Вода в чане за ночь затянулась тонким, ломким ледком.

Арсений пробил его кулаком, не снимая очков, и долго, тупо смотрел, как прозрачные пластинки кружатся в тёмной воде, задевая края дубовых клёпок. Руки уже не мёрзли — они просто одеревенели, пальцы сделались красными, толстыми, непослушными.

Он зачерпнул со дна горсть крупного речного песка и снова принялся драть шерсть на правом рукаве.

Сукно на подряснике было старое, жёсткое, крашенное дешёвой чернью. От песка оно только лохматилось, расползаясь серыми нитками, а тёмное заскорузлое пятно у запястья никуда не девалось. Оно въелось намертво — сухое, липкое у основания ворса. Пахло от него не мылом и не ладаном, а сырой медью и требухой, как возле скотобойни в слободе.

— Чего копаешься, Арсенюшка? — донеслось из глубины овчарни.

Арсений втянул голову в плечи. Сквозь пар от навоза показался старый монах Гедеон, волоча по соломе половинку плетёного плетня.

— Овца ярку скинула, четвёртая за неделю, — прошамкал старик, не глядя на послушника. — Грех какой-то над обителью ходит, ей-богу. Воздух с ночи тяжёлый, будто палёным тянет… Ты овечье дитё прибери, пока кобели не порвали. Вон в траве пищит.

Гедеон уковылял в потёмки сарая, шаркая стоптанными чунями.

Арсений медленно вытер мокрые, саднившие до мяса руки о подол. Возле забора, в прошлогоднем бурьяне, и правда шевелился белый комок. Ягнёнок был тощий, головастый, весь в присохшей жёлтой слизи; он тыкался мордой в холодную землю и мелко дрожал от утренника.

Когда Арсений поднял его, ягнёнок даже не взблеял — только судорожно дёрнул тонкими ножками и прижался рёбрами к его груди. От него пахло теплом, парным молоком и собачьей сыростью. Это тепло обожгло Арсения так сильно, что к горлу подкатила тошнота. Ему показалось: если он сейчас разожмёт пальцы и уронит живую тварь обратно в грязь — он закричит.

Он держал ягнёнка перед собой, заслоняясь им, как щитом. За садом занималась заря — мутная, розовая, без солнца. Ветер с реки сбивал с яблонь лепестки, они липли к мокрому сукну, к шерсти ягнёнка, к стёклам очков.

«Только бы не звонили», — подумал он. Мысль была глупая, бессмысленная, но застряла в голове, как гвоздь. Если не ударят в колокол — значит, утро не начнётся. Значит, келья ещё заперта на щеколду.

В келье было темно. В келье пахло лампадным гарью и старыми сапогами.

Когда подсвечник выскользнул из мокрых пальцев и глухо стукнул о половичок, старец не вскрикнул. Он только шумно, с присвистом втянул носом воздух — будто хлебнул кипятку, — и сел мимо табурета, подмяв под себя худые ноги. Арсений тогда даже не понял, что произошло. Ему казалось: старик просто устал, сейчас переведёт дух, поправит сбившуюся скуфейку и снова начнёт говорить тем скрипучим, ровным голосом, от которого у Арсения три месяца сводило скулы.

«Уйди, — думал Арсений, глядя на темнеющее пятно на полу. — Ну уйди же ты сам. Позволь мне быть».

Но старец не ушёл. Он остался лежать там, затылком в угол, глядя открытыми, остекленевшими глазами на медный оклад Спасителя.

Колокол всё-таки ударил.

Но это был не чинный благовест к полунощнице. Звонарь на малой колокольне будто оступился: колокол рявкнул тяжело, надсадно, потом зачастил, сбиваясь в дробный, захлёбывающийся набат. Такой колокольный звон в Курской губернии Арсений слышал лишь раз — пять лет назад, когда в посаде горели мучные склады.

На монастырском дворе кто-то истошно закричал. Захлопали двери братского корпуса.

С тропы, ведущей к скитской роще, вылетел послушник Федька — конопатый парень из мещан, поступивший в обитель прошлой осенью. Он бежал без пояса, расхристанный, с разинутым ртом, путаясь в полах непомерно длинного подрясника.

— Арсенька! — орал он ещё издали, срываясь на бабий визг. — Братцы! Да что ж вы стоите-то?!

Федька налетел на забор овчарни, сшиб ведро, закашлялся и согнулся пополам, упираясь ладонями в колени. Лицо у него было серое, нос блестел от пота.

— Чего ты горло дерёшь? — Арсений не узнал собственного голоса: тот прозвучал глухо, сухо, будто деревянный. Ягнёнка он прижимал к себе ещё крепче, чувствуя, как маленькое сердечко стучит сквозь рёбра — часто-часто, точно пойманная птица.

— Батюшка… Савватий… — Федька захлебнулся слюной, ткнул пальцем в сторону леса. — Отец Прохор пошёл за огнём к службе… А там дверь настежь… Кровь по половицам, Арсенька! Вся голова разбита, мозги наружу! Порешили старца! Воры, должно, зашли… богомольцы ночные…

— Брешешь, — механически произнёс Арсений. Стёкла очков запотели от дыхания ягнёнка, и Федька казался размытым чёрным пятном.

— Какое брешешь, перед Спасом клянусь! — Федька торопливо, коряво перекрестился дрожащей пятернёй. — Игумен сам побежал… На колени упал, завыл, как баба! В слободу верхового послали, к становому приставу. Жандармов требуют! Говорят, из города самого прокурора с лекарем выпишут… Сказывают, у старца сундук с пожертвованиями вскрыт!

Арсений опустил глаза. Сундук. Он даже не смотрел в ту сторону. Там не было никакого сундука — только ворох старых сухарей да пустые холщовые мешочки из-под ладана. Но городу нужен был сундук. Городу нужны были воры.

За кирпичной монастырской стеной, где с полуночи мёрзли сотни паломников, ожидавших приёма старца, началось шевеление. Сперва послышался глухой гул, похожий на плеск речной воды в половодье, затем бабий плач, а следом — яростный, мужицкий крик. Толпа почуяла беду раньше, чем успела понять, в чём она.

— Игумен велел ворота запереть, никого не впускать и не выпускать, — лепетал Федька, вытирая рукавом нос. — Братию в трапезную кличут. До единого человека, Арсенюшка. Пошли, а? Мне страшно, право слово, страшно… В обители — и душегубство! На кого теперь монастырь-то?

Арсений медленно разжал онемевшие руки. Ягнёнок тяжело шлёпнулся копытцами в сорную траву, качнулся и снова прижался лбом к его сапогу.

— Иди, Фёдор, — сказал Арсений.

Он поднял руку и медленно, кончиками пальцев, поправил съехавшую на переносицу дужку очков. Пальцы пахли песком, тиной и железом.

— Я догоню. Надо овцу запереть, чтоб не выбежала.

Овчарню Арсений запер на деревянный засов. Пальцы соскользнули со щепы, занозив подушечку большого пальца, но боли он почти не почувствовал — только тупой толчок под ноготь. Ягнёнок остался внутри; он тихо скребся копытцем в низкую дверь и тыкался мордой в щель у порога, ловя ноздрями весенний сквозняк.

Дорога от скотного двора к центральной усадьбе шла в гору, мимо погребов и дровяных навесов.

Арсений шёл не торопясь. Он сунул онемевшие руки в широкие рукава подрясника — так, как учили ходить в обители: смиренно, спрятав ладони от праздного взгляда. Правое запястье под сырой тканью жгло холодом; мокрое сукно при каждом шаге липло к коже, точно компресс из ледяного болота. Казалось, если кто‑то из идущих навстречу монахов просто поднимет глаза, он сразу всё поймёт — по одной только этой складке рукава, по запаху песка и тины.

Но на Арсения никто не смотрел.

Обитель напоминала муравейник, в который ткнули горящей просмолённой веткой. По булыжному откосу, путаясь в мантиях, бежали иеромонахи. Старый схимонах Варлаам, три года не выходивший из кельи из‑за водянки в ногах, сидел прямо на крыльце трапезной палаты, без клобука, в одном засаленном подштаннике и исподке, и мелко крестил воздух в сторону скита.

— Батюшки… светы мои… — бормотал старик, роняя густую слюну на седую бороду. — Сатана связал, сатана распустил… Конец обители. Погань на святом месте…

У Святых ворот стоял страшный, утробный гул.

Сотни богомольцев, заночевавших под монастырской стеной, поняли, что ворота к утрене не откроют. Сперва мужики просто колотили в кованые дубовые створы кулаками и палками, требуя пустить их к колодцу и на раннюю литургию. Но слух уже просочился сквозь кирпич. Кто‑то из послушников сболтнул через амбразуру привратницкой башни.

Теперь за дубовыми досками не просто кричали — там выли. Десятки бабьих голосов затянули погребальный вой, протяжный, дикий, степной.

— Выпустите нас! — рявкнул из толпы чей‑то хриплый, налитый кровью голос. — Чернецы старца сжили со свету! Золото его делят, ироды! Выломать ворота!

Створы дрогнули от тяжёлого удара — должно быть, ударили бревном или оглоблей. Железные заклёпки жалобно заскрипели в пазах.

— Стойте! Во имя Отца и Сына, стойте! — отец Иероним, монастырский эконом, стоял на ступенях трапезной, судорожно вцепившись обеими руками в позолоченный наперсный крест. Лицо его пошло багровыми пятнами, толстый подбородок трясся. — Братия! Никакого разделения! Отец игумен молится… Сейчас всё управится…

— Чем управится, отче?! — выкрикнул из толпы молодой иеродиакон Панкратий. Глаза у него горели злым, чахоточным блеском. — Там пристав с казаками скачет из слободы! За воротами народ бунтует! Если мужики стену возьмут — всех нас по бревнышку раскатают! Надо полицию пускать!

— Какую полицию?! — зашипели на него старики. — В алтарь кованым сапогом? Чтобы городовые по скитам шарили, святые мощи оскверняли? Монастырское это дело! Сами найдём татя, сами и на покаяние посадим!

Арсений протиснулся вдоль холодной белёной стены трапезной и встал у косяка, в густую тень от навеса. Сердце билось где‑то у самого горла — ровно, тяжело, отдаваясь в висках глухими ударами.

«Сами найдём…»

Они искали татя. Они искали беглого каторжника, бродягу, цыгана с ярмарки, богомольца с дурным глазом. Они искали кого угодно, только не Арсения — тихого недоучившегося семинариста, который целыми днями переписывал в библиотеке уставы да чистил навоз у ягнят.

Двери трапезной распахнулись с сухим стуком. На порог вышел игумен — отец Филарет.

Он был в полной епитрахили, с посохом, но без митры; редкие седые волосы падали на плечи. За несколько утренних часов старик словно усох вдвое. Он не глядел на братию — взгляд его был устремлён куда‑то поверх колокольни, в низкое, свинцовое небо, по которому несло клочья серого дыма из печных труб слободы.

— Молчать, — сказал игумен.

Голос у него был негромкий, старческий, надтреснутый, но толпа монахов мгновенно притихла. Замолчал даже схимник на ступенях. Слышно было только, как за воротами глухо гудит людское море да свистит сырой ветер в жестяных водостоках.

— Не воры то были, — медленно, раздельно произнёс Филарет. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он ворочал во рту раскалённые камни. — Сундук старца цел. Келейная казна не тронута. Крест золотой, благословение митрополита, на груди у почившего лежит…

По рядам монахов прошёл судорожный вздох. Кто‑то громко, суеверно охнул.

Если не за деньгами пришли — значит, пришли за душой. Значит, ненависть.

— Враг рода человеческого вошёл в ограду, — продолжал игумен, и рука его, сжимавшая серебряный набалдашник посоха, мелко задрожала. — И попустил Господь искушение великое… Кровь праведника вопиет от земли. И пока земля эта не очистится…

Договорить он не успел.

Снаружи, со стороны подъездной дороги, послышался конский топот, резкий свист и звон колокольчика под дугой. Залаяли монастырские сторожевые псы.

Через минуту в калитку ворот яростно забарабанили рукоятью нагайки.

— Отворяй! Именем Его Императорского Величества!

Монахи шарахнулись от ворот, словно от чумного барака. Привратник, трясясь всем телом, глянул на игумена. Отец Филарет закрыл глаза, перекрестился широким, медленным крестом и едва заметно кивнул головой.

Засов со скрежетом подался назад.

В узкую щель калитки, отстранив послушника плечом, шагнул человек в тёмно‑зелёном форменном сюртуке с начищенными медными пуговицами и фуражке с кокардой. За ним, держа руки на эфесах шашек, протиснулись двое конных стражников в серых шинелях, а следом — худой господин в штатском пальто с бобровым воротником, державший в руке кожаный саквояж.

Становой пристав Чашников был человеком в губернии известным. Лицо красное, одутловатое, с седеющими подусниками, взгляд цепкий, тяжёлый, привыкший видеть в каждом мужике конокрада, а в каждом купце — укрывателя податей. От него резко, густо пахло табаком‑самосадом, мокрой конской кожей и казённым присутствием.

Этот запах мгновенно перешиб монастырский ладан.

Пристав остановился посреди двора, окинул взглядом сгрудившуюся братию и сдвинул фуражку на затылок.

— Здорово, отцы святые, — голос у Чашникова был хриплый, простуженный. Он даже не подумал снять головной убор или перекреститься на купола. — Ну что, доигрались в свою святость? Губернатор уже телеграмму в Петербург отбил. Сам прокурор окружного суда к полудню будет с судебным следователем.

Пристав повернулся к игумену и ткнул перчаткой в сторону скита:

— Где тело? Веди. И чтобы ни одна душа из обители ни шагу. Всех перепишу, до единого послушника. Хватит, кончились ваши монастырские суды. Теперь по закону допрашивать станем.

Пристав двинулся вперёд, и тяжёлые подкованные подошвы его сапог загремели по булыжникам — громко, нагло, разрывая тишину, копившуюся здесь три сотни лет.

Штатский с саквояжем поспешил за ним, брезгливо приподнимая полы пальто, чтобы не испачкать их в монастырской весенней грязи.

Мимо Арсения пристав прошёл в двух шагах. Юноша стоял не шевелясь, вжавшись лопатками в сырой известняк стены, опустив голову так низко, что видел только начищенные до блеска носки чиновничьих сапог.

Когда пристав поравнялся с ним, Арсений отчётливо услышал, как у него самого в кармане подрясника звякнули друг о друга две медные пуговицы, оторванные ночью с чьего‑то старого подрясника.

Этот тонкий, жалкий звук утонул в шуме шагов. Но Арсению показалось, что он прозвучал громче соборного колокола.

К полудню туман над обителью рассеялся, но легче от этого не стало. Небо вылиняло до белизны, сделалось плоским, пустым; с юга потянуло сухим, пыльным ветром, пахнущим прошлогодней полынью.

Братию загнали в трапезную палату.

Огромное сводчатое помещение с толстыми белёными стенами гудело, как пчелиный улей в дурную погоду. За длинными дубовыми столами, за которыми обычно ели молча, слушая жития святых, сейчас сидело около сотни человек. Постные щи в глиняных мисках давно остыли, подернувшись мутной серой плёнкой, но к деревянным ложкам никто не притронулся.

У дверей, перегородив выход широкой спиной в серой шинели, стоял конный стражник. На поясе у него поскрипывала пустая кожаная кобура, а руку он привычно держал на медной рукояти шашки. Вид вооружённого мужика в святом месте давил на монахов сильнее архиерейского гнева.

Арсений сидел на самом краю лавки, у массивного кирпичного столпа, подпиравшего свод.

Он сидел прямо, низко опустив подбородок, сложив руки на коленях. Но пальцы в правом кармане подрясника не разжимались ни на секунду.

Медь пуговиц давно согрелась от тепла его бедра, стала влажной, скользкой от пота. Это были две тяжёлые литые пуговицы на ушках — такие пришивали на старинные суконные схимы или парадные рясы духовников. Арсений помнил, как они с треском отлетели, когда старец, падая, инстинктивно вцепился в его грудь, а Арсений в ужасе рванулся прочь.

Выбросить их прямо сейчас было невозможно. Под лавками — чистый, выскобленный ножами до белизны пол. Кинешь под стол — звякнет о камень. Сунешь в щель половицы — найдут при первом же обыске.

Обыск будет. Арсений знал это так же верно, как то, что за утреней следует литургия. Он три года учился в губернской гимназии, прежде чем бежать от мира в монастырь, читал столичные газеты и понимал новые порядки куда лучше полуграмотных послушников из курских деревень. С шестьдесят четвёртого года закон в империи изменился: теперь следствие вели не пьяные квартальные надзиратели, а чиновники судебного ведомства — въедливые, холодные господа с университетскими значками на лацканах.

— Братушки, да что ж это… взаперти нас, ровно татей каких, — шептал рядом послушник Федька, мелко и часто крестясь на образ Спаса Нерукотворного над входом. — Сказывают, у отца Савватия в подушке зашиты были ассигнации. Тыщи! От курского купца первой гильдии, на новый придел… Вот и покусились. Точно богомольцы слободские через стену по верёвке перелезли!

— Помолчи, Фёдор, — не оборачиваясь, тихо бросил иеромонах Пафнутий, сидевший напротив. Лицо старца было серым, веки воспалены от бессонницы. — Не лезут через стену со стороны обрыва. Там часовые монастырские до полуночи ходят. И калитка скитская… на засов изнутри была заперта.

Федька осёкся. По столу прокатился глухой, тревожный холодок.

— Как… изнутри? — едва слышно переспросил он.

— Так, — сухо отрезал Пафнутий. — Отец Прохор, как пришёл, засов железным рычагом отжимал. Сам видел. Не было там чужих.

Арсений почувствовал, как по спине между лопаток медленно ползёт капля холодного пота.

Они начинали складывать части. Медленно, неуклюже, по‑мужицки, но неизбежно. Скит старца стоял особняком в берёзовой роще, обнесённый отдельным бревенчатым частоколом. Старец никого не принимал после захода солнца. Если дверь была заперта изнутри, значит, тот, кто вошёл, либо имел ключ, либо… старец сам впустил его в потёмках.

А впустить посреди ночи он мог только двоих: келейника Прохора или Арсения, которому старец лично поручил переписывать каноны перед сном.

Внезапно тяжёлые кованые двери трапезной со скрипом распахнулись. Стражник у входа вытянулся во фрунт, неловко брякнув ножнами о косяк.

В палату вошёл становой пристав Чашников. Фуражку он так и не снял; лицо его за эти часы осунулось и приобрело цвет сырого теста. Следом за ним, неслышно ступая начищенными тонкими штиблетами, вошёл незнакомый господин.

Ему было едва за тридцать. Сухощавый, безукоризненно выбритый, с короткими тёмными бакенбардами по тогдашней петербургской моде. На нём было строгое тёмно‑синее партикулярное пальто с бархатным воротником; в петлице поблескивал серебряный знак Санкт‑Петербургского университета. Из нагрудного кармана свисал тонкий золотой шнурок пенсне.

Господин нёс под мышкой тонкую папку из чёрного коленкора. Взгляд его — серый, рассеянный, скучающий — скользнул по сводам трапезной, задержался на потемневших фресках с мучениками и, наконец, медленно опустился на замерших за столами монахов.

За ними, волоча подол тяжёлой мантии, вошёл игумен Филарет. Старик шёл с опущенной головой, сжимая в кулаке деревянный крест. Было видно, что каждый шаг в присутствии этих чиновников даётся ему как восхождение на эшафот.

— Тишина в собрании, — хрипло гаркнул пристав Чашников, кашлянув в кулак. — Судебный следователь Курского окружного суда, господин Воронов. По указу Его Императорского Величества приступает к дознанию на месте.

Господин Воронов слегка поморщился от громогласного рёва пристава, снял тонкую кожаную перчатку и аккуратно положил её на угол ближайшего монастырского стола — прямо рядом с надтреснутой солонкой.

— Здравствуйте, господа, — произнёс следователь. Голос у него был негромкий, грудной, с лёгким столичным аканьем. Он говорил вежливо, даже мягко, но в этой мягкости было нечто такое, от чего у Арсения заныли зубы. — Прошу извинить за беспокойство в столь скорбный для вашей святой обители час. Но обстоятельства требуют безотлагательных действий.

Воронов раскрыл чёрную папку, вынул чистый лист гербовой бумаги и обмакнул стальное перо в карманную чернильницу.

— Отец игумен уже ознакомил меня со списком братии, — следователь поднял глаза, и стекло его пенсне блеснуло в тусклом свете оконных бойниц. — Картина преступления в келье отца Савватия… весьма любопытна. Деньги действительно не тронуты. Следов взлома на окнах нет. Убийца не просто знал покойного — покойный не ждал от него нападения.

По рядам монахов прошёл стон. Кто‑то громко всхлипнул.

— Посему, — Воронов плавно перелистнул страницу, — до прибытия господина прокурора и господ присяжных экспертов мы начнём с ближнего круга. С тех, кто имел доступ в скит во внеурочные часы.

Следователь опустил палец на строку в бумаге.

— Послушник Арсений Ильин. Кто из вас?

Тишина в трапезной сделалась такой плотной, что стало слышно, как за толстым стеклом бьётся первая весенняя муха.

Арсений медленно разжал пальцы в кармане. Медные пуговицы тихо опустились на дно подкладки.

Он поднялся с лавки. Подол подрясника зашелестел о солому на полу. Правый рукав он держал плотно прижатым к боку, пряча заскорузлое, пахнущее тиной сукно под складками ткани.

— Я, — сказал Арсений.

Воронов поправил пенсне и в упор посмотрел на юношу сквозь два кругляшка шлифованного стекла. На секунду Арсению показалось, что следователь смотрит не на его бледное лицо и не на круглые очки, а прямо сквозь сукно — туда, где лежала медь, сорванная с груди мертвеца.

— Подойдите, послушник, — негромко сказал следователь. — Нам с вами придётся вернуться в скит. Вы покажете мне, как именно лежали книги на столе почившего.

В скитской роще пахло прелым берёзовым листом и сырой корой.

Келья старца Савватия стояла в самом тупике, у крутого глинистого оврага, — замшелый пятистенок под потемневшим осиновым лемехом, с крошечными волоковыми оконцами. У крыльца в прошлогодней крапиве лежал монастырский кобель Музгарко. Пёс не залаял, только поднял голову с грязных лап и глухо, утробно потянул носом воздух, глядя в распахнутую дверь.

Следователь Воронов поднялся по шатким ступеням первым. Он придержал полу пальто, перешагнул порог и достал из жилетного кармана платок, пахнущий аптечной гвоздикой.

— Прошу, послушник.

Арсений вошёл следом.

Тело старца уже перенесли в надвратный собор, но келья не опустела. В ней стоял тяжёлый, застоявшийся дух: пахло остывшей голландской печью, лампадной гарью и сырым, приторным железом.

Половицы возле топчана были чёрными. Кровь за ночь запеклась, въелась в широкие сосновые плахи тёмной, потрескавшейся коркой. Никаких меловых черт на полу не было — лишь смятый войлочный половик, сбитый к плинтусу, да опрокинутый дубовый табурет. На узком подоконнике лежал раскрытый серый лист гербовой бумаги — протокол уездного врача Штерна с начерченным от руки чернильным планом комнаты.

Воронов подошёл к столу, снял перчатки и бросил их на край конторки, рядом с опрокинутой чернильницей.

— Городовой лекарь, господин Штерн, закончил наружный осмотр в десятом часу, — заговорил Воронов. Он не повышал голоса; в пустой бревенчатой избе его столичный выговор звучал сухо и монотонно. — В черепе — три вдавленных перелома теменной кости. Орудие — тяжёлый гранёный предмет из бронзы или меди. Смерть наступила мгновенно от разрушения мозгового вещества.

Следователь повернулся к Арсению. Стёкла его пенсне поймали тусклый свет волокового окна.

— Но занятно другое. В протоколе отмечено: на предплечьях и кистях покойного нет ни единой гематомы. Пальцы целы, ногти не сорваны. Человек, когда видит занесённое над собой железо, инстинктивно вскидывает руки к лицу. Отец Савватий рук не поднял. Он сидел вот здесь, спиной к печи, и смотрел на того, кто к нему подошёл.

Воронов помолчал, разглядывая Арсения так, как естествоиспытатель разглядывает редкое насекомое под стеклом.

— Вы переписывали для него каноны три года, Арсений. Знали старика ближе, чем родная мать. Почему он не стал защищаться?

Арсений стоял у дверного косяка, опустив голову. Правая рука в кармане подрясника судорожно стискивала две медные пуговицы. Металл уже нагрелся от бедра, резал подушечки пальцев острыми ушками.

Он не защищался, потому что ему было жаль.

Эта мысль обожгла Арсения стыдом. Прошлой ночью не было никакой борьбы. Старец сидел на табурете — старый, сгорбленный, в заштопанном подряснике, от которого пахло сухой мятой. Он не кричал, не грозил адским пламенем. Он просто устало смотрел, как Арсений дрожит от бессильной ярости, и говорил тихо, прямо в глаза:

«Ты ведь не Христа сюда искать прибежал, Арсюша. Ты от петербургского следователя да от матери под рясу спрятался. Думал, в монастыре книги мудреные читать станешь да в святые запишешься? А внутри — та же барская спесь. Гнилой ты человек. Тебе за овцами навоз чистить тошно, потому что ты себя чище прочих мнишь…»

Старец снял с него шкуру. Обнажил мелкого, самолюбивого барчука, прятавшего гордыню за монашеским смирением. И когда Арсений в слепом, удушливом бешенстве схватил со стола литой подсвечник, старец даже не дрогнул. Он только вздохнул — тяжело, с такой сокрушительной, родительской скорбью, будто видел перед собой утопленника, — и тихо поднял два сухих пальца для крестного знамения.

Именно этот спокойный, жалостливый взгляд Арсений и не смог вынести. Он ударил, чтобы старик замолчал. Чтобы перестал смотреть на него с жалостью.

— Батюшка… учил нас не противиться злу, — с трудом разжимая одеревеневшие губы, выговорил Арсений. — Он принял кончину как волю Божию.

Воронов усмехнулся одними уголками губ — сухо, снисходительно:

— Воля Божия по тринадцатой главе Уложения о наказаниях именуется предумышленным лишением жизни, Арсений. И карается бессрочной каторгой в рудниках.

Следователь подошёл ближе. Половица под его начищенным штиблетом противно скрипнула.

— Кстати, о вашей матушке. Вы ведь бежали из столицы весной семьдесят шестого? После тех студенческих волнений на Васильевском, когда полиция накрыла типографию народников? Анна Сергеевна три года засыпает прошениями канцелярию курского губернатора. Уверяет, что её единственный сын, студент юридического факультета, совращён раскольниками и насильно удерживается в глухой пустыни.

Арсений не шевелился. Холодный пот пополз по виску, щекоча кожу за дужкой очков.

— Вы умный молодой человек, Арсений, — продолжал Воронов, не спуская с него глаз. — Слишком умный для монастырского навоза. И вы прекрасно понимаете: сказка о разбойниках, перелезших стену ради монастырской казны, не стоит выеденного яйца.

Следователь указал кончиком карандаша на жестяную лампаду у топчана:

— Фитиль выгорел дотла. Масло выбрано до капли. Полная заправка горит шесть часов. Зажгли её около десяти вечера, когда вы ещё были здесь. Дверь скита была распахнута, на дворе мороз. Лампадка на сквозняке закоптилась бы и погасла через четверть часа. Но она горела до четырёх утра. В запертой келье.

Воронов спрятал карандаш в карман жилета и сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставалось не больше аршина.

— И последнее. Доктор Штерн нашёл на вороте рубахи покойного оторванный лоскут сукна с вырванными с корнем пуговицами. Две медные литые пуговицы на ушках. На полу их нет. Тот, кто бил старца, унёс их с собой — в складках одежды или в кармане.

Голос следователя сделался тихим, почти вежливым, но в нём лязгнуло железо:

— Выньте руки из карманов, послушник. И подтяните манжеты. Лекарь снимет пробу с грязи под вашими ногтями прямо сейчас.

Медлить было нельзя. Всякая заминка сейчас говорила громче любого признания.

Арсений медленно разжал пальцы в кармане, оставив обе тяжёлые пуговицы лежать на холщовом дне, и вынул руки наружу.

Он протянул их вперёд, держа ладони чуть врозь. Руки мелко, противно вздрагивали, но это была естественная дрожь — любой послушник дрожал бы от страха перед губернским чиновником. Кожа на суставах полопалась от утреннего заморозка, в ссадинах запеклась сукровица пополам с речной дресвой и навозом. От пальцев тяжело, густо несло овечьей сыростью и кислым молоком.

Воронов подошёл вплотную.

Он не поморщился. Своими сухими пальцами с чистыми, полукруглыми ногтями следователь перехватил левое запястье Арсения, повернул ладонь тыльной стороной к свету.

— Навоз. Земля, — ровно констатировал Воронов. — Ссадины свежие.

Затем его рука переместилась на правое предплечье.

Пальцы следователя легли прямо на мокрое, задубевшее сукно. Ткань под его нажимом не смялась — она стояла колом, пропитанная илом и мелким речным песком. Воронов чуть сдвинул ткань, потёр край обшлага двумя пальцами и поднёс серую песчаную пыль к носу.

— Где полоскали? — спросил он. Голос звучал совершенно буднично, без нажима. Так земские врачи спрашивают о давности лихорадки.

— У скотной избы, в чане, — тихо ответил Арсений. Смотреть следователю в лицо он не мог; взгляд сам собой упёрся в золотую цепочку пенсне на жилете чиновника. — Овца ягнилась ночью, замарала подол. Я песком тёр.

Воронов помолчал. За мутными волоковыми стёклами было слышно, как в роще со скрипом качается старая берёза.

— Сукно резать придётся, — негромко сказал следователь. — Завтра из Харьковского университета прибудет приват‑доцент по судебной медицине. Срежем лоскут с вашего обшлага, Арсений. Под микроскопом кровяные тельца овцы вдвое мельче человеческих, их никакой речной песок не сотрёт. Вы ведь проходили гистологию в Петербурге, пока вас не выставили из университета?

Арсений сглотнул вязкую, горькую слюну:

— Не успел, Николай Платонович.

— Жаль. Предмет прелюбопытный.

Следователь опустил его руку. Взгляд его — серый, внимательный — медленно скользнул вниз, по чёрному подолу подрясника.

Ткань была ветхой, выношенной. Правый карман под тяжестью двух литых медных кругляшков заметно провисал, оттягивая сукно книзу чуть больше, чем левый.

Воронов указал на эту складку кончиком сложенного листа протокола:

— Что там у вас? Выверните карман.

Арсений оцепенел. Холодный воздух в келье застрял в лёгких. Пальцы рефлекторно дёрнулись к бедру, но он вовремя остановил движение.

В этот момент за дощатой перегородкой сеней послышались шаркающие шаги и тяжёлый, кованый стук палки о ступени крыльца.

Дверь отворилась без скрипа. На пороге встал отец Филарет.

Игумен был бледен, из‑под чёрного клобука выбились взмокшие седые пряди. Он не вошёл в келью — остался стоять в проёме, тяжело навалившись обеими руками на посох. За его спиной, в полутьме сеней, молча маячил монастырский казначей, отец Иероним, прижимая к груди кожаную папку с синодальным орлом.

— Господин следователь, — глухо произнёс игумен. Голос его звучал глухо, но в нём была та непреклонная монастырская твёрдость, которую не могли сломить даже губернские предписания. — Прокурорский тарантас застрял на переправе под Фатежем. Ось переломилась. Господин Скворцов прибудет не раньше сумерек.

Воронов медленно убрал бумагу в боковой карман пальто:

— Досадно. Но я вправе производить первоначальный личный досмотр свидетелей и без товарища прокурора.

— Не в монастырских стенах, сударь, — старик шагнул через порог, закрывая Арсения своим широким плечом. — По Уставу духовных консисторий допрос послушников и иноков без присутствия благочинного или настоятеля воспрещён. Телеграмма от владыки архиепископа уже в земской управе. Обитель подчиняется Синоду, а не курской полиции.

Воронов тонко, холодно усмехнулся:

— Выгораживаете, отец игумен? У вас в скиту человека лишили жизни, а вы цитируете синодальные параграфы.

— Я исполняю закон, господин Воронов, — отрезал игумен. — Тело почившего перенесено в собор. Братия собрана на молебен. Если угодно продолжать следственные действия — извольте ожидать господина прокурора в настоятельских покоях. Там вам отведён чай и комната. А послушника я забираю.

Следователь посмотрел на игумена, затем перевёл взгляд на Арсения. Было видно, как в голове чиновника крутятся статьи судебных уставов шестьдесят четвёртого года: он мог настоять, мог потребовать силой урядника обыскать парня прямо здесь. Но скандал с курским архиереем перед самым приездом окружного прокурора связал бы ему руки.

— Извольте, — Воронов плавно надел вторую перчатку. — Но имейте в виду, отец Филарет: ворота обители оцеплены конно‑полицейской стражей. До заката ни одна душа за монастырскую стену не выйдет.

Он повернулся к Арсению и посмотрел на него в упор — тяжело, раздельно:

— А вам, послушник Ильин, я настоятельно советую подрясник этот не менять и не полоскать. Если к вечеру я увижу, что сукно на рукаве перешито или замыто мылом — составлю протокол об уничтожении вещественных доказательств и велю заковать вас в железо. Честь имею.

Сапоги следователя сухо застучали по доскам сеней, проскрипели по гравию скитской тропы и затихли в роще.

В келье стало тихо.

Только пёс на крыльце тихо взвизгнул, провожая чужака.

Игумен не двинулся с места. Он стоял к Арсению спиной, глядя на тёмное пятно запёкшейся крови у печки. Плечи старого монаха под тяжёлой шерстяной мантией мелко вздрагивали.

— В кармане что не показал? — не оборачиваясь, спросил старик.

Голос Филарета не был грозным. В нём слышалась такая беспросветная, раздавленная тоска, от которой у Арсения перехватило дыхание.

— Чётки, отче, — едва слышно солгал юноша.

Игумен медленно повернулся. Лицо старика было жёлтым, как старый воск, кожа на скулах обвисла. Он посмотрел на Арсения долгим, тяжёлым взглядом — без гнева, но с таким ужасом, будто видел перед собой ожившего мертвеца.

— Лжёшь, — тихо сказал игумен. — В глаза мне не смотришь, в пол глядишь. Руки ходуном ходят.

Старик тяжело опёрся на палку, подошёл к Арсению почти вплотную и приподнял сухой, дрожащий палец:

— Ступай в собор. Стой у гроба отца Савватия и читай псалмы. Двенадцатую кафизму читай, не прерываясь. До самой ночи чтоб от аналоя на шаг не отходил. А когда собор запрут… я сам приду. Поговорим перед телом старца, раз ты мирской суд обмануть надеешься. Пошёл.