

Вдруг вспомнился Моэр.

Стоило подумать о нём — и сердце сжималось от невыносимой боли.

Юнь Цзиньнянь схватилась за грудь. Всё тело задрожало.

— Барышня, что с тобой? — встревожилась кормилица Юань.

— Ничего. Ступай отдыхать.

Кормилица смотрела на неё с беспокойством, но возражать не решилась и тихо вышла.

Юнь Цзиньнянь поднялась, обмакнула палец в чай и начала выводить на столе очертания лица Моэра.

«Моэр, неужели мы встретились только во сне? Отчего же тогда так больно? Стоит вспомнить тебя — и даже дышать больно…

Я хотела бы, чтобы всё оказалось сном. И всё-таки хочу, чтобы ты был в моей жизни. Пусть даже нас ждёт такой конец…»

В дверях появилась Данься.

— Барышня, мне остаться на ночь?

— Не нужно. Иди спать.

При мысли о тёплой постели Данься оживилась.

— Тогда я пойду!

— Ступай, — тихо ответила Юнь Цзиньнянь.

Рядом с Моэром она нарисовала себя — такую, какой была в пору расцвета своей красоты.

Слёзы одна за другой падали на рисунок. Очертания расплывались, пока не осталась лишь лужица воды.

Масляная лампа в комнате едва мерцала. Слёзы катились, словно жемчужины с оборвавшейся нити.

Тихий шорох… Слабый запах крови, понемногу наполнявший комнату… Юнь Цзиньнянь мгновенно очнулась.

— Кто здесь? Кто?!

К её шее прижалось окровавленное лезвие меча.

— Не двигайся. Не кричи. Иначе убью.

Голос был зловещим, ледяным. От такого по коже побежали бы мурашки, а сердце охватила паника.

И всё же Юнь Цзиньнянь оставалась на удивление спокойной.

Она и сама не понимала, отчего почти не боится.

— Не беспокойтесь, я не закричу. Только уберите сначала меч, хорошо?

Незнакомец не шевельнулся.

Юнь Цзиньнянь глубоко вдохнула.

— От вас пахнет кровью. Вы ранены. И тяжело.

Она медленно обернулась — и изумлённо застыла, увидев человека в чёрном.

Ванъе?

Не выпуская меча, он тяжело рухнул навзничь.

Юнь Цзиньнянь некоторое время стояла неподвижно.

Почему он здесь? Во сне ничего подобного не происходило!

Но медлить было нельзя. Он — ванъе. Нельзя допустить, чтобы он умер у неё в комнате. Тем более в усадьбе Юнь.

Она несколько раз попыталась приподнять его, но не смогла даже сдвинуть с места.

Из груди торчал обломок стрелы. Кровь уже пропитала стёганую одежду.

Хорошо ещё, что стояла зима: толстая ткань впитала кровь, и на земле не осталось следов, по которым его могли бы найти.

Юнь Цзиньнянь без колебаний отыскала ножницы в корзинке для рукоделия, поставила масляную лампу на пол и разрезала одежду раненого.

Рана открылась взгляду.

Стрела вошла глубоко. Внимательно осмотрев её, Юнь Цзиньнянь с облегчением убедилась: сердце не задето. Но без своевременной помощи он всё равно умрёт.

У неё не было ни лекарства для ран, ни серебряных игл.

Что же делать?

Тревога нарастала.

Если удастся его спасти, у неё появится могущественный покровитель.

Она быстро обыскала потайные карманы его одежды. Нефритовая подвеска, денежные билеты, знак, кошелёк, фарфоровый пузырёк, отравленные серебряные иглы, метательное оружие, кинжалы…

В пузырьке оказалось превосходное ранозаживляющее снадобье.

Обрадовавшись, Юнь Цзиньнянь взяла серебряные иглы. Промыла чаем, вытерла платком, снова промыла — пока не смыла весь яд.

Опустившись на колени возле ванъе, она вытащила из его одежды немного ваты и отложила рядом.

Затем глубоко вдохнула, повторяя про себя:

«Юнь Цзиньнянь, не бойся. Ты справишься. Обязательно справишься. После Нового года тебе уже одиннадцать. Ты сможешь!»

Ватой она убрала кровь вокруг раны, прокалила кинжал над лампой. Быстро поставила иглы, чтобы облегчить боль, надрезала рану нагретым лезвием и вытащила обломок стрелы.

Кровь брызнула ей в лицо.

Капли были тёплыми, с дурным запахом.

Он не просто ранен. Он ещё и отравлен!

Юнь Цзиньнянь резко втянула воздух.

Торопливо вытерла кровь ватой, насыпала на рану снадобье и поставила ещё несколько серебряных игл, останавливая кровотечение.

Едва иглы вошли в тело, кровь перестала течь.

Юнь Цзиньнянь взяла платок и обтёрла края раны. Потом нашла чистую белую нижнюю рубашку, разрезала её на полосы и попыталась перевязать раненого. Но сил приподнять его не хватало.

Она прикусила губу.

Как быть?

Позвать кого-нибудь? Кого?

Во всём саду Няньнянь она по-настоящему доверяла лишь кормилице.

Но стоило ей подняться, как ванъе схватил её за запястье.

— Куда ты?

Голос всё ещё был холоден, но в нём слышалась слабость.

— Нужно вас перевязать. А я не могу помочь вам сесть. Хочу позвать кормилицу.

— Не нужно. Немного поддержи. Я сяду сам.

Чу Юй медленно приподнялся.

От напряжения из раны снова пошла кровь.

Юнь Цзиньнянь поспешила подхватить его.

— Осторожнее! Не спешите!

Помогая ему сидеть, Юнь Цзиньнянь быстро перевязала рану.

— Не ожидал, что девочка, всю жизнь просидевшая во внутренних покоях, умеет врачевать, — холодно заметил Чу Юй.

И умеет настолько хорошо.

— Мой дед по матери — божественный лекарь. Разве странно, что его внучка тоже кое-что умеет? — Она старалась говорить спокойно, почти небрежно.

Но внутри всё дрожало.

Всему этому она научилась во сне. Иначе ничего бы не сумела.

— Божественный лекарь? Хань Сюйцзы?

— Да.

Чу Юй умолк.

Его холодный взгляд остановился на Юнь Цзиньнянь: будто рассеянный — и всё же пронизывающий. Прежде он лишь притворился потерявшим сознание. Осмелься она на что-нибудь — он первым делом убил бы её.

Да и явился сюда раненым ради проверки.

Оказалось, Юнь Цзиньнянь действительно внучка Хань Сюйцзы!

У этого упрямого старика есть такая внучка… Интересно, станет ли он её жалеть?

Мысли Юнь Цзиньнянь путались, но она заставляла себя держаться спокойно. Что задумал Чу Юй? Случайно оказался здесь или пришёл намеренно?

— Помоги мне добраться до кровати, — негромко приказал он.

— А? Да…

Словно в забытьи Юнь Цзиньнянь довела его до кровати. Опомнившись, посмотрела на свои руки.

Только что она действовала, ни о чём не думая. Даже не понимала, как сумела перенести его!

В её взгляде смешались изумление и страх.

— Что вы со мной сделали?

— Ничего особенного. Немного воспользовался искусством подчинения души, — небрежно ответил Чу Юй.

Уголок красивых губ чуть приподнялся. Прямые, словно мечи, брови уходили к вискам. На тонко очерченном лице ярко блестели глаза.

Он был необыкновенно хорош собой.

Но в полутёмной комнате Юнь Цзиньнянь не могла как следует его разглядеть.

— Я спасла вам жизнь! Как вы можете применять ко мне такое искусство?

— Именно потому, что ты спасла мне жизнь, я подчинил твою душу, а не убил тебя.

— Почему?

— Ты слишком много знаешь.

— Да вы просто издеваетесь! — вспыхнула Юнь Цзиньнянь.

Она от доброго сердца спасла его, надеясь обрести опору. А он ни во что это не ставит!

— Хе-хе…

Чу Юй прислонился к изголовью и холодно усмехнулся.

Совсем ещё неопытная. Несколько слов — и уже вышла из себя.

— Мне нужна вода.

— Что? — тихо переспросила она.

— Вода. Горячая.

Услышав это, Юнь Цзиньнянь понемногу успокоилась. Пошла ополоснуть лицо холодной водой, привела себя в порядок и переоделась. Выйдя из комнаты, начала собирать с пола окровавленную вату и обрезки одежды. Бросая их в таз, чтобы сжечь, она негромко заговорила:

— Здесь меня совсем не так балуют, как вам, наверное, кажется. О маленькой кухне во дворе и говорить нечего. Горячей воды придётся ждать до рассвета. А пока, если вы не хотите, чтобы меня утопили в клетке для свиней, сослали в загородное имение или отравили чашкой отвара, лучше молчите. Ни звука.

Да, она жаловалась.

Хотела, чтобы Чу Юй понял, какой опасности она подверглась, спасая его.

Он уже слышал, что Юнь Цзиньнянь в семье не любят.

И на некоторое время умолк.

Она же не сидела без дела. Сожгла всё ненужное, принялась вытирать пол. Тихонько выносила кровавую воду, приносила свежую, холодную, и продолжала убираться при свете масляной лампы. Маленькие руки покраснели от стужи.

Закончив с полом, Юнь Цзиньнянь открыла окно, проветрила комнату и зажгла ещё сандала, чтобы перебить запах крови.

Сандал вчера прислал Юнь Чэнь. Принёсший его слуга сказал лишь, что хороших благовоний пока нет: пусть пользуется этим, а потом доставят другие.

Она ничего не ответила.

Во сне ей доводилось пользоваться и самыми лучшими благовониями.

Когда всё было убрано, Юнь Цзиньнянь придвинула табурет, села перед Чу Юем и сказала:

— Думаю, нам стоит поговорить.

— О чём? О том, что ты спасла меня? — холодно спросил Чу Юй, вперив в неё ледяной взгляд.

— Нет. О яде в вашем теле, — тихо ответила Юнь Цзиньнянь.

Как бы тихо она ни говорила, пропустить эти слова мимо ушей он не мог.

— Что ты сказала?! — изумился Чу Юй.

Его ледяное спокойствие мгновенно дало трещину.

Она знает, что он отравлен?

Столько придворных лекарей, столько врачей не сумели этого обнаружить!

Ради этого он и потратил столько сил на поиски божественного лекаря Хань Сюйцзы. Но тот отказался лечить его. Ни угрозы, ни посулы не помогли — и тогда Чу Юй обратил внимание на Юнь Цзиньнянь.

— Вы отравлены, — повторила она.

— Сможешь вылечить?

Юнь Цзиньнянь покачала головой.

— Пока нет.

Пусть сперва помучается надеждой. Потом она скажет, что средство найти можно.

Уж слишком он обнаглел!

Она спасла ему жизнь, а он посмел подчинить её душу.

Но Чу Юй пришёл в ярость. Внезапно схватил её за горло и приподнял.

— Если не можешь вылечить, зачем об этом заговорила?!

Эта свирепость. Этот властный голос…

Это он. Он!

Человек из её сна, который похитил её, требуя исцеления. Незнакомец в чёрном, скрывавший лицо, — жуй-ван Чу Юй!

Он увёз её на полмесяца. А когда она вернулась к Чу Ляньгэ, начался кошмар.

— Нет… Нет! Отпустите! Нельзя так со мной!

Юнь Цзиньнянь отчаянно вырывалась, царапая большую руку, сдавившую её шею.

Ей всего десять лет, она ребёнок. Чу Юю — семнадцать, он уже взрослый мужчина.

Разве ей справиться с ним?

Он швырнул её на кровать, к стене, и зажал рот.

— Не смей кричать. Закричишь — задушу!

Даже глиняный Будда разгневался бы. Юнь Цзиньнянь впилась зубами в его руку.

Чу Юй от изумления приоткрыл рот.

Она смеет его кусать!

Совсем не понимает, с кем связалась. Он уже хотел убить её одним ударом, но тут на тыльную сторону ладони упало что-то горячее.

Присмотревшись, Чу Юй увидел: девочка плачет навзрыд. Слёзы безостановочно капают на его руку.

Гнев внезапно исчез. Он позволил ей кусать себя.

Лишь спустя долгое время Юнь Цзиньнянь разжала зубы.

— Мне и так тяжело живётся! Почему даже вы должны меня обижать?! — всхлипывала она.

С обитателями усадьбы можно разобраться постепенно. Но перед могущественным жуй-ваном Чу Юем она совершенно беспомощна.

Он не нашёлся с ответом.

— Я ведь спасла вас! Вы подчинили мою душу, а я ничего не могу вам сделать. Этот яд так трудно вывести… Я всего лишь девочка из внутренних покоев, мне не позволено выходить ни за главные, ни за вторые ворота. Где я возьму нужные медицинские книги? Как смогу сразу вас вылечить?

Чем больше она говорила, тем горше становилось.

— Даже если хотите, чтобы я вас лечила, дайте мне время разобраться! Не могу же я смешать первое попавшееся лекарство. А если оно не выведет яд, а убьёт вас?

Она продолжала сквозь рыдания:

— У меня здесь вообще ничего нет. Чем я должна вас лечить? Хотя бы придумайте повод, чтобы я могла выйти из усадьбы!

Выслушав её, Чу Юй понял, что поторопился.

Пока яд не давал о себе знать, ещё можно было терпеть. Но во время приступов даже он, взрослый мужчина, едва выдерживал мучительную боль.

— Хорошо. Я был неправ. Не плачь. Придумаю, как вывести тебя из усадьбы. Пока подожди.

Он тихо свистнул. В комнату тотчас бесшумно скользнул человек.

— Ванъе!

— Уходим.

Незнакомец подошёл, поддержал Чу Юя и помог ему выйти…

Пройдя несколько шагов, Чу Юй вдруг обернулся.

— Девочка!

Юнь Цзиньнянь подняла на него заплаканные глаза и шмыгнула носом.

— Спасибо, что спасла меня.

Помолчав, он добавил:

— И прости за то, что было.

После чего быстро ушёл.

Юнь Цзиньнянь осталась сидеть на кровати.

Ха… Она холодно усмехнулась. Сперва пощёчина, потом сладкий финик?

И ведь придётся принять. Проклятье!

Что она может? Ни одного человека, на которого можно положиться в делах. Ни серебра, ни боевых навыков. Она не вольна выйти даже за вторые ворота — куда уж за главные.

Чтобы что-то изменить, придётся рассчитывать на замыслы Чу Юя.

Юнь Цзиньнянь стиснула кулак и опустила его на одеяло.

Она не станет такой, какой была во сне. Нет. Ни за что…

Спустя некоторое время она медленно встала и тщательно осмотрела комнату. Лишь убедившись, что всё в порядке, тихонько выдохнула.

У окна она смотрела в ночное небо. Сон не шёл.

На рассвете пришла кормилица Юань. Увидела, что барышня сидит у окна, подперев щёку маленькой ладонью и задумавшись, и поспешно вошла.

— Барышня, зачем ты устроилась у окна? А если простудишься?

— Няня, со мной всё хорошо, — негромко ответила Юнь Цзиньнянь.

Кормилица накинула ей на плечи плащ, потрогала руки.

— Давно сидишь? Руки совсем ледяные!

— Только что села.

— Эх…

Кормилица вздохнула, не зная, чем утешить девочку.

Отцу до неё дела нет. Бабушка не любит. А единственного человека, который её любил, отправили в загородное имение — и неизвестно, когда она вернётся.

— Барышня, принести воды для умывания?

— Угу.

Кормилица взяла ведро и охотно отправилась на общую кухню.

Юнь Цзиньнянь проводила её взглядом и глубоко вдохнула. Пусть в саду Няньнянь нет маленькой кухни, где можно готовить еду, — место, чтобы вскипятить воду, должно быть обязательно. Тогда няне не придётся с раннего утра ковылять за горячей водой на общую кухню, пока служанки и пожилые прислужницы ещё спят.

Нет, Жу Юэ уже поднялась. Она не спеша шла сюда, поправляя одежду.

Увидев Юнь Цзиньнянь, служанка удивилась.

— Барышня, ты уже проснулась?

Разумеется, говорить ей о бессонной ночи Юнь Цзиньнянь не собиралась. Только слегка кивнула.

— Угу.

— Тогда схожу на кухню за горячей водой.

— Не нужно. Няня уже пошла.

Жу Юэ немного покраснела. Казалось, она встала достаточно рано, а кормилица всё равно опередила её.

Та скоро вернулась с водой. Юнь Цзиньнянь умылась, и с общей кухни принесли завтрак.

Жидкая каша без добавок, две тарелочки солений, яйцо и две паровые булочки.

Вот и весь её завтрак.

Она не роптала. Это куда лучше тех дней, когда ей доставались лишь миска каши да тарелочка солений.

Поев, Юнь Цзиньнянь вместе с Жу Юэ направилась к госпоже Хэ в сад Нуаньсинь.

Тяньми, увидев её, удивилась и поспешила доложить.

Рука госпожи Хэ с пиалой замерла. Она взглянула на завтракавшего Юнь Чэня и с деланой радостью сказала:

— Скорее пригласите Цзиньнянь!

Юнь Чэнь тихо положил палочки и посмотрел на вошедшую девочку — маленькую, хрупкую.

На ней было новое платье, в котором личико казалось ещё прелестнее.

Вырастет — станет настоящей красавицей!

— Приветствую дабофу и тётушку, — поклонилась Юнь Цзиньнянь.

Юнь Чэнь кивнул.

Госпожа Хэ поспешно поднялась, подошла и взяла племянницу за руку.

— Что же ты так рано? Уже завтракала?

— Да, тётушка, — почтительно ответила девочка.

Взгляд её скользнул по столу.

Каша с ласточкиными гнёздами, больше десятка изысканных кушаний, шесть или семь освежающих холодных закусок… Она ненадолго опустила глаза.

Здесь ели так. У Юнь Муянь — тоже.

А во дворе Цысинь, нечего и говорить, ещё богаче.

Госпожа Хэ прекрасно знала, чем кормят в саду Няньнянь. От этого неожиданного визита у неё запылало лицо.

— Ты по какому-то делу, Цзиньнянь?

— Да, есть дело.

Сердце госпожи Хэ тревожно дрогнуло. Юнь Чэнь тоже внимательно посмотрел на племянницу.

Госпожа Хэ боялась, что Юнь Цзиньнянь возьмёт да пожалуется на скудное питание. При Юнь Чэне остановить её не удастся.

— Что такое? Говори, Цзиньнянь. Если у меня это есть, непременно дам, — сказала она чуть дрожащим голосом.

— Бабушка велела мне ходить в школу. Я хотела попросить у тётушки четыре сокровища кабинета.

Госпожа Хэ облегчённо вздохнула.

— Всего-то? Тяньми, скорее сходи в кладовую. Выбери для Цзиньнянь хороший, красивый набор!

Юнь Цзиньнянь поспешно поклонилась.

— Спасибо, тётушка.

Почтительно, со всеми положенными приличиями.

Рядом нет родной матери, которая могла бы её наставлять, а она так хорошо воспитана. Видно, нелёгкими были эти годы: стёрли и характер, и все острые углы.

Госпожа Хэ, однако, была чрезвычайно удивлена.

Прежде Юнь Цзиньнянь была робкой, всего боялась и даже громко говорить не смела.

— Цзиньнянь, ты впервые идёшь в школу? Какие книги обычно читаешь? Знакома с Четверокнижием и Пятикнижием? — мягко спросил Юнь Чэнь.

Лицо девочки мгновенно залилось стыдливым румянцем.

— Отвечаю дабофу: я не умею писать, никогда не училась в школе и не знаю Четверокнижия и Пятикнижия.

Юнь Чэнь на миг растерялся, не понимая собственных чувств.

На душе стало горько, тяжело.

Он укоризненно посмотрел на жену. Немалая доля этого упрёка предназначалась и старой госпоже.

Семья Юнь славится образованностью и знанием приличий. Здесь даже служанки и мальчики-слуги должны быть грамотными. А законная дочь не умеет ни читать, ни писать? Нелепость! Узнай об этом посторонние — засмеют.

— Ничего. Ты ещё маленькая, начать учиться и сейчас не поздно. Потом пришлю тебе несколько книг. Знаешь, что такое отборная сюаньская бумага?

Отборная сюаньская бумага — лучшая и самая дорогая в государстве Тяньчу. Разумеется, Юнь Цзиньнянь знала её.

Во сне, выйдя замуж за пятого принца, она всегда пользовалась именно такой бумагой.

Но сейчас…

Она покраснела ещё сильнее и едва заметно покачала головой.

— Пришлю тебе и стопку такой бумаги.

— Спасибо, дабофу!

Юнь Цзиньнянь смотрела на дядю с восхищением и благодарностью. Потом замялась и снова заговорила:

— Дабофу, можно попросить ещё кое о чём?

— Говори.

— Не пришлёте ли вы мне две медицинские книги? Самые простые.

Юнь Чэнь уже хотел сказать, что девочке незачем читать медицинские книги, но вспомнил: её дед по матери — прославленный божественный лекарь Хань Сюйцзы. Она его единственная внучка. Что дурного в том, что её интересует врачевание?

— Хорошо.

— Спасибо, дабофу!

Он слегка кивнул.

— Ступай к второй сестре. Вместе пойдёте в школу.

— Да.

Юнь Муянь уже отучилась в академии Суншань. Теперь до совершеннолетия и помолвки ей туда ходить не требовалось.

А окончить академию Суншань — великая честь и для мужчины, и для женщины.

— Но вторая сестра…

Заступившись за неё, Юнь Цзыхань получила от старой госпожи наказание: триста раз переписать «Канон сыновней почтительности».

— Что со второй сестрой? — недоумённо спросил Юнь Чэнь.

Юнь Цзиньнянь покачала головой и поспешно поклонилась.

— Тогда я пойду, дабофу.

— Ступай.

Когда она ушла, лицо Юнь Чэня стало совсем мрачным.

— Что случилось с Цзыхань?

— Вчера матушка велела Цзиньнянь встать на колени. Цзыхань тоже опустилась рядом. Матушка сказала, что раз Цзыхань так почтительна, пусть триста раз перепишет «Канон сыновней почтительности»…

Не успела госпожа Хэ договорить, как Юнь Чэнь в ярости опрокинул стол.

— Чего она добивается?! А ты как за домом следишь? Только смотришь со стороны? Она безрассудствует, и ты за ней следом?!

Госпожа Хэ оцепенела от страха.

Ни слова сказать не смела.

— Хотите, чтобы семья Юнь кончила так же, как прежний глава военного ведомства? Тогда продолжайте в том же духе!

Бросив это, Юнь Чэнь стремительно вышел.

Лишь спустя долгое время госпожа Хэ задрожала и вскрикнула…

Служанки сада Нуаньсинь тоже были перепуганы.

Кто мог ожидать, что Юнь Чэнь вдруг придёт в такую ярость?

— Держите языки за зубами. Если хоть слово просочится наружу, не жалуйтесь, что я не знаю пощады! — холодно приказала госпожа Хэ.

Взяв себя в руки, она отправилась во двор Цысинь.

Старая госпожа провела беспокойную ночь. Ей чудилось, будто по комнате скользит чья-то тень. Холод не уходил, сколько ни укрывайся одеялами. Стоило задремать, как появлялся свирепый мужчина и пытался её задушить.

Кошмар следовал за кошмаром.

Когда пришла госпожа Хэ, старая госпожа лежала на кушетке лохань, а Сюй Синьмо заботливо её уговаривала:

— Бабушка, я сегодня не пойду на занятия. Останусь с тобой, хорошо?

— Глупенькая, со мной всё в порядке. Тебе нужно старательно учиться, чтобы потом, как старшая бяоцзе, поступить в академию Суншань.

— Но я за тебя тревожусь!

— Хорошая девочка. Я знаю, что ты меня любишь. Поспеши на занятия, не то наставница рассердится.

Наставница носила фамилию Фан. В молодости она была весьма известна. Потом вышла замуж, но муж умер, его семья пришла в упадок, и ей пришлось зарабатывать преподаванием, чтобы содержать близких.

Женщина она была очень строгая.

Её боялась и Сюй Синьмо, и все барышни семьи Юнь.

— Тогда я пойду. Бабушка, будь умницей и жди меня, ладно?

— Иди, иди!

Старая госпожа с радостной улыбкой проводила внучку. Но скоро улыбка исчезла.

Услышав, что пришла госпожа Хэ, она велела провести невестку в малую гостиную.

— Матушка!

Старая госпожа слегка кивнула.

— Обед уже распорядилась приготовить?

— Ещё нет, — уныло ответила госпожа Хэ и посмотрела на неё. — Матушка, господин только что разгневался. Даже стол опрокинул!

Свекровь нахмурилась.

— Что случилось? Ты его рассердила?

— Как я посмею? Уходя, он сказал только: если мы желаем семье Юнь той же участи, что постигла прежнего главу военного ведомства, пусть всё продолжается как прежде.

Договорив, госпожа Хэ поспешно опустила голову.

Лицо старой госпожи посинело от гнева.

Она уже разрешила Цзиньнянь ходить в школу! Чем ещё недоволен Юнь Чэнь?

— Матушка, больше нельзя обращаться с Цзиньнянь по-прежнему.

Раньше Юнь Чэнь ничего не знал и не вмешивался. Теперь узнал и вмешался. Продолжать в том же духе — значит открыто пренебречь им.

— Что всё-таки произошло?

— Сегодня утром Цзиньнянь пришла в сад Нуаньсинь. Сказала, что пойдёт учиться. Господин велел ей зайти за Цзыхань. Но ведь Цзыхань… Тут он и разгневался.

Договаривать было незачем. Старая госпожа поняла.

Долго молчала. Потом наконец глубоко вздохнула, закрыла глаза и махнула рукой.

— Пошли кого-нибудь в сад Няньнянь. Пусть посмотрят, чего не хватает, и доставят. Как ни крути, она законная дочь семьи Юнь.

— Да, матушка.

Госпожа Хэ вышла из двора Цысинь.

В сад Няньнянь отправилась сама. Всё расспросила и тотчас велела устроить маленькую кухню. Прислала и необходимые вещи: теперь там можно будет не только кипятить воду, но при надобности и готовить.

Больше всех обрадовалась кормилица Юань.

Перед уходом Юнь Цзиньнянь просила её никуда не отлучаться: придут люди устраивать кухню. Тогда кормилица не поверила. Теперь поверила.

А Юнь Цзиньнянь, немного прогулявшись по саду, отправилась на занятия. Семейная школа Юнь помещалась в светлом дворе в глубине усадьбы. Здесь могли учиться все девочки семьи.

Когда она подошла, изнутри доносился смех.

Она знала: там её родные и двоюродные сёстры. Только они никогда не считали её ни роднёй, ни даже человеком.

Всего лишь игрушкой, которую можно по желанию топтать, унижать и осмеивать.

— Четвёртая сестрёнка!

Юнь Цзиньнянь обернулась и увидела вторую барышню, Юнь Цзыхань.

— Вторая сестра!

Цзыхань улыбнулась, подошла и взяла её за руку.

— Отчего руки такие холодные? Не взяла с собой грелку?

Грелку?

В саду Няньнянь такой вещи не было.

— Я привыкла. Мне не холодно.

Юнь Цзиньнянь попыталась высвободить руку, но сестра вложила ей в ладони свою тёплую грелку.

— Пока погрейся моей.

— Не нуж…

Она не успела отказаться. Юнь Цзыхань со смехом потянула её за собой.

— Скорее внутрь, а то наставница рассердится!

Юнь Цзиньнянь невольно напряглась. Она ещё не привыкла к такой близости с другими людьми.

Во дворе все, кто только что смеялся и играл, разом повернулись к ним. Впереди стояла Сюй Синьмо. Её взгляд был особенно неприязненным.

— Ты зачем пришла? — высокомерно спросила она.

Совсем забыла, что это дом Юнь Цзиньнянь, а сама она здесь лишь двоюродная сестра. Проще говоря — гостья.

— Бабушка велела мне учиться здесь.

Юнь Цзиньнянь стояла прямо, не заискивая и не заносясь. Спокойные, глубокие, словно омуты, глаза смотрели на Сюй Синьмо.

Та завидовала всё сильнее.

Каждое движение Юнь Цзиньнянь было красивым, изящным, благородным. Словно всё это дано ей от рождения.

— Хм! А ты хоть читать умеешь?

— Нет.

— Ха-ха-ха! Она не умеет читать! Зачем же тогда сюда пришла?

Смех был насмешливым и безудержным.

Юнь Цзиньнянь подняла взгляд на двух младших сестёр — законных дочерей старшей ветви.

Восьмилетнюю Юнь Мусы и шестилетнюю Юнь Мулань.

Их мать, главная госпожа дома, распоряжалась всем хозяйством. Отец — чиновник третьего ранга. Неудивительно, что они смели открыто издеваться над старшей законнорождённой сестрой.

Остальные, дочери наложниц, стояли, опустив головы, и старались быть как можно незаметнее.

— Я не знаю иероглифов, потому что мне ни разу не позволяли учиться. Никто не рождается грамотным. Вы начали раньше меня — только потому и смеётесь. Чьи правила позволяют вам меня унижать? Нашей семьи или чужой? Бабушкины или главной госпожи?

Её слова звучали ясно и звонко — словно жемчужины падали на нефритовое блюдо.

Юнь Мусы и Юнь Мулань сглотнули.

Сейчас Юнь Цзиньнянь пугала их.

Если дело дойдёт до настоящего скандала или снаружи узнают, что они насмехаются над законной дочерью семьи и порочат её доброе имя, им этого хватит сполна.

— Всего-то позволили ходить в школу! Чего так зазнаваться? — вступилась за них Сюй Синьмо, видя, что обе присмирели.

— Я никогда не зазнавалась. Напротив, очень дорожу возможностью учиться.

С этими словами Юнь Цзиньнянь вошла в комнату.

И села впереди всех.

Прежде это место принадлежало одной Юнь Муянь. Теперь, когда старшая сестра ушла в академию Суншань, оно пустовало.

Юнь Мусы, Юнь Мулань и Сюй Синьмо переглянулись, оставшись снаружи. Неужели она посмела сесть туда?

Сюй Синьмо привыкла безнаказанно помыкать Юнь Цзиньнянь. Разгневавшись, она подбежала и схватила её за руку.

— По какому праву ты здесь сидишь?!

Юнь Цзиньнянь подняла на неё прохладный взгляд.

— Это твоё место?

— Нет! — резко ответила Сюй Синьмо.

— Тогда здесь кто-нибудь сидит?

— Это место старшей бяоцзе! С чего ты…

— С того, что я законная дочь семьи Юнь. С того, что мой отец — второй господин этого дома, а я — законная внучка бабушки. Старшая сестра ушла в академию Суншань, место свободно, другого для меня в комнате нет. Что дурного в том, что я села здесь?

Каждое слово было чётким, весомым. Каждая фраза звучала твёрдо.

Она, Юнь Цзиньнянь, законная дочь этого дома. На какое место ей нельзя сесть?

Если разразится настоящий скандал, обид, которые она терпела все эти годы, хватит, чтобы цензоры десять раз подали обвинение против дабофу.

Если она и впрямь махнёт на всё рукой и докажет, что её истязали и притесняли, кому в семье Юнь это сойдёт безнаказанно?

Юнь Цзиньнянь стряхнула руку Сюй Синьмо и снова села, выпрямив спину.

Та отступила на несколько шагов, глядя на неё с изумлением и неверием.

Как она смеет? Как смеет так ей отвечать?

Кто дал ей такую храбрость?

Сюй Синьмо не могла поверить, что Юнь Цзиньнянь вдруг стала такой решительной.

Остальные тоже оробели.

Неужели это та самая девочка, которая вечно мялась и даже громко говорить не смела?

А Сюй Синьмо уже казалось, что её обидели и унизили при всех. Она развернулась и выбежала.

— Бяоцзе! — разом крикнули Юнь Мусы и Юнь Мулань.

Злобно посмотрели на Юнь Цзиньнянь.

— Бабушка тебя накажет!

И обе бросились следом.

Дочери наложниц злорадствовали. Только Юнь Цзыхань смотрела на Юнь Цзиньнянь с тревогой.

А та оставалась спокойной.

Она ведь знала: сегодня спокойно поучиться не удастся.

Никто не заметил, что за поворотом стояла наставница Фан и видела всё.

Она покачала головой и тихо вздохнула.

— Госпожа, — негромко позвала её личная служанка Фан Яо.

— Иди собирать вещи. В этом доме совершенно не знают приличий. Оставаться здесь больше незачем.

Фан Яо кивнула.

— Только жаль новую барышню.

— Что, сочувствуешь ей? — Наставница приподняла бровь.

Фан Яо было тридцать лет. Двадцать из них она провела рядом с госпожой. Знала и жизнь в достатке, и падение в нужду, но достоинства не утратила.

— Дайте этой барышне время — и она непременно взлетит высоко.

Наставница Фан рассмеялась.

— Может, отправить тебя к ней? Поучишь её немного.

— Что вы такое говорите, госпожа? Неужели, когда люди будут восхищаться её талантом, им скажут, что всему её научила простая служанка?

Наставница не нашлась с ответом.

Фан Яо продолжила:

— А если она сама принесёт деньги и попросит вас, госпожа, вы станете её учить?

— Нет.

— Почему?

— Воды в семье Юнь слишком мутные. И нравы уже испорчены. Не стоит.

Не уважать старшую законную сестру, переворачивать правду, угождать влиятельным… Такие маленькие, а уже в совершенстве всему научились. Прежде она этого и не замечала.

— Ступай собираться. Я скоро пойду к главной госпоже попрощаться. К тому же близится Новый год. Вернусь домой, встречу его с матушкой.

— Да, госпожа.

Сюй Синьмо, плача, прибежала во двор Цысинь.

— Бабушка!

Старая госпожа посмотрела на неё с изумлением. Сердце защемило от жалости.

— Драгоценная моя, что случилось? Не плачь, не плачь! Всё расскажи бабушке. Бабушка за тебя заступится!

— За что Юнь Цзиньнянь меня толкнула?!

Даже «бяоцзе» не назвала — прямо по имени.

Где воспитание? Где приличия?

— Что?! — гневно воскликнула старая госпожа.

Тут во двор вошли и Юнь Мусы с Юнь Мулань.

— Бабушка, заступись за нас! Четвёртая сестра совсем распустилась!

— Что произошло? — яростно спросила старая госпожа, уже решив, что во всём виновата Юнь Цзиньнянь.

— Четвёртая сестра насмехалась над бяоцзе, толкнула её и ещё заняла место старшей сестры! — всхлипнула Юнь Мусы.

Она добавила и другие подробности, щедро приукрашивая случившееся. Сюй Синьмо благодарно улыбнулась ей.

От этого Юнь Мусы принялась выдумывать ещё больше.

— Люди! Эй, кто-нибудь! Приведите ко мне эту непокорную девчонку! Я спрошу, откуда у неё столько дерзости — обижать младших сестёр!

Мин Лю тотчас отправилась с людьми. Мин Ян лишь покачала головой: ей всё казалось, что добром это не кончится…

Увидев Мин Лю с четырьмя прислужницами для грубой работы, Юнь Цзиньнянь спокойно поднялась.

Две женщины шагнули к ней, собираясь схватить. Лицо девочки тотчас похолодело.

— Я пойду сама. Кто посмеет меня тронуть, тому и после смерти покоя не будет! — строго сказала она.

Она законная дочь семьи Юнь. Пусть сейчас в опале, достоинства её это не отменяет.

Обе прислужницы в испуге отступили на несколько шагов.

Мин Лю тоже растерялась.

Юнь Цзиньнянь сама направилась во двор Цысинь. Жу Юэ шла следом, опустив глаза и едва смея дышать.

Мин Лю поспешила за ними.

У входа во двор Цысинь Жу Юэ остановили: дальше нельзя.

— Барышня! — тихо позвала она.

Юнь Цзиньнянь задержалась и посмотрела на неё.

Жу Юэ служила у неё лишь несколько дней. Привязаться друг к другу они ещё не успели; да и близко служанка за ней не ухаживала, так что знали они друг друга плохо.

— Жу Юэ, если я не вернусь, ступай в загородное имение. Найди мою няню и повидай матушку.

Сказав это, Юнь Цзиньнянь решительно вошла во двор Цысинь.

Жу Юэ немного подумала и сразу поняла. Она побежала во внешний двор.

Нужно найти управляющего и попросить его позвать домой второго господина!

Юнь Цзиньнянь ещё не успела войти в комнату, когда в неё полетела чашка. Она могла увернуться, но не стала. Чашка ударила её в лоб, горячий чай потёк мимо уголка глаза. Фарфор разбился об пол, из раны пошла кровь.

На сердце стало холодно. И всё же девочка вошла в гостиную, держа спину прямо.

Старая госпожа сидела на главном месте. Рядом плакала Сюй Синьмо, а Юнь Мусы и Юнь Мулань смотрели со злорадством.

— На колени! — рявкнула старая госпожа.

Юнь Цзиньнянь подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

— Я не знаю, в чём провинилась. За что бабушка наказывает меня, даже не выслушав?

— Ещё смеешь перечить?!

Разгневанная старуха схватила другую чашку и бросила в неё.

На этот раз чашка попала не в лоб, а в плечо.

Юнь Цзиньнянь тихо застонала, но осталась стоять прямо.

— Люди! — низким голосом позвала старая госпожа.

Мин Ян и Мин Лю тотчас вошли.

— Вытащите её во двор. Пусть стоит на коленях до темноты!

Приказав это, старая госпожа сразу пожалела.

Узнает Юнь Чэнь — между матерью и сыном снова возникнет разлад.

Мин Ян и Мин Лю замялись.

А Юнь Цзиньнянь спокойно заговорила:

— Бабушка, все мы ваши потомки. Во всех течёт ваша кровь. Почему же вы так явно любите одних больше других? Почему объявляете меня виновной, даже не позволив оправдаться?

Отныне слово «бабушка» останется для неё просто словом.

Старая госпожа открыла рот, но ничего не сказала.

Испугавшись, что бабушка смягчится, Сюй Синьмо тут же зарыдала в голос.

— Значит, бяоцзе может обижать меня, а я сама виновата?!

Юнь Цзиньнянь взглянула на неё с насмешкой.

— Ха… Ха…

Повернулась, вышла из гостиной и опустилась на колени посреди двора.

Старая госпожа хотела что-то сказать, но не успела.

Мин Лю и Мин Ян выбежали следом. Юнь Цзиньнянь уже стояла на коленях, выпрямившись, словно прут. Маленькое лицо было мертвенно-бледным. В чёрных глазах застыло столько печали и обиды, что при взгляде на неё сжималось сердце.

Мин Ян прикрыла рот, отвернулась. Глаза покраснели.

Законная дочь семьи Юнь живёт хуже старшей служанки при старой госпоже. Кто бы поверил?

Но это правда.

— Мин Лю, попроси лаофужэнь, — сказала Мин Ян. — Такой холод! Если четвёртая барышня и дальше простоит здесь, заболеет!

— Мин Ян, ты серьёзно? — равнодушно спросила Мин Лю.

Заступаться за нелюбимую барышню и обижать любимицу? Не такая уж она дурочка.

Мин Ян глубоко вдохнула.

— Не хочешь ты — пойду я!

Она вошла в гостиную и опустилась на колени перед старой госпожой.

— Лаофужэнь, снаружи холодно. Позвольте четвёртой барышне подняться!

Глаза старой госпожи оживились.

Она как раз собиралась воспользоваться случаем и позволить Юнь Цзиньнянь вернуться.

Но Сюй Синьмо вдруг зарыдала в голос:

— У-у-у! Хочу домой, к семье Сюй! Бабушка меня больше не любит! Хочу домой!

Плач раздражал старую госпожу, тревожил. Она и жалела внучку, и сердилась на её неразумие.

Но ведь это её драгоценная любимица. Та, которую она холила и берегла.

— Мин Ян отныне служанка второго разряда. Ступай!

Мин Ян, глубоко разочарованная, низко поклонилась, поднялась и вышла. Увидела торжествующий взгляд Мин Лю, потом посмотрела на Юнь Цзиньнянь, которая посреди двора глядела в небо, — и сердце сжалось от горечи.

В комнате Сюй Синьмо всё ещё требовала отпустить её к семье Сюй. Старая госпожа тихо уговаривала:

— Ну хорошо, хорошо. Что мне сделать, чтобы ты осталась?

— Ненавижу Мин Ян! Она помогала Юнь Цзиньнянь меня обижать. Не хочу, чтобы она жила во дворе Цысинь. Прогони её, бабушка! У-у-у…

— Хорошо, прогоним. Потом позовём посредницу, пусть продаст её.

— Продать — слишком легко отделается! Пусть идёт в прачечную стирать бельё. Нет, сначала пусть тоже стоит на коленях во дворе!

— Хорошо, хорошо. Мин Ян, чего стоишь? На колени!

За дверями малой гостиной Мин Ян становилось всё холоднее.

Холод пробирал до костей. Сердце болело.

Старая госпожа, которой она служила всей душой, потакала капризам внучки.

В глазах Мин Лю теперь была лишь жалость. Мин Ян шаг за шагом подошла к Юнь Цзиньнянь и опустилась рядом.

Та взглянула на неё, ничего не сказала и снова посмотрела на небо.

— Пойдёт снег, — спокойно произнесла она.

Этот снег всё падал и падал, до середины двенадцатого месяца. Говорят, обильный снег сулит богатый год. Но из-за него в следующем году государство Тяньчу постигнет бедствие.

Слишком много снега. Когда растает, вода вызовет такое же наводнение, как затяжные ливни.

Мин Ян удивлённо подняла голову. И в самом деле начинался снег.

Сперва редкий, потом всё гуще.

Двух коленопреклонённых фигур во дворе скоро коснулся тонкий снежный покров.

Из комнат доносился радостный смех. Юнь Мусы и Юнь Мулань веселили старую госпожу и Сюй Синьмо.

Глядя на Мин Ян во дворе, Мин Лю вдруг почувствовала: в это мгновение она потеряла очень многое…

Увидев Жу Юэ, управляющий изумился.

— Ты кого ищешь?

— Второго господина. В школе четвёртая барышня поспорила с барышней Сюй. Та побежала жаловаться старой госпоже. Боюсь, четвёртую барышню жестоко накажут!

Управляющий встревожился. Глубоко вздохнул.

— Второй господин уже полгода не возвращался.

Второй господин, родной отец Юнь Цзиньнянь, Юнь Ци, некогда занял третье место на дворцовых экзаменах. Император высоко ценил его. Но по неизвестной причине он вдруг оставил службу и занялся торговлей. А вторую госпожу, урождённую Хань, отправили в загородное имение.

Третий господин, Юнь Би, тоже был третьим на дворцовых экзаменах. После того как второй брат ушёл со службы, а его жену удалили из дома, Юнь Би попросил назначения вдали от столицы. За все эти годы домой так и не вернулся, лишь изредка присылал письма. И до сих пор не женился!

— Управляющий, умоляю! Пошлите кого-нибудь за вторым господином. Или хотя бы за старшим! Иначе четвёртая барышня…

Тот тоже понимал, что дело срочное.

— Возвращайся. Я немедленно пошлю людей на поиски.

Но найдут ли его — другой вопрос.

Снег валил всё сильнее. Две фигуры во дворе превращались в снеговиков. Люди в малой гостиной словно не замечали этого. Или делали вид, что не замечают.

В саду Нуаньсинь госпожа Хэ смотрела на наставницу Фан.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мои способности скромны, познания неглубоки. Я недостойна обучать барышень вашего дома. Пришла отказаться от места и проститься.

Наставница спокойно подняла чашку и не спеша отпила чай.

Госпожа Хэ растерялась, но про себя не удержалась от смешка.

Вот как! Первый же день в школе — и уже довела учительницу до ухода.

Наставница Фан поставила чашку.

— Вы, госпожа, заняты домашними делами, потому, вероятно, и упустили воспитание барышень. Но впредь советую уделять этому больше внимания, чтобы не пострадала их репутация воспитанных девиц.

Слушая её, госпожа Хэ почувствовала: что-то не сходится.

— Это мои записи, накопленные за много лет. Передайте их барышне, которая сегодня впервые пришла в школу. Она сказала совершенно верно: никто не рождается умеющим читать и писать. Прежде у неё, возможно, не было случая учиться. Надеюсь, впредь такой случай представится и она будет усердна. А чужие насмешки пусть не принимает близко к сердцу.

Наставница взяла из рук Фан Яо свёрток и положила на стол.

Госпожа Хэ совсем растерялась.

— Простите, что побеспокоила. Я пойду.

Наставница поднялась и ушла вместе с Фан Яо.

Госпожа Хэ опомнилась.

— Тяньми, скорее узнай, что сегодня произошло в школе!

Почему-то ей стало не по себе.

Чувствовала: случится что-то дурное.

А в императорском дворце на стол государю положили доклад.

Он открыл его, бегло прочёл и с хлопком захлопнул.

— Позвать Юнь Чэня!

— Слушаюсь!

Юнь Чэнь с тревогой вошёл в императорский кабинет. Государь бросил доклад перед ним.

— Сам посмотри!

Юнь Чэнь поспешно опустился на колени, поднял доклад и прочёл. От страха его прошиб холодный пот.

— Ты служишь в цензорате и допускаешь такое в собственном доме! Совершенствовать себя, упорядочить семью, управлять государством, умиротворить Поднебесную… Если человек не способен навести порядок даже в своих внутренних дворах, как мне доверить ему службу?

— Ваш слуга заслуживает смерти!

Впервые Юнь Чэнь мысленно проклял старую госпожу.

Он ведь просил не трогать Цзиньнянь! А не успел оглянуться, как её уже поставили на колени во дворе.

— Это первый и последний раз. Повторится — участь прежнего главы военного ведомства станет будущим семьи Юнь. Ступай!

Император отмахнулся.

Юнь Чэнь вышел из дворца с докладом в руках, словно лишившись души, и вернулся в усадьбу.

Госпожа Хэ к тому времени уже узнала, что произошло в школе.

Оказывается, наставницу Фан разгневала не Юнь Цзиньнянь, а другие обитательницы дома.

И среди них — обе её дочери.

А она ещё только что так радовалась!

— Тяньми!

— Да, госпожа?

— Что там во дворе Цысинь? — спросила она, уже начиная паниковать.

Тяньми замялась.

— Четвёртая барышня уже полтора часа стоит на коленях. Мин Ян за неё попросила — её тоже наказали. Ещё и продать могут!

— Глупость! Какая глупость!

Госпожа Хэ вскочила.

— Неси плащ. Немедленно идём во двор Цысинь!

Она и впрямь боялась, что дело примет дурной оборот.

Обеим дочерям грозило суровое наказание от Юнь Чэня.

Сюй Синьмо здесь воспитывают, но она не его дочь, и много внимания ей он не уделит. А Юнь Мусы и Юнь Мулань — родные. Зная характер мужа, госпожа Хэ боялась, что в гневе он отправит их прямо в загородное имение.

Она поспешила во двор Цысинь. Голова Юнь Цзиньнянь уже была покрыта снегом, виднелось лишь бледное личико.

Из комнаты доносился пронзительный, неприятный смех.

Бесстыдный. Злорадный.

— Цзиньнянь…

Госпожа Хэ подбежала и попыталась поднять девочку.

— Цзиньнянь, земля холодная. Давай сначала встанем, хорошо?

Юнь Цзиньнянь подняла голову и посмотрела на госпожу Хэ.

Молча.

Глаза блестели от слёз.

Без слов говорили о её обиде, нежелании покоряться, ненависти.

Да, ненависти.

Слабый её отблеск в глазах девочки поразил госпожу Хэ.

Тот первый взгляд был даже страшнее ненависти — словно на неё нацелилась ядовитая змея. Она присмотрелась: ненависть никуда не исчезла, но взгляд уже изменился.

Госпожа Хэ глубоко вдохнула.

— Цзиньнянь, послушай тётушку. Встань, хорошо?

Девочка продолжала спокойно смотреть на неё.

— Тётушка уверена, что вправе позволить мне встать?

Лицо госпожи Хэ стало совсем некрасивым.

Такого права у неё и в самом деле не было. Но сейчас дело срочное: прежде всего нужно поднять Цзиньнянь, а уж потом разбираться.

— Цзиньнянь…

— Чего тётушка боится? Бабушка выслушала лишь бяомэй и двух младших сестёр. Не спросила ни о чём и поставила меня на колени. Раз бабушка решила, что я виновата, значит, я виновата.

Договорив, Юнь Цзиньнянь снова опустила голову.

Госпожа Хэ прикусила губу. Ладони вспотели. Из комнаты всё доносился смех, и теперь он приводил её в ярость.

Она быстро вошла в гостиную.

— Довольно!

Голос был не громким, но грозным.

Смех мгновенно оборвался. Старая госпожа недовольно посмотрела на невестку.

— Что ты делаешь?

— Матушка, вы так и будете потакать этим троим? Вы разобрались, что сегодня произошло? Наказали Цзиньнянь, заставили стоять на коленях… А знаете, что снаружи уже снег идёт? Она почти превратилась в снеговика! Узнают посторонние — что подумают о семье Юнь?

Госпожа Хэ едва не кричала.

Строго посмотрела на обеих дочерей.

Сюй Синьмо — бабушкина любимица. Госпожа Хэ её не трогала и заниматься ею не желала.

Юнь Мусы и Юнь Мулань испуганно съёжились.

Сюй Синьмо от страха едва не расплакалась.

Старая госпожа вдруг поднялась, быстро подошла к невестке и уже занесла руку для пощёчины. Но увидела за дверью гостиной: снег и в самом деле валит хлопьями. Юнь Цзиньнянь и Мин Ян почти занесены.

Глаза старой госпожи чуть покраснели. Будто что-то вспомнилось. Поднятая рука медленно опустилась.

Она несколько раз глубоко вдохнула и наконец сказала:

— Отведите её в сад Няньнянь. А Мин Ян пусть заберёт свою купчую и идёт служить к ней.

Госпожа Хэ широко раскрыла глаза.

Ведь купчие всех слуг сада Няньнянь, кроме кормилицы, находились у неё. Юнь Цзиньнянь она их не передавала.

Старая госпожа медленно повернулась. Сюй Синьмо поспешила поддержать её.

— Бабушка!

Та погладила её по голове.

— Я устала. Ты тоже возвращайся отдыхать.

— Но…

— Будь умницей. Ступай.

Старая госпожа отвела руку и пошла в спальню.

Сюй Синьмо плотно сжала губы. На миг она совсем потерялась.

Госпожа Хэ тотчас вышла из гостиной.

— Кто-нибудь, отведите четвёртую барышню в сад Няньнянь!

Две прислужницы поспешили вперёд, подняли окоченевшую Юнь Цзиньнянь и медленно повели из двора Цысинь.

За воротами она увидела своего отца, Юнь Ци.

Ему было за тридцать. В синей одежде, он холодно смотрел на дочь. В глазах почти не было чувств. Ни намёка на жалость.

Юнь Цзиньнянь посмотрела на него. Слёзы медленно потекли по щекам.

Если бы он хоть немного заботился о ней, старая госпожа не посмела бы так обращаться с внучкой. И сёстры не смели бы издеваться и унижать.

В первый миг её взгляд вспыхнул надеждой. Но постепенно свет угасал, угасал — пока не остались лишь глубокое разочарование и отвращение. Она опустила голову и прошла мимо, оставив Юнь Ци позади.

Ни разу не назвав его отцом.

Юнь Ци остался на месте.

Просто стоял.

Снег валил хлопьями.

Перед глазами всё стояла Юнь Цзиньнянь.

Маленькая, слабая, худая. Совсем не похожая на прежнего пухлого, розовощёкого, нежного ребёнка.

Вся в снегу. На лбу рана. Половина лица покрыта застывшими кровавыми потёками, другая — мертвенно-бледная.

Когда она посмотрела на него, глаза сначала сияли. Потом полились слёзы, взгляд потускнел. И она ушла — разочарованная, отчаявшаяся, больше ничего не желая.

Разрез глаз, изгиб бровей — всё материнское. И характер тоже.

Совершенно безжалостная.

Юнь Ци всё ещё стоял у ворот двора Цысинь, когда оттуда вышла госпожа Хэ с двумя дочерьми. Увидев его, она вздрогнула.

В этой семье самым страшным был не Юнь Чэнь, а второй и третий господа.

Потому что они умели отказываться от всего.

Кто не мечтает возвыситься при дворе? А Юнь Ци отказался от службы ради презренного ремесла торговца. За эти годы заработал неизвестно сколько серебра, но в дом не принёс ни монеты.

— Второй брат вернулся! — натянуто сказала госпожа Хэ.

Юнь Мусы и Юнь Мулань поспешно поклонились:

— Приветствуем второго дядюшку!

Юнь Ци посмотрел на госпожу Хэ, на обеих девочек.

— Старшая невестка прекрасно воспитала детей. Пользоваться своим положением и притеснять других они умеют безукоризненно.

Он шагнул мимо и ушёл.

Госпожа Хэ задрожала.

Это не похвала. Насмешка.

Не то чтобы ему было всё равно. Просто прежде он не желал вмешиваться.

Но теперь вернулся…

Ей казалось, что всё кончено.

Если Юнь Ци поговорит с Юнь Чэнем, тот её не пощадит.

— Матушка? — тихо позвали Юнь Мусы и Юнь Мулань.

Со слезами на глазах госпожа Хэ увела обеих дочерей.

Юнь Ци вошёл во двор Цысинь. Ни одна служанка, ни одна пожилая прислужница остановить его не посмела. Навстречу вышла Сюй Синьмо, опираясь на Дайдай.

— Вто… Второй цзюцзю! — нервно позвала она.

Почему-то ей стало страшно.

Юнь Ци посмотрел на неё.

— Ты совсем не похожа на свою мать.

— Но бабушка говорит, что я больше всех на неё похожа!

— Ха! — холодно усмехнулся он. — Твоя мать была мягкой, доброй, рассудительной. Никогда не затевала ссор и никого не обижала. Вот скажи: чем ты на неё похожа?

Договорив, он вошёл в гостиную.

Эти слова были словно пощёчина. Щёки Сюй Синьмо запылали от унижения.

Второй цзюцзю обвиняет её в злобе? В том, что она обижает Юнь Цзиньнянь?

Но… Но ведь…

Плакать она не смела. Она видела, как Юнь Ци орудует плетью: один взмах — человек летит в сторону, кожа лопается, плоть разрывается.

— Уходим! Скорее, уходим отсюда! — испуганно заторопилась она.

Боялась, что следующим ударом плети он достанет её.

Дайдай не мешкала и быстро увела барышню.

Юнь Ци вошёл в гостиную, оглядел обстановку. Зрачки сузились. Он сразу разбил несколько вещей. Грохот перепугал старую госпожу, уже знавшую о его возвращении.

Опять.

Всегда так. Стоит чему-нибудь прийтись не по нраву — начинает всё крушить, не считаясь ни с чем.

Старая госпожа крепко прижала руку к груди.

Он вернулся обвинять её? Упрекать за то, что она плохо обходится с его законной дочерью?

Но разве это действительно его дочь?

И всё же…

Старая госпожа смотрела, как Юнь Ци бьёт вещи, и ни звука произнести не смела.

— Если ты её так презираешь, зачем держишь её приданое во дворе Цысинь? Пользуешься её вещами, мучаешь её дочь — и по ночам спокойно спишь?

Голос Юнь Ци был холодным, беспощадным.

Словно острый меч вонзался в сердце старой госпожи, разрывая его мучительной болью.

Слёзы полились сразу.

— Я…

Старая госпожа вдруг не смогла вымолвить ни одной связной фразы.

— Когда она хотела развестись и уйти с ребёнком, кто сказал: «Ребёнок — законная госпожа семьи Юнь. В будущем её ждёт высокое положение»? Ты! На словах одно, за спиной — другое!

Юнь Ци обвинял без всякой пощады.

Сегодня, увидев Юнь Цзиньнянь, он снова затосковал по той бессердечной женщине.

Бессердечной к нему. Бессердечной к собственной дочери.

Цзиньнянь была её сокровищем, которое она берегла в ладонях. Как же смогла всё бросить и уйти на столько лет? Ни весточки. Ни единого шанса для него.

Он ждал. Ждал, когда она хоть немного смягчится. Хотя бы чуть-чуть. Тогда он вернул бы её. Или поселился бы вместе с ней и Цзиньнянь отдельно.

Но она оставалась так же бессердечна. Ни единого шанса.

Не видела ни его, ни дочери. Жила в загородном имении и даже оттуда не выходила.

Обида и ненависть разом поднялись в груди. Юнь Ци захлёстывали печаль, разочарование, гнев, отчаяние. Он начал неистово крушить всё в малой гостиной. Всё, что попадалось на глаза. Старая госпожа стояла рядом и только горько плакала.

Лишь когда бить больше стало нечего, Юнь Ци холодно развернулся и широким шагом вышел.

У старой госпожи подкосились ноги. Она опустилась на пол.

Глядя на разгромленную комнату, она мучительно страдала.

Куда делся её ласковый, любящий сын?

Выйдя из малой гостиной, Юнь Ци увидел во дворе Юнь Чэня в чиновничьем одеянии. На голове и плечах уже лежал снег.

Братья стояли один выше, другой ниже.

Некоторое время смотрели друг на друга. Потом Юнь Ци спустился со ступеней и пошёл прочь.

Юнь Чэнь протянул руку, схватил его за предплечье.

— Это твой дом!

— Уже давно нет. С тех самых пор, шесть лет назад.

В его словах звучали бесконечная печаль и безмерная обида.

— Если скучаешь по ней, поезжай и привези обратно!

— Привезти? Чтобы вы мучили её так же, как Цзиньнянь?

Юнь Чэнь внезапно лишился слов.

Юнь Ци посмотрел на него, резко взмахнул рукавом и быстро ушёл.

Юнь Чэнь ещё немного постоял во дворе, потом поднялся по ступеням в малую гостиную. Увидел разгром и старую госпожу, плачущую на полу.

Служанки и пожилые прислужницы тихонько разбежались из двора Цысинь, едва появился Юнь Ци. Все боялись второго господина.

Юнь Чэнь огляделся. Что сказать матери после её поступков, он не знал.

Просто подошёл, помог подняться, потом перенёс в спальню и уложил на кушетку. Положил перед ней доклад.

— Государь сегодня сказал: это первый и последний раз. Повторится — участь дома прежнего главы военного ведомства постигнет и семью Юнь. Только ещё тяжелее.

Старая госпожа застыла.

Она думала, Юнь Чэнь станет её утешать. Но он не сказал ни одного утешительного слова.

Когда сын ушёл, она разрыдалась в голос. Лишь спустя долгое время взяла доклад и начала читать.

Там было записано всё, что произошло за день. Как Сюй Синьмо, Юнь Мусы и Юнь Мулань нагло, высокомерно насмехались над Цзиньнянь, потом оклеветали её. Как она, не разобравшись, кто прав, кто виноват, наказала внучку. Каждое сказанное ими слово было изложено ясно.

Старая госпожа тяжело закрыла глаза.

Сердце наполнилось страхом.

Она поняла: больше нельзя по своей прихоти унижать Цзиньнянь.

Оба сына ясно показали своё отношение. Император — тоже.

— У-у-у…

Ради внучки она лишилась уважения сына и невестки. Внучки считают её доверчивой и одна за другой бессовестно обманывают.

А Цзиньнянь, наверное, тоже её ненавидит!

Все отвернулись.

И корень всех бед — Юнь Цзиньнянь…

Поддерживаемая двумя пожилыми прислужницами, Юнь Цзиньнянь медленно шла. Всё тело болело. Холодно. Как же холодно…

На мгновение ей почудилось, будто она снова в кошмаре.

Беспомощно смотрит, как Моэр ест её плоть. Не может ни закричать, ни остановить его. Только глядеть в отчаянии.

— Моэр…

Тихое имя сорвалось с губ, когда она теряла сознание.

Прислужницы так перепугались, что больше не решились вести её под руки. Одна взвалила девочку на спину и поспешила в сад Няньнянь.

Другая побежала доложить госпоже Хэ, чтобы вызвали лекаря.

Если барышня и в самом деле умрёт, слух о жестокости главной госпожи непременно разойдётся. Тогда семье Юнь конец.

Юнь Цзиньнянь принесли в сад Няньнянь.

Кормилица Юань смотрела сквозь слёзы. Данься и Жу Ян поспешили переодеть барышню и только тогда увидели синяки на шее, кровоподтёки на груди, возле сердца, красные следы на руках.

Они переглянулись. Ни звука произнести не посмели.

Но кормилица Юань всё разглядела. И зарыдала ещё горше, словно сердце разрывалось.

К приходу Юнь Чэня с лекарем девочку уже переодели. Лоб вытерли — и теперь страшная рана была хорошо видна.

Лекарь вошёл осмотреть её. Кормилица Юань выбежала из спальни, упала на колени перед Юнь Чэнем.

— Господин, спасите мою барышню! Умоляю, пусть её пощадят! Я вам кланяюсь, я вам кланяюсь!

Юнь Чэнь отступил на несколько шагов.

— Встань! — прикрикнул он.

Лицо кормилицы было залито слезами, из носа текло.

Жу Юэ тут же помогла ей подняться, подала платок. В этот момент вышел лекарь.

— Как она? — нетерпеливо спросил Юнь Чэнь.

— Долго недоедала, тело крайне ослаблено. По-видимому, несколько дней назад ещё и сильно перемёрзла, чем подорвала здоровье. Сегодняшнее лишь усугубило дело. На шее кровоподтёки. Рану на лбу нужно тщательно лечить, иначе останется шрам.

Лекарь помолчал и добавил:

— Господин, лучше пригласить женщину-врача, чтобы подробно её осмотрела. Моего умения недостаточно для лечения всех её повреждений.

Юнь Чэнь сразу понял: у девочки есть и другие раны, которые мужчине видеть не подобает.

— Благодарю, лекарь.

Его проводили и щедро одарили деньгами в красном конверте. Больше он ничего не сказал. Только вздохнул.

Богатый дом… И столько мерзости.

Юнь Чэнь велел кормилице Юань как следует ухаживать за барышней. Потом распорядился прислать множество лекарственных трав и пригласил женщину-врача.

На этот раз её принимала не госпожа Хэ, а наложница Юнь Чэня, Цуй, родная мать Юнь Цзыхань.

Придя в сад Нуаньсинь, Юнь Чэнь посмотрел на стоявших на коленях Юнь Мусы и Юнь Мулань.

— Возвращайтесь к себе. До Нового года из комнат ни шагу. Тысячу раз перепишете наставления о женских приличиях, добродетелях и обрядах!

— Отец… — тихо позвали обе.

— Кто скажет ещё хоть слово, отправится в родовой храм!

Юнь Чэнь повернулся к жене.

— Есть возражения?

Госпожа Хэ поспешно покачала головой.

В такую минуту разве она посмеет возражать?

— Отныне Цуй будет помогать тебе вести хозяйство. Чтобы у тебя оставалось больше времени на воспитание детей.

Не обращая больше внимания на выражение её лица, Юнь Чэнь взмахнул рукавом и ушёл.

Госпожа Хэ тотчас осела на стул.

Прикрыла глаза ладонью, пальцами вытерла слёзы. Злилась, негодовала, жалела себя.

Разве всё это только её вина? Почему за всё отвечать приходится ей?

Она посмотрела на дочерей, всё ещё стоявших на коленях.

— Вы тоже ступайте. И впредь держитесь подальше от бяоцзе.

Услышав это, Юнь Мусы и Юнь Мулань испугались ещё сильнее.

— Матушка…

— Сегодня вы поступили дурно. Очень дурно. Цзиньнянь ваша сестра. Законная сестра! Вы — законные дочери старшей ветви. Она — законная дочь второй, и притом старшая. Ваша старшая сестра представляет старшую ветвь, а Цзиньнянь — вторую. Не следовало вам вместе со Сюй Синьмо творить глупости. Как бы тяжко та ни провинилась, бабушка её прикроет. А вас — нет. Я и хотела бы помочь, да сил не хватит. Сегодня разве у меня было право голоса? Нет!

Госпожа Хэ помолчала и продолжила:

— Вот как сегодня: ни бабушка не даст мне заговорить, ни ваш отец. Посмотрите, что натворили! Так опозориться — и ещё называться законными дочерьми почтенного дома!

— Насмехаться над законной сестрой, унижать, клеветать на неё, заискивать перед двоюродной… Когда об этом узнают, что останется от вашего доброго имени? Девицы из знатных семей не захотят с вами знаться. О замужестве в достойных домах и говорить нечего!

Она распалялась всё сильнее, досадуя, что дочери никак не оправдают её надежд.

Наконец лишь покачала головой.

— Ступайте. Слушайтесь отца, сидите тихо у себя. Я ещё найму наставницу по воспитанию. Пусть научит вас, как следует себя вести. Чтобы поняли: в большом роду и честь общая, и позор общий.

Говорить госпоже Хэ было легко. Сама-то она так поступать не умела.

Умей — ничего бы сегодня не случилось.

Девочки уже были до смерти напуганы. Больше не смели перечить, поспешно вернулись в свои комнаты и притихли.

Госпожа Хэ тут же велела отправить лекарственные травы в сад Няньнянь.

Тяньми вернулась с докладом:

— Госпожа, Цуй уже там. Четвёртая барышня сильно пострадала. Женщина-врач осмотрела её, выписала лекарство. Цуй до сих пор рядом, присматривает.

Госпожа Хэ умолкла.

Цуй всегда была мягкой, ни с кем не соперничала и занимала особое место в сердце Юнь Чэня. Отправить её заботиться о Юнь Цзиньнянь — всё равно что дать жене пощёчину. А поручить помогать с хозяйством — значит урезать власть главной госпожи.

Госпожа Хэ глубоко вдохнула.

Нужно заставить Юнь Цзиньнянь покинуть этот дом. Во что бы то ни стало…

Когда Юнь Цзиньнянь проснулась, уже стемнело.

Рядом сидела кормилица Юань. В комнате горела угольная жаровня. Было душно, хотелось сесть.

— Няня…

Кормилица тотчас подалась к ней и помогла приподняться.

— Барышня, тебе лучше? Может, сначала поешь каши? На маленькой кухне она ещё греется на очаге.

— Убери жаровню и открой окна. Душно, дышать нечем, — слабо сказала Юнь Цзиньнянь, прислонившись к изголовью.

Кормилица поспешила открыть окна, затем вернулась к кровати.

— Барышня…

И вдруг расплакалась.

Юнь Цзиньнянь легонько похлопала её по руке.

— Няня, что было потом?

— Ох, много чего!

Кормилица тихо рассказала всё, что знала. Но о происходившем во дворе Цысинь ей знать было неоткуда.

Там уже велели молчать.

Губы Юнь Цзиньнянь едва заметно изогнулись.

Почему-то после тех снов она во многих обстоятельствах сохраняла спокойствие. Принимала всё ровно, без волнения.

— Няня, я голодна. Принеси миску каши.

— Сейчас!

Кормилица принесла кашу, накормила её и велела отдыхать.

Ей было так больно за девочку.

— Няня, когда топишь комнату угольной жаровней, не закрывай все окна наглухо. Одно оставляй приоткрытым, чтобы проветривалось.

— Да, хорошо.

Кормилица приоткрыла окно и подоткнула одеяло.

— Спи, барышня. Няня побудет рядом.

— И ты ступай отдыхать. Я хочу немного побыть одна. В тишине.

Кормилица Юань хотела остаться, но Юнь Цзиньнянь настояла на своём.

— Если что понадобится, только позови няню.

Девочка кивнула.

Кормилица осторожно вышла и закрыла дверь.

Юнь Цзиньнянь медленно села, сминая пальцами одеяло.

Сегодня она намеренно перенесла страдания: всё было рассчитано. После этого, думала она, больше никто не посмеет безнаказанно топтать её.

Ведь скандал никому на пользу не пойдёт.

Сегодняшнее ясно это показало.

Оставшись одна, она тихо размышляла. И вдруг мысли снова унеслись к Моэру из сна.

К ребёнку, который не мог говорить и словно не имел собственной воли.

Но сначала он был другим.

Живым, весёлым, умным, понятливым. Моэр изменился лишь после всего пережитого.

Его так напугали, что он замолчал?

Юнь Цзиньнянь помассировала виски.

Она не хотела жить, как во сне, — задыхаясь, лишённая всякого достоинства.

В комнату бесшумно скользнула тень. Юнь Цзиньнянь ничего не заметила.

При тусклом жёлтом свете масляной лампы Чу Юй шаг за шагом подошёл к кровати. Увидел бледное лицо. Сквозь прозрачную мазь на лбу отчётливо проступала рана.

— Всего день не виделись. Как ты успела довести себя до такого?

Юнь Цзиньнянь резко вскинула голову. Чу Юй был совсем рядом.

На миг она растерялась, потом взяла себя в руки.

— Когда вы пришли?

— Уже некоторое время назад. Смотрел на тебя. По правде говоря, на десятилетнюю ты совсем не похожа.

Он сел у кровати, достал из-за пазухи платок и осторожно вытер ей лоб.

Юнь Цзиньнянь не сопротивлялась. Только спокойно смотрела.

Убрав прежнюю мазь, он нанёс ту, что принёс с собой.

— Вот. Смазывай трижды в день, не мочи. Через три дня рана затянется, через полмесяца всё пройдёт. Даже шрама не останется. Разумеется, в еде придётся соблюдать ограничения.

— Почему вы так добры ко мне?

Говорит, она не похожа на десятилетнюю. А сам?

Он тоже не похож на себя из её снов. Не такой холодный. Не такой жестокий.

— Потому что всё ещё жду, когда ты выведешь мой яд.

Хорошая причина.

Юнь Цзиньнянь поверила.

— Подождём до Нового года. После него я попрошу отпустить меня в Инцыань.

— Почему из всех обителей выбрала именно её? Там тесно, монахинь всего несколько, живут очень бедно.

— Там спокойно.

Это лишь одна причина. Была и другая: настоятельница Инцыань, Хуэйлин, прежде служила придворным врачом. Глубоко знала медицину, объездила всё государство Тяньчу. Если удастся получить её наставления или отправиться с ней в путешествие, врачебное искусство Юнь Цзиньнянь непременно шагнёт вперёд.

— Хорошо. Тогда сразу велю построить рядом с Инцыань хижину. Там и придётся тебя побеспокоить.

— Договорились.

Чу Юй не ушёл.

Остался сидеть у кровати.

Юнь Цзиньнянь была ещё маленькой. Никто не учил её правилам общения между мужчиной и женщиной. Даже во сне она мало общалась с мужчинами и не понимала, почему вдруг утратила любовь Чу Ляньгэ.

Она не прогоняла Чу Юя. Они сидели рядом: он на краю кровати, она у изголовья, — каждый в своих мыслях.

За окном снег шёл всё сильнее.

Во дворе и на крышах уже лежали глубокие сугробы.

Лишь спустя долгое время Чу Юй спросил:

— Что сегодня случилось?

— Ничего особенного. Обвинили напрасно и немного наказали.

Она сказала это небрежно, равнодушно.

Всё ведь шло по её расчёту.

— Почему ты не плакала?

Юнь Цзиньнянь удивлённо посмотрела на него. Долго молчала, потом тихо ответила:

— Я уже плакала. Зачем плакать снова?

Прежде она плакала, когда чего-то хотела. Слёзы заставляли людей жалеть её, думать, что её обидели, сочувствовать.

Разве Сюй Синьмо не владеет этой уловкой лучше всех?

Чу Юю нечего было ответить.

Юнь Цзиньнянь тоже молчала.

Она человек, не божество. Ей тоже бывает больно, грустно, обидно.

Но никто её не пожалеет. Хоть умри от обиды — никто по-настоящему не позаботится. Потому она не станет ни плакать, ни шуметь.

Просто тихо спрячет сердце туда, где его не смогут ранить.

Чу Юй поднялся.

— Отдыхай. Я пойду.

— Угу.

— Может, тебе что-нибудь нужно от меня? — осторожно спросил он.

Например, чтобы отомстил?

Юнь Цзиньнянь покачала головой.

Чу Юй поджал губы.

Какая бессердечная. Даже не спросит, лучше ли его ране!

Он пришёл навестить её в такой холод, а для раны это вредно. Она же ни капли не беспокоится.

Когда он ушёл, на душе у Юнь Цзиньнянь стало спокойно.

Дальше дни потекли гораздо лучше.

Ни в еде, ни в одежде нужды не было. Положенное серебро выдавали вовремя. В саду Няньнянь появилась маленькая кухня: захочется чего-нибудь — кормилица возьмёт деньги, купит продукты и приготовит.

А вот старая госпожа, Сюй Синьмо, Юнь Мусы и Юнь Мулань заболели.

Один лекарь сменял другого. Юнь Чэнь даже пригласил придворного врача — без толку.

Но ему донесли, что все они лишь притворяются больными.

Юнь Цзиньнянь приходила проведать старую госпожу, однако в комнату её не пустили. Только через Мин Лю передали купчую Мин Ян.

Госпожа Хэ тут же прислала и купчие остальных слуг.

Мин Ян умела читать и писать и стала учить Юнь Цзиньнянь грамоте. Та притворялась, будто всё внове: внимательно училась, старательно переписывала.

Потому Мин Ян заняла в саду Няньнянь особое место. Не только обучала барышню, но и шила ей одежду.

Незаметно пришёл восьмой день двенадцатого месяца — день, когда едят кашу лаба.

Госпожа Хэ велела сварить её на общей кухне и прислать в сад Няньнянь. Юнь Цзиньнянь вручила кормилице Юань два ляна серебра.

— Барышня!

— Мм?

Увлечённая книгой, она откликнулась рассеянно.

Мин Ян на миг замялась.

Её маленькая госпожа прежде не знала грамоты, но училась удивительно быстро. И нрав у неё был прекрасный: спокойная, достойная, без заносчивости и дерзости. Даже одна в саду Няньнянь жила хорошо.

— Может, выйдешь во двор снеговика слепить?

Данься с остальными уже давно слепили нескольких.

— Нет. Не люблю.

Во сне она тоже лепила снеговиков для Моэра. Но Чжу Янь велела всех разбить.

Сгорать от ненависти и ничего не мочь — ужасное чувство.

И снег она тоже не любила. Он означал, что наступила зима.

Мин Ян больше ничего не сказала.

Наконец снег перестал.

Но на дорогах и крышах его накопилось слишком много.

Близился Новый год. В усадьбе Юнь на этот раз было непривычно мало праздничного оживления.

За приготовление еды отвечала госпожа Хэ. Цуй помогала ей.

Однако наложница была достаточно умна, чтобы не вмешиваться лишний раз. Делала лишь то, что поручала главная госпожа. Об остальном не расспрашивала.

Госпожа Хэ была этим очень довольна.

— Господин!

Юнь Чэнь поднял на неё вопросительный взгляд.

— До новогоднего ужина осталось несколько дней. Может, послать кого-нибудь за вторым братом?

Хотя приглашение, скорее всего, останется без ответа.

— Пошли. Ужин устроим в обеденном зале. Должны прийти все, без исключения!

Юнь Чэнь помолчал.

— А второй брат, если не вернётся, пусть.

Если Юнь Ци придёт, можно будет и вовсе обойтись без праздничного ужина.

— Но матушка ещё не поправилась. Синьмо тоже больна, каждый день выглядит нездоровой. Как быть?

Юнь Чэнь долго молчал.

Лишь спустя некоторое время ответил:

— Если спросят посторонние, скажи: матушка заболела, а дети ухаживали за ней и тоже занемогли.

Так и репутацию детей удастся сохранить, и окружающие сочтут их почтительными.

— А Цзиньнянь…

— Цзиньнянь тоже матушкина внучка.

Госпожа Хэ сразу умолкла.

Незаметно приблизился Новый год.

В саду Няньнянь Юнь Цзиньнянь позвала:

— Няня!

— Барышня, — тихо откликнулась кормилица Юань, поставив рядом поднос.

Юнь Цзиньнянь взяла кошелёк.

— Красивый. Кто вышивал?

— Жу Юэ, барышня.

Юнь Цзиньнянь улыбнулась.

— Раз кошельки вышивала Жу Юэ, ей и награду получать первой.

Жу Юэ вышла вперёд, поклонилась и обеими руками приняла новогодний подарок.

— Спасибо, барышня!

Остальные по очереди последовали её примеру. Каждому досталось по кошельку.

— Сколько бы я вам ни дала, за пределами сада не болтайте. Если спросят, говорите: один-два ляна серебра. Поняли?

— Да!

На самом деле она дала каждому по пять лянов. Для слуг сада Няньнянь награда была щедрой.

Даже больше, чем получили старшие служанки и главные мамушки двора Цысинь.

Правда, тем дарили ещё и украшения. У Юнь Цзиньнянь драгоценностей мало. Даже если бы она захотела их раздать, слуги не осмелились бы принять.

Настроение у неё было невесёлым.

Новый год — другие собираются всей семьёй, а она одна.

— Няня!

— Да?

Юнь Цзиньнянь тихо отложила книгу.

— Скажи, как мне выйти из усадьбы и повидать матушку? — спросила она с тоской.

У кормилицы защемило сердце.

— Барышня, тебе трудно будет выйти.

— Знаю. Выйти трудно, куда уж повидать матушку.

Будь мать дома, достаточно было бы сказать, что хочется выйти, и взять побольше сопровождающих.

Двадцать восьмого дня двенадцатого месяца пришла Тяньми с известием: в канун Нового года Юнь Цзиньнянь должна прийти в обеденный зал на ужин, а потом вместе со всеми бодрствовать, провожая старый год.

Всё необходимое к празднику уже прислала Цуй.

Несколько отрезов ткани, два готовых наряда. Юнь Цзиньнянь примерила: сидят вполне хорошо. Но ни цвет, ни узор ей не нравились.

Выбирать ткань никто не предлагал, о фасонах и речи не было.

Госпожа Хэ была с ней любезна лишь с виду. Следила, чтобы хватало еды и одежды, — ровно настолько, чтобы соблюсти внешние приличия и не дать повода для упрёков.

Но нынешняя жизнь всё равно куда лучше прежней. Юнь Цзиньнянь придираться не станет. Лишь бы можно было жить.

Незаметно настал канун Нового года.

Старая госпожа, хотя и болела, всё же велела Мин Лю раздать младшим новогодние деньги в кошельках. Юнь Цзиньнянь не знала, сколько ей положили. Но, сравнив свой плоский кошелёк с набитыми кошельками Сюй Синьмо и остальных, поняла: суммы разные.

Госпожа Хэ подарила каждой по золотой шпильке, все разного рисунка. Троим сыновьям — по небольшой коробочке хорошей хуэйчжоуской туши и по две стопки отборной сюаньской бумаги.

Никто не смел возражать. Будущее семьи Юнь зависит от них; естественно, лучшее достаётся им.

Юнь Чэнь дал каждому ребёнку по двести лянов серебра.

Подарок обыкновенный, зато полезный.

Но никто не ожидал, что Юнь Чжэнь тоже приготовит подарки.

— Четвёртая сестрёнка, подойди!

Первой он позвал Юнь Цзиньнянь.

Все удивились.

Они ведь не были близки, виделись лишь несколько раз в году.

Юнь Цзиньнянь тоже растерялась, но послушно подошла и поклонилась.

— Приветствую старшего брата!

Юнь Чжэнь улыбнулся. Словно фокусник, вынул из рукава пару золотых шпилек-бабочек с пятью видами драгоценностей и осторожно вставил ей в волосы.

— Вот, так гораздо лучше! Больше не выбирай такие блёклые красные оттенки. Они тебя старят. Ты молоденькая, тебе подойдут ярко-розовый и красный. Розовый — свежий, живой, а красный — счастливый.

Собираясь на праздничный ужин, Юнь Цзиньнянь просила кормилицу выбрать самый лучший наряд. Не хотела, чтобы госпожа Хэ решила, будто её намеренно обижают.

Однако та была достаточно сообразительна. Пусть сама платьями племянницы не занималась, в общих чертах знала, что ей прислали.

Наряд Юнь Цзиньнянь сшили из ткани, оставшейся от одежды старой госпожи. Тогда госпожа Хэ не придала этому значения, просто велела сшить девочке платье.

Сегодня Юнь Чжэнь прямо недовольства не высказал.

Только посоветовал сестре впредь выбирать другие цвета.

— Спасибо за подарок, старший брат!

Юнь Чжэнь кивнул.

Остальным сёстрам он тоже подарил золотые шпильки-бабочки с пятью видами драгоценностей. Но рисунок у каждой пары был свой.

Пятнадцатилетний второй сын, Юнь И, как повелось у него с детства, раздал подарки каждому по очереди.

Двенадцатилетний третий сын, Юнь Сюань, сделал то же самое. Никого особенно не выделил.

Юнь Чэнь был очень доволен тремя сыновьями.

Старую госпожу обуревали смешанные чувства. Она глубоко вдохнула и негромко произнесла:

— Начнём ужин.

Все расселись по порядку. Различие между законнорождёнными детьми и детьми наложниц сейчас было особенно заметным.

Юнь Цзиньнянь сидела рядом с Юнь Сюанем. Дальше по правую сторону — Юнь Мулань, Юнь Мусы, Юнь Муянь, а возле той — Сюй Синьмо.

После всего случившегося Юнь Мулань по-прежнему не любила Юнь Цзиньнянь. Только открыто придираться больше не смела.

Слева от старой госпожи сидела Сюй Синьмо, справа — Юнь Чэнь, госпожа Хэ, Юнь Чжэнь, Юнь И и Юнь Сюань.

За одним из других столов разместились дочери наложниц, за ещё одним — сами наложницы. У Юнь Чэня их было шесть. Юнь Ци, хотя дома не жил, прежде тоже взял двух.

Одна — наложница Су, мать пятой барышни Юнь Чжомо, бывшая служанка матери Юнь Цзиньнянь. Пятая барышня была всего на год младше Цзиньнянь.

Другая — наложница Хуа, которую старая госпожа дала Юнь Ци в качестве служанки для спальни. Она родила шестую барышню Юнь Цинчжи и седьмую — Юнь Цинцин. Девятилетних близняшек.

Новогодний ужин прошёл в тяжёлом молчании. Никому еда не шла впрок.

Ни разговоров, ни смеха. Старая госпожа почти не имела аппетита и после нескольких кусочков перестала есть.

Госпожа Хэ поспешно поднялась прислужить ей, но та покачала головой.

— Новый год. Ты и без того весь год трудилась. Отдохни, поешь спокойно.

— Спасибо, матушка, за заботу.

Госпожа Хэ и в самом деле расслабилась и принялась за еду.

Старая госпожа подкладывала кушанья Сюй Синьмо, уговаривала внуков есть побольше.

И Юнь Цзиньнянь тоже сухо предложила поесть.

— Спасибо, бабушка, за заботу, — столь же отстранённо ответила та.

Что она чувствовала, понять было невозможно.

Юнь Муянь посмотрела на неё, затем на золотые шпильки-бабочки в её волосах.

Опустила глаза и продолжила есть.

Юнь Чжэнь тоже взглянул на Юнь Цзиньнянь.

Эта младшая двоюродная сестра казалась ему странной. Слишком спокойной, слишком уверенной, слишком безразличной.

Как бы ни оживлялись окружающие, она оставалась сама по себе. Медленно, изящно ела то, что стояло перед ней, и никогда не тянулась за дальними блюдами.

После ужина старая госпожа сослалась на усталость и ушла во двор Цысинь. Остальные вслед за Юнь Муянь направились в цветочную гостиную: любоваться цветами, пить чай, беседовать и бодрствовать, встречая Новый год.

Уходили по двое, по трое. Юнь Цзиньнянь никто не позвал. Юнь Цзыхань хотела, но не решилась заговорить. Сама Цзиньнянь тоже не желала присоединяться. Повернулась и пошла в сад Няньнянь.

Юнь Чжэнь посмотрел ей вслед, слегка качнул головой.

— Старший брат, почему ты качаешь головой? — подошёл к нему Юнь И.

— Что ты думаешь о нашей четвёртой сестре?

О четвёртой? О Цзиньнянь?

Юнь И немного подумал.

— Непонятная она. Будто совсем не из нашей семьи.

— Нет. Она как раз больше всех похожа на наших. Особенно на второго и третьего дядюшек.

Юнь Ци и Юнь Би были и легендами семьи Юнь, и поводом для чужих насмешек.

В Юнь Цзиньнянь сочетались скрытая глубина Юнь Ци и свободная, непринуждённая отстранённость Юнь Би.

Возможно, такой её сделало детство: нелюбовь семьи и перенесённые невзгоды.

— Она дочь второго дядюшки. Естественно, похожа. Но третий дядюшка… Скорее уж вторая тётушка. Такой нрав: всё безразлично, словно ничто её не заботит.

Юнь Чжэнь вдруг не нашёлся с ответом.

— Пойдём, тоже встретим Новый год? — поторопил Юнь И.

— Нет. Пойду читать. После праздника экзамены. Всё ещё надеюсь пройти их.

Юнь Чжэнь уже несколько лет имел учёную степень. Но почему-то последующие экзамены в последние годы ему не давались. В новом году он собирался ещё раз приложить все силы.

— Старший брат, пойду с тобой!

Юнь И тоже уже получил учёную степень. Но на следующий год идти дальше не собирался. Хотел дождаться, пока преуспеет Юнь Чжэнь.

— Старший брат, второй брат, я тоже с вами! — присоединился Юнь Сюань.

Трое братьев всегда учились во внешнем дворе. Юнь Чэнь наставлял их лично. О тайных делах внутренних покоев они знали очень мало.

Правда, о положении Юнь Цзиньнянь кое-что слышали.

Но дело касалось старших, и много обсуждать его они не хотели.

Юнь Цзиньнянь вернулась в сад Няньнянь.

Увидев, что барышня не осталась встречать Новый год со всеми, кормилица Юань расплакалась.

— Как они могут так с тобой? Как могут…

Кормилица Юань волновалась, а Юнь Цзиньнянь была спокойна. Тихонько протянула ей свой платок.

— Няня, мне всё равно.

Пойти или не пойти — какая разница?

Она всё равно не хотела с ними развлекаться. Скучно.

— Но… Но…

Кормилица хотела возразить, да побоялась огорчить девочку. Взяла платок, вытерла слёзы.

— И хорошо, что не пошла. Меньше ссор, меньше неловкости. Зато побуду с няней.

Юнь Цзиньнянь взяла её за руку.

— Я лучше встречу Новый год здесь, с тобой. Матушки рядом нет. Для меня ты, няня, всё равно что мать.

Растроганная кормилица опять покраснела глазами и крепко сжала её руку.

— Няня, может, приготовишь что-нибудь? Я за ужином не наелась.

Еда была хорошей, изысканной. Только обстановка такая, что кусок в горло не лез.

— Все служанки разбрелись встречать Новый год. Иначе кто-нибудь остался бы с тобой.

— Ничего. Я и одна побуду, — улыбнулась Юнь Цзиньнянь.

— Тогда подожди немного, барышня. Я скоро.

Кормилица поспешила на кухню.

Она не была продана в услужение семье Юнь. Госпожа Хань даже говорила: няня не рабыня этого дома и называть себя так не должна.

Юнь Цзиньнянь осталась в комнате одна.

Тихо. До странности тихо.

Казалось, издалека всё ещё доносится смех.

В соседней усадьбе начали пускать фейерверки.

Юнь Цзиньнянь быстро вышла. В ночном небе распускались роскошные огненные цветы, яркие, разноцветные.

Хлопок, свист… Благодаря соседскому веселью и сад Няньнянь будто ожил.

Её маленький, отдельный праздник.

— Нравятся фейерверки?

На садовой стене стоял человек. Мужчина.

Ванъе Чу Юй.

— Зачем вы здесь?

Разве он не должен быть на новогоднем пиру в императорском дворце?

Столько времени не приходил — почему явился сейчас?

— Сегодня Новый год. Держи новогодний подарок!

Он бросил ей кошелёк.

Юнь Цзиньнянь поймала.

— Что это? Почему вы дарите мне новогодние деньги?

— Захотел — и подарил. Зачем столько вопросов? Кстати, через несколько дней в усадьбу придёт наставница Хуэйлин. Скорее всего, седьмого или восьмого. Имей в виду.

Договорив, Чу Юй повернулся и ушёл.

Она хотела что-то сказать, но тут пришли Мин Ян и Жу Юэ, условившись встретиться.

Обе успели услышать что-то о наставнице Хуэйлин. Однако благоразумно не стали спрашивать.

Увидев барышню во дворе, поспешили к ней.

— Барышня, на улице холодно. Пойдём в дом!

Юнь Цзиньнянь негромко согласилась, спрятала кошелёк.

В комнате она долго размышляла. Потом спросила:

— Мин Ян, Жу Юэ, если через несколько дней я решу уехать из усадьбы в обитель — может, на год-полтора, а может, на три-пять лет, — вы захотите поехать со мной?

— Барышня?! — потрясённо воскликнула Мин Ян.

С чего вдруг ехать в обитель?

— Бабушка никак не поправится. Как внучке, мне подобает читать сутры и молиться о её здоровье. Если захотите — возьму вас. Если нет — оставайтесь здесь.

Голос был мягким, тихим. Но обе служанки услышали и невысказанное.

Многие обрадуются отъезду Юнь Цзиньнянь.

А из обители вернуться будет трудно. Не вернуться год-полтора или даже три-пять лет — вполне обычное дело.

Ведь искренняя молитва требует времени.

— Я поеду! — сказала Мин Ян.

Жу Юэ поспешила вслед:

— Я тоже!

— Хорошо. Няня поедет с нами.

Юнь Цзиньнянь не оставит её страдать в доме Юнь.

Она верила: старая госпожа охотно позволит ей забрать людей и уехать. С виду — молиться. На деле — лишь бы избавиться от неё.

Лишнего Юнь Цзиньнянь Мин Ян и Жу Юэ не рассказывала. До конца им ещё не доверяла.

Не открывалась и кормилице Юань. Та была простодушна, совершенно не знала хитростей. Единственное её достоинство — искренняя любовь к барышне.

Когда наступил Новый год, в усадьбе Юнь тоже пустили фейерверки. Но Юнь Цзиньнянь сидела в комнате и ни разу на них не взглянула.

Говорили, госпожа Хэ в ту ночь щедро наградила слуг. Серебром, тканями, украшениями. Даже устроила замужество нескольких служанок.

А нескольким пожилым управляющим позволила вернуться на родину. В управе их исключили из списков зависимых слуг, на прощание выдали немало серебра.

К Юнь Цзиньнянь всё это отношения не имело.

Новогодний подарок Чу Юя она держала у себя уже несколько дней, но открыть не решалась. Слишком весомым он казался, чтобы смотреть бездумно.

Незаметно наступил шестой день первого месяца.

Госпожа Хэ вместе с Юнь Муянь и остальными ездила поздравлять родственников и знакомые семьи. В усадьбу тоже приходили гости. Юнь Цзиньнянь по-прежнему никто не звал. Юнь Чэнь же водил трёх сыновей, Юнь Чжэня и его братьев, к прославленным учёным.

Она относилась к этому равнодушно.

Когда придёт пора уехать, взять с собой можно будет совсем немного. Главное — достаточно денежных билетов.

Седьмого дня настоятельница Хуэйлин встретилась со старой госпожой. Та радостно проводила гостью, потом велела позвать Юнь Цзиньнянь во двор Цысинь.

Сердце девочки взволнованно дрогнуло.

Наконец. Наконец она сможет уехать под благовидным предлогом.

Во дворе Цысинь Юнь Цзиньнянь почтительно поклонилась.

— Приветствую бабушку.

— Мм.

Старая госпожа собиралась говорить с ней наедине и заранее всех отослала.

Девочка поднялась. Стояла прямо, соблюдая приличия.

Ни лишних слов, ни попыток приблизиться.

Старая госпожа глубоко вдохнула, подавляя неприязнь и отвращение.

— Сегодня приходила настоятельница Инцыань, Хуэйлин. Знаешь?

Юнь Цзиньнянь слегка покачала головой.

— Я хочу, чтобы ты пожила в Инцыань. Потом пошлю за тобой. Без моего приказа ни с кем не возвращайся. Если дядюшка пришлёт людей, скажи ему: «Искреннее усердие находит отклик у небес». Хочешь ещё пожить в обители, помолиться за меня.

Юнь Цзиньнянь спокойно посмотрела на неё.

— Лаофужэнь.

— Как ты меня назвала?! — потрясённо и гневно спросила старая госпожа.

— Я назвала вас «лаофужэнь».

Девочка отвечала спокойно, без страха.

В мире бывает непочтительность младших. Но бывает и жестокость старших.

Разойдись по людям одни только эти слова старой госпожи — её утопили бы в потоке осуждения.

— Ты… Ты… Ты…

Та указывала на неё пальцем, не в силах договорить.

— Я не обязательно откажусь исполнить просьбу лаофужэнь. Но у меня два условия.

Юнь Цзиньнянь говорила твёрдо. Смотрела холодно, безжалостно.

— Хорошо. Очень хорошо! Говори!

Лишь бы заставить её уехать — остальное старую госпожу теперь мало заботило.

Сюй Синьмо ведь заявила: если Юнь Цзиньнянь не уйдёт, она вернётся в семью Сюй.

Допустить этого бабушка не могла. Значит, уезжать должна Цзиньнянь.

Сегодня настоятельница Хуэйлин приходила читать сутры, и старая госпожа вдруг придумала отправить внучку в Инцыань.

Разумеется, с Юнь Чэнем та должна поговорить сама.

Тогда сын не сможет обвинить мать.

— Первое: я хочу повидать матушку. Второе: возьму с собой кормилицу и двух служанок.

Старая госпожа ненадолго задумалась.

— Можно. Но дабофу ты скажешь, что сама решила ехать в Инцыань.

— Договорились.

Сказав это, Юнь Цзиньнянь повернулась и покинула двор Цысинь.

На душе вдруг прояснилось.

Она вернётся. Обязательно вернётся.

И тогда никто уже не сможет безнаказанно её унижать. Никто!

Ненастье прошло. Как в душе Юнь Цзиньнянь: каким бы жестоким ни был холод, наконец в солнечных лучах чувствовалось тепло.

Вернувшись в сад Няньнянь, она велела кормилице Юань собрать всех.

Всего семь человек.

— Через несколько дней я уезжаю в Инцыань. Возможно, не вернусь три-пять лет. Кто хочет поехать со мной?

Слуги переглядывались.

Один за другим молчали. Ехать никто не желал.

Дураков не было. Барышня говорит «три-пять лет», а кто знает, сможет ли вернуться и после этого?

Да и жизнь в Инцыань наверняка будет тяжёлой.

Кто же захочет?

Первой вышла Мин Ян.

— Барышня, я поеду с тобой!

Юнь Цзиньнянь посмотрела на неё, но ничего не сказала.

Жу Юэ тоже шагнула вперёд.

— Барышня, я тоже хочу поехать.

Юнь Цзиньнянь ещё немного помолчала и обвела всех взглядом.

— Больше никто?

Тишина.

Ни слова.

— Раз не хотите, заставлять не буду. Сад Няньнянь тоже нужно кому-то содержать. Оставайтесь здесь.

Ни разочарования, ни уныния она не чувствовала.

По крайней мере Мин Ян и Жу Юэ готовы последовать за ней. Лучше, чем никого.

— Тогда вы обе начинайте собираться. Скорее всего, уедем через несколько дней.

Этот день уже близко…

Кормилица тоже начала укладывать вещи барышни. А Юнь Цзиньнянь ждала возвращения Юнь Чэня.

Когда он приехал, она поднялась и пошла в кабинет во внешнем дворе.

Очевидно, главная госпожа уже предупредила слуг. Девочка добралась туда без помех.

Узнав о её приходе, Юнь Чэнь удивился.

— Цзиньнянь пришла?

— Да, господин.

Он подумал немного.

— Пусть войдёт.

В кабинете Юнь Чэня она ещё никогда не была. Да и во внешнем дворе — тоже.

Войдя, Юнь Цзиньнянь поклонилась.

— Приветствую дабофу.

— Пришла, Цзиньнянь? По делу?

Она слегка кивнула.

— Да.

— Что за дело? Говори.

— Хочу поехать в Инцыань, читать сутры и молиться за семью.

Юнь Чэнь спокойно посмотрел на неё.

— Ты сама этого хочешь? Или кто-то заставляет?

— Сама.

Он постучал пальцами по столу. Через некоторое время спросил:

— Когда собираешься ехать?

— Возможно, завтра или послезавтра.

— Подожди до шестнадцатого, после Праздника фонарей. Несколько дней ничего не изменят.

— Слушаюсь.

Юнь Цзиньнянь вышла из кабинета. Даже перед Юнь Чэнем она оставалась безразличной.

Дядюшка не дорожил ею по-настоящему. Вся его доброта росла из заботы о собственной выгоде и будущем.

Будь в ней хоть капля настоящей любви к племяннице, он разобрался бы с бабушкой, предупредил госпожу Хэ, наказал обеих двоюродных сестёр, а Сюй Синьмо отправил домой.

Юнь Цзиньнянь слабо улыбнулась.

Вернувшись в сад Няньнянь, она сказала кормилице, что уехать получится только шестнадцатого.

— А пятнадцатого, барышня? Пойдём смотреть фонари? Будем сами делать?

Юнь Цзиньнянь умолкла.

Она никогда не ходила смотреть фонари. Даже во сне.

После долгого молчания ответила:

— Не пойду. И делать фонари не нужно.

— А если главная госпожа пошлёт спросить… — осторожно начала кормилица.

— Скажи, что мне нездоровится. Или найди другой предлог отказаться. Всё равно проверять никто не станет.

— Хорошо.

Скоро наступило пятнадцатое число первого месяца — Праздник фонарей.

Юнь Чжэнь с братьями повели Юнь Муянь, Юнь Мусы, Юнь Мулань и Сюй Синьмо смотреть праздничные огни.

Цзиньнянь не было. Юнь Чжэнь не удивился: уже много лет они не праздновали вместе.

— Идём, скорее в экипаж! Позднее соберётся толпа, не проедем!

В саду Няньнянь Юнь Цзиньнянь держала книгу и смотрела в окно.

— Барышня, — тихо позвала кормилица Юань.

— Мм?

— Я приготовила юаньсяо. С кунжутом, грецкими орехами и тростниковым сахаром. Ароматные, сладкие, вкусные!

Юнь Цзиньнянь взяла миску, зачерпнула ложкой.

— Очень вкусно!

— Правда? Тогда ещё приготовлю. Завтра снова тебе сварю.

— Хорошо!

Когда кормилица вышла, девочка не спеша продолжила есть юаньсяо.

Появление Чу Юя её удивило.

— Что ешь? На вид вкусно, — спросил он.

— Юаньсяо. Няня приготовила.

Не успела она договорить, как Чу Юй забрал миску из её рук, зачерпнул ложкой и отправил в рот.

— Мм. И правда вкусно!

Юнь Цзиньнянь от изумления раскрыла глаза. Слов не нашлось.

Как он может…

Она ведь уже ела из этой миски!

Чу Юй в несколько приёмов доел юаньсяо, выпил отвар и поставил миску на стол.

— Ещё есть? Принеси.

— Больше нет, — покачала головой Юнь Цзиньнянь.

Он некоторое время смотрел на неё, потом спросил:

— Когда едешь в Инцыань?

— Завтра рано утром.

Чу Юй кивнул.

— Хочешь посмотреть праздничные фонари?

— Фонари? — замялась она.

— Да. Хочешь — отведу. Говорят, в этом году особенно красиво. Много интересного!

Он соблазнял её прогулкой.

Забавные, диковинные вещи… Девочкам ведь такое нравится?

Юнь Цзиньнянь слегка покачала головой.

— Не хочу.

Не хочет?

А он думал, она сидит здесь печальная, потому что не попала на праздник.

— Не хочешь — ладно. Тогда я пойду.

Чу Юй повернулся и ушёл.

Сразу после него вошла кормилица. Увидев пустую миску, она очень обрадовалась.

Юнь Цзиньнянь лишь улыбнулась, ничего не сказав.

На главной улице пятнадцатого дня первого месяца было необыкновенно оживлённо.

Люди сновали туда-сюда, заполняя улицу.

Барышни Юнь, которых обычно держали строго, сегодня от радости немного потеряли голову.

Юнь Чжэнь снисходительно улыбался и присматривал за ними.

По дороге разгадывали загадки на фонарях, выиграли немало призов.

Юнь Муянь, редко позволявшая себе непринуждённость, тянула сестёр от одной лавки к другой. Покупали всё подряд. К Сюй Синьмо она тоже была очень добра, многое ей купила.

Все шли, развлекались. Следом держались несколько слуг и охранников.

Но когда толпа хлынула вперёд, их всё-таки разнесло.

Юнь Муянь пыталась вернуться, найти Юнь Чжэня и остальных. Кто-то толкнул её. Она упала, по руке и пояснице прошлись ногами.

— А-а!

Юнь Муянь закричала. Боль была такой, что она едва держалась.

К счастью, кто-то помог ей подняться.

— Старшая сестра, ты цела? — донёсся встревоженный голос Юнь Сюаня.

Она поспешно вцепилась в него.

— Третий брат! Я так испугалась! Так испугалась…

— Теперь всё хорошо. Скорее найдём старших братьев и остальных.

Он вывел её из толпы и снова заботливо спросил:

— Старшая сестра, ты в порядке?

— Ничего серьёзного. Только несколько раз наступили. Третий брат, где все? Куда делись?

— Вдруг набежало много людей, нас разнесло. Старший и второй братья ищут остальных. Скоро все соберёмся. Не бойся.

Юнь Муянь кивнула, всё ещё охваченная страхом.

Ведь всё было хорошо. Откуда разом взялась такая толпа?

В другом месте Сюй Синьмо тоже отбилась от своих. Сколько ни кричала — бесполезно. Толпа толкала её вперёд, людские голоса заглушали её крики…

Неведомый страх совершенно сломил Сюй Синьмо.

Лицо её стало мертвенно-бледным, тело покрылось холодным потом, а взгляд вдруг помутился.

— У-у-у…

Она разрыдалась.

Но люди позади продолжали напирать. Несколько раз девочка едва не упала. Она судорожно хваталась то за чью-то одежду, то за руку — и каждый раз её безжалостно отталкивали.

Наконец её затиснули в угол. Сюй Синьмо больше не смела шевельнуться. Обхватив себя руками, она съёжилась в комочек.

Юнь Мусы и Юнь Мулань тоже пришлось несладко. Хотя Юнь Чжэнь и Юнь И крепко держали их, толпа изрядно их помяла. Когда люди разошлись, обе девочки смотрели вокруг растерянными, полными слёз глазами.

— Ладно, сперва найдём Муянь и бяомэй! — сказал Юнь Чжэнь, лихорадочно соображая.

Неужели люди нахлынули сюда случайно?

А если нет — кто в столице сумел так быстро собрать такую толпу?

Сюй Синьмо нашли вскоре. К тому времени она уже совсем обезумела от ужаса.

Подошёл и Юнь Сюань, приведя Юнь Муянь.

Продолжать прогулку Юнь Чжэнь больше не решился. Разбежавшиеся слуги, в панике искавшие хозяев, наконец собрались, и он немедленно велел подать экипаж: пора возвращаться в усадьбу Юнь.

Услышав о случившемся, госпожа Хэ и старая госпожа перепугались. Тут же послали за лекарем, служанкам велели заварить успокоительное питьё. Хлопоты продолжались до полуночи — лишь тогда удалось лечь спать.

Юнь Цзиньнянь узнала о происшествии следующим утром и ничего не сказала.

Кормилица Юань, Мин Ян и Жу Юэ несли узлы. У ворот их ожидал управляющий.

— Четвёртая барышня!

— М-м.

— Экипаж ждёт у задних ворот…

— Управляющий! — негромко, но резко остановила его Юнь Цзиньнянь.

Тот опешил и непонимающе посмотрел на неё.

— Что прикажете, четвёртая барышня?

— Я еду в Инцыань молиться за семью. Меня не высылают туда за проступок. Почему же я должна уезжать через задние ворота? Кто так распорядился? Дабофу? Тётушка? Бабушка? Или вы сами?

Голос её звучал сурово, лицо было мрачным.

Неужели они решили, что раз она ни за что не борется, то её можно безнаказанно унижать?

Она отступала шаг за шагом, а они с каждой уступкой теснили её всё сильнее.

Она ехала молиться за родных. Пусть никто не вышел проводить — с этим ещё можно было смириться. Но обращаться с ней подобным образом!

Какая низость.

Управляющий внутренне содрогнулся.

— Это мой недосмотр. Сейчас же велю подать экипаж к главным воротам. Подождите немного, четвёртая барышня!

Юнь Цзиньнянь кивнула. Выражение её лица чуть смягчилось.

Вытирая пот, управляющий поспешил распорядиться насчёт экипажа. На душе у него было неспокойно.

Такова была воля старой госпожи. Госпожа Хэ и хозяин промолчали, тем самым согласившись.

Молодые господа и барышни тоже прекрасно знали, что сегодня Юнь Цзиньнянь уезжает в Инцыань, — и никто не пришёл проводить. Вот насколько холодны были их родственные чувства.

Юнь Цзиньнянь шла не спеша. Завидев её, служанки и пожилые прислужницы торопливо отступали в сторону. Больше никто не появился.

Только у поворота стояла Юнь Цзыхань с маленькой служанкой и без конца вытирала слёзы. Когда Юнь Цзиньнянь приблизилась, она шагнула навстречу, покрасневшими глазами взглянула на неё, сунула ей в руки кошелёк и быстро ушла.

Ни слова не сказала. Но этот кошелёк показался Юнь Цзиньнянь тяжёлым, словно в нём была тысяча цзиней.

Во всей огромной семье Юнь лишь Юнь Цзыхань вышла её проводить.

За главными воротами стоял единственный экипаж, обтянутый зелёной тканью. В нём предстояло разместиться вчетвером, вместе со всеми узлами и ящиком необходимых вещей. Увидев это, Юнь Цзиньнянь холодно усмехнулась, а затем рассмеялась.

Она поднялась в экипаж.

Вчетвером было тесно. Мин Ян и Жу Юэ с тревогой посматривали на госпожу, но та сидела спокойно: не говорила и не выказывала печали.

У кормилицы Юань по-прежнему были красные глаза. Руки она крепко сжала.

Экипаж, громыхая, выехал за городские ворота и сперва направился к загородному имению семьи Юнь.

Там жила мать Юнь Цзиньнянь — госпожа Хань…

— Четвёртая барышня, приехали в имение второй госпожи!

Госпожа Хань не была отвергнутой женой. Она по-прежнему оставалась законной супругой второго господина семьи Юнь.

Кормилица Юань думала, что Юнь Цзиньнянь навестит мать. Однако та, выйдя из экипажа, лишь издали посмотрела на скромное имение. Выражение её лица было безмятежным — совсем не таким, какого ждёшь от одиннадцатилетнего ребёнка.

Спустя некоторое время она спокойно произнесла:

— Поедем в Инцыань.

— Барышня, разве вы не зайдёте к госпоже? — осторожно спросила кормилица Юань.

— Незачем. От моего прихода ничего не изменится. Матушка только будет тревожиться обо мне.

Юнь Цзиньнянь первой вернулась в экипаж.

Если мать увидит, что дочери живётся плохо, ей непременно станет горько.

Все эти годы она оставалась в имении. Не писала в усадьбу Юнь, не просила отца навестить её или забрать обратно.

Было ясно: возвращаться в семью Юнь мать не желала.

Достаточно посмотреть издали и знать, что с ней всё хорошо.

А в имении госпожа Хань, одетая в белое, вдруг заплакала. Её служанка Бай Цюэ испугалась:

— Госпожа, что с вами?

Госпожа Хань прикоснулась к лицу и слегка покачала головой.

— Внезапно стало так тяжело на сердце… Не удержалась от слёз.

— Вы скучаете по барышне? — осторожно спросила Бай Цюэ.

Госпожа Хань опустила глаза и вздохнула.

— Незаметно прошло уже семь лет. Цзиньнянь теперь, должно быть, одиннадцать.

— В следующем месяце у барышни день рождения. Отправите ей подарок, как в прежние годы?

— Отправь набор из двенадцати животных зодиака, который я вырезала из кровавого нефрита.

Помолчав, госпожа Хань печально добавила:

— Не знаю, понравится ли ей. Если бы я знала, как всё сложится, надо было забрать её сюда с собой.

— Барышня поймёт вашу заботу. Госпожа, денежную расписку положить, как прежде, на пять тысяч лянов?

— Да, на пять тысяч. У меня столько серебра, что самой не потратить. А ей в семье Юнь нужно давать на чай слугам.

Бай Цюэ отправилась собирать подарок.

Расписку, ткани, украшения, нефритовые безделушки и набор из двенадцати животных красного нефрита уложили в ящик. Его предстояло доставить Юнь Цзиньнянь в усадьбу Юнь пятнадцатого числа второго месяца.

Затем Бай Цюэ раскрыла учётную книгу и записала все вещи. Отдельно отметила, где на фигурках спрятаны тайные метки: это должно было уберечь их от кражи и помочь вернуть, если всё же похитят.

Инцыань находился за столицей, у подножия горы. Гора была живописной, а в долине круглый год стояла весна. Когда путники добрались до обители, уже почти стемнело. Хорошо ещё, по дороге они поели лапши в чайной.

Едва экипаж остановился, кто-то подошёл и спросил:

— Простите, здесь четвёртая барышня семьи Юнь?

Женский голос звучал мягко, ласково и участливо.

Кормилица Юань поспешила выйти.

— Да, настоятельница, здесь наша барышня!

Она помогла Юнь Цзиньнянь спуститься.

Перед ними стояла приветливая монахиня лет сорока-пятидесяти. Ранняя весна ещё была холодной, и на ней были шапочка и выцветшая от стирок ватная одежда. Лицо озаряла добрая улыбка. По обе стороны стояли две молодые монахини.

Юнь Цзиньнянь поспешно поклонилась.

— Приветствую настоятельницу. Позвольте узнать, как к вам обращаться…

— Зови эту смиренную монахиню Хуэйлин.

— Меня зовут Юнь Цзиньнянь. Приветствую настоятельницу Хуэйлин и прошу ваших наставлений!

Улыбка Хуэйлин стала ещё ласковее. Взяв девочку за руку, она не спеша повела её к обители.

— Четвёртой барышне незачем так церемониться. Жильё для вас уже приготовлено. Дорога была долгой, поэтому завтра на утреннюю службу можно не приходить. А послезавтра начнёте ходить вместе со всеми.

Ладонь настоятельницы была сухой и тёплой. Юнь Цзиньнянь ощутила, что о ней заботятся, и на мгновение задумалась. Она не вполне расслышала слова Хуэйлин, но послушно ответила:

— Да, Цзиньнянь запомнит.

Двор был безупречно чист. Его украшали орхидеи: выкопанные в горах, они росли в простых глиняных горшках и придавали всему особую прелесть.

Юнь Цзиньнянь отвели отдельную комнату. На большом кане лежали одеяло и подушки в синих хлопчатых чехлах.

Подставка для умывального таза стояла у окна, рядом с каном.

Посреди комнаты находился квадратный стол, вокруг — четыре круглых табурета.

Слева была небольшая комнатка, вероятно предназначенная для одежды и прочих вещей.

Кормилица Юань, Мин Ян и Жу Юэ поселились в маленьком дворике слева от входа. Там тоже был большой кан и три шкафа, поставленных в ряд. По сторонам располагалась кухня: большой чан был доверху наполнен водой, за очагом лежали сухие дрова.

От протопленного кана ещё шло тепло, и в комнате было уютно.

Стоило войти — и холод сразу отступал.

— Четвёртая барышня, теперь вы будете жить здесь. Если что-нибудь понадобится, непременно скажите мне.

— Благодарю, настоятельница. Здесь очень хорошо.

— Пока отдохните. Скоро принесут постную трапезу. В кухонном котле есть горячая вода, можете сперва умыться.

С этими словами Хуэйлин ушла.

Юнь Цзиньнянь несколько раз глубоко вздохнула и села на кан.

Кормилица Юань, Мин Ян и Жу Юэ внесли вещи. Увидев, что госпожа сидит в задумчивости, Мин Ян тихо позвала:

— Барышня, я принесу воды, чтобы вы умылись.

Юнь Цзиньнянь очнулась.

— Хорошо.

Когда она умылась, подали еду: соленья, зелень, яичный суп и большую миску риса.

Блюд было немного, зато порции — щедрые.

— Вы тоже садитесь есть. Здесь, в обители, не нужно столько церемоний, как в семье Юнь.

Юнь Цзиньнянь взяла миску и принялась понемногу есть.

Сперва ей почти не хотелось есть, но то ли она проголодалась, то ли переменился вкус — в итоге она съела больше, чем обычно ела дома.

После ужина Юнь Цзиньнянь прогулялась по двору. Затем Мин Ян учила её грамоте, кормилица Юань шила ей одежду, а Жу Юэ сидела рядом, растирала тушь и, внимательно глядя, тоже старательно запоминала иероглифы.

— Уже поздно. Ложитесь пораньше, завтра ещё будут дела.

На следующий день Юнь Цзиньнянь пожертвовала обители ещё тысячу лянов серебра. Все монахини стали смотреть на неё иначе. Лишь Хуэйлин оставалась такой же спокойной и доброй.

Тысячи лянов хватило бы на несколько лет безбедной жизни.

Овощи здесь выращивали сами, держали кур и уток. Дрова можно было собирать в горах, там же — копать лекарственные травы. Покупать приходилось зерно и ткани.

В Инцыань жили скромно. Только настоятельница Хуэйлин выходила просить подаяние; остальные, однажды придя в обитель, больше её не покидали.

На третий день Юнь Цзиньнянь начала ходить на утреннюю службу.

Стоя на коленях перед бодхисаттвой, она внимательно слушала и за три дня выучила наизусть «Сутру сердца».

Она всё ждала, когда за ней придёт Чу Юй. Так ожидание затянулось до третьего числа второго месяца.

А в семье Юнь после её отъезда вдруг стало оживлённо. Новая наставница домашней школы оказалась мягкой и быстро понравилась Сюй Синьмо и другим девочкам.

Зато в нескольких семейных лавках начались неприятности.

Сперва в одной аптеке обнаружили поддельные лекарства. Покупатели подняли шум, требуя объяснений. Хозяин лавки всё яростно отрицал, однако кто-то подал жалобу властям. Служители столичного управления проверили запасы и установили, что три десятых лекарств — подделка. Аптекаря бросили в тюрьму, а вместе с ним оказался замешан и Юнь Чэнь.

Позже выяснилось, что фальшивые лекарства пришли от поставщика и сам Юнь Чэнь ничего не знал. Но сколько подобных снадобий продали за прежние годы?

Доброе имя аптеки было погублено, торговля резко пошла на спад.

И этим дело не ограничилось.

Ювелирную лавку и лавку древностей, принадлежавшие семье Юнь, обокрали. За одну ночь унесли весь товар — не оставили ни единой вещи.

Убытки были огромны.

К дверям потянулись покупатели, уже внесшие задаток или заплатившие сполна.

Среди них был и дворец жуй-вана. Там заказали статую Гуаньинь из белого нефрита стоимостью пятнадцать тысяч лянов. По договору её следовало доставить не позднее пятого числа второго месяца. Иначе полагалось возместить стоимость в пятикратном размере.

В пятикратном — это семьдесят пять тысяч лянов серебра…

Из-за этого дела Юнь Чэнь совершенно потерял покой.

Он несколько раз приезжал во дворец жуй-вана, но так и не увидел Чу Юя. Каждый раз его принимал управляющий, евнух Чэнь.

— Господину Юню незачем тревожиться, — неизменно повторял тот. — Ванъе сказал: если доставите белонефритовую Гуаньинь пятого числа второго месяца, всё будет хорошо!

Им нужна была статуя, а не серебро.

Но если статую не доставить, останется лишь заплатить.

Евнух Чэнь прежде служил покойному императору и пользовался его доверием. После смерти государя его пожаловали Чу Юю в качестве управляющего. Он в совершенстве овладел искусством плести козни и прятать за улыбкой нож.

Почему хозяин решил расправиться с семьёй Юнь, евнух не знал. Но раз хозяин желал этого, верный слуга, конечно, должен подлить масла в огонь.

— Чэнь-гунгун… — негромко начал Юнь Чэнь.

Но евнух со смешком перебил:

— Господин Юнь, во дворце множество мелких дел. Больше не могу составить вам компанию. Как-нибудь, когда освобожусь, приглашу вас на чай. Позвольте проводить!

Юнь Чэню оставалось лишь уйти.

На обратном пути лошади его экипажа испугались, и тот едва не опрокинулся.

Когда стали выяснять, что произошло, оказалось: экипаж задел человека — прекрасную девушку в розовом. Её слуга тут же взмахнул кнутом, обвил им шею кучера и с такой силой швырнул его на землю, что тот умер на месте.

Средь бела дня! Кто смеет так бесчинствовать…

Юнь Чэнь остолбенел.

Красавица медленно поднялась, опираясь на слугу. Прямые, словно мечи, брови придавали ей грозный вид, а в прекрасных глазах явственно читались гнев и властность.

Она… Она…

Если Чу Юя в государстве Тяньчу считали тираном, то его родная сестра-близнец, принцесса Цзиньфэн, была настоящей тиранкой.

Тайная стража, уделы, войска — всё это пожаловал ей покойный император.

Кто она после этого, если не тиранка?

Юнь Чэнь немедленно спустился из экипажа и опустился на колени перед принцессой Цзиньфэн — Чу Сянчжао.

— Этот скромный чиновник приветствует ваше высочество!

— Хм! Чиновник? Что же, недоволен, что я убила твоего слугу?

— Не смею!

— Раз не смеешь, значит, признаёшь свою вину. Тогда постой здесь на коленях. Через два часа можешь подняться — на том дело и закончим!

Принцесса поднялась в стоявший рядом алый экипаж с изображением феникса и уехала.

Юнь Чэню ничего не оставалось, кроме как стоять на коленях.

Эта тиранка осмеливалась вопреки увещеваниям являться на придворную аудиенцию и разбивать драконий трон в Зале Золотого трона. Разумными доводами её не проймёшь.

Даже правящий император вынужден был считаться с ней. У неё имелись незаполненный императорский указ, знак освобождения от смертной казни и меч шанфан, дававший право покарать негодного государя или обезглавить изменника-сановника.

Покойный император дал ей мужское имя — уже одно это показывало, как сильно он её баловал.

Весть о том, что принцесса Цзиньфэн заставила Юнь Чэня два часа стоять на коленях посреди улицы, молниеносно разнеслась по столице. Когда узнали в усадьбе Юнь, старая госпожа тут же лишилась чувств. Госпожа Хэ испугалась не меньше.

После отъезда Юнь Цзиньнянь им казалось, что тучи рассеялись. А вместо этого беды шли одна за другой, и каждая была страшнее предыдущей.

— Почему так происходит? — прошептала госпожа Хэ, бессильно откинувшись на спинку кресла.

Старой госпоже надавили на точку над верхней губой, стали звать её — наконец она очнулась. Но лицо оставалось мертвенно-бледным, взгляд — потерянным.

Она безучастно сидела в зале, дожидаясь возвращения подавленного Юнь Чэня.

— Чэньэр! — воскликнула она.

Юнь Чэнь посмотрел на мать, затем на госпожу Хэ, на встревоженных дочерей и наложниц.

— Я устал. Мне нужно отдохнуть.

Стоять на коленях на улице, потерять лицо — и не сметь даже пожаловаться.

Вот она, власть престола.

Лёжа в постели, Юнь Чэнь принялся вспоминать, с какого времени семью Юнь преследуют несчастья.

Кажется, всё началось с того дня, когда Юнь Цзиньнянь покинула дом…

В день отъезда Юнь Цзиньнянь в доме загадочно умерла служанка. На теле не нашли ни ран, ни следов отравления или внутренних повреждений. Она просто умерла.

Когда управляющий доложил об этом, Юнь Чэнь лишь распорядился достойно похоронить её и послать немного серебра родным. Тем всё и кончилось.

Вскоре начались неприятности с аптекой, потом обокрали ювелирную лавку и лавку древностей. Пришлось возмещать огромные суммы. А сегодня на улице он столкнулся с принцессой Цзиньфэн.

Неужели…

Неужели это?..

Юнь Чэнь потёр виски и велел позвать управляющего.

— Когда Цзиньнянь уезжала, кто-нибудь вышел её проводить?

Управляющий побледнел.

— Хозяин, в тот день четвёртая барышня уехала одна. Никто не провожал. Был только экипаж, обтянутый зелёной тканью.

Юнь Чэнь надолго закрыл глаза, затем спросил:

— Через главные ворота уехала или через задние?

— Через главные.

— Кто-нибудь из сестёр вышел? — С каждым вопросом тревога в сердце Юнь Чэня росла.

— Хозяин, кроме второй барышни, которая вручила четвёртой кошелёк, никто не пришёл.

Юнь Чэнь прикрыл глаза ладонью. Помолчав, он спросил:

— Как думаешь, кто за всем этим стоит? Кто ополчился на семью Юнь?

— Это…

Управляющий умолк.

Вторая госпожа много лет не бывала в столице. В родительской усадьбе Хань за домом присматривало лишь несколько слуг, а старый господин Хань тоже давно не возвращался.

— Иди, готовь экипаж. Я должен найти второго господина!

Теперь оставалось надеяться только на то, что Юнь Ци вернётся и поможет семье. Иначе им всем, пожалуй, конец…

Столичный дом Юнь Ци состоял из пяти последовательных дворов и казался пустынным. Единственному хозяину прислуживали двести слуг, три управляющих и десять распорядителей.

Он жил один, не звал к себе ни наложницу Су, ни наложницу Хуа и не заботился о детях.

Содержит его семья Юнь или нет — ему было всё равно.

Юнь Чэнь застал его за игрой с майной в клетке.

Весь облик Юнь Ци дышал безразличием и отчуждённостью. Красивое лицо оставалось холодным. Оглянувшись на брата, он вновь принялся забавлять птицу.

— Второй брат! — негромко позвал Юнь Чэнь и сел напротив.

Слуги немедленно подали чай.

Юнь Чэню было не до чая.

— Попробуй. Новый сбор этого года, редкая вещь, — небрежно сказал Юнь Ци.

И продолжил играть с майной.

На душе у Юнь Чэня стало горько.

Семью Юнь так жестоко теснят, а он беззаботно возится с птицей!

Тратит груды серебра на свежий чай!

Сейчас лишь начало второго месяца, новый чай на вес золота. Как он способен спокойно его пить?

— У семьи Юнь в последнее время столько бед, а ты только смотришь со стороны? — спросил Юнь Чэнь.

Юнь Ци равнодушно приподнял брови.

— Какое это имеет ко мне отношение?

— Ты тоже из семьи Юнь! У тебя в ней своя доля! — гневно крикнул Юнь Чэнь и разбил чашку.

— Эта доля мне никогда не была нужна.

Юнь Ци по-прежнему оставался невозмутимым. Увидев, как брат побелел от ярости, он холодно усмехнулся.

— Хочешь, чтобы я помог семье пережить беду? Хорошо. Но сначала расскажи, что в действительности произошло тогда.

Юнь Чэнь отшатнулся на несколько шагов.

— Ты всё ещё не желаешь оставить это!

— Оставить? С какой стати?!

Юнь Ци вдруг опрокинул стол.

— Тогда я говорил вам: не входите, не входите! Но вы все так рвались в комнату! И вот до чего дошло — уже ничего не исправить. Шу уехала в загородное имение, третий брат отправился в дальние края. Шу хотела разойтись со мной, забрать Цзиньнянь. Это ты сказал, что, покинув семью Юнь, Цзиньнянь лишится знатного положения и хорошего брака ей не видать! Ты обещал обращаться с ней как с родной дочерью, не допускать, чтобы она терпела хоть малейшую обиду. А что ты сделал на самом деле?!

Перед яростными вопросами Юнь Ци Юнь Чэнь не нашёлся что ответить…