Книга-𝐈

«Похищение»

ПРОЛОГ

Мир закружился перед глазами. Иглы старой ели слились в размытое пятно на фоне ночного неба, а в следующее мгновение Сорен почувствовал, как его замутило: лесная земля с ужасающей скоростью неслась ему навстречу.

Обезумевший от страха совёнок отчаянно захлопал своими короткими, ещё неокрепшими крылышками.

Бесполезно! — пронеслось у него в голове. Я погиб. Я — мёртвый совёнок. Всего три недели назад вылупился из яйца… и вот моя жизнь закончилась!

Но вдруг что-то замедлило его падение. Случайный порыв ветра? Невидимая воздушная подушка? Или лёгкие, почти невесомые потоки воздуха, скользнувшие сквозь редкий детский пух?

Что это было?

Время словно остановилось.

Вся его короткая жизнь пронеслась перед глазами — каждое её мгновение, начиная с самого первого воспоминания…

Обзорная карта мира

[[image:/storage/reader-images/bf89d42713349247e2c3cf5c45f61327345e6a2e.png]]

[[image:/storage/reader-images/44aca43b87eead97318edd9464dda4f9e30987be.png]]

— Ноктус, дорогой, не подбросишь ещё немного пуха? Кажется, наш третий малыш вот-вот появится на свет. Скорлупа уже начала трескаться.

— Только не снова… — тяжело вздохнул Клудд.

— Что значит «не снова», Клудд? — в голосе отца зазвучала строгость. — Неужели ты не рад ещё одному братишке?

— Или сестрёнке? — с мягким, едва слышным посвистом добавила мать — так сипухи выражали ласку.

— А я хочу сестрёнку! — радостно пискнул Сорен.

— Ты сам всего две недели назад вылупился, — фыркнул Клудд, поворачиваясь к младшему брату. — Что ты вообще можешь знать о сёстрах?

«Может быть, сёстры и правда лучше братьев», — подумал Сорен.

Братец Клудд, казалось, невзлюбил его с той самой минуты, как он появился на свет.

— И уж точно никому не захочется, чтобы новый птенец вылупился именно тогда, когда тебе пора начинать ветвление, — недовольно буркнул Клудд.

Ветвление — так у сов назывался первый шаг к полёту. Совята учились перепрыгивать с ветки на ветку, всё увереннее взмахивая крыльями.

— Полно тебе, Клудд, — мягко, но твёрдо остановил его отец. — Не торопи события. До ветвления ещё успеешь. Лётные перья появятся у тебя не раньше чем через месяц, а то и позже.

Сорен уже собирался спросить, что такое месяц, как вдруг тишину прорезал едва слышный треск.

В одно мгновение всё семейство замерло…

Для любого другого лесного зверя этот звук остался бы незамеченным. Но сипух природа наделила поистине удивительным слухом.

— Началось! — взволнованно выдохнула мать Сорена. — Вот оно!

Она снова тихо проворковала от счастья, не сводя восхищённого взгляда с белоснежного яйца, которое всё сильнее покачивалось. Вдруг на скорлупе появилась крошечная дырочка, и из неё показался маленький острый выступ.

— Яичный зуб! Во имя Глаукса! — восторженно воскликнул отец Сорена.

— А у меня он был больше, правда, пап? — Клудд бесцеремонно отпихнул Сорена, стараясь получше рассмотреть яйцо.

Но Сорен тут же снова юркнул под тёплое отцовское крыло.

— Даже не знаю, сынок, — с улыбкой ответил отец. — Но посмотри, какой он крошечный… И как сверкает! Каждый раз дух захватывает. Представь только: такое маленькое существо прокладывает себе дорогу в огромный, необъятный мир. Ах… благослови мой желудок! Разве это не настоящее чудо?

И это действительно было чудом.

Сорен не мог оторвать взгляда от маленького отверстия. Оно быстро превращалось в сеть тонких трещинок: одна стала двумя, затем тремя. Яйцо едва заметно дрогнуло, и трещины начали медленно расползаться по гладкой скорлупе.

Всего две недели назад он сам выбирался наружу точно так же.

От одной этой мысли сердце забилось быстрее.

Это было невероятно.

— Мам, а куда делся мой яичный зуб?

— Он отвалился, придурок, — небрежно сказал Клудд.

— А-а… — тихо протянул Сорен.

Родители были настолько поглощены вылуплением малыша, что даже не сделали Клудду замечания за его грубость.

— Миссис Пи! Где миссис Плитивер? — встревоженно позвала мать.

— Здесь я, мадам, — тотчас отозвался знакомый голос.

В дупло бесшумно вползла миссис Плитивер — старая слепая змея, долгие годы служившая совиной семье. Слепые змеи, рождавшиеся без глаз, издавна были хранительницами гнёзд. Они следили за чистотой, поедая с аппетитом – личинок, жуков и прочую мелкую нечисть, которая могла завестись в дуплах.

— Миссис Плитивер, надеюсь, в том углу, куда Ноктус постелил свежий пух, нет ни личинок, ни паразитов?

— Разумеется, нет, мэм. — Змейка даже слегка обиделась. — В конце концов, сколько выводков совят мы с вами уже вместе вырастили?

— Простите меня, миссис Плитивер. Не знаю, как я могла в вас усомниться. Просто каждый раз, когда появляется новый малыш, я ужасно волнуюсь. Всё словно происходит впервые. Наверное, я никогда к этому не привыкну.

— Ну что вы, мэм, не стоит извиняться. — В голосе старой змеи прозвучала добродушная снисходительность. — Вы думаете, другие птицы хоть немного заботятся о чистоте своих гнёзд? Если бы вы только знали, какие истории мне доводилось слышать о чайках… Ох, нет-нет, лучше я даже не буду рассказывать.

Слепые змеи необычайно гордились тем, что служат совам, которых считали самыми благородными птицами на свете.

Аккуратные и педантичные от природы, они с нескрываемым презрением относились ко всем прочим пернатым, считая их ужасными неряхами.

Дело в том, что остатки пищи, которые совы не могут переварить обычным способом — например, шерсть, кости и зубы добычи, — спрессовываются в небольшие комочки, точно повторяющие форму их мускульного желудка. Через несколько часов после еды совы отрыгивают эти комочки, называемые погадками.

И хотя мягкие части добычи совы переваривают точно так же, как и остальные птицы, и даже испражняют их в жидком виде, слепые змеи всё равно считают пищеварительную систему своих хозяев верхом птичьего совершенства.

«Мокрозадые» — так они презрительно называют остальных птиц. Разумеется, миссис Плитивер никогда не позволяла себе употреблять столь грубые слова в присутствии совят.

— Мама! — ахнул Сорен. — Смотри!

Внезапно всё дупло словно содрогнулось от громкого треска. Конечно, по-настоящему громким он казался лишь для необыкновенно чуткого слуха сипух.

И вот скорлупа наконец раскололась.

На мягкий пух неуклюже вывалился крошечный, покрытый слизью комочек.

— Девочка! — радостный победный крик вырвался из груди матери. Это был крик чистого, ничем не омрачённого счастья. — Какая прелесть!..

— Очаровательна! — с улыбкой произнёс отец.

Клудд лишь зевнул.

А Сорен, затаив дыхание, во все глаза смотрел на крохотное голое создание. Огромная голова казалась слишком тяжёлой для такого маленького тельца, а большие выпуклые глаза были крепко закрыты.

— Мам, а что у неё с головой? — осторожно спросил он.

— Ничего, милый. У всех только что вылупившихся совят голова кажется непропорционально большой. Пройдёт немного времени, и тельце догонит её в росте.

— Главное, чтобы мозги не отставали, — еле слышно буркнул Клудд.

— Поэтому первое время малыши даже не могут держать голову прямо, — продолжила мать, словно не расслышав его. — Ты ведь тоже был таким.

— И как же мы назовём нашу маленькую красавицу? — спросил отец.

— Эглантина, — не задумываясь ответила мать. — Я всегда мечтала, чтобы у меня была маленькая Эглантина.

— О-о-о! Мам, какое чудесное имя! — восхищённо воскликнул Сорен.

Он тихонько повторил его, словно пробуя на вкус:

— Эг~лан~тина…

Потом осторожно наклонился к крохотному белому комочку, который едва заметно вздрагивал от каждого вдоха.

— Эглантина… — прошептал он почти неслышно.

И ему вдруг показалось, что одно из плотно сомкнутых век чуть-чуть дрогнуло, приоткрывшись на тоненькую щёлочку, а едва различимый голосок тихо прошептал:

— Привет…

В тот самый миг Сорен понял, что уже всем сердцем любит свою маленькую сестрёнку.

На этом чудеса не закончились. Не прошло и минуты, как дрожащий, мокрый комочек превратился в пушистый белоснежный клубочек пуха. Казалось, Эглантина крепла прямо на глазах.

Родители уверяли Сорена, что всего две недели назад он рос точно так же.

К вечеру настало время Церемонии Первого Насекомого. Глазки Эглантины уже были широко раскрыты, а сама она отчаянно пищала от голода.

Казалось, ей стоило огромных усилий дослушать приветственную речь отца до конца.

— Маленькая Эглантина, добро пожаловать в Тито, — торжественно начал Ноктус. — Добро пожаловать в Лес Тито — родной дом сипух. На высоком языке науки наш вид величали Tyto alba (Тито альба). Давным-давно, в незапамятные времена, наши предки действительно жили в амбарах, отчего нас и прозвали амбарными совами. Но с тех пор многое изменилось. Теперь мы вместе с нашими родственниками из рода Tyto живём в этом лесном королевстве, которое носит имя Тито.

Он сделал небольшую паузу и с тёплой улыбкой посмотрел на новорождённую дочь.

— Нас осталось совсем немного. Пожалуй, наше королевство — самое маленькое среди всех совиных земель. Да и, если говорить начистоту, прошло уже очень много времени с тех пор, как у нас был настоящий король…

— Когда-нибудь, — продолжил Ноктус, — когда ты подрастёшь и вступишь во второй год своей жизни, ты тоже покинешь это дупло. Найдёшь себе собственный дом, встретишь спутника жизни, и уже там вырастишь своих птенцов.

Именно эта часть речи каждый раз одновременно восхищала и тревожила Сорена.

Он никак не мог представить, что однажды станет взрослым и будет жить отдельно. Как можно расстаться с мамой и папой?

И всё же где-то глубоко внутри уже жило странное, необъяснимое желание расправить крылья и взмыть в небо. Даже сейчас, когда его крохотные крылышки были ещё слишком слабы, а настоящие лётные перья даже не начали расти.

— А теперь, — торжественно произнёс отец, — настало время Церемонии Первого Насекомого.

Он повернулся к супруге.

— Марелла, дорогая, принеси, пожалуйста, сверчка.

Мать подошла к Эглантине. В клюве она держала одного из последних сверчков уходящего лета.

— Ну же, малышка, кушай. Запомни: что сверчка, что мышонка, что полёвку — любую добычу нужно глотать с головы. Только так и никак иначе.

Эглантина послушно раскрыла клювик и одним движением проглотила сверчка.

Ноктус с довольным видом наблюдал за дочерью.

— М-м-м… Вот это славно! — удовлетворённо протянул он. — Щекотики в животике, верно я говорю?

Клудд лишь закатил глаза и широко зевнул.

Порой родители ужасно его смущали. Особенно отец со своими бесконечными глупыми шуточками.

— Ну и лесной остряк… — едва слышно буркнул Клудд.

Тем утром, когда над лесом уже занимался рассвет и совы устроились на дневной отдых, Сорен всё никак не мог уснуть.

Появление маленькой сестрёнки так взволновало его, что сон никак не шёл.

Родители устроились на уступе над гнездом, где обычно спали. Сквозь полумрак дупла, медленно наполнявшегося бледным утренним светом, до Сорена доносились их приглушённые голоса.

— Ах, Ноктус… Это правда? Ещё один совёнок исчез? — тихо спросила Марелла.

— Боюсь, что да, моя дорогая.

На несколько мгновений повисла тревожная тишина.

— Сколько их пропало за последние дни?

— Если не ошибаюсь… уже пятнадцать.

— Пятнадцать?.. — голос Мареллы дрогнул. — Но еноты не могли утащить столько совят…

— Нет, — мрачно ответил Ноктус. — И это ещё не всё.

— Что ты имеешь в виду? — почти шёпотом спросила она.

Отец помедлил, словно ему было тяжело произнести следующие слова.

— Стали исчезать яйца.

— Яйца?..

— Да. Прямо из гнёзд.

— Нет!.. — Марелла судорожно втянула воздух. — Такого не может быть… Никогда в жизни не слышала ничего подобного. Это… это немыслимо.

— Я решил рассказать тебе, — тихо ответил Ноктус. — На случай, если однажды судьба подарит нам ещё один выводок.

— О великий Глаукс… — потрясённо выдохнула Марелла.

От удивления глаза Сорена распахнулись.

Никогда прежде он не слышал, чтобы мама так выражалась.

— Но ведь во время высиживания мы почти не покидаем гнезда. — Она ненадолго умолкла, и в её голосе зазвучал страх. — Значит… кто-то наблюдает за нами. Постоянно.

— Кто бы это ни был, он умеет либо летать… либо отлично лазает по деревьям, — мрачно произнёс Ноктус.

Словно холодный ветерок пробежал по дуплу.

Сорену стало не по себе.

Он вдруг представил, что Эглантина могла исчезнуть ещё тогда, когда была всего лишь яйцом. От одной этой мысли у него всё сжалось внутри.

Нет… Он никогда не позволит, чтобы с сестрёнкой случилось что-то подобное.

Он будет оберегать её всегда.

Сорену казалось, что стоило Эглантине съесть своего первого сверчка, как с тех пор она только и делала, что ела.

Родители со смехом уверяли, что две недели назад он был точно таким же.

— Да ты и сейчас не сильно изменился, Сорен! — подшучивал отец. — Глядишь, скоро придёт время твоей Церемонии Первого Мяса с Шёрсткой!

Так и проходили первые недели жизни в гнезде — одна церемония сменяла другую.

Каждая из них становилась новой ступенькой взросления и приближала самое важное событие в жизни любого совёнка — Первый Полёт.

Именно его все ждали с особым трепетом.

— Шёрстка… — едва слышно прошептал Сорен.

Он никак не мог представить, какая она на вкус. Каково это — проглотить кусочек мяса прямо с мягкой шёрсткой.

До сих пор мама всегда тщательно очищала добычу: сначала снимала всю шерсть, потом аккуратно выбирала косточки и только после этого давала Сорену маленькие кусочки свежей мышатины или беличьего мяса.

А Клудд уже почти дорос до Церемонии Первых Костей. Совсем скоро ему разрешат есть добычу целиком — как любил говорить отец, «от носа до кончика хвоста».

Именно перед этой церемонией молодые совята начинали ветвление — свои первые прыжки с ветки на ветку.

А вскоре после этого наступал день, которого ждал каждый совёнок.

Под внимательным взглядом родителей он впервые расправлял крылья и отправлялся в свой Первый Полёт.

— Прыг! Прыг! Вот так, Клудд! Теперь, когда отталкиваешься, помогай себе крыльями. Вот так… на следующую ветку. И запомни: пока это всего лишь ветвление. Никаких полётов. Даже когда начнутся первые уроки полёта, ты не должен летать один, пока мы с мамой не разрешим.

— Да, пап… — скучающе протянул Клудд.

А потом едва слышно пробормотал:

— Сколько раз я уже слушал эту лекцию…

Сорен тоже слышал её бессчётное количество раз, хотя до ветвления ему было ещё далеко.

Каждый совёнок знал: нет ничего опаснее, чем попытаться взлететь раньше времени.

И всё же именно это чаще всего и происходило.

Стоило родителям улететь на охоту, как соблазн испытать новенькие крылья становился почти непреодолимым.

Но такие попытки редко заканчивались удачей.

Обычно незадачливого совёнка ждал стремительный полёт… прямо вниз.

В лучшем случае он оставался без гнезда. В худшем — получал серьёзные травмы и оказывался на земле, совершенно беззащитный перед лисами, енотами, змеями и другими хищниками.

К счастью, на этот раз отцовская лекция оказалась совсем короткой.

— Ну что ж, продолжим! — сказал Ноктус.

И урок ветвления возобновился.

— Чётче, Клудд! Чётче! И поменьше шума. Совы летают бесшумно.

— Но я же ещё не летаю, пап! — недовольно возразил Клудд. — Ты ведь сам без конца мне это повторяешь! Какая разница, шумлю я или нет, если я всего лишь учусь ветвлению?

— Привычка! — строго ответил Ноктус. — Шуметь привыкнешь сейчас — потом и летать будешь шумно. От дурных привычек, приобретённых во время ветвления, очень трудно избавиться.

— Ой, ну хватит уже…

— Ах, хватит?! — вспылил Ноктус и слегка стукнул сына клювом по голове так, что тот едва удержался на ветке.

Надо отдать Клудду должное — он даже не пискнул. Лишь сердито посмотрел на отца, снова встал поудобнее и продолжил перепрыгивать с ветки на ветку. Правда, теперь гораздо тише.

Из глубины дупла послышалось тихое шипение миссис Плитивер.

— Ох уж этот совёнок… Нелёгкий он. Очень нелёгкий… — пробормотала она. — Хорошо ещё, что мама этого не видит.

Вдруг она повысила голос:

— Эглантина!

Несмотря на слепоту, миссис Плитивер всегда каким-то непостижимым образом знала, чем заняты совята. Вот и сейчас она услышала характерный хруст в клювике малышки.

— Немедленно положи гнездового жучка! Совы не едят гнездовых жуков. Это работа домовых змей. Будешь их уплетать — растолстеешь, станешь ленивой и мягкотелой. Тогда не будешь готова к Церемонии Первого Мяса, потом пропустишь Первую Шёрстку, затем Первые Кости… А дальше, ну… сама понимаешь.

Она сделала небольшую паузу.

— А твоя мама сейчас как раз ищет для Сорена упитанную полёвку с мягкой шёрсткой — для его Церемонии Первой Шёрстки. И кто знает, может, заодно принесёт тебе жирную многоножку.

— О-о-о! — оживился Сорен. — Многоножки такие вкусные! Особенно когда все их маленькие лапки щекочут глотку, пока они скользят вниз!

— Сорен! — тут же попросила Эглантина. — Расскажи ещё раз, как ты впервые съел многоножку!

Миссис Плитивер тихонько вздохнула.

До чего же трогательно…

Эглантина ловила каждое слово старшего брата. Настоящая сестринская любовь. И Сорен отвечал ей тем же.

Со старшим же братом всё было иначе.

Миссис Плитивер и сама не могла понять почему.

Почти в каждом выводке находился один непоседливый или упрямый совёнок. Но Клудд был другим.

Не просто трудным.

В нём словно…

Словно чего-то не хватало.

Чего-то очень важного.

Чего-то… несовиного.

— Ну пожалуйста, Сорен! — снова взмолилась Эглантина. — Спой песенку про многоножку!

Сорен широко раскрыл клюв и запел:

Что это меня щекочет,Что внутри меня хохочет?Сколько насчитаю ножекУ ползучих этих крошек?Почему я так смеюсь,Что боюсь, что подавлюсь?Милые сороконожки,Моя лучшая еда!

Дайте мне сороконожек —Буду счастлив я всегда.Вы вкуснее всех знакомыхИ любимых насекомых.Вы сочнее всех жуков,Веселее всех сверчков,От которых я икаю.Только вас я обожаю!Милые сороконожки,Моя лучшая едаДайте мне сороконожек —Буду счастлив я всегда!

…едва Сорен допел песенку, как в дупло бесшумно впорхнула Марелла. Она опустилась рядом с совятами и положила перед собой упитанную полёвку.

— Вот, мои дорогие. Настоящая толстушка. Хватит и на Церемонию Первой Шёрстки для Сорена, и на Церемонию Первых Костей для Клудда.

— А я хочу свою собственную! — тут же заявил Клудд.

— Не говори глупостей, милый. Целую полёвку тебе одному всё равно не осилить.

— Целую полёвку! — радостно пискнула Эглантина. — Мамочка, это же рифмуется! Как здорово! Обожаю рифмы!

Все невольно улыбнулись.

Но Клудд даже не посмотрел на сестру.

— А я всё равно хочу полёвку только для себя, — упрямо повторил он.

Марелла строго взглянула на сына.

— Послушай меня внимательно, Клудд. В нашем доме еду не разбазаривают. Полёвка большая — её с лихвой хватит на всех. Ты пройдёшь Церемонию Первых Костей, Сорен — Церемонию Первой Шёрстки, а Эглантина — Церемонию Первого Мяса.

— Мясо?! Я буду есть настоящее мясо?! — от восторга Эглантина подпрыгнула на месте.

О милых-сороконожках она, кажется, уже и думать забыла.

— Вот и хорошо, — сказала Марелла. — А если тебе, Клудд, однажды захочется иметь собственную полёвку, ты сможешь сам поймать её на охоте.

Она устало присела, расправляя крылья.

— Я почти всю ночь выслеживала эту толстушку. В это время года в Тито с добычей туго. Честно говоря… я совсем выбилась из сил.

Над осенним лесом медленно плыл огромная оранжевая луна.

Казалось, она замерла прямо над могучей елью, в дупле которой жила семья Сорена. Лунный свет мягко струился сквозь вход в их маленький дом, окутывая его серебристым сиянием.

Ночь выдалась поистине особенной.

Такие ночи словно сами были созданы для церемоний — древних совиных обрядов, отмечавших каждый новый шаг на пути взросления.

И этой ночью, незадолго до рассвета, трое совят прошли свои очередные посвящения.

Эглантина — Церемонию Первого Мяса.

Сорен — Церемонию Первой Шёрстки.

А Клудд — Церемонию Первых Костей.

Вскоре Клудд отрыгнул свою первую настоящую погадку.

Небольшой плотный комочек шерсти и костей был идеально ровным — точь-в-точь по форме его мускульного желудка.

— Превосходная погадка, сынок, — с гордостью сказал Ноктус.

— И в самом деле, — с улыбкой подтвердила Марелла. — Очень аккуратная.

Клудд впервые за долгое время выглядел по-настоящему довольным собой.

А миссис Плитивер про себя подумала, что птица с таким благородным пищеварением просто не может быть по-настоящему плохой.

Всю ночь — с той самой минуты, когда огромная оранжевая луна начала медленно склоняться к горизонту, и до первых серых полос рассвета, — Ноктус Альба рассказывал истории.

Истории, которые совы слушали с незапамятных времён.

Ещё со времён Великого Глаукса.

Именно Глаукс положил начало древнейшему совиному ордену, от которого, как гласили легенды, произошли все совы на свете.

И тогда Ноктус начал свой рассказ:

— Давным-давно, ещё во времена Великого Глаукса, существовало братство сов-рыцарей. Их домом было легендарное королевство Га’Хуул.

Каждую ночь они поднимались в бескрайнее чёрное небо, чтобы вершить добрые дела.

Они никогда не произносили лжи.

Их долгом было исправлять несправедливость, защищать слабых, исцелять сломленных, смирять гордецов и лишать силы тех, кто обижал беззащитных.

С благородными сердцами они расправляли крылья и взмывали в ночную высь…

Клудд широко зевнул.

— Пап, это настоящая история или просто сказка?

— Это легенда, Клудд, — спокойно ответил Ноктус.

— Так она правда или нет? — не унимался тот. — Мне нравятся только настоящие истории.

Ноктус на мгновение задумался.

— Понимаешь, сынок, легенда — это не просто история. Она сначала поселяется у тебя внутри… где-то глубоко, словно в самом желудке. Потом проходит время, и ты начинаешь верить в неё всем сердцем. И, быть может, делает тебя лучше, чем ты есть…

«…И, быть может, делает тебя лучше, чем ты есть».

Эти слова, произнесённые глубоким, чуть хрипловатым голосом отца, были, пожалуй, последним, что запомнил Сорен, прежде чем с мягким глухим стуком упасть на густой мох.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, потом встряхнулся, пытаясь прийти в себя, и осторожно поднялся на лапы.

Кажется, всё было цело.

Но как такое могло случиться?

Ведь он вовсе не пытался летать, пока родители были на охоте.

О великий Глаукс!

Он даже ещё не начал ветвление. До «готовности к полёту», как любила говорить мама, было ещё очень далеко.

Так что же произошло?

Он помнил только одно: ещё секунду назад стоял у самого края дупла, выглядывая наружу в ожидании мамы и папы, которые должны были вернуться с охоты, а в следующее мгновение уже беспомощно кувыркался в воздухе.

Сорен поднял голову.

Ель казалась бесконечно высокой. Где-то там, почти у самой вершины, находилось их дупло.

Отец что-то говорил…

Девяносто футов? Сто?

Сорен не знал.

Да и что для него значили эти числа? Он не только не умел летать, но даже считать ещё толком не научился.

Зато одну вещь он понимал совершенно ясно.

Он попал в беду.

В страшную, холодящую душу беду.

В памяти сами собой всплыли отцовские наставления, на которые братец Клудд всегда так любил ворчать.

Теперь эти слова тяжёлым грузом легли на сердце Сорена:

— Совёнок, который окажется вдали от родителей прежде, чем научится летать и охотиться, не сможет выжить.

А родителей рядом не было.

Они отправились в долгий ночной полёт за добычей.

После рождения Эглантины такие охоты случались нечасто, но приближалась зима, и пищи требовалось всё больше.

И сейчас Сорен остался совсем один.

Он поднял взгляд к вершине огромной ели, которая, казалось, терялась где-то среди облаков.

Тяжело вздохнув, он едва слышно прошептал:

— Совсем один…

И всё же где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда. Совсем крохотная, похожая на маленькую искру, тлеющую под слоем золы.

Когда он падал, произошло что-то странное.

Наверное, он каким-то образом взмахнул своими почти голыми крылышками и, как сказал бы отец, «поймал воздух».

Сорен попытался вспомнить это ощущение.

На одно короткое мгновение падение даже показалось ему… удивительным.

Может быть, получится снова поймать этот воздух?

Он осторожно приподнял крылья и несколько раз взмахнул ими.

Ничего.

Холодный осенний ветер лишь коснулся редкого пуха.

Сорен снова посмотрел вверх.

Может быть, попробовать забраться обратно? Цепляться когтями, помогать себе клювом…

Нужно было срочно что-то придумать.

Иначе он очень скоро станет чьим-нибудь обедом — крысы, енота или другого лесного хищника.

От одной мысли о енотах Сорена пробрала дрожь.

Он не раз видел их сверху, из дупла. Лохматые, в чёрных масках, с острыми зубами — они казались ему самыми страшными существами в лесу.

Нужно слушать.

Очень внимательно.

Так, как учили мама и папа.

Сорен слегка наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую.

Родители умели слышать даже биение мышиного сердца далеко внизу, под деревом.

Неужели и он сможет услышать енота?

Он снова прислушался…

И вдруг вздрогнул.

До него действительно донёсся какой-то звук.

Высоко-высоко, почти у самой вершины ели, раздался знакомый хрипловатый голосок:

— Сорен! Сорен!

Он доносился из родного дупла, где братец Клудд и маленькая Эглантина по-прежнему сидели в мягком белоснежном пуху, который родители выщипали из-под своих лётных перьев.

Но это был голос вовсе не Клудда.

И не Эглантины.

— Миссис Плитивер! — отчаянно крикнул Сорен.

— Сорен?.. — дрожащим голосом отозвалась змея. — Сорен, это ты?.. Ты… ты жив? Ах, милый, конечно жив, раз можешь назвать моё имя. Какая же я глупая! Ты не ушибся? Ничего не сломал?

— Кажется, нет… Но как мне теперь подняться обратно?

— Ах, беда… Ах, какая беда… — простонала миссис Плитивер.

В трудную минуту она совсем терялась. Впрочем, чего ещё ждать от старой гнездовой змеи? Её дело — присматривать за совятами и содержать дупло в чистоте, а не спасать незадачливых птенцов.

— Через сколько мама с папой вернутся с охоты? — крикнул Сорен, задрав голову.

— Боюсь, ждать придётся ещё долго, дорогой…

Тем временем Сорен, подпрыгивая маленькими шажками, добрался до корней огромной ели. Они выступали из земли, похожие на узловатые когти какого-то исполинского зверя.

Теперь он мог разглядеть миссис Плитивер. Её маленькая головка с блестящей розоватой чешуёй выглядывала из дупла. На месте глаз виднелись лишь две крошечные впадинки.

— Нет… Это выше моего понимания, — тяжело вздохнула она. — Клудд уже проснулся? Может быть, он сумеет мне помочь?

Некоторое время в дупле было тихо.

Наконец миссис Плитивер неуверенно ответила:

— Ну… возможно.

По её голосу было ясно, что особой надежды она не питала.

Сорен услышал, как она осторожно расталкивает Клудда.

— Просыпайся, Клудд. Не ворчи. С твоим братом… э-э… приключилась небольшая неприятность. Он… как бы это сказать… свалился из дупла.

Сорен услышал, как брат громко зевнул.

— Ну и ну… — протянул Клудд.

По его голосу вовсе нельзя было сказать, что он хоть сколько-нибудь встревожен.

Вскоре над краем дупла показалась большая голова старшего брата. Его белоснежное лицо в форме сердца и огромные тёмные глаза устремились вниз, на Сорена.

Клудд некоторое время молча разглядывал его, потом лениво произнёс:

— Ну и влип же ты, братец.

— Я знаю, Клудд. — Сорен с надеждой посмотрел вверх. — Но ты ведь можешь мне помочь? Ты знаешь о полётах гораздо больше меня. Научи меня летать!

Клудд недоверчиво хмыкнул.

— Я? Научить тебя? Даже не представляю, с чего начать. Ты что, совсем йойкснулся?

Он расхохотался.

— Ну точно, совсем йойкснулся! Я должен учить тебя летать?

Клудд снова засмеялся.

Но за этим смехом скрывалась насмешка, от которой Сорену стало не по себе.

— Я не йойкснулся… — тихо возразил он. — Но ты ведь сам всё время говоришь, как много знаешь.

И это была чистая правда.

С тех самых пор, как Сорен появился на свет, Клудд не упускал случая напомнить, что он старше и опытнее.

Он утверждал, что ему должно доставаться самое тёплое место в дупле, ведь пух у него уже начинал сменяться настоящими лётными перьями, а значит, ему холоднее остальных.

Самые большие куски мышиного мяса тоже, по его мнению, должны были принадлежать ему, ведь он, как любил повторять, «стоял на пороге первого настоящего полёта».

— У тебя ведь уже была Церемония Первого Полёта, — сказал Сорен. — Расскажи мне, как летать, Клудд.

Клудд снисходительно покачал головой.

— Летать нельзя научить рассказами. Полёт нужно почувствовать. Да и вообще, этому должны учить мама и папа. Было бы с моей стороны ужасно дерзко… — он сделал многозначительную паузу, — отторгнуть их место.

Сорен понятия не имел, что означает слово «узурпировать».

Клудд часто вставлял в разговор такие мудрёные словечки, лишь бы произвести впечатление на младшего брата.

— Что значит «узурпировать»? Слово было таким же длинным, сколь и непонятным. На миг Сорену даже почудилось, будто оно как-то связано с отрыгиванием погадок. Но какое отношение погадки могли иметь к полётам?Время уходило. Последние лучи солнца стремительно таяли, лес всё глубже погружался в сумерки. Скоро из своих укрытий выползут еноты…

— Нет, Сорен, — с напускной серьёзностью произнёс Клудд. — Я не могу. Для такого юного совёнка, как я, было бы крайне неприлично брать на себя столь важную роль в твоей жизни.

— Да от моей жизни и двух погадок не останется, если ты ничего не сделаешь! — в отчаянии воскликнул Сорен. — Неужели, по-твоему, бросить меня здесь умирать — это прилично? Что скажут мама с папой?

— Думаю, они всё прекрасно поймут.

Сорен застыл.

Всё прекрасно поймут?

О великий Глаукс…

Да он точно йойкснулся.

От изумления Сорен не смог вымолвить ни слова.

— Я приведу помощь, Сорен, — раздался хрипловатый голос миссис Плитивер. — Схожу к Хильде.

Хильда была гнездовой змеёй в семье сов, жившей неподалёку, у самой реки.

— На твоём месте я бы этого не делал, Пи-Пи.

Голос Клудда прозвучал так холодно, что у Сорена всё внутри сжалось. Даже мускульный желудок тревожно дрогнул.

— Не называй меня просто Пи-Пи. Это очень невежливо.

— Сейчас тебя должна беспокоить вовсе не моя невежливость, Пи-Пи.

Сорен часто заморгал.

Что происходит?

— Я всё равно пойду, Клудд. И ты меня не остановишь, — неожиданно твёрдо сказала миссис Плитивер.

— Разве?

Наверху послышалась какая-то возня. Зашуршали перья. Что-то глухо стукнуло.

О великий Глаукс… Что там происходит?

— Миссис Плитивер?

Ответа не было.

— Миссис Плитивер! — снова крикнул Сорен.

Тишина.

Может быть… она уже отправилась за Хильдой?

Оставалось только надеяться.

И ждать.

Тем временем лес окончательно погрузился во тьму. Поднялся пронизывающий холодный ветер. Но миссис Плитивер всё не возвращалась.

«Зима показывает зубы…»

Кажется, именно так папа называл первые холодные ветры. От одной этой мысли Сорен невольно поёжился. Когда отец впервые произнёс эти слова, Сорен сразу спросил, что такое зубы. Тогда Ноктус объяснил, что у сов их нет, зато почти у всех зверей они есть. Именно зубами они разрывают добычу и пережёвывают пищу.

— А у миссис Плитивер тоже есть зубы? — спросил тогда Сорен.

Миссис Плитивер возмущённо ахнула.

— Ну конечно нет, милый, — с улыбкой ответила мама.

— Тогда какие они вообще?

Марелла на мгновение задумалась.

— Хм… Представь себе клюв. А теперь представь, что вместо одного клюва у тебя во рту их целая куча. Маленьких, очень острых клювиков.

— Как страшно…

— Да, порой это действительно страшно, — тихо ответила мама. — Именно поэтому нельзя выпадать из дупла и пытаться летать раньше времени. У енотов очень острые зубы.

— А знаешь, — вмешался Ноктус, — нам вся эта зубастая премудрость совершенно ни к чему. За нас всю работу делает мускульный желудок. Честно говоря, сама мысль о том, чтобы пережёвывать пищу прямо во рту, кажется мне весьма… отвратительной.

— Говорят, так лучше чувствуешь вкус, дорогой, — с улыбкой заметила Марелла.

— Вкус? Да я прекрасно чувствую вкус своим мускульным желудком! Как ты думаешь, откуда пошло выражение: «Я это нутром чую»? Или: «У меня такое чувство в желудке», а, Марелла?

Марелла тихонько рассмеялась.

— Ноктус, по-моему, это всё-таки не совсем о вкусе.

— Вот мышь, которой мы ужинали прошлой ночью, — продолжал Ноктус, ничуть не смутившись. — Я и сейчас могу сказать своим мускульным желудком, где она недавно пировала. На сладкой луговой траве вперемешку с орешками того маленького дерева Га’Хуула, что растёт у ручья. О великий Глаукс! Чтобы распробовать вкус, зубы мне совершенно ни к чему!

«Ох…» — подумал Сорен. Неужели он больше никогда не услышит этих добродушных родительских перепалок?

Мимо торопливо пробежала сороконожка. Обычно Сорен непременно проводил бы её взглядом, но сейчас ему было всё равно.

Темнота сгущалась.

Ночь становилась всё чернее. Отсюда, с земли, звёзд почти не было видно: густые кроны деревьев скрывали небо.

Пожалуй, именно это пугало сильнее всего.

Как же ему не хватало родного дупла.

Оттуда всегда был виден маленький кусочек неба. По ночам он искрился бесчисленными звёздами или по нему стремительно плыли облака. Днём синел ласковый небосвод, а к вечеру, перед самыми сумерками, облака вспыхивали яркими оттенками розового и оранжевого.

Здесь же всё было иначе.

От земли тянуло сыростью и прелой листвой. Где-то высоко над головой ветер шелестел ветвями, иглами елей и листвой деревьев, но сюда, вниз, не проникал ни единый его вздох.

Здесь царила мёртвая, неподвижная тишина.

Тишина места, где нет ветра.

Совам здесь было не место.

Всё вокруг казалось чужим.

Будь его лётные перья хоть наполовину взрослыми, он смог бы распушить их, а мягкий пух под ними согрел бы его в эту холодную ночь.

Наверное, можно было позвать Эглантину…

Но какой в этом смысл?

Она ещё совсем малышка.

К тому же, если он закричит, разве не услышат его другие обитатели леса?

Те, у кого есть зубы.

Наверное, Клудд был прав.

Его жизнь и вправду не стоила двух погадок.

Но какой бы никчёмной она ни была, Сорен до боли скучал по маме и папе.

Он скучал по ним так сильно, что эта тоска причиняла почти настоящую боль.

Да…

Теперь и он понимал, что имел в виду отец.

«Я это нутром чую».

В мускульном желудке Сорена словно и вправду застрял острый зуб. Он колол всё сильнее и сильнее, немилосердно терзая желудок…

Сорену снились зубы. Снился тихий, едва уловимый стук мышиных сердечек. И вдруг где-то наверху послышался лёгкий шорох.

— Мама!.. Папа!.. — сонно позвал он.

Всю оставшуюся жизнь Сорен будет жалеть, что произнёс эти два слова.

В следующее мгновение ночную тишину разорвал пронзительный визг, а чьи-то мощные когти сомкнулись вокруг него.

Его подняли в воздух.

Они летели.

Летели так стремительно, что Сорен не успевал даже думать. Так быстро, как он и представить себе не мог.

Его родители никогда так не летали.

Он не раз наблюдал, как мама с папой покидали дупло или возвращались с охоты. Они плавно скользили в воздухе, неторопливо набирая высоту широкими, ленивыми кругами, словно сама ночь мягко несла их на своих крыльях.

Но сейчас всё было иначе.

Земля внизу неслась с такой скоростью, что сливалась в сплошную тёмную полосу. Острые потоки воздуха обжигали его кожу.

Луна медленно выплыла из-за тяжёлых облаков и залила лес холодным, призрачным светом.

Сорен отчаянно всматривался вниз, пытаясь разглядеть дерево, которое ещё совсем недавно было его домом.

Но деревья сливались в бесформенные тёмные пятна.

Лес Королевства Тито становился всё меньше...

Всё дальше...

И всё сильнее растворялся в ночной мгле.

Наконец Сорен не выдержал и отвёл взгляд.

Он решился посмотреть вверх.

Ноги незнакомой птицы были густо покрыты длинными перьями.

Сорен поднял взгляд ещё выше.

Какая огромная сова...

Или... вовсе не сова?

Над каждым её глазом торчали длинные пучки перьев, похожие на ещё одну пару сложенных крыльев.

Страннее совы я ещё не видел... — успел подумать Сорен.

И тут незнакомец моргнул.

Посмотрел прямо на него.

Жёлтые глаза.

Яркие.

Холодные.

Таких глаз Сорен прежде не видел никогда.

У мамы, папы, братца Клудда и Эглантины глаза были тёмными, почти чёрными. Даже у взрослых сов, иногда пролетавших мимо их дупла, они были лишь светлее, с коричневым или золотисто-карим оттенком.

Но жёлтые?..

Нет.

Что-то здесь было неправильно.

Совсем неправильно.

— Удивлён? — моргнул мохноногий сыч

От страха Сорен не смог выдавить ни слова.

— Вот в этом и беда Королевства Тито, — продолжил незнакомец. — Вы там никогда не видите никого, кроме себе подобных. Одних только... заурядных, ничем не примечательных сипух.

— Это неправда, — неожиданно для самого себя возразил Сорен.

— Ты смеешь мне перечить?! — пронзительно взвизгнула сова.

— Я видел травяных сов. Видел масковых сов. Видел лавровых сов и сажистых сов. Некоторые из лучших друзей моих родителей вообще травяные совы.

— Болван! — рявкнула сова. — Они все относятся к Тито!

Болван?

Сорен опешил.

Взрослые не должны так разговаривать.

Тем более с маленькими совятами.

Тем более с птенцами.

Это было... просто жестоко.

Сорен решил больше не спорить.

И больше не смотреть вверх.

— Кажется, у нас тут захудалый, — услышал он над собой.

Слегка повернув голову, Сорен попытался понять, с кем разговаривает похитившая его сова.

— О великий Глаукс... Иногда начинаешь сомневаться, стоит ли вообще возиться с такими.

Голос принадлежал другой сове.

Её глаза были скорее карими, чем жёлтыми, а оперение покрывали пёстрые белые, серые и бурые пятна.

— По-моему, оно того стоит всегда, Бормотт. И смотри, чтобы Ищейка не услышала твоих слов. Получишь взыскание, и нам всем снова придётся выслушивать одну из её бесконечных лекций о правильном отношении к делу.

Эта сова тоже отличалась от остальных.

Она была заметно меньше своих спутников, а её голос тихо звенел, словно капли дождя ударялись о листья.

Тинг... тинг...

Лишь спустя некоторое время Сорен заметил, что и она несёт кого-то в когтях.

Это тоже был совёнок.

Очень маленький.

Не намного крупнее мыши.

Вдруг малыш открыл глаза.

Жёлтые.

Сорен едва сдержался, чтобы не отрыгнуть погадку от ужаса.

— Ни слова, — едва слышно пискнул совёнок. — Подожди.

Подождать?

Чего? — недоумевал Сорен.

Но вскоре ночной воздух вновь задрожал от взмахов множества крыльев.

К ним один за другим присоединялись новые совы.

И каждая несла в когтях совёнка.

В этот миг сова, державшая Сорена, тихо загудела.

Низко.

Протяжно.

Постепенно остальные подхватили этот звук.

Гул становился всё сильнее.

Вскоре сама ночь словно задрожала от странной, торжественной мелодии.

— Это их гимн, — прошептал маленький совёнок. — Сейчас он станет громче... Тогда мы сможем поговорить.

Сорен прислушался к словам гимна.

Славься, Святой Эголиус,Наша Альма-матер.Славься, и да вознесётсяВо славу тебе наша песнь.

Пусть каждый верный совинецНавеки сохранит в памятиТвоё великое знамя.

Ныне к твоим золотым когтямМы приносим свою дань.Ты - путеводный знакНаших надежд и наших страхов.

Внемли голосам вечной хвалы,Что звучат в ночи.Да сопутствует нам триумфВо все грядущие годы.

Голоса вокруг становились всё громче, растворяясь в чёрной глубине ночи. Пользуясь этим, крошечная сова заговорила:

— Первый мой совет: больше слушай, меньше говори. Ты уже успел показать себя дикой совой. Захудалым.

— Кто ты? Что ты вообще за сова? И почему у тебя жёлтые глаза?

Крошечная сова тихонько вздохнула.

— Вот видишь? Именно об этом я и говорю. Это сейчас должно волновать тебя меньше всего.

Она ненадолго замолчала.

— Но так уж и быть. Я сычик-эльф. Меня зовут Гильфи.

— Никогда не видел таких в Тито.

— Мы живём далеко отсюда, в высокогорном пустынном королевстве Кунир.

— А ты ещё вырастешь?

— Нет. Это мой настоящий размер.

Сорен удивлённо моргнул.

— Но ты такая маленькая... И у тебя уже почти все перья выросли.

— Вот именно. Самое обидное, что до моего первого полёта оставалась всего неделя, когда меня похитили.

— А сколько тебе ночей?

— Двадцать.

— Двадцать ночей?! — изумился Сорен. — И вы уже умеете летать в таком возрасте?

— Сычики-эльфы начинают летать примерно в двадцать семь или тридцать ночей.

— А шестьдесят шесть ночей, это много?

— Очень.

— Я сипуха. Мы начинаем летать только в шестьдесят шесть ночей. Но что случилось? Как тебя похитили?

Гильфи ответила не сразу.

Похоже, вспоминать об этом ей было нелегко.

Наконец она тихо спросила:

— Что родители всегда запрещали тебе делать?

— Летать раньше времени?

— Вот именно. Я не послушалась. Попыталась взлететь... и упала.

— Но ведь ты сама сказала, что до полёта оставалась всего неделя!

Сорен, конечно, не очень представлял, сколько это, неделя. Да и двадцать семь ночей тоже. Но одно он понимал точно: это всё равно гораздо меньше шестидесяти шести.

Гильфи грустно улыбнулась.

— Перья у меня росли куда быстрее, чем терпение.

Она ненадолго замолчала.

— А ты? Наверное, тоже решил попробовать?

— Нет... Честное слово, я и сам не понимаю, как это случилось. Я просто... выпал из дупла.

Но едва Сорен произнёс эти слова, как внутри всё неприятно сжалось.

Нет...

Он почти знал.

Почти вспомнил.

Ответ был совсем рядом, но всё ещё ускользал от него.

И вместе с этим ощущением где-то глубоко внутри медленно поднимались страх... и жгучий стыд.

В самой глубине мускульного желудка шевельнулось что-то тяжёлое и страшное. Наверное, это и называется «чувствовать нутром».

Совы всё круче закладывали виражи, стремительно снижаясь.

Сорен моргнул и посмотрел вниз.

Ни деревьев.

Ни ручьёв.

Ни лугов.

Вместо них повсюду торчали исполинские каменные шпили. Между ними змеились глубокие расщелины и изломанные каньоны.

Это не Тито.

Только эта мысль и билась у него в голове.

Всё ниже...

Ниже...

Круги становились всё теснее, пока наконец совы не опустились на каменистое дно узкого глубокого каньона.

Сорен поднял голову.

Небо, из которого они только что спустились, всё ещё было видно, но теперь казалось невероятно далёким.

Где-то высоко над каньоном завывал ветер. Его пронзительный свист эхом разносился между суровыми каменными стенами.

И вдруг сквозь этот вой прорезался другой голос.

Гораздо громче.

Гораздо резче.

— Добро пожаловать, совята. Добро пожаловать в Академию Святого Эголиуса.

Небольшая пауза.

— Отныне это ваш новый дом.

Голос эхом прокатился по ущелью.

— Именно здесь вы обретёте Истину... и Предназначение.

Она выдержала ещё одну паузу.

— Таков наш девиз:

«Познай Истину — и найдёшь своё Предназначение».

Перед пленниками на каменном выступе возвышалась огромная, потрёпанная жизнью виргинская филинья сова.

Она обвела совят тяжёлым взглядом своих жёлтых глаз.

Перьевые «ушки» над глазами угрожающе приподнялись.

На левом крыле часть плечевых перьев расходилась в стороны, открывая безобразный клочок голой кожи, пересечённый длинным рваным белым шрамом.

Филинья сова сидела на выступе скалы, нависавшем над гранитным ущельем, куда их привезли.

— Меня зовут Скенч. Я аблах-генерал Академии Святого Эголиуса.

Она произнесла это так, словно самого её имени было достаточно, чтобы внушить страх.

— Моя обязанность — научить вас Истине.

Её жёлтые глаза медленно скользнули по каждому из пленников.

— Здесь не принято задавать вопросы.

Она слегка наклонила голову.

— Мы считаем, что вопросы слишком часто отвлекают от Истины.

Сорен растерянно моргнул.

Это звучало очень странно.

С самого рождения он постоянно о чём-нибудь спрашивал.

Едва вылупившись из яйца, он уже засыпал родителей вопросами.

Скенч, аблах-генерал Академии, продолжила свою речь:

— Теперь вы сироты.

Эти слова словно ударили Сорена.

Сирота?

Да какой же он сирота!

У него есть мама и папа. Пусть сейчас их нет рядом, но они живы. Они где-то там... ищут его.

Ведь сиротами становятся только тогда, когда родители погибают.

Как смеет эта Скенч, этот аблах-бла-бла-генерал, как она там себя назвала, утверждать, будто он сирота?

— Мы спасли вас. Именно здесь, в Академии Святого Эголиуса, вы получите всё необходимое, чтобы стать скромными и смиренными слугами Высшего Блага.

Сорен едва не задохнулся от возмущения.

Спасли?

Да его вовсе не спасли!

Его похитили.

Если бы они действительно хотели помочь, то просто отнесли бы его обратно, в родное дупло, к семье.

И вообще...

Что ещё за Высшее Благо?

— Служить Высшему Благу можно по-разному, — невозмутимо продолжала Скенч. — Наша задача — понять, какой путь подходит каждому из вас, и раскрыть ваши особые способности.

Она медленно прищурилась.

Теперь её жёлтые глаза превратились в узкие янтарные щёлки.

— Я уверена, что в каждом из вас скрыто нечто особенное.

И в этот самый миг со всех сторон раздался дружный хор совиных голосов.

Они снова запели.

Чтобы дар свой обрести,

Смиренно должен жизнь пройти.

Высшему Благу служи всегда,

Не спрашивай, а повинуйся.

Такова благодать Святого Эголиуса.

Когда последние слова гимна стихли, Скенч, аблах-генерал Академии, бесшумно слетела со своего каменного выступа.

Она медленно обвела совят тяжёлым взглядом.

— Перед вами открывается удивительное путешествие, маленькие сироты.

Она сделала несколько шагов вперёд.

— Сейчас вас разведут по одному из четырёх глауцидиумов.

Сорен никогда раньше не слышал этого слова.

— Там с каждым из вас произойдут две вещи. Во-первых, вы получите свой номер. Во-вторых, вам преподадут первый урок правильного сна и посвятят в Марш Сна.

Она выдержала короткую паузу.

— Это ваши первые шаги к Церемонии Особенности.

Сорен окончательно растерялся.

О чём вообще говорит эта сова?

Что ещё за номер?

Что такое глауцидиум?

И с каких это пор сов нужно учить... спать?

И что вообще означает Марш Сна?

К тому же сейчас была ночь.

Какая сова спит ночью?

Но как следует обдумать всё это он не успел.

Кто-то мягко подтолкнул его вперёд, направляя в строй.

Сорен заметил, что его поставили в другую колонну, отдельно от маленькой Гильфи.

Он резко повернул голову почти назад, пытаясь отыскать её взглядом.

Вот она.

Сорен приподнял своё ещё совсем короткое крыло, собираясь помахать ей.

Но Гильфи его не заметила.

Она молча шагала вперёд, не сводя глаз с дороги.

Колонна, в которой оказался Сорен, медленно петляла между бесчисленными ущельями.

Казалось, сама скала превратилась в огромный лабиринт. Узкие проходы, расселины, глубокие каньоны и каменные выступы переплетались так причудливо, что Сорен уже не понимал, откуда они пришли и куда идут. Академия Святого Эголиуса для осиротевших совят больше походила на каменную западню, чем на школу.

Его не покидало тревожное чувство.

Он, наверное, больше никогда не увидит маленькую Гильфи.

И эта мысль была ещё не самой страшной.

Куда сильнее пугало другое.

Даже если каким-то чудом удастся сбежать, разве здесь вообще можно найти дорогу обратно?

Назад, в Королевство Тито...

Туда, где шумят огромные ели, журчат прозрачные ручьи и пахнет родным лесом.

Наконец колонна остановилась.

Совят привели в круглую каменную яму.

Навстречу им, слегка переваливаясь с лапы на лапу, подошла белая сова с необычайно густым оперением. Её мягкие жёлтые глаза светились почти ласково.

— Меня зовут Финни. Я ваша хранительница ямы.

Она тихонько хихикнула.

— Хотя некоторые называют меня своим ангелом-хранителем Ямы.

Сова одарила совят такой доброй улыбкой, что у Сорена по спине почему-то пробежал холодок.

— Мне будет очень приятно, если вы станете звать меня тётушка Финни.

Тётушка?

Сорен недоумённо моргнул.

С какой стати мне называть её тётушкой?

Но он вовремя вспомнил.

Вопросы здесь не приветствуются.

— Разумеется, обращаться к вам я буду только по вашим номерам, которые вы получите уже совсем скоро, — продолжила Финни.

— Ой, как здорово! — радостно пискнула маленькая пятнистая неясыть рядом с Сореном и даже подпрыгнула от восторга.

На этот раз Сорен вспомнил о запрете слишком поздно.

— А зачем номер? Почему не имя?

— Меня зовут Гортензия, — едва слышно прошептала пятнистая неясыть. — И, поверь, тебе это имя тоже вряд ли понравилось бы... А теперь тсс! Помни, никаких вопросов.

Финни словно ничего не услышала.

— Если вы будете послушными, смиренными совятами, усвоите уроки покорности и смирения, то однажды заслужите Ранг Особенности.

Она улыбнулась ещё шире.

— И тогда получите своё истинное имя.

Но моё истинное имя уже есть.

Я — Сорен.

Его дали мне мама и папа.

Эти слова гулко отдавались у него в голове.

Даже мускульный желудок тревожно сжался, словно протестуя против услышанного.

— А теперь стройтесь для Церемонии Номеров, — бодро объявила Финни. — И, между прочим, для вас у меня припасено небольшое... очень аппетитное угощение.

Сорен наблюдал, как белая сова, которую Гортензия успела назвать полярной совой, а все вокруг звали то тётушкой Финни, то просто Финни, подходила к каждому совёнку по очереди.

Она клала перед ним кусочек мышиного мяса, тщательно очищенного от шерсти, а затем ласково произносила:

— Ну вот, теперь ты 12-6. Какой чудесный номер, дорогуша!

Каждый номер, по словам Финни, непременно оказывался либо «замечательным», либо «прелестным», либо «просто восхитительным».

Она заботливо наклоняла голову, дружески похлопывала только что «пронумерованного» совёнка по плечу, отпускала какую-нибудь безобидную шутку и всё время приветливо улыбалась.

Постепенно Сорен начал думать, что, возможно, всё не так уж страшно.

Он даже поймал себя на мысли, что очень надеется: у Гильфи тоже такая же добрая хранительница.

И тут рядом с Финни бесшумно опустилась та самая огромная сова с длинными пучками перьев над глазами.

Та самая, что похитила его.

Та самая, что назвала его дураком.

По мускульному желудку Сорена словно пробежал ледяной холод.

Сова пристально посмотрела прямо на него, затем наклонилась к Финни и что-то тихо прошептала ей на ухо.

Финни едва заметно кивнула.

Потом спокойно взглянула на Сорена.

Они говорят обо мне.

Сомнений не было.

До его очереди оставалось всего четыре совёнка.

Лапы вдруг стали тяжёлыми, словно налились свинцом.

Каждый шаг по холодному камню давался всё труднее.

Наконец настала его очередь.

— Здравствуй, мой хороший, — проворковала Финни, когда Сорен подошёл ближе. — А для тебя у меня приготовлен совершенно особенный номер.

Сорен молчал.

— Разве тебе не хочется узнать какой?

Это ловушка.

Здесь нельзя задавать вопросы.

Мне не положено спрашивать.

И именно это он тихо произнёс вслух:

— Мне... нельзя задавать вопросы.

Мягкий жёлтый свет её глаз словно окутал Сорена.

На мгновение он растерялся.

Финни наклонилась совсем близко и почти шёпотом сказала:

— Знаешь, дорогой... я не такая строгая, как некоторые.

Она заговорщически улыбнулась.

— Поэтому, если тебе очень-очень захочется что-нибудь спросить, спрашивай. Только совсем тихо, хорошо?

Она незаметно положила перед ним ещё один маленький кусочек мышиного мяса.

— Вот, это тебе. Просто небольшой подарок.

Затем вздохнула.

Казалось, вся её белоснежная мордочка озарилась тёплым жёлтым сиянием.

— А твой номер...

Она выдержала короткую паузу.

— 12-1.

— Мой самый любимый.

— Разве не восхитительно?

Финни снова ласково улыбнулась.

— Это очень особенный номер. И я уверена, что однажды ты откроешь в себе свою собственную... Особенность.

— Спасибо, — тихо сказал Сорен.

Он всё ещё не понимал, что происходит, но испытал огромное облегчение. Похоже, та страшная сова не сказала Финни о нём ничего плохого.

Финни снова тихонько захихикала.

— Спасибо... кому? Видишь? Иногда и мне разрешается задавать вопросы.

— Спасибо... тётушка Финни?

Финни вновь слегка наклонилась к нему.

Жёлтый свет её глаз на мгновение стал каким-то жёстче.

— Ещё раз, — почти шёпотом произнесла она. — Ещё раз... И смотри мне прямо в глаза.

Сорен поднял взгляд.

Жёлтое сияние её глаз словно затягивало.

— Спасибо... тётушка.

— Вот так, дорогой. — Финни довольно улыбнулась. — Я ведь просто старая наседка. Мне очень нравится, когда меня называют тётушкой.

Сорен понятия не имел, что означает слово «наседка», но решил не спрашивать.

Он подобрал свой кусочек мышиного мяса и последовал за совёнком, который шёл впереди.

Двое крупных, потрёпанных бурых сов молча сопровождали всю группу.

Вскоре они вошли в глауцидиум.

Это был глубокий каменный колодец с отвесными стенами.

Весь его пол был устлан спящими совятами.

Лунный свет свободно падал сверху, серебря их ещё пушистые перья.

— В строй! Живо, вы двое! — рявкнул сверху чей-то резкий голос, донёсшийся из узкой расщелины в скале.

— Ты!

Перед Сореном неожиданно возникла полная сова.

Сердце радостно встрепенулось.

Это была сипуха.

Совсем как он.

Белый лицевой диск в форме сердца.

Тёмные, почти чёрные глаза.

Совсем как у мамы...

Совсем как у папы...

Но уже в следующую секунду эта радость исчезла.

Во взгляде совы не было ничего родного.

Только холод.

И что-то пугающе пустое.

— В последний ряд. И приготовься принять позу для сна.

Она говорила знакомым сипушьим, чуть хрипловатым голосом.

Таким же, каким разговаривали его родители.

Но впервые в жизни этот привычный голос не приносил Сорену ни капли утешения.

Затем вперёд вышли две совы, которые сопровождали новоприбывших сирот.

Это были ушастые совы. Над их глазами торчали длинные пучки перьев, которые время от времени едва заметно подрагивали.

От одного их вида Сорену становилось не по себе.

Они говорили по очереди.

Короткими, низкими, гулкими выкриками.

Каждое слово отдавалось в груди Сорена тяжёлой вибрацией.

Даже резкий голос Скенч звучал не так страшно.

Эти же голоса будто проникали глубоко внутрь, сжимая сердце и заставляя его тревожно биться.

— Я Джатт, — произнёс первый. — Когда-то и я был всего лишь номером. Но заслужил своё настоящее имя.

— По... — невольно начал Сорен.

И тут же осёкся.

— Я вижу, у номера 12-1 на клюве уже вертится вопрос!

Голос Джатта тяжёлой волной прокатился по каменному ущелью.

У Сорена перехватило дыхание.

Казалось, сердце вот-вот выскочит из груди.

— Так вот, слушай очень внимательно.

Каждое слово звучало всё тяжелее.

— В Академии Святого Эголиуса запрещено произносить слова, с которых начинаются вопросы.

Он сделал короткую паузу.

— "Почему". "Зачем". "Как". "Кто". "Что". Все эти слова рождают сомнения.

Джатт медленно прошёлся взглядом по притихшим совятам.

— Вопросы тешат воображение... но морят голодом истинные совиные качества: стойкость, терпение, смирение и самоотречение.

Его голос становился всё глубже.

— Мы здесь не для того, чтобы потакать вашей праздной любознательности. Не для того, чтобы позволить вам утопать в бесконечных вопросах.

Он презрительно скривил клюв.

— Вопросительные слова - грязные слова.

Повисла тяжёлая тишина.

— Скверные слова.

Ещё одна пауза.

— И за них вас ждёт самое суровое наказание, какое только есть в нашем распоряжении.

Джатт медленно моргнул.

Затем перевёл взгляд на крылья Сорена.

— Мы здесь для того, чтобы сделать из вас настоящих сов.

Его голос вдруг стал почти спокойным.

— И однажды вы сами поблагодарите нас за это.

Сорену казалось, что ещё немного, и он потеряет сознание от страха.

Эти совы были совсем не похожи на Финни.

На тётушку Финни, поспешно поправил он себя.

Джатт вновь заговорил своим обычным гулким голосом:

— А теперь к вам обратится мой брат.

Раздался почти такой же голос.

Словно говорил всё тот же Джатт.

— Я Джутт. Когда-то я тоже был всего лишь номером. Но заслужил своё настоящее имя.

Он медленно обвёл совят взглядом.

— Сейчас вы уже стоите в позе сна. Спина прямая. Голова поднята. Клюв обращён к луне.

Он слегка расправил крылья.

— Посмотрите вокруг. В этом глауцидиуме спят сотни совят. Все они научились спать именно так.

Небольшая пауза.

— И вы тоже научитесь.

Сорен быстро огляделся, отчаянно пытаясь отыскать Гильфи.

Но увидел лишь Гортензию... вернее, номер 12-8.

Она стояла совершенно неподвижно.

Голова была высоко поднята.

Клюв устремлён к луне.

По тому, как неподвижно она застыла, Сорен понял, что она крепко спит.

И это под ярким светом полной луны.

Неподалёку он заметил каменную арку, ведущую, как ему показалось, в другой глауцидиум.

По ней размеренным строем двигалась длинная колонна сов.

Их клювы беззвучно открывались и закрывались.

Они явно что-то говорили...

Но до Сорена не доносилось ни единого звука.

Снова заговорил Джатт.

— Строжайше запрещается спать, спрятав голову под крыло...

Он сделал шаг вперёд.

— ...или опустив её к груди...

Ещё один шаг.

— ...или так, как привыкли спать многие молодые совята, слегка повернув голову набок и положив её на спину.

У Сорена внутри всё похолодело.

Именно так они с братцем Клуддом и Эглантиной спали дома.

Он даже представить себе не мог, чтобы кто-то спал иначе.

Джатт продолжил всё тем же тяжёлым голосом:

— Неправильная поза во сне также карается одним из самых суровых наказаний Академии.

Теперь слово взял Джутт.

— По глауцидиумам постоянно обходят надзиратели сна.

Он говорил спокойно.

Почти буднично.

— Они регулярно проверяют, правильно ли вы спите.

Теперь снова заговорил Джатт.

На протяжении всей речи братья ни разу не сбились, и Сорен подумал, что, видно, они не первый раз обращаются к новоприбывшим.

— Через равные промежутки времени вы будете слышать сигнал тревоги. Как только он прозвучит, все совята, находящиеся в глауцидиуме, обязаны немедленно начать Марш Сна.

Джатт умолк.

Его тут же сменил Джутт.

— Во время Марша Сна вы должны идти строем, снова и снова повторяя своё прежнее имя.

Он выдержал короткую паузу.

— Когда прозвучит второй сигнал, вы немедленно остановитесь там, где окажетесь. Затем один-единственный раз произнесёте свой номер...

Он сделал ударение на последних словах.

— И только один раз.

— После чего вновь примете позу сна.

В следующую секунду оба брата одновременно произнесли низким, тяжёлым голосом, от которого по всему глауцидиуму словно прокатилась дрожь:

— Спать!

Сорен честно пытался уснуть.

Правда пытался.

Может быть, Финни... тётушка Финни... поверит, что он действительно старался.

Но где-то глубоко в мускульном желудке не давало покоя странное, едва заметное чувство.

Совсем лёгкий укол.

Он никак не позволял уснуть.

Казалось, лунный свет, заливавший почти половину глауцидиума, превратился в тонкую серебряную иглу.

Она пронзала голову Сорена...

И уходила прямо в его мускульный желудок.

Наверное, у него такой же чувствительный желудок, как у папы.

Только сейчас он ощущал вовсе не вкус сладкой луговой травы, которой питалась мышь.

Он чувствовал...

Страх.

Сорен не знал, сколько прошло времени, прежде чем раздался первый сигнал.

Но вскоре настал его первый Марш Сна.

Повторяя снова и снова своё имя:

— Сорен... Сорен... Сорен...

Он вместе с остальными совятами двинулся вперёд и вскоре оказался под каменной аркой.

— Ах...

С его клюва невольно сорвался тихий вздох.

Серебряная игла словно исчезла.

Давление в голове пропало.

Мускульный желудок наконец успокоился.

А сам Сорен неожиданно почувствовал необычайную бодрость.

Именно такой, наверное, и должна чувствовать себя сова ночью.

Он быстро огляделся.

Рядом шагала маленькая пятнистая неясыть.

Гортензия.

— Гортензия? — тихо позвал Сорен.

Она посмотрела на него пустым, отсутствующим взглядом.

И вдруг начала переступать лапами на месте, словно собиралась идти дальше.

Сверху бесшумно спикировал один из надзирателей сна.

— Чего это ты маршируешь на месте, 12-8? Прими позу сна!

Гортензия мгновенно замерла.

Подняла голову.

Слегка запрокинула клюв.

Но под каменной аркой лунный свет уже не достигал её.

Не сводя глаз с Гортензии, Сорен осторожно скосил взгляд.

Странно...

На номер она откликнулась сразу.

А своё прежнее имя словно вовсе не услышала.

Только лапы сами собой начали двигаться.

Сорен по-прежнему не мог уснуть в этой непривычной позе.

Он осторожно повернул голову, пытаясь разглядеть, что находится по другую сторону арки.

И вдруг...

Гильфи!

Он успел заметить её всего на одно мгновение.

Слишком поздно.

Пронзительный визг второго сигнала разорвал тишину.

Не успел Сорен опомниться, как поток совят уже подхватил его.

Тысячи сов одновременно двинулись вперёд.

И почти сразу глауцидиум наполнился странным, неразборчивым гулом.

Каждая сова снова и снова повторяла своё прежнее имя.

И все эти голоса сливались в один бесконечный, тревожный шёпот.

Постепенно Сорен понял, что во время Марша Сна совята движутся вслед за луной, словно сопровождая её путь над глауцидиумом.

Но сов здесь было слишком много.

Лунного света на всех одновременно не хватало.

Поэтому часть колонны на некоторое время оказывалась под каменной аркой, в её густой тени.

Значит...

Если в прошлый раз они с Гильфи одновременно оказались возле арки, то, возможно, это случится снова.

Сорен твёрдо решил, что в следующий раз обязательно проберётся к ней поближе.

Но ждать придётся ещё долго.

Ещё три Марша Сна.

Ещё три раза идти под луной, бесконечно повторяя своё имя.

Ещё три раза терпеть эту мучительную боль, которая отзывалась глубоко в мускульном желудке.

— 12-1! Клюв выше!

Перед ним внезапно возник надзиратель сна.

В следующее мгновение Сорен почувствовал резкий удар по голове.

Рядом по-прежнему стояла Гортензия.

Она едва слышно бормотала во сне:

— 12-8... Какое чудесное имя... 12-8... Самое лучшее имя... Я так люблю двойки... четвёрки... восьмёрки... Они такие... красивые...

— Гортензия... — тихонько позвал Сорен.

Лапы маленькой пятнистой неясыти чуть заметно дрогнули.

И всё.

— Горт... Горти...

Никакого ответа.

Казалось, она провалилась в сон без единого сновидения.

Наконец колонна снова подошла к каменной арке.

Едва оказавшись под её сводом, Сорен поспешил перейти на другую сторону, туда, где находился соседний глауцидиум.

В этот самый момент надзиратели сна скомандовали:

— Спать!

И вдруг...

Перед ним появилась Гильфи.

Крошечный сычик-эльф резко повернула голову к Сорену.

Её голос был едва слышен.

— Они ослепляют нас луной, — прошептала она.