Скучно. Внезапно эта мысль пришла мне в голову.

Она настигла меня, когда я, как обычно, сидел в кресле, укутавшись в плед, и читал классическую литературу перед камином.

Конечно, я и сам понимал, что это мысли с жиру. Не родись я по счастливой случайности вторым сыном в дворянской семье, не будь наш род достаточно богат, чтобы второй сын мог беспечно бить баклуши, и не будь отношения в семье столь гладкими по меркам знати — подобные мысли мне бы и в голову не пришли.

Но что поделать, если мне и правда до смерти скучно?

«Кажется, эту чёртову книгу я перечитал уже раз десять».

Классическая литература — звучит красиво, но подобные труды скорее напоминали мемуары или философские трактаты, нежели романы. По сути, без базовых познаний в философии, математике или магии к ним было даже не подступиться.

Конечно, в этом была своя прелесть, но по сравнению с прошлой жизнью, где я привык к интернет-форумам, всевозможным видеоплатформам, играм и комиксам, здешних развлечений категорически не хватало.

Если исключить книги, то оставалось разве что любоваться магией и дуэлями, чревоугодничать да изредка посещать балы.

Общей чертой всех этих занятий было то, что, в отличие от смартфона или интернета, к ним нельзя было прибегнуть в любой удобный момент, а главное — им отчаянно не хватало дофамина.

Хотя дуэли ещё вызывали какой-то прилив азарта, зрелищем они были редким. Рыцари рода периодически тренировались, но учебные спарринги, приближенные к реальному бою, разительно отличались от дуэлей, поставленных как шоу с яркой магией и виртуозным фехтованием. Примерно как уличная драка и профессиональный рестлинг.

В итоге, если отбросить особые увеселения вроде дуэлей, пиров или балов, большую часть времени я просто слонялся без дела, спал или читал. Старший брат оказался настолько способным, что второй сын мог бездельничать в своё удовольствие, не вызывая никаких проблем. Да здравствует брат!

Вот только и это мне уже осточертело. Возможно, давным-давно.

«Чем же мне заняться?»

Уж лучше бы у меня не было воспоминаний о прошлой жизни. Раз вкусив развлечения прежнего мира, в этом я был обречён умирать от скуки.

Всякое желание читать испарилось. Я вернул снятую с полки книгу на место и со вздохом повернул голову:

— Клэр.

— Да, юный господин?

— Нет ли чего-нибудь новенького, чем можно заняться? Только так, чтобы это не выглядело вызовом авторитету брата, да и отец чтобы не хмурился.

— Как насчёт тренировок с маной?..

— И это ты говоришь мне, чью полную бездарность признали и отец, и брат?

— Оговорилась. Прошу прощения.

— Если тебе правда жаль, хотя бы сдерживай смех.

— Простите… *кхм*.

Решила, раз с детства ко мне приставлена, значит, можно так наглеть? Теперь уже в открытую смеётся.

Поддразнивать хозяина — верх дерзости, но она всё же моя телохранительница, так что я сдержался. И вовсе не потому, что в драке с Клэр я неизбежно потерплю поражение. И уж тем более не потому, что в детстве от неё мне частенько доставалось.

Я лишь молча сверлил Клэр взглядом, проверяя, как долго она продержится. Вскоре девушка прокашлялась и предложила другой вариант:

— Тогда как насчёт новой книги? Владелец книжной лавки, куда вы обычно наведываетесь, как раз намекал, что к ним поступили новинки.

— Надоело. Там всё равно написано одно и то же. К тому же я не такой уж любитель книг — читал просто потому, что заняться было больше нечем.

— Услышь это глава рода, который так радовался, что юный господин приобщается к культуре через литературу, он бы прослезился.

— Я прекрасно знаю, что отец не из тех, кто плачет. Не пытайся давить на жалость дурацкими уловками.

— Какая досада.

— В общем, предложи хоть что-нибудь другое. Ты ведь как-никак вассал нашего дома и благородных кровей, должна же иметь хоть какую-то культурную жизнь?

— Вы всерьёз ожидаете от меня утончённости? Возможно, прозвучит грубо, но вы искренне верите, что во мне есть хоть капля этой самой культуры?

— Скорее, я пытаюсь ухватиться даже за соломинку.

— Хм-м…

Клэр принялась усиленно размышлять, задействовав свои, по её собственным меркам, весьма скромные умственные способности. Притворялась она или нет, я терпеливо ждал. В любом случае, убивать время за бессмысленной болтовнёй с Клэр было куда веселее, чем читать.

Однако, на удивление, вскоре она выдала новую мысль. И даже вполне сносную:

— Тогда как насчёт покровительства?

— Покровительства? Кому покровительствовать?

«Я что, созвездие какое-то или зритель на стриме, чтобы донатить?»

Несмотря на мой довольно язвительный тон, Клэр с улыбкой ответила:

— Говорят, в последнее время среди столичной знати вошло в моду покровительствовать известным художникам или скульпторам. Почему бы юному господину тоже не последовать моде и просто не посорить деньгами?

— А у тебя в словах сквозит неприкрытая шпилька, заметила?

— Если честно, на мой взгляд рыцаря, трата денег на бесполезные и непродуктивные картины или скульптуры, никак не помогающие управлению поместьем, именно так и выглядит.

— …Ты, оказывается, искусство недолюбливаешь.

— Так или иначе, это столичная мода, так почему бы не расспросить юную госпожу? Она ведь сейчас как раз учится в академии.

— Писать младшей сестре не хочу, а уж тем более тащиться в академию. Отклоняется.

— Странно, а ведь в прошлом юный господин со слезами на глазах признавался, что на самом деле тоже хотел поступить в академию…

— Давай просто забудем об этом, а? Пожалуйста, забудь.

Я искренне проклинал феноменальную память Клэр на подобные мелочи. Но что я мог поделать, если, в отличие от сестры, у меня не было ни капли маны, ни крупицы таланта, из-за чего я даже не подходил под вступительные требования? В академию, где воротят нос от бездарей, я и сам не больно-то рвался. Вот именно.

По правде сказать, расстроился тогда только я. Для отца, провинциального лорда, отправка запасного наследника в академию была бы лишним бременем, поэтому он ничуть не огорчился. С оглядкой на королевский двор от семьи достаточно было послать лишь одного ребёнка.

Брат? Старший брат, само собой, никуда не поехал. Как первенец, он обязан был обучаться управлению землями и завоевывать авторитет среди вассалов — какая уж тут академия.

В итоге я ни разу даже не покидал пределы наших владений. Не то что академии — я и столицы-то в глаза не видел.

…А? Постойте-ка.

— Погоди, а откуда ты знаешь о моде столичных дворян?

— Так я ведь недавно ездила туда в отпуск.

— Твой господин ещё ни разу не бывал в столице, а ты уже успела там побывать раньше меня?!

— Да.

— Могла бы и предложить поехать вместе!

— Да какой подчинённый в здравом уме станет проводить свой отпуск с начальником?

Клэр посмотрела на меня с выражением «вы это серьёзно?». Если подумать, она была абсолютно права: я бы на её месте тоже так не поступил.

Впрочем, дальнейшие споры лишь разбередили бы мне душу, так что я решил замять тему. Хотя в столицу мне тоже хотелось.

…К слову о покровительстве: идея казалась не такой уж плохой. Донатить стримерам здесь не выйдет, а вот меценатство по отношению к творцам звучало солидно.

— И как именно устроено это покровительство?

— Пусть наш город и уступает столице, но на востоке он считается одним из крупнейших. Художников тут хватает, так что вы можете спонсировать их и получать взамен работы.

— Недурно. Отец вряд ли скажет, что я пускаю деньги на ветер.

— Поняла. Для начала составлю полный список известных деятелей искусства наших земель.

— Нет, стой.

— Да?

— Если они уже известны, у них наверняка полно покровителей среди аристократов, да и нос задерут до небес.

— Пожалуй… так и есть.

— Тогда никакой отдачи не будет. Реакция должна быть такой, чтобы они от радости сальто крутили, получив поддержку!

— Вы и сами сальто сделать не можете, юный господин.

— Вот именно поэтому я и хочу посмотреть, как это делают другие.

Уж в чём-чём, а в этом я был уверен: в прошлой жизни я спустил немалую часть своей подработки на донаты стримерам. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько безрассудно сорил деньгами, но прямо сейчас этот опыт пришёлся весьма кстати.

Поддерживать признанных мастеров и получать шедевры — тоже своего рода развлечение, но мне, человеку, равнодушному к самому искусству, куда важнее была реакция самого творца.

А чем беднее и безызвестнее творец — проще говоря, чем он мельче как ноунейм, — тем ярче и искреннее будет его отклик на щедрый донат.

— Разузнай про какого-нибудь уличного художника. Главное, чтобы выглядел достаточно нищим.

— Подойдёт любой? Но ведь на работы всё-таки стоит взглянуть лично, разве нет?

— Это всего лишь первый блин. Я и дам-то ровно столько, чтобы карман не опустел. К тому же реакция куда важнее картин.

— Слушаюсь. Поищу кого-нибудь по вашим критериям.

«Отлично, теперь надо определиться с образом мецената».

«Шёл по улице, случайно увидел картину и разглядел потенциал? Нет, а если сразу назваться преданным фанатом?»

В таких делах всегда важна продуманная предыстория. Одно дело бездумно швыряться золотом, и совсем другое — поддержка с красивым нарративом, она трогает куда глубже.

«Дать крупную сумму сразу — заманчиво, но лучше повышать планку постепенно. Если завалить золотом с самого начала, порог чувствительности упадёт, и последующие реакции станут блёклыми».

Ты помогаешь нищему гению, а творец с великими мечтами, которому не на что даже купить хлеба, захлёбывается от слёз и выдаёт бурю эмоций.

От одной мысли об этом дофамин бил ключом. Ох, как же я ждал этого момента!..

◇ ◇ ◇

— Мне отказали.

— …Серьёзно?

— Сказали, что не примут деньги, в которых нет души. Я даже назвала имя юного господина, а не только имя нашей семьи, но меня тут же выставили за дверь.

— …………

Опыт покровительства художникам.

Провал с первой же попытки.

— Молодой господин, а вы знали? Раньше одержимые мужчины пользовались немалой популярностью, но говорят, в современных любовных романах их почти не встретишь — читательницы считают такое омерзительным.

— С чего вдруг такие мысли?

— Да потому что сейчас вы ведёте себя точь-в-точь как они. Лично заявиться к художнице, отвергшей вашу помощь, — это просто вершина одержимости.

— ...Неприятный осадок остаётся, если терпишь неудачу с самого первого почина.

— Вы же ничего не продаёте, какой ещё почин? К тому же вы скрыли личность и наложили маскировку.

— И как только язык поворачивается говорить такое собственному господину?

— Задело за живое, и теперь вы пытаетесь заткнуть мне рот авторитетом господина? Поистине прискорбное зрелище.

Пропуская мимо ушей бесконечное ворчание Клэр, я лишь прибавил шагу. Всё-таки это была простейшая магия иллюзии, и действовала она недолго.

Пусть даже я и был обычным бездельником, сидевшим на шее у семьи, но всё же оставался вторым сыном правителя этих земель. Выйди я на улицу как есть, меня бы сразу узнали, так что иного выбора попросту не оставалось. А если бы я замаскировался сам, но повёл за собой личного телохранителя, то раскрыл бы себя с потрохами, поэтому пришлось наложить морок и на Клэр.

К тому же она без умолку твердила про одержимость, хотя никакой одержимостью здесь и не пахло.

«Даже если кто-то и должен сходить с ума, то творец по меценату, а не наоборот! Разве так бывает?»

Я всего лишь хотел во всём убедиться. Получить отказ на первом же шаге — значит обречь себя на постоянное чувство досады в будущем. Если перед каждой попыткой поддержать кого-то придётся трястись от страха быть отвергнутым, всё веселье пойдёт коту под хвост.

Как минимум мне захотелось лично взглянуть на этого человека. Да и потом, вполне возможно, что от покровительства отказались лишь потому, что Клэр наговорила лишнего.

— Молодой господин, я искренне надеюсь, вы не думаете, будто художница отказалась от щедрого предложения по моей вине?

— ...Разумеется, нет. Ты ведь мой личный телохранитель. Кому мне ещё верить, если не тебе?

До чего же она всё-таки проницательна.

Впрочем, дело было не только в интуиции: мечница уровня Клэр могла без труда определить ложь по одному лишь дыханию, микросокращениям мышц, пульсу или температуре тела. В детстве я этого не понимал и попадался раз за разом.

Зато благодаря её проверкам я наловчился сохранять идеальное каменное лицо при вранье. Повзрослев, я даже сумел добиться неплохого процента побед, играя с ней в карты.

В любом случае, проигнорировав подозрительный взгляд Клэр, сверливший мне затылок, я направился к оживлённой части города.

— Ты говорила, это где-то поблизости?

— Да, мой помешанный на безвестных нищих художниках молодой господин.

— Ну а вдруг человек испугался внезапного предложения от знатного рода и потому отказал? Если предстать зажиточным простолюдином, есть шанс, что помощь примут.

— Вот оно... как?

— ...Наверное.

За столь «душевной» беседой мы незаметно дошли до центральных улиц.

Город, которым правил наш род, считался одним из крупнейших на всём востоке империи и к тому же являлся портовым. Разумеется, хоть эту часть и называли просто главной улицей, её масштабы поражали воображение. Путешественники со всех концов света, прибывшие на кораблях купцы, бесконечные лавки, гильдии, постоялые дворы — жизнь здесь била ключом.

Кроме того, то и дело на глаза попадались бродячие артисты.

— Гляди-ка, он засовывает в рот пылающий клинок! Как он это делает?

— Просто укрепляет тело маной.

— ...То есть это не трюк, он взаправду его глотает? Просто защищает пищевод, чтобы не обжечься?

— Именно так.

— Всё очарование фокуса испортила...

Жонглёры, силачи, музыканты — разнообразные комедианты вовсю развлекали толпу, создавая праздничную атмосферу. Разумеется, столичные аристократы покровительствовали вовсе не им, а «утончённым» живописцам, скульпторам и композиторам, но мне казалось, что настоящими творцами были как раз эти бродяги.

«В конце концов, не только изысканные полотна, статуи да симфонии заслуживают звания искусства».

Раз уж всё так обернулось, я начал подумывать, не поискать ли другого начинающего творца, способного выдать яркую и искреннюю реакцию, как вдруг Клэр огляделась по сторонам, указала в переулок и повлекла меня за собой.

— Молодой господин, нам нужно свернуть туда.

— Да?.. Погоди-ка, серьёзно, туда?

— Возникли какие-то проблемы?

— По-моему, их там предостаточно.

Где кипит роскошная жизнь, там неизбежно зарождаются и трущобы. Клэр указала прямо на вход в тёмную, неприметную подворотню.

Несмотря на разгар дня, из-за тесно стоящих домов и натянутых между крышами бельевых верёвок солнечные лучи почти не пробивались вниз. Естественно, прохожие на широкой мостовой даже не смотрели в ту сторону. Главные проспекты регулярно патрулировали рыцари нашего рода, а вот в эти закоулки из-за царившей там грязи и запутанности стража почти не заглядывала, если только не проводилась масштабная облава.

— И всё же с безопасностью здесь на удивление сносно, — заметила Клэр. — Людей убивают редко.

— Ты сейчас фактически сказала, что здесь происходит вообще всё, кроме убийств, я правильно тебя понял?

— ...В любом случае, нам туда.

«Художник, обитающий в клоаке, значит...»

Впрочем, если перед словом «творец» стоит приписка «нищий», удивляться нечему. Если всё равно сидишь взаперти в мастерской и пишешь картины с утра до ночи, нет никакого смысла переплачивать за аренду в центре.

Да и потом, в случае опасности отдуваться всё равно придётся телохранителю. От этой мысли на душе сразу полегчало.

— Пойдём.

— Слушаюсь, молодой господин.

Стоило сделать шаг в переулок, как шумная суета торговой улицы словно растворилась без следа. Должно быть, глухие стены высоких зданий задерживали звуки, поэтому городской гул доносился сюда лишь неясным шепотом.

Тихо, сыро и мрачно.

Оглядевшись, я решил держаться прямо за спиной Клэр: если отбиться от неё и заблудиться в одиночку, проблем не оберёшься.

Изредка нам попадались местные жители, но они, настороженно покосившись на незнакомцев, торопливо захлопывали перед нами двери либо молча проходили мимо. Похоже, Клэр не соврала: обстановка здесь была не настолько дикой, чтобы на прохожих сразу бросались с ножом.

Сколько мы так петляли? Наконец спутница замерла перед небольшой вывеской.

— Пришли.

— ...«Мастерская живописи Рин»? Ого, здесь даже вполне приличная табличка имеется.

— Потому-то я и смогла её отыскать.

— Отлично.

*Скри-и-ип.*

— Есть кто живой? — окликнул я, толкнув ветхую, рассохшуюся дверь.

Внутри неожиданно горело несколько газовых рожков, разгоняя полумрак мягким и тёплым светом. В помещении царил относительный порядок, а всё свободное пространство занимали полотна. Для такой трущобы студия выглядела чересчур опрятно, и у меня даже закрались сомнения: неужели её хозяйка действительно бедствует?

Однако сомнения быстро рассеялись.

«Это же...»

Большинство деревянных мольбертов рассохлись и подгнили — верный признак того, что их сколотили из самого дешёвого бросового дерева. Да и прибранная на первый взгляд комната при внимательном рассмотрении выдавала нужду: трещины на стенах стыдливо прикрывали потертые шторы, а ножки сломанных стульев держались на кое-как вбитых кривых гвоздях.

Здесь изо всех сил пытались поддерживать мастерскую в приличном виде, но из-за острой нехватки денег всё латалось временными заплатками.

Это было прямо-таки...

«Идеально!»

Хрестоматийный пример безвестного голодающего творца! При одной мысли о том, как после моих щедрых вливаний здесь сделают капитальный ремонт, а мне пришлют полное слёз благодарственное письмо с бурной и искренней реакцией, настроение взлетело до небес.

Но почему же эта художница отвергла покровительство, если бедствовала настолько, что пользовалась гнилыми подставками — рабочим инструментом первой необходимости?

— Эй, хозяева?

— ...Кто там?

— Шёл мимо, приметил вывеску и заглянул. Это ведь мастерская, верно?

С этой мыслью я повысил голос, и в глубине студии кто-то зашевелился. Сначала силуэт было трудно разобрать, но стоило фигуре шагнуть ближе к выходу, как газовые лампы озарили её очертания.

— Мастерская? Ну да, она самая.

Передо мной стояла девушка, причём удивительно хорошенькая. Вот только, если не считать природной красоты, выглядела она как стереотипный безумный гений. Серебристые волосы, давно не знавшие расчёски, сбились в сосульки и были небрежно связаны на затылке; лицо и рабочий балахон пестрели пятнами всевозможных красок. Вдобавок под глазами залегли глубокие тени от хронического недосыпа.

Оставаться привлекательной при столь запущенном виде — само по себе редкий талант. Я-то по умолчанию думал, что художник — мужчина, но, если вспомнить, Клэр ни словом не обмолвилась о её поле. Так вот почему эта вредина твердила про одержимого воздыхателя!

Сам того не желая, я примерил на себя роль дворянина, преследующего юную прелестницу, но сейчас на мне лежала маскировка, так что переживать было не о чем. Слегка прокашлявшись, я заговорил:

— Значит, вас зовут госпожа Рин?

— Раз над дверью написано «Мастерская живописи Рин», то логично предположить, что да?

Хм, по язвительности они с Клэр явно одного поля ягоды.

Я украдкой глянул на телохранительницу — та почему-то стояла с крайне недовольной миной. Вздохнув, я вернулся к художнице:

— Раз уж мы здесь по воле случая, хотелось бы приобрести какую-нибудь картину. Не покажете ваши работы?

Сразу заводить речь о покровительстве я не стал. Честно говоря, если бы ко мне ни с того ни с сего заявился незнакомец со словами «я хочу тебя спонсировать», я бы и сам заподозрил неладное.

«Тогда почему тебя так задел вчерашний отказ?» — спросите вы. Да потому что вчера я предложил деньги не абы от кого, а от имени своего знатного рода и лично от своего лица! Разница такая же, как между мутным типом, сующим инвестиции стартапу, и официальным предложением от гигантской корпорации. Если только эта Рин не испытывала лютой личной неприязни к нашей семье, отвергать подобный шанс было верхом безумия.

Чтобы докопаться до истины, нужно было сначала разговорить её. Так что я предложил купить полотно, чтобы завязать неспешную беседу...

— Не продаётся.

— Понят... Что?

— Я отдаю свои работы только тем, кто по-настоящему любит живопись, — отрезала девушка. — А тебе на искусство плевать, ты здесь совсем не ради картин.

— Постойте, с чего вы...

— Я всё вижу по твоим глазам. Мне нужно работать, так что уходи.

Рин холодно развернулась и зашагала обратно вглубь мастерской, давая понять, что разговор окончен. От такой ледяной категоричности я опешил и даже не успел её окликнуть.

Когда меня в два счёта выставили за дверь, из-за спины донёсся тяжёлый вздох Клэр:

— Молодой господин, реакция в точности такая же, как вчера. Похоже, здесь ловить нечего, пойдёмте назад. Мало ли на свете нищих творцов, помимо этой нахалки?

— Оно-то так, но...

Неужели она из тех упёртых ремесленников, для которых принципы превыше сытого желудка? Если так, то её отказ от спонсорства вполне объясним. Судя по обстановке, бедствовала она отчаянно, но раз умудрялась хранить верность идеалам даже в такой нищете, одними уговорами её не пронять. Конечно, назови это хоть благородными принципами, большинство людей сочло бы это обычным ослиным упрямством.

«Но как она вообще меня раскусила? Неужели маг?»

Мысль мелькнула и тут же угасла: я мысленно покачал головой. Маги были штучным товаром, никто из них не стал бы марать пальцы краской в подворотне. Да даже будь она чародейкой, денег бы у неё куры не клевали — магическое ремесло приносит баснословные барыши при минимальных усилиях.

«Может, и правда плюнуть да озолотить первого попавшегося бродягу?» — подумал я, но в этот момент Клэр, всё ещё с брезгливым видом осматривавшая студию, вдруг тихо усмехнулась:

— Поглядите-ка сюда, молодой господин. Похоже, мастерство этой девицы и близко не дотягивает до её непомерного гонора.

— Ты о чём?

— Об этой картине.

Клэр указала на холст, на котором друг напротив друга стояли двое людей. Сама работа казалась на удивление живой и экспрессивной, но я прекрасно понял причину насмешки мечницы.

— Кистью она, положим, владеет, но о пропорциях человеческого тела не имеет ни малейшего понятия. Взгляните: соотношение длины рук и ног совершенно нарушено.

— ...Есть такое.

— Да и ножки у стола кривые до нелепости. Прежде чем искать истинных ценителей, стоило бы сначала освоить азы рисунка. Она явно не заслуживает того, чтобы молодой господин тратил на неё своё драгоценное врем...

— Ну, я бы поспорил. Пишет она потрясающе.

— Что?

— Эту картину создавали вовсе не для того, чтобы вешать на уровне глаз.

— О чём вы говорите?

Клэр уставилась на меня так, будто я нёс полнейшую ахинею. Я же подошёл, взялся за деревянный мольберт и поднял его целиком. Касаться пальцами сырого холста было бы бестактностью, а вот поднять подставку вполне допустимо.

Вытянув руки, я поднял мольберт высоко над головой, отчего полотно взмыло под самый потолок.

— Ну как?

— Это же...

— На неё нельзя смотреть в упор. Уж не знаю по какой причине, но заказчик попросил написать картину, которая будет висеть почти под сводами зала, и вот результат.

— ...Снизу пропорции тел и ножки стола выглядят безупречно.

— Именно. Полотно оживает, только если смотреть на него снизу вверх.

Художница намеренно заложила искажение перспективы, чтобы снизу картина казалась идеальной, сознательно пожертвовав её видом в фас. И ведь совершенно очевидно, что Рин писала её, держа холст прямо перед собой, — именно это и выдавало её виртуозное мастерство.

Умение на глаз рассчитать угол обзора и высоту подвеса, заранее выстроив сложнейшую оптическую иллюзию... Она имела полное право на ту гордость и творческое упрямство, что продемонстрировала минуту назад.

«Но почему живописец такого уровня прозябает в нищете?»

Это оставалось единственной загадкой, но у каждого свои тайны. Осторожно опустив мольберт на пол, я направился к выходу.

— Пойдём. Нас недвусмысленно выставили, задерживаться дольше невежливо...

— Стой! Ты!

— ...Госпожа Рин?

— Нам нужно... поговорить.

Ошеломлённая Рин выбежала из глубины мастерской и обеими руками вцепилась мне в воротник.

От её недавней ледяной надменности не осталось и следа.

— Прости за недавнее. В последнее время сюда наведывалось немало тех, кого интересуют вовсе не картины.

— Всё в порядке. Но говоря о них... кого вы имели в виду?

— Какой-то тип, заявлявший, будто он второй сын правящего этим городом лорда, прислал своего прихвостня с предложением стать моим покровителем. Вот я сразу и отказала.

— ...Могу я поинтересоваться причиной вашего отказа?

— Если бы он действительно решил поддержать меня, взглянув на мои работы, то пришёл бы сам, а не присылал слугу. К тому же тому прихвостню явно было плевать на живопись. Прямо как той девице позади тебя.

— Ничего не слышу.

— Ты глухая? Какая жалость.

— Уж получше тебя: сама твердила, что ни за что не продашь картины тем, кто не ценит искусство, а теперь вцепилась в молодого господина.

— ............

— .........

«Если я сейчас скажу: „Два сапога пара, вот и бесите друг друга“, лучше ведь не станет?»

— Два сапога пара, вот и бесите друг друга.

— Молодой господин?

— Что ты сейчас сказал?

«Ах, не сдержался».

Но какая разница? Я хозяин Клэр и в то же время гость этой мастерской. Иными словами, абсолютный хозяин положения.

— Так или иначе, почему вы вдруг меня остановили? Я ведь как раз собирался уйти, вняв словам госпожи Рин.

— ...Та картина.

— А, если дело в том, что я прикоснулся к мольберту...

— Как ты понял мой замысел?

— Да просто бросилось в глаза.

— Просто... бросилось?

— На остальных картинах в мастерской пропорции человеческого тела и предметов выверены безупречно, и лишь на той казались неестественными. Однако краска на полотне высохла не до конца, так что счесть её неудачной работой или юношеским наброском нельзя. Следовательно, её закончили совсем недавно, и она уж точно не была плодом былой неопытности.

— И всё?

— Ну, если продолжать, в отличие от остальных мольбертов, выглядевших довольно ветхими, эта картина оказалась единственной, стоявшей на абсолютно новом и добротном. Подобная работа просто не могла быть провалом, так что я предположил наличие правильного угла обзора и всего лишь отыскал его.

— Тогда как насчёт этой?

Выслушав моё объяснение, Рин немного подумала, а затем показала другое полотно. На нём молодой мужчина с клинком в руке яростно раздирал собственную картину на куски.

Вместо банальных «хорошо нарисовано», «великолепно» или «полно жизни» я произнёс:

— Это ведь иллюстрация к роману «Печаль Мартего»?

— Ты знаешь эту книгу?

— Сцена, где главный герой, молодой живописец, будучи не в силах превзойти былую работу, в порыве отчаяния решает уничтожить прошлое и рвёт полотно в клочья. Передача чувств была столь потрясающей, что эпизод намертво врезался в память.

— Если ты действительно читал её, то мне больше нечего...

— Вот только почему клинок в руке мужчины — стилет, а не абордажная сабля? Если память мне не изменяет, по сюжету герой служил на флоте и пользовался именно саблей.

— ...Ты и впрямь читал.

— Естественно, я перечитывал её не единожды.

Точнее, пока хозяин книжной лавки тянул с новинками, мне поневоле пришлось зачитать этот роман до дыр. Впрочем, по сравнению с прочей классикой накал страстей там был выдающимся, так что читать было довольно увлекательно.

— Как ты и сказал, в книге герой орудовал саблей, но на его месте я выбрала бы стилет.

— Почему же?

— Потому что именно такими были его чувства, когда он уничтожал собственное творение. Тонкими, длинными и невыносимо острыми — словно лезвие стилета. Должно быть, он чувствовал, будто вонзает клинок прямо в собственное сердце. И всё же иного выхода у него не оставалось. Ведь единственная картина, случайно написанная им в пору юношеской неопытности, ценилась куда выше всех последующих полотен, на которые ушли тонны сил и времени. Наверное, ему казалось, будто весь его труд пошёл прахом.

«Стоило заговорить о живописи, как её прямо прорвало. Вот она какая».

— Вы очень глубоко погружаетесь в книги.

— Должно быть, потому что я сама художница, вот и прониклась. А ты, как погляжу, тоже питаешь слабость к чтению? В отличие от твоей внешности, манеры у тебя вполне благородные.

— Неужели я произвожу такое впечатление?

— Ну, положа руку на сердце... разве нет?

«Неужели дело во внешности, которую я изменил с помощью магии маскировки? Светлые волосы в этом мире встречаются повсеместно, да и город приморский, поэтому загорелых моряков тут пруд пруди — вот я и выбрал смуглый облик».

Как бы то ни было, проявленный интерес Рин играл мне на руку.

— Хотя мне по-прежнему кажется, будто картины тебя совершенно не заботят, похоже, это лишь моё заблуждение. Прости ещё раз.

— Давно хотел спросить: это у вас такое профессиональное чутьё? Не слишком приятно, когда о тебе судят столь превратно.

— Секрет ремесла. Если задела — ещё раз приношу извинения.

На самом деле я просто поразился тому, насколько точно она попала в яблочко, но раз уж Рин сама посчитала свою догадку ошибкой, незачем было её разубеждать.

Уж не потому ли, что она художница, она так слепо доверяет собственному взгляду? Но как ни крути, слышать при первой же встрече упрёки в равнодушии к искусству действительно было досадно.

— Ты ведь хотел приобрести картину? В знак извинений я сделаю небольшую скидку.

— Премного благодарен, госпожа Рин.

При столь выдающемся мастерстве Рин покупка одной картины определённо не будет напрасной тратой.

Вот только моей истинной целью, как Рин верно подметила, была отнюдь не живопись.

— Эм, возможно, это прозвучит бестактно, но... у вас нет трудностей с содержанием мастерской?

— ...Если понимаешь, что это бестактно, зачем тогда спрашиваешь?

— Дело в том, что я прибыл сюда на корабле и ума не приложу, когда в следующий раз окажусь в этом городе. Мне бы хотелось купить ваши работы и в будущем, госпожа Рин, но...

— Сомневаешься, доживёт ли моя мастерская до тех пор? Грубовато, но твои опасения вполне понятны. Особенно учитывая, что это беспокойство понимающего покупателя, коих я не встречала уже очень давно.

Лицо Рин слегка помрачнело, и она отвела взгляд к незаконченной картине. Полотно ещё не было завершено, но уже поражало своей красотой.

Какая-то работа у неё водилась, но заработка, по всей видимости, едва хватало на пропитание, не говоря уже о покупке новых художественных принадлежностей. Иначе мастерица с подобным талантом ни за что не пользовалась бы столь убогими материалами.

— И всё же... я как-нибудь продержусь. Если ты сегодня купишь картину, я смогу продержаться ещё дольше.

Обычно принято считать, что картины художников стоят баснословных денег. Это справедливо, но применимо исключительно к признанным мастерам.

Работы же безвестных творцов, сколько бы сил в них ни было вложено, сплошь и рядом уходят за гроши. Безымянный живописец попросту не сможет продать полотно задорого, а насущные вопросы выживания не ждут.

И картины Рин не были исключением.

— За эту картину я прошу вот столько.

— Неужели всего столько?

— ...Та девица назвала тебя молодым господином, так что я сочла тебя отпрыском богатой гильдии торговцев и назвала цену повыше. Если накладно, я могу сбавить.

Дело было не в дороговизне, а в том, насколько это было дёшево. Порой отец рассказывал мне о картинах, висящих в его кабинете, и суммы приводили меня в шок; на мой взгляд, между творениями тех знаменитых мастеров и работами Рин не было особой разницы, однако цены отличались как небо и земля.

Пожалуй, даже если сложить стоимость всех полотен в этой мастерской, не наберётся и трети цены одной отцовской картины. В памяти невольно всплыли его слова:

— Я покупал не картину. Я покупал имя художника, который её написал.

И действительно: стоило вассалам или правителям соседних земель ступить в отцовский кабинет, как они тут же принимались осыпать его похвалами, едва услышав имя знаменитого творца. Это служило демонстрацией отцовского богатства, ведь он обладал столь прославленным и дорогим полотном, нежели искренней оценкой живописи.

Я не считал такой подход предосудительным, однако отец никогда бы не купил картину Рин, сколь бы гениальна она ни была. Ведь он приобретал не полотна, а громкие имена.

— Госпожа Рин.

— Что такое? Если всё ещё дорого, я могу уступить ещё...

— Не желаете ли вы принять моё покровительство?

— .........

С моей стороны эти слова были наполовину искренними, наполовину продиктованными жалостью.

Однако стоило прозвучать слову «покровительство», как заметно смягчившееся лицо Рин тут же перекосило от гнева.

— Покровительство... значит, покровительство. В конце концов, ты ничем от них не отличаешься.

— Госпожа Рин?

— Разве нельзя просто купить мою картину?! Что тот сопляк, второй сын, что ты — почему вы оба вечно предлагаете подачки, словно нищенке?! Я что, кажусь настолько жалкой?!

— Госпожа Рин...

— Если тебе правда меня жаль, купи картину! Заплати честную цену за плод моих непосильных трудов!

— Нет, я просто...

— ...Вон.

— Госпожа Рин.

— Убирайся немедленно!

— ...Я зайду в другой раз.

— Больше не смей сюда приходить!

*Хлоп!*

◇ ◇ ◇

Вскоре после того, как загорелый блондин, которого девица звала молодым господином, и его грубая спутница покинули мастерскую, Рин молча встала перед полотном, над которым работала.

— Покровительство...

Какое прекрасное слово. То самое, о котором голодные и нищие творцы мечтают больше всего на свете.

Но для Рин оно не вызывало ничего, кроме глухого раздражения.

Ведь в конечном счёте им нравились вовсе не «картины» Рин.

Такова реальность. Ради успеха приходится мириться со всем. Нужно лишь немного потерпеть.

Наслушавшись бесконечных поучений, прикрытых «добрыми советами», Рин выбрала именно этот путь.

Пускай она больше не могла без оглядки тратить первоклассные краски и творить в просторной, тихой мастерской, как когда-то в прошлом...

«Но сейчас мне всё равно лучше, чем тогда».

Так думала Рин. Вернее, была обязана так думать.

Ведь признай она, что эта нищета невыносима и что ей хочется вернуться назад, её убеждения рассыплются в прах в ту же секунду.

Тогда всё, ради чего она сбежала из дома, обернётся роковой ошибкой. И ей придётся возвращаться в то ненавистное гнездо с растоптанной, разорванной в клочья гордостью.

— Фу-ух...

Словно пытаясь вытравить лишние мысли, Рин с неистовством погрузилась в работу, а затем перевела дух. Бесцельно меряя шагами мастерскую, она внезапно наткнулась взглядом на картину, которую совсем недавно похвалил загорелый блондин.

Полотно, над которым она усердно трудилась по заказу некоего дворянина, мнившего себя ценителем прекрасного, но отвергнутое лишь потому, что при взгляде прямо выглядело странно.

Она потратила целый месяц упорного труда на эту единственную работу, но не получила в ответ ничего.

И то, чего не сумел разглядеть знатный мнимый знаток, этот загорелый незнакомец раскусил с одного взгляда. Точно так же он понял и картину по мотивам сцены из «Печали Мартего».

Если человек настолько тонко разбирается в искусстве и обладает столь безупречным вкусом... может, стоило согласиться?

Если бы она взяла хотя бы крошечную сумму, просто чтобы купить приличный мольберт...

— ...Ты совсем с ума сошла, Рин.

Неужели нищета и суровая реальность способны стереть в порошок любые убеждения?

Зная, что человек, которого она столь бессердечно выставила за дверь, уже никогда не вернётся, Рин прижала руку к урчащему от голода животу и снова села на табурет.

Пришло время писать.

◇ ◇ ◇

*Скри-ип!*

— Госпожа Рин! Не появилось ли у вас сегодня желания принять покровительство?

— ...Ты?!

— Я тут прихватил немного перекусить. Неужели вы откажетесь даже от такого «покровительства»?

Глядя на ошеломлённую Рин, я вновь убедился в своей правоте.

Творец, отвергающий помощь со стороны. Невероятно одарённая, упрямая и преданная ремеслу, но абсолютно нищая художница.

«Если столь гордая художница в конце концов сломается под напором капитала и примет мою поддержку... какую же реакцию она выдаст?»

До чего же это будет будоражаще...?!

— Молодой господин.

— Что такое?

— Вам не кажется, что в последнее время вы перегибаете палку?

— В тратах?

— Нет, в вашей одержимости этой наглой художницей.

— Говорю же, это никакая не одержимость.

— И что же это тогда, если не одержимость, раз вы целую неделю изо дня в день наведываетесь в её мастерскую?

Прошла неделя с тех пор, как я встретил Рин. И всё это время, в точности как и ворчала Клэр, я каждый божий день под личиной наведывался в Мастерскую живописи Рин, оказывая девушке скромное «покровительство».

Ей, видимо, было неловко в открытую отказываться от еды или недорогих художественных принадлежностей вместо денег, поэтому художница принимала подношения, пусть и недовольно бурча себе под нос. Учитывая, что поначалу Рин отвергала вообще всё, это был колоссальный прогресс.

— Ты чего, Клэр? Неужто ревнуешь?

— В поместье я могла бы беззаботно бить баклуши и болтать рядом с вами, а в этих трущобах мне приходится работать. Жуть как лень.

— Честность тебя когда-нибудь погубит, честное слово.

Я похлопал Клэр по плечу и жестом велел помалкивать и накладывать морок.

Тяжело вздохнув, словно ей и впрямь претила сама мысль о труде, девушка взяла заготовленный флакон духов. Стоило распылить состав с ног до головы, как её привычный облик сменился рыжими волосами и веснушками.

Духи с зачарованием изменения внешности пользовались популярностью в аристократических кругах. Правда, знатные дома, содержащие личных магов, брезговали подобным средством из-за низкого качества чар.

В нашей семье личный маг, конечно, имелся, но дёргать его ради тайных прихотей было не с руки — лишний повод нарваться на расспросы, так что я вполне обходился ароматическим зельем.

Вслед за Клэр я обратился смуглым светловолосым парнем и, как обычно, направился в закоулки торгового квартала. На сей раз мой «взнос» оказался весьма увесистым.

— Художники ведь не могут без выпивки, верно?

— Слишком хорошая вещь для такой дерзкой девицы, — фыркнула телохранительница. — Наверняка нашёлся бы кто-то, кому это вино подошло бы куда больше.

— Намекаешь на себя?

— С благодарностью приму, молодой господин.

— Я ещё не говорил, что отдаю его тебе. К тому же, если она читала «Печаль Мартего», значит, достаточно образована, чтобы оценить благородство этого напитка.

— Да отдайте его мне и дело с концом.

— Ты и так порой таскаешь бутылки из винного погреба при столовой. Обойдёшься.

Из-за этой пьянчуги я натерпелся ещё в самый первый раз, когда мы только пробовали алкоголь. Клэр тогда тоже пила впервые в жизни, но осушить пять бутылок вина залпом за один присест — это вообще нормально?

Оставив позади спутницу, всё ещё бросавшую тоскливые взгляды на дорогое вино, я свернул в ставшие уже привычными переулки. Хоть я и не выучил этот запутанный лабиринт наизусть, дорогу к мастерской находил без труда.

Но стоило мне завидеть вывеску, выведенную аккуратным почерком, и взяться за ручку двери, как изнутри донёсся грубый оклик:

— Слышь, ты до каких пор резину тянуть будешь?

Я замер.

За всю неделю, что я сюда ходил, в мастерской ни разу не объявлялся никто, кроме нас с Клэр. Впрочем, на добропорядочного покровителя или заказчика этот незнакомец явно не походил.

— Барышня-художница, так дело не пойдёт. Взяла в долг — будь добра вернуть, разве нет?

— ...На следующей неделе я всё верну. Честное слово.

— Кажется, я слышал эту баечку месяц назад? Ты говорила, что взяла заказ на ту картину и проблем не будет, ну и где результат?

— Босс, неужто заказчик удовлетворится такой мазнёй? — вклинился второй голос. — Даже я своим профанским глазом вижу, что руки и ноги на ней кривые.

— Ничего вы не понимаете! Я учитывала место, где полотно будет висеть...

— Ладно, плевать. Нам главное — забрать долг, уяснила?

— Скоро придёт гость. Разве я смогу вернуть столь желанные для вас деньги, если вы мешаете мне работать?

— Гость? В этой трущобной каморке — гость? Ха, видать, шишка какая-то редкая. Ладно, следующая неделя, говоришь?

— ...Да.

— Смотри, чтоб это был последний срок. Иначе за последствия мы не отвечаем. Парни, валим.

Диалог явно не сулил ничего хорошего.

Дверь мастерской с грохотом распахнулась, и наружу вразвалочку вывалилась шайка мускулистых громил со шрамами на лицах. Тот, кто верховодил бандой, ухмыльнулся, окинув взглядом меня и Клэр:

— О, глядите-ка, неужто те самые важные господа пожаловали? Ну и вкус у вас, ничего не скажешь! Валите внутрь да раскошеливайтесь, лопухи.

— Закончил болтать? Дай пройти.

— Чё?

— Ты загородил своими габаритами весь проход. Сам же велел заходить, нет?

— Судя по загару, обычный матрос, а ещё смеет дерзить, сопляк... А-а-а-а-агх?!

*Хрусь.*

— Не вздумай распускать руки перед молодым господином, — холодно процедила Клэр. — Из-за тебя мне работать приходится.

Не успел главарь замахнуться кулаком, как девушка молниеносно шагнула вперёд и одной рукой без видимых усилий скрутила здоровяка, превосходившего её габаритами в разы.

Плевать на разницу в весе: шпане из подворотни вовек не одолеть вымуштрованного бойца. Тем более что Клэр с малых лет готовили мне в телохранители, и она непрестанно оттачивала ману и фехтование. Уступить этим мешкам с бесполезным мясом она не могла даже теоретически.

Столкнувшись со столь сокрушительной мощью и услышав, как грозная воительница почтительно назвала меня «молодым господином», бандит быстро сообразил, что нарвался на кого-то непростого:

— П-прошу простить этого скудоумного дурака за дерзость! Вы чего встали, идиоты?! А ну живо освободили дорогу!

— Д-да, босс!

— Не признал благородного господина! Тысяча извинений! С-смилуйтесь, умоляю!..

Устраивать лишний шум у порога студии не годилось. Я коротко взглянул на Клэр, и та, брезгливо отряхнув ладони, словно коснулась помоев, отпустила вожака.

Тот, баюкая безвольно повисшую руку — плечо, судя по всему, выскочило из сустава, — принялся раболепно отвешивать поклон за поклоном:

— С-спасибо! Огромное спасибо!

— Погоди-ка. Прежде чем уйти.

— Ч-что угодно, господин?..

— Хозяйка этой мастерской задолжала именно вам?

Будь это обычная дань за крышу, слова о «возврате долга» не прозвучали бы. Судя по всему, Рин действительно заняла денег у этих головорезов.

Но в этом-то и крылась загадка. Неужели художница, наотрез отвергавшая покровительство, от нужды пошла занимать у бандитов? С её-то несгибаемым, гордым нравом? Узнав Рин хотя бы немного, я просто не мог не усомниться в происходящем.

— М-мы лишь выполняем поручение! Просто выбиваем долги по чужому заказу!

— А-а, так вы всего лишь сборщики? И кто же наниматель?

— Э-этого мы не знаем! Правда не знаем! В нашем ремесле главное правило — не лезть в то, кто заказчик, иначе долго не протянешь!

Резонное замечание. И оттого ещё более раздражающее.

Поразмыслив секунду, я кивнул в сторону переулка, веля убираться, и вожак, продолжая кланяться, поспешно скрылся из виду вместе со своими подручными.

— Отличная работа, Клэр.

— Пустяки. Если бы этот недоумок задел вас, вино могло разбиться.

— А заодно разбилось бы и твоё место телохранителя, да?

— Ну, свою работу я всё равно выполнила.

Пусть тон девушки и оставался ворчливым, но то, как она настороженно оглядывала окрестности в поисках возможных сообщников, доказывало: свои обязанности стража она исполняет безупречно.

Переступив порог, я увидел Рин: скрестив руки на груди, она замерла с помрачневшим лицом. Это разительно отличалось от её обычного приёма в глубине помещения.

«Впрочем, она наверняка всё слышала».

От ветхой двери не стоило ждать никакой звукоизоляции, так что до художницы долетел каждый звук потасовки. Однако я не стал ворошить эту тему и лишь слегка приподнял бутылку изысканного вина, которую держал при себе:

— Госпожа Рин, вот ваше сегодняшнее подношение.

— ...Это вино — пожертвование?

— Вам не по вкусу?

— Нет, вино я... скорее люблю.

Вместо лишних расспросов Рин подыграла моим непринуждённым речам. Не столько из заботы обо мне, сколько из нежелания касаться недавнего инцидента. Кому захочется открывать тайну своих долгов единственному постоянному посетителю? Особенно тому, кто с первого дня набивался в благодетели.

Наверное, про себя она думала: «Сейчас он предложит принять деньги, чтобы хотя бы расплатиться с бандитами».

Она явно ждала от меня подобных слов. Разумеется, для Рин — даже если отбросить суровую реальность — это был мучительный тупик из-за её первоначальной холодности: пришлось бы поступиться собственным упрямством и гордостью.

Вот только я даже не думал об этом.

— Ого, полотно по мотивам «Печали Мартего» уже почти завершено! Воистину великолепная работа.

— ............

— Мазки в этой части буквально вдыхают жизнь в раскаяние и ярость Мартего.

— ...И всё?

— Желаете услышать более подробный отзыв?

— Да нет, дело не в этом...

Я и не собирался заводить речь о долге. Оттого художница и растерялась: перед гостем был идеальный повод навязать помощь, а я и словом об этом не обмолвился.

Почему? Ответ очевиден.

«Если надавить сейчас, я не дождусь искренней, неподдельной реакции».

Если бы мне хотелось банального «спасибо за уплату долга» или «спасибо за еду», я мог бы просто швырять монеты уличным комедиантам. Я вкладывал столько сил в Рин лишь потому, что жаждал от неё куда более возвышенного, яркого отклика.

Воспользуйся я долгами как предлогом — моё покровительство станет для неё не более чем средством закрыть дыру в кармане. Мне это даром не нужно. Я хочу, чтобы Рин приняла мою поддержку от всего сердца, не ломая собственного достоинства. И я хочу сполна насладиться её эмоциями в этот миг.

Чем тернистее путь, тем слаще плоды. Предвкушение будущей развязки превращало рутину не в скуку, а в захватывающую игру.

— Ах да, мне пора возвращаться и проверять корабль, — сказал я, собираясь уходить. — Увидимся завтра.

— ...Ты снова придёшь завтра?

— Я ведь поступаю так уже целую неделю, разве нет? Да и вы, госпожа Рин, приняли моё скромное подношение.

Ради будущей дозы дофамина я с превеликим удовольствием растяну эту прелюдию — всё равно дома мне заняться нечем. Подарок вручён, беседа о живописи состоялась, но стоило мне повернуться к выходу, как девушка окликнула меня:

— Постой.

— Госпожа Рин?

— Других посетителей всё равно не предвидится, так что удели мне пару минут.

— Что-то случилось?

— Ничего особенного... Просто ты принёс чудесное вино, выпей со мной по бокалу перед уходом. Пить вдвоём веселее, чем в одиночку.

— Вообще-то со мной нас трое, — подала голос Клэр.

— Я достану два бокала.

Легко пропустив замечание стражницы мимо ушей, художница подошла к шкафчику в глубине мастерской и достала посуду. Стаканы, судя по всему, были старыми, и она принялась тщательно протирать их ветошью.

Приглашение выпить, надо же. За всю минувшую неделю мы говорили исключительно об искусстве, и подобная просьба прозвучала впервые.

Вернувшись, Рин опустилась за ветхий стол и налила дорогой напиток в щербатые ёмкости. Заметив, что ей не досталось ни стула, ни бокала, Клэр одарила художницу ещё более свирепым взглядом, но та даже бровью не повела.

*Дзынь.*

Мы легко соприкоснулись кубками и сделали по глотку. Изысканный напиток оказался... изысканным? Какое там, сплошная горечь!

«Похоже, алкоголь в этом мире куда крепче обычного».

Говорили, при его изготовлении используют ману? Поэтому оценить настоящий букет элитных сортов способны лишь те, кто обладает магической искрой. Выходит, с моими способностями мне суждено всю жизнь давиться дешёвым пойлом.

Я полагал, что Рин, будучи обычной смертной без капли магии, тоже поморщится, но девушка, прикрыв глаза, с наслаждением посмаковала каплю на языке и лишь затем проглотила.

— ...Превосходное вино.

— А по мне, так одна горечь.

— Я слышала, матросы в основном пьют ром. Неудивительно, что благородный букет кажется тебе непривычным.

— Из вежливости я бы попросил добавки, но тут, пожалуй, воздержусь.

— Ничего не поделаешь. Значит, вся подаренная бутылка достанется мне.

Впервые с момента нашего знакомства на её губах промелькнула едва заметная улыбка. Осушив кубок до дна, Рин опустила взгляд на щербатый край и тихо заговорила:

— У меня есть долг. До ужаса омерзительная история.

— Я случайно услышал разговор снаружи. Прошу прощения.

— За что тебе извиняться? Это моя вина — сглупила и влезла в долги.

— Хоть это признаёшь, — хмыкнул я.

— Можно сказать, меня предал близкий знакомый... Я верила, что он не способен на подлость, а он хладнокровно вонзил нож в спину. Так я и оказалась на крючке.

— .........

— Как думаешь, что я скажу дальше?

Рин устремила на меня глубокий, словно затянутый пеленой взгляд. В обычной ситуации стоило ждать мольбы о деньгах или предложения взять незаконченную картину под залог ссуды.

Но я уже успел изучить её характер.

Художница была не из тех, кто станет изливать душу первому встречному спустя неделю знакомства, и уж тем более не из тех, кто поступится честью ради звонкой монеты.

— Вы снова отвергаете моё покровительство.

— Надо же, насквозь меня видишь. Поразительно. Ты часом не маг?

— Да где уж мне. Обычный бездарь без капли способностей.

Рин отчаянно нуждалась в средствах и всё же ответила отказом. В этом сказывались её упрямство и непоколебимая вера в себя — гордость и уверенность, что она способна преодолеть невзгоды собственными силами, без чьих-либо подачек.

Кто-то счёл бы её непрактичной, но такова уж эта девушка. Именно поэтому она стоила потраченных усилий: неподдельный восторг столь неприступной натуры будет поистине бесценен.

«К тому же она отказала не из высокомерия».

Человек, однажды переживший предательство — да ещё и замешанное на деньгах, — поневоле станет с удвоенным подозрением относиться к чужой щедрости. И то, что Рин раскрыла мне свои обстоятельства всего через неделю после первой встречи, было её своеобразной попыткой проявить чуткость — смягчить отказ, чтобы я не счёл его личной обидой.

Если вспомнить, с каким ледяным бессердечием она встретила меня в самый первый раз, разница казалась колоссальной.

— И всё же завтра я приду снова.

— А ты настырный.

— Считайте, что вы стоите такого упорства, госпожа Рин.

— Ещё и льстец. Неужто матросов обучают столь гладким речам?

— Профессиональная тайна.

*Дзынь.*

Мы снова чокнулись. Вино по-прежнему казалось мне вяжущим и терпким. И что только Клэр находит в этой бурде?

— Завтра придёшь в это же время?

— Пожалуй, да. Если не случится чего-нибудь непредвиденного.

— ...Я буду ждать, гость.

Когда Рин впервые вышла проводить меня до порога, я ощутил, насколько мы сблизились за эту неделю. Махнув ей рукой на прощание, я покинул мастерскую, с упоением размышляя о том, какое подношение принести завтра.

◇ ◇ ◇

Вот только дома меня встретил холодный приказ:

— Тебе на некоторое время запрещено покидать особняк, щенок.

— Отец?

Я ведь сказал: «Если не случится чего-нибудь непредвиденного».

И непредвиденное не заставило себя ждать.

В нашей семье трапезы проходили по довольно строгому порядку. Отец непреклонно настаивал на том, что, как бы все ни были заняты делами, хотя бы за столом вся семья обязана собираться вместе.

Поэтому, затягивались ли у брата уроки по управлению поместьем, просыпался ли кто-то позже обычного или возникали неотложные личные обстоятельства — во время еды мы неизменно собирались в полном составе.

Наличие воспоминаний о прошлой жизни вовсе не означало, что я не считаю нынешних родителей своей семьей. В конце концов, это было перерождение, а не вселение в чужое тело, да и о тех субъектах, что звались родителями в прошлой жизни, у меня не осталось ни единого теплого воспоминания. Нынешние родители были куда лучше.

И вот за столом, где собралась вся семья, за исключением уехавшей в академию младшей сестры...

Отец ни с того ни с сего посадил меня под домашний арест.

— Отец, домашний арест? За что вдруг такая немилость?

— Сам ни о чем не догадываешься?

— Даже если вы так говорите...

Мне и правда ничего не приходило в голову. С чего бы это вдруг?

Когда я посмотрел на него искренне недоумевающим взглядом, отец покачал головой и, нарезая мясо, ответил:

— В последнее время ты частенько пользовался маскирующими духами.

— Из-за этого?

— Ты уже совершеннолетний, стал бы я наказывать тебя арестом только за то, что ты замаскировался и куда-то отлучился? К тому же ты благоразумно взял с собой Клэр, так что за твою безопасность можно было не беспокоиться.

— Тогда почему?..

— Откуда ты взял эти маскирующие духи?

— Взял на складе артефактов.

— А в журнал учета запись внес?

— А.

Ой.

Точно.

— Сами духи стоят не так уж дорого, но старшая горничная тут же заметила недостачу во флаконах, из-за чего во всем доме поднялся переполох. Решили, что на склад проник вор.

— Это...

— Как мне доложили, смотритель, который должен был караулить склад, в тот момент отлучился в уборную. Если уж взял вещь со склада, разве не следовало должным образом расписаться в журнале?

— ...Прошу прощения.

— К счастью, обошлось без серьезных последствий, так что посиди несколько дней взаперти. И впредь обязательно делай запись.

— Братишка, да ты у нас мастер! — подал голос старший брат. — Подгадать момент, пока смотритель ушел в туалет... У тебя часом не скрытый талант к воровству?

— Да ладно тебе, брат.

— Ой-ой, надо получше запирать мой кабинет. А то вдруг младший украдет родовую печать, и наследником станет он!

— Прекрати, честное слово.

— Если второму сыну удастся стащить твою печать, я подумаю о смене наследника, — вставил отец.

— Отец, я понял свою ошибку, так что и вы прекращайте.

Разумеется, это была всего лишь шутка. Подобные остроты были возможны лишь потому, что положение брата в роду оставалось незыблемым, а о моем полном равнодушии к титулу главы семьи знали абсолютно все.

Как бы то ни было, вина целиком и полностью лежала на мне, так что возразить было нечего. Если вспомнить о моем обычном затворническом образе жизни, несколько дней домашнего ареста и наказанием-то назвать было сложно. Впрочем...

«В мастерскую живописи Рин я теперь попаду нескоро».

Ну, от силы неделю продлится.

Не случится же за это время ничего страшного?

◇ ◇ ◇

Он не приходил.

Рин, раз за разом поглядывавшая на часы, со вздохом убрала приготовленное вино. Та же участь постигла и вяленое мясо, купленное на рынке после долгих колебаний.

Этот мужчина всегда приходил в одно и то же время. Раз его не было уже больше часа, значит, сегодня он не появится.

«Впрочем, это его ежедневные визиты на протяжении недели были чем-то странным».

Будь здесь хотя бы продуктовая лавка — другое дело, но каждый божий день приходить в художественную мастерскую? Какой в этом смысл? Тем более когда всякий раз он приносит с собой подарки под предлогом покровительства.

Поначалу она подозревала в нем дурные намерения, но его тонкое понимание живописи позволило мужчине с трудом, но преодолеть выставленные ею барьеры.

К тому же глупо было отрицать, что беседы с ним доставляли удовольствие. Обычно Рин целыми днями сидела взаперти и только рисовала — случались дни, когда она за сутки не произносила ни единого слова.

«Кожа у него загорелая, да и сам говорил, что ходит в море... Наверное, занят делами торговой гильдии».

Этот город считался одним из крупнейших на востоке, к тому же был оживленным портом, куда постоянно прибывали корабли и купеческие караваны. Раз его сопровождала та дерзкая девица, звавшая спутника «молодым господином», он наверняка занимал видное положение — вроде наследника торговой гильдии средней руки.

Судя по цене принесенного им дорогого вина, эта догадка казалась вполне обоснованной. Поколебавшись, Рин все же не выдержала и снова достала спрятанную бутылку.

«Сделаю всего глоток».

До ухода из семьи она так любила хорошее вино, что считала себя истинным ценителем, поэтому совладать с искушением было выше ее сил. Изначально она собиралась распить бутылку вместе с ним, но ведь это он не пришел.

«Мне же это преподнесли в качестве поддержки, так почему бы и нет? Вчера показалось, что он и к выпивке-то особо не тянется».

И при этом умудрился выбрать столь изысканный сорт. Вспомнив своего загорелого светловолосого гостя, Рин тихо усмехнулась.

— За твое здоровье.

«Покровительство», о котором твердил тот напыщенный дворянский сынок, вызывало у нее лишь отвращение, но подобная ненавязчивая поддержка была весьма приятна.

С каждым глотком вкус казался все более восхитительным, и художница едва не осушила бутылку до дна, но все же вовремя остановилась: нужно было оставить достаточно, чтобы выпить вместе с тем мужчиной при следующей встрече.

«Можно будет научить его правильно пить вино».

Размышляя о том, как лучше его обучить, Рин вдруг поймала себя на этой мысли и изумилась.

Она уже и не помнила, когда в последний раз думала о чем-то, кроме картин и долгов.

«Неужели это... душевный покой?»

От этого давно позабытого чувства безмятежности Рин погрузилась в приятную негу, подкрепленную легким хмелем.

И пускай реальность оставалась нищей, тяжелой, одинокой и тревожной...

— А ведь я даже не знаю его имени.

Вспоминая скромные знаки внимания этого мужчины и разговоры с ним, она могла хотя бы ненадолго забыть о суровой действительности.

Насладившись хмелем и мимолетным покоем, Рин вскоре прошла в рабочую зону мастерской — но не ради того, чтобы завершить заказанную «Печаль Мартего».

«Ну, как-никак, его уже можно назвать постоянным посетителем».

Можно ли считать завсегдатаем того, кто заходил всего неделю? Вполне. Ведь за все время порог мастерской Рин едва ли переступил десяток человек, и только этот мужчина вернулся снова.

К тому же он тонко чувствовал искусство, а значит, непременно разглядел бы заложенные в новое полотно замысел и философию.

Как повар благодарен гостю, оценившему вкус блюда, так и живописец рад ценителю, способному понять авторскую мысль и вложенный труд.

Взяв подаренную им кисть, Рин принялась заполнять чистый холст.

Отчего-то мазки ложились куда легче и радостнее, чем при работе над «Печалью Мартего». Тот же самый процесс, но почему движения кисти ощущались настолько иначе?

Вопрос быстро растворился в сосредоточенности.

В тот день в мастерскую живописи Рин так никто и не пришел.

◇ ◇ ◇

На следующий день.

— ...Что за?

Он не приходил.

Рин, раз за разом поглядывавшая на часы, с растущей тревогой погладила бутылку вина. Та же участь ждала и купленное вчера вяленое мясо.

Этот мужчина всегда появлялся в одно и то же время. По крайней мере, еще два дня назад.

Он не приходил уже два дня подряд.

«Дела... наверное, просто занят?»

Наверняка так и есть. Убеждая себя в этом, Рин со злости плеснула вино в бокал.

Какой же бессовестный! Она ведь специально сберегла для него вино, а он не соизволил явиться второй день кряду.

В отместку Рин опрокинула в себя несколько бокалов подряд и отдалась накатившему хмелю.

«Я ведь ради него даже новую картину написала».

Она — художница, он — всего лишь посетитель. С какой стати гостю заставлять ее так изводиться?

Внезапно вспыхнув от раздражения, Рин вскочила и ворвалась в рабочую зону. Там стояли почти завершенная «Печаль Мартего» и новая картина, над которой она трудилась всю прошлую ночь.

От хмеля ли, от неподдельной ли обиды...

Рин схватила острый резец и с размаху полоснула полотно, написанное специально для него.

*Вж-жих! Тр-реск!*

— ...Хмф.

Сам виноват, не повезло ему. Приди он сегодня, они обсудили бы картину, немного поторговались бы для виду, а потом она просто отдала бы ее даром, назвав подарком.

Ни капли удачи, ни капли чутья. Сделав такой вывод, Рин рухнула на кровать. Дрожащими от выпитого руками заканчивать «Печаль Мартего» было нельзя: вчерашнюю картину даже во хмелю удалось написать на славу, но сегодня чуда бы точно не произошло. Ей просто так казалось.

В тот день в мастерскую живописи Рин так никто и не пришел.

◇ ◇ ◇

Так прошло пять дней.

Когда мужчина не появился и на пятый день, Рин наконец все поняла.

— ...Ах.

Он больше сюда не придет.

Художница по имени Рин лишилась единственного посетителя, завсегдатая, потенциального покровителя, приятного собеседника и собутыльника.

И причина лежала на поверхности: все потому, что она отвергла его покровительство. Целью этого человека было взять ее под опеку, но когда Рин раскрыла свое прошлое и дала понять, что помощи не примет, он попросту сдался.

Вот и все. Рин все равно не собиралась принимать подачки, так что подобный исход был предрешен с самого начала.

В мастерской Рин стояла глухая тишина. Как и всегда, в ней осталась только она одна.

В тот день в мастерскую так никто и не пришел.

И впредь уже вряд ли кто-нибудь придет.