Мало что может сравниться с омерзительной вонью Улья.

Фабрики и работные дома изрыгали клубы сернистого дыма — чёрного и жёлтого, — окрашивая воздух в болезненно-мутную дымку, сквозь которую едва проглядывали очертания Сигила по ту сторону неба. Город в форме тора — так когда-то давным-давно объяснил тебе проводник... нет, мимир. Город, замкнутый сам на себя, кольцом огибающий облака зловонного дыма, от которого у любого Неотёсанного наверняка заслезились бы глаза.

А ещё — смрад бездомных, жмущихся друг к другу в переулках. Штаны их давно превратились в лохмотья, а обнажённая кожа покрылась коркой нечистот. От них разило потом и немытой плотью — кислым, затхлым духом, настолько густым и едким, что он обжигал ноздри. Грязь (по крайней мере, хотелось верить, что это была именно грязь) запеклась на их телах, образовав тонкие пласты и чешуйки, которые осыпались, стоило одному телу прижаться к другому. Эти несчастные были слишком апатичны, чтобы пошевелиться, и слишком безумны, чтобы заметить, если кто-нибудь из их тесной кучки вдруг испустит дух. Поистине безумны, если соседство с трупом стало для них обыденностью — по крайней мере, до тех пор, пока Унылые не оттеснят бродяг в сторону, позволяя Тленным позаботиться о мертвеце.

Когда-то ты бросал им медяки, где только мог. Бросал прямо перед этими безнадёжными глазами, устремлёнными куда-то вдаль с немой, непоколебимой решимостью. Пожалуй, единственными глазами во всём Сигиле, которые не загорались алчным блеском при звоне монет.

А следом — испарения Нижних Планов, тянущиеся шлейфом за громадными демонами и дьяволами, что бродили по улицам, молча задевая плечами то небожителей, то элементалей. Куда бы они ни направлялись, их неизменно сопровождала вонь горелой плоти и серы, а встретить этих тварей можно было повсюду, куда ни брось взгляд.

Казалось, в Городе Дверей никому ни до чего нет дела: слабые остаются без протянутой руки помощи, а смертельные враги по самой своей природе и вере могут запросто усесться за чашкой чая или посреди рыночной площади пуститься в рассуждения о тонкостях философии.

А может, всё дело лишь в тени Госпожи Боли, незримо нависающей над городом.

От одной этой мысли тебя пробирает дрожь.

Над Ульем висело тяжёлое зловоние масла и металла, пота и нечистот, огня и серы — настолько густое, что казалось, будто ты не идёшь по воздуху, а с трудом пробираешься сквозь толщу прогорклого масла. Когда-то эта вонь разъедала горло и застилала глаза даже тебе. От неё выворачивало наизнанку.

Мимо прошёл паладин в простой бронзовой кольчуге. Глаза его были широко распахнуты, а к носу он судорожно прижимал надушенный платок. Очевидно, новоприбывший в Сигил. Неотёсанный.

Ты мысленно отдал ему должное за то, что он до сих пор не выблевал содержимое желудка.

Во всяком случае, пока.

Действительно, мало что может сравниться с омерзительной вонью Улья.

В последнее время ты редко захаживал на эти улицы. Слишком уж опасными они стали, а возможная нажива едва ли стоила такого риска. Но старый друг пригласил тебя навестить его, и ты почувствовал, что просто обязан откликнуться — хотя бы ради былых времён. Тот ещё любитель потрепать языком, зато за кружкой доброго вина и обильной трапезой он всегда умел представить даже самые скверные дела в выгодном свете.

Ты прождал на рыночной площади добрый час, время от времени отщипывая кусочки от сочных элизиумских слив и лакомясь сушёными грибами из Внешних Земель. Один из торговцев притащил на рынок громадную рыбину, похоже, выловленную на самом Стихийном Плане Воды, и теперь продавал ломти её мяса — столь изысканного на вид, что подобный деликатес казался совершенно неуместным среди нищих обитателей Улья.

Ты вздыхаешь. Впереди ещё целый день, а ты торчишь посреди этой толпы, словно выставленный напоказ, и отнюдь не чувствуешь себя в безопасности. Ты окидываешь взглядом стражников Гармониума. Трое. Более чем достаточно, чтобы поддерживать порядок, но всё же в Чиновничьем квартале тебе было бы куда спокойнее.

Ничего не поделаешь. Ты выбираешь первую попавшуюся улицу, ведущую к твоим апартаментам — неровную дорогу, зигзагообразно изгибающуюся, углы которой украшены острыми, словно лезвия, выступами зданий и стенами, изрезанными жгучей лозой.

Что ж, ничего не поделаешь. Ты сворачиваешь на первую же улицу, ведущую к твоим покоям, — кривую, петляющую зигзагами дорогу, на каждом повороте которой громоздятся острые, словно лезвия ножей, углы зданий. Стены здесь местами оплетены бритволистом.

Как странно.

Ты толкаешь двустворчатую дверь, и створки распахиваются, впуская тебя внутрь. Навстречу ударяет резкий запах дыма и крепкого спиртного, который после уличного смрада кажется на удивление чистым. Из двух зол это, несомненно, меньшее, и такая перемена даже освежает. Впервые за весь день ты с наслаждением делаешь глубокий вдох.

Таверна оказывается куда больше, чем казалась снаружи — не меньше пятидесяти шагов в длину, с двумя уровнями. На тебя смотрит марилит — обнажённая по пояс, но увешанная украшениями. Четыре её руки ловко управляются со стеклянной посудой и бутылками, звеня и позвякивая с отточенной до совершенства лёгкостью. Одна рука вытирает каплю, стёкшую по бокалу, в который она наливает напиток, а другая крепко держит цепь.

Цепь тянется вниз, к ошейнику на шее мужчины с сумрачно-серой кожей и волосами цвета дыма. Угрюмый взгляд и изборождённое глубокими складками лицо выдают в нём инфернальное происхождение — возможно, перед тобой камбион. Облачённый в древние, изъеденные ржавчиной доспехи, он сидит на корточках прямо на полу, начищая кружку и исподлобья поглядывая на тебя с нескрываемой неприязнью.

При виде тебя марилит расплывается в приветливой улыбке.

— О, новое лицо! Я Шара Шесть Клинков, и у меня тут такой запас крепкого пойла, что кого угодно под стол свалит. Если чего понадобится — только скажи.

Ты вежливо киваешь хозяйке таверны и указываешь на бутылку бааторского чёрного варева. Давненько тебе не доводилось пропустить кружечку по-настоящему доброго пойла, и ты предвкушающе облизываешь губы, уже представляя тяжёлый, дымный вкус этого эля. Густая, словно смола, иссиня-чёрная жидкость с тихим шипением переливается в кружку, а Шара Шесть Клинков выжидающе кивает. Уж если ты способен осилить бааторское чёрное варево, то наверняка заслужил в её глазах немалую долю уважения.

Публика в таверне собралась самая разношёрстная — впрочем, для любого подобного заведения Сигила это было скорее правилом, чем исключением. Женщина в потёртой кожаной броне и пыльных коричневых лохмотьях придерживала на сгибе локтя копьё с обсидиановым наконечником, жадно вылизывая остатки пойла со дна кружки. За столом напротив расположились трое мечников в изящных серых камзолах и шляпах, какие скорее пристали бы благородным господам. Уголки губ каждого тронула едва заметная усмешка, словно все трое как раз прикидывали, какую бы очередную пакость учинить.

Ты едва не вздрагиваешь, заметив, как по металлической колонне на противоположной стороне таверны вдруг пробегает причудливый узор. Цветной силуэт человека плавно скользит по её поверхности, словно ожившая настенная роспись. Судя по всему, это двухмерное существо, принявшее облик пригожего юноши в жёлтом камзоле с красными прорезями.

Густой серый туман клубится вокруг столика, притулившегося в дальнем углу таверны. На первый взгляд, за ним никого нет. Однако стоящие на столе бокалы наполнены пузырящимся кроваво-красным варевом, которое сердито пульсирует и закручивается водоворотами, пронизанными чёрными клочьями тени. В следующее мгновение один из бокалов начинает пустеть сам собой: тонкие щупальца тумана тянутся к напитку и погружаются в него.

Ты удивлённо моргаешь.

— Советую держаться от этих гостей подальше, путник, — произносит Шара Шесть Клинков с кривоватой усмешкой. — Я редко пускаю подобных им в свою таверну, но однажды они... разобрались с несколькими смутьянами, которые оказались не по моим силам. С тех пор я время от времени выставляю им по бесплатной кружке «Кровавого пива абишаи» в знак благодарности. Но на твоём месте я бы всё же держала с такими ушки на макушке.

Ты уже собираешься расспросить её подробнее, когда вдруг раздаётся громкий, раскатистый голос с мелодичным, серебристым звучанием.

— Внемлите, добрые люди! Я спою вам песнь о смехе и слезах, о войне и мире. О человеке, что приковал себя к жизни, дабы вновь и вновь погибать от собственной руки! Я спою о том, кто ступил на Планы Проклятых в поисках искупления, кто стремился уничтожить себя, чтобы другие могли жить. Я спою песнь, заставившую ангелов рыдать, а фурий — скорбеть! Я спою песнь о...

Он выдерживает многозначительную паузу.

— Безымянном.

Ты поворачиваешься к сцене. На кривоногом табурете восседает прекрасный ангел с золотистой кожей и расправленными переливчатыми крыльями. Одна его рука торжественно воздетa вверх. Под другой, у широкого серебряного кушака, опоясывающего просторные белоснежные шаровары, покоится лира.

Дэва плавным движением поднимает инструмент и извлекает из струн короткую, исполненную скорби мелодию. Затем следует ещё одна театральная пауза — тяжёлая, словно стогрузовая гиря. Последняя нота долго дрожит под сводами таверны, постепенно затихая, и над разношёрстной толпой воцаряется глубокая, почти благоговейная тишина.

— Ага, и о каком это «Безымянном» речь? — внезапно раздаётся из угла грубый голос, хотя тебе так и не удаётся разглядеть говорящего. — Уж не о том ли самом Человеке-Без-Имени? Или, может, о Том-Кого-Нельзя-Узнавать?

Таверна взрывается хохотом. Звонкое хихиканье фей перемешивается со змеиным шипением, грубым ржанием и каким-то странным мелодичным позвякиванием, происхождение которого тебе никак не удаётся определить. Те, у кого в руках тяжёлые кружки, с грохотом колотят ими по столам, а обладатели более хрупких бокалов хлопают в ладоши или шлёпают себя по коленям.

— А может, он воспевает Того-Чьё-Существование-Столь-Ужасно-Что-От-Одной-Мысли-О-Нём-Голова-Взрывается? — выкрикивает другой голос, вызывая новую волну хохота.

На сей раз шутницей оказывается молодая девушка с цветами в волосах и в платье, словно сшитом из нежных розовых лепестков.

— Чего? Это ещё кто такой? — спрашивает мужчина рядом с тобой. Он похож на этакую человекообразную свечу: его голова объята языками пламени, которые, однако, ничуть не трогают одежду.

— Я... слышал об этом Безымянном, — изрекает надтреснутый старческий голос.

На сей раз говорит мужчина, стоящий за барной стойкой. Его длинные тонкие пальцы сжимают листы бумаги, исписанные изящным, убористым почерком. Вытянутое бледное лицо обрамляет странный капюшон, из-за которого кажется, будто голова и туловище составляют единое целое, придавая ему сходство с огромным яйцом. Должно быть, какой-нибудь счетовод, думаешь ты.

— Я слышал... легенды о том, кто некогда странствовал по Планам. О бессмертном, от которого отвернулась сама Смерть.

— Ты поёшь о Том, Кто Умирал Множество Раз? — спрашивает женщина с копьём, прижимая кружку к груди. Голос её звучит резко, вызывающе, и в каждом слове сквозит неприкрытая насмешка. — Мне довелось слышать одну байку от пьянчуги, валявшегося в беспамятстве. Он бормотал о некоем существе, которому прислуживали и мужчины, и женщины. Оно пользовалось ими, словно инструментами, а когда те изнашивались или ломались — попросту выбрасывало прочь.

Бесёнок, примостившийся на спинке стула, склоняет голову набок и поднимает взгляд. Через его крохотное плечо перекинут небольшой мешочек.

— Он Умирает Много Может Один? Окаменелости ломают и старят всех хороших человеков, хороших человеков, так что я пробую на вкус и горю!

Дэва улыбается и кивает.

— Обо всех них — и ни об одном, добрые друзья мои. Я — Удилин Овариис, бард и собиратель историй.

— Скорее уж сказок! — вновь раздаётся первый грубый голос, и ты замечаешь, как на стол вскакивает низкорослый человечек. Дварф, кажется, — тебе доводилось слышать об этих подземных созданиях. Правда, этот выглядит даже ниже, чем их обычно описывают.

— Да в одном только этом зассанном крысами уголке Города каждый день рассказывают по тысяче небылиц и слухов! Ещё один сундук, набитый дерьмом, вот что я скажу!

По толпе прокатывается одобрительный гул.

— Дерьмом?

— ДЕРЬМОМ! Дважды ДЕРЬМОМ!

— Ах, но позвольте...

— ТРИЖДЫ!

Дэва ненадолго умолкает, давая крикуну время успокоиться. Дварф тяжело пыхтит и, насколько ты можешь судить, едва ли не пенится от ярости.

— Как же тебя зовут, добрый друг?

— Я Г'мир!

Вновь повисает пауза.

— Г'мир? Г'мир Карликовый Дварф? Берсерк и варвар? Тот самый, что сразил архидемона Гулатамона после того, как его швырнули в битву? — спрашивает женщина с копьём. У тебя возникает стойкое подозрение, что в случае Г'мира слово «швырнули» следует понимать в самом буквальном смысле.

Услышав свой далеко не лестный титул, коренастый воитель мрачно зыркает на женщину и со скрежетом стискивает зубы.

Однако дэва примирительно поднимает руку, пресекая дальнейшую перепалку. Он откладывает лиру на табурет, и в другой его ладони, среди кружащихся крупиц белой пыли, возникает небольшой коричневый прямоугольник. Дэва воздевает его над головой, и теперь ты различаешь маленькую книгу со странным остроконечным символом, выжженным на обложке. Выделанная кожа сильно потёрта, местами облупилась и покрыта многочисленными пятнами крови. И всё же переплёт выполнен с удивительным тщанием, а страницы аккуратно подогнаны одна к другой.

— И чё это такое? — хмурится Г'мир.

— А это, — с улыбкой и изящным жестом отвечает дэва, — и есть твоё дерьмо. Утраченный дневник Безымянного.

— ТЬФУ! — рычит уже знакомый тебе голос. — Чушь собачья! И мы должны поверить какой-то старой потрёпанной книжонке? Будто она доказывает, что человек, живший несчётные годы назад, существовал на самом деле? Что какая-то полузабытая легенда — чистая правда?

Толпа одобрительно гудит, соглашаясь с Карликовым Дварфом. Большинство по-прежнему настроено скептически, однако теперь во всей таверне не находится ни единой души, занятой чем-либо, кроме происходящего на сцене.

Удилин одаряет собравшихся лучезарной улыбкой.

— Мы, дэвы, сколь бы крепка ни была наша вера, не отказываемся ради неё от разума, друг мой дварф. Этот том я лично получил от своего старого наставника, служившего Килаэ, богине Закона. Тому, в свою очередь, книга досталась от престарелого мудреца, который похитил её из Личной библиотеки Солтена Всевидящего. Каждый из них утверждал, что перед нами подлинный дневник Безымянного. Однако я всё ещё сомневался, а потому отправился в далёкий Норонде, город серебряных шпилей, где тысяча провидцев, каждый из которых обладал тысячью глаз, гадала о происхождении этой книги. Я летал в Цитадель Лем'Фаала, чтобы встретиться с юным послушником, способным прозревать видения, лишь прикоснувшись к предмету. Я спускался к пылающим берегам Баатора, дабы вопросить Столп Черепов. И все они подтвердили подлинность дневника.

После этих слов вновь воцаряется долгая тишина. Похоже, сомневающиеся постепенно проникаются доверием к рассказчику. В конце концов, если нельзя верить слову одного из небесного воинства, то кому вообще можно верить? Хотя, конечно, на Планах встречались вещи и постраннее лживого ангела.

Сидя у барной стойки, ты замечаешь, как Шара Шесть Клинков наполняет очередной кубок вином. Служанка подхватывает его и относит на сцену, заменяя опустошённый Удилином.

Дриада, выкрикивавшая прежде шутку, согласно кивает.

— Правда это или вымысел, история всё равно обещает быть увлекательной. В конце концов, нам вовсе не обязательно верить в неё, чтобы получить удовольствие от рассказа.

По залу прокатывается одобрительный ропот, то нарастая, то стихая. Удилин почтительно склоняет голову.

— В таком случае позвольте начать.

Сначала пришли сны.

Мрачные. Безрадостные. Смутные, полузабытые видения скорби и теней, которым лучше было бы навеки остаться в забвении. Где-то вдали раздаётся пронзительный скрежет металла о камень. Открывается дверь. Что-то тяжёлое медленно вкатывают в комнату, лишённую даже малейшего проблеска света.

Откуда-то издалека, кажется, доносится едкий запах химикатов, смешанный с медным привкусом крови. Леденящее прикосновение голого металла. Нет... Это не мои ощущения, шепчет чей-то тусклый, призрачный голос. Они принадлежат кому-то другому.

Но разве может пустота обрести голос? Разве способна тьма порождать видения? И всё же этот холодный, одинокий ужас, сковавший меня, должно быть, и есть нечто вроде кошмара. Я не помню, когда в последний раз видел сны, но полагаю, что они должны быть примерно такими.

Вспышка фиолетового света. Обелиск, на обсидиановой поверхности которого высечены бесчисленные имена.

Ещё одна вспышка — и сотня черепов, покоящихся на полках, поворачивается ко мне. Человеческие черепа, звериные, черепа демонов и ангелов... Все они виднеются сквозь пелену тумана, застилающую мой взор. Какое-то мгновение они неотрывно смотрят на меня. С любопытством. С насмешкой. С обвинением.

Огонь. Боль. Агония. Любовь скорбящей женщины. Столько БОЛИ. Боли, которой хватило бы, чтобы умертвить целый город, расколоть мир и обречь его на бесконечные рыдания.

Любовь.

Такая нежная. Когда-то она была робкой девушкой, но в груди её пылал огонь. Она оставила что-то позади, чтобы отправиться со мной, пожертвовала всем ради возможности увидеть мою улыбку. И, быть может, одно ласковое прикосновение в её глазах с лихвой вознаграждало её за все эти жертвы. Я вырвал её из прежней, тихой и уютной жизни и увлёк в свои суровые, полные опасностей странствия. И всё же она следовала за мной по собственной воле.

Она была моей ношей.

Но любил ли я её?

Постой...

Всё это ненастоящее!

ЭТО НЕ ПО-НАСТОЯЩЕМУ!

Сотня обвиняющих перстов. Тысяча. ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ! Сон выходит из-под контроля, закручиваясь в безумную спираль. Видения расплываются, погружаясь в чёрную миазму, что окутывает всё вокруг и обращает мир в долину слёз. Демоны, тени и кровавая бойня. Столько крови. Целые реки крови. Её хватило бы, чтобы окрасить воды Стикса в багрянец.

Я чувствую, как с меня слезает кожа, как извивается и корчится плоть, пока шрамы один за другим проступают на моём теле, словно их выводит невидимая рука. И тогда я делаю единственное, на что ещё способен.

Я кричу.

Но, быть может, даже кошмарам не чуждо милосердие.

Паника и ужас тают во вспышке голубого света, под нежный перезвон крохотных колокольчиков. И появляется женщина. Знакомая женщина, бросающая на меня взгляд кристально-голубых глаз. Её серебристые волосы с лазурными прядями колышутся на ветру, которого я не ощущаю.

Она закрывает глаза и безмолвно отворачивается. Тихий звон колокольчиков постепенно стихает вдали, а мир вновь погружается во мрак. Я вижу лишь её спину, прежде чем она окончательно исчезает из виду.

Тот единственный взгляд, исполненный столь глубокой печали и столь живого гнева, — всё, чем она меня одаривает. Холодный, как зимняя буря, и гладкий, словно заиндевевшее стекло.

Всё, что она ещё готова мне дать.

И это тоже ускользает.

А я обретаю покой.

«.......хххххххХХХХХхххххххх........»

Трудно было представить себе худшее начало дня, чем этот хриплый, судорожный вздох, ставший моим первым вдохом.

Когда я очнулся, тело совершенно онемело. Кожа была холодной и липкой, а мышцы одеревенели, словно у покойника. Ужасное пробуждение. Противоестественное до самой своей сути. Рождение без материнского чрева.

Подёргивания пальцев и слабые движения ног постепенно убеждали какую-то одурманенную часть моего сознания, что я, по крайней мере в некотором смысле, всё-таки жив. Веки затрепетали. По конечностям медленно разлилось тепло, а затем я ощутил первые глухие толчки в груди — сердце неохотно принималось за работу.

Тихо застонав, я перевернулся на бок. Спина ныла от холодной металлической плиты, на которой я лежал, а тот самый первый вдох наконец пробудил мои чувства.

Запах металла, зловоние бальзамирующих жидкостей и формальдегида, смрад крови и мёртвой плоти — всё это обрушилось на обоняние, словно кто-то вздумал пройтись тёркой по моим чувствам. Освещение было тусклым, перед глазами всё расплывалось, но то тут, то там я различал шарканье ног и сухой скрип суставов.

Именно тогда меня начал медленно охватывать ужас.

Зомби.

Меня окружали ходячие мертвецы.

Дыхание застыло в лёгких. Казалось, я чувствовал вкус гниющей плоти прямо в воздухе. Я замер, надеясь, что они меня не заметят.

— Эй, шеф! Ты там как? В покойничка играешь или решил провести Тленных? А я-то уж думал, ты точно отправился в книгу мёртвых.

Я поднял глаза на голос — и остолбенел.

Прямо перед моим лицом парил череп. Серо-зелёные глаза вращались в высохших глазницах.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, сесть и сползти с плиты. Как ни странно, голос незнакомца действовал успокаивающе, а его кривая ухмылка, которую он каким-то образом умудрялся изображать без губ, понемногу развеивала моё напряжение.

— Чт?.. Кто ты такой? — спросил я.

Горло пересохло, и слова вырвались наружу хриплым карканьем.

— Э-э... Кто я такой? А давай-ка начнём с тебя. Ты-то кто?

Я потёр виски.

— Я... не знаю. Не могу вспомнить.

Хрипота немного ослабла, однако голос по-прежнему звучал низко и грубо, отдаваясь в груди глухим рокотом. Возможно, таким он и должен был быть.

— Имени своего не помнишь? Хех. Ну, в СЛЕДУЮЩИЙ раз, когда вздумаешь провести ночь в этом городишке, налегай на пойло поменьше. Зовут меня Морт. И я тут тоже застрял.

Прекрасно. Значит, накануне я, по всей видимости, напился до бесчувствия, а теперь ничего не помню.

И тут до меня наконец дошёл смысл последних слов Морта.

— Застрял?

Череп качнулся, изображая кивок.

— Ага. Раз уж ты ещё толком на ноги не встал, слушай расклад: я перепробовал все двери, и эта комната заперта крепче пояса целомудрия.

— Мы заперты... где? Что это за место?

— Называется «Морг». Здоровенная чёрная махина, обладающая всем архитектурным изяществом беременного паука.

Я покачал головой и едва не рассмеялся.

— Морг? Погоди... Я что, умер?

— С моей точки зрения — нет.

Я не стал уточнять, что ног, на которых он мог бы стоять, у него не наблюдалось.

— Хотя шрамов на тебе предостаточно... Будто какой-то болван решил разрисовать тебя ножом.

Так что лучше нам поскорее сделать отсюда ноги, пока тот, кто тебя кромсал, не вернулся закончить начатое.

Я опустил взгляд на руки и ноги. Серая кожа была испещрена сморщенными рубцами и глубокими следами порезов. Они наслаивались друг на друга так густо, что я искренне удивился, обнаружив, что на мне вообще ещё осталась кожа.

Я поморщился.

— Насколько всё плохо?

Морт облетел меня кругом, а я постарался удержаться от желания вертеться вслед за ним. Несколько раздражало, когда чья-то голова могла свободно болтаться в воздухе где ей вздумается.

— Ну... резьба у тебя на груди ещё НЕ такая страшная... А вот на спине...

Он выдержал паузу.

— Слушай, шеф, да у тебя там целая галерея татуировок! И, похоже, что-то написано...

— Татуировки на спине? Что там говорится?

Морт хихикнул.

— Хех! Похоже, к тебе даже инструкция прилагается...

Он издал звук, напоминающий покашливание.

— Так, посмотрим... Начинается вот с чего:

«Знаю, ты чувствуешь себя так, будто вылакал несколько бочонков пойла из Стикса, но тебе необходимо СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ. Среди твоих вещей должен быть дневник, который прольёт немного света на это тёмное дело. Остальной расклад тебе расскажет Фарод, если он ещё не угодил в книгу мёртвых».

Я мысленно отметил все подробности.

Выходит, возможно, дело вовсе не в пьянстве. Но какого дьявола я позволил кому-то вырезать это послание у себя на спине? Да и имя было совершенно незнакомым.

— Фарод?.. Там есть что-нибудь ещё?

— Ага, ещё немного, — отозвался Морт. — Сейчас... дальше написано...

«Не потеряй дневник, иначе мы снова окажемся по уши в Стиксе. И что бы ты ни делал, НИКОМУ НЕ ГОВОРИ, КТО ты такой и ЧТО с тобой происходит, иначе тебя живо отправят в паломничество к крематорию. Делай, как я велю: ПРОЧТИ дневник, а затем НАЙДИ Фарода».

Меня передёрнуло. Внезапно я с мучительной ясностью ощутил все борозды, прорезавшие мою плоть.

— Теперь понятно, почему у меня спина болит. Там, проклятье, целый роман написан. А что до дневника, который якобы должен быть при мне... Когда я здесь лежал, рядом ничего такого не было?

Морт покачал головой... то есть черепом. В общем, покачался сам.

— Не-а. Когда тебя сюда доставили, ты был раздет догола. Да и потом, судя по всему, у тебя и без того на теле целый дневник нацарапан.

Я был благодарен хотя бы за то, что кто-то удосужился оставить мне одежду. Килт, костяной пояс и сапоги оказались довольно удобными, хотя от могильной прохлады Морга почти не спасали.

Ух. Морг.

Стараясь не думать о том, что вокруг меня лежали тела на самых разных стадиях вскрытия, я поспешил сменить тему.

— А что насчёт Фарода? Ты его знаешь?

— Не припомню такого... Хотя, если подумать, я вообще мало кого знаю. Но какой-нибудь болван наверняка должен знать, где его искать. Э-э... когда мы отсюда выберемся, разумеется.

Я кивнул.

— И как нам выбраться?

— Ну, все двери заперты, значит, понадобится ключ. Скорее всего, он у одного из здешних ходячих трупов.

— Ходячих трупов?

До сих пор я старательно избегал смотреть на зомби, но теперь невольно покосился в их сторону. Высохшие, почти невесомые конечности двигались в каком-то непристойном подобии танца, а неуклюжие пальцы продолжали возиться с мёртвыми телами, подготавливая их к чему-то.

Морт проследил за моим взглядом.

— Ага. Смотрители Морга используют покойников как дешёвую рабочую силу. Тупые как камни, зато безобидные. Первыми не нападут, если сам их не тронешь.

Мне не слишком понравилось то, на что он столь недвусмысленно намекал.

— А другого способа нет? Не хочу убивать их только ради ключа.

Морт наклонил череп набок, словно пожимая плечами.

— Чего? Боишься задеть их чувства? Они же МЁРТВЫЕ. Но если тебе хочется найти в этом светлую сторону, пожалуйста: прикончишь их — хоть немного отдохнут, прежде чем смотрители снова поднимут их на работу.

Не сказать, чтобы это меня особенно утешило, но выбирать, похоже, не приходилось. И всё же его беззаботное отношение к столь жестокому решению почему-то странным образом успокаивало.

— Ну... ладно.

Череп расплылся в ухмылке.

— Только сначала вооружись. Кажется, на одной из здешних полок я видел скальпель.

Внезапно осознав собственную беззащитность, я кивнул и принялся искать хоть что-нибудь полезное.

Кем бы я ни был, высокими нравственными принципами я, очевидно, не отличался, раз мысль о воровстве и убийстве не вызывала у меня особенного внутреннего протеста.

На полках из сурового серого гранита, кое-где покрытого въевшимися за долгие годы чёрными пятнами, почти не находилось ничего пригодного. Банки со старыми бинтами, многие из которых были окровавлены и смердели гноем; пергаменты; бутылки с рассолом и консервирующими растворами... На одной из полок даже стояла банка с кошачьими костяшками.

Кошачьими костяшками?

Какое варварство.

Я принялся осторожно переставлять вещи, надеясь, что ничей наблюдательный глаз не заметит перемен. Наконец на одном из столов, в тусклом кровавом освещении, мне бросился в глаза слабый металлический отблеск.

Позади раздалось радостное клацанье зубов.

— Отлично, нашёл! А теперь займись этими трупами... И не волнуйся, я останусь позади и обеспечу тебя ценными тактическими советами.

Я уставился на него.

— Может, ты всё-таки поможешь мне, Морт?

— Я и БУДУ помогать. Хорошие советы нынче на дороге не валяются.

— Я имел в виду помочь напасть на труп.

— Я? — Он слегка отпрянул. — Я романтик, а не солдат. Только под ногами путаться буду.

Я направил на него скальпель. Не то чтобы угрожая — скорее для убедительности.

— Послушай, я тоже не горю желанием этим заниматься, но ведь это была твоя идея. Так что давай, подсоби.

Челюсти Морта с громким щелчком сомкнулись. Несколько мгновений он молча смотрел на меня.

— Ладно, ладно. Попробую ему по коленям врезать или ещё чего.

Я принялся одного за другим осматривать бродивших по комнате зомби, пока не добрался до трупа с синевато-зелёной кожей, понуро застывшего в углу. Одна его рука была крепко сжата в кулак.

Я наклонился поближе — и увидел то, что искал.

Маленький искривлённый ключ.

Пальцы мертвеца настолько окоченели от трупного оцепенения и бальзамирующих составов, что стало ясно: похоже, мне всё-таки придётся его убить.

Пробормотав нечто вроде извинения, я выпрямился и некоторое время стоял со скальпелем в руке, собираясь с духом.

Затем нанёс удар.

Одним быстрым движением я рассёк тонкую, словно пергамент, кожу на животе зомби. Из разреза вывалилось несколько бугристых внутренних органов, затвердевших после бальзамирования и разрыхлённых гниением.

К счастью, их оказалось гораздо меньше, чем я ожидал. Хвала богам.

В тот же миг мимо меня пронеслось небольшое белое ядро и с треском врезалось мертвецу в грудь. Зомби издал протяжный стон и повалился навзничь, так и не успев нанести ответный удар.

— О-хо-хо! Да этот хмырь был твёрже похотливого сатира на вакханалии!

Я уже стоял на коленях над останками, разжимая окоченевшие пальцы и тревожно поглядывая по сторонам: не привлекла ли наша возня чьего-нибудь внимания?

Остальные зомби продолжали заниматься своими делами. Двери по-прежнему оставались закрытыми.

Я вытер чёрную сукровицу с рук и скальпеля лохмотьями, в которые был облачён покойник, после чего направился к выходу.

Поворот ключа. Щелчок.

Мы были свободны.

Пока мы пробирались через следующие помещения Морга, Морт подплыл поближе ко мне.

— Пс-с-ст... Небольшой совет, шеф: с этого момента лучше действовать потише. Незачем отправлять в книгу мёртвых больше трупов, чем необходимо... особенно баб. К тому же убийства могут привлечь сюда смотрителей.

— Кажется, ты раньше об этом не упоминал...

Я посмотрел ему прямо в глаза, вновь остро осознав, какой опасности могу подвергаться, оказавшись запертым в этом доме мертвецов.

— Кто такие смотрители?

— Они называют себя Тленными. Мимо них не пройдёшь: обожают чёрное и носят на лицах такое выражение, будто у них вечное трупное окоченение. Сборище свихнувшихся поклонников смерти. Считают, что все должны умереть... и чем скорее, тем лучше.

Я поёжился, однако тут до меня дошёл один любопытный нюанс его предыдущих слов.

— Постой. Ты сказал, что мне лучше не убивать женские трупы. Почему?

Будь у Морта брови, они наверняка взлетели бы до самого лба. Он уставился на меня с отвисшей челюстью.

— Чт... Ты серьёзно? Послушай, шеф, эти мёртвые красотки — последний шанс для пары крепких рубак вроде нас. Нужно же проявлять хоть немного рыцарства! Не кромсать их ради ключей, не отрубать конечности и всё такое.

— Последний шанс? Ты вообще о чём?

И тут меня пронзила внезапная, омерзительная догадка.

— Шеф, ОНИ мёртвые, МЫ мёртвые... Улавливаешь, к чему я клоню? А? А?

Зубы Морта предвкушающе клацнули.

Я остановился. Вся тревога, которую успели внушить мне Тленные, мгновенно выветрилась из головы.

— Ты ведь шутишь?

Морт слегка повернулся боком и склонил голову. Для существа, лишённого кожи и тела, он прилагал поистине титанические усилия, чтобы выражать свои мысли жестами.

— Шеф, да у нас уже готова отличная фраза для знакомства с этими прихрамывающими дамочками. Мы все хотя бы раз умирали — значит, сразу найдётся о чём поболтать! Они наверняка оценят мужчин с нашим богатым посмертным опытом. Лично я бы не отказался разделить гробик с какой-нибудь из этих прелестных жилистых покойниц.

Он ухмыльнулся.

Я тяжело вздохнул и потёр виски.

Надо было сегодня утром так и остаться лежать на своей плите.

Даже сейчас, записывая эти строки, я не могу поверить, что действительно решился попробовать.

— Ну, э-э... — Зомби неуверенно покачивалась передо мной. — На вечер никаких планов?

Как и следовало ожидать, ответа не последовало.

Морт легонько толкнул меня в плечо.

— Пс-с-с-с! Ты видел, как она на меня смотрела? А? Видел? Как она взглядом провожала изгиб моей затылочной кости?

— Ты имеешь в виду этот пустой, остекленевший взгляд с того света?

Глаза Морта едва не выскочили из орбит.

— Чт... Ты что, СЛЕПОЙ?! Она же меня откровенно разглядывала! Просто бесстыдство какое-то — так сильно меня ХОТЕТЬ!

Я усмехнулся.

— Может, она хотела, чтобы ты убрался подальше? Очевидно же, что она была слишком увлечена МНОЙ, чтобы обращать внимание на какую-то тупую болтающуюся башку с огромной пастью.

— Тобой? Ага, как же! — Морт выразительно клацнул зубами. — Поверь мне, девицам с того света плевать на всю эту «телесность», на «у меня есть тело» и «смотрите, какой я весь из себя суровый и покрытый шрамами». Им нужны парни с ДУШОЙ. То есть я, шеф. А такие трупы, как ТЫ, на каждом углу валяются. Грош им цена.

Я отмахнулся от него, и мы двинулись дальше по комнатам.

К этому времени покойники уже почти перестали меня тревожить. Ну, по крайней мере, не настолько сильно, как прежде. Как и в первой комнате, я принялся осматривать полки в поисках чего-нибудь полезного и вскоре заметил старую затхлую книгу.

Пока Морт разглядывал зомби, я пролистал её, бегло ознакомившись с правилами и порядком приёма мёртвых тел, после чего добрался до списка покойников. Их были тысячи, десятки тысяч, и каждому отводилось краткое описание.

Я перешёл к самым последним записям, однако обнаружил любопытную странность: последняя страница отсутствовала. Край бумаги оставался ровным, словно лист аккуратно срезали.

Здесь больше нечего было делать.

Я открыл дверь и увидел посреди третьей комнаты огромную книгу. Не меньше восьми футов высотой, с пожелтевшими от времени страницами и обтянутым старой, потрёпанной кожей переплётом.

Позади неё сидел старик. Его морщинистая кожа отливала желтизной, напоминая древний пергамент. На угловатом лице глубоко сидели глаза угольно-серого цвета, а длинная белая борода ниспадала на грудь поверх одеяния.

Я невольно вздрогнул.

Старик, казалось, даже не заметил моего появления. Он продолжал сосредоточенно скрести по страницам большим синим пером. Дыхание его было неровным, однако даже периодические приступы кашля не могли отвлечь его от переписывания.

— Э-э... приветствую? — неуверенно произнёс я.

Учитывая тяжёлый металлический скрежет, с которым открылась дверь, он наверняка уже должен был меня заметить.

— Эй, шеф! Ты чего творишь?!

— Просто хочу поговорить с этим писцом. Может, он знает, как я сюда попал.

К тому же я решил, что можно рискнуть и понадеяться: возможно, грубоватая откровенность не заставит его немедленно позвать стражу.

— Послушай, трепать языком с Тленными — это ПОСЛЕДНЕЕ, чем нам стоит...

Внезапный приступ жестокого кашля прервал болтовню Морта. Спустя несколько мгновений кашель стих, сменившись привычным хриплым дыханием.

— И уж тем более нам не следует обмениваться слухами с больными, полуглухими старыми Тленными. Пошли отсюда. Чем быстрее мы сделаем ноги, тем лу...

Но прежде чем Морт успел договорить, серые глаза писца обратились ко мне.

— Бремя прожитых лет тяжким грузом лежит на моих плечах, Неупокоенный, — произнёс он, опуская перо на колени. — ...Однако глухота пока ещё не входит в число моих недугов.

От его холодного, укоризненного голоса я невольно запнулся.

— Э-э... хм. Не могли бы вы сказать, где мы находимся? Кажется, мы заблудились, и... э-э...

Я осёкся, не зная, как продолжить.

— Как всегда, вопрос. И, как всегда, неверный. Ты находишься в Морге, Неупокоенный. Ты вновь... вернулся...

Не успел старик закончить, как его согнул очередной приступ кашля. Понадобилось некоторое время, прежде чем дыхание снова выровнялось до привычного надсадного хрипа.

— ...Это зал ожидания для тех, кому предстоит покинуть тень нынешней жизни. Сюда доставляют мёртвых для погребения или кремации. Наш долг как Тленных — заботиться об усопших, о тех, кто оставил позади эту тень жизни и ступил на путь к Истинной Смерти.

В его голосе послышалось беспокойство.

— Должно быть, раны причинили тебе немалый вред, если ты не узнаёшь этого места. Ведь оно почти стало твоим домом.

— Вы... — Я нервно сглотнул. — Кажется, вы меня узнали. Мы знакомы?

Старик кивнул.

— Я Дхолл. Писец, ведущий учёт всех телесных оболочек, поступающих в этот Морг.

Он слегка поклонился, но движение внезапно вызвало новый приступ кашля. Лишь совладав с собой, старик смог продолжить:

— Но знаком ли я с тобой?.. Я...

В его голосе прозвучала горечь.

— Я никогда не знал тебя, Неупокоенный. Не больше, чем ты сам знаешь себя. Ты ведь снова всё забыл, не так ли?

Я кивнул.

Он тяжело вздохнул.

— Тогда боюсь, тебе никогда не покинуть эту тень жизни.

— Вы уже говорили об этом. Что именно вы подразумеваете под «тенью жизни»?

Мне всё вокруг казалось достаточно настоящим. Несмотря на шрамы, я ходил, дышал, чувствовал биение собственного сердца и даже начинал понемногу испытывать голод, невзирая на отвратительную обстановку.

— Именно. Тень. Видишь ли, Неупокоенный, эта жизнь... ненастоящая. Твоя жизнь, моя жизнь — лишь тени, слабые отблески того, чем жизнь некогда была. Эта «жизнь» — место, куда мы попадаем после смерти. И здесь мы остаёмся... пленниками. Узниками клетки. До тех пор, пока не достигнем Истинной Смерти.

Я приложил ладонь к груди, ощущая сильные, размеренные удары сердца, словно пытаясь убедить себя в собственной правоте.

— Почему вы считаете, что эта жизнь ненастоящая?

— А почему ты считаешь её настоящей? — с горечью возразил он. — Загляни в себя. Разве ты не чувствуешь, что тебе чего-то недостаёт?

Он покачал головой.

— Это чистилище. Здесь существует лишь скорбь. Страдание. Мучение. Не из этих начал складывается «жизнь». Они — часть клетки, удерживающей нас в этой тени.

Мучение.

Слово будто повисло в воздухе, впиваясь в него своими шипами. На краткий миг в моём сознании вспыхнуло видение крови и огня, а следом — странного остроконечного символа из металла.

Я тряхнул головой и постарался придать голосу твёрдость.

— По-моему, ваш фатализм взял над вами верх. Всё это действительно часть жизни, но ведь жизнь не исчерпывается одними страданиями.

По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Ведь я совершенно не помнил, когда в последний раз смеялся, пел или влюблялся.

— Страсти имеют вес, — пренебрежительно произнёс Дхолл. — Они приковывают многих к этой тени жизни. Пока существо цепляется за чувства, оно будет вновь и вновь рождаться в этой «жизни», вечно страдая и никогда не познав чистоты Истинной Смерти.

— Значит... полагаю, у вас есть способ разорвать этот круг?

Дхолл прочистил горло.

— Умертви свои страсти. Избавься от потребности в ощущениях. Когда ты полностью очистишься, круг перерождений прервётся и ты обретёшь покой.

Он отвернулся, устремив взгляд куда-то вдаль.

— За пределами наших телесных оболочек, по ту сторону Вечной Границы между смертью и «жизнью», лежит покой, к которому стремятся все души. Небытие. Состояние, лишённое разума, ощущений и страстей...

Он кашлянул.

— Состояние чистоты.

По моей спине пробежал холодок.

— Звучит как полное забвение.

— Разве это хуже, чем оставаться в тени того, что некогда было жизнью? Не думаю.

Я посмотрел на Морта, который как раз широко разевал челюсти, изображая зевок, после чего вновь повернулся к Дхоллу.

— Мне сказали, что Тленные желают моей смерти.

Дхолл вздохнул.

— Мы, Тленные, — фракция, объединяющая тех, кто осознал иллюзорность этой жизни. Мы ожидаем следующего существования и помогаем другим пройти их путь.

Он посмотрел на меня долгим, печальным взглядом.

— Говорят, существуют души, которым никогда не суждено достичь Истинной Смерти. Смерть отвернулась от них, и их имена никогда не будут вписаны в Книгу Мёртвых. То, что ты пробудился после смерти... позволяет предположить, что ты принадлежишь к числу таких душ. Для нашей фракции само твоё существование неприемлемо.

Неужели я действительно умер? Неужели Дхолл пытался сказать, что я бессмертен?

Моё новое существование стремительно наполнялось вопросами и сомнениями. Как бы ни раздражал меня Морт, сейчас мне отчаянно хотелось, чтобы он хоть что-нибудь сказал. Отпустил какую-нибудь шуточку, разрядил обстановку.

— Неприемлемо... — повторил я, словно пробуя на вкус незнакомое слово. — Звучит так, будто моё положение весьма незавидно.

— Ты должен понять. Для них твоё существование — богохульство. Многие из нашей фракции приказали бы тебя кремировать... если бы узнали о твоём недуге.

— Но вы ведь тоже Тленный, — произнёс я, закусив губу от очевидности собственного замечания. — И всё же, похоже, не желаете моей смерти. Почему?

— Потому что навязывать тебе наши убеждения несправедливо. Ты должен отказаться от этой тени жизни по собственной воле, а не потому, что мы тебя принудили.

Казалось, его вот-вот настигнет очередной приступ кашля, однако старик сумел его подавить.

— Пока я остаюсь на своём посту, я буду защищать твоё право искать собственную истину.

Я благодарно кивнул.

— В таком случае, может быть, вы могли бы рассказать мне что-нибудь обо мне самом?

Он печально покачал головой.

— Я знаю о тебе совсем немного, Неупокоенный. И немногим больше — о тех, кто странствовал вместе с тобой и чьи тела теперь находятся на нашем попечении.

От этих слов у меня пересохло во рту.

Значит, прежде я уже бывал здесь. Со спутниками, которые теперь мертвы.

Дхолл вздохнул.

— Прошу тебя, Неупокоенный, больше не зови никого следовать за собой. Где ступаешь ты, там следует и несчастье. Пусть твоё бремя останется только твоим.

Предостережение больно задело меня, но я не мог не спросить:

— Значит, со мной путешествовали и другие? И теперь они здесь?

Глаза старика расширились.

— Разве ты не знаешь о теле женщины, покоящемся в мемориальном зале внизу? Я полагал, что в прошлом она странствовала вместе с тобой...

Его горло судорожно сжалось в преддверии очередного приступа кашля, но он сумел перевести дыхание.

— Или я ошибаюсь?

Я замолчал, тщетно пытаясь разгрести паутину, затянувшую самые дальние уголки памяти, и отыскать хоть какой-нибудь ответ.

Ничего.

— Где её тело?

— В северо-западном мемориальном зале этажом ниже. Осмотри погребальные ложа... Её имя должно быть высечено на одной из памятных табличек. Быть может, это пробудит твою память.

— Спасибо за помощь...

Я помедлил.

— Вы выглядите больным. Если я могу хоть чем-нибудь помо...

Старик отмахнулся от моего предложения узловатой рукой.

— Я уже близок к Истинной Смерти, Неупокоенный. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем я пересеку Вечную Границу и обрету покой, которого так долго искал. Я устал от этого бренного мира...

Дхолл издал надсадный вздох.

— Для таких, как я, на Планах больше не осталось чудес.

— Вы уверены? Возможно, я всё-таки мог бы вам помочь.

Следовало бы догадаться, что настаивать было глупо.

— Я не желаю жить вечно или рождаться вновь, Неупокоенный. Я бы этого не вынес.

Я неловко переминался с ноги на ногу, но больше сказать было нечего.

— Что ж... Желаю вам всего доброго, Дхолл. Спасибо за помощь.

Я уже повернулся, собираясь уходить, когда услышал его голос:

— Знай одно: я не завидую тебе, Неупокоенный. Перерождаться так, как это делаешь ты, — проклятие, которого я не смог бы вынести. Тебе придётся примириться с ним. Рано или поздно твой путь вновь приведёт тебя сюда...

Он закашлялся в последний раз. В горле раздался неприятный клокочущий хрип.

— Таков удел всего, что состоит из плоти и костей.

Я невольно задумался, перестану ли когда-нибудь содрогаться после того, как меня забросило в этот мрачный, безумный мир.

Мне нужен был душ. Ванна. Хоть что-нибудь, чтобы смыть с тела едкий запах крови и пыли, избавиться от въевшегося, грязного привкуса смерти.

Мы с Мортом продолжили бродить по коридорам. Я осмеливался заглядывать во все доступные уголки, обыскивать всё, до чего мог дотянуться, и тыкаться носом куда только возможно, надеясь, что впоследствии это окажется полезным.

Болтливое присутствие Морта придавало мне смелости. Он напоминал назойливого приятеля детства, который подначивает тебя сделать ещё один шаг, прекрасно понимая, что за это можно нажить себе огромные неприятности.

Не то чтобы я помнил собственное детство.

Однако один зомби привлёк моё внимание.

Он стоял перед столом лицом к стене. В комнате не было ни одного тела, ни полок, ни письменных столов. Никакой работы, которую следовало бы выполнять.

И всё же мертвец продолжал стоять, покачиваясь, словно перо раненой птицы, подхваченное холодным осенним ветром.

К его груди была приколота записка.

Я выдернул её. Гвоздь поддался, оставив на мёртвой плоти небольшую, но глубокую борозду.

Прочитав написанное, я застыл на месте.