Лети за холмы и поля,Лети за пустоши вдаль,Оно найдёт тебя, придёт —Сквозь засовы и дверь, сквозь сталь...

— Стишок Долины

Ленивая река петляла вдоль тихой лесной тропы, журча под свисающими ветвями и перекатываясь через отполированные камни. Две лошади дремали под древним дубом, чьи узловатые корни вились по валунам и сворачивались клубком, точно окаменевший клубок змей. Примостившись среди этих корней и высоких трав, лежали несколько тюков и потёртое одеяло.

Всё это, по всей видимости, принадлежало паре потрёпанных путников, растянувшихся на берегу. Один из них тыкал в небольшой костёр котелком, который не мыли уже недели. Глаза у него были маленькие и прищуренные. Другой ловко потрошил мелкую рыбёшку.

Рыхлые угли сдвинулись, и вихрь искр взметнулся над рекой.

Прищуренный человек вздрогнул.

— Ха. — Его спутник бросил рыбу в котелок, взял грубое удилище и покачал головой. — Что на этот раз?

Прищуренный обвёл взглядом заросли на другом берегу, переводя глаза с дерева на куст, и сосредоточенно грыз грязный ноготь. Наконец он переломил веточку и швырнул её в огонь.

— Птицы притихли, вот что.

— И что с того? — отозвался другой с весёлой усмешкой. — Мне бы не помешала тишина после того, как я весь день слушал твоё нытьё. И пахнет тут славно… будто после дождя.

— Весьма чудно, если учесть, что дождя не было.

— Так и знал, что ты это скажешь. — Он забросил леску.

Крючок с тихим всплеском упал в реку, и тут что-то мягко прошелестело в ближних камышах — будто ветер их тронул, хотя ветра не было. Их лошади заржали, насторожив уши и блестя глазами.

Оба путника посмотрели в сторону излучины, ожидая в затаённом молчании — чего именно, ни один из них не смог бы сказать.

Словно тронутая струна лютни, воздух задрожал.

Одна-единственная нота.

Глубокая и ясная.

Когда последнее эхо растворилось в ничто, разговорчивый воткнул удочку в ил с глухим туком и поднялся на ноги. Его пустые пальцы дрожали.

— Господи, — прохрипел он. — Что это было?

Другой вскочил, и раздражение перекосило его рябое лицо, пока он затаптывал костёр.

— Пора уходить!

Он двигался с ошеломляющей быстротой, метнувшись под дерево, где были привязаны лошади, и схватив один из их разбросанных тюков. Животные заржали в тревоге, когда он привязал его к ближайшему седлу, и пальцы его летали с привычной сноровкой. Он обернулся, чтобы схватить второй — и замер.

Берег, где стоял его друг, был пуст.

Цепочка следов тянулась по галечному илу и уходила в дрожащую воду. Он уловил слабейший проблеск сгорбленного силуэта, исчезающего в низко свисающих ветвях выше по реке, и вспышку яркого рыже-оранжевого, точно красногрудый дрозд в полёте.

Затем всё исчезло.

Он затаил дыхание, скованный нерешительностью. Глупец позвал бы спутника, но он не был глупцом — и к тому же в горле у него страшно пересохло. Лучше выжить одному, чем никому.

Он уже решился было бежать вниз по тропе, когда проклятая нота прозвучала снова, отозвавшись в лесу — пронзительно, требовательно.

Теперь сомнений не было.

Зловещий зов.

Всё в нём тянулось к этому звуку, но какой-то глубоко укоренившийся инстинкт вопил в его сознании. С трудом сглотнув, он вытащил из тюка заржавевший кинжал, глаза его забегали по противоположному берегу. Он сражался и одолевал барсучьи клыки и медвежьи когти, и самого хитрого и злобного охотника из всех — себе подобного.

Неужели теперь его сразит какая-то странная лесная птица?

Его блуждающий взгляд задержался на скоплении дальних камышей, где разрозненный вечерний свет встречался с темнотой глухого леса.

Одна стройная тень стояла прямо среди прочих; ему почудилось, что у неё почти женский облик — но прежде чем он успел понять, настоящая она или привиделась, она уже растворилась в листве, оставив его тщетно ловить ещё один проблеск фигуры.

[Приди…]

Кинжал выскользнул из его искусанных пальцев.

Зачем он вообще его держал?

Он побрёл вниз по откосу, в мелкую воду, сквозь камыши и тростник, неторопливой походкой человека, идущего во сне. Пока и он сам не скрылся в тенях, а прозрачные струи журчали ему вслед.

Над лесистой долиной мерцали слабые звёзды, и жаворонки с дроздами возобновили свои вечерние песни. Но там, у реки, лошади били копытами, фыркали и ржали, пока чёрные пальцы мрака вились среди камышей…

Журча, текла обагрённая река.

Примечание от Saffron Honey (п.п.: это автор если что)

Сначала я не была уверена, стоит ли включать это вступление (я знаю, что некоторые его пропускают), и оно не обязательно для понимания последующих глав; посмотрим, сколько людей на самом деле его прочитает.

Добро пожаловать в «Песнь Эмбера»...

Надеюсь, вам понравится эта история!

~ Saf

Есть что-то приятное в том, чтобы проснуться в уютной хижине под потрескивание огня, закутавшись в одеяла, с тёплыми, уютно устроенными ногами. Конечно, это только при условии, что крыша не течёт, что одеял у тебя больше одного, и их стирали и штопали, а огонь не погас за ночь. Иначе утро может выйти довольно-таки унылым.

И именно это случилось с Эмбером.

Он знал, что рано или поздно придётся встать и что-то сделать, — но пока что довольствовался тем, что хмуро глядел на каменный очаг, слушал, как вода капает на пол, и желал, чтобы одеяло не было таким сырым.

«Ну конечно, дождь именно в базарный день…»

Поход к реке сделает его мокрым, поход в город — ещё мокрее, а быстрый взгляд на пустой ящик для дров подтвердил, что вся растопка сложена снаружи однокомнатной хижины и, без сомнения, с каждой минутой отсыревает всё сильнее.

— Доброе утро, Эмбер, — пробормотал Эмбер, свешивая ноги с кровати и вздрагивая от холода половиц. Весна только-только пришла, и всё вокруг было достаточно промозглым в ранние часы даже без протекающей крыши.

Он протёр глаза от тумана и затопал к шкафу. Тот уже был открыт. В одном углу висела рваная паутина; в другом лежала горбушка хлеба и несколько кусочков сушёной рыбы.

— Что у нас на завтрак? — вздохнул он, смахивая с полки высохшее филе и откусывая кусок. — Опять рыба. Твоя любимая. Кому нужен сыр. Кому нужны фрукты.

Проходя мимо шаткого стола, он хлопнул по нему, и несколько деревянных приборов подпрыгнули и загремели. Капли дождя искажали запотевшие стёкла, когда он выглянул наружу. Ничего нового он не увидел: всё это было здесь с его детства, кроме деревянного забора, который он построил, чтобы звери не забирались в огород. Да ещё ива порядком выросла. За ней раскинулось поле сочной зелёной травы, и серебристо мерцала река.

Он проглотил рыбу и одной рукой натянул свои потёртые кожаные сапоги, вытянув шею, чтобы взглянуть на маленькое окошко. Несколько камешков странной формы и цвета, несколько сломанных наконечников стрел и всякая всячина из ржавых монет и рыболовных крючков выстроились на подоконнике — безделушки, найденные у реки, которые нельзя было обменять на еду. Бледный луч солнца пробился сквозь тучи и ветви, заставив его сокровища засиять.

«А может, день ещё и выдастся славным».

Под окном лежала груда заштопанных сетей. Два дня назад что-то порвало одну из его лучших рачковых ловушек, и Эмбер, проходя мимо, сердито сжал потрёпанную корзину. Медведи и прочие звери оставили бы следы своего присутствия, но он не нашёл ни отпечатков, ни помёта на откосе.

«Саботаж», — подумал бы он, если бы не был более или менее дружен со всеми селянами.

Досадно, но сломанная ловушка подождёт; пальцы у него почти отваливались после вчерашнего штопанья. Эмбер подхватил груду сетей, сорвал со стены острогу (1) и взвесил самодельное оружие в руке.

Незачем быть безрассудным, и тяжесть в руках успокаивала.

Ему обычно нравились короткие прогулки к реке, если не шёл дождь. Это было ему и занятием, и пропитанием. Но летом вокруг соседней деревни порхало почти столько же небылиц, сколько бабочек. В прошлый сезон пропали двое — жена фермера, которая вышла прогуляться и не вернулась, и молодой человек, который тоже работал на реке, — и Эмбер начал задумываться, а не были ли эти россказни такими уж небылицами.

Эмбер накинул плащ, перебросил сети через плечо и толкнул дверь, прежде чем шагнуть в солнечную морось. Сырая поленница под окном попалась ему на глаза, и он бросил несколько поленьев внутрь, прежде чем запереть хижину.

Проходя мимо огорода, он заметил, что весенний лук-порей не взошёл, — а зелёную фасоль он после заморозков так и не посадил. Ни порея, ни фасоли, и рыбы почти нет.

— К концу сезона будешь жить на пастернаке (2) и грязи, — вздохнул он, сокрушённо почесав затылок и направляясь к реке.

День не выдался славным.

Действительно, к тому времени, как Эмбер собрал сети и добрался до деревенской площади, моросил жалкий дождь, и тянуло запахами рыбы и пряных лесных крокусов, цветущих вдоль речной тропы. Он находил это смешение запахов довольно приятным, хотя остальные селяне обходили его стороной, пока он ссыпал в карман монеты за улов.

Он бесцельно брёл по базарной площади, надеясь перехватить чего-нибудь поесть. Слишком легко было полагаться на деревню в вопросах еды, а не на свой огород. Он с хмурым видом позвенел скудными монетами в кармане, уже жалея, что не посадил ту фасоль.

Слабое волнение в одном конце площади привлекло его внимание, и он, из любопытства, двинулся туда. Высокий широкоплечий мужчина в широкополой шляпе собрал небольшую толпу.

Эмбер понимающе фыркнул себе под нос.

Один из фермеров — долговязый малый по имени Лундр — встал против человека в шляпе, к удовольствию остальных селян.

— Говорю тебе правду, я слыхал разные дикие истории, но эта переплюнула все, Охотник. И я не верю ни единому слову.

Что взбудоражило толпу?

«Магия или баловство, — предположил он, — или то и другое».

— Это для твоего же блага, — взмолился Охотник, бормоча что-то бранное себе под нос. Он держал поводья двух славных лошадей, которых Эмбер не узнал. — Кабы эти зверюги умели говорить, они бы подтвердили каждое моё слово — и, глядишь, добавили бы пару жутких историй от себя!

— Говорящие лошади, — загоготал Лундр, качая головой и косясь на тех, кто собрался за ним. — Ты рехнулся.

Эмбер остановился в нескольких шагах, засунув руки в карманы и оглядывая рынок. Большинство перестали торговаться, чтобы послушать, хотя некоторые делали вид, что разглядывают товар. Они были заинтересованы, но бледны, будто Охотник напугал их минуту назад. Изабель, самая старшая девица в долине, почти тридцати лет, стояла спиной к разговору — но когда она разглядывала телегу Лундра с перезимовавшими яблоками, он заметил, как её голова слегка повернулась в его сторону.

У него возникло внезапное глупое желание привлечь к себе внимание.

— Вы совершенно уверены, — сказал Эмбер, понизив голос до шёпота, который всё же каким-то образом притянул взгляды всех на площади, — что нашли этих славных лошадей?

Охотник был странником и в большинстве мест чужаком — появлялся и исчезал где вздумается, — и после его ухода из их деревушки частенько обнаруживалось, что что-то пропало.

— Это не шутка, молодой господин, — огрызнулся Охотник, надвигая шляпу пониже на глаза. Дождь собирался на полях и встречался почти посередине, образуя маленький водопад между Эмбером и переносицей Охотника. — Обвиняй меня сколько угодно, но я знаю, что видел. Двое славных, крепких молодых парней пропали у реки, не оставив и следа. Когда я возвращался той дорогой три ночи спустя, костёр погас, а их лошади остались привязанными к деревьям, перепуганные до полусмерти. Два следа вели прямо к кромке воды, будто они просто вошли в неё, не заботясь ни о чём. Весьма подозрительно, не находите?

— Может быть, — признал Эмбер, и мурашки поползли у него по коже, когда взгляд мужчины впился в него. — Но, может, им просто не повезло, и им пришлось уйти в спешке. Они ещё могут объявиться.

— Ха. Кабы только это было правдой. — Охотник повысил голос… — Это речные бесы, говорю я вам, люди! Коли вы умны, так слушайте внимательно и хорошенько. Та череда зимних бурь выгнала их из океана и глубоких приливов, где им место…

Он сунул поводья в руки Эмбера и принялся расхаживать, рыская между овощными прилавками и щёлкая пальцами под носом у всякого, кто подходил слишком близко.

— Сперва начинают исчезать рыбы. Кто их ест? Не мы, это уж точно. Ваш молодой плетельщик сетей принёс сегодня на рынок три рыбы. Сколько обычно? Десять? Пятнадцать? Гораздо больше?

— Шестьдесят две он принёс в прошлом месяце, всего, — подал слабый голос из задних рядов. Волна косых взглядов обратилась в ту сторону, и селяне неловко зароптали.

«Не поощряйте его», — явственно думали они.

Эмбер был не совсем согласен, но погладил нос яблочно-гнедой (3) лошади и промолчал.

— Шестьдесят две! — возликовал Охотник, сопроводив это тихим свистом. — Сто десять в месяц было, когда я уезжал… Изрядная перемена по сравнению с прошлой весной, не так ли?

— Так и есть, — пробормотал один из молодых людей, мрачнея.

— О, ради всего святого. — Дородная (4) женщина шлёпнула его по плечу и повернулась к корзине сушёных грибов. — Охотник тут рассказывает небылицы, как обычно. Речной народ не докучал нам века, если вообще не был просто легендой, придуманной как оправдание для поджигательства и затейливых охотничьих забав. Почему ты никогда не подумаешь дважды, прежде чем нести такую чушь? Ты же можешь задурить головы нашим юнцам, если уже не задурил, — добавила она, бросив проницательный взгляд на мужчину, который говорил раньше.

Дождь стучал по булыжникам, пока Охотник переносил вес на другую ногу, приподнимая поля шляпы.

— Сударыня… я почтительно не согласен. Сперва исчезает ваша рыба, а теперь пропадают люди. Не из вашей деревушки, признаю, но я слыхал истории по дороге из Риджфелла, от которых кровь стынет у любого здравомыслящего человека. И нешто я один такой, кто замечал в последнее время странные вещи? Кто ещё? Кто-нибудь? Говорите, сейчас ваш шанс.

Эмбер откашлялся, поглаживая шелковистые шеи лошадей и оглядываясь. Гнедая кобыла ткнулась в него носом, мягкие колючие губы шлёпали у его уха.

Несколько селян вздохнули и забормотали между собой, и даже Изабель откинула капюшон плаща, чтобы взглянуть на толпу. После короткой паузы вперёд вышел один человек. Он раскраснелся и тёр затылок. Эмбер узнал Уилифрея, одного из фермеров, что жил дальше по долине.

— Он прав, — сказал тот, звуча несколько удручённо. — Я пытался перейти реку на прошлой неделе с телегой, а лошади и копыта не хотели ступить в эту воду. И все мы видели сети Эмбера. Тут что-то не так, и без ошибки.

— Чепуха! — крикнула старшая женщина. — Я поверю, когда увижу!

— Будьте осторожны, сударыня, а то, глядишь, и увидите! — взревел Охотник.

Но обоих заглушило множество других голосов, каждый хотел вставить своё слово. Лошади отпрянули от суматохи, заржав и дёргая поводья, и Эмбер с радостью увёл их к таверне.

Огромный очаг весело потрескивал, рассыпая искры по камням, и наполнял таверну дымным, смолистым запахом, которого Эмберу всегда не хватало дома. Было чудом, что его ветхий дымоход не спалил хижину летом, но в сезон дождей там всегда было так сыро и так дуло, что он едва мог развести скромное пламя.

— …Думаю, Охотник прав. В этом году что-то не так, я чувствую это костями. Здесь есть… присутствие — злой дух, может быть?

— Дух, поедающий рыбу? Ты не можешь быть серьёзным.

— Нет, нет, но они приносят несчастье! В глухих лесах есть магические твари… которых не следует тревожить.

Потирая руки и дуя на них, Эмбер присел у очага, глядя, как мужчины за ближайшим столом тянут пиво и спорят о самом захватывающем событии, случившемся в их долине за много месяцев. Он предпочитал слушать тихо и пока не имел ничего важного, что можно было бы добавить.

— Ну, хорошо, что я живу в деревне, — говорил Лундр. — Я ничего странного не видел.

— Считай себя счастливчиком. Я живу на отшибе, и моя жена боится собственной тени. Всякий раз, как что-нибудь скрипит ночью, мне приходится зажигать фонарь и идти проверять.

— Удивительно, что тебя ещё гоблин не сцапал! — взревел Олден из-за стойки, протирая кружку. — Пропащая баба.

— А ты, Эмбер? — спросил Лундр.

Эмбер поднял глаза, забирая наполовину пустую кружку сидра, которую поставил на камни у очага, и немного поболтал её, чтобы перемешать осадок.

— А?

Все они теперь смотрели на него, загорелые и высохшие лица очерчены тенью, глаза блестят в свете огня. Уилифрей поднял свою кружку пива и вскинул бровь.

— Ты живёшь в славном месте у реки.

— Это правда! Что ты видел в своих краях?

Наслаждаясь вниманием, Эмбер небрежно отпил сидра и пожал плечами.

— Каждую вторую ночь, кажется, я чиню сети… что-то их трогает, но я хоть убей не могу разобрать что.

— Лесные духи! — прошипел кто-то. — Несчастье, говорю вам!

— Медведь, может быть? — услужливо предположил Лундр.

— Следов нет. — Эмбер встал, потягиваясь, и уставился в огонь. — Но что-то ест мою рыбу, и я выясню что.

Ему не приходило в голову что-либо с этим делать — до этого самого момента. Но, стоя там, в свете огня перед всеми этими взрослыми мужчинами, это казалось почему-то уместным.

Они уставились на него, и Олден фыркнул.

— Как?

— Я что-нибудь придумаю, — сказал Эмбер, и идея уже росла в нём. — Залягу в засаду и поймаю вора с поличным или поставлю какую-нибудь ловушку…

Низкий голос раздался у него за спиной.

— Тебе лучше быть осторожным, ставя ловушки на всякое.

Эмбер обернулся.

Охотник стоял у стола, широкополая шляпа всё ещё обвисла от дождя. Один глаз глядел из-под полей, и он медленно отхлебнул пива, вода стучала по полу вокруг его сапог.

— Я всегда осторожен, — сказал Эмбер, взвешивая в руке острогу, которая всё ещё лежала у него на плечах.

— Лучше тебе быть, — пробормотал Охотник… — Тем, кто ставит силки в лесу, надобно позаботиться о том, чтобы знать, на кого они охотятся. Есть там кое-что, чего я не могу объяснить, и сам не хотел бы.

Эмбер выдержал его взгляд, допил остаток сидра и поставил пустую кружку на стол.

— Что ж, может, я и смогу.

Никто из остальных мужчин не сказал ни слова, и Эмбер быстро вышел из таверны, голова его была полна незаконченных планов, а сам он всё ещё покалывал приятным теплом от сидра и очага. Слова Охотника походили на вызов, и это наполнило его глупой храбростью. К тому же — он похлопал по пустым карманам, сожалея о потраченных монетах, — если он не положит конец воровству, и поскорее, то к зиме будет ложиться спать голодным.

Эмбер покрепче сжал острогу, шагая с крыльца таверны в хлещущий дождь.

Что-то там поедало его рыбу…

И его пиршеству вот-вот наступит очень резкий конец.

Примечание переводчика

Острога — рыболовное оружие: длинное древко с зазубренным металлическим наконечником, которым бьют рыбу с берега или с лодки (самодельный гарпун, если хотите).

Пастернак — корнеплод, похожий на белую морковь; в деревне им часто питаются зимой, когда кончаются запасы.

Яблочно-гнедая (лошадь) — гнедая масть с округлыми светлыми пятнами («яблоками») на теле.

Дородная — полная, статная, представительной наружности.

Эмбер перекатывал одно из зелёных яблок, купленных утром на рынке, взад-вперёд по шаткой деревянной столешнице, подперев голову локтями и глядя на заштопанную груду сетей у двери. Теперь, когда он был дома (а сидр уже порядком выветрился), он не мог взять в толк, с чего это вдруг так уверился, что непременно должен изловить вора.

Это заставляло его казаться смелым и дерзким, каким Эмбер любил себя считать.

Но по правде говоря, он предпочитал размеренность. Ему нравилась его работа, эта хижина, река, и ему нравилось продавать рыбу и торговать в поселении через день по утрам. И всё же в лес в последнее время закралась странность. Наверное, просто смена времён года.

«Речной народ, — подумал он, презрительно откусывая яблоко. — Вот как суеверные люди объясняют себе свои беды».

Дождь перешёл в лёгкую морось, и единственный луч солнца блеснул на оконном стекле. Он откинулся на спинку стула и выглянул наружу.

— Всё равно надо поставить эти сети, — пробормотал он, прикончив яблоко и щелчком отправив огрызок на пол.

Пять минут спустя Эмбер стоял на своём крыльце — мшистой каменной плите с почти сгнившей деревянной ступенькой — и глядел на ленивую реку. Он собрал четыре сети, нож, верёвку, моток рыболовной бечёвки и несколько помятых яблок на перекус.

Сняв со столба у двери острогу, он направился к реке.

Был поздний полдень, небо очистилось, и золотой свет сверкал на водной глади. Солнце пробивалось сквозь ветви над головой и освещало капли оставшегося дождя, многие из которых собирались и падали с листьев, увлажняя курчавые волосы Эмбера, пока он шёл короткой тропой к реке. Ободранные сосновые жерди, укреплённые на обоих берегах, были теми самыми, где он обычно натягивал сети, но Эмбер не сразу принялся за работу.

Вместо этого он взглянул вверх по течению.

Одно из самых старых деревьев на берегу реки склонялось над водой, ветви его почти достигали другого берега.

— Хм. — Он прищурился на него, улыбаясь.

Ловить сетями мелких грызунов было любимым развлечением куда более юного Эмбера, и хотя он давно утратил навык, был уверен, что с толикой удачи и смекалки соорудит похожий сюрприз для незваного гостя.

Сегодня он поставит две сети: одну на рыбу, другую на вора.

Пробравшись к старому дереву, Эмбер бросил свой узел и принялся искать подходящие ветки. Поймав надоедливое создание, ему придётся либо убить его, либо переселить в более глухие леса.

Кем бы оно ни было, оно забрело вниз или вверх по течению, чтобы добраться до его сетей, — ведь он исходил оба берега реки в поисках медвежьих следов. Возможно, что-то поменьше, вроде енота, осталось бы незамеченным, но это должен был быть очень умный и очень прожорливый енот, чтобы скрыть свой след и сожрать столько рыбы.

«А если это не зверь? — мрачно подумал Эмбер, пробуя на прочность слабую ветку на ближайшем дереве и бредя дальше по берегу. — А если это человек?»

Он сорвал упавшую ветку и обломал с неё веточки и листья. Затем сел, чтобы снять кору ножом.

Вот — так сойдёт.

Ёрзая, пока не устроился поудобнее, Эмбер опустил босые ноги в воду и, работая, поглядывал на галечное дно, наблюдая, как мальки плавают вокруг его лодыжек. Пора снова ставить рачковые верши (1); мелкая панцирная рыбёшка прокормит его летом, если он не сможет позволить себе еду в поселении. Плести верши всегда было нуднее, чем чинить сети, поэтому они всё ещё висели сухими в его хижине, а не плавали в свежей, прозрачной воде.

Держа обструганную ветку на вытянутой руке, Эмбер полюбовался своей работой, а затем достал из кустов палку похожей формы. Её он тоже очистил и принялся затачивать конец до тупого острия.

У него была одна попытка. Если ловушка сработает и не поймает вора, тот может не вернуться за второй трапезой… или станет куда хитрее в краже его единственного источника дохода.

Когда пять веток были обрезаны и выструганы на его вкус, Эмбер подтащил сети к старому дереву, перекинул один конец верёвки через узловатый сук, крепко привязал и обрезал до нужной длины. То же самое он проделал с одним углом только что заштопанной сети.

Ветвь древнего дерева почти перекинулась через русло, и замаскировать верёвку в траве на откосе и прикрыть сеть песком и камешками было не так уж трудно.

Эмбер усмехнулся, до чего это вдруг показалось осуществимым.

— Речной народ или нет, — пробормотал он с ножом в зубах, завязывая второй кусок верёвки, — а эта рыба моя.

Почти стемнело, когда Эмбер закончил сооружать обе сети, но он отступил назад, чтобы с удовлетворением оглядеть дело рук своих. Единственным возможным изъяном были четыре верёвки, что тянулись от сети к ветви. Он надеялся, что вор не знаком с такими силками и что сама ловушка (хоть и частично погружённая) затянется достаточно быстро, чтобы его поймать. Он не мог проверить ловушку, не спустив её, — а на то, чтобы поставить всё заново, ушли бы часы.

Внезапность была его единственным преимуществом.

Смахивая с рук грязь и труху коры, Эмбер собрал запасные сети, забрал острогу и сунул нож за пояс, прежде чем направиться обратно по тропе к дому.

Вечерние птицы свистели у него над головой, и мелкие зверьки сновали туда-сюда в подлеске. Он давно привык к шелестящим теням, но над тропой висело какое-то смутное беспокойство. Он оглянулся на реку.

Это был маленький серебристый блеск в умирающем свете солнца.

Рядом затрещал куст, и когда он остановился прислушаться, что-то ещё пронеслось по ветру издалека, из-за его хижины. Эмбер затаил дыхание, глаза его заметались среди теней.

Это повторилось.

Несколько высоких нот, низкая нота…

А затем очень-очень высокая нота, наполнившая весь лес отзвуками.

Эмбер сглотнул. Он позабыл, каким странным может показаться незнакомый зов в сумерках. Этот звучал почти по-человечески.

«Это птица, Эмбер. Не будь глупцом».

Но Эмбер поспешил на последние пять ступеней к двери, распахнул её, захлопнул за собой и задвинул засов.

Он уронил сети на деревянный пол и оглядел крошечную хижину, всё ещё сжимая острогу.

Ничего не шевелилось.

«Вот видишь? Тебе просто почудилось».

Но Эмбер знал, что не выдумал ни исчезающую рыбу, ни порванные сети.

Когда он зажёг на столе несколько свечей, внутри хижины уже не казалось так жутко. Убедившись, что всё в порядке, он схватил единственный купленный каравай хлеба и сел перекусить, раздумывая, какие чудеса могут ждать его завтра у реки.

Если повезёт — сработавшая ловушка и очень удивлённый вор.

Эмбер лежал на спине, глядя на деревянные балки над головой и наблюдая, как пыль плывёт в тусклом синем свечении у окна. Он не знал, почему не спит.

Солнце ещё не встало.

Всплеск.

Он лежал неподвижно, полураздетый, едва дыша. Ему потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, что случилось вчера.

Всплеск!

Эмбер сел, уставившись в стену и затаив дыхание.

Снаружи что-то скрипнуло. Дерево? Ветка?

Вскочив с кровати, Эмбер сбросил одеяло на пол и бросился к двери в одних штанах, едва успев схватить нож и острогу, прежде чем отодвинул засов и босиком помчался по тенистой тропе к реке. Утро было свежее, весеннее, и утоптанная земля холодила подошвы.

Логика догнала его волнение, только когда он почти добежал до сетей; он пригнулся к земле, сжимая острогу и тихо переводя дух.

Вода плескалась о берег, журча, как всегда, хотя в туманном утреннем свете казалась куда тише. Лёгкий туман стлался по стеклянной глади реки. Притаившись в высокой траве, что росла вдоль тропы, Эмбер прислушался.

Всплески прекратились.

Должно быть, оно услышало, что он идёт.

«Глупец!» — Эмбер взвесил острогу и снова пополз по тропе. Добравшись до кромки воды, он подался вперёд, пока едва не увидел дерево, где поставил ловушку.

Сердце подскочило у него в груди.

Сук низко склонился над водой, все четыре верёвки натянулись и дрожали. Сети провисли в реке, и что-то было крепко связано, слегка покачиваясь в течении, будто только что перестало биться.

В воздухе висел тяжёлый запах.

Он назвал бы этот запах мускусным, если бы он не отдавал так сильно цветами. Он был и тонким, и дурманящим, как крепкое красное вино из таверны. Или как летние ягоды, раздавленные под ногой. Он чувствовался на коже и осязался на языке.

Эмбер никогда не встречал ничего хоть отдалённо магического в лесах вокруг своего дома, но если бы пришлось подобрать слово, это был бы запах из историй, что он слышал от одиноких путников.

Узел качнулся, вода забулькала, обтекая сеть.

Эмбер покрепче сжал острогу и сглотнул, медля.

Это было бледное создание, длинное и долговязое, и даже с такого расстояния оно казалось человеческим. Один палец просунулся сквозь верёвки, остальное тело неловко висело в сети, связанное и выгнутое под странными углами.

И тут из камышей у старого дуба выпорхнула птица, возмущённо каркая и разбивая жуткую тишину. Сеть ожила, забилась, как рыба на мели.

Эмбер ухватил момент и рванул сквозь высокие травы, прежде чем храбрость оставила его.

— Стой! — крикнул он, останавливаясь с плеском в нескольких шагах от сети и выставляя острогу вперёд. — Кто ты? Что ты здесь делаешь? Ты вор! Ты…

Он оборвался на полуслове, когда сквозь сеть на него взглянул единственный глаз, зажатый между плечом и согнутым локтем. Глаз был нечеловечески большим и круглым, почти целиком чёрным от зрачка.

Он пошатнулся в воде, не понимая, на что смотрит.

Глаз был пустотой, окаймлённой крапинками тёмно-зелёного — а белки почти не видны.

Он смотрел на него немигающей яростью.

Или страхом.

Эмбер стоял очень тихо, наполовину боясь, наполовину надеясь, что создание исчезнет у него из виду. Он слышал слабое сопение, будто кто-то старался не дышать тяжело, когда совсем запыхался. Помимо этого, оно висело в настороженной покорности, глядя на него, тихо.

Эмбер опустил острогу.

Создание — кем бы оно ни было — казалось клубком бледной плоти и мокрой сети. Трудно было разобрать какие-либо подробности, кроме гладкой слизистой кожи и какой-то нежной мягкости. Оно оставалось неподвижным, как камень, шевелясь, лишь когда сеть подхватывало течение, а старая ветвь скрипела и покачивалась.

Тот забродивший цветочный запах стал куда сильнее, отталкивающий и странно манящий. Чем пристальнее он смотрел, тем более нереальным казалось создание, мерцая в сети, будто он поймал мираж. Они смотрели друг на друга долго, почти в полной тишине, пока несколько испуганных птиц не осмелились снова запеть, а тусклые тени раннего рассвета не начали сменяться прохладным синим светом.

Слова поползли по ошеломлённой пустоте его сознания, будто их посеяла какая-то внешняя сила.

«Не смей меня ранить, — будто шипело оно. — Не смей…»

Тогда ему стали совершенно ясны две вещи.

Первая — что это создание знало, что он повинен в том, что его подвесили в узловатом старом дереве, — поистине ужасающее осознание. И вторая — у Эмбера не осталось сомнений в его природе.

Здесь, перед его бодрствующими глазами, был один из речного народа.

Его намерением было убить вора, если понадобится, или увезти его прочь, чтобы тот добывал себе пропитание у какого-нибудь другого простака. Теперь же он оказался в растерянности.

Проткнуть или оглушить это создание было выше сил Эмбера — оно походило (по крайней мере отчасти) на его собственных сородичей. Держать его в клетке, как какое-то животное, казалось вдвойне извращённым, и он понятия не имел, как тащить его через лес или хотя бы где оно могло бы жить. Но все истории, которые он слышал, предупреждали о дикости речного народа — вот почему родители уводили детей домой на ночь и держали их подальше от ручьёв и рек в сезон дождей.

И истории до сих пор подтверждались достаточно, чтобы Эмбер не желал оказаться в пределах вытянутой руки.

И всё же в конце концов, после долгих внутренних колебаний, он заключил, что не может оставить его болтаться на дереве — в одной из своих лучших рыболовных сетей, не меньше! А что, если мимо забредёт зверь покрупнее и решит его искалечить или попросту сожрать? От этой мысли он сглотнул комок желчи; если он не может покончить с ним сам, то не позволит какому-то глупому зверю сделать это за него.

Эмбер оглядел узлы, которые завязал на ветви, и потянулся к ножу за поясом, ладони взмокли от паники при мысли о том, что ему предстояло. Не говоря ни слова, испуганный и лишённый половины разума дурманящими запахами, витавшими над водой, он стиснул зубы и сжал деревянную рукоять.

Его дикий глаз не отрывался от Эмбера.

Он отвёл взгляд и начал пилить ближайшую верёвку, сначала рывками. Дело шло медленно. Он отказывался выпускать острогу, пока работал.

В тот миг, как нож прорезал верёвку, Эмбер отскочил назад с огромным всплеском. Сеть провисла ниже в воду, и создание слегка забилось, но руки его оставались прижатыми внутри сети.

Разочарованный, Эмбер послушно поднял нож и принялся перерезать второй кусок верёвки с ещё большей осторожностью, чем прежде. Речной народ славился своими чарующими голосами, и Эмбер вовсе не желал стать ещё одним бесплатным обедом.

«Если оно издаст хоть звук, — решил он, — я просто заткну уши и убегу».

Руки у него дрожали и соскальзывали не раз. Когда верёвка наконец лопнула с треском и скрипом, он отпрыгнул назад, вода заплескалась вокруг его лодыжек.

Сеть взорвалась клубком верёвок и бледной ярости.

Одна из верёвок хлестнула его по лицу.

Оглушённый, он пригнулся.

Создание упало камнем и исчезло с тихим всплеском. Эмбер вскочил на берег, держа острогу наготове, но на поверхности осталась лишь слабая рябь, указывающая направление, куда оно ушло, — вверх по течению.

Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и попятился от кромки воды. Тот затяжной, дурманящий запах уже начал рассеиваться.

«Господи…»

С кружащейся головой, растерянный и странно онемевший, Эмбер направился к дому. И только когда дверь надёжно закрылась за ним, он понял, что дрожит как лист, с головы до ног.

Примечание переводчика

Верша — плетёная из прутьев или сетки ловушка конической формы для ловли рыбы и речных раков. Её ставят в воду так, чтобы добыча могла войти, но не могла выйти.

— Ты его только что упустил, Эмбер. Прости.

— Но он должен быть где-то здесь! Ему не полагалось уезжать ещё три месяца. Разве его шатёр не стоял у твоего сада?

— Ничем не могу помочь…

Эмбер засунул ногу в дверь, сузив глаза на Уилифрея в щёлку. Фермер сердито глянул в ответ.

— Я обошёл всё поселение и не могу найти ни единого человека, который сказал бы мне, куда он делся. Просто скажи, в какую сторону он пошёл, и я уйду.

Вздохнув и подёргав пальцами, Уилифрей мотнул головой в общем направлении поселения.

— Он злоупотребил гостеприимством — слыхал, его вчера ночью вышвырнули из таверны.

— Это я уже знаю. Где он сейчас?

Половицы в доме скрипнули, когда фермер перенёс вес на другую ногу.

— Ушёл по дороге, обратно туда, откуда пришёл. Говорил что-то о том, что вернётся зимой, так что, если можешь, подожди до тех пор…

Но Эмбер уже спрыгнул с крыльца и мчался по грунтовой тропе к дороге.

— Спасибо! — крикнул он через плечо.

Уилифрей приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы высунуть голову, и провожал его взглядом круглых, как у испуганного оленя, глаз.

— Да на что тебе сдался этот смутьян?

Он не ответил. К счастью, Охотник никогда не спешил куда-либо, и Эмбер не сомневался, что найдёт его до наступления темноты.

День выдался славный для бега — не слишком холодный, ещё не просохший от росы, — и воздух был свеж и чист после недавнего дождя. Почти полчаса преобладающими ощущениями были запах примятой травы и сырой земли под ногами, подпрыгивающая на спине острога и тепло солнца, припекающего голову. Он почти мог забыть, что случилось вчера и почему он трусит по бороздчатой дороге в поисках чудаковатого странника.

Остались только его топочущие шаги, жужжащие насекомые и синее небо над головой.

Он среза́л через поля Уилифрея, когда ему это было удобно, и в конце концов оставил позади низкие изгороди и приземистые дома. Деревья густо росли по обе стороны изрытой телегами дороги, и она вилась вверх и вниз, следуя природному рельефу, становясь всё холмистее по мере его продвижения. Вскоре после того, как солнце достигло полуденной вершины, он увидел тень человека с мешком за плечом и окликнул его, чтобы тот остановился.

Тот продолжал идти, будто ничего не слышал.

— Охотник! — снова позвал Эмбер, взбегая на холм. К тому времени, как он достиг вершины, человек уже остановился и опустил мешок.

Слегка запыхавшись, Эмбер упёрся руками в колени и наклонился, чтобы перевести дух.

— Ну.

Когда он снова поднял глаза, Охотник уже отщипнул стебелёк травы и вертел его в пальцах, тяжело опираясь на палку.

— Кто бы это мог быть, коли не сам молодой рыбак. Пришёл снова обвинить меня в краже?

Эмбер не знал, что на это ответить, поэтому просто выпрямился и сказал:

— Что случилось с теми лошадьми?

Охотник сжал губы, растягивая пурпурно-чёрный след ушиба вокруг правой глазницы. Эмбер заметил, что нижняя губа у него распухла, а несколько порезов пересекали подбородок; Уилифрей и остальные в поселении, должно быть, говорили правду о той драке в таверне.

— У одной из упряжных лошадей Алфрида зимой была колика. Я одолжил ему яблочно-гнедую. — … — Отдал гнедую кобылу Изабель, покуда не объявятся их хозяева. Хотя вряд ли это случится.

Эмбер слегка усмехнулся; все мужчины в поселении были неравнодушны к Изабель — и она всех их одинаково презирала. Даже Охотник, похоже, не был застрахован от её чар.

— Что случилось с твоим лицом?

— Ничего такого, чего не случалось прежде, — буркнул Охотник… — У тебя была причина меня останавливать, али ты просто хотел потрепаться о погоде?

Эмбер набрал в грудь воздуха, взвешивая слова.

— Я пришёл за советом.

Челюсть Охотника отвисла, стебелёк душистой травы поник. Глаза его расширились. Целых пять секунд он таращился на Эмбера, а затем разразился раскатистым хохотом.

— За советом! — взревел он… — Никто не просит меня о совете, молодой господин, — по крайности, никто в этой долине.

— Ты не так глуп, как хочешь казаться, — настаивал Эмбер.

Это вызвало ещё один резкий, каркающий смех.

— И ты тоже, готов поспорить!

Охотник редко смеялся вслух, разве что выпив лишнего. Но вот он снова притих, морщины вокруг глаз углубились, а уголки рта опустились.

— Ты ведь не затем здесь, чтобы разносить очередные сплетни?

— Нет! — Эмбер покачал головой. — На самом деле я хотел бы извиниться за то, что сказал на днях. Я не думаю, что ты лжец. Я думаю, что ты очень хороший рассказчик, но это к делу не относится.

Хмурое лицо Охотника ожило. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени и слегка усмехаясь, а его блестящие глазки заплясали в полуденном свете.

— Ну. Гляжу, ты поёшь уже другую песню, чем при нашей последней встрече. Что изменилось?

Эмбер смотрел ему прямо в глаза; у него были вопросы, и он хотел получить на них ответы.

— Ты ведь исходил все эти горы и долины, верно?

— Почитай что все.

— И повидал много всего.

Охотник перевёл взгляд на лес, почесав бороду.

— Больше, чем хотел бы помнить.

— Ты единственный, о ком я мог подумать, кто может знать что-нибудь о речном народе, — объяснил Эмбер, торопливо, пока не потерял смелость. — У меня просто было несколько вопросов…

— О речном народе!

Охотник присвистнул и покачал головой.

— Вопросы настоящие, — пообещал Эмбер. — Клянусь. Я здесь не для того, чтобы над тобой насмехаться.

— Сколько вопросов?

— Несколько.

Охотник задумчиво пожевал.

— Зная тебя, это не «несколько»… Ладно, лучше начнём сейчас, чтобы я мог отправиться в путь к рассвету. Ну давай, мальчик!

Теперь, убедившись, что странник никуда не денется, Эмбер позволил себе взглянуть на его дорожный мешок — не мог удержаться. Охотник всегда был для селян загадкой, и он всегда носил при себе вещи, которые фермеры сочли бы странными.

Сегодня он заметил рукоять ржавого меча, торчащую из-под одеял, и потрёпанную ткань, возможно рубаху или плащ. Необычного выцветшего синего цвета, который привлёк его взгляд.

— Разве такие красители не стоят дорого? — спросил Эмбер.

— Понятия не имею, — сухо ответил тот. — Тебе пришлось бы спросить портного, который это изготовил, а он, полагаю, давно помер.

— Где ты это взял?

— У человека, который предпочёл бы замёрзнуть сытым, чем голодать разодетым.

— Ну а для чего это?

— Чтобы носить, конечно. — Охотник перестал жевать. — Я думал, у тебя вопросы о речном народе, а не о моих личных вещах.

Потирая подбородок, Эмбер задумался на мгновение.

— Пожалуй, для начала — ты когда-нибудь встречал одного из них?

— Одного из кого?

Нахмурившись, Эмбер засунул руки в карманы и сердито посмотрел на Охотника.

— Одного из речного народа.

— Это смотря какого.

— Что…

— Это твой единственный вопрос?

— Пожалуй, мой самый насущный вопрос — насколько они опасны на самом деле?

— Весьма опасны.

«Придётся выражаться точнее, если я хочу получить прямой ответ».

— Они едят людей?

— Конечно, едят.

— Откуда ты знаешь? Ты сам это видел?

— Большинство добропорядочных людей попытаются сказать тебе, что те, кто пропадает у реки или уходит в лодках и не возвращается, встретили несчастную случайность, но некоторые из них кончили куда более жалко. — Он пожал плечами. — Как думаешь, откуда взялись все эти байки у очага?

— А все речные жители… они… — Эмбер замолчал, не зная, какие слова лучше всего опишут его самый насущный вопрос. Он подбирал их тщательно. — Они приносят несчастье? Ну, знаешь, прокляты, что ли?

— А разве мы все нет?

Это заставило его призадуматься.

— Ну…

— Слушай, мальчик. — Глаза Охотника затвердели… — У меня нет книги на эту тему. И никто её не написал, насколько я знаю. Но коли ты собираешься совать нос туда, куда не следует, я первый скажу тебе, что это добром не кончится. Чини свои сети да оставь речных людей в покое, и молись, чтобы они держались подальше от тебя.

Яркое воспоминание о бледном создании, повисшем в его сети, заставило Эмбера взглянуть на траву между сапогами. Он поёжился и неловко откашлялся, не зная, что сказать дальше.

Охотник вдавил палку в дорогу, но терпеливо ждал.

Хотя вчера вечером Эмбер придумал несколько сотен вопросов, записать их было нечем, и большинство вылетело у него из головы в тот самый миг, когда он окликнул странника.

— Где они живут?

— Хм. — Охотник принялся энергичнее жевать травинку… — У моряков с Северных земель, у купцов с юга и у всякого прочего морского люда есть свои легенды о расе морских обитателей… Они зовут их морскими сиренами (1), но это почитай что то же, что наши речные жители.

— И они похожи на нас сложением, если не речью? Мужчины и женщины, я имею в виду?

Эмбер вспомнил мерцающий мираж, который видел, — его тело было связано так, что скрывало любые отличительные черты, но, тем не менее, женские изгибы создания не оставляли сомнений. Он слегка покраснел и потёр щёку, надеясь, что Охотник не заметил.

Ему стало стыдно, когда он увидел, что странник пристально смотрит на него.

Борода Охотника слегка дёрнулась.

— Морская сирена и речная — если выражаться правильно. Чего я, по правде говоря, не делаю.

— Полагаю, они обе недружелюбны, — неловко уклончиво сказал Эмбер.

— Никогда не слыхал о дружелюбной сирене — только о голодной. — Охотник пожал плечами. — Обменивался байками со старым моряком близ Ривермута (2), который клянётся наперебой, что они могут парализовать добычу одним криком.

— Должно быть, что-то ужасное, — тихо заметил он, — слышать, как поёт такая.

Охотник фыркнул, поднимая ножкой сапога облачко пыли.

— Я бы предпочёл встретиться с тысячей вооружённых солдат, чем с одной одинокой сиреной, у которой есть дыхание в лёгких. Они превосходные подражательницы, по всем рассказам. Перенимают мелодию откуда угодно. Водопады, птичьи песни, даже некоторые человеческие баллады.

У Эмбера по спине поползли мурашки, когда он вспомнил тот странный птичий зов, что слышал две ночи назад.

— Они одержимы человечеством, знаешь ли.

— Правда? — Это застало Эмбера врасплох. — Во всех историях, что я слышал, они обычно убивают нас и точат зубы о наши кости.

Охотник усмехнулся.

— Мы интереснее, чем большинство из нас о себе думает. Ты рыбак, верно? Нешто тебе не кажется рыба в некотором роде интересной? Их повадки, привычки и всё такое?

— Разумеется.

— А ты их ешь.

Эмбер нахмурился.

— Это не то же самое.

— И всё же есть о чём подумать. — Охотник помолчал, задумчиво жуя. — Тот моряк слыхал, как одна пела где-то у южного берега, много лун назад; его послали собрать плавника (3) для костра. Сирена или нет, но её не стало, как и остальных его товарищей, к тому времени, как он вернулся в их лагерь. Он плакал ночь и день о своих товарищах, но горше всего о том, что так и не увидел ту тварь.

Эмбер скрестил руки и прищурился на Охотника.

— Кто-нибудь когда-нибудь видел сирену — морскую или речную — и остался жив, чтобы рассказать?

Уж если кто и мог, так это сам одинокий странник.

— Если и видел, — пожал плечами Охотник, — то не рассказал. Всё просто. О речном народе не говорят в приличном обществе.

Разочарованный, Эмбер пошёл дальше:

— Ты, кажется, говоришь о них когда вздумается.

— Я — это я. — Он снова пожал плечами, будто это должно было быть очевидно. — Твоё тихое поселение решило, что я сошёл с ума много лет назад. Но, готов поспорить, моё предупреждение пошло им на пользу — они теперь будут держаться подальше от рек, уж будь уверен.

— Так ты правда веришь, что их жизни в опасности?

Выпрямившись и вонзив палку в верхний слой почвы, Охотник одарил его кривой усмешкой.

— Коли бы ты думал, что в здешних реках завелась зверюга-людоед, разве нет?

— Полагаю, да, — серьёзно согласился Эмбер, вглядываясь в сумрачный лес за спиной Охотника.

— Что-нибудь ещё? — спросил тот, выплёвывая травинку и вскидывая бровь.

— Если бы ты думал, что разозлил одну из них, — отважился Эмбер, избегая смотреть ему в глаза, — что бы ты сделал?

— Был бы съеден, полагаю, — сказал Охотник.

Холодная пустота поселилась у него в животе.

— А если бы она тебя не убила?

— У речного народа долгая память, и — совсем как у нашего рода — они не легко забывают лицо, которое им досадило.

Где-то в траве застрекотало насекомое, и в ближнем лесу затараторила птица.

Охотник взглянул на дорогу, а затем нахмурился, глядя на Эмбера.

— Это всё?

— У тебя нет совета?

— Ровным счётом никакого. Но коли этот воображаемый человек, который совал нос куда не следует и разозлил речной народ, случайно окажется молодым рыбаком по имени Эмбер, я бы сказал ему почаще оглядываться.

Охотник вскинул мешок на плечо и подмигнул ему без всякого веселья, прежде чем достать из кармана несколько монет. Эмбер поймал две, когда они полетели по воздуху, но третья упала на землю.

— Эти принадлежат Олдену в таверне. Коли будешь так добр, отнеси их ему вместе с моими сожалениями о некоем происшествии прошлой ночью, к которому я почти не имел отношения…

— Я передам, — сказал Эмбер, подбирая упавшую монету и на мгновение жадно глядя на неё. Когда он поднял глаза, Охотник уже шагал по дороге, стуча палкой по высокой траве и насвистывая весёлую мелодию.

— Держи нос по ветру и не ввязывайся в неприятности.

— Слишком поздно, — пробормотал Эмбер.

Но Охотник либо не услышал его, либо не обратил внимания и продолжил свой путь, ни разу не оглянувшись через плечо.

Солнце уже садилось, когда Эмбер добрался до своей хижины; он пошёл длинной дорогой вместо обычной речной тропы. Он не был на берегу с вчерашнего утра, но оттуда видел несколько ветвей старого дерева — большой пышный полог над рекой. Солнечный свет ловился на нескольких измочаленных верёвках, висящих на ветру.

Подходя к единственной деревянной ступеньке, он заметил движение краем глаза. Что-то блеснуло и сверкнуло на солнце прямо у его двери. У него пересохло во рту, и он сорвал острогу со спины.

Это была груда рыбы… и она всё ещё билась.

Он быстро оглянулся через плечо, затем на огород и на тропу к реке, но, похоже, был один. Однако, подходя к хижине, он ощутил знакомый цветочный запах. Всего лишь дуновение, но его хватило, чтобы вернуть ужас вчерашнего утра. Забытые подробности встречи возвращались к нему по частям, будто он только что проснулся от дневного света и силился вспомнить туманный сон.

Опираясь одной ногой на крыльцо, Эмбер осторожно наклонился, чтобы рассмотреть, подозревая какую-то уловку. Ничего не произошло. Рядом с рыбой лежала маленькая горка черники.

Он пристально уставился на рыбу, встревоженный, — она явно была здесь недавно.

Одна из рыб соскользнула со ступеньки и забилась в заросшей траве у тропы.

«Неужели кто-то из селян оставил это здесь?»

Только после того, как Эмбер обошёл весь периметр своей скромной хижины и потыкал острогой в каждый куст — попутно распугав несколько птиц, — он вернулся на ступеньку, чтобы поразмыслить над рыбой и ягодами.

Что это значило?

Это был дар?

Угроза?

Кто это положил?

Он решил, что вопрос глупый, но каждый возможный ответ порождал ещё более глупые вопросы. Если это кто-то из поселения, почему не нанизал рыбу на верёвку? Если это создание из прежней встречи, как оно поднялось по тропе? Могут ли речные жители покидать реку? Почему он не спросил Охотника?

В конце концов мысли Эмбера улеглись, и ему осталось взглянуть в лицо наиболее вероятному (и ужасающему) выводу: он не мог забыть того, что видел в туманном утреннем свете, и не мог объяснить груду рыбы и спелой черники.

Он угрожал проткнуть создание острогой, пока оно беспомощно висело на дереве. Он бы его не убил, конечно, но, может, создание этого не знало. Охотник не сказал ничего полезного — уж точно ничего об обычаях речного народа, — и Эмбер оказался перед неприятной дилеммой. Если он не возьмёт подношение, то может нанести ещё большую обиду. Если возьмёт, возможно, нарушит какое-то неписаное правило, которое речной народ сочтёт оскорблением.

После нескольких минут раздумий Эмбер остановился на том, что счёл очень хорошим планом: он возьмёт еду, каковы бы ни были намерения создания, а на её место положит что-нибудь другое.

Лучше быть осторожным, чем отвергнуть дар, рассудил он, запихивая ягоды в карман и подцепляя пальцами за жабры мерцающую рыбу. Должно быть, оно выбрало рыбу либо в насмешку, либо в знак извинения, ведь это явно была их общая любимая еда. И даже подсластило подношение свежесобранной черникой.

Он поёжился, представляя бледные холодные пальцы, срывающие эти ягоды и кладущие их на его крыльцо.

В конце концов он решил расстаться с камнем, найденным у реки, — одним из своих любимых с подоконника. Это был маленький синий камушек с затейливыми белыми прожилками, которым Эмбер всегда особенно любовался, но когда он положил его на крыльцо, тот показался ему почему-то блёклым. Эмбер собрал несколько свежих белых цветов с речной тропы, чтобы положить их снизу, — на всякий случай, если оно любит такое. Он надеялся, что его намерение будет очевидным:

Спасибо. Пожалуйста, не убивай меня.

***Примечание переводчика

Морская сирена и речная сирена — в оригинале различаются два слова: siren — морская сирена (так их называют моряки), sirena — речная сирена (местное название речного народа). Охотник все время говорит siren, так как рассказывает о том, что услышал от моряков, но я решил не добавлять каждый раз к его сиренам слово морская, и, только когда в одном предложении встречаются две «сирены», различать их на морскую и речную.

Ривермут (в оригинале Rivermouth) — в дословном переводе Устье (и все, кроме фанатов «Теневого Раба» такие: чего? зачем он это написал?).

Плавник — древесина, принесённая водой к берегу; сухой плавник используют для растопки.

Эмбер шагал по тропе в поселение, насвистывая на ходу. Он сунул руку в карман, вертя в пальцах отполированный речной камень, который появился на его крыльце этим утром. Три долгих недели он спал, положив охотничий нож под подушку, и ходил с острогой за спиной. В дождливые утра он был особенно осторожен, проверяя сети, — стук дождя по листьям и воде мог заглушить приближение создания.

Несколько раз всплески манили его к кромке реки, и он возвращался, чтобы найти на крыльце цветок, рыбу или камень — обычно в сопровождении лужицы воды или нескольких влажных следов на тропе. Последним появившимся предметом был ржавый нож, который он потерял на берегу прошлым летом и уже отчаялся когда-либо найти.

Он начал ловить больше рыбы, его сети по большей части оставались целы, и время от времени он находил на крыльце очередной дар — и решал, что положить взамен.

Сегодня утром это были свежесобранные полевые цветы и маленький мешочек местных трав, которые, как он думал, могли ему понравиться.

Приближаясь к деревенской площади, он замедлил шаг.

Он знал, что изрядно всем докучал своими расспросами о речном народе, и заработал репутацию, к которой не был до конца готов. Наиболее суеверные фермеры начали избегать его, едва завидя, — это было не только плохо для торговли, но и рождало у Эмбера неудобное подозрение, что, возможно, у них были на то причины.

Женщины, сплетничавшие на площади, не могли рассказать ему больше, чем он уже знал, и повторяли одну-две нелепые истории о легендарной Великой войне между людьми и речным народом — событии, широко оспариваемом и в котором Эмбер изначально очень сомневался.

Но по долине были разбросаны несколько отшельников, и именно их истории он любил больше всего. Эмберу приходилось разыскивать их на их собственных участках, поскольку они редко или почти не приезжали в поселение и почти не отвечали тем, кто осмеливался прийти. В первый раз, когда он отважился навестить одну из таких одиноких ферм, женщина с впалыми щеками открыла дверь и тут же захлопнула её при упоминании речного народа; после этого Эмбер стал осторожнее и не говорил так прямо о причинах своих визитов.

И всё же в то утро в поселении что-то чувствовалось иначе.

Люди занимались своими делами как обычно, торговались и болтали с друзьями, но когда он проходил мимо, их взгляды становились более скрытными, а голоса — тише.

Он улыбнулся некоторым и пожелал доброго дня, но они держались особняком и не отвечали. У него сжало живот, и он сглотнул, но продолжил идти к таверне. Он пришёл в поселение выпить и поболтать с мужчинами, но чем ближе подходил, тем менее привлекательной казалась эта затея.

Что изменилось?

Случилось ли что-то в поселении?

Он почти дошёл до ступеней таверны, когда заметил стройную фигуру возле телеги Лундра.

«Изабель».

Она с минуту изучала его проницательным взглядом, потом подняла подбородок и решительно зашагала через пустую площадь, задев его плечом так, что от кого-либо другого он счёл бы это оскорблением.

Что-то хрустнуло у него в руке, и на мгновение он взволновался от прикосновения её тёплой кожи к своей. Когда она прошла, он в смятении поднял записку — ибо это была записка, а он так и не перенял у сестры умения читать.

Наконец, после долгого прищуривания, ему удалось разобрать несколько знакомых слов:

ПриходиЧайМой дом, сегодняСъешь эту записку

Эмбер нахмурился, несколько озадаченный.

Съесть записку?

Он вгляделся в последнюю строку, надеясь на разъяснение.

Беда

Он смял записку в кулаке, внезапно осознав, что все вокруг открыто глазеют на него. Он замешкался, прекрасно понимая, что проглотить бумагу, как просили, будет ещё более заметно. Олден вышел на пороге таверны, скрестив мощные руки, и нахмурился, глядя на него.

Эмбер запихал записку в карман и поочерёдно оглядел их всех.

— Если вам есть что сказать, так говорите, — огрызнулся он.

Но на этот раз у поселения не нашлось слов — или они были слишком смущены, чтобы говорить. Неужели Олден их запугал?

Эмбер попытался проскользнуть сквозь толпу и взглянул вверх как раз в тот момент, когда Лундр отскочил в сторону, избегая его взгляда. Кучка старух перешёптывалась вдалеке, а Уилифрей с тревогой косился на него краем глаза, делая вид, что смахивает пыль со шляпы.

«Нет, — решил он. — Они боятся меня».

— Эмбер… Когда-то я была очень дружна с твоей сестрой.

— Знаю. — Эмбер запихнул в рот бисквит и пожал плечами. — Вы были как пара сорок: всё время улетали и трещали о том о сём.

Одна бровь Изабель приподнялась.

— Ты говоришь так, будто обижен.

Эмбер вздохнул, задумчиво жуя и смакуя вкус дважды запечённого ржаного хлеба; слегка горьковатого, с оттенком имбиря и гвоздики.

— Я просто скучаю по ней, вот и всё.

Лёгкий ветерок влетел в открытые окна, шевеля занавески и принося запах свежего дождя и взрытой земли.

— Она была достаточно умна, чтобы улететь далеко от этой долины, — сказала Изабель, отворачиваясь от него и глядя в окно. — Как я и говорила, мы были друзьями. Достаточно близкими, чтобы мне было небезразлично, что станется с её семьёй — или с тем, что от неё осталось, а это, полагаю, ты.

Эмбер закатил глаза к потолку.

— Незачем обижаться. Я не скрываю своих чувств — если бы ты мне не нравился, ты бы знал. В этой долине не осталось ни одного мужчины, который осмелился бы прийти с визитом, и ни одного, с кем я стала бы пить чай, если бы он и пришёл. — Изабель постучала мозолистым пальцем по столу. — Ты всегда казался порядочным юношей; я желала тебе только хорошего.

— Очень мило с твоей стороны.

Её глаза снова встретились с его, тёмные и искрящиеся.

— Похоже, это мало помогло.

Сердце Эмбера забилось очень часто.

Он поднял подбородок.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Говорят, ты обошёл всё поселение, задавая вопросы, которых не следовало задавать.

Выдавив смешок, Эмбер потянулся к чашке чая.

— Слухи — забавная штука, не так ли? Половине того, что слышишь, нельзя верить.

Взгляд Изабель сузился, и она прижала барабанящие пальцы к столу, не обращая внимания на бисквиты.

— Ты никогда не был хорошим лгуном, Эмбер Джарелсон. На твоём месте я бы на время держалась подальше от поселения.

Эмбер проглотил глоток тёплого травяного отвара, чтобы скрыть удивление; на вкус он сильно отдавал лавандой.

— Зачем? Ты наслушалась этих праздных кумушек на рынке? Они ничего не знают.

— Тем опаснее их болтовня, — пробормотала Изабель, раздражённо отпивая. — Ты видел, как они на тебя смотрят? Переходят на другую сторону дороги, отворачиваются от твоего стола в таверне — а когда ты приносишь рыбу на продажу, едва ли кто-то её покупает. Ты глупец, если думаешь, что они позволят тебе разгуливать на свободе, когда узнают твой секрет.

При этих словах Эмбер выпрямился на стуле.

— Секрет? — пробормотал он, стараясь звучать небрежно. — Что они говорят?

Она отмахнулась, подавшись вперёд и взяв чай обеими руками.

— О, я не верю ни единому слову из того, что они говорят. Я слышала шёпот, что ты чародей, потомок древних творцов чар. Некоторые даже утверждают, что тебя давно сожрали, а что-то другое использует твой облик, чтобы подобраться поближе к очередной трапезе.

Вся кровь отхлынула от головы Эмбера. Он попытался скрыть глоток, но взгляд Изабель метнулся к его кадыку. Он допил остаток чая и стукнул кружкой по столу.

— Это… это безумие!

— Конечно, безумие… но в слухах всегда есть доля правды, не так ли, Эмбер? — И она покрутила чай, пронзая его взглядом.

Эмбер посмотрел на бисквит в руке; он подумывал доесть его, но аппетит внезапно пропал. Он положил бисквит на стол.

— Спасибо, — сумел выговорить он уныло, — за чай.

— Не стоит благодарности, — тихо сказала она, отпивая ещё.

«Неужели я был настолько очевиден?»

— Боюсь, мне пора, у меня есть дела…

— Похоже на то. — Изабель резко встала, набросила ткань на тарелку с недоеденными бисквитами и забрала пустую чашку Эмбера. — Надеюсь, в следующий раз ты пойдёшь короткой лесной тропой, где тебя никто не увидит; я с радостью расстанусь с чаем и бисквитами, но не с тем немногим, что осталось от моей репутации… по крайней мере, пока ты продолжаешь выставлять себя дураком в поселении. Заходи в любое время.

Эмбер с удивлением посмотрел на неё, и на его щёки невольно поднялся лёгкий румянец.

Она склонила голову.

— Я говорю это не каждому.

— Знаю. — Он неловко шагнул к двери и со скрипом приоткрыл её, и на него пахнуло чистым воздухом лугов. — Я ценю это.

Он уже собирался переступить порог, когда резкий голос Изабель остановил его.

— Эмбер…

В мгновение ока она оказалась рядом, вложив ему в руки свёрток из ткани. Прядь каштановых волос выбилась из её кос, и её характерный запах окутал его; он отметил, до чего он не похож на странный цветочный аромат, что витал у реки в последнее время. Она была настоящей и тёплой — как хлеб, земля и специи. Он взглянул на узелок.

Остаток бисквитов.

— Береги себя.

Прежде чем он успел ответить, она уже отвернулась, и дверь захлопнулась.

Сумерки сгущались над лесной тропой, когда Эмбер возвращался в свою хижину, и он снял острогу со спины, держа её небрежно в руке и оглядывая тёмный берег.

Слова Изабель ещё долго звучали у него в голове после окончания их разговора, и он поймал себя на мысли, как далеко могут разойтись слухи — и сколько селян в них верит.

Он фыркнул себе под нос.

«Интересно, смогу ли я прожить за счёт леса, не заходя в поселение. Пожалуй, лучше затаиться на неделю-другую…»

Тихий звук поднялся из кустов справа от него. Он напомнил ему женское напевание, но слегка не в такт.

Нет, не не в такт.

Мелодия, которая была не от его народа.

Волоски на затылке встали дыбом, и он обшарил глазами высокую траву. Напевание прекратилось, и он услышал лёгкий всплеск у берега реки.

Он резко повернулся в ту сторону.

— Эй! — крикнул он, прежде чем потерял смелость, и заставил сверчков замолчать.

Долгая тишина.

Вода плескалась о берег, но ему показалось, что он слышит слабый шелест на тропе, ведущей к его хижине, среди деревьев. Он посмотрел вперёд и — усилием воли — пошёл дальше, крепко держа острогу.

— Где ты?

Снова долгая тишина. Он почти дошёл до двери, когда тихий вздох остановил его на каменной плите. Он обернулся, дико глядя на высокую траву у реки.

— Эй? — повторил он тише.

Со всеми их дарами и взаимным принятием присутствия друг друга он ни разу не пытался заговорить с существом напрямую — и сердце его колотилось в груди при мысли о том, к чему это может привести. Он не очень-то хотел, чтобы оно говорило — чтобы зачаровало его, — и всё же желал услышать его речь, чтобы оно сказало ему, зачем оно здесь.

Эмбер смотрел на реку добрых десять минут, наблюдая, но оно отказывалось показываться. Наконец он запустил руку в свёрток с бисквитами, достал самый большой и демонстративно положил его на деревянную ступеньку. И только после того, как он погасил фонарь, забрался в постель и лежал, глядя в потолок, он услышал липкие шаги на тропе снаружи.

Деревянная ступенька тихо скрипнула.

Он лежал без сна долго, вслушиваясь в темноту, но больше ничего не услышал.

Эмбер отбросил очередную сорную траву за покосившийся забор, отшвырнул палку, которой ковырялся в земле, и с горестным стоном плюхнулся посреди своего огорода. Он уставился в переплетение ветвей над головой, молясь о ветерке.

Деревья едва шевелились.

День выдался жарким, первый намёк на то, что лето уже не за горами, и душный воздух неподвижно висел над речной тропой. Утро было настолько жарким, что Эмбер почти решился прогуляться к прохладной бегущей воде и окунуть в неё пальцы ног… Удовольствие, которого он набожно избегал с самого утра, когда нашёл свою ловушку сработавшей.

Он вздохнул, шевеля пальцами ног в земле и заложив руки за голову, радуясь, что может расслабить затекшие мышцы. Пот стекал по бокам шеи и пропитывал рубашку, липнув ко всему: земле, листьям, колючим семенам. Его решение работать в огороде с самого рассвета (занятие, которое в основном сводилось к выдёргиванию всех сорняков, что он игнорировал) взяло своё — а ведь едва перевалило за полдень.

После того напевания на тропе три дня назад на крыльце больше не появлялось даров. Эмбер начал подумывать, не надоела ли созданию его игра. В каком-то смысле, признавал он, это было бы облегчением; он до известной степени боялся его, несмотря на их жесты доброй воли. Сама загадка была для него самым притягательным.

И всё же, как крепко он ни сжимал острогу или нож всякий раз, завидя очередной блестящий предмет на крыльце, всегда была в нём часть, которой нравился этот пьянящий прилив возбуждения. Это было чувство, которое он начал жаждать, даже не зная почему. Он не смог бы объяснить его кому-либо словами. Это было просто так.

Дикое, фейное (1) чувство.

И это был не первый раз, когда он его испытывал.

Эмбер зажмурился от усыпанных солнечными пятнами ветвей высоко над головой и медленно вдохнул, позволяя воспоминаниям нахлынуть среди запахов взрытой земли и примятой листвы: мать была жива и здорова, а сестра ещё не вышла замуж; они вместе пошли в поселение и наткнулись на небольшую толпу, собравшуюся на площади. Посреди неё стоял Охотник, вернувшийся из одного из своих приключений.

Он вспомнил, как с любопытством протискивался вперёд, слишком маленький, чтобы видеть происходящее, и полный решимости выяснить, что привело всех в такое состояние.

Охотник держал в ладонях маленький камень.

Он светился, как светлячок, и с того мгновения, как Эмбер его увидел, он был очарован. Охотник утверждал, что камень этот — с Сестёр (2), одной из многих гор, что укрывали их долину, но самой близкой и, безусловно, самой величественной, с двумя снежными вершинами в кольце густого леса. Гора Сестёр была окутана бесчисленными историями о доблести и опасности, и Охотник был одним из немногих, кто отваживался на её тупиковые тропы и ловушки.

«Эй, мальчик! — сказал тогда Охотник, заставив Эмбера вздрогнуть. — Вот… я знаю этот взгляд».

И к трепетному восторгу Эмбера, Охотник плюхнул маленький светящийся камешек в его протянутые ладони.

«Но оставить его себе ты не можешь. Он ведь с Сестёр, видишь ли, и я не знаю, а вдруг тот, кто его потерял, придёт искать… — Голос Охотника звучал из далёкого прошлого, всё такой же хриплый, каким был и неделю назад. — О, пусть потрогает, сударыня, ничего страшного. В тех горах полно всяких безделушек, кабы только знал, где искать».

Эмбер поднял камень к глазу, потрясённый до немоты его ледяной гладкостью и зачарованный клубящимся янтарным свечением. Это был свет, и приключение, и красота, и жизнь, связанные в один маленький камешек, тихо гудящий в его мальчишеских руках.

«Мне это не нравится. — Напряжённый голос матери донёсся откуда-то позади него. — Нам не нужна магия здесь, в этой долине. Ничего хорошего из неё никогда не выходит».

«Ах, но в здешних водах есть магия, сударыня. — Охотник наклонился до роста Эмбера, его маленькие блестящие глаза искрились тайной. — Магия в самом воздухе, которым мы дышим. Кое-что из неё скверно, признаю, но кое-что прекрасно. Вам это может не нравиться, но ваши чувства не заставят чудеса мира просто исчезнуть. Эти реки берут начало в самой горе! Подумать только, магия прямо у вашего порога…»

«Довольно, — сказала его мать, выхватив камень из его ладони и зажав его двумя пальцами. Она сунула его Охотнику, губы у неё были тонкими и белыми. — Забери его».

«Прошу прощения, сударыня. Я не хотел никого обидеть. — Охотник подмигнул Эмберу и бросил камень другому зачарованному зеваке. — Передавайте его друг другу, коли хотите, лишь бы он в конце концов вернулся в мой карман».

«Как ты его добыл?» — потребовал кто-то.

«Долгая история», — и Охотник прислонился к своей длинномордой лошади с искоркой в глазу, которую Эмбер узнал: она всегда предшествовала самым лучшим из его историй.

«Идём, Эмбер. — Мать потянула его прочь. — Оставь человека в покое».

Некоторые подробности воспоминания поблёкли, но Эмбер всё ещё помнил прохладное ощущение камня в руке, будто держал его вчера. Одно лишь прикосновение к этому кусочку дремлющей магии дало ему странное ощущение, как внезапное падение с высоты.

И немного этого чувства возвращалось — взволнованная тоска, пустой трепет, пустота и отчаянное желание разгадать все загадки мира — всякий раз, когда он находил один из тех странных даров на своём крыльце, положенных туда влажными от реки пальцами для него и только для него.

Теперь, размышляя об этом, он снова это почувствовал… и хоть убей не мог определить, нравится ему это или пугает.

Открыв глаза, Эмбер зевнул и сел на локтях, оглядывая сделанную работу. Редкая зелень снова могла дышать, большая часть пустого пространства была расчищена, и он с удовольствием увидел огромную кучу сорняков по ту сторону забора. Несколько сорняков, не попавших в кучу, беспомощно свисали с деревянных перекладин, а на стене хижины красовались свежие комья земли.

«А, ладно».

Он поднялся и как раз смахивал землю со штанов, когда краем глаза заметил шевелящуюся тень. Он взглянул на запотевшее окно хижины и на миг застыл, не уверенный в том, что увидел.

Всё было тихо, кроме птиц, переговаривающихся в деревьях, нескольких стрекочущих насекомых и высокой травы, шелестящей у реки.

Нет…

Что-то двигалось!

Тень снова мелькнула, коротко, будто маленький нарушитель влетел в дом.

Эмбер сделал несколько шагов вперёд и сорвал острогу с деревянных перил, сердце колотилось. Половицы внутри тихо скрипнули, и он облизал губы, сглотнув.

«Определённо не птица».

Что-то издало мягкий стук, и Эмбер покрепче сжал острогу, направляясь к тропе, ведущей к дому. И тут он увидел тень в самом нижнем углу окна, едва различимую сквозь грязное стекло. На этот раз она замерла достаточно надолго, чтобы он разглядел нарушителя:

Два глаза.

Очень больших, очень чёрных.

Знакомых.

Они глядели на него в диком изумлении, а затем исчезли.

Дверные петли скрипнули.

Единственная деревянная ступенька тихо скрипнула.

Шаги простучали по каменной плите и земляной тропе.

Эмбер не думал.

Он развернулся и побежал — босиком — сломя голову через огород, перемахнул через забор с другой стороны, помчался через поле за хижиной, к лесу. Что-то прошуршало в растениях за ним, и покосившийся забор скрипнул.

Внезапно голос, похожий на женский, выкрикнул его имя; звук такой знакомый, но переливчатый, как песня жаворонка. Он споткнулся, едва не упав, но удвоил усилия, несмотря на пелену, застилавшую зрение. Создание, что теперь преследовало его, имело нечестивое преимущество.

Эмбер безрассудно отбросил острогу, заткнул уши пальцами и побежал так, как не бегал никогда.

Он не знал, куда бежал.

Он знал только, что должен бежать.

Примечание переводчика

Фейное (fey) — потустороннее, волшебное, но с оттенком опасности и чуждости; восходит к шотландским и ирландским преданиям о «добром народце» (fair folk), которого боятся и уважают, с двойственной природой — может быть добрым, но при этом опасным.

Гора Сестёр (Sisters Mountain) — если что она не принадлежит каким-то сёстрам, гора названа так в честь двух своих вершин.

Не уйти от демона в ночи,Он живёт в тенях теней,А мы живём в обличьях света;

Лети за холмы и поля,Лети за пустоши вдаль,Оно найдёт тебя, придёт —Сквозь засовы и дверь, сквозь сталь...

Обрывки и клочки стишка, который Эмбер когда-то слышал, промелькнули у него в голове, пока он взбирался по извилистым холмикам за своим домом, перепрыгивая через спутанные пни и узловатые корни. Ежевика цеплялась за одежду и царапала босые лодыжки.

Единственный куплет отбивал такт стуку крови в его ушах, барабанный бой давнего рассказа у костра, и он держался за этот ритм.

Он заглушал эхо голоса.

Голоса того создания.

Эмбер пригнулся под веткой, рыхлая земля уходила и скользила под ногами. Едва он одолевал одно препятствие на пути, как являлось другое: скрытые в траве веточки, каменные выступы, корявый корень — всё грозило лишить его опоры. Стоило только убрать руки от ушей, и он снова обрёл бы чувство равновесия.

Но, устрашённый страхом перед языком сирен, Эмбер не дрогнул. Куда лучше спотыкаться и быть разодранным в клочья черноглазым чудовищем из реки, чем поддаться кошмару наяву из-за его чар. По крайней мере, он умрёт в здравом уме.

Поспешный взгляд через плечо открыл ему мелькающую бледность — скорее призрак, чем тень, — снующую среди ежевики. Сперва оно, казалось, наступало справа, но когда он украдкой взглянул снова, оно уже вилось в кустах слева. Чем бы оно ни было, оно держалось под прикрытием, укрываясь в пятнистой тени ветвей.

Желчь подступила к горлу, когда он понял...

Оно легко могло обогнать его. Вместо этого оно выбрало следовать, никогда не подходя достаточно близко, чтобы коснуться или разглядеть в подробностях, но всегда оставаясь на самом краю его поля зрения.

Он услышал приглушённый голос, снова позвавший его, и вжал пальцы глубже в уши, выкрикивая любую бессмыслицу, что слетала с языка, тщетно пытаясь его заглушить, — преследуемый звуком собственного имени. Не было нигде спасения, нигде укрытия от такой неосязаемой приманки.

Поражённый, Эмбер рискнул взглянуть ещё раз.

Именно этот третий взгляд и сразил его. Всего на миг он отвёл глаза от земли, но в этот миг споткнулся. Что-то было у него на пути. Корень, упавшая ветка — неважно. Что бы это ни было, оно схватило его за ноги и опрокинуло.

Эмбер полетел вперёд, выдёргивая руки из ушей…

Слишком поздно.

Локти заскользили по галечнику, а земля ринулась навстречу. Вспышка света рассыпалась по зрению, как солнце, сверкнувшее на поверхности реки. Следующее ощущение было таким: тёплая жидкость стекает по лбу и по переносице. Тяжёлая тишина обступила его, все звуки леса заглушил стук собственного сердца.

Мгновение он лежал тихо.

Затем слабый крик заставил его очнуться — единственная тихая нота, задевшая его душу, отозвавшаяся эхом в деревьях. Она отдалась тысячей раз в тысяче хрустальных отзвуков, пока не затерялась в звоне у него в ушах.

«Эмбер, — подумал он, и разум его плыл в тумане, — ты глупец».

Трава зашелестела позади, и мягкий весенний аромат пронёсся сквозь лесную затхлость, освежающе сладкий. Как речные крокусы.

Он с трудом разомкнул глаза, поднялся на колени, ощупывая траву обеими руками. Кровь всё ещё капала на усеянную листьями землю. Локти покалывало от внезапного удара, но он заставил руки двигаться, отчаянно шаря онемевшими пальцами в поисках хоть какого-нибудь оружия, прежде чем оно будет рядом.

Лети за холмы и поля,Лети за пустоши вдаль.

Шаг.

Эмбер лежал в колючей траве, глаза широко распахнуты и устремлены вперёд. Всё его существо застыло против воли — он не мог ни вдохнуть, ни отвести взгляд. В тот миг он был уже не мужчиной и даже не юношей; он был обычным кроликом, застывшим в лесу, молящим своего создателя, чтобы лиса в кустах прошла мимо.

Оно найдёт тебя, придёт...

Что-то влажное и мягкое коснулось его затылка.

Сквозь засовы и дверь, сквозь сталь.

Лес потемнел, птичьи песни стихли, и последние остатки света растаяли в дымке уже полузабытых видений: тенистый камыш и зелёные камни, солнечный свет, пляшущий на поверхности где-то высоко, разбитые ракушки, мерцающие среди отполированных камешков, и мутные глубины рек и озёр, где плавают рыбы с блестящей чешуёй, а у берега таятся илистые рачки.

Эмбер глубже зарылся носом в соломенный тюфяк, наслаждаясь простыми радостями закрытых глаз и ненарушенного покоя. Ему было тепло и уютно, и хорошо — будто он только что пробудился от особенно чудесного сна, хотя на самом деле не помнил, чтобы ему что-то снилось. Дикий цветочный аромат окутывал хижину.

Глубоко вздохнув, он зевнул, ещё крепче зажмурившись. Голова раскалывалась, и когда он поднёс палец ко лбу, немного засохшей, рассыпчатой крови осыпалось.

Странно.

Он сморщился, пытаясь вспомнить, что случилось, — но что бы это ни было, оно было таким неприятным, а ему сейчас было так хорошо, что Эмбер решил не думать об этом слишком усердно.

Дверь слегка скрипнула, как всегда, когда была открыта, и лёгкий ветерок повеял от реки...

Дверь была открыта?

Эмбер зевнул снова, раздражённо, и приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на белое пятно света. Он никогда не оставлял дверь открытой. Зачем он спит средь бела дня? И почему его затхлая старая хижина пахнет лесными цветами?

Внутренность хижины проступила из тумана.

Его глаза притянулись к мокрым следам на полу.

Воспоминания обрушились, как удар грома. Эмбер сел, шаря под подушкой в поисках ножа. Нет его. Он блестел на столе, рядом с деревянными приборами. Острога, однако, стояла у кровати, и он схватил её как раз в тот миг, когда тень пересекла дверной проём.

Он застыл, поражённый представшим зрелищем.

Стройная женщина стояла на его крыльце (1).

Свет скользил сквозь ветви над головой, сверкая на мокрых чёрных волосах и бледных обнажённых руках. Её лицо было в тени, но два знакомых глаза смутно поблёскивали на него, чёрные и зелёные. Она была в мужских штанах, оборванных ниже колен, свободные нити липли к влажной коже, а починенная кожаная куртка, прикрывавшая грудь, выглядела так, будто была сшита для юного мальчика.

Она держала одну из его грубых плетёных корзин, и немного солнечного света падало на листья свежей зелени из его огорода, золотя их. Пара полупрозрачных ушей светилась в послеполуденном свете. Левое ухо было частично скрыто головой и волосами, но правое было видно целиком, раскинутое и исчерченное тонкими хрящиками, так что почти напоминало небольшое крыло летучей мыши. Оно было больше человеческого уха, но тонкое, как пергамент, и, как и остальные черты, казалось одновременно утончённым и диким.

Одно ухо непроизвольно дёрнулось, будто его беспокоило крошечное насекомое.

Эмбер с трудом сглотнул и дважды моргнул, ожидая, что видение исчезнет. Вместо этого оно вошло в однокомнатную хижину, не произведя ни малейшего шума по половицам, и осторожно поставило корзину на стол.

— Здравствуй, Эмбер...

Здравствуй.

Едва ли шёпот.

Воздух дрогнул от её дыхания.

Его потрясло, что это фантастическое существо говорит на знакомом ему языке, хотя он не знал почему. Ясно было одно: сила в её приветствии, едва удерживаемая в сосуде, — если она откупорит эту бутыль и выпустит всю полноту своей силы, у него не оставалось сомнений, что она опутает любого селянина по своему выбору.

Или всех сразу, если пожелает.

Её голос был как весенний дождь на речной воде, листья, тихо шелестящие на осеннем ветру: в нём гудела музыка, глубокая и древняя. И Эмбер не мог подобрать ответа; звук его собственного грубого голоса пристыдил бы его.

Не было смысла закрывать уши, даже если бы он захотел. Судьба, которая так ужасала его тем утром, больше не казалась ни такой мрачной, ни такой вероятной. Осмелев от остроги, Эмбер глубоко вздохнул и медленно поднялся на ноги. Пол скрипнул.

Свежий ветерок влетел через дверь, шевеля её длинные чёрные волосы.

Наконец он пробормотал:

— Кто ты?

Она смотрела на него и улыбалась.

Примечание переводчика

Раньше, описывая сирену, автор использовал it («оно»). После того как Эмбер уже идентифицировал сирену как woman («женщина»), автор использует she («она»).

Глянцевые синеватые губы изогнулись вверх.

— Друг, — объявила она, поднимая слова от шёпота до мягкого говорка. Потом коснулась пальцем лба. — Ты здоров?

— Я… не знаю, — честно сказал Эмбер. Он попытался расслабить хватку на остроге, но пальцы не разжимались. И тут он выпалил первые глупые слова, что пришли на ум: — Ты настоящая?

Её губы изогнулись сильнее, и она склонила голову, возможно, в недоумении. Эмбер не мог истолковать ни одну эмоцию, что могла таиться за её выпуклыми глазами.

— Друг, — повторила она просто.

Он моргнул, ошеломлённый.

Взгляд сирены скользнул по нему на несколько мгновений, а затем она отвернулась, избавив его от этого чёрного взгляда, который он находил в равной мере и душевным, и бездушным.

— Разве ты не…

Эмбер молча смотрел, заворожённый каждым плавным движением, как она потянулась и сняла с шаткого стола маленький синий камень.

— …даришь мне это? — закончила она, и глаза её были тёмными, как смоль, и мерцали лёгкими оттенками лесной зелени.

— Я… — Эмбер сжал острогу, онемев и лихорадочно соображая, в какую же передрягу он вляпался. Ему это казалось дерзкой игрой, простым развлечением, хотя тогда он не понимал, до чего это дерзко… Знал бы он, что проснётся однажды от того, что одно из речного народа стоит на его крыльце, — он, может, и не поощрял бы её.

«Ты бы всё равно это сделал, Эмбер; ты бы всё равно это сделал».

— Да! Конечно… конечно, дарил. — Эмбер с трудом сглотнул. — Спасибо… за… э-э… за рыбу. И за чернику. И за… всё остальное.

— Ты хранишь мои дары. — Она указала тонким пальцем на подоконник, где он копил все свои сокровища с реки. Глаза её блеснули.

Уши горели, Эмбер пожал плечами и ничего не ответил.

— Дары, — задумчиво проговорила сирена, разглядывая камень, — означают друзья. Или я не так понимаю?

— Нет! То есть да… дружба… — Он шагнул вперёд, не уверенный в себе. Уж конечно, подумал он, даже самая ненасытная из сирен не имеет обыкновения есть своих друзей. — Я считаю это честью.

Голос его сорвался на последнем слове, и Эмбер почувствовал, как румянец расползается по всему лицу.

«Не слушай её — она пришла сожрать тебя! Не надо было ставить ту ловушку. Не надо было класть тот камень на крыльцо».

Сирена взяла одну из зеленей из корзины — он узнал звездчатку (1), что в изобилии росла в его запущенном огороде, — и задумчиво откусила кончик. Её ухо снова дёрнулось. Она всё ещё смотрела на него с выражением, так напоминавшим голод, что Эмбер едва не бросился к двери.

— Твоё гнездо мне нравится.

Озадаченный, он откашлялся.

— Что?

Она медленно моргнула и проглотила конец листа.

— Твоё гнездо, — выговорила она по слогам. — Это хорошее гнездо. Тёплое, еда.

Эмбер обвёл взглядом хижину, ничего не понимая.

Указывая на стену, где он хранил свои непортящиеся припасы из поселения, она объяснила:

— Я пробую то липкое, что пахнет цветами. Это вкусно.

С тоскливым чувством Эмбер заметил стеклянную банку, которую держал за запасной бечёвкой: крышка была возвращена на место, но банка почти опустела. На дне оставалось немного золотистой липкой массы, но утром она была наполовину полна, потому что он расходовал её скупо.

— …мой мёд.

— Да, мёд, — сказала она с таким наслаждением, что Эмбер вообразил, будто она произносит это слово в самый первый раз. Эфемерная воровка закинула в рот последнюю горсть листьев и снова моргнула длинными ресницами, с наслаждением жуя.

Маленькая часть Эмбера, погребённая под всепоглощающей влюблённостью и слоями туманных полумыслей, хотела разозлиться. Сперва эта ненасытная нарушительница обобрала его сети, а теперь и кладовую — и между этими двумя преступлениями она вторглась в его дом и гнала его через лес! Она могла бы с тем же успехом сама огреть его по голове тем камнем.

Но пока он смотрел на это видение с реки, жующее зелень из его огорода, Эмберу приходило в голову, что это очень хорошо, что она съела мёд, а не его. И будет ли он под каким-то сиренским наваждением или в своём уме — подружиться с созданием было в его же интересах.

Поэтому вместо этого он спросил:

— Откуда ты знаешь моё имя?

— А! — Её взгляд снова метнулся к нему, — он подумал, что да, потому что белки её глаз на миг показались, и она повернула голову в его сторону. — Ты говоришь часто, и ни с кем.

Она снова улыбнулась, и он заметил, до чего эта улыбка тонка. Почти натянута, хоть и не враждебна, будто она прилагала усилие, чтобы удержать это выражение.

Слабый жест в сторону корзины.

— Садись и ешь. Я собрала их для тебя. Я думала, ты будешь голоден, когда проснёшься.

— А ты всегда голодна, когда просыпаешься? — догадался Эмбер. Живот его заворчал, будто в подтверждение его сухого замечания.

— Всегда, — заверила она его, улыбаясь шире прежнего. — Садись и ешь.

Он поколебался, а затем выдвинул ближайший из двух стульев, крепко держа острогу.

— Я едва ли могу сесть и оставить женщину стоять…

У Эмбера было две причины: во-первых, только справедливо обойтись с этим созданием со всей учтивостью, как с человеческой женщиной, по крайней мере пока он не уверится в его природе и намерениях. Но во-вторых — и, признался бы он со стыдом, главным образом — потому что это дало бы ему преимущество оставаться на ногах как можно дольше, если худшие страхи оправдаются.

Но обитательница реки не имела таких сомнений и плюхнулась на стул с готовностью, поразившей Эмбера.

— Спасибо, — проворковала она, и её чёрные глаза заметались по хижине, будто она видела её впервые.

Сознавая, что у неё куда меньше причин бояться его, чем у него — её, но всё же несколько смущённый, Эмбер обошёл стол и демонстративно прислонил острогу к стене.

После неловко долгой паузы он отодвинул второй стул от стола. Тот издал непомерно громкий скрежет.

Наступила тишина.

Они смотрели друг на друга ещё несколько секунд, прежде чем Эмбер осторожно сел. Её чёрные выпуклые глаза были лишь чуть менее ошеломляющими, чем на первый взгляд: каждый раз, как её взгляд смещался, они поражали его заново.

Она указала.

— Ешь.

Эмбер потянулся в корзину, достал стебель звездчатки (который, как он теперь понял, был облит речной водой) и откусил почти прежде, чем слово слетело с её губ. Он был поражён и слегка встревожен тем, как сильно ему хотелось угодить ей одним этим простым словом. Часть его всё ещё была готова выскочить за дверь при малейшем намёке.

Он находил её тревожным противоречием: чем-то, что было, и всё же почти наверняка быть не должно. Но подавляющее большинство мыслей и чувств, что проплывали в его уме, сводились к тому, как бы удержать её в поле зрения как можно дольше…

Если для этого нужно съесть целую корзину звездчатки — да будет так.

— Зачем ты здесь? — спросил он с полным ртом. — То есть почему сейчас? Я однажды позвал тебя. Почему ты не показалась раньше?

Она сорвала двумя пальцами один из цветков из корзины и покрутила стебелёк.

— Ты мне нравишься, — сказала она. — Но я не хочу тебя пугать.

Сердце Эмбера глухо стукнуло, и он едва не поперхнулся.

«Ты мне нравишься».

Ему хотелось спросить её, почему.

Что в нём ей нравилось?

Но это показалось бы ужасно тщеславным, поэтому Эмбер воздержался от удовлетворения своего любопытства.

— Что ж, ты напугала.

— Я жалею об этом. — Она сглотнула и тут же отправила цветок в рот. Её голос, приглушённый полупрожёванными листьями, звучал чуть менее устрашающе. — Я никогда не говорила с твоим народом.

— Правда? — Эмбер опустил руку на стол и уставился в изумлении. — Ни с кем?

Её ресницы затрепетали.

— Ни с кем. Ты — самый первый мужчина, с которым я знакомлюсь. Первый человек из твоего народа. — Она застенчиво улыбнулась ему, потянувшись в корзину за очередным листом. — И я очень рада познакомиться с тобой… Эмбер.

— Э-э, да… то есть спасибо… Я тоже рад познакомиться.

«Надеюсь».

Лгала ли она? Была ли это правда? Просто надеялась застать его врасплох позже? Если таков был её план, почему она не убила его, пока он был без сознания? И главное — лучше ли высказать эти страхи сейчас или притвориться незнающим?

Словно его страхи были написаны у него на лице, глаза сирены оторвались от него, обратились к потолку, и между её редкими чёрными бровями появилась слабая морщинка. Она принялась жевать энергичнее.

— Эмберу не будет вреда.

Как будто это могло его убедить.

И всё же в словах была какая-то искренность, которая наполовину убедила его в их правдивости. И этого должно было хватить на текущий момент; Эмбер ведь не знал, может, он всё ещё спит… или, возможно, уже сейчас плывёт в её сиренской песне.

Они ели в молчании, которое казалось веком с половиной, Эмбер жевал громко, а сирена — тихо, и то один, то другой из них тянулся в корзину за очередным листом. Их пальцы соприкоснулись — совсем случайно. Эмбер вздрогнул. Её кожа была прохладной и скользкой на ощупь.

Она не была человеком.

Совсем не человеком.

Их странное общее молчание прервалось лишь однажды, когда сирена облизала губы, и Эмбер уловил краем глаза удлинённый, заострённый зуб. Он застыл, снова став кроликом в траве, беспомощным перед голодной лисой.

Сирена застыла в тот же миг, её огромные глаза впились в его, а фиолетовый язык чуть высовывался, посреди облизывания. Потом она закрыла рот и одарила его ещё одной натянутой улыбкой. Он вдруг понял, почему эта улыбка казалась такой вымученной и тонкой. Она сжала губы, оставив их лишь чуть приподнятыми в уголках, но теперь, когда он знал, что искать, он видел два смутных бугорка скрытых клыков.

И он находил эту маску более отталкивающей, чем сами клыки.

— У тебя прелестная улыбка, — запинаясь, вдруг сказал он, и холодная капля пота скатилась у него между лопаток.

Её глаза замерцали, и она снова ухмыльнулась — решительно плотоядной ухмылкой. Эмбер в ответ выдавил слабую улыбку, подавив тошноту сухим глотком, и больше ничего не было сказано.

Из-за открытой двери доносилось далёкое журчание реки, и по мере того, как вечерние тени снаружи удлинялись, птичьи песни менялись соответственно. В деревьях у кромки воды тихо ворковали горлицы, а также несколько привычных ночных летунов, чьих имён он не знал.

Большая часть прошедших часов была потрачена на то, чтобы оценивать друг друга — он и создание с реки, — и тот цветочный аромат, что поначалу казался таким резким, постепенно превратился в приятный остаточный запах, вроде сладкой древесины. Пока он смотрел, её облик становился то более, то менее тревожным.

Наконец над рекой ухнула сова — знакомый звук, но такой, от которого у него всегда бежали мурашки по спине, — и они прервали зрительный контакт, когда он взглянул в сторону двери.

— Я вернусь, — внезапно сказала сирена, будто сова подала ей знак уходить.

— Подожди! — Эмбер отодвинул стул, в тревоге вставая. — Ты даже не… мы даже не…

Он не знал, чего они «даже не», но она, казалось, была так довольна сидеть во взаимном молчании, что он почти ничего о ней не узнал — или, что важнее, о её намерениях.

— Я вернусь завтра, — повторила она, выставив подбородок и поднимаясь со стула. Она выудила последний лист из корзины и запихнула всё в рот, левая щека раздулась, как у бурундука. — Ты превосходный хозяин.

— Зачем ты пришла сюда? — потребовал Эмбер, очнувшись от оцепенения и импульсивно схватив острогу. — Почему ты решила, что хочешь быть моим «другом»? И почему ты… почему ты ворвалась в мой дом сегодня?

Если сирена и была пристыжена его обвинением, она этого не показала.

— Я не ломаю вещи. Я здесь, чтобы представиться, — спокойно объявила она, смахивая пальцы о штаны. — Я прошу прощения за любую тревогу.

Она говорила, глядя вниз, и Эмберу пришло в голову, что, возможно, она и сама робела, приближаясь к нему. Она, похоже, кое-что знала о людях и их повадках и уж наверняка не предполагала, что может войти в открытый дверной проём без приглашения.

Хотя она не постеснялась залезть в его кладовую.

— Говоря о дружбе, мы друзья уже много дней, разве нет? Что до остального, всё разъяснится завтра. Я не хочу быть причиной дальнейших огорчений сегодня.

«Остального?»

— Объясни сейчас, — настаивал он. — После всего, что случилось, ты по крайней мере обязана мне этим.

— Завтра. — Она уже неторопливо шла к двери, мягко ступая по его половицам.

— Подожди, подожди, э-э… — Эмбер поспешно обошёл стол, пытаясь придумать предлог, чтобы удержать её ещё на несколько мгновений. — У тебя ведь есть имя?

— Моё имя — Кис Вели, — сказала она, дойдя до порога. Она переступила его и встала снаружи на гнилой деревянной ступеньке, ровно там, где он впервые увидел её в тот день. — Но я позволяю тебе звать меня Кис.

— Кис, — повторил Эмбер, беспомощно улыбаясь.

Один слог, и довольно дикий к тому же. Ему нравилось, как он ощущался на языке, и как звучал, — хотя его собственный голос после воздушной речи сирены мог сойти за скрежет пестика в ступе.

Она, должно быть, оценила это чувство, по крайней мере, потому что ответила ему улыбкой, прежде чем спрыгнуть с крыльца и исчезнуть за углом хижины.

Эмбер бросился к порогу, отчаянно желая бросить последний взгляд.

Высокая трава качнулась у тропы, и недавно потревоженная птица вспорхнула на ближнее дерево, но следов бледной женщины-рыбы не было. Разочарованный, он взглянул на деревянную ступеньку, и его взгляд привлекли шевелящиеся тени и вечерние лучи солнца. Что-то светилось в лиственной тени, и он на миг засмотрелся на это, зачарованный.

На гнилом дереве лежал маленький камень.

Внутри него клубился мягкий жёлтый свет, пробуждая далёкие воспоминания и умоляя прикоснуться…

Эмбер потянулся к камню, снова став шестилетним. Он замешкался, но поднял его и повертел в огрубевших от работы руках. Камень был гладким и прохладным. Самоцвет отбрасывал золотое свечение на каждый из его сложенных чашей пальцев, и он затаил дыхание, вспоминая. Это был не тот камень, что он встретил столько лет назад, но он имел поразительное сходство. Побуждаемый внезапной искрой беспокойства, он переместился к правому краю ступеньки и вытянул шею, выглядывая из-за хижины.

Сквозь редкую листву он едва мог видеть две снежные вершины Горы Сестёр, надменно глядящие через долину, не заботясь о лесах и реках, что собирались у их подножия.

Встревоженный, Эмбер положил камень обратно на крыльцо и поспешил внутрь.

Пусть сирена оставит его себе.

Он не хотел иметь ничего общего с этой горой.

Примечание переводчика

Звездчатка (chickweed) — растение с мелкими белыми цветками, напоминающими звёздочки (да, такое реально есть, ботаника - штука страшная).

Тук-тук-тук.

Тук-тук.

Эмбер зажмурился крепче и закрыл уши. Он не спал, и у него ужасно болела голова — от недостатка сна или от бесконечной вереницы спутанных, искажённых страхов, что грохотали у него в голове, было неясно.

Ничего ему так не хотелось, как убедить себя, что ничего этого не было, что всё это был какой-то странный и причудливый сон.

И ничего ему так не хотелось, как снова увидеть женщину с реки, стоящую на его крыльце, с утренним светом, сияющим на её гладких чёрных волосах.

Чем дольше он боролся с воспоминаниями о вчерашнем дне, тем более спутанными и взбудораженными становились его мысли. Именно в этом исступлённом состоянии Эмбер услышал стук по стеклу… и ему не нужно было поднимать голову и смотреть, чтобы понять, что это не был сон и что черноглазое создание с реки стоит у его окна.

Тук.

Один чёткий, звонкий звук, будто длинный ноготь стукнул по стеклу.

Он ещё мгновение держал глаза закрытыми, сердце гулко билось, отдаваясь в тюфяке.

Тук. Тук. Тук-тук-тук.

Как она могла дотянуться до окна? Подоконник был по меньшей мере на голову выше него от земли из-за приподнятого фундамента. Должно быть, она как-то вскарабкалась по стене своими липкими лапами. Почему она не стучит в дверь, как нормальный человек?

«Потому что она не человек».

И к тому же…

«Потому что она хотела увидеть меня».

Это показалось ему довольно тревожным, но что-то надо было делать. Она сказала, что вернётся, и вот она здесь, и он очень сомневался, что она сдастся и уйдёт, если смогла увидеть его — хотя бы часть его — через окно.

Эмбер сжал пальцы вокруг ножа, спрятанного под подушкой, и медленно вытащил его, заправив за пояс и натянув рубаху, чтобы прикрыть. Он не раздевался, не ложился с намерением усыпить себя.

«Готовность, — чувствовал он, — вот что главное».

Совсем не годилось бы снова явиться с острогой; это было бы слишком очевидно. Нет, пусть она думает, что он ей доверяет, пока что. Нож сгодится в крайнем случае, если он сохранит присутствие духа.

«А смог бы ты действительно её убить, Эмбер? У тебя ведь был шанс, помнишь?»

Он вздрогнул:

Тук-тук-тук-тук-ТУК!

Должно быть, она увидела, что он пошевелился, и поняла, что он не спит. Медленно, очень медленно Эмбер открыл глаза, выбрался из постели, поставил ноги на пол и глубоко вздохнул, чтобы собраться. Он выглянул из-за угла постели, в сторону окна, и сглотнул. Роса собралась на нижних стёклах, но сквозь грязь, пыль, капли воды (и паутину, которую он не удосужился смести) он видел за стеклом тень, вглядывающуюся внутрь: одной рукой она прикрывала глаза, а другой, по-видимому, держалась за подоконник.

Когда она увидела его, она вздрогнула от узнавания и исчезла из виду. Свет хлынул в хижину в её отсутствие. Он услышал шелест травы снаружи, а затем стук босых ног по каменной плите и деревянной ступеньке.

Тук-тук-тук — раздался стук в дверь.

Затаив дыхание ещё на мгновение, Эмбер сел на край кровати и задумался.

Её голос позвал его, приглушённый деревянными досками:

— Доброе утро, Эмбер.

Эмбер вздрогнул.

— Доброе? — пробормотал он, вставая.

— Доброе!

«Для меня или для тебя?»

Эмбер подошёл к двери так, как подходят к спящему медведю: со всей должной осторожностью, держа руку на ноже под рубахой.

— Чего ты хочешь?

Наступила короткая пауза.

— Я хочу войти теперь, пожалуйста.

— Сначала у меня есть к тебе вопрос, — настаивал Эмбер.

— О, — сказала она, и голос её сменился с нетерпеливого на любопытный. — Какой?

— Я хотел бы знать… — Эмбер присел на корточки, почему-то инстинктивно зная, что она присела с другой стороны. Он смотрел на дверь, представляя её большие чёрные глаза, глядящие на него в ответ; это было нетрудно теперь, когда он снова слышал её голос.

— Да?

— Сколько людей ты съела, если точно?

Птица щебетала в деревьях над его хижиной, но с деревянного крыльца за дверью не донеслось даже скрипа. Она молчала так долго, что он начал подумывать, не ушла ли она вовсе.

— Эмбер, — сказала она, и голос её обвился вокруг него, как тёплое одеяло. — Эмберу не будет вреда. Я уже говорила тебе это.

— Так расскажи мне больше, — пробормотал он, обнаружив, что выговаривать слова почему-то трудно. Он сжал рукоять ножа. — Сколько людей ты убила и съела? Не лги мне. Я узнаю.

Пустая угроза.

Несомненно, она могла бы убедить его в чём угодно, если бы попыталась.

— Ни одного, — сказала она наконец, и всё его тело расслабилось при этом слове. — Я никогда не убивала никого из твоего народа, Эмбер.

Он не мог знать, солгала ли она, но придётся это принять или прятаться в хижине до конца времён. Или пока она не выманит его наружу своей сиренской песней.

— Обещаешь?

Помолчав, она повторила:

— Я не буду тебя есть.

Поднявшись с корточек, Эмбер взглянул на захламлённый угол хижины, где все крюки были вбиты в стену, а банки со съестным задвинуты под рыболовные снасти и прочую всячину. Он направился к груде плащей, которые так и не починил. Там он отшвырнул их все в сторону, схватил непочатую бутыль красного вина, которую легкомысленно купил два года назад, и выбил пробку большим пальцем.

Сейчас было самое время.

Он сделал три больших глотка прямо из бутылки, наслаждаясь охлаждающим ощущением и слегка горьковатым вкусом забродивших слив, а затем с вздохом заткнул её пробкой обратно. Хлопнув бутылкой по столу, когда проходил мимо, Эмбер направился к двери. Он приподнял деревянный брус, преграждавший путь, отставил его в сторону и распахнул дверь, прежде чем потерял смелость.

Слабый промельк движения привлёк его взгляд.

Кис Вели стояла прямо, как тростинка, руки по бокам… но он открыл дверь достаточно быстро, чтобы догадаться, что она, должно быть, играла с волосами.

Она ухмыльнулась ему.

— Здравствуй.

— …Здравствуй. — Эмбер махнул ей внутрь, стараясь не давать глазам блуждать где не следует. На куртке были тёмные пятна там, где сквозь неё просочилась вода, и было очевидно, что она вышла из реки и надела эту одежду, не потрудившись высохнуть, — и это было совсем недавно. — Располагайся… как дома.

Без единого слова Кис скользнула через комнату, оставляя за собой след из тёмных водяных пятен и, без сомнения, собирая на себя грязь и сухую траву, которые он обычно приносил с реки. Она уселась на тот же стул, что занимала прошлым вечером, а Эмбер побрёл к противоположной стороне стола, оставив дверь широко открытой.

Это заставляло его чувствовать себя чуть менее загнанным в угол.

— Итак, — начал он, стоя за вторым стулом и опираясь руками на спинку. — Зачем ты пришла сюда? Чего ты хочешь? Ты сказала, что расскажешь сегодня.

— У меня есть… — Кис помедлила, прижимая липкие пальцы к столу и на миг высунув язык. Он вдруг заметил, что она смотрит на бутылку вина. — …предложение.

Эмбер уставился на неё. Он не мог придумать, что сказать или сделать, но молча смотрел, как Кис облизнула губы и потянулась к вину. Она выбила пробку из горлышка, понюхала, а затем окунула в него палец.

Слабый сдавленный звук был всем, что Эмбер смог из себя выдавить, прежде чем Кис засунула палец в рот и посмотрела на него через стол. Её чёрные глаза расширились, и она облизала палец ещё несколько раз.

— Я прошу прощения, — сказала она нерешительно, медленно засовывая пробку обратно в бутылку. Между её тонкими бровями появилась слабая морщинка.

Было ясно, что она не знает, за что именно извиняется.

Эмбер неловко поёжился и указал на один из пыльных деревянных стаканов на полке позади себя, чуть левее.

— Если хочешь немного, пожалуйста, используй это.

Кис начала было подниматься, но Эмбер уже протянул руку и схватил один, стукнув им по столу.

— Прости, — сказал он, краснея. — Что за предложение…?

— А! — Кис, казалось, заметно оживилась от его интереса, но вместо прямого ответа она аккуратно откупорила бутылку и принялась наливать. В тот миг, подумал он, она выглядела почти по-человечески в лице — возможно, потому что смотрела вниз, скрывая глаза.

Он поднял брови, когда она налила в стакан почти всю бутылку вина, поднесла к губам и сделала восемь больших глотков. Вздохнув, она поставила его обратно и улыбнулась ему, и губы её блестели вишнёво-красным.

— Это вкусно.

— Я знаю, — сказал он кисло.

Пальцы сирены дёрнулись в общем направлении бутылки. Эмбер на миг подумал было выхватить её, но сжал кулаки под столом и с трудом сглотнул, когда она откупорила её в третий раз, налила остаток и выпила всё на его глазах.

«Недельный заработок. Пропал…»

Только когда она осушила последнюю каплю, она вытерла рот тыльной стороной ладони, издала короткий однократный гул удовлетворения, от которого у Эмбера по спине и плечам побежали мурашки, и продолжила разговор.

— Ты когда-нибудь ходил к очень высокой горе? У неё две головы.

Живот у него ухнул вниз.

— К Горе Сестёр? — пробормотал он, и все мысли о пустой бутылке улетучились.

Она продолжала улыбаться.

— Это хорошее название для неё. Ты очень остроумен.

— Я не… я не придумывал это название. — Эмбер запнулся на мгновение, и все ужасные истории, что он когда-либо слышал о Сёстрах, промелькнули у него в голове. — Нет. Я никогда там не был. Почему ты спрашиваешь?

— Туда мы идём сегодня ночью.

— Что… подожди! — Эмбер отодвинул стул от стола, встал и отступил на целый шаг. Сердце его колотилось. С усилием он успокоил голос. — Мы не идём… я никуда не иду сегодня ночью. Ни завтра, ни послезавтра, ни в какой другой день! И уж точно не к Сёстрам.

— Почему нет? — Она полезла в карман штанов и вытащила светящийся камень, который Эмбер оставил на крыльце.

Он отшатнулся.

Она положила его на стол и моргнула, глядя на него, а её глаза перебегали туда-сюда, впитывая каждый меняющийся цвет и завиток света.

— Сёстры — не место для порядочных людей, — пробормотал Эмбер, сердито глядя на камень. — Разве ты не слышала всех этих историй о той горе?

Кис отбросила со лба прядь мокрых чёрных волос, глядя на него снизу вверх своими выпуклыми глазами, но ничего не ответила. Либо она не знала, либо притворялась, что не знает.

Эмбер скрестил руки и отвёл взгляд.

— Путники пропадают на горных тропах чаще, чем на любой дороге через долину, а те, кто возвращается, не могут перестать болтать о блуждающих огоньках, ловушках, ядовитых змеях, отравленных источниках и… и призрачных тропах, которые кажутся настоящими, пока не ступишь на них и не рухнешь на дно какого-нибудь ущелья, — добавил он, вспомнив несколько старых историй Охотника. — Те леса полны миражей и магии. Ничего хорошего с той горы не приходит. Никогда.

Кис небрежно подняла камень и разгладила его между пальцами, сложив руки чашей. Даже в утреннем свете свечение играло на её лице угловатыми узорами, пока она поворачивала его так и этак.

— Почему я должна бояться таких вещей?

— Потому что…! — Он помолчал, понижая голос. — Потому что эти вещи могут тебя убить.

— Тебя, возможно. — Кис чуть повернула сложенные руки, разглядывая один из своих когтей и хмурясь тонкой царапине. — Не меня.

Эмбер опёрся ладонями о стол, ожидая, когда она встретится с ним взглядом, и — когда она этого не сделала — пробормотал:

— Именно. Так что если я и пошёл бы с тобой, нетрудно догадаться, кто из нас двоих умрёт первым от укуса ядовитой змеи.

— Но я буду там, чтобы тебя защитить, — спокойно сказала она, будто это должно было быть очевидно. Она положила камень между ними на стол и подняла подбородок, чтобы посмотреть на него прямо.

— От переломов и магии? — фыркнул Эмбер, проводя рукой по лицу, чтобы прогнать мутную дымку бессонной ночи.

Кис в ответ помахала ему пальцами.

— Я не такая, как ты, Эмбер. Сирены очень хорошо знакомы с магией. Возможно, ты бы употребил слово «искусны». — Она широко улыбнулась, явно гордясь своим словарным запасом.

— Послушай, Кис… — Он запнулся, встревоженный тем, до чего непринуждённым стал его тон. — Предложение есть предложение, и я решил от него отказаться. Нет, нет и нет.

— Неверно.

Волоски у него на затылке и на обеих руках встали дыбом.

— Что значит «неверно»?

— Я говорю, — сказала Кис, постукивая по камню, — что ты непременно пойдёшь со мной. Мне не нужно тебя принуждать. Ты сам придёшь к этому выводу.

Эмбер отклонился от стола и подозрительно посмотрел на неё.

— Почему так важно, чтобы я пошёл с тобой?

Кис сжала губы и замурлыкала мелодию, от которой у него по всему телу поползли мурашки, отводя взгляд.

— Я совершенно не пойду с тобой, если ты не скажешь мне.

Она оценивала его мгновение.

— Мне нужно, чтобы ты открыл дверь.

Эмбер взглянул на свою собственную открытую дверь — золотой утренний свет заливал речную тропу, — а затем снова на Кис.

— Что?

— Мне нужно, чтобы ты открыл дверь. — Она прищурилась. — Ты умеешь читать?

— Не очень… э-э… да, конечно, — сказал он, и уши его загорелись. — Достаточно. А ты?

— Я читаю руны своего народа, — сказала она чопорно, зажав прядь мокрых волос и осторожно заправив её за ухо. — Не твоего.

— Твоего народа… — Эмбер прикусил язык, но любопытство в конце концов взяло верх. — У твоего народа, у речных жителей, есть письменность?

— И язык, которого ты никогда не услышишь среди твоего народа. — Она поднялась, положив обе ладони на стол. — Ты умеешь читать. Это хорошо. Ты пойдёшь со мной к горе, Эмбер.

— Ты там бывала, — заключил он.

— Много раз. Это двухдневный путь, если идти быстро.

— Я не пойду. — Он покачал головой, и далёкие чувства, которые ему не нравились, образовали комок в горле. Взгляд её чёрных глаз напомнил ему о том, как он иногда смотрел на птиц, улетающих на зиму, или на снег, сходящий с гор весной. Это было беспокойное чувство — любопытство и странное возбуждение, — и он прогнал его усталым зевком. — Найди кого-нибудь другого, кто прочтёт твои руны.

— Есть часть тебя, Эмбер, которая последует за мной, куда бы я ни забрела. — Кис повернулась к двери.

— Подожди. — Эмбер схватил камень со стола и протянул ей. — Возьми это. Унеси его далеко отсюда, я не хочу его в своём доме.

Он мог бы поклясться, что услышал в этих словах эхо голоса своей матери.

Губы Кис опустились в уголках, отчего бугорки клыков стали заметнее, но она протянула руку и взяла камень из его ладони.

— Как пожелаешь.

Она покинула его хижину без единого слова.

Эмбер обнаружил, что его против воли снова тянет к двери. В отличие от вчерашнего дня, она всё ещё стояла посреди речной тропы, полуобернувшись к нему. Голова её была низко опущена, камень светился у неё на шее и в руках. Когда она подняла глаза, он мельком увидел то же голодное выражение, что так напугало его днём раньше.

Тоску.

По чему — Эмбер не знал.

После короткой паузы она продолжила путь вниз по речной тропе, напевая ту странную мелодию, и Эмбер смотрел, пока не перестал видеть её тень на утоптанной земле и её длинные чёрные волосы, качающиеся над стеблями летних трав.

Эмбер провёл день как обычно (проспав большую часть утра), но было трудно не замечать присутствия, что следовало за ним по пятам, куда бы он ни шёл. Несколько раз он ловил на ветру её запах или резко оборачивался и думал, что видит движение за кустом или в высокой траве, но никогда не мог быть совсем уверен, что заметил её.

Он звал её, просил выйти из укрытия, но она не выходила. Наслаждалась ли она его смятением или и вправду думала, что он настолько глуп, чтобы поверить, будто она ушла, если просто помолчит, — оставалось для Эмбера загадкой.

Однажды, копаясь в прохладной земле руками и выдёргивая сорняки в огороде, он поймал себя на том, что напевает страшно знакомую мелодию. Эмбер никогда не напевал, пока работал, хотя и говорил много. Встревоженный, он замолчал и погрузил пальцы в землю — успокаивающее, осязательное движение, которое снова привязало его мысли к работе.

И всё же её утренние слова пускали корни в его уме.

И он должен был признать, что она права: была в нём часть, которая последовала бы за ней на край земли и обратно — из простого любопытства и влечения к… чему-то. Были в Кис Вели черты, которые он находил отталкивающими, несомненно. Её большие чёрные глаза, её клыки, её холодная липкая кожа.

Но её тело было телом молодой женщины.

И она пахла цветами.

Эмбер устало потёр глаза тыльной стороной запястья.

«Если этого достаточно, чтобы завоевать моё доверие, мне есть о чём подумать».