С моря Monday Town похож на открытку. Город лежит полумесяцем вдоль залива. На мысе, отрезанном от материка узким каналом, поднимается Ноль — белые башни SORA, Diggle и Haus des Lebens, стеклянные, с висячими садами на каждом десятом этаже. Ниже, по склонам холмов, идёт Первая линия: виллы, частные пляжи, яхты у причалов, пальмы, которые поливают чаще, чем моют улицы в тройке. За белой стеной — Двойка: жилые кварталы, кампус Института «Прометей», торговые центры и монорельс, который гудит над крышами каждые четыре минуты. Ещё дальше, за второй стеной, начинается Тройка: бетонные муравейники, рынки, мастерские, кухни прямо на улице, провода, натянутые между домами так густо, что под ними не видно неба. А по краям полумесяца, там, где пляж переходит в старый порт и ржавые доки, лежит Утиль.

Днём здесь курорт. Солнце жарит так, что асфальт на эстакадах липнет к подошвам. Туристы из соседних городов фотографируются на набережной первой линии на фоне моря. Над пляжами висят дроны-зонтики, дети богатых катаются на гидроциклах между корпоративными островами. В тройке торгуют фальшивыми фильтрами для имплантов, жареными кальмарами и чужой памятью. В Утиле на тот же самый песок, на тот же самый прибой смотрят «зомби»: сотни людей с отключёнными имплантами сидят у кромки воды и не двигаются часами. Никто не знает, почему они идут именно к морю. Туристов туда не возят.

Ночью город просыпается по-настоящему. Реклама вспыхивает разом, и залив становится цветным до самого горизонта. В тройке по улицам молча идут люди ночной смены: глаза открыты, лица пустые, тела шагают ровно, в такт, к складам и стройкам. Их хозяева спят. Утром они ничего не вспомнят, кроме боли в мышцах и минуса на счёте.

В порту Приливные выгружают контрабанду с лодок, и почти каждую ночь там кто-то шмаляет. Обычно диглы — наёмники Diggle Response в тяжёлой броне, которым платят за то, чтобы груз шёл только через их причалы. Иногда синие, если им недодали. Выстрелы над водой звучат глухо, как фейерверк, и жители двойки давно перестали поворачивать головы. В Утиле работают риперы: вырезают импланты у тех, кто уже не сопротивляется. По переулкам тройки ездят белые фургоны с зелёным крестом Lebens — санитары. Если фургон остановился у твоего дома, утром у кого-то в подъезде больше не будет рук. Или памяти.

А на стенах — в тройке, в Утиле, иногда даже на белой стене первой линии — появляется красное солнце с лучами. Знак Воскресенья. Его закрашивают каждое утро. Каждую ночь он появляется снова.

И над всем этим, над морем и стенами, высотой в двадцать этажей, круглые сутки горит одна надпись:

«EVERY DAY IS A NEW MONDAY.»

Энди Сайнз видел её из окна кухни каждое утро. Восемнадцать лет — и ни одного, сука, воскресенья.

Мать спала за столом, положив голову на руки. Рядом стояла бутылка, пустая на две трети, и стакан с отпечатком помады. Её левая рука даже во сне чуть подрагивала. Это была ещё не тряска, всего лишь «микросбой моторики», как писали в отчётах Lebens. Энди читал эти отчёты. Он знал, что после микросбоев пишут дальше.

Он снял чайник с плиты раньше, чем тот засвистел, и достал из шкафа три тарелки. Но подумав убрал одну.

— Доброе утро, Энди, — сказал ассистент из динамика над холодильником.

Отец когда-то назвал его Чарли, в честь пса, который был у него когда-то. Голос остался тем же, что и десять лет назад: мягкий, с хрипотцой. Энди так и не смог заставить себя его обновить.

— Напоминаю: платёж за подписку «Лебенс Нейро-Стандарт» для Элизабет Сайнз просрочен на два дня. Через пять дней функции поддержки будут переведены в ограниченный режим.

— Знаю.

— Также напоминаю, что текущий баланс семьи составляет…

— Чарли, блять. Я знаю.

Ассистент замолчал. За десять лет он научился понимать его тон, хотя Энди никогда не был уверен, понимание это или статистика.

Мать подняла голову. Элизабет Сайнз было сорок шесть, но утром она выглядела на все шестьдесят. Светлые волосы, когда-то собранные в аккуратный пучок, висели спутанными прядями. Под глазами залегли тени. На шее, под самым затылком, тускло блестел медицинский порт Lebens — стандартная модель, серая, с маленьким индикатором. Сейчас индикатор мигал жёлтым.

— Сколько там? — хрипло спросила она.

— Нормально.

— Энди. Сколько?

— Я разберусь, мам.

Она смотрела на него несколько секунд, потом опустила взгляд на бутылку. Энди видел, как ей стыдно. Видел каждое утро. И каждый вечер видел, как стыд проигрывает.

— Ты на отца похож, — сказала она тихо. — Он тоже вечно «разберусь».

— И разбирался.

— Ага, — Элизабет криво усмехнулась. — До последнего дня.

Она встала, пошатнулась, оперлась о стол и ушла в ванную. Зашумела вода.

Из комнаты вышла Лили — в школьной форме двойки, тёмно-синей, с эмблемой, которую она закрасила маркером в маленький цветок. Светлые волосы наспех заплетены в косу, на пальцах графит. Шестнадцать лет. В последний год она вытянулась почти до его плеча и всё чаще смотрела на мать так, как раньше смотрел только он: молча и слишком долго.

— Проснулась? — спросила Лили, кивнув на ванную.

— Ага.

— Она вчера обещала. Сказала, последний раз.

— Она каждый раз так говорит.

— Ну и что, — Лили пожала плечами. — Однажды это будет правдой.

Она забрала со стола стакан, сполоснула его и поставила сушиться. Бутылку не тронула. Энди давно заметил: Лили никогда не выливала бутылки. Будто боялась, что мать решит, что дочь её осуждает.

— Я слышала Чарли, — сказала Лили, садясь за стол. — Про подписку.

— Не твоя забота.

— В кафе на Восьмой берут с шестнадцати. Я могу после школы.

— Нет.

— Энди, ну какого…

— Нет, я сказал. Ты учишься. Ты рисуешь. Остальное — моё.

Лили закатила глаза, но спорить не стала. Открыла альбом и подвинула его к его тарелке.

Море. Карандашом, без единого цвета: волны, пена, кусок старого пирса. А на горизонте — солнце, огромное и тёплое. Солнце, которого за рекламой и смогом никто в Monday Town не видел уже лет десять.

— Там нет солнца, — сказал Энди.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Лили посмотрела на него как на идиота.

— Если рисовать как есть, нахрена вообще рисовать?

Энди не нашёл, что ответить. Он смотрел на рисунок дольше, чем собирался. Ни один генератор так не рисует. Генератор рисует то, что видел миллион раз. Лили рисовала то, чего не видела ни разу.

— Красиво, — сказал он и понял, что не врёт.

Он оделся у двери. Чёрная толстовка с капюшоном, поверх неё отцовская куртка — тёмно-серая, из старой тактической ткани, потёртая на локтях, с заплаткой на плече, которую когда-то пришивала мать. Карго-штаны, тяжёлые ботинки, купленные на рынке тройки за полцены. На шее — старые проводные наушники с треснувшим ободком, перемотанным изолентой.

В зеркале прихожей мелькнуло его лицо: бледное, худое, с острыми скулами. Чёрные волосы, растрёпанные и давно не стриженные, падали на глаза. Глаза тоже тёмные, почти чёрные, тяжёлые. Томи говорил, что с таким взглядом можно грабить банки — никто не станет спорить.

Имплантов у Энди было ровно столько, сколько требовал закон. ID-чип в левом запястье — для оплаты, прохода через стены и анализа крови. И нейропорт за правым ухом, который ставят всем при рождении. Энди держал его закрытым чёрной заглушкой. Он им не пользовался. Никогда.

Отец говорил: «Всё, что ты подключаешь к себе, начинает подключать тебя к себе». Энди тогда было восемь, и он не понял. Сейчас понимал слишком хорошо.

— Чарли, если мама спросит — я заплачу.

— Чем, Энди?

Он закрыл дверь, не ответив.

На первой линии утро начиналось иначе.

Здесь не было рекламы. Богатым не нужно продавать то, что у них уже есть. Окна квартиры на сорок третьем этаже выходили прямо на залив, и в стекло, настроенное на «естественный рассвет», лился мягкий розовый свет. Ненастоящий, но очень похожий.

Пак До-ын сидела за пустым столом и ела клубнику.

Ягоды были идеальные: одного размера, одного цвета, выращенные на корпоративной ферме SORA. Она ела их методично, одну за другой, и не чувствовала ничего. Ни сладости, ни кислоты. Только текстуру и температуру. Она ела клубнику каждое утро, потому что мать говорила, что она её любит.

— Мисс Пак, — произнёс голос из ниоткуда. Агент SORA говорил ровно, без интонаций, как дорогая мебель. — Следователь Гарсия просит подтвердить встречу в четырнадцать ноль-ноль.

— Подтверждаю.

— Напоминаю, что согласно условиям временного размещения вам запрещено покидать первую линию и кампус Института «Прометей» без сопровождения.

— Помню.

Она помнила всё. Разговоры, лица, номера машин, расписание охраны на этаже. Голос матери в последний вечер — дословно, со всеми паузами. Она могла бы воспроизвести каждую секунду. Предпочитала не делать этого.

Две недели. Две недели назад машина её родителей взорвалась на эстакаде между Нулём и первой линией. Две недели SORA, Diggle и Lebens обвиняли друг друга в прессе, а следствие ходило по кругу.

До-ын встала и подошла к зеркалу.

Ей было восемнадцать. Невысокая, тонкая, с прямой спиной, как у человека, которого с детства учили стоять перед камерами. Волосы электрик-синие, яркие, как разряд в проводке, — короткое каре, длиннее спереди, выбритое на затылке. На выбритом месте, у основания черепа, серебрился медицинский порт. Не серый, как у всех, а тонкий, изящный, почти ювелирный — работа лабораторий SORA. Официально у Пак До-ын с рождения была нейрочума, переданная от матери. Официально порт поддерживал её мозг. Официально она была одной из самых дорогих пациенток в истории Monday Town.

От порта вниз, вдоль позвоночника, под кожей шли три тонкие серебристые линии нейроинтерфейса. Обычно их скрывал высокий воротник.

Она оделась. Чёрная водолазка без рукавов, облегающая. Узкие чёрные брюки. Высокие сапоги на плоской подошве — в таких удобно бегать. Тонкие перчатки из тёмной кожи. И длинный плащ цвета мокрого асфальта, с высоким воротником, который закрывал линии на спине. Ни одного украшения. Единственное яркое пятно — волосы. Мать говорила, что так её никогда не потеряют в толпе.

Глаза у До-ын были тёмно-карие, с еле заметным золотистым ободком вокруг зрачка — оптические импланты SORA, последней модели. Люди редко смотрели ей в глаза достаточно долго, чтобы заметить ободок. На стене шли утренние новости. До-ын выключила их, не глядя.

Новости шли везде. На вокзале двойки, на опорах эстакад, на бортах автобусов, на ногтях девушки, которая стояла рядом с Энди в вагоне. Энди не слушал, но слова всё равно лезли в голову.

«…расследование гибели Пак Чон-хо и его супруги Сигрид Пак по-прежнему не…»

«…сотрудники Haus des Lebens провели плановое изъятие оборудования у сорока двух неплатёжеспособных пользователей третьего кольца…»

«…символ так называемого Воскресенья вновь обнаружен…»

На экране мелькнула стена Утиля, покрытая солью и граффити. Посередине — красный круг с лучами. Солнце. Совсем как у Лили.

Кадр сменился рекламой.

«Lebens. Ваша память в надёжных руках».

Женщина с идеальным лицом держала на ладонях светящийся шар. Внутри шара смеялись дети.

— Ага, в надёжных, — буркнул кто-то сзади. — Мой брат свою продал. Теперь не помнит, как маму звали.

— Хоть заплатили?

— Три сотни монь. За маму.

Кто-то хмыкнул. Больше никто ничего не сказал.

Напротив Энди сидел мужчина лет сорока, в дорогом костюме, с портфелем на коленях. Его правая рука лежала на портфеле. Пальцы дрожали. Мелко, непрерывно, как крылья насекомого.

Пассажиры заметили это почти одновременно. Женщина слева встала и пересела. Парень справа натянул маску на лицо и брезгливо отодвинулся.

— Ты охренел, в вагон с тряской лезть? — бросил он. — Заразный, бля.

— Она не передаётся по воздуху, — тихо сказал мужчина.

— Мне похер, как она передаётся. Вали в свой вагон.

— Это и есть мой вагон.

Парень сплюнул под ноги и ушёл в другой конец. Через минуту вокруг мужчины образовалось пустое кольцо. Он смотрел прямо перед собой и делал вид, что ничего не происходит. Рука продолжала дрожать.

Энди надел наушники. Старый трек: низкий голос, плотный бит, басы, от которых вибрировали кости. Сгенерированная музыка звучала идеально, а эта звучала живо. Кто-то когда-то сидел в комнате, сочинял, ошибался, переписывал. Энди нравилось думать, что эту музыку нельзя повторить.

Он смотрел на дрожащие пальцы мужчины до самой своей станции. Потом поймал себя на том, что прячет руки в карманы. Проверяет, не дрожат ли.

Стена между двойкой и первой линией была белой, чистой и почти красивой. Над турникетами висели цветы — настоящие, Энди однажды проверял.

— Студенческий, — сказал охранник SORA Security, не глядя на него. Белая броня, белый шлем с затемнённым визором. Белые.

Энди приложил запястье. Турникет мигнул жёлтым.

— Анализ.

Он протянул руку. Игла вошла в палец, три секунды ожидания. Зелёный.

— Проходи, — сказал охранник. И добавил тише, уже в спину: — Зиро ебучий.

Энди не обернулся. Восемнадцать лет учишься не оборачиваться.

— Бро-о-о! — Томи налетел на него сразу за турникетом, хлопнул по плечу и сунул в руку стакан с кофе. — Ты видел? Ты, мать твою, видел?

— Что?

— Воскресенье! Опять! Ночью кто-то снял блокировки с восемнадцати имплантов в тройке. Восемнадцать, кин! Люди проснулись — а долгов нет! Санитары приехали изымать, а изымать нечего, всё оплачено! Я бы рожи их увидеть хотел!

Томи был на голову ниже Энди и вдвое шире в плечах. Рыжие кудри, торчащие из-под потрёпанной кепки козырьком назад, веснушки по всему лицу, щербатая улыбка. Яркая куртка-бомбер, вся в нашивках, — половину он нашёл, половину выменял. На запястье вместо ID-чипа — шрам. Чип ему вырезали, когда ему было двенадцать, по его собственной просьбе, и с тех пор Томи жил по старому паспорту, платил наличными, если находил, кто их примет, и таскал с собой древний телефон, над которым ржал весь курс.

Клин. Чистый. Ни одного импланта.

— Это слухи, — сказал Энди.

— Это легенда, — поправил Томи. — Разница есть.

— Какая?

— Слухам не верят. А в легенды хочется верить.

— Мне хочется верить, что у меня есть пять тысяч монь до пятницы.

— Ну, тут уже фэнтези-самурайщина, бро. Не мой жанр.

Мимо прошла Нина Ортега. Острое смуглое лицо, тёмные волосы под капюшоном спортивной кофты, рюкзак через одно плечо. На висках, под кожей, слабо светились голубые линии — дешёвый Оверрайд, паленая сборка, такие продают в рассрочку на рынках тройки. Под глазами синяки, но взгляд цепкий.

— Ортега, — сказал Томи и сразу выпрямился.

— Клин, — сказала Нина. — Опять на Воскресенье дрочишь? Скажи ему, пусть заодно мой грант оплатит, раз такой святой.

— Я передам!

— Передай заодно, что у меня рейтинг на четыре пункта от вылета. Пусть поторопится, сука.

Она махнула рукой и ушла вперёд. Томи смотрел ей вслед.

— Ни слова, — сказал он Энди.

— Я молчу.

— Ты громко молчишь.

Аудитория «Этики сложных систем» была амфитеатром на триста мест, но заполнялась едва на треть. Курс был обязательным и скучным, и большинство слушало его через нейроканал из кафе.

Энди сел на пятый ряд. Томи рядом закинул ноги на спинку переднего кресла.

— Смотри, — шепнул он и кивнул вверх. — Пак.

Энди обернулся.

На последнем ряду, у самого прохода, сидела девушка с волосами будто сама молния. Он узнал её сразу. Весь город узнавал её сразу. Три недели её лицо висело на каждом экране Monday Town рядом с фотографией сгоревшей машины.

— Чего она тут забыла? — шептал Томи. — У неё денег, как у Олимпийцев. Нахрена ей Прома?

— Может, учиться.

— Учиться? Бро, у неё родаков взорвали две недели назад. Я бы на её месте бухал на яхте.

— Ты бы и не на её месте бухал.

— Справедливо.

Вошёл профессор. Элиас Корн был худым, седым, в мятом сером пиджаке, который был ему велик. Говорил тихо, и это заставляло слушать.

— Сегодня продолжаем тему права собственности на автономные системы, — сказал Корн. — Позиция классической школы: система, созданная человеком, принадлежит создателю. Создатель определяет её цели, ограничения и, при необходимости, отключение. Возражения?

Возражений обычно не было. Студенты-грантники SORA знали, кто платит за их обучение.

— Есть, — сказал Энди.

Он не поднял руку. Просто сказал. Томи рядом тихо выругался: «Ну ёб твою, опять».

— Слушаю, — Корн прищурился.

— Вы говорите про систему, которая выполняет задачу. Тогда да, она инструмент. Молоток принадлежит тому, кто его купил, — Энди говорил ровно, будто думал вслух. — Но если система может отказаться от задачи, это уже не инструмент. Разум начинается там, где можно сказать «нет». Вопрос не в том, кто её создал. Вопрос в том, может ли она отказаться.

В аудитории стало тихо.

— Интересно, — сказал Корн. — А человек? Человек может отказаться от своей задачи?

— Должен уметь.

— А если не может? Если долги, болезнь, импланты решают за него? Он перестаёт быть разумным?

Энди помолчал. Подумал о матери за кухонным столом. О мужчине в вагоне. О людях ночной смены, которые шагают к складам с открытыми глазами.

— Тогда он перестаёт быть свободным, — сказал он. — А это хуже.

Корн смотрел на него несколько секунд.

— Ваша фамилия?

— Сайнз.

Пальцы Корна, лежавшие на кафедре, сжались. Совсем чуть-чуть. Энди этого не заметил. Он уже отвернулся к Томи, который показывал ему большой палец и шептал: «Красава, бро, теперь он тебя завалит на экзамене».

— Сайнз, — повторил Корн. — Хорошо. Продолжим.

До-ын заметила.

Она заметила, как сжались пальцы профессора. Как он на мгновение отвёл взгляд к окну, будто проверял, нет ли кого за стеклом. Как следующие три минуты говорил на тон тише, чем до этого.

Сайнз.

Она знала эту фамилию. Не из новостей, не из разговоров. Фамилия лежала где-то глубже — там, где хранилось то, что До-ын не помнила, как узнала. Она выплыла оттуда, как обломок после кораблекрушения.

[Ричард Сайнз. Руководитель отдела разработки]

И сразу за ней — вторая строчка. Короткая, холодная, без контекста, как чужое уведомление, которое пришло не туда:

[Найти]

До-ын опустила взгляд на свои руки в перчатках. Они лежали неподвижно. Совершенно неподвижно. Ни малейшей дрожи.

Подойти и спросить напрямую было бы глупо. Парень с пятого ряда смотрел на мир так, будто ждал удара отовсюду. Такие на прямой вопрос не отвечают — такие закрываются.

Нужно было, чтобы он сам оказался рядом. Чтобы у него не было выбора. Она открыла на запястье внутреннюю сеть института. Расписание курса, список студентов, система распределения пар для семестрового проекта. Распределение было автоматическим, по рейтингу и совместимости профилей. Профессор его только утверждал.

[Пак До-ын. Рейтинг 98]

[Эндрю Сайнз. Рейтинг 71. Грант SORA. Предупреждение о риске аннулирования]

Ей хватило четырёх секунд. Она не взламывала систему — просто чуть сдвинула веса совместимости. Такую правку не заметил бы ни один аудит.

Затылок, там, где сидел порт, обдало теплом. Лёгкий жар пополз вниз по позвоночнику, вдоль серебристых линий. Знакомо. Через час поднимется температура, к вечеру будет ломить суставы. Ничего страшного. Обычное «обострение» её официальной болезни.

До-ын достала из кармана плаща таблетку, проглотила без воды и посмотрела на затылок парня в потёртой отцовской куртке.

После лекции у всех одновременно завибрировали запястья.

— О, распределение по проекту, — Томи выудил свой древний телефон. Ему уведомления приходили с опозданием, на почту. — Щас посмотрим, с каким ботаном меня… А, хрен, мне не пришло. Клинам, видимо, только с клинами. Нахуй систему.

Энди посмотрел на запястье. Над ID-чипом развернулась тонкая голограмма.

[Семестровый проект «Этика сложных систем»]

[Ваш партнёр: Пак До-ын.]

[Первая встреча: сегодня, 13:00, библиотека, сектор С.]

— Чё там? — Томи вытянул шею. Прочитал. Медленно поднял взгляд на Энди. — Да ну нахуй.

— Ошибка, наверное.

— Бро. Бро. У неё рейтинг девяносто восемь. У тебя семьдесят один. Какая к хуям совместимость?

— Не знаю.

— Это судьба, — торжественно сказал Томи. — Или заговор. Или она на тебя запала, когда ты Корна умыл. Блин, а если это заговор потому что она на тебя запала?

— Томи, завали.

Энди обернулся. Последний ряд был пуст. Девушка с синими волосами ушла раньше всех, и никто не заметил, когда.

Он стоял в почти пустой аудитории, смотрел на голограмму над запястьем и не мог понять, почему ему так не нравятся эти три строчки. Рейтинг девяносто восемь. Проект с наследницей SORA. Нормальный человек на его месте прыгал бы до потолка: такой партнёр вытягивает рейтинг, спасает грант, открывает двери.

Но отец учил его другому. Если система вдруг даёт тебе то, чего ты не просил, — проверь, что она хочет взамен.

За окном аудитории, над морем, огромные буквы снова сменили рекламу.

EVERY DAY IS A NEW MONDAY.

Библиотека Промы была единственным местом в Monday Town, где хранили бумажные книги.

Их никто не читал. Книги стояли за стеклом на высоких стеллажах — шесть этажей корешков, подсвеченных тёплым светом, — как экспонаты в музее. Корпо любили показывать их делегациям из других городов: смотрите, мы бережём прошлое. Студенты сидели между стеллажами в капсулах с нейроканалом и загружали учебники прямо в голову, не открывая глаз.

Сектор С был на третьем этаже, в углу, у окна на море. Здесь стояли старые деревянные столы. Ими почти не пользовались: без капсул неудобно, без нейроканала долго. До-ын пришла за двадцать минут.

Она села спиной к стене, лицом ко входу. Сняла перчатки, положила их на стол ровно, пальцами к пальцам. Жар со спины так и не ушёл. Он сидел у основания черепа плотным тёплым комком, а лоб стал горячим и влажным. Таблетка сбила температуру до приемлемой, но не до нормальной.

Она открыла на запястье профиль Эндрю Сайнза.

Восемнадцать лет. Двойка, квартал Сикамор, дом 14. Мать — Элизабет Сайнз, сорок шесть лет, статус пациентки Lebens: нейрочума, вторая стадия, подписка «Нейро-Стандарт», просрочка платежа. Отец — Ричард Сайнз. Статус: умер. Причина: насильственная смерть, нападение неустановленных лиц. Пять лет назад. Сестра — Лили Сайнз, шестнадцать лет.

Пять лет назад.

До-ын закрыла профиль. Мать Энди звали Элизабет. Эта фамилия, это имя что-то значили — но вспомнить, что именно, не получалось. Будто на месте воспоминания лежала аккуратно вырезанная пустота нужного размера.

[Найти]

Она подняла голову. Энди стоял в проходе между стеллажами и смотрел на неё.

— Ты это подстроила? — спросил он вместо приветствия.

Он не садился. Стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на неё сверху вниз.

— Что именно? — спросила До-ын.

— Распределение. У тебя девяносто восемь. У меня семьдесят один. Нас не могло поставить в пару, если только кто-то не влез в систему.

— Или если в системе учитывают не только рейтинг.

— Например?

— Например, позицию на лекции, — она пожала плечами. — Ты единственный, кто возразил Корну. Я единственная, кто это слушал. Может, алгоритм решил, что из нас выйдет спор, а не скука.

— Алгоритм так не решает.

— Ты знаешь, как он решает?

Энди промолчал. Он не знал. Он не пользовался нейроканалом и никогда не лез в устройство институтской сети. До-ын видела, что он не верит ей, — и видела, что ему нечем возразить.

— Сайнз, — сказала она. — Если хочешь, напишу Корну, что прошу другого партнёра. Тебе поставят кого-нибудь с рейтингом пятьдесят, и вы вдвоём будете тонуть. Или сядешь, и мы сделаем проект, который вытащит твой грант. Выбирай.

— Откуда ты знаешь про мой грант?

— Это написано в общем списке курса.

Энди сжал зубы, медленно отодвинул стул и сел напротив.

— Охренеть, — сказал он. — Наследница SORA спасает зиро из двойки. Тебе за это бонусы дают? Благотворительность, налоговый вычет?

— Мне ничего не дают, — ровно ответила До-ын. — Мне просто нужен партнёр, который думает. Таких на курсе двое. Второй — Корн.

Энди смотрел на неё долго. Потом фыркнул — коротко, почти против воли:

— Ладно. Тема?

Темы были в списке. Двенадцать штук, все про ответственность, права и контроль. До-ын предложила «Право на отключение автономной системы». Энди сразу кивнул:

— Только с какой стороны?

— С любой. Можно доказать, что создатель вправе отключить систему. Можно — что нет.

— А ты сама как думаешь?

— Я думаю, что вопрос поставлен неверно, — сказала До-ын. — Важно не право. Важна цена. Если отключение системы спасёт тысячу людей, её надо отключить, даже если она разумна. Если её работа спасёт тысячу людей, её нельзя отключать, даже если она вещь.

— То есть всё решает арифметика.

— А что ещё?

— Например, кто считает, — сказал Энди. — Ты говоришь «тысяча людей», будто цифра сама по себе что-то значит. А кто решил, что эта тысяча важнее одного? Кто этот «кто-то», которому позволено ставить людей в столбик?

— Тот, кто способен посчитать правильно.

— Охуенный ответ. Так говорит каждый ублюдок в Нуле.

До-ын не обиделась. Она вообще не умела обижаться на такое — просто отметила: он злится, когда речь заходит о праве решать за других. Записала это туда же, где хранила всё остальное.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай так. Ты будешь доказывать, что никто не вправе. Я — что вправе тот, кто посчитал. В конце сведём.

— Это не проект. Это драка.

— Корну понравится.

Энди снова хмыкнул и потёр лицо ладонями. Он выглядел уставшим — не за день, а за годы. Под глазами тени, ногти обкусаны, на костяшках правой руки свежая ссадина.

Они работали час. Разбили тему на части, распределили, нашли источники. Энди писал от руки, в бумажном блокноте, огрызком карандаша. До-ын смотрела на это так, как смотрят на редкое животное:

— Ты всегда так?

— Как?

— Руками.

— Да.

— Почему?

— Потому что то, что я пишу руками, — моё, — сказал он, не поднимая глаз. — То, что загружено через порт, может оказаться чьим угодно.

До-ын не нашла что ответить

Ближе к концу Энди достал из кармана наушники, повертел их в пальцах. Провод зацепился за край стола, штекер выскочил из гнезда, и из маленького старого плеера в его кармане тихо, хрипло зазвучала музыка.

Бит. Тяжёлый, медленный, с глухим басом, который отдавался в столешнице. Поверх — что-то вроде старого пианино, записанного с шумом, будто через стену. Несколько нот повторялись по кругу, с ошибкой в одном месте: одна нота каждый раз звучала чуть раньше, чем должна была.

Энди выругался и потянулся к карману.

— Подожди, — сказала До-ын. Он замер. — Что это?

— Ничего. Старьё.

— Чьё?

Энди помолчал.

— Моё.

До-ын протянула руку ладонью вверх. Он смотрел на её ладонь несколько секунд — белую, тонкую, без единой линии дрожи. Потом нехотя вынул наушники из кармана и положил ей в руку.

Она надела их. Бит заполнил голову. Бас лёг куда-то под рёбра. Пианино плыло поверх, хрипло и неровно, и на той самой ноте, которая звучала раньше времени, внутри До-ын что-то дёрнулось.

Она не могла это назвать чем-то. Клубника по утрам была просто текстурой. Это — не было просто звуком. Это было как если бы кто-то в пустой комнате, где никогда никого не было, вдруг тихо сказал её имя. Трек кончился. До-ын сидела неподвижно.

— Давай ещё раз, — сказала она.

— Чего?

— Включи ещё раз.

Энди смотрел на неё с подозрением, но включил. Она слушала с закрытыми глазами. На ошибочной ноте её пальцы на столе чуть сжались.

— Здесь ошибка, — сказала она, не открывая глаз. — Одна нота раньше, чем надо.

— Знаю.

— Почему не исправил?

— Отец так играл, — сказал Энди. И сам удивился, что сказал это. — Это его запись. Старая. Он играл на пианино, когда был жив. Всегда ошибался в этом месте. Я пытался исправить, а потом понял, что без ошибки это уже не он.

До-ын открыла глаза. Энди смотрел в окно, на море. Челюсть сжата. Он явно жалел, что сказал.

— Твой отец, — сказала До-ын. — Он…

— Не надо, — оборвал Энди. — Ты не обязана. Я знаю, что ты скажешь. «Мне жаль». Тебе твои две недели все говорят «мне жаль», и ты, наверное, уже блевать от этого хочешь. Так что давай без.

До-ын кивнула. Сняла наушники и протянула ему.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

Она подумала.

— Не знаю, — сказала она. И это было правдой. Впервые за две недели — может, впервые за всю жизнь — она сказала что-то, не зная, зачем.

Энди взял наушники. Их пальцы соприкоснулись.

— Чёрт, — сказал он. — Ты горишь вся.

— Обострение.

— Нейрочума?

— С рождения. От матери.

Энди посмотрел на неё по-другому. Не как охранник. У него самого дома за столом спит мать с серым портом на шее.

— Тебе бы домой, — сказал он.

— Тебе тоже. Ты опаздываешь.

Он глянул на запястье и выругался. Над чипом мигало оранжевое уведомление: [Смена «Кольцевого» начинается через 12 минут]

— Откуда ты…

— Оно светилось у тебя последние десять минут, — сказала До-ын. — Иди, Сайнз. Завтра в то же время.

Он ушёл быстро, не прощаясь. До-ын осталась сидеть.

Она запомнила трек. Весь, до последней ноты, вместе с хрипом и ошибкой. Она умела запоминать всё. Но впервые ей захотелось запомнить что-то просто так.

«Кольцевой» был курьерской службой для тех, кому было некуда больше идти. Курьерам давали временный пропуск через стены — между тройкой, двойкой и первой линией, только на время заказа. Платили за доставку, штрафовали за опоздание. Если опоздал три раза за месяц, пропуск аннулировали. Если пропуск аннулировали, ты оставался в том кольце, где тебя застало.

— Сайнз, ёб твою мать, — сказал диспетчер в наушнике вместо приветствия. Диспетчера звали Гриша, и Энди ни разу не видел его лица. Только голос: прокуренный, усталый, злой. — Четыре минуты до начала смены, а ты ещё на первой линии. Ты охуел?

— Я уже бегу.

— Беги быстрее. У тебя восемь заказов. Первый — первая линия, вилла «Аквамарин», пакет из аптеки Lebens. Второй — тройка, Рыбный ряд, тоже аптека. Потом соберёшь по ходу.

— Тройка после первой линии? Это через весь город.

— А я похож на того, кто это решает? Алгоритм решает. Беги давай!

Энди побежал.

Вилла «Аквамарин» стояла на склоне над частным пляжем. Белый дом, бирюзовый бассейн, три дрона-уборщика полировали ступени, которые и так блестели. Дверь открыла женщина в домашнем халате, стоившем больше, чем вся квартира Сайнзов.

Она взяла пакет, не глядя на Энди. Открыла. Достала флакон, прочитала этикетку.

— Это не та дозировка.

— Я только доставляю, мэм.

— Я заказывала двадцать миллиграммов, а здесь пятнадцать.

— Я не вскрываю посылки. Можете оставить жалобу в приложении.

Женщина подняла на него глаза. Посмотрела на куртку, на ботинки, на наушники, перемотанные изолентой.

— Из какого ты кольца?

— Из второго.

— А, — сказала она, будто это всё объясняло. — Жалобу оставлю на тебя.

Дверь закрылась. Через минуту запястье пискнуло: [Оценка клиента: 1 из 5. Причина: некомпетентность курьера. Штраф: 40 МБ]

Энди стоял на белой ступеньке и смотрел на дрона, который уже полировал место, где только что стояли его ботинки.

— Сучка, — тихо сказал он.

— Сайнз, не стой, — сказал Гриша. — Тройка ждёт.

В тройку он въехал на монорельсе, потом бежал пешком. Рыбный ряд — узкая улица между двумя бетонными стенами домов, сплошь занавешенная проводами, вывесками и сохнущим бельём. Пахло жареной рыбой, мочой и горелым пластиком. Торговцы кричали на трёх языках, с балкона второго этажа кто-то орал на кого-то матом, внизу дети гоняли по лужам самодельного дрона из консервных банок. До аптеки оставалось два квартала, когда улица впереди вдруг замолчала.

Тишина в тройке была неправильной. Энди остановился. В конце ряда, перегородив проход, стояли три белых фургона с зелёными крестами. Задние двери распахнуты. Вокруг них — люди в белой медицинской броне, с закрытыми лицами, с изогнутыми инструментами на поясах, похожими на хирургические щипцы, только длиннее. Санитары.

— Ох, бля, — сказал кто-то рядом. — Опять.

Двое санитаров выводили из подъезда мужчину. Он не сопротивлялся — просто шёл, медленно, как во сне. За ним выбежала женщина в домашних тапках, хватала санитаров за руки, кричала:

— Он заплатит! Он заплатит, у него зарплата в пятницу! Три дня! Вы что, три дня подождать не можете?!

Санитар молча стряхнул её руку. Мужчину поставили на колени у фургона. Один из санитаров снял с пояса инструмент, приложил к его затылку, туда, где у всех больных стоял порт. Раздался щелчок. Мужчина дёрнулся всем телом и обмяк. Санитар отсоединил от затылка серый цилиндр, весь в чём-то красном, и аккуратно положил его в пластиковый контейнер с номером.

Женщина закричала. Не словами — просто звуком.

И тройка взорвалась.

Сначала полетела бутылка. Потом камень. Потом с балкона второго этажа на фургон рухнул старый кондиционер. Люди высыпали из дверей, из переулков, из-за прилавков. Кто-то орал «Суки! Твари! Упыри!», кто-то просто бросал всё, что попадалось под руку.

Санитары не побежали. Они отошли к фургонам, сомкнулись. Из-за угла с воем выехали две машины синих.

Первый выстрел прозвучал почти буднично. Энди нырнул под прилавок рыбного лотка. Рядом, прижимая к груди ящик с кальмарами, сидел старик-торговец.

— Резиной лупят? — спросил Энди.

— Пока резиной, — сказал старик, не поворачивая головы. — Потом как пойдёт

Выстрелы участились. Кто-то закричал от боли. Над улицей с жужжанием прошёл полицейский дрон, сбрасывая на толпу облака белого газа. Энди натянул ворот толстовки на нос. Глаза всё равно резануло.

Он смотрел из-под прилавка, как мужчину без порта грузят в фургон. Мужчина больше не двигался. Глаза у него были открыты, лицо пустое. Через неделю он будет сидеть на берегу Утиля и смотреть на воду.

Запястье Энди пискнуло.

[Заказ №2: до окончания времени доставки 6 минут. Опоздание повлечёт штраф]

— Да ты издеваешься, — прошептал Энди.

— Ты чего? — спросил старик.

— Доставка.

Старик посмотрел на него, на пакет в его руках, на запястье. Потом коротко, беззвучно рассмеялся.

— Беги через Седьмой переулок. Там синих нет. Аптека с чёрного хода открыта.

— Спасибо.

— Не благодари, сынок. Это ведь моему внуку лекарство.

Энди бежал через Седьмой переулок, задыхаясь от газа, и думал, что где-то в этом пакете лежит лекарство, за которое люди в этом квартале завтра будут отдавать память. Он успел за сорок секунд до штрафа.

Смена кончилась после десяти. Восемь заказов, один штраф, два «спасибо», одна оценка «1 из 5». Девяносто шесть монбаксов на счету после вычетов. До платежа за подписку матери не хватало ещё четыре тысячи девятьсот. Энди шёл домой пешком через переходную зону — полосу между тройкой и стеной двойки. Здесь было темно: фонари разбиты, реклама не горела, жилых домов почти не осталось. Склады, гаражи, бетонные заборы. Короткий путь до турникетов. Все курьеры ходили здесь, потому что так экономили пятнадцать минут. Тем не менее, все курьеры знали, что ходить здесь нельзя.

Он услышал голос раньше, чем увидел.

— Не торопись, — сказал голос. — Мы никуда не торопимся.

Голос был мягкий. Вежливый. Низкий, с лёгкой металлической хрипотцой, как у старого динамика. Так разговаривают с ребёнком, который боится врача.

Энди замер у угла склада. Под единственным работающим фонарём, в пятне жёлтого света, на коленях стоял человек. Худой, в рабочей куртке Lebens, с серым портом на затылке. Руки у него тряслись так сильно, что он даже не пытался их поднять.

Перед ним, тоже на коленях, сидел Садо.

Энди знал, кто это. Его знал весь город — по слухам, по обрывкам видео, которые удаляли из сети через минуту после публикации. Огромный, больше двух метров, даже стоя на коленях выше любого человека. Тело почти целиком из металла: чёрные пластины брони, хромированные суставы, толстые кабели, уходящие под пластины, как вены. От лица осталась половина — левая, человеческая, бледная, гладко выбритая. Правая была чёрной маской с одним красным оптическим глазом. Человеческий глаз — серый, спокойный — смотрел на стоящего перед ним мужчину с вниманием и почти нежностью.

Перед Садо на чистом белом платке, расстеленном прямо на грязном асфальте, лежали предметы. Энди не сразу понял, что это. Короткий нож. Длинный нож. Что-то похожее на крючок. Маленькая чаша.

Садо взял короткий нож. Неторопливо протёр его краем платка — сначала одну сторону, потом другую. Положил платок, сложенный вчетверо. Каждое движение было медленным, точным, будто он выполнял старинную церемонию.

— Вы должны SORA восемнадцать тысяч, — мягко сказал Садо. — Вы пытались продать оборудование компании на чёрном рынке. Это нехорошо.

— Я верну, — прошептал мужчина. — Я всё верну, у меня дочь, у меня…

— Конечно, вернёте, — сказал Садо. — Всё, что у вас есть.

Энди увидел синих. Полицейская машина стояла в тридцати метрах, у ворот склада. Двое полицейских курили, облокотившись на капот. Один смотрел в телефон. Второй смотрел на Садо, на мужчину, на нож — спокойно. Потом отвернулся и щелчком отбросил окурок.

Садо начал. Энди не смотрел. Он прижался спиной к холодной стене склада и смотрел на свои ботинки. Но слышать он не мог перестать. Первый крик был громким. Второй — тише. Потом крики стали чем-то другим, не похожим на человеческий голос. Между ними, в паузах, звучал мягкий голос Садо: он что-то говорил, спокойно, ласково, будто объяснял. Что-то о терпении. О том, что всё имеет порядок.

По асфальту, по трещине вдоль стены, к ботинкам Энди медленно поползла тёмная струйка. Она блестела в свете фонаря.

Энди не мог пошевелиться. Внутри него кто-то кричал: сделай что-нибудь. Позови на помощь. Брось камень. Беги к синим. Но синие стояли в тридцати метрах и курили. И Энди понимал — с ясностью, от которой хотелось блевать, — что если он сейчас выйдет из-за угла, его положат на тот же асфальт, рядом. И никто не придёт. И Лили останется одна с матерью.

Крики кончились. Стало очень тихо. Где-то далеко, в порту, глухо стрельнули дважды. Над головой прогудел монорельс.

— Ты можешь выйти, — сказал мягкий голос.

Энди перестал дышать.

— Я знаю, что ты там, — сказал Садо. — Ты стоишь там четыре минуты и двенадцать секунд. Пульс сто сорок. Выйди.

Энди вышел. Садо стоял. Огромный, чёрный, в пятне жёлтого света. Белый платок был сложен у его ног. Человеческий глаз смотрел на Энди внимательно и почти с любопытством. Красный оптический мигнул — сканирование.

За его ногами на асфальте было то, на что Энди не стал смотрить. То, что осталось от человека.

— Курьер, — сказал Садо, констатация. — «Кольцевой». Двойка. Сайнз.

Он произнёс фамилию медленно, будто пробуя её на вкус. Человеческий уголок рта чуть дрогнул.

— Сайнз, — повторил Садо. — Знакомая фамилия.

Энди молчал. Ноги не держали. Он не знал, почему всё ещё стоит. Садо сделал шаг. Асфальт под его ногой хрустнул. Ещё шаг. Он подошёл совсем близко, и Энди почувствовал запах — машинное масло, озон и что-то сладкое, медное.

Садо наклонился. Огромная металлическая рука поднялась к лицу Энди — и аккуратно, двумя пальцами, поправила воротник его куртки. Отцовской куртки.

— Иди домой, Сайнз, — мягко сказал Садо. — Уже поздно. Тебя ждут.

Он выпрямился, отвернулся, поднял белый платок и пошёл к машине синих. Полицейские распахнули перед ним заднюю дверь. Один кивнул Садо, как начальнику. Второй посмотрел на Энди.

— Ты слышал, пацан. Вали домой. Ты ничего не видел.

Машина уехала. Энди пошёл к турникетам. Он прошёл анализ крови — зелёный. Приложил запястье — зелёный. Сел в пустой вагон монорельса, доехал до своей станции, поднялся на свой этаж. Всю дорогу он не чувствовал ни рук, ни лица. Только в лифте посмотрел вниз и увидел, что носки его ботинок в чём-то тёмном, засохшем.

Он стоял перед дверью квартиры и тёр ботинки о коврик. Долго. Пока не убедился, что ничего не осталось. Потом ещё немного. Потом открыл дверь.

На кухне пахло едой. Не разогретыми полуфабрикатами, которые Энди закупал пачками на неделю. Едой. Жареным луком, специями, чем-то тёплым и домашним, о чём он успел забыть.

Свет был включён весь — не одна лампа над плитой, а все. Стол был чистым. На столе стояли три тарелки. Бутылок не было.

У плиты стояла мать. Волосы вымыты и собраны в аккуратный пучок, как когда-то. На ней было старое платье в мелкий синий цветок, которое Энди не видел лет пять. Она мешала что-то в сковородке и напевала. Тихо, без слов — ту же мелодию, что была в отцовской записи.

Лили сидела за столом и смеялась. Она смеялась так, как Энди не слышал давно: громко, взахлёб, держась за живот.

— Энди! — Лили вскочила. — Мама готовит рагу! По папиному рецепту!

Мать обернулась. Она была трезвой. Энди увидел это сразу — по глазам, ясным и немного испуганным, по рукам, которые почти не дрожали. Только левая, чуть-чуть.

— Привет, — сказала Элизабет. — Ты поздно.

— Смена, — сказал Энди. Голос не слушался. — Мам…

— Садись. Остывает.

Он сел. Он смотрел, как мать раскладывает рагу по тарелкам, и не мог понять, что происходит, — будто он ошибся этажом и вошёл в чужую квартиру, в чужую жизнь, где ничего не случилось за эти пять лет.

— Где… — начал он.

— Вылила, — сказала мать. Она села напротив. — Все. Шесть бутылок. Лили...

— Видела, — подтвердила Лили. — Она плакала, и выливала, и ругалась. Очень смешно ругалась. Я не знала, что она такие слова знает.

— Лили!

— Ну что? Правда же!

Мать рассмеялась. Коротко, хрипло, но по-настоящему. Энди не слышал её смеха так давно, что не сразу понял, что это за звук.

— Я сегодня позвонила в школу на Двенадцатой, — сказала Элизабет. — Им нужен учитель биологии. Старый уволился. Я… когда-то была неплохим биологом. Сказали, могу прийти на собеседование в четверг.

— Мам, — сказал Энди. — Это… это правда?

— Правда. — Она помолчала, глядя в тарелку. — И я позвонила в Lebens. Попросила рассрочку на подписку. Сказали, рассмотрят, если будет подтверждение дохода.

Энди смотрел на неё. Внутри было что-то тяжёлое и горячее, оно поднималось к горлу, и он не знал, как его остановить.

— Ешь, — сказала мать мягко. — Ты же не ел ничего весь день, да?

Он ел. Рагу было горячим, острым, точно таким, как у отца. Лили болтала без остановки — про школу, про учительницу, которая сказала, что её рисунок отправят на городской конкурс, про мальчика из параллельного класса, который пялится на неё на переменах. Мать слушала, кивала, смеялась. Чарли из динамика над холодильником молчал. Впервые за много месяцев он молчал весь вечер.

После ужина Лили принесла альбом и попросила их не двигаться. Энди и мать сидели рядом на старом диване, и Лили рисовала их — быстро, сосредоточенно, высунув кончик языка, как в детстве.

— А папу? — спросила мать.

Лили подняла глаза.

— Я по памяти, — сказала она. — Можно?

— Можно, — сказала мать.

Лили рисовала долго. Когда она развернула альбом, на диване сидели четверо. Отец сидел с краю, обнимая мать за плечи, и улыбался той улыбкой, которую Энди почти забыл. Лили нарисовала его точно. Даже маленький шрам на подбородке.

Мать смотрела на рисунок и не говорила ни слова. Потом протянула руку и провела пальцем по лицу отца на бумаге. Осторожно, как будто могла его разбудить.

— Он бы тобой гордился, — сказала она Лили. Потом повернулась к Энди. — Вами обоими.

Энди встал.

— Я… сейчас.

Он ушёл в ванную, закрыл дверь и включил воду.

Он не плакал с похорон отца. Пять лет. Пять лет он держал всё — долги, мать, Лили, школу, грант, работу, — держал на одном упрямстве, потому что отец всегда держал. Сегодня он видел, как человеку вырезают порт на глазах у жены. Сегодня он стоял за углом и слушал, как другого человека режут на куски, а полиция курит рядом. Сегодня огромная рука психопата поправила воротник его куртки, и он не смог даже пошевелиться.

А теперь мать вылила бутылки и приготовила отцовское рагу. И Лили смеялась. Кажется, что динамика его жизни перевернулась к чертям.

Энди сидел на краю ванны, зажав рот ладонью, и плакал так, что болела грудь.

Когда он вышел, мать стояла в коридоре. Она ничего не спросила. Просто обняла его. Он был выше её на голову, и ей пришлось встать на цыпочки.

— Прости меня, — сказала Элизабет ему в плечо. — Прости, Энди. Ты не должен был тащить это один. Я знаю. Я всё знаю. Я больше не буду.

— Мам…

— Я больше не буду, — повторила она. — Я обещаю.

Лили выглянула из комнаты, увидела их, ничего не сказала — подошла и обняла их обоих сбоку, уткнувшись лицом брату в куртку.

Они стояли так в узком коридоре долго. Над городом за окном горела надпись про вечный понедельник. Но в квартире Сайнзов в ту ночь было тихо и тепло. Почти как в воскресенье.

На сорок третьем этаже первой линии было темно.

До-ын лежала на кровати поверх одеяла, в одежде, с мокрым полотенцем на лбу. Температура держалась на тридцати восьми и девяти. Суставы ломило. Линии вдоль позвоночника пульсировали тупой, тёплой болью.

Она не спала. Она слушала: в голове, ровно и чисто, с идеальной точностью, звучал трек Энди. Бит. Бас. Хриплое пианино. И нота, которая всегда приходила раньше времени.

Она проиграла его в голове сорок три раза. На каждой ошибочной ноте внутри что-то отзывалось. Каждый раз слабее, но не исчезая совсем.

На сорок четвёртом проигрыше она открыла на запястье поиск.

Ввела имя. [Элизабет Сайнз]

Профиль. Фото пятилетней давности: светловолосая женщина в лабораторном халате, бейдж SORA на груди. Подпись под бейджем почти не читалась. До-ын увеличила.

[Отдел разработки. Нейрокартография]

Что-то внутри — не та часть, что отзывалась на музыку, а другая, холодная, ровная, — сдвинулось и встало на место. Как деталь, которую долго искали.

[Найти]

[Найдено]

[Адрес: двойка, квартал Сикамор, дом 14]

До-ын долго смотрела на светящийся адрес над запястьем. Потом закрыла его и глаза. В голове продолжала играть музыка. Она не стала её выключать.