Новые земли: Песни на пепелище
Yasha

Мир разросся, и это никому не принесло добра. Прежние города теперь — одинокие крепости, затерянные посреди бескрайнего хаоса, и стерегут их не маги, а самые обычные блюстители порядка. Один такой страж узнаёт то, о чём на улицах не говорят вслух: рубеж, который он поклялся защищать, начинает расползаться, и из темноты проступает, почему они на самом деле отрезаны от всего.

====================

Том 1 Глава 1

«14-й день 21 года. Ночная смена.

Нам выделили всего по 10 патронов на человека. Десять свинцовых капель на всю ночь. Инженеры опаздывают уже на час, а с мостом что-то происходит — его паровые поршни еле работают, захлёбываются маслом. Металл скрежещет так, словно сама бездна тянет его вниз. Если давление упадёт совсем, эту тяжелую дверь перед мостом заклинит намертво. И мы останемся заперты снаружи, один на один с тем, что сейчас ползёт из тумана...»

Иоан убрал карандаш, со щелчком закрыл книжку и спрятал её во внутренний карман шинели, ближе к телу. Кожа переплёта привычно обдала грудь могильным холодом.

Он стоял на узком каменном уступе прямо перед массивной, обитой толстыми стальными полосами дверью. Эта колоссальная герметичная преграда, врезанная в скалу города, была последней чертой безопасности. За спиной Иоана, за запертыми на три тяжелых засова створками двери, лежал угасающий, но всё ещё живой город. Впереди, сразу от порога этой двери, начинался мост — чудовищное сплетение старых балок и цепей, уходившее в непроглядную тьму Расселины.

Вокруг выл ледяной ветер. Мост содрогался в конвульсиях. Прямо над головой Иоана, на смотровой вышке, глухо свистел распределительный клапан.

Ххх-щ-щ-щ-бых! — левый поршень выдал рваный толчок. Стальная штанга, регулирующая натяжение несущего троса, замерла, покрывшись чёрной копотью. Трос натянулся до предела и издал высокий, звенящий звук. Мост ощутимо накренился вправо, в сторону обрыва. Тяжелая железная дверь за спиной Иоана жалобно застонала под давлением деформирующихся креплений. Если поршни сдохнут окончательно, перекошенные механизмы намертво заклинят засовы. Дверь станет стеной, отрезав Иоану путь назад в тепло городских улиц.

— Да где же эти механики... — прохрипел он, проверяя капсюль своего ружья. Десять патронов в патронташе на груди казались издевательством.

Иоан поднял тяжёлый фонарь. Резкий, химически-желтоватый свет прожектора разрезал клубы пара и серый туман Расселины, выхватывая первые тридцать метров настила за дверью. Дальше была лишь слепая, голодная пустота катаклизма, в которой тонуло любое эхо. На мосту было пусто, но этот мертвый покой пугал даже сильнее, чем лязг неисправных машин.

Смена наконец закончилась. Спустившись по обледенелой винтовой лестнице со смотровой вышки, Иоан передал дежурство сменщику. Металл моста всё ещё натужно звенел где-то вверху, но здесь, у самого основания огромной гермодвери, стоял небольшой каменный домик караулки — единственное место, где можно было спрятаться от ледяного сквозняка Расселины.

Иоан толкнул низкую дверь, ввалился внутрь и навалился спиной на засов. В караулке пахло мокрой шерстью, пригоревшим машинным маслом и дешевым самосадом. В центре комнатушки, прямо в прогоревшей железной бочке, лениво трещал костер.

С облегчением вздохнув, Иоан отложил тяжелое ружье в угол, прислонив его к закопченной стене, и сел на перевернутый ящик из-под патронов, поближе к спасительному теплу. Он стянул засаленные перчатки и протянул онемевшие, трясущиеся от холода пальцы к блеклым языкам пламени.

Напротив него, съежившись под старой шинелью, сидел Митя — молодой часовой из его же отряда. Он вяло шевелил угли ржавым штыком, и отсветы костра плясали в его уставших, обведенных темными кругами глазах.

— На вышке поршни совсем сдыхают, да? — тихо, почти шёпотом спросил Митя, не поднимая головы. — Снизу слышно было, как цепи бьют.

— Захлебываются маслом, — хмуро отозвался Иоан, чувствуя, как лицо начинает гореть от тепла. — Левую штангу заклинило намертво. Инженеры так и не явились. Если до рассвета давление упадет, дверь перекосит. Тогда нас отсюда никакой ворот не вытащит.

Митя промолчал, подбросив в бочку кусок пропитанной дегтем доски. Пламя резко взвилось вверх, с треском выплюнув облако едкого дыма, и выхватило из темноты углы тесной караулки.

— Иоан... — Митя помедлил, уставившись в самую гущу тлеющих углей. — А ведь конвой так и не показался.

Иоан замер. Рука под шинелью невольно прижалась к груди, проверяя, на месте ли твердый переплет мертвенно-бледной книжки.

— Они должны были вернуться еще вчера в полдень, — продолжил Митя, и его голос едва заметно дрогнул. — Ушли на разведку вглубь Расселины. Два легких паровых вездехода, десяток ходоков. Комендант на разводе орал, что это просто обычный разведывательный рейд, прощупать туман, разметить новые ориентиры на мили вперед. Но мы-то с тобой знаем...

Митя поднял глаза на Иоана. В них стоял застарелый, глухой страх человека, который понимал, как устроен их новый мир.

— Сутки задержки для разведки, Иоан. Там ведь припасы угля на машинах рассчитаны строго до минуты, чтобы только доехать и повернуть назад. На разведку мертвых зон лишнее топливо никто не дает. Если они до сих пор не вышли к мосту...

— Значит, они уже никуда не едут, — сухо закончил за него Иоан.

Он слишком хорошо помнил свою первую и последнюю экспедицию, чтобы питать иллюзии. Разведчики в Расселине не задерживаются просто так. Если они не вернулись в срок, значит, они либо наткнулись на обрыв, которого не было на старых картах, либо в тумане их вездеходы заглушило то, от чего не спасают даже десять патронов в патронташе.

— Молись, чтобы они хотя бы успели пустить сигнальную ракету, Митя, — тихо добавил Иоан, не отводя взгляда от огня. — Потому что если они с концами сгинули там, внизу, комендант отправит на их поиски следующий отряд. И это будем мы.

Митя резко дернулся, едва не уронив ржавый штык в костер, и горячо подался вперед. В его глазах, отражавших блеклые языки пламени, блеснул лихорадочный, почти безумный огонь надежды.

— Да ты не понимаешь, Иоан! — зашептал он, испуганно оглядываясь на тяжелую дверь караулки, словно их мог подслушать сам комендант. — Если эти чужаки смогли зацепиться за жизнь там, за пределами Житницы, значит, в тумане может выжить кто-то еще? Вдруг где-то там, дальше, через мили пустоты, стоят другие уцелевшие города? Точно такие же, как наш, с паровыми котлами и часовыми на стенах?

Иоан молча затянулся самокруткой. Едкий дым обжег горло, на мгновение вытеснив запах машинного масла. Он слишком хорошо знал, как опасно надеяться в этом мире. Надежда здесь убивала быстрее, чем сырой порох.

— Ты вспомни, что старики в нижних ярусах рассказывают, — Митя заговорил еще тише, и его голос задрожал от благоговейного страха перед прошлым. — Ведь наши три города — наш улей, Житница и Цитадель — они ведь не всегда были отрезаны друг от друга. Раньше это был один единственный, колоссальный город. Единое целое! А теперь? Старики говорят, что все три наших осколка, если их вместе сложить, это всего две десятых от его первоначального размера. Две десятых, Иоан!

Молодой часовой судорожно сглотнул, уставившись на свои дрожащие от холода пальцы.

— Больше двухсот пятидесяти тысяч человек... Вот сколько людей жило здесь до того, как земля разверзлась и бездна поглотила улицы. Четверть миллиона душ. Ты только представь эту толпу, этот грохот машин, когда всё работало на полную мощность! И если восемь десятых города куда-то исчезли, пропали в Расселине... вдруг кто-то на тех далеких обломках тоже спасся? Вдруг мы не одни в этой темноте?

Иоан медленно выдохнул струю серого дыма, глядя, как она растворяется в полумраке караулки. Цифра в четверть миллиона казалась ему сказкой, мифом из другого, сытого и теплого века. Сейчас в их задыхающемся, перекошенном городе люди цеплялись за каждый день, считая патроны и глотки чистой воды, а вы выживших едва ли набиралось несколько тысяч.

Он невольно прижал ладонь к груди, через плотную ткань шинели чувствуя могильный холод своей тайной записной книжки. Иоан помнил туман Расселины. Он помнил, что бывает, когда паровой движок затыкается, и наступает абсолютная, мертвая тишина. Там не было других городов. Там было только то, что ждало, пока человечество сделает свой последний выстрел.

Митя пошевелил ржавым штыком угли, поднимая сноп багровых искр. Он помолчал, словно переваривая жесткие слова старшего товарища, а затем перевел взгляд на темный угол караулки и тихо, с затаенной надеждой спросил:

— Иоан… Как думаешь, а заражённые — они все вымерли? Ну, те, которые заразились в тумане. Их ведь уже целый месяц в окрестностях моста не видно. Может, посдохли все в низинах?

Иоан глубоко затянулся, глядя на парня сквозь сизый табачный дым.

— Очень вряд ли, — глухо отрезал он. — Они живучие. Туман их не убивает, он их перекраивает под себя. Если не лезут на свет прожекторов, значит, затаились где-то внизу.

— Знаешь… — Митя опустил голову, сильнее кутаясь в потрепанную шинель. — Сидишь вот так на дежурстве, думаешь о них… И вроде понимаешь, что они, по сути, не виноваты. Свои же были, из наших кварталов. Помочь им охота, чисто по-человечески. Но как вспомнишь шанс подцепить эту их холеру… испытывать постоянную, дикую боль, когда тебя изнутри ломает. Я вообще не представляю, как они сами на себя руки не накладывают. Как у них ума хватает петлю не затянуть, когда тело портиться начинает?

Иоан резко выдохнул струю горького дыма. Его взгляд, устремленный на молодого часового, стал тяжелым, как свинец.

— Ты их не жалей, Митя. Только хуже себе сделаешь, — отчеканил он, и в его голосе прорезался металл. — Жалость на Мосту — это первый шаг в бездну. Заразиться может любой из нас, дело секундное. И поверь мне, как только у тебя по венам черная дрянь поползет, тебя через эти гермоворота выпнут на мороз без малейшего сожаления. Комендант лично пинка даст, и никто из бывших друзей не заступится.

Иоан бросил окурок в прогоревшую бочку. Огонек коротко шикнул в сырых углях и погас.

— Может, лекарство какое и будет когда-нибудь, ученые в верхнем городе что-то там варят… Но точно не в ближайшее время. Не при нашей смене уж точно. Так что выкинь из головы эту дурь про помощь. Увидел силуэт за чертой — считай их монстрами. Такими же, как говорунов, что чужими голосами из тумана плачут. Вскидывай ствол и стреляй. Если, конечно, патронов хватит.

Митя передернул плечами и испуганно посмотрел на свои ладони, то сжимая, то разжимая пальцы, словно проверяя, полностью ли они ему подчиняются.

— Знаешь, а я этих говорунов еще не встречал, сколько хожу на смены, — тихо сказал он, и его голос в полумраке караулки прозвучал совсем по-детски. — Но шанс стать одним из них… меня пугает сильнее всего. Иметь возможность всё понимать, слышать, говорить, но при этом вообще не контролировать собственное тело. Жрать человеческую плоть, медленно сходить с ума без малейшей возможности умереть. Жуть. И ведь самое страшное — ты даже не поймешь, что эта тварь уже заползла в тебя, пока руки и ноги просто не перестанут слушаться.

Иоан медленно перевел тяжелый взгляд на парня. Под аккомпанемент натужно свистящих поршней Моста эти слова прозвучали слишком осязаемо. Иоан сам невольно шевельнул пальцами ног внутри жестких армейских сапог. Это была подсознательная, выработанная годами привычка каждого, кто хоть раз спускался под обрыв. Проверить, слушается ли тебя твое собственное тело.

— Не поймешь, — глухо согласился Иоан, затягиваясь самокруткой. — В том-то и дьявол. Сначала тебе кажется, что ты просто отморозил пальцы на ветру. Обычное онемение, с кем не бывает на часах? Потом перестаешь чувствовать вкус еды — вся наша городская похлебка кажется пресной, как сырая глина. А когда до тебя наконец доходит, в чем дело, твои ноги уже сами несут тебя прочь от гермодвери, обратно к обрыву. А твой собственный язык начинает умолять товарищей не стрелять, пока руки тянутся к их горлу.

Иоан потянулся к груди, через сукно шинели нащупав твердый, мертвенно-холодный переплет своей записной книжки. Ему не нужно было её открывать, чтобы вспомнить одну из первых записей. Во время той самой, его последней экспедиции, среди ходоков был парень по имени Стефан. Весельчак, лучший стрелок в роте. Он просто споткнулся в тумане, оцарапал шею о какую-то ржавую балку. А через трое суток Стефан подошел к палатке Иоана в мертвый час. Он стоял, неестественно выгнув спину, его пальцы судорожно ломали друг друга, но лицо… лицо плакало, и Стефан своим прежним, чистым голосом умолял: «Иоан, помоги, оно заставляет меня идти к вам, стреляй в меня, пожалуйста, стреляй…»

Тогда Иоан не выстрелил. Пожалел. И Стефан ушел обратно в туман, дергаясь как сломанная кукла.

— Они не умирают сами, Митя, — Иоан заговорил тише, бросая окурок в догорающую бочку. — Тварь внутри поддерживает в них жизнь, даже когда плоть начинает подгнивать от сырости Расселины. Они могут годами бродить там внизу, оставаясь запертыми внутри собственного гниющего мяса. Единственный способ подарить такому покой — загнать пулю точно в затылок, туда, где эта дрянь пускает корни в хребет. Но у тебя на всю ночь всего десять патронов, помнишь?

Иоан поднялся с ящика, подошел к углу и взял свое ружье. Металл ствола отозвался привычной тяжестью.

— Так что если заметишь, что кто-то из парней в казарме начал слишком часто тереть шею или подолгу, не мигая, смотреть на свои руки… держись от него на расстоянии ружейного штыка. И никому не говори, о чем мы тут трепались. Комендант за такие разговоры быстро определит в штрафную команду — расчищать завалы на внешнем радиусе, прямо в тумане.

Митя замолчал, испуганно уставившись на свои сапоги. В караулке снова повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь далеким шипением пара на вышке.

Вдруг парень замер, вскинул голову и уставился в узкую смотровую щель караулки, выходящую на сторону Моста. Его лицо мгновенно побледнело. — Иоан… смотри, — сиплым шепотом выдохнул Митя, тыча пальцем в окно. — Там. На горизонте.

Иоан резко поднялся и прильнул к щели. Сквозь плотный, маслянистый туман Расселины, далеко во тьме, пробивался блеклый, дрожащий огонек. В этой мертвой зоне ночи никакого света быть не могло. Это зрелище сильно встревожило обоих часовых — внутри у Иоана всё болезненно сжалось от дурного предчувствия.

Не теряя ни секунды, он шагнул к стене, схватил сигнальную нить и с силой трижды потянул за веревку. Далеко наверху, на массивных городских стенах, глухо затрещал механический клепаный набат, оповещая людей на постах о том, что к воротам кто-то идет.

— Проклятье, только не сейчас… — прорычал Иоан, бросив яростный взгляд на тяжелую гермодверь за спиной. Из-за нерабочих, захлебывающихся маслом поршней перекошенные засовы заклинило. Если придется отступать, они просто не смогут открыть проход в город.

Проклиная сломанный механизм, Иоан рванул из угла свое тяжелое ружье, взвел курок и выставил ствол в амбразуру, прижавшись плечом к холодному камню. Сердце колотилось в ушах. Он прицелился в узкий коридор света от фонаря и стал ждать, кто же сейчас покажется из непроглядной темноты Расселины. Десять патронов в патронташе казались ничтожно малыми против неизвестности.

Огонек приближался. Вскоре из тумана донесся знакомый, тяжелый надрывный грохот поршней и лязг гусениц. К великому облегчению часовых, из серой пелены на настил Моста выползли угловатые силуэты. Это был конвой. Тот самый разведывательный отряд, который они похоронили в мыслях всего пару минут назад. Живые, целые машины медленно катились к уступу.

Митя уже шумно выдохнул, готовый опустить штык, но Иоан не двинулся с места. Его палец всё еще лежал на спусковом крючке, а в душе нарастало тяжелое, липкое сомнение.

Он смотрел на ревущие вездеходы и не верил своим глазам. Сутки задержки в тумане. Топливо для этой вылазки выдавалось под строгий расчет, уголь в топках должен был прогореть дотла еще вчера в полдень. Как они смогли вернуться, если у них гарантированно закончилось топливо? Что именно сейчас крутило шестеренки этих машин и заставляло их ехать вперед?

----------

Том 1 Глава 2

Гремучая смесь дешевого алкоголя и горьких трав быстро ударила в голову, приятно разливая тепло по отбитому телу. Касьян сидел, тяжело опершись локтями о барную стойку, и лениво затягивался крепким табачным дымом. Разум, утомленный бесконечной бессонницей, постепенно погружался в вязкую полудрему, но слух бродяги продолжал цепляться за окружающие звуки.

В полупустом зале таверны стало тише. Сквозь шарканье метлы уборщицы до Касьяна долетели обрывки приглушенного, испуганного разговора. Надвинув кепку на глаза и сделав вид, что окончательно захмелел, он обратился в слух.

За соседним столиком, спрятавшись в тени массивной дубовой колонны, сидели двое мужчин в грязных рабочих куртках. Они испуганно озирались на двери и цедили слова едва слышным шепотом.

— Говорю тебе, одиннадцатый уже! — хрипло, давясь собственной слюной от страха, выдавил один из них. — Вчера за третьим мануфактурным корпусом нашли, прямо в сточной канаве. Суконщик из наших, Прохор.

— Цыц ты, не ори на весь кабак! — шикнул на него второй, нервно сжимая в кулаке кружку. — Стража пустила слух, что это портовые банды лютуют. Обычная поножовщина из-за наличных в день расчета.

— Да какая поножовщина, дурак?! — первый рабочий подался вперед, едва не утыкаясь носом в лицо товарища. — Мой свояк в ночную смену труп помогал грузить, пока заводские дознаватели не понаехали. Ты про раны слышал? Всё как под копирку! Живот в лоскуты, бедра распороты, пах выпотрошен... А выше груди — чисто. Ни единого пореза на шее, ни одного синяка на лице. Линия груди будто граница для этой твари. Будто оно физически выше дотянуться не может!

— Скажешь тоже... Гном, что ли, беглый из шахт? Или ребенок с тесаком? — второй мужчина испуганно перекрестился на старый мануфактурный уклад.

— Да хоть черт из топки! — огрызнулся первый. — Больше десятка мужиков за три недели на тот свет отправились. И все крепкие, трезвые были, с фабрики шли. Одно знаю точно: я сегодня через пустырь один не пойду. Лучше у тебя на полу переночую, ну его к лешему.

Касьян медленно выпустил изо рта густую струю сизого дыма. Спиртное приятно дурманило голову, но внутри у него все равно все подобралось. Полночный мясник, который методично вырезает людей и не может — или принципиально не хочет — бить выше груди.

Под монотонное испуганное бормотание за соседним столиком и тяжелый хмель травяной настойки Касьян сам не заметил, как его веки налились свинцом. Изнуряющая бессонница на мгновение отступила, проваливая его в долгожданную, но пугающую темноту.

Сон обрушился на него внезапно, безжалостно выдергивая из душного кабака.

Он бежал. Тяжело, задыхаясь, сбивая ноги в кровь. Вокруг шумел дикий, мрачный лес, хлестая его по лицу сухими колючими ветками. Касьян несся наперерез вниз по крутому, скользкому склону, а за его спиной раздавался жуткий, частый топот и утробное злобное сопение. За ним гнались.

Обернувшись на бегу, он разглядел в ночных тенях силуэты преследователей. Твари были неестественно низкими, едва достающими ему до пояса, но при этом невероятно быстрыми и проворными. Они скользили между корней деревьев, низко прижимаясь к земле, словно гончие псы на охоте.

Вдруг шедший во главе погони уродливый коротышка совершил резкий, молниеносный рывок. В его когтистых лапах тускло блеснула тяжелая, широкая секира. Воздух со свистом рассек стальное лезвие, нацеленное Касьяну подкосить ноги.

Музыкант чудом, в самый последний момент успел вильнуть в сторону. Острое железо с оглушительным треском намертво врубилось в ствол росшего рядом дерева. Поняв, что оружие застряло, монстр не стал терять секунды на то, чтобы его вытащить. Бросив рукоять и издав яростный, клокочущий рык, он прыгнул на Касьяна всем телом.

Удар плотного, сбитого существа пришелся бродяге прямо в бедра. Сбив Касьяна с ног, тварь мертвой хваткой вцепилась в его куртку. Потеряв опору, музыкант полетел навзничь, и они вместе, сплетясь в один безумный, дерущийся клубок, покатились кубарем вниз по крутому склону, ломая кусты и собирая спиной острые камни.

Пока они на бешеной скорости неслись кубарем, увлекая за собой комья грязи и сухие листья, завязалась яростная, слепая драка. Касьян вслепую колотил тварь кулаками, пытаясь разжать её когтистые лапы, а та в ответ рвала на нем куртку и норовила вцепиться зубами прямо в горло. Земля и небо мелькали перед глазами безумным калейдоскопом.

В этой бешеной круговерти Касьян краем глаза заметил стремительно приближающуюся угрозу — массивный, глубоко вросший в склон валун с острыми краями. Секунда на размышление. Подгадав момент, когда катающийся клубок тел развернулся и монстр оказался снизу, музыкант уперся ногами в подвернувшийся корень и что есть силы оттолкнулся от земли.

С глухим, жутким треском он с размаху впечатал тварь спиной прямо в острый гранит. Хватка монстра тут же ослабла, он хрипнул и обмяк. Касьяну и самому досталось неслабо: ударная волна выбила из легких весь воздух, а по телу разлилась тупая, сокрушительная волна боли, которая в реальном мире из-за бессонницы вряд ли бы до него достучалась.

Кое-как переведя дух, он начал подниматься на ноги, опираясь на дрожащие руки. Но стоило ему выпрямиться, как воздух над самым ухом с воем рассекло что-то острое. Мимо лица пролетело грубо сбитое копье, слегка задев щеку. Касьян почувствовал, как по коже поползла струйка горячей крови. От неожиданности он пошатнулся, едва не потеряв равновесие на скользком склоне, но в последний момент успел удержаться на ногах.

Музыкант резко вскинул голову и замер. Вокруг него из стволов деревьев и сырой земли уже торчало несколько таких же примитивных копий. Опасность никуда не ушла. Но теперь, когда погоня прекратилась, Касьян наконец-то смог отчетливо рассмотреть тех, кто на него охотился.

Из лесного полумрака один за другим бесшумно появлялись новые силуэты. Они выглядели так, словно сама чаща ожила и породила этих чудищ:

Их причудливые, угловатые фигуры были грубо сотканы из переплетенных сучьев, кремня и коряг. Каждая деталь их «тел» была густо покрыта старым, влажным зеленым мхом, идеально маскирующим их среди леса. В глубоких пустых глазницах мертвенно-ярким, фосфоресцирующим светом горели зеленые огоньки.

Касьян приготовился к новой атаке, крепче сжав кулаки, но существа не двигались. Вглядевшись в их горящие глаза, он с удивлением понял: в них не было ни капли той слепой, яростной злобы, с которой на него бросился первый коротышка с секирой. Наоборот. Наклоняя угловатые головы набок и тихонько шурша сухой древесиной, лесные твари смотрели на него с каким-то странным, пугающим и почти детским любопытством.

Но стоило ему на секунду потерять бдительность, завороженному этим странным, почти детским любопытством лесных тварей, как иллюзия мирного исхода рассыпалась в прах.

Из непроглядной ночной чащи со свистом вылетело сразу несколько копий. Острые наконечники с размаху пронзили его тело, с треском пробивая одежду и глубоко уходя в плоть. Касьян повалился навзничь на сырую землю, чувствуя, как жизнь стремительно вытекает из него вместе с горячей кровью. Падая в наступающую темноту, он яростно проклинал эти кошмары, свою вечную бессонницу и того ублюдка, который вообще придумал сны.

Он резко распахнул глаза, с хрипом втягивая в легкие воздух. Сердце бешено колотилось в груди, готовое пробить ребра.

Касьян сидел всё у той же барной стойки, уткнувшись лицом в собственные рукава. Рука судорожно дернулась к груди — но там, под курткой, не было никаких копий, только тупая боль в отбитом боку после реальной, кабацкой драки.

Вокруг царила мертвая, зловещая тишина. В зале «Ржавого якоря» уже никого не было: ни испуганных мануфактурщиков с их жуткими сплетнями, ни бродяг. Стас, судя по всему, просто запер тяжелые дубовые двери с той стороны и отправился спать, даже не повернув головы в сторону своего музыканта-вышибалы. Оставить пьяного, избитого человека ночевать на полу в пустом зале — это было полностью в его духе.

С трудом собрав остатки сил, Касьян поднялся на ноги. Тело ломило, голова гудела от дешевого пойла, но кошельки во внутреннем кармане по-прежнему приятно тяжелели, напоминая, что реальность этой ночью была к нему чуть добрее, чем кошмар.

Он медленно поплелся вглубь зала, направляясь к скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась его конура. К его удивлению, Стас не затушил пару сальных свечей, закрепленных на столбе возле первых ступеней. Тусклые огоньки сиротливо дрожали, разгоняя густые тени.

Любой случайный постоялец мог бы подумать, что это проявление заботы и радушия со стороны хозяина таверны. Но Касьян слишком хорошо знал Стаса.

Трактирщик не был тем человеком, который станет тратить дорогой воск ради чужого удобства. Скорее всего, этот старый скряга просто рассудил, что в темноте захмелевший вышибала непременно пересчитает спиной ступени, пропашет носом пол и разнесет к чертям деревянные перила. А чинить мебель за свой счет Стасу хотелось еще меньше, чем жечь свечи.

Держась рукой за стену и стараясь не смотреть на пляшущие тени, Касьян начал тяжело подниматься наверх.

Толкнув плечом хлипкую дверь, Касьян перешагнул порог своей конуры. Обстановка здесь была более чем скромной, под стать его дырявым карманам: покосившийся трехногий табурет, треснувший кувшин для умывания на колченогом комоде и старая, видавшая виды кровать.

Музыкант тяжело опустился на продавленный матрас, который тут же отозвался жалобным, пронзительным скрипом. Сил не осталось даже на то, чтобы стянуть тяжелые, покрытые мазутной грязью сапоги. Он просто откинулся назад, уставившись в темный дощатый потолок, за которым глухо шумел ночной город.

В голове всё еще крутились обрывки кабацких сплетен об убийствах на окраинах, а перед глазами плясализеленые огни лесных тварей. Касьян закрыл глаза. Больше всего на свете он сейчас боялся снова провалиться в тот же кошмар — умирать во сне, пусть даже и ненастоящему, было паршивым удовольствием. Но изнуренное тело и хмель взяли свое, силой утягивая его сознание вниз, в темную бездну.

На этот раз обошлось без погонь и копий. Сон был глубоким и вязким, словно болотная жижа.

Однако посреди этой глухой темноты Касьян внезапно начал что-то чувствовать. Какое-то странное, чужеродное движение. Толчки.

Сперва они были слабыми, едва ощутимыми, будто где-то глубоко под землей лениво провернулись гигантские шестерни мануфактурных шахт. Но затем толчки повторились — более явные, ритмичные, словно кто-то настойчиво тряс его кровать или пытался растолкать его самого, пробуя на прочность.

Разум Касьяна вяло затрепыхался, пытаясь выплыть на поверхность и заставить веки открыться. Но вековая усталость от бессонницы намертво сковала его мышцы. Тело налилось неподъемным свинцом, отказываясь подчиняться командам мозга. Решив, что это всего лишь очередные отголоски его безумных сновидений, музыкант мысленно махнул на всё рукой и окончательно погрузился в тяжелое, беспамятное забытье, проигнорировав странную вибрацию.

----------

Том 1 Глава 3

Когда Касьян открыл глаза, первое, что он ощутил — это глубокий, почти пугающий шок.

Не было привычного свинцового веса в веках. Глаза не горели от сухости, а в мыслях не шумел вязкий, изнуряющий туман, который сопровождал его каждое утро последние несколько лет. Изнуряющая бессонница, методично выжигавшая его изнутри, словно отступила, оставив после себя непривычную, звенящую ясность.

Он резко сел на кровати. Старый матрас отозвался привычным скрипом, но само тело наполнилось удивительной, давно забытой легкостью. Самое странное — исчезли все последствия вчерашнего дня. Ни похмелья от ядовитой травяной настойки Стаса, ни тупой ноющей боли в отбитых ребрах после кабацкой потасовки. Касьян осторожно потрогал бок, подставил лицо под серый утренний свет, пробивавшийся сквозь мутное, покрытое заводской копотью окно — всё было в порядке. Он чувствовал себя на удивление бодро и свежо.

Касьян осторожно потянул на себя хлипкую деревянную дверь. Она поддалась на удивление легко, даже не скрипнув, словно весь мир вокруг затаил дыхание. Музыкант вышел в полутемный коридор второго этажа и направился к лестнице. С каждым шагом он прислушивался к собственному телу: мышцы слушались идеально, в груди не было привычной тяжести, а сознание оставалось кристально чистым. Ложное это было исцеление или настоящее, оно пьянило сильнее любого кабацкого пойла.

Спускаясь по ступеням, Касьян внимательно осматривал пустой зал «Ржавого якоря». При дневном свете, пробивающемся сквозь мутные окна, комната выглядела иначе. На полу и столах лежал тонкий слой свежей известковой пыли, осыпавшейся с потолочных балок. Те ночные толчки, которые он списал на сонный бред, явно были реальными — старое здание трактира тряхнуло так, будто где-то совсем рядом просел мануфактурный фундамент или взорвался паровой котел.

Музыкант подошел к барной стойке и замер. На тяжелой дубовой поверхности, прямо там, где вчера сидели испуганные рабочие, виднелись глубокие, свежие царапины. Они походили на следы от коротких, грубых лезвий или когтей. На секунду Касьяну показалось, что извилистый узор царапин смутно напоминает очертания тех самых лесных тварей из его кошмара. Он протянул руку, чтобы коснуться поврежденного дерева, но в этот момент из глубины темной кухни донесся глухой, испуганный хрип Стаса

Касьян резко обернулся на звук. Из-за приоткрытой двери, ведущей во внутренние помещения прямо за барной стойкой, показалось бледное, осунувшееся лицо хозяина таверны. Стас тяжело, натужно хрипел, словно ему не хватало воздуха, и отчаянно жестикулировал. Его руки совершали странные, рваные движения — он то судорожно манил музыканта к себе, то прижимал палец к губам, требуя абсолютной тишины.

Музыкант сделал шаг вперед, открывая рот, чтобы спросить, что за чертовщина здесь происходит и откуда на дубовой стойке взялись эти жуткие царапины. Но слова застряли у него в горле. Взгляд Касьяна скользнул по фигуре трактирщика и наткнулся на широкое, бурое пятно, быстро расползавшееся по сукну жилета прямо на его плече. Кровь была свежей — она уже пропитала грубую ткань и темными тяжелыми каплями срывалась на деревянный косяк. Касьян мгновенно передумал задавать вопросы. Поняв, что медлить нельзя, он проглотил готовые сорваться расспросы, молча перемахнул через стойку и скользнул в темноту проема вслед за хозяином.

Стас тут же прикрыл за ними дверь, оставляя зал «Ржавого якоря» позади. В узком коридоре, ведущем к кухне и складам, царил удушливый полумрак. Из глубины помещений потянуло резким, металлическим запахом свежей крови, который перебивал даже привычные ароматы прогорклого масла и сырости. Трактирщик, крепко прижимая раненое плечо ладонью и хрипя на каждом выдохе, медленно двинулся вглубь коридора. Касьян шел следом, стараясь ступать как можно тише, а его обострившиеся после странного сна чувства заставили каждую мышцу бодрого тела напрячься в ожидании опасности.

— Что здесь произошло, Стас? — тихо, но жестко спросил Касьян, нагоняя хрипящего хозяина таверны в узком проходе. — Кто тебя так разделал? И откуда кровь?

Трактирщик тяжело привалился здоровым плечом к сырой, стене. Его лицо в полумраке казалось бледным, как известковая пыль, а на лбу выступила крупная капля холодного пота. Он бросил быстрый, полный паники взгляд назад, на запертую дверь зала, и судорожно сглотнул.

— Сектанты это, Касьян, мать их за ногу... — едва слышно прохрипел Стас, сильнее прижимая ладонь к сочащейся ране. — Три дня назад по нашей улице прошла эта поганая местная группировка. Ну, те полоумные фанатики из трущоб, что ненавидят мануфактуры и наотрез отказываются признавать машины, шестеренки и всё им подобное. Орали, ломали фабричные повозки, искали виноватых.

Трактирщик на секунду замолчал, шумно втягивая носом сквозняк, и продолжил, кривясь от вспышки боли:

— А недавнее землетрясение — те самые толчки, от которых у меня в зале штукатурка посыпалась — они объявили знамением. Кричат на каждом углу, будто это был ясный знак скорого конца. Мол, мы окончательно прогневали Бога своими железными трубами, дымом и кощунственными механизмами, и теперь кара настигнет каждого. Они пришли карать, Касьян

Касьян резко замер, и его рука сама собой соскользнула со стены. Слова трактирщика ударили по ушам сильнее, чем удар кастета в ночной подворотне. Внезапная бодрость во всем теле, полное отсутствие боли от недавних побоев и звенящая, пугающая ясность в голове — всё это мгновенно обрело новый, зловещий смысл.

— Что значит «три дня назад»? — Касьян перехватил Стаса за здоровое плечо, заставляя того обернуться, и впился в него диким, неверящим взглядом. Голос музыканта сорвался на сиплый, яростный шепот. — Стас, не дури мне голову. Я лег пару часов назад, после той драки с фабричными. Неужели я… неужели я спал целых три дня?!

Трактирщик болезненно зашипел от его хватки, кривясь из-за раненого плеча, и глухо сплюнул на пол темную слюну. В его глазах, подернутых лихорадочным блеском, не было ни капли привычной издевки — только чистый, животный страх.

— Спал? Да ты валялся в своей конуре как гребаный труп, Касьян! — так же тихо, сквозь зубы прошипел Стас, испуганно озираясь на запертую дверь зала. — Три ночи подряд я не мог тебя добудиться. Дышал через раз, на пинки не реагировал, холодный как лед. Я думал, те портовые ублюдки тебе голову отбили или настойка моя окончательно твои мозги высушила. Хотел уже труповозов вызывать, да недосуг стало. Но сейчас не время удивляться своему чудесному исцелению. Эти фанатики уже во дворе, и если мы прямо сейчас не уберемся через подвал к мануфактурным каналам, нас обоих пустят на фарш во имя их очищающего пожара.

— Слышь, бегун, — Касьян бесцеремонно осадил трактирщика, удерживая его на месте. — Если ты с такой дырой в плече сунешься в мануфактурные каналы, у тебя всего два варианта. Либо ты истечешь кровью еще на первом повороте, либо подхватишь в этой тухлой сточной жиже какую-нибудь местную заразу, от которой твои потроха сгниют за пару часов. Стоять.

Не дожидаясь ответа, бродяга завернул в кухонную подсобку. Он принялся быстро и без лишнего шума рыться в ящиках старого комода и на полках среди засаленных тряпок и хозяйственного хлама. Наконец удача улыбнулась ему: под руку попалась толстая костяная игла и моток суровых ниток. Опыт в зашивании ран у Касьяна был богатый. За годы бродячей жизни и драк на фабричных окраинах ему не раз приходилось латать чужие шкуры, но куда чаще — свою собственную. Из-за изнуряющей бессонницы и отсутствия боли эта жуткая для обычного человека процедура для Касьяна всегда была не сложнее, чем починка порванного рукава.

Вернувшись, он силой усадил Стаса на колченогий деревянный табурет возле разделочного стола. Музыкант зубами оборвал нитку, вдел её в ушко и без лишних церемоний принялся за дело. Он шил быстро, уверенно, но чертовски грубо. Сам Касьян боли не чувствовал, поэтому чужие страдания оценивал лишь умозрительно — игла пробивала воспаленные края раны раз за разом, стягивая кожу плотными, неровными стежками. Трактирщик судорожно вцепился пальцами в края табурета, его лицо перекосилось, а изо рта вырывалось лишь глухое, яростное рычание. Но надо было отдать старому скряге должное — он не закричал. Когда Касьян завязал и зубами перекусил финальный узел, бурое пятно на жилете Стаса наконец перестало расползаться. Опасность истечь кровью в грязном подземелье миновала.

— Теперь осталась последняя неприятная вещь. Терпи, — хмуро бросил Касьян, доставая с полки бутыль крепкого технического первача, который Стас обычно держал для протирки барных кранов.

Он щедро плеснул жгучую жидкость на подвернувшуюся под руку более-менее чистую тряпку. Резкий спиртовой запах тут же ударил в нос, перебивая тяжелый аромат кухонного угара и запекшейся крови. Не давая трактирщику времени на протесты, музыкант плотно прижал пропитанную ткань прямо к свежему шву и с силой обмотал её вокруг плеча, намертво фиксируя повязку.

Стас дернулся так, словно его припекли каленым железом. Его глаза округлились и полезли на лоб, а из груди вырвался задушенный, сиплый клекот — чистый спирт, хлынувший в свежие проколы от иглы, обжег живое мясо не хуже мануфактурного пара. Трактирщик со всей силы впился ногтями в края табурета, едва не кроша старое дерево, но сдержался и не закричал, лишь бешено раздувая ноздри и шумно выдыхая сквозь плотно сжатые зубы. Теперь, когда рана была залатана и обеззаражена, они были готовы спускаться в темноту подвала.

 Стас тяжело выдохнул, утирая пот со лба здоровой рукой, и скептически осмотрел кривой шов на своем плече. Благодарность в его исполнении, как обычно, прозвучала своеобразно: он хмуро буркнул, что Касьяну так и быть не придется отрабатывать испорченный кровью жилет, после чего полез под разделочный стол. Скрипнула потайная доска, и трактирщик выудил оттуда увесистый, грубо сработанный револьвер, горсть тусклых свинцовых патронов и короткий, но остро заточенный нож. Поскольку левая рука Стаса сейчас висела бесполезной плетью, удержать всё это оружие он не мог и разом всучил арсенал вышибале.

Касьян ощутил приятную, холодную тяжесть вороненой стали и внутренне обрадовался. Хорошее железо в Новых землях ценилось на вес золота, а с огнестрелом в руках шансы прорваться сквозь обезумевших фанатиков вырастали в разы. Однако радость бродяги оказалась недолгой. Трактирщик, болезненно морщась, протянул к нему здоровую ладонь и нетерпеливо зашевелил пальцами. «Чего замер? Патроны в барабан забей быстро и давай его сюда. Нож себе оставь, а пушка моя», — прохрипел старый скряга, который даже перед лицом смертельной опасности не собирался расставаться со своим самым ценным имуществом.

Касьян на секунду замер, переводя взгляд с тяжелого барабана револьвера на бледную, трясущуюся физиономию хозяина таверны, и не удержался от колкого замечания. «Конечно, Стас, отличный план. С одной рабочей рукой ты из этого утюга разве что собственный сапог прострелишь, — ядовито процедил музыкант, методично вгоняя пули в темные гнезда. — Ты фанатикам револьвер отдашь сразу, или подождешь, пока они тебе его в задницу запихают? Отдавать калеке заряженное оружие — это лучший способ умереть еще до того, как мы доберемся до подвала».

— Разговорился тут! Из твоего жалованья вычту за дерзость, — злобно зыркнул Стас, выхватывая заряженный револьвер здоровой рукой. Спорить с упрямым скрягой, когда у него в руке было зажато огнестрельное оружие, Касьян не стал. Он лишь молча спрятал короткий нож во внутренний карман куртки. Однорукий трактирщик с тяжелым, трясущимся стволом — зрелище было так себе, но выбирать не приходилось. Время стремительно утекало, а из зала таверны уже долетали подозрительные шорохи.

Стараясь не издавать ни звука, они аккуратно выскользнули из кухонной подсобки. За стенами «Ржавого якоря» ситуация накалялась: с улицы доносились яростные выкрики фанатиков и глухие удары — толпа крушила соседние мануфактурные лавки и поджигала деревянные навесы. Касьян двигался впереди, готовый в любой момент метнуться в сторону или пустить в ход нож, а бледный от боли Стас едва поспевал следом, судорожно прижимая локоть раненой руки к боку. Они быстро проскочили коридор и подошли к массивной, окованной железом двери подвала.

В этот раз патологическая скупость хозяина таверны оказалась их главным спасением. Стас люто ненавидел имперские пошлины и городские налоги, поэтому годами возил крепкий алкоголь и контрабандный табак тайком, в обход всех мануфактурных патрулей и таможенных постов. Именно для этих целей в его погребе был оборудован не просто склад, а настоящий тайный лаз, выходящий прямиком в заброшенную часть городских подземных коммуникаций. Щелкнул тяжелый замок, дверь поддалась, и мужчины быстро скользнули внутрь, уходя в прохладную, пахнущую сыростью и кислым суслом темноту.

Тайный ход оказался узким, сырым коридором, выложенным потемневшим от времени кирпичом. Под ногами хлюпала грязная вода, а со сводов за шиворот капала склизкая влага, пахнущая ржавчиной и болотной плесенью. Стас шёл позади, тяжело отдуваясь и то и дело задевая здоровым плечом шершавые выступы стен. Касьян уверенно шагал вперед, всматриваясь в густую темноту. Шаги мужчин глухо отдавались от низкого потолка, сливаясь с далеким, едва различимым гулом мануфактурного города где-то наверху.

— Слышь, Стас, — не оборачиваясь, негромко заговорил Касьян, нарушая зловещую тишину туннеля. — А где, к чертям собачьим, полиция? Городские законники, жандармы, да хоть фабричные смотрители с пулеметами? Три дня, Стас! По улицам шляется безумная толпа фанатиков, поджигает лавки, рушит механизмы, а власти будто сквозь землю провалились. Неужели за три дня они не смогли успокоить кучку оборванцев из трущоб?

— Да хрен их знает, где эти сытые хари носит! — злобно прохрипел под ноги трактирщик, судорожно перехватывая револьвер здоровой рукой. — Сам ничего не понимаю. В самый первый день, когда эта шваль только вывалила на улицы, парочка фанатиков попыталась проломить заднюю дверь моего бара. С тесаками перли, суки, орали дурными голосами про очищение от греховных машин. Ну я и подумал: сейчас полиция приедет, живо их по камерам растолкают, дело-то минутное. Чтобы добро свое сберечь, я достал пушку и начал отстреливать их прямо через окно подсобки. Думал, продержусь немного до прихода патруля.

— И что, никто так и не явился? — Касьян чуть сбавил ход, косясь на раненого спутника.

— В том-то и фокус, что ни души, — Стас болезненно сморщился, когда наступил на скользкий камень. — Час палю, два палю, патроны жгу, а законников всё нет. В итоге эти дикари озверели и поперли напролом. Один из них, сумасшедший ублюдок, умудрился в окно пролезть, пока я барабан перезаряжал. Сверкнул железкой и полоснул меня по плечу, сука. Хорошо, я успел ему в упор в брюхо разрядить... Но полиция так и не появилась. Ни в тот день, ни на следующий. Город будто бросили на растерзание, Касьян. Нас просто оставили здесь подыхать.

Касьян на мгновение задумался, вглядываясь в колышущуюся впереди темноту туннеля. Слова Стаса будили в голове очень нехорошие предчувствия. В Новых землях жандармы и фабричные смотрители никогда не славились мягкостью или медлительностью, когда дело касалось беспорядков. Наоборот, их всегда было пруд пруди на каждом перекрестке — вооруженные до зубов, сытые, готовые раздавить любое недовольство рабочих под тяжелыми коваными сапогами еще до того, как оно разгорится. Если уж они не явились за три дня, значит, привычный порядок рухнул.

— Видимо, случилось что-то по-настоящему паршивое, раз они так и не появились, — негромко произнес Касьян, перешагивая через торчащую из сырой стены ржавую трубу. — Их ведь по городу не мало ходит. Точнее, ходило. Патрули на каждой крупной улице, пулеметные вышки у мануфактур... Чтобы они просто взяли и бросили целый квартал на растерзание фанатикам? Не верю. Похоже, в других частях города сейчас **все гораздо хуже**. Если центр или правительственные сектора полыхнули сильнее нашего, до окраин и трущоб им просто нет дела. Их там самих могли прижать к стене.

— Хуже? Куда уж хуже, парень... — проворчал Стас, тяжело дыша музыканту в спину. От каждого шага зашитое плечо отзывалось дергающей болью, но трактирщик упрямо переставлял ноги, крепче сжимая свой револьвер. — Если эти святоши умудрились прорваться к центральным мануфактурам или взорвали главный паровой коллектор, то весь этот чертов город утонет в кипятке и дыму быстрее, чем я успею подсчитать свои убытки от разграбленного бара.

Туннель начал постепенно расширяться, и впереди, сквозь пелену плотного сырого тумана, послышался отчетливый, тяжелый гул бурлящей воды и скрежет далеких механизмов. Они приближались к мануфактурным каналам — огромной подземной сети, куда фабрики десятилетиями сливали свои мазутные и химические отходы. Запах серы, раскаленного металла и дешевого угля становился все сильнее, полностью вытесняя вонь подвальной сырости. Касьян замедлил шаг и поднял руку, призывая Стаса к осторожности: впереди, где туннель выходил к открытой воде каналов, мелькнул слабый отсвет факела.

Касьян и Стас затаились у самого края туннеля, где сырой кирпичный свод обрывался, выходя к полузаброшенной набережной мануфактурного канала. Плотный, пахнущий химикатами туман клубился над мазутной водой, но сквозь него отчетливо виднелась грязная подворотня напротив. Там, под тусклым светом колеблющегося газового фонаря, разыгрывалась кровавая драма. Мужчина в разодранной фабричной робе стоял на коленях, а над ним высился сектант в грязном балахоне, исписанном антимашинными знаками. Короткий взмах грубого тесака — и бедолага повалился на мостовую, судорожно хватаясь за перерезанное горло.

— Сколько же этих фанатиков расплодилось, мать их... — сквозь зубы прошипел Стас, наблюдая за расправой и поудобнее перехватывая свой тяжелый револьвер здоровой рукой. — Настоящая саранча, лезут и лезут изо всех щелей. Надо обходить стороной, иначе мы...

Его следующее предложение оборвалось на полуслове, подавленное диким, утробным треском, похожим на хруст ломающихся бревен. Из непроглядной тьмы подворотни, прямо за спиной торжествующего сектанта, стремительно выскочило нечто массивное. Тяжелая, угловатая тень с ходу полоснула фанатика чем-то острым, глубоко вспоров ему спину от плеча до поясницы.

Сектант истошно закричал, роняя тесак, но неведомая тварь не остановилась. Она повалила его наземь и принялась лихорадочно, с безумной, механической скоростью колотить по нему тяжелыми, неестественно длинными конечностями. Звуки глухих ударов и ломающихся костей эхом разносились по пустой набережной — существо буквально вбивало человеческое тело в камни мостовой, превращая его в кровавое месиво.

Касьян почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот, а сердце, до этого бившееся ровно, испуганно екнуло. В тусклом свете фонаря, сквозь летящие брызги крови и обрывки фанатичного балахона, он отчетливо разглядел нападавшее чудовище.

Это были они. Твари из его трехдневного кошмара каким-то образом прорвались в реальный мир. И теперь их пугающее «любопытство» сменилось слепой, первобытной жестокостью. Касьян крепче сжал рукоять ножа, понимая, что землетрясение, о котором говорил Стас, принесло в город беду куда более страшную, чем банда безумных сектантов.

— Я бы предложил переждать прямо здесь, в туннеле, — едва слышно прохрипел Стас, не сводя дикого взгляда с лесной твари, которая продолжала методично превращать сектанта в кровавое месиво. — Но я не один такой умный в этом городе. Рано или поздно кто-то еще из портовых или беглых мануфактурщиков сообразит воспользоваться этими каналами. Они ломанутся сюда и гарантированно приведут кого-нибудь за собой. А запереть этот ход с обеих сторон мы не сможем. Надо двигаться, пока это... существо занято своей добычей.

Касьян коротко кивнул. Спорить здесь было не о чем. Он осторожно подошел к самому краю кирпичного выступа, за которым начиналась заброшенная набережная канала. Высота здесь была небольшой — всего метра полтора, — но внизу лежали скользкие, покрытые мазутом камни и ржавые куски фабричного железа. Для здорового человека такой прыжок был делом секундным, особенно для Касьяна, который сейчас ощущал в ногах непривычную, пружинящую силу. Музыкант бесшумно соскользнул вниз, мягко самортизировав коленями при приземлении, и тут же развернулся лицом к туннелю.

Теперь нужно было спустить Стаса, и вот тут начинались настоящие трудности. С раненым плечом и тяжелым револьвером в здоровой руке трактирщик рисковал либо потерять равновесие и пересчитать носом камни, либо вскрикнуть на всю округу от резкой боли. Касьян жестом приказал ему помалкивать, пошире расставил ноги для упора и протянул руки вверх, готовясь принять вес спутника.

Стас, грязно и беззвучно матерясь одними губами, тяжело развернулся спиной к проему и аккуратно свесил ноги с обрыва. Касьян крепко перехватил старого скрягу за пояс и под мышки, забирая его тушу на себя. На удивление тело даже не дрогнуло от такой нагрузки — он легко удержал трактирщика, помогая ему плавно и без единого стука опустить сапоги на скользкую мостовую. Стас лишь на секунду зажмурился, судорожно глотая воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда потревоженный шов на плече обожгло огнем, но устоял на ногах. Они оказались на нижнем ярусе, окутанные плотным туманом, всего в паре десятков шагов от подворотни, где жуткий гость из кошмаров как раз заканчивал свою расправу.

----------

Том 1 Глава 4

Прижавшись спинами к стене, они медленно двинулись вдоль набережной. Касьян шел первым, то и дело замирая и прощупывая взглядом каждый клочок тени. Нужно было миновать открытый участок, ни в коем случае не попав под тусклый, колеблющийся полукруг света от газового фонаря. Каждый шаг по скользким камням давался с трудом — подошвы сапог то и дело норовили скрипнуть по наносам речного песка или звякнуть о брошенную фабричную стружку. Стас шел следом, тяжело, прерывисто дыша, но его здоровая рука мертвой хваткой сжимала рукоять револьвера, ствол которого был нацелен в сторону подворотни.

Ни музыкант, ни трактирщик ни на секунду не сводили глаз с чудовища. В их сознании, взрощенном на мануфактурном дыме, шестеренках, законах механики и жесткой, приземленной логике, **этого существа просто не могло существовать**. Одно дело — безумные портовые сказки, которые пьяные матросы травят за кружкой дешевого эля, и совсем другое — видеть наяву, как груда живого, сочащегося болотной влагой дерева и дикого кремня с яростью крушит человеческую плоть. В этом творении лесной чащи не было ни капли стали, ни единого поршня или парового клапана, но двигалось оно со смертоносной, неостановимой скоростью ожившего фабричного пресса. Это ломало всю их привычную картину мира, внушая ужас куда более глубокий, чем вид банды вооруженных сектантов.

Тварь между тем закончила свою жуткую работу. Послышался последний, хлюпающий звук, и массивный силуэт медленно выпрямился над тем, что осталось от фанатика. Фосфоресцирующие зеленые огни в глубоких глазницах вспыхнули ярче, и чудовище медленно повернуло узловатую, собранную из коряг голову в сторону канала. Химический туман неохотно расступился, обнажая покрытые темной кровью сучья его тела. Касьян заставил себя полностью затаить дыхание и замереть, чувствуя, как внутри все сжимается от первобытного страха.

— Как думаешь... оно живое? — едва слышно, одними губами прошептал Стас, не отрывая полного ужаса взгляда от замершего в тумане силуэта. — Как эта хреновина вообще двигается, если она целиком из веток и палок? Чистая сухая древесина, чёрт её дери! Логики же нет никакой!

— Шевелись быстрее и помалкивай, — так же тихо процедил Касьян, осторожно продвигаясь дальше по скользящим под сапогами камням.

В его собственной голове этот вопрос отзывался гулкой, зловещей пустотой. Для человека, привыкшего к жесткой логике металлоконструкций, это существо действительно казалось безумием.

— Живое оно или нет, Стас, но кости оно ломает почище любого мануфактурного пресса, — ядовито шепнул музыкант, не оборачиваясь. — Какая тебе разница, что приводит его в движение — болотная магия или дьявольщина, если эта тварь только что превратила здорового мужика в мясной фарш? Меньше думай, больше переставляй ноги.

В этот момент чудовище в подворотне издало странный, утробный звук — протяжный, сухой хруст, от которого заложило уши. Так трещат столетние деревья в бурю, перед тем как рухнуть на землю. Огоньки в его глазницах на секунду качнулись, всматриваясь в клубы ядовитого тумана над водой. Касьян буквально кожей почувствовал, как этот неживой, фосфоресцирующий взгляд скользнул всего в паре метров от их укрытия. Трактирщик позади судорожно икнул и затаил дыхание, еще сильнее вжимаясь в стену.

К счастью, тяжелый химический смог и густая тень от набережной надежно скрыли беглецов. Существо потеряло интерес к реке, развернулось и медленно, со зловещим скрипом побрело вглубь темных переулков, волоча за собой обрывки окровавленного балахона. Касьян переждал еще несколько секунд, пока хруст шагов монстра не затих в отдалении, и сделал короткий знак Стасу — путь к заброшенным коллекторам был открыт, но это было лишь началом их дороги.

Стоило им лишь на секунду сбавить темп и поверить, что опасность миновала, как реальность вокруг них взорвалась хаосом. Казалось, сама кирпичная кладка стены ожила: из глубокой трещины в кладке с диким треском вылетела тварь, неотличимая от окружающей тьмы и сырости. Она врезалась в Стаса, как груженный угольный вагон, и трактирщик рухнул на грязный пол, едва успев выбросить вперед здоровую руку с зажатым в ней револьвером.

ТОхваченный первобытным ужасом, Стас принялся вслепую жать на спуск. Грохот выстрелов в узком коридоре оглушил, ударив по барабанным перепонкам, как удар кузнечного молота. Одна пуля, пущенная с близкого расстояния, впилась точно в сплетение веток на груди существа, выбив облачко гнилой трухи, но монстр даже не дернулся. Свинец увяз в плотном массиве коряг, словно в броне, не причинив твари ни малейшего вреда. Она лишь зашипела — сухим, свистящим звуком, напоминающим треск костра, — и занесла над прижатым к полу Стасом свое узловатое, похожее на дубину предплечье.

Касьян не раздумывал. Он рванулся в сторону, подхватив с земли увесистый кусок гнилой доски, оторванный от какого-то старого ящика. Его взгляд лихорадочно бегал по чудовищу: ни сочленений, ни глаз в привычном понимании, лишь нагромождение мха, камней и острых сучьев. Любое место казалось непробиваемым, бронированным самой природой, но медлить было нельзя — Стас уже хрипел под тяжестью твари. Сжав зубы и вложив в движение всю силу, которую дала ему эта странная бодрость, Касьян прыгнул вперед. Он нацелился на верхнюю часть массивного силуэта, туда, где из гущи веток проглядывали два хищных, фосфоресцирующих огонька — самое близкое к голове, что у этого кошмара имелось.

 Стас кряхтел, отплевываясь от зловонной жижи, набившейся ему в рот вместе с прелым мохом и гнилой корой. Он яростно вытирал лицо здоровой рукой, покрывая Касьяна отборной бранью:

— Я тебе не просто зарплату урежу, я из тебя все кишки выпущу, идиот! Ты эту... эту падаль на меня свалил! Вместе с грязью! Фу, мерзость... Тьфу! Да чтоб тебя черти подрали, у меня до сих пор привкус гнили на зубах!

Касьян его не слушал. Он сидел на корточках рядом с грудой веток, которые еще минуту назад были живым кошмаром, а теперь превратились в бессмысленную кучу лесного мусора. В его руке лежал тот самый «камень». На вид — самый обычный булыжник, каких тысячи валяется в руслах пересохших рек или в строительных отвалах вокруг мануфактур. Серый, шершавый, холодный.

Он начал медленно вращать камень в пальцах, вглядываясь в него так, словно надеялся прочитать на поверхности ответы на все свои вопросы. Никаких механизмов, никаких следов обработки. Но когда Касьян присмотрелся к той стороне, которая была «вдавлена» в моховую массу твари, его дыхание сбилось. Там, едва заметная под слоем грязи, виднелась тонкая, будто выжженная кислотой или треснувшая сама по себе, линия — кривой, несовершенный символ, похожий на разбитый круг.

— Стас, — негромко сказал Касьян, чувствуя, как внутри него снова начинает пульсировать та самая странная, неестественная ясность, пришедшая вместе с «пробуждением». — Заткнись на секунду и взгляни.

 Стас, всё еще бормоча проклятия и вытирая рукавом лицо, неохотно подполз ближе. Его глаза, сначала полные ярости, внезапно остановились на булыжнике, и зрачки сузились.

— Это... — трактирщик осекся, и его лицо мгновенно стало пепельно-серым. — Я видел такие знаки. Три дня назад, когда эти фанатики громили улицу. Они не просто орали свои бредни, они вырезали эти символы на дверях, на стенах, на капотах фабричных повозок. Я думал, это просто их фанатичное помешательство... но если они используют эти камни, чтобы «оживлять» это лесное дерьмо...

 Стас не договорил. Где-то в глубине туннеля, из той тьмы, в которую они только что собирались идти, раздался отчетливый, сухой треск — такой же, какой издавала их тварь перед атакой. А следом за ним послышалось еще несколько таких же звуков, сливающихся в единый хор ломающегося дерева и хрустящих суставов.

— Касьян, — прошептал Стас, медленно поднимаясь на ноги и судорожно перехватывая револьвер, — кажется, надо валить.

 Сухой треск стремительно приближался. Касьян среагировал раньше, чем Стас успел поднять свой револьвер: он мертвой хваткой вцепился в шиворот трактирщика и одним рывком увлек его за собой, затаскивая в темный пролом в кирпичной стене. Они оба тяжело рухнули на грязный, усыпанный строительным мусором пол. Стас лишь глухо хекнул, когда раненое плечо встретилось с камнями, но музыкант жестко прижал ладонь к его рту, призывая к абсолютной тишине.

Прошло не более десяти секунд, как туннель за стеной заполнился оглушительным шумом. Мимо их укрытия, сотрясая сырые своды коллектора, пронеслась безумная толпа. Это был дикий, хаотичный поток: судя по звукам, там смешались и кричащие от ужаса сектанты, и хрустящие сучьями лесные твари. Все они, не обращая внимания друг на друга, в едином порыве бежали в одном направлении, словно спасаясь от чего-то еще более жуткого.

Любопытство взяло верх над осторожностью. Касьян чуть приподнялся и аккуратно выглянул из пролома, всматриваясь в клубы химического тумана.

Впереди всей этой беснующейся массы, тяжело дыша и спотыкаясь о ржавые трубы, бежала молодая девушка. Ее одежда была изодрана, а в глазах застыл чистый, первобытный страх. На секунду в груди Касьяна кольнуло тяжелое, глухое сочувствие — в этих проклятых лабиринтах она была обречена. Но ни он, ни раненый Стас ничего не могли сделать против целой лавины монстров и фанатиков. Беглецам оставалось лишь молча смотреть, как силуэт девушки скрывается в дальнем конце подземной улицы, уводя всю погоню за собой.

Напряжение немного спало, но ровно до того момента, пока оба мужчины одновременно не почувствовали, как в затылки им уперлось нечто острое и холодное. Тонкие лезвия едва приметно укололи кожу.

— Стоять. Не дергаться, — раздался из темноты пролома дрожащий, хриплый мужской голос.

Касьян скосил глаза. Позади них стоял человек, направивший на них длинный, тускло поблескивающий меч. По его позе, прерывистому дыханию и тому, как ходило ходуном острие клинка, было ясно: этот парень не был опытным бойцом или хладнокровным убийцей. Ему самому было чертовски, до чертиков страшно. Он просто защищал свою нору.

Внезапно из старой деревянной двери, расположенной в самой глубине их небольшого укрытия, раздался отчетливый, подозрительный шум — словно кто-то скребся с той стороны. Незнакомец мгновенно вздрогнул. Сталь на секунду отошла от шеи Касьяна, а сам парень испуганно обернулся на звук, выдохнув едва слышное:

— Тихо!..

Этого мгновения Касьяну хватило с избытком. Невероятная прыть, проснувшаяся в нем после трехдневного сна, сработала безупречно. Касьян пружиной взвился с пола, на лету перехватывая руку незнакомца, и всем весом обрушился на него. Секунда — и парень уже лежал на лопатках, намертво прижатый тяжелым коленом Касьяна к острым камням.

— Брось, — коротко и ледяным тоном приказал Касьян, увеличивая давление на грудную клетку.

Незнакомец несколько секунд лихорадочно колебался, его пальцы судорожно сжимали меч, но, встретившись взглядом с абсолютно спокойными, темными глазами, он сдался. Пальцы разжались, и тяжелое оружие со стуком упало на пол. Касьян тут же перехватил чужой меч за рукоять и быстро отступил на пару шагов назад, беря ситуацию под полный контроль. Теперь в его руках была хорошая сталь, а на полу перед ними лежал еще один участник этого подземного безумия.

— Вы… вы не сектанты? — прохрипел мужчина, медленно поднимаясь с пола и пятясь назад.

Его ладони судорожно скользили по шершавой кирпичной стене, пока лопатки не уперлись в ту самую старую деревянную дверь. Глаза незнакомца лихорадочно бегали с тяжелого меча в руках Касьяна на окровавленный жилет Стаса и ствол его револьвера.

— Ага, вылитые святоши, — ядовито буркнул Стас, демонстративно сплевывая на пол остатки гнилого мха и баюкая раненое плечо. — Особенно я. С дырой в шкуре и пушкой наперевес. Если бы мы были из этих поехавших, парень, твои кишки уже мотались бы на ближайшей мануфактурной трубе. Так что выдохни.

Не успел мужчина ответить, как прямо из-за досок двери, заглушая крысиный скрежет, раздался тонкий, дрожащий детский голос:

— **Папа? Папа, ты как?!** Там… там так страшно шумели! Папочка, отзовись, пожалуйста!..

Незнакомец мгновенно переменился в лице. Он сильнее вжался спиной в дверные доски, словно пытался своим телом закрыть, спрятать этот тонкий голосок от жестокого внешнего мира. В его глазах страх перед вооруженными чужаками мгновенно сменился отчаянной, безумной решимостью зверя, загнанного в угол вместе со своим выводком. Он задышал чаще, готовый, кажется, броситься на Касьяна даже с голыми кулаками.

Касьян молча посмотрел на зажатый в руке меч, затем на бледного отца. Необычайная, холодная ясность в голове музыканта не оставила места для слепой жестокости. Он медленно опустил клинок острием в пол, показывая, что не собирается нападать.

— Всё нормально, малец! Твой отец просто проверял дорогу, — негромко, но твердо крикнул Касьян в сторону двери, удерживая взгляд мужчины. — С ним всё в порядке. Мы уходим.

Касьян сделал шаг назад, увлекая за собой недовольно кряхтящего Стаса во тьму пролома.

— Мы не ищем неприятностей, — тихо добавил Касьян, обращаясь уже только к отцу ребенка. — Нам просто нужно пройти живыми. Забирай свое железо. Спрячьтесь глубже и не высовывайтесь, пока наверху всё не прогорит.

Он аккуратно положил отобранный меч на обломок ящика между ними и отступил еще дальше, давая испуганному родителю пространство.

 Касьян лишь покрепче перехватил рукоять ножа, сердито зыркнув на трактирщика. Они скользили вдоль облезлых фасадов домов, стараясь держаться глубоких теней. Для города, который еще недавно содрогался от погромов и безумных криков, здесь было **слишком тихо**. Эта тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем грохот мануфактурных прессов. Окна зданий зияли чернотой, выбитые стекла тускло блестели на мостовой, а из вентиляционных решеток больше не вырывался шипящий пар — город словно обескровили.

— По законам империи, любой кто будет находиться на улице во время беспорядков. Будет убит, без суда и следствия. Так что все попрятались и к окнам не подходят. — Сказал Стас заметив интерес друга

— Ты хочешь сказать, что нас сейчас может без разбора пристрелить любой имперский стражник, и ты говоришь мне об этом только сейчас? — процедил Касьян, не поворачивая головы.

— Ну, по-другому ты бы со мной не пошел, — огрызнулся Стас, судорожно оглядываясь назад и прижимая здоровой рукой револьвер к бедру. — А что, прикажешь делать?! Я там, в четырех стенах, три дня безвылазно сидел! И ни души кругом. Ни стражников твоих хваленых, ни этих сектантов помешанных... Тишина мертвая, только шепотки какие-то из углов. Под конец я уже думал, что даже фанатикам обрадуюсь, лишь бы живое лицо увидеть! Одному-то в темноте сидеть знаешь как страшно? Сидишь и ждешь, когда за тобой придут — то ли законники со штыками, то ли эти твари древесные.

Касьян промолчал. Злость на упрямого скрягу понемногу уступила место мрачному пониманию. Страх одиночества перед лицом неведомого безумия мог погнать на улицу даже самого трусливого человека. Музыкант и сам помнил ту липкую, серую жуть, которая окутывала его во сне эти три дня.

Они свернули за угол, и туман на секунду рассеялся, обнажая широкую улицу. Прямо посреди мостовой лежал перевернутый паровой кэб, его котел давно остыл, а тяжелые железные колеса застыли в воздухе, словно лапы дохлого жука. Вокруг не было ни патрулей, ни бунтовщиков. Город казался огромным склепом, который затаил дыхание перед новой, еще более страшной бедой.

 Несколько раз они едва не налетели на имперские патрули. Тяжелые кованые сапоги стражников глухо громыхали по каменным плитам, а их силуэты в длинных шинелях и островерхих шлемах зловеще вырисовывались в нарастающих сумерках. В руках они сжимали взведенные ружья, нервно водя стволами из стороны в сторону и стреляя в любую подозрительную тень.

Городская стража не уничтожена полностью, еще пытается огрызаться, а значит, окончательный конец света пока откладывается.Попадись они им на глаза — и напуганные законники сперва на шпигуют их свинцом, а уже потом будут разбираться, мародеры они или выжившие.

Каждый раз Касьяну приходилось действовать молниеносно. Он буквально вжимал Стаса в глубокие ниши стен, прятал за горами пустых ящиков или утягивал обратно в сырые проломы коллекторов. К счастью, патрули были слишком напуганы и дезориентированы, чтобы прочесывать каждый угол. Стоило страже пройти мимо, как музыкант и трактирщик благополучно сворачивали в противоположную сторону, изо всех сил стараясь не ввязаться в безнадежную перестрелку.

Между тем время неумолимо близилось к вечеру. Небо над, и без того закопченное дымом, наливалось тяжелым, грязным пурпуром. Вместе с темнотой пришел пронизывающий, сырой холод, от которого рана Стаса заныла еще сильнее.

Трактирщик потерял слишком много крови и сдавал прямо на глазах. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок, губы посинели, а здоровая рука, державшая револьвер, крупно дрожала. Он шел, едва волоча ноги и то и дело наваливаясь на Касьяна всем своим весом.

Стас сейчас выглядел хуже самого Касьяна — а ведь это было чертовски сложно, учитывая, что сам музыкант только-только очнулся после трехдневного беспамятства и выглядел как восставший из могилы мертвец. Старый скряга то и дело хрипел, его дыхание становилось всё более прерывистым, а из-под наспех затянутого шва на плече снова начала проступать темная влага.

— Слышь, парень... — едва слышно пробормотал Стас, когда они в очередной раз замерли в тени полуразрушенной арки. — Если мы... если мы не найдем безопасное место в ближайшие полчаса, ты сможешь забрать мой револьвер бесплатно. Потому что я просто лягу здесь и сдохну. И зарплату я тебе, так и быть, поднимать не буду... сил нет.

Касьян молча перехватил его под мышку, помогая удержаться на ногах. Впереди, сквозь пелену опускающейся ночи, уже виднелись тяжелые чугунные ворота старого складского сектора. Им нужно было поторопиться, пока тишину мертвых улиц снова не нарушил сухой, леденящий душу треск оживших деревьев или полоумных сектантов.

 Тяжелая железная дверь склада поддалась с глухим, натужным скрипом. Внутри пахло сухой мазутной пылью, залежалым джутом и остывшим железом. Касьян быстро заволок Стаса в небольшую служебную каморку, где обычно ютились сменные смотрители грузов, и аккуратно опустил бесчувственное тело трактирщика на продавленный кожаный диван. Стас только глухо застонал, мгновенно проваливаясь в тяжелое забытье.

В дальнем углу комнаты, рядом с массивным неработающим станком, Касьян разглядел широкий жестяной таз с чистой, сухой водой — видимо, рабочие оставили смывать мазут перед тем, как город полыхнул. Рядом на столешнице отыскалась помятая армейская фляга.

Касьян лихорадочно свинтил крышку, зачерпнул прохладную влагу и принялся пить. Вода показалась ему самым вкусным, что он пробовал в жизни. Пересохшее горло горело, а обновленное тело требовало ресурсов после трех дней комы и бешеного марш-броска по подземельям.

Первая фляга ушла за пару секунд, мгновенно исчезнув в сухом пищеводе.

Вторую флягу Касьян осушил так же жадно, чувствуя, как живительная прохлада разливается по венам, возвращая мыслям четкость.

Набрав воду в третий раз, он подошел к кушетке и приподнял голову Стаса. Трактирщик, не открывая мутных глаз, жадно припал к горлышку, дергая кадыком и проливая капли на окровавленный жилет. Касьяну пришлось сходить к тазу еще дважды, пока старый скряга наконец сыто не отвалился на подушку, тихо и умиротворенно захрапев.

Пора было позаботиться о безопасности. Касьян запер массивный внутренний замок двери, но хлипкая щеколда не внушала доверия. Присмотревшись к тяжелому дубовому шкафу, забитому какими-то мануфактурными ведомостями и спецовками, музыкант уперся в него ладонями. К его удивлению, огромный шкаф сдвинулся с места почти без усилий — новая сила в руках работала безупречно. С глухим скрежетом мебель намертво подпёрла дверной проем. Теперь сюда не прорвется ни случайный мародер, ни фанатик.

Касьян устало выдохнул. Силы, так внезапно появившиеся в нем, начали стремительно таять, уступая место свинцовой, изнуряющей усталости. Он подошел к низкому, покрытому копотью окну, выходящему во внутренний двор склада, и опустился на пол прямо под подоконником.

Из такой позиции его невозможно было заметить снаружи, но сам он держал под контролем и комнату, и кусок серого неба за стеклом.

Тишину каморки нарушало только мерное, посвистывающее храпение раненого Стаса. Он положил ладонь на рукоять ножа, прислонился затылком к холодной кирпичной стене и закрыл глаза. На город опускалась глухая, тревожная ночь, и Касьян медленно соскальзывал в глубокий, лишенный сновидений сон

----------

Том 1 Глава 5

Резкий, оглушительный удар заставил Касьяна распахнуть глаза.

Касьян мгновенно подобрался, прижимаясь спиной к стене под окном и нащупывая рукоять ножа. Первое, что он осознал с удивлением — кошмаров снова не было. Никакого удушливого серого тумана, никакого чужого шёпота. Вместо знакомой, высасывающей все силы усталости, которая преследовала его последние годы, в мышцах пульсировала странная, звенящая готовность к бою.

Следом за первым ударом раздался тяжелый, настойчивый стук, от которого задрожали кирпичные стены каморки. На диване испуганно подорвался Стас. Трактирщик дикими глазами обвел комнату и судорожно перехватил револьвер здоровой рукой, напрочь забыв про боль в раненом плече.

— Касьян, это еще что за... — начал было Стас, но его голос утонул в грохоте.

Тяжелые, намертво запертые въездные ворота склада вылетели внутрь мануфактурного зала с жутким скрежетом. Раздалось несколько мощных, раскатистых выстрелов — судя по звуку, стреляли из крупнокалиберных осадных ружей. В образовавшийся пролом вместе с клубами ночного химического тумана ворвался отряд имперской стражи. Насмерть перепуганные, преследуемые кем-то по пятам, они, тем не менее, действовали с пугающей армейской слаженностью.

Их было около двадцати человек. Забежав на склад, они не стали рассредотачиваться по помещению, а мгновенно **развернулись лицом к выбитому входу**, отрезая преследователям путь внутрь.

Дисциплина Империи сработала за считанные мгновения: Первые пять стражников с грохотом выставили перед собой массивные ростовые щиты. Навстречу туману выросла сплошная железная стена — бойцы вертикально скрепили щиты между собой пазами, перекрыв практически весь проем разбитых ворот.

Следующие десять человек, тут же выстроились за их спинами. Зал заполнился резким, сухим лязгом затворов — стражники лихорадочно заряжали длинноствольные ружья и тяжелые пороховые пистолеты, целясь поверх стальной баррикады.

Наступила жуткая, удушающая пауза. Секунд десять весь отряд стоял неподвижно, превратившись в единый железный замок. Слышно было только, как тяжело, со свистом дышат люди в шлемах и как где-то снаружи, в темноте двора, нарастает знакомый, зловещий треск ломающихся сучьев.

Остальные пятеро, разбросали сумки с патронами и стали заряжать ружья которыми были увешаны.

А затем командир отряда резко взмахнул рукой, и стражники **открыли шквальный огонь**.

Зал склада утонул в оглушительном реве. Десяток стволов одновременно выплюнул полосы ослепительного пламени, заполняя всё пространство едким пороховым дымом. Касьян и Стас, запертые в своей каморке за тяжелым шкафом, оказались в самом эпицентре чужой, отчаянной войны за выживание.

Сквозь затянутое мазутной копотью окно каморки Касьян отчетливо видел, как разворачивается эта безжалостная бойня. Пороховой дым быстро затянул склад сизой пеленой, но яркие вспышки выстрелов то и дело выхватывали из темноты пугающие подробности. Снаружи на железную стену щитов перла неостановимая масса — трещащие древесные тела, переплетенные коряги и яростно горящие зеленые огоньки в пустых глазницах.

Дисциплина имперцев поражала. Когда давление на скрепленные щиты становилось слишком тяжелым, и металл начинал угрожающе прогибаться под напором чудовищ, командир выкрикивал короткую команду. Вся передняя шеренга слаженно делала **шаг назад**.

Этот маневр был просчитан до мелочей:

Потеря равновесия: Твари, навалившиеся на преграду всей своей неестественной массой, внезапно проваливались в пустоту, теряя точку опоры.

Удар «гильотины»: Стоило монстрам качнуться и податься вперед, как тяжелые кованые края щитов с размаху обрушивались на них сверху вниз. Словно лезвия огромных гильотин, они со страшным хрустом разрубали сплетения сырых веток, выбивали искры из кремня и вбивали щепки в бетонный пол склада.

Это повторилось несколько раз, и у входа уже выросла внушительная гора из раздробленного, сочащегося гнилью древесного мусора. Но натиск лесных чертей не ослабевал. Они лезли изо всех щелей, давя числом, и вскоре ворота не выдержали — под напором тел проход сбоку стал слишком широким. Железная стена пяти стражников больше физически не могла перекрывать всю брешь, и твари начали обтекать отряд с флангов.

Стражникам пришлось перестраиваться прямо под огнем. Командир гаркнул новый приказ, и часть бойцов из тех, кто стоял во

втором ряду и лихорадочно перезаряжал ружья для стрелков, были вынуждены бросить патронные сумки. Тяжело дыша, они встали по бокам от шеренги, сдерживая прорыв и врукопашную удерживая рвущихся в узкие проходы монстров.

Фланги они удержали, но это мгновенно сказалось на огневой мощи отряда. Теперь, когда половина подносчиков патронов была занята ближним боем, **скорострельность стрелков резко упала**. Грохот выстрелов стал реже, паузы между залпами затягивались, и плотный свинцовый шквал, который до этого с корнем выкашивал лесных тварей, начал иссякать.

Стас, прильнувший к щели в стене рядом с Касьяном, тяжело сглотнул. В темноте каморки отчетливо звякнул его подрагивающий револьвер.

— Плохо дело, парень, — едва слышно прохрипел трактирщик. — Если темп сбавить, эти палочники их просто массой сомнут. А когда со стражей покончат... они учуют нас.

Касьян быстро взвесил все за и против. Расчет был простым и жестоким: если эти стражники сейчас лягут здесь, то их со Стасом из запертой каморки никто не выпустит — лесные черти просто выломают дверь и пустят их на фарш. Время прятаться вышло.

Касьян бесшумно распахнул окно, выкатился на узкий служебный карниз и рванул вперед. Перемахнув через чугунные перила галереи, он с полутораметровой высоты мягко спружинил на бетонный пол склада и на полусогнутых ногах бросился к бьющемуся в дыму отряду.

Касьян лихорадочно подсел к трем оставшимся тыловым бойцам, которые по колено в стреляных гильзах пытались обеспечить стрелков боеприпасами. Один из подносчиков, с лицом, черным от пороховой копоти, лишь на секунду мазнул по нему диким, непонимающим взглядом, но тут же оценил лишние руки и молча швырнул Касьяну тяжелую брезентовую сумку, доверху набитую патронами.

Работа закипела с новой силой. Вышибала хватал пустые, обжигающе горячие кассеты мануфактурных ружей и методично загонял в них тусклые свинцовые цилиндры. Это помогло:

Темп стрельбы: Скорострельность отряда начала возвращаться к прежнему, смертоносному ритму.

Линия обороны: Передняя шеренга стражи снова смогла прижать рвущихся в пролом монстров плотным свинцовым шквалом.

Но Касьян чувствовал, что действует на пределе. Его пальцы, привыкшие к струнам и рукояткам трактирных ножей, не обладали той бездумной, механической легкостью, с которой патроны загоняли профессиональные солдаты. О оружейную сталь он мгновенно сбил ногти в кровь, едва успевая подавать готовые обоймы.

И тут хрупкое равновесие боя разлетелось в щепки. Над их головами раздался оглушительный, скрежещущий треск столетних балок. Гнилая крыша склада не выдержала натиска снаружи: огромный кусок кровли с грохотом рухнул внутрь, подняв тучу вековой пыли, битой черепицы и мазутной крошки.

Прямо из разлома, отрезая стрелков от подносчиков патронов, на бетонный пол тяжело свалились, четыре новые деревянные твари. Их узловатые тела из сырых веток и коряг мгновенно распрямились, а зеленые фосфоресцирующие огни в глазницах яростно вспыхнули, фиксируя беззащитные цели.

Один из ветеранов-стражников, стоявший ближе всех к Касьяну, среагировал мгновенно. Он мертвой хваткой вцепился в воротник куртки Касьяна и с силой рванул его на себя, вытягивая из-под удара наводящейся деревянной лапы. Одновременно с этим солдат резким движением выхватил из-за спины тяжелое пехотное копье с широким наконечником, а свободной рукой взвел курок массивного армейского револьвера.

 Перекрывая грохот падающих обломков и свист пуль, страж гаркнул Касьяну прямо в лицо:

— Ты берешь одного, я — троих! Действуй, парень, иначе нам всем конец!

Воздух на складе превратился в густую смесь из едкого порохового дыма, пыли и тошнотворного запаха гниющей древесины. Когда обломки крыши с грохотом рухнули на бетонный пол, четыре монстра, сплетенные из корней и сучьев, оказались прямо перед ними. Ветеран-стражник, привыкший к хаосу сражений, среагировал инстинктивно: он ухватил Касьяна за воротник и резко дернул в сторону, избегая удара корявой лапы, которая в щепки разнесла деревянный ящик, стоявший там секунду назад. Не теряя ни мгновения, солдат с лязгом выхватил армейский револьвер и длинное пехотное копье, выкрикнув: «Ты берешь одного, я — троих!».

Ветеран сражался с ледяным спокойствием человека, для которого война стала профессией. Он не совершал лишних движений, используя длину своего копья, чтобы держать тварей на расстоянии. Сделав выстрел в упор, он пробил дыру в туловище ближайшего монстра, но тот даже не пошатнулся, продолжая наступление. Солдат ловко отступил, уходя от широкого замаха ветки, и с силой вогнал стальной наконечник копья в сочленение монстра, где сучья соединялись с тяжелым камнем. Ему приходилось тяжело: каждый удар по щитам или парирование массивных конечностей отдавались болью в плечах, а дыхание сбивалось от нечеловеческого напряжения, с которым приходилось сдерживать натиск трех врагов сразу.

Касьян, оказавшись один на один с последним существом, не полагался на чудеса. Он схватил с пола тяжелую стальную трубу — обломок паровой магистрали, который был настолько тяжелым, что его едва удавалось удержать обеими руками. Когда тварь бросилась на него, Касьян пригнулся, чувствуя, как свистнули ветки над головой, и со всей накопившейся в мышцах отчаяния яростью нанес удар по ногам существа. Труба с глухим скрежетом врезалась в переплетение сучьев, заставив монстра споткнуться.

Вышибала, используя свой опыт уличных драк, не дал врагу опомниться, продолжая наносить серию коротких, тяжелых ударов по корпусу, вкладывая в каждый из них весь свой вес.

Бой превратился в изматывающую схватку на пределе человеческих возможностей. Касьян получил удар в плечо, который едва не сбил его с ног, но, стиснув зубы от острой боли, он размахнулся и вколотил трубу точно в массивное основание «головы» монстра, где был закреплен камень. Структура из веток разлетелась в стороны, и туша с сухим хрустом рухнула на пол. Оглянувшись, он увидел, что ветеран тоже закончил дело: тяжело дыша и опираясь на изогнутое копье, тот добил последнего из своих противников. Оба мужчины стояли посреди склада, залитые потом и пороховой гарью, с трудом удерживаясь на ногах от навалившейся физической усталости.

По молчаливому согласию, не тратя времени на лишние слова, мужчины вернулись на свои места. Касьян снова опустился на колени возле патронных сумок, но теперь каждое движение давалось ему через силу. Поврежденное в схватке плечо горело тупой, изнуряющей болью, рука двигалась заметно медленнее, а пальцы хуже слушались, с трудом загоняя тяжелые свинцовые цилиндры в кассеты. Стражники принимали у него боеприпасы без упреков они видели, что парень работает на пределе возможностей, превозмогая слабость.

Постепенно это безумие начало утихать. Натиск у выбитых ворот ослабевал, сухой треск снаружи становился всё реже, пока наконец не сменился одиночными, глухими выстрелами — солдаты добивали тех немногих тварей, что еще дергались на куче древесного лома. Едкий, сизый дым медленно поднимался к проломленной крыше, смешиваясь с ночным туманом, а воздух на складе остывал, оставляя лишь запах гари и гнили.

Бой закончился, но тишину зала нарушали лишь тяжелые вздохи уставших людей. К сожалению, без потерь не обошлось. Когда командир отряда начал обходить выстроившихся у щитов бойцов, Касьян заметил одного из стражников, который так и остался сидеть в углу, прислонившись спиной к расколотым ящикам. Его ружье выпало из ослабевших пальцев и сиротливо лежало на бетонном полу.

Касьян присмотрелся и похолодел. Из правой глазницы несчастного страшно и неестественно торчала длинная, узловатая ветка. Судя по всему, это был шальной обломок, с огромной силой отлетевший в сторону, когда рушилась кровля или когда Касьян разносил трубой голову четвертого монстра. Смерть была мгновенной — солдат даже не успел поднять руку, чтобы защититься от прилетевшей из темноты деревянной щепки.

Командир сухо кивнул двум солдатам. Не успел Касьян опомниться, как его сбили с ног, прижав лицом к пыльному бетонному полу. Руки стражников, грубые и холодные, начали рвать на нем куртку и рубаху. Они работали методично, профессионально, срывая одежду и осматривая каждый дюйм кожи на шее, руках и торсе — искали те самые багровые ожоги, которыми сектанты отмечали своих.

— Чист, — наконец буркнул один из них, отпуская воротник Касьяна.

Касьян тяжело поднялся, поправляя одежду и глядя на них с нескрываемым презрением.

— Мы обязаны проверять, — бросил командир, не меняясь в лице. — Такая метка есть у любого сектанта. Не держи зла, парень. Сейчас в этом городе доверие — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Касьян промолчал, лишь косо окинул их тяжелым взглядом, в котором читалось всё, что он думал об их «благодарности». Он резко развернулся к служебной каморке, где оставил Стаса.

— Стас! Выходи, чисто! — крикнул он, надеясь услышать ворчание трактирщика.

В ответ — тишина. Лишь гулкое эхо шагов по бетонному полу. Касьян взбежал по лестнице, распахнул дверь, но внутри было пусто. Кровать, на которой лежал Стас, была смята, фляга валялась на полу, а узкое окно, выходившее на задний двор, было распахнуто настежь, и холодный ночной ветер гулял по комнате, шелестя страницами валяющихся ведомостей.

— Сбежал... — пробормотал Касьян, чувствуя, как внутри закипает глухая досада.

— Видимо, перепугался, когда услышал выстрелы, и дал дёру, пока мы здесь глотки рвали.

Командир стражи, поднявшийся следом, прошел в комнату. Он окинул взглядом пустой диван, подошел к открытому окну и принюхался. Где-то в темноте двора послышался далекий, жалобный скрежет — возможно, крысы или что-то похуже.

— Нет, — отрезал командир, глядя на пустую комнату. — Он боялся не тварей. Снаружи их в десять раз больше, чем здесь, и он это знал. Он боялся нас.

Командир указал на след крови на подоконнике — свежий, еще не засохший.

— Твой приятель был ранен, но ушел он совсем недавно. Он услышал, что пришли люди в форме, и решил, что риск нарваться на петлю или допрос в Имперской гвардии хуже, чем встреча с монстрами в темноте. Значит, у него есть причины прятаться от закона, Касьян. И, судя по всему, очень веские.

----------

Том 1 Глава 6

Командир тяжело вздохнул, задвинул засов на окне каморки и махнул Касьяну рукой, приглашая спуститься обратно к отряду. Уцелевшие стражники внизу наспех перевязывали раны, собирали стреляные гильзы и хмуро переговаривались. Наступало время решать, куда двигаться дальше.

— Нам нужно уходить отсюда, и как можно быстрее, — произнес командир, разворачивая на уцелевшем ящике помятую карту мануфактурных кварталов. — Твой раненый приятель выбрал паршивое время для бегства. Впрочем, безопасных мест в этом городе больше не осталось.

Из короткого, но жесткого разговора с офицером Касьян наконец узнал пугающую правду о том, что на самом деле происходило за стенами склада. Оказалось, что вся регулярная армия, имперские гвардейцы и тяжелые паровые машины стражи сейчас были стянуты к северной части города. Именно туда пришелся основной удар сектантов. На севере сейчас разворачивалась настоящая бойня, и именно оттуда, с лесных окраин, перла вся эта древесная зараза.

— Все эти ветки и мхи, с которыми мы только что дрались здесь, на складе — это так, мелочь, — хмуро бросил один из стрелков, проверяя остаток патронов в сумке. — Просто мелочь, которая просочились через щели в нашей оборонительной линии, пока командование стягивало силы к главным воротам. Настоящий кошмар сейчас там, на севере.

Командир кивнул, подтверждая слова подчиненного, и посмотрел на Касьяна. Их отряд получил приказ отступать к резервным рубежам на стыке южных кварталов, чтобы перегруппироваться. Перед Касьяном встал тяжелый выбор: довериться имперцам и пойти с ними, или остаться в вымерших, погружающихся во тьму переулках.

— Я пойду с вами, — твердо произнес Касьян, затягивая ремень куртки. — Боец из меня, может, и не самый выдающийся, но заряжать ваши орудия я приноровился. Лишние руки на рубежах вам точно не помешают.

 Командир стражи окинул музыканта быстрым, оценивающим взглядом. На его суровом лице не отразилось ни единой эмоции, но в глазах мелькнуло хмурое одобрение. В этой бойне люди, способные сохранять рассудок и хладнокровно работать под шквалом чудовищ, ценились на вес золота.

— Добро, — коротко кивнул офицер. — Оружие на полу не бросать, патроны беречь, от шеренги не отставать. Занимай позицию в центре отряда, парень. Скоро выдвигаемся.

 Стражники начали слаженно перестраиваться, проверяя затворы и подбирая уцелевшее снаряжение. В этот момент Касьян внезапно замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Его правая рука привычно дернулась назад, за плечо, и поймала лишь пустоту.

 Внутри колыхнулось странное, глухое и почти суеверное беспокойство. Без гитары за спиной он чувствовал себя не в своей тарелке. Инструмент был его якорем в этом безумном мире, единственной вещью, которая напоминала о том, кем он был до трёхдневного кошмара. Касьян отчетливо вспомнил: там, в глубине темной подсобки, куда он только что затаскивал Стаса, в пыльном углу сиротливо стоял его футляр.

 Касьян прекрасно понимал всю абсурдность своего порыва:

Волочь через охваченный войной город громоздкий кусок дерева со струнами — чистой воды безумие.

Инструмент будет мешать при беге, цепляться за арматуру и стеснять движения в ближнем бою.

Солдаты Империи наверняка посчитают его сумасшедшим мародером, который рискует шкурой ради бесполезной рухляди.

Но ему было абсолютно плевать.

Ни слова не говоря удивленным стражникам, Касьян развернулся и быстрыми шагами направился обратно к лестнице служебной каморки. Он толкнул дубовую дверь, перешагнул через брошенную флягу и подошел к углу за диваном. Гитара была на месте — тусклый лак мягко блестел в пробивающемся сквозь щели лунном свете.

Касьян уверенно перекинул широкий кожаный ремень через левое плечо, устраивая тяжелый корпус инструмента на спине, прямо поверх мятой куртки. Знакомый вес привычно надавил на лопатки, и Касьян наконец облегченно выдохнул. Теперь, когда его верная спутница была с ним, он был готов встретить любую дрянь, что выползет из северных туннелей. Поправив ремень, он твердым шагом вышел обратно в зал к ожидавшему его отряду.

Касьян вернулся к отряду, прижимая локтями сумку с патронами. Инструмент за спиной привычно давил на лопатки, но теперь, когда верная вещь была с ним, внутри наступило странное спокойствие. Командир бросил на него короткий взгляд, убедился, что лишний груз не мешает парню держать оружие, и молча указал в сторону темного проема ворот. Отряд, не теряя ни секунды, скользнул в темноту, растворяясь в сыром ночном тумане.

Улицы казались мертвыми. Туман здесь был гуще, он лип к одежде, пах гарью, золой и чем-то сладковато-гнилостным. Касьян шел в центре колонны, стараясь ступать в такт тяжелым кованым сапогам солдат. Вокруг высились темные скелеты промышленных зданий, чьи пустые глазницы окон смотрели на них с немым укором. Парень крепче сжал ремень сумки, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение.

— Не отставай, — негромко, но властно буркнул солдат, идущий слева. Он не смотрел на Касьяна, его взгляд был прикован к темноте переулков, где в глубине то и дело вспыхивали странные, неестественные тени. — Если впереди начнется заваруха, падай за щиты и готовь обоймы. Не вздумай геройствовать.

Касьян молча кивнул, хотя в этой темноте его жест вряд ли был заметен. Воздух, тянущий со стороны северных кварталов, становился всё тяжелее. Багровое зарево, которое разгоралось на горизонте, окрашивало низкие облака в цвет запекшейся крови. Это был эпицентр той бойни, к которой они приближались. Каждый шаг приближал их к источнику безумия, и с каждым метром тишина становилась всё более звенящей, словно город затаил дыхание перед последним, самым страшным ударом.

Чем дальше они продвигались, тем чаще им приходилось вступать в бой. Стычки вспыхивали одна за другой в узких проулках и на задымленных перекрестках. Вокруг громоздились жуткие руины: огромные каменные постройки стояли с развороченными фасадами, а мостовая шла глубокими волнами и трещинами, будто здесь совсем недавно произошло мощное землетрясение. Стены домов складывались внутрь, погребая под обломками всё, что попадалось на пути, а из темных проломов то и дело вырывались новые группы щелкающих древесных тварей.

Солдаты стремительно теряли силы. Хвалебная имперская дисциплина еще держала строй, но усталость уже валила людей с ног. Мелкие раны, порезы от острых сучьев и глубокие ушибы постепенно накапливались, и из-под железных доспехов многих бойцов уже сочилась кровь. Касьяну тоже пришлось пару раз бросить патронные сумки и сойтись с противником лицом к лицу, когда монстры прорвали заслон. К этому моменту его старый нож сменился куда более серьезным оружием: взамен потерянных бойцов командир выделил ему добротный средний меч и небольшой, но убойный пороховой пистолет. Кожаная рукоять клинка приятно холодила ладонь, возвращая уверенность.

Снятый с одного из павших солдат шлем Касьян в итоге выбросил. Ему честно пытались навязать эту защиту, но парень так и не смог привыкнуть к тяжёлому железу. Металлическая коробка глушила звуки, закрывала обзор и весила столько, что шея затекла уже через сто метров бега. Без него было опаснее, но зато теперь Касьян снова контролировал пространство вокруг себя.

Они вышли к подножию крутого, заваленного каменной крошкой склона. Это был последний затяжной подъем, разделявший южные кварталы и передовую. Сверху, из-за гребня, уже доносился сплошной, оглушительный гул, от которого дрожала земля под сапогами: рев тяжелых осадных пушек, треск горящих лесов и яростные крики сражающейся армии. Касьян перехватил меч поудобнее, за секунду проверил заряд в пистолете и вместе с тяжело дышащим отрядом начал карабкаться вверх по обломкам. Еще несколько метров, и он своими глазами увидит границу, где разворачивалось генеральное сражение за выживание города.

На вершине гребня

На вершину заваленного обломками склона поднялись всего семнадцать человек, включая Касьяна. Еще трое из их породившего отряда остались лежать внизу, в темных переулках. Бойцы тяжело дышали, оперевшись на погнутые копья и закопченные ружья, но то, что открылось их взглядам, заставило всех на секунду забыть об усталости.

Наверху их встретила удивительная, почти неестественная тишина. Сплошной гул, который они слышали у подножия, здесь превратился в глухое, монотонное марево. С дальних рубежей всё ещё доносились редкие, одиночные выстрелы, но на этот ленивый треск пороха уже никто не обращал внимания — он стал просто частью ночного фона.

Стальной муравейник

Внизу, в огромной естественной низине на границе северных кварталов, раскинулся гигантский узел обороны. Это было зрелище, от которого захватывало дух: вся уцелевшая сила города стянулась сюда, превратив низину в кипящий железный котел.

Армейские силы: По примерным оценкам Касьяна, внизу находилось не менее четырех тысяч регулярных солдат. Стройные шеренги пехоты, гвардейцы в тяжелых кирасах и расчеты орудий формировали сплошную линию баррикад.

Общее число: Если брать в расчет толпы мирных жителей, беженцев, рабочих, подносчиков угля и санитаров, то общая численность людей в лагере легко переваливала за восемь тысяч человек.

Пространство между наспех возведенными редутами было забито паровыми машинами. Боевые бронеходы, окутанные сизым дымом, застыли на позициях, направив жерла пушек в сторону темнеющего леса. Между ними неуклюже, со страшным скрежетом и шипением сновали грузовые паровики, распределяющие ящики со снарядами и цистерны с водой.

Тысячи факелов, костров и прожекторов военной техники резали ночной туман, превращая темноту в зловещие багровые сумерки.

Касьян стоял у самого края обрыва, крепче перехватывая ремень инструмента за спиной. Парень понимал: то, с чем они дрались на складе, действительно было лишь каплей в море. Здесь, у них под ногами, замерла в ожидании вся выжившая Империя, готовая встретить настоящий кошмар, идущий с севера.

Спускаясь в низину, остатки отряда шли сквозь плотные ряды палаток, наспех вырытых рвов и гудящих паровых бронеходов. По пути рядовые бойцы, ополченцы и уставшие артиллеристы при виде их группы резко выпрямились и отдавали честь. Касьян, конечно, прекрасно понимал, что эти приветствия предназначались точно не ему, а идущему впереди хмурому командиру, но внутри всё равно разлилось странное, давно забытое чувство гордости.

Вскоре они подошли к одному из немногих уцелевших двухэтажных зданий, вокруг которого крутились вестовые и стояло плотное оцепление. Судя по количеству охраны и радиоантеннам на крыше, именно здесь располагался главный штаб обороны города.

Часовой у входа, заметив приближающуюся группу стражников, округлил глаза от крайнего удивления, на секунду растерялся, а затем развернулся и пулей влетел внутрь дома. Спустя мгновение дубовые двери распахнулись, и на крыльцо торопливо вышел подтянутый старик лет шестидесяти в строгом армейском мундире.

Старик замер по стойке смирно, приложил руку к козырьку и громко, на всю площадь, произнес:

— Генерал Гласс! Рад видеть вас здесь в здравии. Вижу, вы добрались с большим трудом, — он с горечью оглядел потрепанных, покрытых пороховой гарью и кровью бойцов.

Командир, оказавшийся высокопоставленным военачальником, лишь тяжело вздохнул и сдёрнул с головы помятую фуражку:

— Вначале нас было пятьдесят четыре, — глухо ответил генерал. — Но в проулках мы наткнулись на несколько крупных монстров, они были в разы больше обычных лесных чертей. Едва пробились. Ладно, не время скорбеть. Докладывай обстановку!

Услышав имя и звание человека, с которым он только что сидел на коленях в груде стреляных гильз, Касьян буквально завис от изумления. Парень застыл посреди площади, переваривая новость. Поняв, кто перед ним, он сознательно остался стоять у подножия крыльца и не стал делать ни шагу дальше — он трезво оценивал ситуацию и понимал, что на генеральском совете простому гражданскому делать абсолютно нечего.

Однако Гласс, уже переступая порог штаба, внезапно остановился. Он обернулся, отыскал Касьяна взглядом среди оставшихся семнадцати бойцов и кивнул на него встречавшему офицеру:

— Этого парня отправь в отдел снабжения, — распорядился генерал, окинув выразительным взглядом чехол за спиной спутника. — Он надежный товарищ, пусть и со своими странностями. Выдайте ему снаряжение, паек и найдите полезную работу. — Сказал Гласс, глядя на гитару за спиной.

Наконец-то оказавшись под надеждой крышей огромного тылового ангара, Касьян смог перевести дух. Вокруг суетились интенданты, звенели ящики с тушёнкой и патронами, но здесь, в окружении сотен солдат, парень впервые за долгие дни почувствовал себя в относительной безопасности. Сидя на свободном матрасе в углу большой общей палатки, развернутой прямо внутри здания, он осторожно стянул куртку и наконец-то занялся своими ранами.

Промыв ободранное в бою плечо резким, пахнущим спиртом антисептиком, он плотно перевязал сустав чистым армейским бинтом. Тупая боль постепенно утихала, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Инструмент в чехле стоял рядом, прислоненный к опорному столбу — его личный островок прежнего мира среди этого военного хаоса.

Пока Касьян отдыхал, до его ушей долетали обрывки разговоров, сотен хмурых шепотом и споров, которыми дышал весь лагерь. Солдаты и снабженцы, грея руки о железные кружки с кипятком, вовсю обсуждали то, что происходило на передовой:

Проклятая гора. Все вокруг шептались о страшном землетрясении, которое раскололо северные окраины перед началом штурма. Сила подземного удара была такой мощи, что чуть дальше за чертой города из-под земли буквально выросла огромная, уродливая гора. Говорили, что если подняться на второй этаж уцелевшего здания штаба, где сейчас находился генерал Гласс, и заглянуть в окна, то в просветах между пороховым дымом можно отчетливо разглядеть ее зловещую, покрытую черными зарослями верхушку. Именно оттуда, из разломов этой внезапной вершины, и перло всё чертово полчище тварей.

Но были и обнадеживающие новости. Оказалось, что командование не бросило гражданских на растерзание. В самый первый день катастрофы большую часть населения удалось оперативно эвакуировать. Огромные колонны людей под конвоем гвардии отправили далеко на запад, в сторону неприступного города-крепости. Там, за циклопическими каменными стенами, беженцы могли переждать весь этот хаос в безопасности.

Теперь задача закрепившихся в низине сил сводилась к одному — выстоять. Тяжелая подмога из центральных провинций уже была в пути. По расчетам вестовых, свежие регулярные полки и бронетехника должны подойти к рубежам в течение ближайших двух дней.

Касьян откинулся спиной на прохладную стену, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Два дня. Им нужно было продержаться всего сорок восемь часов против ожившего леса, и теперь он был частью этой линии обороны.

Первый день обороны выдался невероятно тяжелым. Твари шли нескончаемыми волнами, накатывая на редуты одна за другой с пугающим упорством. Защитникам пока удавалось сдерживать этот натиск огнем орудий и слаженными залпами, но с каждым разом чудовища подбирались всё ближе к баррикадам, прощупывая слабые места в защите.

Под самый конец дня земля под одним из оборонительных секторов внезапно содрогнулась — монстры пошли на хитрость и прорвались прямо из-под земли, оказавшись в тылу у артиллеристов.

Генерал Гласс, лично наблюдавший за ходом боя, среагировал мгновенно и безжалостно. Поняв, что позиции не удержать, он приказал задействовать заложенные подрывные заряды и подорвать весь этот участок земли целиком.

Оглушительный взрыв взметнул к небу тонны грунта, похоронив прорвавшихся тварей и намертво обрушив еще несколько подземных туннелей, по которым шла подмога. После этого на лагерь опустилась тяжелая, гнетущая тишина.

Люди в низине были взвинчены до предела. Страх и изнурение превратили солдат и беженцев в живые натянутые струны, готовые лопнуть от любого резкого звука. Касьян, чувствуя, как эта нервная тишина давит на мозги, решил действовать.

Покопавшись в памяти, он вспомнил, что где-то в этих кварталах раньше находилась лавка музыкальных товаров. Пробравшись через завалы к обломкам строения, он долго рылся в пыли и битом кирпиче, пока не наткнулся на редкую удачу — портативный звуковой усилитель в крепком корпусе. С трудом, превозмогая боль в раненом плече, он дотащил тяжелый прибор до своей палатки.

Проверка показала, что внутренний накопительный заряд устройства уцелел и еще держит энергию. Касьян достал из чехла гитару, подключил кабель к гнезду усилителя и, устроившись на матрасе, осторожно коснулся струн. Из динамика вырвался чистый, глубокий звук, и по лагерю поплыла тихая, неторопливая мелодия.

В это же время к штабу подбежал встревоженный дежурный солдат. На ходу выскакивая на крыльцо, он доложил генералу, что в жилом секторе кто-то самовольно включил аппаратуру и нарушает режим тишины. Гласс, застывший у окна с картой, прислушался. Тихое, меланхоличное перебирание струн долетало даже сюда, пробивая ночной туман. Эта простая, лишённая пафоса музыка неожиданно пришлась старому военачальнику по душе. Он посмотрел в окно на измученных бойцов, сидевших у затухающих костров, и понял, что его людям сейчас нужно именно это — лекарство от безумия прошедшего дня.

— Не мешать ему, — негромко, но твердо приказал генерал солдату. — Пусть играет. Ему и нам это нужно.

Звуки гитары плавно текли над баррикадами, окутывая палатки и окопы. Напряжение, сковывающее людей после страшного подземного взрыва, начало медленно, по капле отступать. Солдаты наконец-то ослабляли хватку на затворах ружей, беженцы перестали испуганно вздрагивать, и даже далекий, жалобный плач ребенка в глубине лагеря постепенно затих, уступив место покою.

На утро, стоило ему только открыть глаза, как его ждал один из солдат с которым он добрался сюда, генерал вызывал его.

----------

Том 1 Глава 7

Утро началось с резкого, требовательного стука в дверь, от которого внутри всё неприятно сжалось. На пороге стояли двое хмурых гвардейцев. Короткий, как выстрел, приказ конвойного: «К генералу Глассу. Живо», — заставил Касьяна окончательно протрезветь от остатков сна.

Парень примерно догадывался, зачем его вызывают, и иллюзий на этот счет не питал. Его вчерашняя безумная выходка всё-таки дошла до высшего командования. В строго охраняемом военном лагере, где каждый шаг подчинялся жесткому уставу, подобные художества не прощались. Касьян понимал: Гласс за такое может запросто поставить к стенке перед всем строем или, что еще хуже, вышвырнуть за ворота — прямиком в объятия того кошмара, что затаился в окрестных землях.

Натягивая защитную куртку и застегивая портупею, Касьян лихорадочно, до пульсации в висках, стал думать, **как поскорее свалить из этого проклятого места**.

Послушно идти на плаху он не собирался. Да, лагерь был зажат в железные тиски: с одной стороны — ощетинившиеся пушками посты и бдительные часовые, с другой — дикая, неизведанная глушь. И всё же, побег казался единственным призрачным шансом спасти свою шкуру. Перед расстрельной командой генерала шансов не будет в принципе.

Шагая по узким, сырым коридорам штаба под конвоем латников, Касьян незаметно проверял снаряжение. К его удивлению, оружие у него пока не отобрали — тяжелые револьверы привычно давили на бедра, а короткий меч покоился в ножнах. Значит, официального приказа об аресте еще не было, и Гласс вызывал его лично, пока без трибунала.

«Главное — не дергаться раньше времени, — наставлял себя Касьян, пока они поднимались по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. — Выслушать, что скажет старик. Оценить обстановку. Найти момент, когда охрана расслабится, и рвать когти через склады к слабому участку частокола. Если придется стрелять — буду стрелять».

Конвойный остановился перед массивной дубовой дверью генеральского кабинета, из-за которой тянуло запахом дорогого табака и старых карт, и трижды коротко стукнул. Касьян глубоко вздохнул, незаметно положив ладонь ближе к рукояти револьвера, и приготовился к самому тяжелому разговору в своей жизни.

 Дверь со скрипом отворилась, и Касьян переступил порог кабинета. Генерал Гласс, сидевший за массивным столом, оторвал взгляд от бумаг. Увидев вошедшего, военачальник на мгновение замер, и на его суровом, иссеченном морщинами лице промелькнуло легкое удивление. Парень со своим неизменным чехлом от гитары за спиной сразу показался ему странным, слишком инородным элементом в этой жесткой, пахнущей порохом армейской машине.

Генерал неторопливо налил в тяжелый стакан немного темного, крепкого горючего из пузатой бутылки. Сделав короткий глоток, он уставился на Касьяна тяжелым, проницательным взглядом.

— Знаешь, в обычной ситуации я бы тебя без лишних разговоров расстрелял, — негромко, но веско произнес Гласс, покручивая стакан в пальцах. — Но ситуация сейчас далеко не стандартная. И тот переполох, который ты вчера устроил… он заставил меня передумать.

Касьян внутренне подобрался, готовый в любую секунду рвануться с места, если разговор пойдет не так, но внешне постарался сохранить полное спокойствие. Он прямо встретил взгляд генерала.

— И что со мной будет? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Гласс глухо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Я беру тебя на службу. В качестве официального наказания, — генерал тяжело оперся локтями о стол и помрачнел еще сильнее. — Завтра в лагерь должно было прийти крупное подкрепление. Но эти коррумпированные ублюдки наверху, видимо, спят и видят мою смерть. Они оставили свежие полки в тылу, якобы для «обороны». Нас попросту бросили, парень. Нам придется держаться здесь своими и только своими силами.

Касьян нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое непонимание. Меньше всего на свете он планировал становиться регулярным солдатом в обреченной крепости.

— А как я в этом оказался? — спросил он, бросив короткий взгляд на гриф гитары, торчащий из-за плеча. — Причем тут вообще я?

Гласс медленно поднялся из-за стола, подошел к наглухо заколоченному окну и, повернувшись к парню спиной, тихо ответил:

— Людям нужно во что-то верить, Касьян. Они до смерти боятся неизвестного. Да что там говорить… — генерал резко обернулся, и в его усталых глазах парень впервые увидел глубокую, давящую авторитетом честность. — Мне самому страшно. Я старый солдат, но я понятия не имею, что это за чертовщина лезет на нас из лесов, сколько этих тварей там на самом деле и будет ли этому вообще когда-нибудь конец. А твой вчерашний шум дал им призрачную надежду. Так что теперь ты будешь служить мне.

— И сколько продлится эта оборона? — Касьян нахмурился, переводя взгляд с заколоченных окон на заваленный картами стол. — Не лучше ли просто отступить? Если подкрепления не будет, мы здесь долго не протянем. Зачем ровнять себя с землей?

Генерал Гласс тяжело вздохнул и покачал головой. В его взгляде промелькнула горькая, почти покровительственная усталость старого волка, увязшего в столичных интригах ничуть не меньше, чем в окопной грязи этой проклятой глуши.

— Эх, парень, тебе этого не понять, — тихо, но веско произнес он, и в его голосе снова звякнула привычная сталь. — Если я сейчас отдам приказ отойти, эти крысы в министерстве тут же объявят меня изменником. Они используют этот шаг, чтобы официально сместить меня с должности. И тогда у них окончательно развяжутся руки. Они разворуют остатки военного бюджета, а всю эту землю вместе с живыми людьми просто оставят на растерзание. Хотя... тебе действительно не понять всей этой тыловой гнили. Ты видишь только монстров перед бруствером.

Военачальник резко повернулся обратно к столу, наглядно демонстрируя, что стратегическая дискуссия окончена и оправдываться перед штрафником он больше не намерен. Он пододвинул к себе очередную штабную сводку и сухо бросил через плечо:

— Всё, можешь идти. Конвой проводит тебя до казармы. Но приказ ты услышал: теперь каждый вечер ты будешь выходить к кострам и играть на своей чертовой гитаре. Солдатам нужно слышать хоть что-то, кроме воя из леса, иначе они перестреляют друг друга от безумия. Свободен.

 На удивление, оборона держалась на редкость хорошо. Прошло три дня, и за это время лагерь почти не понес потерь — выучка гвардейцев и вовремя возведенные редуты давали свои плоды. Сам Касьян за эти несколько суток превратился в местную знаменитость. Его стали узнавать в лицо. Каждый вечер, когда над баррикадами опускались густые сумерки, вокруг его палатки собиралось всё больше и больше людей: усталые солдаты и измотанные штрафники тянулись к скудному теплу костра, чтобы послушать хриплый, надрывный вой его струн, заглушающий зловещие шорохи из леса.

На четвёртый день, когда последние аккорды затихли и толпа начала неохотно расходиться по постам, у костра завязался короткий разговор. К Касьяну, который как раз убирал инструмент, лениво приблизился один из мужчин — плотный, широкоплечий боец в поношенной шинели. По его лицу казалось, что он просто хочет похвалить хорошую игру и переброситься парой слов, как это обычно бывало.

Но стоило ему подойти на расстояние шага, как выражение его глаз резко изменилось — они хищно блеснули в полумраке. Мужчина резко рванул руку к пазухе, **достал массивный армейский нож** и с глухим рыком бросился вперёд, целясь Касьяну прямо в горло.

Реакция, выработанная за годы выживания, спасла парню жизнь. Касьян резко отпрянул назад, но лезвие всё же успело полоснуть его по предплечью. Ткань куртки разошлась с треском, и кожу обожгло острой болью — по руке тут же поползло горячее, липкое пятно крови. Рана была неглубокой, но нападавший не собирался останавливаться. Он перехватил нож для обратного удара и снова двинулся на парня, вжимая его спиной к брезентовой стене палатки. Времени на то, чтобы выхватить револьверы из тугих кобур, попросту не оставалось.

Увернувшись от очередного яростного выпада, от которого брезент позади с треском порвался, Касьян перехватил единственное, что было у него в руках — свою тяжелую акустическую гитару.

Вложив в это движение всю свою злость и адреналин, он наотмашь крутанул её на манер дубины. Тяжёлый деревянный корпус с оглушительным, сухим треском **врезался прямо в голову нападавшего**. Инструмент разлетелся в щепки, дека лопнула, а гриф с хрустом переломился пополам. Острый, зазубренный обломок деревянного грифа по инерции глубоко вошёл под подбородок убийцы. Мужчина захрипел, выронил нож и тяжело рухнул на колени, а затем повалился ничком в грязь, затихнув навсегда.

Касьян стоял трупом, зажимая раненую руку. У его ног лежало тело и и обломки его верного талисмана, который сегодня спас ему жизнь, но сам талисман этого не пережил.

 На глухой грохот и крики к палатке быстро сбежались люди. Дежурные солдаты с факелами и взведёнными винтовками окружили место схватки, испуганно разглядывая раздробленный корпус гитары и затихшее в грязи тело. Толпа гудела от непонимания и страха, но приказ командования последовал незамедлительно: Касьяна, едва успевшего наспех перевязать сочащееся кровью предплечье, снова под конвоем отправили прямо в штаб.

Их встреча прошла не в привычном кабинете на втором этаже, а в сырой, полутёмной боковой комнате, куда гвардейцы уже притащили труп нападавшего. Генерал Гласс стоял у каменной стены, хмуро разглядывая расплывающееся по полу кровавое пятно. Когда Касьян переступил порог, военачальник медленно повернул к нему бледное от недосыпа лицо.

— Мы встречаемся слишком часто, не находишь? — негромко, с тяжёлой иронией произнёс генерал.

По его короткому кивку двое латников подошли к лежащему на деревянном столе трупу и без лишних церемоний принялись раздевать его догола, срывая пропитанную потом и грязью шинель. Касьян молча прислонился к косяку, баюкая раненую руку и наблюдая за процессом. Обыск продолжался несколько минут, пока один из гвардейцев не перевернул мертвеца на бок и не отвёл его безжизненную руку в сторону.

Там, в складках кожи прямо под подмышкой, отчётливо проступала жуткая, сочащаяся неестественным тёмным пигментом метка — клеймо в виде переплетённых ломаных линий и древесных корней. Сомнений не оставалось: этот человек был скрытым сектантом, который умудрился пробраться в лагерь под видом обычного солдата.

Генерал Гласс подошёл ближе, брезгливо вглядываясь в клеймо, и его лицо помрачнело ещё сильнее.

— Это нехорошо, — сухо выдохнул военачальник.

— Нехорошо? — Касьян не выдержал, его голос сорвался от нахлынувшего адреналина, злости и дикой усталости. — Да меня только что чуть не убили прямо посреди вашего «охраняемого» лагеря! Мне едва горло не вскрыли!

Гласс медленно перевёл на него свой холодный, проницательный взгляд. В его глазах не было сочувствия, только чистый стратегический расчёт.

— Не переживай, — ровно ответил генерал, поворачиваясь к адъютанту. — С этого момента **к тебе приставят личную охрану**. Ты стал слишком важен для морального духа этой крепости, Касьян. А раз эти чернокнижники так отчаянно пытаются заставить тебя замолчать — значит, твои вечерние песни действительно встали им поперёк горла.

«Пора валить», — эта мысль, холодная и отчетливая, обожгла сознание Касьяна сильнее, чем сочащаяся кровью рана на предплечье. Здесь, внутри периметра, который он еще вчера считал относительной защитой, лично для него стало смертельно опасно.

Обещанная генералом охрана виделась парню вовсе не спасением, а тяжелыми, золочеными цепями. Гласс ясно дал понять: Касьян теперь — живой символ, инструмент для поднятия боевого духа обреченного гарнизона. Конвойные будут ходить за ним по пятам, караулить у входа, следить за каждым шагом, и скрыться из лагеря после этого станет практически невозможно.

А самое паршивое — это клеймо на трупе. Черная метка подмышкой у мертвеца доказывала, что враг уже пробрался внутрь армейских рядов. Сектантом мог оказаться повар, раздающий кашу из общего котла, часовой на вышке или тот самый гвардеец, которого Гласс прямо сейчас выберет ему в качестве «защитника». Доверять в этой крепости теперь нельзя было вообще никому. К тому же, его гитара была уничтожена. Тот призрачный щит из музыки, который удерживал лагерь от безумия, разлетелся на щепки о голову убийцы. Песни кончились.

— Благодарю, господин генерал, — Касьян заставил себя выдавить покорную, усталую мину. Он слегка опустил голову, чтобы Гласс не заметил лихорадочного, опасного блеска в его глазах. — С охраной мне действительно будет... спокойнее.

— Вот и отлично, — сухо бросил Гласс, мгновенно теряя к нему интерес и поворачиваясь обратно к столу с картами. — Свободен. Иди в лазарет, пусть обработают руку. Твой конвой встретит тебя уже у палатки.

Касьян развернулся и медленно пошел к выходу из сырого подвала. Шагая по темным коридорам штаба, он уже не думал ни о сектантах, ни о судьбе этой обреченной крепости. В его голове лихорадочно выстраивался четкий, поминутный план.

У него оставалось совсем немного времени — ровно до того момента, пока адъютант не выпишет приказ и не приставит к нему караул. Нужно было успеть проскочить в лазарет для отвода глаз, наспех перевязать предплечье, а затем незаметно вернуться к своей палатке. Забрать револьверы, патроны, нож, остатки сухпайка — и рвать когти. Южные склады и пролом в дальнем частоколе, примеченный им еще утром, теперь казались единственной дорогой к спасению. Пусть в лесах за стенами рыщут монстры, но там, в дикой глуши, он хотя бы будет точно знать, что каждый встречный желает ему смерти, и сможет стрелять первым.

 Лихорадочно соображая, Касьян вернулся в палатку. Времени оставалось в обрез. Он быстро сгреб в мешок всё, что могло пригодиться в бегах: револьверы, патронташ, остатки сухпайка и тяжелый, плотный шерстяной плед, способный защитить от ночной сырости.

В этот момент в деревянную подпорку у входа негромко, но настойчиво постучали. Касьян замер, рука сама легла на рукоять оружия. Осторожно, стараясь не шуметь брезентом, он выглянул наружу. К его удивлению, это был не офицер с приказом об аресте, а молодой паренек-новобранец. Чуть поодаль за ним пристально и настороженно наблюдали другие солдаты — после недавнего переполоха с сектантом лагерь напоминал растревоженный улей, и все были на взводе. В руках у паренька была гитара.

— Я слышал, что случилось с твоей... — боец смущенно кивнул на валявшиеся в грязи щепки. — Жаль инструмент. А я сам играю не особо, только место в казарме занимает. В общем, держи. Тебе нужнее.

Коротко поблагодарив парня, Касьян забрал гитару. Но стоило его пальцам перехватить гриф, как по предплечью пробежал странный, почти осязаемый холодок. Инструмент лег в руки как влитой, и внутри парня заворочалось глухое, пугающее предчувствие. Он физически ощутил, что этот инструмент его больше не отпустит — какая-то невидимая, тяжелая связь намертво приковала его к чужому дереву и струнам.

Разбираться с этим не было времени. Закинув гитару за спину поверх мешка, Касьян выхватил нож. Он аккуратно, без единого лишнего звука прорезал длинную щель в задней брезентовой стене палатки, выходящей в густую тень между складами. Затаившись у прорези, он стал терпеливо дожидаться смены караула.

Едва часовые на вышках отвлеклись на пересменку, Касьян скользнул в провал. Стараясь не попадаться на колеблющийся, неверный свет факелов и масляных ламп, он двигался бесшумной тенью. Сердце бешено колотилось о ребра. Он пробирался мимо штабных пристроек, петлял между ящиками с боеприпасами, упорно пробиваясь к заветной свободе вне лагерных стен.

Но стоило ему почти выбраться наружу, дотянувшись рукой до потемневших бревен частокола, как мир вокруг с треском раскололся.

Из глубоких недр земли вырвался оглушительный, утробный гул. Началось сильнейшее землетрясение. Плотная твердь под ногами в секунду заходила ходуном, покрываясь глубокими трещинами. Место, на котором стоял Касьян, с жутким скрежетом поползло вверх — пласт земли стремительно поднимался, превращаясь в уродливый крутой уступ. Парень отчаянно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на дыбящейся почве, но устоять было невозможно. Кусок подмытого косогора под его сапогами с грохотом обламался. Касьян сорвался вниз, увлекая за собой лавину из грязи и камней. Падая в кромешную тьму, он крепко ударился головой о каменный выступ. Сознание мгновенно погасло, и мир для него перестал существовать.

----------