Глава 1: Тринадцатая Луна и Рассвет Искупления

[[image:/storage/reader-images/6dcdd6a3a429751ee01a27bcdce2bd1637d24361.png]]

Снег шел третий день. Для Акио Кагеямы это не имело значения. Холод, впивавшийся под поношенное иссиня-чёрное кимоно, был лишь бледным отражением того льда, что сковал его душу три года назад. Он шел, ведомый не целью, а отсутствием таковой. Ронин Тени. Изгой для людей и предатель для демонов. Тринадцатая Луна — так насмешливо прозвали его те, кто еще помнил. Номер, которого не существует, для того, кто не должен был существовать.

Его рука, облаченная в темную видавшую виды перчатку, непроизвольно сжалась на рукояти катаны у пояса. Рядом висел вакидзаси. Классический набор ронина. Слишком простое, слишком человеческое оружие для того, на кого он охотился.

Ветер выл, и в этом вое Акио слышал шепот тех, кого он убил. Тех Столпов, чью кровь он пролил, будучи ослепленным ложью Мудзана. «Мсти за свой клан, Акио», — сказало чудовище, обращая его. «Это Истребители Демонов вырезали твою семью».

И он мстил. Он использовал данную ему демоническую силу, смешанную с его собственным Дыханием, чтобы охотиться на тех, кто посвятил жизнь защите людей. Он был идеальным оружием: мечник, знающий техники Столпов, усиленный кровью демона.

Пока не узнал правду. Пока не нашел выжившего слугу своего клана, который перед смертью рассказал, что клинок, вырезавший его семью, держала рука самого Мудзана. Эксперимент. Наказание за неповиновение.

Теперь у Акио была лишь одна клятва: уничтожить все Двенадцать Лун. И его.

Он резко остановился, вскинув голову. Буддийские чётки на его шее, сорванные с тела монаха, которого он когда-то убил, — его вечное напоминание, — тяжело качнулись.

Воздух изменился.

Сквозь завывание метели и чистый запах мокрой сосны пробился другой аромат. Он ударил в нос, как кислота. Резкий, тошнотворный, знакомый до дрожи. Запах гвоздики и разложения. Запах абсолютной власти и высокомерия, столь древнего, что он казался частью самой горы. И под ним — густой, медный, испуганный запах свежей крови.

Он.

Акио забыл о холоде, об усталости, о вине. Вся его суть обратилась в один кристалл чистой, дистиллированной ярости. Его тело, сплав человека и демона, откликнулось мгновенно. Он сорвался с места, превратившись в темный росчерк, летящий сквозь снежный буран. Его демоническая кровь закипела, разгоняя скорость до нечеловеческих пределов. Деревья сливались в сплошную серую стену.

Он не просто бежал. Он падал на этот запах, как клинок гильотины.

Поляна открылась внезапно. Маленький, скромный дом, из чьей пробитой двери валил пар и лился тот самый запах крови.

Акио замер в десяти шагах от входа.

Он был там.

Мужчина в элегантном западном костюме и белой шляпе стоял посреди комнаты, залитой лунным светом и кровью. Он выглядел неуместно в этой горной хижине, как бриллиант в куче угля. Мудзан Кибуцуджи.

У порога, лицом в снегу, лежал мертвый юноша. Рядом валялся сломанный топор. Он пытался защитить их. Его глаза, широко открытые, все еще смотрели на монстра с яростным вызовом.

Внутри, забившись в угол, дрожала женщина, отчаянно прижимая к себе троих маленьких детей. «Мама... мама...» — всхлипывал самый младший. Еще один мальчик, постарше, стоял перед ними, выставив вперед обугленную палку, как копье, хотя его колени ходили ходуном.

Все они были живы. Напуганы до смерти, но живы.

А у ног Мудзана, на татами, лежала девушка. Ее темные волосы разметались, розовое кимоно было пропитано кровью, текущей из рваной раны на плече. Она дышала. Едва-едва. Мудзан смотрел на нее с холодным академическим любопытством, брезгливо вытирая пальцы белоснежным платком.

— Тринадцатая Луна, — произнес Мудзан, не поворачивая головы. Его голос был спокоен и мелодичен, и от этого спокойствия у Акио свело зубы. — Ты все еще пытаешься потушить солнце ведром воды, Акио? Какой утомительный спектакль.

Акио молчал. Его рука легла на катану. Взгляд метнулся к женщине. Кие Камадо, он прочел ее имя по ауре страха и отчаяния.

— Ты пришел умереть? Или присоединиться к пиру? — Мудзан кивнул на мёртвого Танджиро. — Этот был упрям. Но угля не хватит, чтобы разжечь огонь против ночи. Впрочем, в его глазах было что-то... забавное.

— Ты... — прорычал Акио, и его собственный голос показался ему чужим.

— Я дал тебе всё, — Мудзан наконец повернулся. Его сливовые, кошачьи глаза впились в Акио. В них не было злости, лишь бездонное разочарование, как у мастера, смотрящего на испорченную работу. — Силу. Цель. Я сделал тебя из ничего. А ты променял вечность на жалкое чувство вины. Ты опоздал тогда, опоздал и сейчас. Это твой удел, Акио, — приходить на пепелище.

— Ты заплатишь за мой клан, — выдохнул Акио, делая шаг в лунный свет.

— Я уже получил плату, — усмехнулся Мудзан. — Они были слабы. Как и эти.

Он сделал легкое, небрежное движение рукой в сторону трясущейся семьи.

Это было ошибкой.

Акио не стал объявлять атаку. Он не использовал человеческое дыхание. Он высвободил чистую демоническую мощь, смешанную с его сломанной техникой.

«Дыхание Адского Пламени: Мерцающий Шаг: Клинок-Тень!»

Воздух взорвался. Акио исчез, оставив на снегу шлейф призрачного фиолетового пламени, и в то же мгновение материализовался за спиной Мудзана. Его катана, уже объятая иссиня-чёрным огнем, неслась к шее прародителя демонов. Его огонь не просто сжигал — он пожирал саму суть, предназначенный для уничтожения клеток демона.

Слишком медленно.

Мудзан даже не обернулся. Он просто поймал пылающий клинок двумя пальцами.

Черное пламя Акио, способное испепелить Высшую Луну, бессильно зашипело и погасло в сантиметре от его кожи.

— Твое пламя похоже на обиженного ребенка, Акио, — проскучал Мудзан, его пальцы сжались, и лучшая сталь в Японии заскрипела. — В нем много ярости, но нет сути. Оно горит холодом твоей вины. Оно не может согреть, не может и сжечь. Оно просто... тлеет.

Акио попытался высвободить меч, но тот был скован, словно вмерз в лед.

— Ты был моим главным разочарованием, — продолжил Мудзан, его голос стал тише, ядовитее. — Ты мог стать совершенством. Демон, способный ходить под солнцем, благодаря твоей уникальной крови. Но ты сломался. Всего лишь брак.

Резкий удар свободной руки Мудзана, слишком быстрый, чтобы его можно было увидеть, отбросил Акио назад. Он проломил собой тонкую стену дома, вылетев обратно на заснеженную поляну. Он приземлился на ноги, но его грудь была вмята. Его тело, усиленное кровью демона, уже регенерировало треснувшие ребра с тошнотворным хрустом.

Мудзан медленно вышел из дома, поправляя шляпу. Он выглядел так, словно только что вышел из оперы, а не из бойни.

— Я убью тебя! — взревел Акио, его человеческий облик начал таять. Кожа приобрела пепельно-серый оттенок, а ореховые глаза вспыхнули неземным белым светом.

— Нет, не убьешь. — Мудзан взглянул не на Акио, а на бледнеющую линию горизонта на востоке. Рассвет был еще далеко, но уже напоминал о себе. — Мой эксперимент здесь закончен. Девочка получила достаточно моей крови. Посмотрим, переживет ли она. А ты...

Он смерил Акио презрительным взглядом.

— ...можешь доесть остатки, предатель. Посмотрим, что мой провал сделает с моим творением. Защити их, если сможешь. Почувствуй себя Столпом, которых ты так любил убивать. Позабавь меня, Акио. Если доживешь до следующей ночи.

С этими словами Мудзан просто... ушел. Не побежал, не исчез. Он шагнул в тень дерева, и тень поглотила его. Запах гвоздики исчез, оставив после себя лишь смрад крови и озон от угасшего адского пламени Акио.

Тишина.

Акио тяжело дышал. Белый пар вырывался из его легких. Он заставил демонические черты отступить. Белый свет в глазах погас, уступив место уставшему ореховому цвету. Он споткнулся, но устоял, с отвращением убирая катану в ножны.

Из пролома в стене донесся сдавленный всхлип.

— Мама... мне страшно...

Акио вошел в дом. Семья была жива. Потрясенные, замерзшие, но живые. Мальчик все еще сжимал свою бесполезную палку, смотря на Акио с тем же ужасом, что и на Мудзана.

Акио подошел к девушке на полу. Незуко.

Он опустился на колени. Ее рана на плече уже не кровоточила. Она затягивалась с неестественной скоростью, кожа пузырилась и срасталась. Ее дыхание было хриплым, рваным.

«Нет...» — мысленно простонал Акио. Он узнал этот процесс. Боль. Агонию превращения.

Внезапно девушка распахнула глаза. Но это были не человеческие глаза. Бледно-розовые, со зрачками, сузившимися в вертикальные щели.

Гррррр...

Звук, больше похожий на рычание зверя, сорвался с ее губ. Вены вздулись у нее на лбу. Ее ногти удлинились, превращаясь в когти, и она впила их в деревянный пол.

— Незуко? — прошептала Кие, ее голос был сорван ужасом. — Доченька... что с тобой?

— Сестра... — выдохнул мальчик, Такео.

Этот звук, кажется, пронзил демонический туман. Незуко резко повернула голову. Она увидела свою семью. Она увидела свою мать, прижимавшую самого младшего, Рокуту... она увидела Такео...

Она вскочила на ноги. Но не бросилась на них.

Она развернулась и встала между ними и Акио.

Она приняла низкую боевую стойку, раскинув руки, защищая свою семью. От него. От второго монстра в этой комнате.

Акио замер. Его сердце, которое, как он думал, давно умерло, пропустило удар.

Он был ослеплен яростью. Он принял кровь добровольно, чтобы мстить. Он убивал невинных, веря лжи.

А эта девочка... едва обратившись, первым же своим инстинктом... защищала. В ней, в этом новорожденном демоне, было больше человека, чем в нем, Ронине Тени.

— Незуко! — вскрикнула Кие.

Незуко зарычала в ответ, не оборачиваясь. Она смотрела только на Акио, на его мечи, на тлеющие фиолетовые искры, что еще цеплялись за его одежду.

Акио медленно, демонстративно убрал руку с рукояти меча и поднял ладони.

— Я... не враг, — сказал он. Его голос был хриплым. — Тот, кто это сделал, ушел.

Он посмотрел не на Незуко, а на Кие. Затем на огромный пролом в стене, откуда врывался ледяной ветер.

— Он ушел, но запах крови... — Акио сглотнул. — Другие придут. Низшие демоны. Падальщики.

Он подошел к телу Танджиро у входа. Он на мгновение замер, глядя в мертвые, полные огня глаза. Он опустился на колено и закрыл их. «Ты был храбрым», — подумал он.

Затем он быстро снял с себя тяжелый походный плащ, пропитанный запахом дыма и стали.

— Что... что вы такое? — прошептала Кие, прижимая к себе детей.

Акио обернулся к ним. Его демонические черты полностью исчезли, оставив лицо смертельно уставшего человека.

— Я тот, кто опоздал, — глухо ответил он. — Забаррикадируйте главную дверь. Быстро.

Он сам закрепил свой плащ над проломом в стене. Ткань тут же надулась парусом, лишь отчасти спасая от метели.

Незуко все еще стояла, покачиваясь. Она тяжело дышала. Она посмотрела на мать, потом на Акио, и ее глаза закатились. Она начала падать.

Акио подхватил ее, прежде чем Такео успел дернуться. Она была горячей, как печь.

— Не трогай ее! — крикнул мальчик.

— Она — демон, — тихо сказал Акио, укладывая Незуко в самый дальний угол дома, подальше от крови и входа. — Но она не такая, как они. Я... я о ней позабочусь. Но сначала...

Он укрыл ее остатками одеяла.

— ...сначала мы должны пережить ночь.

Он вытащил свою катану. Не для атаки. Он вышел в метель и вонзил меч в снег у разрушенного входа. Он сел рядом, скрестив ноги, спиной к дому, лицом к лесу.

— Я не дам им подойти, — сказал он женщине и детям, дрожащим внутри.

Акио Кагеяма, Тринадцатая Луна, Ронин Тени, пришел сюда, ведомый местью. Но сегодня, посреди крови и снега, он впервые сел на стражу, чтобы защищать.

Рассвет был еще далеко.

Глава 2: Бремя Ронина

[[image:/storage/reader-images/71cdc8d13987043b72110ad13b1c5b9af58810f6.png]]

Ночь была длинной.

Акио Кагеяма сидел, скрестив ноги, на промерзшей земле. Его спина была обращена к пролому в доме, его взгляд — в черноту леса. Метель утихла, сменившись мертвенной, звенящей тишиной, и теперь каждый хруст ветки, каждый шорох снега под лапой лисицы был слышен за сотни метров.

Для него эта тишина была оглушительной.

Из дома за его спиной не доносилось ни звука. Ни плача, ни шепота. Только парализующий, густой страх, который он чувствовал своей обостренной демонической кровью, как физическое давление. Семья Камадо — Кие, Такео, Ханако, Шигеру, Рокута — забилась в самый дальний угол, превратившись в одно дрожащее существо, ждущее топора палача.

И в другом углу, укрытая одеялом, лежала она. Незуко. Источник неестественного тепла в ледяной комнате, ее прерывистое, лихорадочное дыхание было единственным, что нарушало оцепенение.

«Позабавь меня, Акио», — прозвенел в его памяти ядовитый, скучающий голос Мудзана.

Ярость снова обожгла горло. Он был здесь. Он был так близко. И он снова упустил его. Нет. Мудзан отпустил его. Он не счел Акио достойным поединка. Он не бежал. Он просто ушел, оставив его, словно собаку, доедать объедки со своего стола. А эти "объедки" — плачущая семья за его спиной. Он не был воином, бросившим вызов. Он был... представлением. Игрушкой, которую пнули в угол. Эта мысль жгла хуже, чем его собственное бесполезное черное пламя.

Рука Акио сжалась на рукояти катаны, лежащей на коленях.

Хруст.

Он не повернул головы. Его глаза, ореховые, но видящие в темноте так же ясно, как днем, сфокусировались на тени, метнувшейся между соснами.

Запах. Гниль, старая кровь и животный, бездумный голод. Падальщик. Низший демон, приползший на пиршество, устроенное его хозяином.

Тень выскользнула на поляну. Это было уродливое существо, едва сохранившее человеческие черты, сгорбленное, с длинными, как грабли, когтями. Оно передвигалось на четвереньках, как больной паук, с глазами, горящими голодным, бездумным светом. Оно принюхалось, повернуло голову к телу Танджиро, лежащему у входа, и его челюсть отвисла, пуская слюну.

Акио не встал. Он даже не пошевелился.

Демон сделал первый жадный шаг к телу.

Второй.

На третьем шаге Акио исчез.

«Мерцающий Шаг: Клинок-Тень».

Он не использовал пламя. Не было нужды. Воздух тихо всхлипнул, когда Акио материализовался прямо перед демоном. Тот не успел даже поднять глаза, его тупой мозг еще не осознал, что цель сместилась.

Акио не вынимал катану. Он просто нанес удар ребром ладони, усиленный демонической силой. Кидзин Дагэки.

Удар пришелся точно в основание шеи. Раздался не хруст, а мокрый, отвратительный треск, с которым голова демона взорвалась, словно перезрелый фрукт. Он почувствовал, как нечистая кровь брызнула на его перчатку. Тело рухнуло в снег и мгновенно начало рассыпаться в прах.

Акио стоял над ним секунду, брезгливо стряхивая пепел с перчатки. Падаль. Даже не закуска. Просто мусор. Из дома донесся испуганный, сдавленный всхлип — кажется, Такео все же смотрел в щель.

Акио ничего не сказал. Он молча вернулся на свой пост.

Рассвет пришел не как спасение, а как приговор.

Бледно-серая полоса на востоке окрасила снег в синий, а потом в болезненно-розовый. Свет обнажил все. Кровь, въевшуюся в дерево у входа. Разрушенную стену. И тело Танджиро, покрытое тонким слоем свежего снега, будто саваном.

Акио медленно поднялся. Его суставы затекли, но он не чувствовал холода. Он вошел в дом.

Запах в доме был невыносим. Смесь остывшего железа (крови), едкого мускуса страха и холодной золы в потухшей печи.

Семья сидела на том же месте. Кие смотрела в никуда, ее зрачки были расширены, она смотрела сквозь него. Младшие дети спали беспокойным сном у нее на коленях. Только Такео не спал. Его глаза были красными от сдерживаемых слез и ярости. Он сжимал обугленную палку так, что костяшки побелели.

— Он... он мертв? — прошептала Кие. Это был первый звук, который она издала за несколько часов. Она имела в виду не того, кто лежал снаружи.

Акио кивнул. «Тот, что приходил ночью — да».

— Вы не можете здесь оставаться, — сказал он так же тихо, но твердо. — Запах крови и... того, что здесь произошло, привлечет других. Свет защитит вас днем, но следующая ночь придет.

Он подошел к углу, где лежала Незуко. Она дышала ровнее. Он откинул край одеяла.

Она спала. Глубоким, неестественным сном. Ее черты смягчились, она снова выглядела почти как обычная девушка, если не считать слегка удлинившихся ногтей и того, что ее кожа была неестественно горячей на ощупь. Она спала. Акио нахмурился. Демоны не спят. Они не нуждаются во сне.

«Она восстанавливает силы... но не кровью, а сном?» — догадка была настолько дикой, что он не сразу ее принял. — «Мудзан... что ты создал?»

— Что с ней? — голос Такео был резким, как лай. — Ты ее не...

— Она спит, — ответил Акио, обрывая его. — Это... хорошо. Значит, она борется.

Он снова укрыл ее. Затем его взгляд упал на большую плетеную корзину для угля, стоявшую у печи. Пустую.

— Нам нужно похоронить его, — сказал Акио, глядя прямо на Такео.

Мальчик вздрогнул.

— Не... не трогай его! — выкрикнул он, голос сорвался. — Ты не имеешь права!

— Его нельзя здесь оставлять, — голос Акио стал жестче. — И вы не можете уйти, не простившись.

Он вышел на улицу. Нашел у стены сарая две лопаты. Одну он без слов бросил к ногам Такео. Не просьба. Приказ.

Такео посмотрел на мать. Кие медленно кивнула, и слезы, наконец, покатились из ее глаз.

Мальчик сжал зубы так, что они заскрипели. Он выхватил лопату из снега, не глядя на Акио. Он пойдет копать. Но не потому, что ему приказал этот чужак, а потому, что это был его брат.

Они копали молча за домом, под старой сосной. Земля была твердой, как камень. Слышался только скрежет металла о лед и рваное, злое дыхание Такео. Акио работал методично, как машина. Он не использовал свою силу. Он заставил себя чувствовать, как ноют мышцы, как стынет пот на спине. Он делал это для них. Для мальчика, который рубил промерзшую землю с яростью, заменявшей ему силу.

Когда они принесли тело, завернутое в рогожу, Кие и дети вышли.

Это был самый тяжелый момент. Младшие, проснувшись, не понимали, что происходит, пока Ханако не увидела лицо брата. Ее крик разорвал утренний воздух, и это, наконец, сломало плотину. Все плакали. Кие прижимала к себе Рокуту, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Такео стоял, вцепившись в лопату, его лицо было искажено.

Акио стоял в стороне. Ронин Тени. Убийца Столпов. Он смотрел на горе семьи, которую не смог защитить, и на тело юноши, который смог. Чувство вины было таким густым, что его можно было потрогать. Оно тлело, как уголья его адского пламени. Холодное пламя. Мудзан был прав.

— Нам нужно идти, — сказал он, когда последняя горсть земли упала на могилу. — Собирайте только то, что можете унести. Еду, деньги. Быстро.

Они двинулись вниз по склону час спустя. Кие несла Рокуту. Такео и Ханако несли по небольшому узелку. Шигеру цеплялся за одежду матери. Они шли, как призраки, по тропе, которую Танджиро проторил вчера. Акио слышал, как Кие спотыкается, как всхлипывает Шигеру. Он не оборачивался.

Акио замыкал шествие. На его спине была корзина для угля.

Тяжелая.

Он тщательно уложил в нее Незуко, пока она спала, и накрыл несколькими слоями плотных одеял, чтобы ни один луч солнца не мог пробиться внутрь. Он нес на себе демона. Смысл своей новой, проклятой жизни.

Они почти дошли до подножия, когда из-за поворота показался человек.

— О, Камадо-сан! — крикнул он. — Слава богам!

Это был пожилой мужчина в простой одежде, с вязанкой хвороста за спиной. Он выглядел встревоженным.

— Я уж было пошел вас проведать! Вчера Танджиро-кун не зашел ко мне, а я обещал ему заплатить за уголь. Я уж думал...

Его бодрый голос смолк. Он увидел их. Он увидел серые лица, заплаканные глаза детей. Он увидел пролом в стене дома, который стал виден с этого ракурса. И он увидел Акио. Чужака. Высокого, в иссиня-чёрном кимоно, с двумя мечами на поясе и тяжелой корзиной за спиной. Ронина. Воина. С глазами, в которых не было ничего человеческого.

Лицо старика мгновенно изменилось.

— Камадо-сан... — его рука потянулась к топорику на поясе. — Что... что случилось? Кто это?

Он шагнул вперед, загораживая дорогу Акио.

— Это он вам...

— Нет! — голос Кие был слабым, но твердым. — Нет, Сабуро-сан. Он... он спас нас.

Сабуро замер. Его взгляд метнулся от Кие к Акио.

— Спас? От чего? Я... этой ночью был такой грохот... — пробормотал он, оглядываясь на вершину. — Я думал, лавина сошла не вовремя. А потом... — он понизил голос, — ...я слышал рев. Такой, что у меня вся посуда в доме зазвенела. Земля дрожала.

Акио шагнул вперед, его тяжелые чётки качнулись. Он посмотрел Сабуро прямо в глаза.

— Демоны, — сказал он одно слово.

Сабуро побледнел как снег. Вся его напускная храбрость испарилась. Он, в отличие от других жителей деревни, знал. Он верил в старые сказки, которые его бабка рассказывала не для того, чтобы пугать.

— Так они... они существуют... — прошептал он, оседая на камень у дороги. — Моя... моя семья... я всегда говорил им... не ходить ночью...

— Да, — прервал его Акио. — Они существуют. И они были у ее дома.

— Танджиро... — догадался Сабуро, глядя на пустые руки Кие.

Кие молча кивнула, и Сабуро закрыл лицо руками.

— Господи... мальчик...

Акио присел перед ним на корточки. Это было непривычно. Разговаривать. Успокаивать.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал Акио. — Им некуда идти. Им нужно место, где можно переждать. Место, где их не найдут.

Сабуро поднял на него глаза. Он посмотрел на измученную Кие, на детей, которые жались друг к другу, не понимая, почему они остановились.

— Мой дом... — прохрипел он. — Он маленький. Но... да. Конечно. Идемте. Быстрее. Нельзя оставаться на открытом месте.

Он поднялся, все еще дрожа.

— А... что в корзине? — спросил он, кивая на ношу Акио. — Уголь?

Акио поднялся во весь рост. Он посмотрел на Кие, потом на Такео.

— Бремя, — просто ответил он.

Он перехватил лямки поудобнее.

— Идем. Расспрашивать будешь потом. Сейчас — нужно увести их с горы.

Сабуро кивнул, не решаясь задать следующий вопрос. Он повел семью по тропе к деревне.

Акио пошел за ними, чувствуя, как внутри корзины за его спиной что-то беспокойно ворочается. Послышался тихий, скребущий звук — ноготь, царапающий прутья изнутри.

Незуко просыпалась.

Глава 3: Разделенная Кровь

[[image:/storage/reader-images/e81f8148fb04b32c874abcd94aa3bcfbd30c98ce.png]]

Дом Сабуро был маленьким. Две крошечные комнаты и чулан, набитый соленьями и сушеными грибами. Запах трав, дыма и старого дерева отчаянно, но безуспешно пытался перебить вонь страха, исходящую от семьи Камадо, и тонкий, тревожный, сладковатый аромат демона, спящего в корзине за спиной Акио.

Сабуро действовал на чистом, паническом адреналине. Он буквально затолкал Кие и детей внутрь, бормоча что-то о горячем чае и том, что "демоны никогда не заходили так близко к деревне".

— Они не заходят, — глухо ответил Акио, опуская тяжелую корзину на земляной пол у входа. Он не снял ее. Он поставил ее, готовый в любой момент отреагировать. Крышка корзины заметно вздрагивала. — Пока их не приведет кто-то вроде него.

Кие, казалось, была в оцепенении. Она механически усадила Ханако и Шигеру на единственную циновку, прижимая к себе спящего Рокуту.

— Такео, принеси воды, — прохрипел Сабуро, пытаясь создать иллюзию нормальности, хотя его руки тряслись так, что он не мог разжечь огонь.

Такео не двинулся с места. Он стоял у стены, его плечи были напряжены, а взгляд прикован к корзине.

— Что там? — спросил он. Его голос, голос мальчика, пытался звучать как сталь, но срывался. — Что именно ты несешь, ронин?

В этот момент корзина качнулась.

Изнутри донесся скребущий звук, а затем тихое, сдавленное рычание, похожее на звук, с которым ломают кости.

Сабуро отшатнулся, опрокинув поленья у печи. — Что это?! Боги, что это?!

— Такео, — Кие вскинула голову, ее глаза на мгновение прояснились от нового, немедленного ужаса. — Отойди от него!

— Он принес ее сюда, — прошипел Такео, его рука потянулась к кочерге у остывающего очага. — К нам. К детям. После того, как...

Акио поднял руку, останавливая его. Он посмотрел не на Такео, а на Кие.

— Ей нужно темное место. Подвал. Чулан. Немедленно. Она не видела солнца.

— В чулан? С моей едой? — взвизгнул Сабуро, отступая к дальней стене. — Ты... ты принес демона в мой дом! Убирайся! Убирайтесь оба!

— Я принес ее дочь в твой дом, — ледяным тоном отрезал Акио. Он повернулся к Кие. — Она защищала вас. Помнишь?

Кие судорожно кивнула.

— Она... она Незуко.

— Она была Незуко! — выкрикнул Такео, и в его голосе, наконец, прорвалось отчаяние. — А теперь она одна из них! Тот... монстр... он превратил ее! А ты притащил ее сюда! Ты ничем не лучше! Ты тоже пахнешь ими!

Удар. Акио даже не заметил, как Такео бросился на него, пока кочерга не ударила его по плечу. Удар был отчаянно сильным для мальчика, но Акио не почувствовал его. Он просто перехватил раскаленную железку голой рукой.

Раздалось шипение. Запахло паленым мясом.

Такео замер, его глаза расширились от ужаса, глядя, как рука незнакомца дымится, но даже не дрогнула. Кие вскрикнула. Сабуро издал сдавленный стон.

Акио не обратил внимания на боль. Его демоническая кровь уже регенерировала ожог, затягивая почерневшую плоть на глазах у мальчика. Он медленно разжал пальцы Такео, забирая кочергу.

— Я лучше, — произнес он так тихо, что его едва было слышно. — Потому что я знаю, что это такое. Я выбрал это сам. Она — нет. И я не дам ей пройти мой путь.

Он отшвырнул кочергу в сторону.

ГРОХОТ.

Крышка корзины отлетела в сторону.

Акио среагировал мгновенно. Он не выхватил меч. Он развернулся и всем телом закрыл собой семью. «Мерцающий Шаг» был инстинктом — за долю секунды он оказался между Кие, детьми и тем, что вылезло из корзины.

На земляном полу, на четвереньках, стояла Незуко.

Она была маленькой, съежившейся, чтобы поместиться в корзине. Теперь она росла на глазах, ее кости трещали, принимая нормальный размер. Ее черные волосы, теперь с огненными прядями на концах, закрывали лицо. С ее подбородка капала слюна. Она тяжело, хрипло дышала, ее ногти впились в землю.

Запах свежей человеческой крови — от ожога Акио, от паники Сабуро, от страха ее собственной семьи — был повсюду. Это был пир.

Грррррррр....

Она медленно подняла голову.

Ее глаза — бледно-розовые, с вертикальными зрачками — были дикими. Они не видели. Они оценивали. Вены вздулись на ее лбу, на висках, пульсируя черным.

— Незуко... — прошептала Кие, делая невольный шаг вперед.

Акио выставил руку, не давая ей приблизиться. — Не двигайтесь, — приказал он.

Он стоял неподвижно. Его рука легла на рукоять вакидзаси, но он не обнажал клинок. Он был щитом.

«Ну же, девочка, — мысленно обратился он к ней. — Ты защищала их. Ты не он. Ты не я. Покажи мне».

Он был ее первым испытанием. Высокий, пахнущий сталью, дымом и чем-то еще... чем-то смутно знакомым. Демонической кровью. Враг?

Незуко вскочила на ноги. Она зашипела, как кошка, на Акио.

— Она... она сейчас... — Сабуро начал молиться, бормоча что-то о Будде.

— Мама! — вскрикнул Шигеру и спрятался за спину Такео.

Этот звук. Мама.

Он пронзил демонический туман в голове Незуко.

Ее голова резко дернулась в сторону. Она посмотрела мимо Акио. Она увидела Кие. Увидела Такео. Ханако, Шигеру, Рокуту.

Семья. Моя. Защитить.

Ее взгляд метнулся обратно к Акио. Он был чужим. Он был угрозой. Он стоял между ней и...

Семья. Голод. Семья. Голод. Защитить. Съесть.

Ее тело сотрясала дрожь. Она вцепилась пальцами себе в голову, ее ногти процарапали кожу, но раны тут же затянулись. Она издала протяжный, мучительный вой — плач боли, смешанный с рычанием хищника. Она увидела руку Такео, пораненную о поленья, когда он отшатнулся. Капля крови упала на пол.

Незуко бросилась вперед.

Акио уже начал вынимать вакидзаси, готовый блокировать ее, но она пронеслась мимо него.

Она не бросилась на семью. Она бросилась от них. В единственный темный угол, который смогла найти, — в чулан, о котором говорил Акио. Она с грохотом влетела в тесное пространство, забившись за мешки с рисом, и начала царапать деревянную стену. Не пытаясь выбраться. Пытаясь скрыться. Пытаясь вырыть себе нору, чтобы убежать от запаха, от голода, от самой себя.

Она плакала. Звук был ужасным, нечеловеческим, но это был плач.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только скрежетом ногтей о дерево и тихими всхлипами Ханако.

Акио медленно опустил руку с меча.

Он повернулся к ошеломленной семье.

— Она борется, — сказал он. — Она держится за вас.

Он подошел к чулану. Он не стал закрывать дверь. Он просто сел рядом, спиной к ней, как прошлой ночью у дома. Он снова встал на стражу. Между ней и миром. Между ней и ее голодом.

— Сабуро-сан, — тихо сказал он. — Принеси госпоже Камадо чаю.

Старик, дрожа, кивнул и бросился к очагу.

Кие медленно подошла к Акио. Она остановилась в паре шагов.

— Что... что теперь будет? — прошептала она.

Акио смотрел на свои обожженные, уже зажившие пальцы.

— Я не могу оставить ее здесь, — сказал он. — Ее запах... он привлечет других демонов. И... других. Истребителей.

— Истребителей? — переспросила она.

— Охотников. Таких, как я... почти. — Он горько усмехнулся. — Они убьют ее без вопросов. И они убьют меня за то, что я ее защищаю.

Он поднял на нее свои мертвые, ореховые глаза.

— И я не могу оставить ее с вами. Она борется сейчас. Но голод будет расти. Вы — ее семья. Это самое большое искушение. Однажды она может...

Он не закончил. Ему не нужно было.

— Куда... куда ты ее заберешь? — в голосе Кие не было слез. Только пустота. Она потеряла сына. Теперь она теряла дочь.

— Я не знаю, — честно ответил Акио. — Но я слышал... слухи. Еще когда был... с ним. О демоне, который сорвался с его поводка. О "демоне-докторе", скрывающемся в городах. Если кто-то и знает, как обмануть его кровь, то только она. Я должен найти ее.

Он встал. Он чувствовал себя старше, чем за все три года своих скитаний.

— Я заберу ее. Сегодня ночью. — Он посмотрел на Такео. — Твоя задача — защищать их. Ты теперь старший.

Такео смотрел на него, его ненависть боролась со страхом и внезапным, тяжелым грузом ответственности. Он резко отвернулся, глядя на мать и плачущую Ханако. Он ничего не сказал. Но Акио увидел, как он сжал кулаки и резко, почти зло, кивнул. Не в знак согласия. В знак принятия неизбежного.

Акио подошел к сломанной корзине.

— Сабуро-сан. Мне нужна корзина. Прочнее. И бамбук.

— Бамбук? — не понял старик, подавая Кие чашку с дымящимся чаем.

Акио посмотрел в темноту чулана, откуда доносилось тихое, отчаянное скуление.

— Да. Чтобы сделать кляп.

Глава 4: Выбор Ронина

День тянулся, как пытка.

Дом Сабуро превратился в склеп, наполненный приглушенным горем. Солнечный свет, падавший на заснеженную деревню, казался неуместным, почти кощунственным. Он был символом безопасности, но для тех, кто был внутри, он был лишь тюремной стеной, отделявшей их от возможности бежать.

Кие и дети сидели у остывшего очага. Сабуро, бормоча извинения, принес им скудный завтрак — теплую лепешку и соленые огурцы. Никто не притронулся к еде. Ханако и Шигеру спали, уткнувшись в мать, их сон был бегством от ужаса, который их разум не мог обработать.

Только Такео не спал. Он сидел, прислонившись к стене, и точил кухонный нож о камень. *Шк-шк-шк*. Звук был резким, методичным, полным сдерживаемой ярости. Он не плакал. Он готовился. К чему, он и сам не знал, но он больше не будет безоружным.

Акио сидел у входа, спиной к ним, лицом к чулану. Он был чужим в этом доме, чужим в этом горе. Он был стражем. Он не просто сидел у входа в дом; он сидел у входа в чулан, физически отделяя семью от того, во что превратилась Незуко.

Перед ним лежали куски бамбука, которые принес дрожащий Сабуро, и его собственный вакидзаси.

С хрустом и методичной точностью, которая казалась пугающей в его окровавленных перчатках, Акио работал. Он резал. Он строгал. Он сверлил. Его движения были экономичными, точными — движения воина, применяемые к ремеслу плотника.

Он, Ронин Тени, Убийца Столпов, Тринадцатая Луна, сидел на полу и мастерил кляп. Ирония была такой едкой, что во рту стоял привкус пепла.

Он вспоминал свои руки, сжимавшие рукояти катан, вонзавшиеся в плоть Истребителей. Руки, которые он добровольно протянул Мудзану, чтобы тот наполнил их силой для мести. Руки, которые вчера без колебаний регенерировали ожог. Теперь эти руки создавали не оружие, а путы. Ограничитель.

Из чулана не доносилось ни звука. После того отчаянного, полного боли плача, Незуко затихла. Она не спала. Акио чувствовал ее. Она была там, в темноте, съежившись, борясь с голодом, который, как он знал, должен был рвать ее изнутри. Каждая секунда этой тишины была победой. Победой, которую одерживала не она одна.

«Ты защищала их», — снова и снова проносилось у него в голове. — «Ты, став монстром, оказалась человечнее, чем я был за последние три года».

Он не искупал вину. Искупление было для тех, кто верил в прощение. Он просто... нашел то, что было еще более сломлено, чем он сам. И он не мог позволить этому разбиться окончательно.

Он закончил. Маленький, гладко отполированный кусок бамбука с тесемками из пеньки.

— Готово, — сказал он в тишину.

Шк-шк-шк. Звук ножа о камень прекратился. Такео поднял голову. Кие вздрогнула.

Акио поднялся. Он подошел к темному проему чулана. Он слышал, как там, в темноте, прерывается дыхание. Она его учуяла. Внутри что-то заскреблось, забилось в самый дальний угол.

— Пожалуйста...

Он остановился.

Кие стояла позади него. Ее лицо было опустошенным, но в глазах горел слабый, отчаянный огонек материнской воли.

— Пожалуйста, — повторила она, протягивая руку. — Дай мне. Она... она боится тебя. Она не поймет.

Акио посмотрел на ее протянутую руку, потом на бамбуковый кляп. Он был символом ее порабощения. Если его наденет он, это будет акт насилия.

Он молча вложил кляп в ее ладонь.

— Кие-сан, — тихо сказал Сабуро из своего угла. — Не надо. Это опасно.

— Это моя дочь, — просто ответила она.

АKио сделал шаг в сторону, давая ей пройти, но оставаясь достаточно близко, чтобы среагировать. Его рука не отрывалась от рукояти вакидзаси.

Кие вошла в темноту чулана.

Акио услышал резкий, испуганный вдох. Шипение.

— Тш-ш-ш... — Голос Кие дрожал, но не срывался. — Тш-ш, моя хорошая. Это я. Мама.

Послышалось рычание. Низкое, предостерегающее.

— Я знаю, Незуко. Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты голодна. — Кие всхлипнула. — Ты всегда была такой... всегда заботилась о младших. Ты же не хочешь их обидеть? Ты же их защищала.

Рычание перешло в жалобный, скулящий звук.

— Это... это чтобы помочь тебе, — шептала Кие. — Чтобы защитить тебя. От других. И от... Пожалуйста, доченька. Позволь мне.

Акио замер. Он ждал крика. Броска. Звука разрываемой плоти.

Но вместо этого наступила тишина. А затем — тихий всхлип Кие.

Через мгновение она вышла из чулана, вытирая слезы. Она была одна.

— Она... она позволила, — прошептала она, не веря. — Она поняла.

Акио заглянул в темноту. Незуко сидела, прижавшись к стене, обхватив колени. Маленький бамбуковый кляп был аккуратно закреплен у нее во рту. Она подняла на него свои бледно-розовые, нечеловеческие глаза. В них больше не было дикости. Только бездонная, всепоглощающая печаль.

Он молча кивнул.

Сумерки окрасили снег в цвет крови. Время вышло.

Акио подготовил корзину, которую дал ему Сабуро, — прочную, плетеную из толстых ивовых прутьев, предназначенную для тяжелой руды. Он укрепил ее ремнями и уложил внутрь одеяла.

— Пора, — сказал он.

Прощание было быстрым и жестоким.

Кие подошла к чулану. Незуко, услышав голос матери, выползла наружу, съежившись до размеров ребенка. Она была покорной. Сломленной.

— Незуко... — Кие опустилась на колени, обнимая свою дочь. Она прижимала ее к себе, гладя по волосам, и слезы капали на черные пряди с оранжевыми кончиками. — Будь сильной. Слушайся... его. Выживи. Пожалуйста, Незуко, просто выживи.

Незуко не могла ответить. Она лишь отчаянно вцепилась в кимоно матери, издавая глухие, задавленные кляпом рыдания.

Ханако и Шигеру бросились к ним, облепив сестру и мать, создавая маленький, дрожащий островок горя.

— Сестренка! Не уходи! Не уходи с ним!

— Незуко-нее-чан!

Только Такео стоял в стороне. Он смотрел не на сестру. Он смотрел на Акио.

Акио подошел и мягко, но настойчиво отстранил детей.

— Нам нужно идти.

Он помог Незуко забраться в корзину. Она послушно свернулась внутри, как маленький зверек, уходящий в спячку. Акио закрыл крышку и закрепил ее. Он взвалил тяжелую ношу на спину.

Он повернулся к выходу.

— Ронин!

Акио остановился.

Такео шагнул к нему. Его лицо было бледным, в глазах горел тот же упрямый огонь, что был в глазах его мертвого брата. Кухонный нож, который он точил весь день, в его руке выглядел жалко, но он держал его с яростью, вцепившись так, что побелели костяшки.

— Я не знаю, кто ты, — прошипел мальчик. — Демон ты или человек. Мне плевать.

Он ткнул пальцем в сторону Акио.

— Ты опоздал спасти Танджиро-нии-сана. Ты позволил тому ублюдку уйти. Теперь ты забираешь мою сестру.

Он сделал вдох, его голос дрогнул, но не сломался.

— Если ты подведешь ее... Если ты позволишь ей умереть... или если ты... если она... — Он не мог этого выговорить. — Я найду тебя. Клянусь всеми богами, я вырасту, я стану сильным, и я найду тебя и убью.

Акио долго смотрел на него. На этого ребенка, в один день потерявшего брата, сестру и детство. Он увидел в нем сталь. Он увидел в нем тот же огонь, что и в Танджиро.

Он не стал давать обещаний. Они ничего не стоили.

— Защищай свою семью, Такео Камадо, — глухо сказал он. — Я свою не уберег. Я не позволю этому случиться снова.

Он не стал объяснять, что имел в виду — свою семью Камадо или свою собственную, давно погибшую. Он просто кивнул Кие и Сабуро и шагнул за порог, в синюю, ледяную ночь.

Он шел уже час, двигаясь с нечеловеческой скоростью. Деревня осталась далеко позади. Он не бежал — он скользил между деревьями, как тень, не оставляя почти никаких следов на мерзлом насте. В корзине за спиной было тихо. Незуко снова спала своим странным, исцеляющим сном.

В его голове был план. Расплывчатый, почти невозможный.

Тамаё. Имя, которое он слышал лишь однажды, в шепоте Высших Лун. Имя, которое Мудзан произносил с такой ненавистью, с какой не говорил даже о Столпах. Демон-доктор. Отступница. Предательница, живущая уже сотни лет. Если кто-то и мог понять, что случилось с Незуко, если кто-то и знал о слабостях крови Мудзана, то это она.

Найти ее будет все равно что найти иголку в стоге сена, который горит. Она должна прятаться в большом городе, среди людей...

КАРРР!

Резкий, пронзительный крик разорвал тишину.

Акио замер. Это был не обычный ворон. Это был Ворон Уз.

КАРРР! ОБНАРУЖЕН ДЕМОН! У ПОДНОЖЯ ГОРЫ! К ВОСТОКУ ОТ ДЕРЕВНИ! МИЗУНОТО, НЕМЕДЛЕННО УНИЧТОЖИТЬ!

Ворон пронесся над его головой.

Акио выругался сквозь зубы. Истребители. Так быстро. Должно быть, кто-то из деревни послал ворона, или у них был патруль неподалеку.

Он рванул с места, ныряя глубже в чащу. Его скорость была невероятной, но ворон следовал за ним, кружа над деревьями.

— Стой!

На лесной тропе, метрах в пятидесяти впереди, он увидел его.

Фигура в стандартной форме Истребителей Демонов, поверх которой было поношенное полосатое хаори. Совсем мальчишка. Едва ли старше Танджиро. Его меч был уже обнажен, но руки, сжимавшие рукоять, дрожали. Он был напуган.

— Я... я чую! — выкрикнул мальчишка, пытаясь казаться храбрым. — Ты! У тебя в корзине... Демон!

«Мизуното», — подумал Акио. Самый низший ранг. Его бывший "коллега", Столп, распотрошил бы этого ребенка за полсекунды. А он, Акио, мог бы убить его, даже не вынимая меча.

Корзина за его спиной задергалась. Незуко проснулась от крика и запаха чужака.

— Выходи, отродье! — Истребитель принял неуклюжую стойку. — Дыхание Воды... Первый стиль!..

Он бросился вперед.

Акио вздохнул. В его груди боролись два инстинкта. Первый, отточенный годами в качестве Тринадцатой Луны, шептал: «Убей. Он — враг. Он хочет убить то, что ты защищаешь».

Но второй инстинкт... новый, едва проклюнувшийся...

«Ты не он. Ты — щит».

Когда меч мальчика был в метре от его шеи, Акио шевельнулся.

«Мерцающий Шаг».

Он не атаковал. Он не использовал пламя. Он просто... ушел.

Воздух хлопнул. Акио исчез.

Истребитель пролетел сквозь место, где он только что стоял, его меч со свистом рассек пустой воздух. Он споткнулся и упал в снег.

— Что?!

Он ошеломленно поднял голову.

Акио уже стоял в тридцати метрах от него, на ветке высокой сосны, глядя на него сверху вниз.

— Не ходи за мной, мальчик, — его голос был тихим, но разнесся по лесу, как похоронный колокол. — Ты ищешь не того демона. А я... не тот враг, которого ты можешь победить.

— С-стой! Тру...

Прежде чем Истребитель успел закончить слово, Акио снова исчез, на этот раз окончательно, растворившись в ночном лесу.

Мальчик-Истребитель остался один на поляне, тяжело дыша, глядя в темноту. Его ворон сел ему на плечо.

— Куда он?.. Он... он исчез...

Акио Кагеяма бежал. Он бежал от своего прошлого, от Истребителей, от Мудзана. И впервые в жизни он бежал для кого-то.

Охота началась.

Глава 5: Вода и Тень

Бег по ночному лесу был для Акио Кагеямы медитацией. Ночь была его союзником. Он, полудемон, был сильнее, быстрее и выносливее любого человека. Он мог бежать до рассвета, и еще один рассвет после.

Но сейчас он бежал не от усталости. Он бежал от солнца.

Мальчишка-Мизуното остался далеко позади, но его ворон... Ворон Уз — это связь. Сообщение уже было отправлено. Мальчишка описал то, что видел: человека, движущегося с нечеловеческой скоростью, с демоном в корзине. «Ронин с двумя мечами. Движется как тень».

Это было приглашение. Приглашение для настоящих охотников.

«Я не тот враг, которого ты можешь победить», — сказал он мальчишке.

Но Акио знал, что в этом лесу есть враги, которых он победить не мог. Не потому, что не хватит силы. А потому, что он больше не мог позволить себе убить их. Убийство Столпа означало бы, что за ним и Незуко погонится весь Корпус Истребителей. А он не мог сражаться со всеми и одновременно защищать ее.

Он стал щитом. А щит не может атаковать.

Он выскочил на замерзшее русло реки. Гладкий лед под ногами был быстр, как дорога. Еще час, и он оторвется...

Он замер.

Воздух изменился.

Это был не запах. Это было... отсутствие запаха. Отсутствие звука. Словно вся жизнь в радиусе ста метров затаила дыхание. Вода под льдом, казалось, перестала течь. Ветер стих. Даже снежинки, казалось, зависли в воздухе.

Акио медленно опустил корзину со спины и поставил ее за собой. Его рука легла на катану.

— Выходи, — его голос был тихим, но он пронесся над рекой. — Я знаю, что ты здесь.

На другом берегу, из-за валуна, покрытого снегом, бесшумно, как лунный свет, шагнула фигура.

На нем была стандартная форма Истребителей, но поверх нее — хаори, разделенное на две части. Одна сторона — винно-красная, другая — с геометрическим узором из зеленых, оранжевых и желтых квадратов. Акио узнал этот узор. Он видел его раньше. На мертвом теле. На теле друга этого человека, много лет назад, еще до своего падения.

У мужчины были черные, растрепанные волосы, собранные в низкий хвост, и глаза. Глаза, в которых застыла вся скорбь и вся тишина зимней ночи. Глубокие, синие, невыразительные.

На его клинке было выгравировано: «Уничтожитель Демонов».

— Столп Воды, — выдохнул Акио. Он узнал его. Гию Томиока.

Гию не двинулся. Он просто смотрел. Он не видел Акио. Он видел призрака.

— Акио Кагеяма, — голос Гию был таким же ровным и холодным, как лед под их ногами. — «Ронин Тени». Убийца Столпов.

Корзина за спиной Акио дрогнула. Незуко проснулась. Она почувствовала его. Почувствовала абсолютную, концентрированную волю к убийству, направленную на нее. Из корзины донесся глухой, испуганный стон.

— Так слухи были правдой, — продолжил Гию, его рука легла на рукоять. — Ты не просто убивал моих товарищей. Ты... один из них.

В его голосе не было удивления. Только подтверждение худших опасений.

— Он мертв, — сказал Акио. — Тот, кто носил это хаори. Сабито. Я не убивал его.

— Ты убил троих других, — отрезал Гию. — Я пришел не говорить о прошлом. Я пришел исполнить свой долг.

— Эта девочка в корзине...

— ...демон, — закончил Гию. — Я знаю. Я чую ее. Запах такой же, как у того, что убил мою семью. Ты привел монстра в эту деревню.

— Она не такая! — рявкнул Акио, его собственная кровь начала закипать. — Она была обращена вчера! Она не убила ни одного человека!

— Они все "не такие", пока их клыки не впиваются тебе в горло, — глаза Гию сузились. — Ты предатель, Кагеяма. Ты предал свой клан, предал человечество, а теперь предал даже своих хозяев-демонов. У тебя не осталось ничего. Сдайся. Отдай демона, и я дарую тебе быструю смерть.

Акио горько усмехнулся. Быструю смерть. Он искал ее три года. И теперь, когда она стояла перед ним, он не мог ее принять.

— Я не могу, — сказал он, вынимая свою катану. Не для атаки. Для защиты. Он встал перед корзиной, его меч был опущен.

— Значит, — сказал Гию, — ты умрешь, защищая его.

Он исчез.

«Дыхание Воды: Четвертый Стиль — Ударяющая Волна!»

Гию не был похож на низших демонов или юнца-Мизуното. Его скорость была скоростью мысли. Он не бежал — он тек. Он обрушился на Акио серией из пяти молниеносных, изгибающихся ударов, каждый из которых менял траекторию, как вода, огибающая камень.

Акио не использовал свое пламя. Он не использовал свои демонические техники. Он просто... блокировал.

КЛАЦ! Первый удар заставил руку Акио онеметь. КЛАНГ! ДЗЫНЬ! Следующие четыре удара были как удары молота. Ноги Акио на несколько дюймов ушли в лед, проскрежетав по камням под ним, но он не отступил ни на шаг. Он был скалой, о которую разбивалась волна Томиоки.

После пятого удара Гию отскочил назад, приземлившись на лед без единого звука.

Его невыразительные глаза теперь были широко раскрыты.

Он вложил в эту атаку всю свою силу. Силу Столпа. Он ожидал прорвать защиту, отбросить Акио, обезглавить демона за его спиной.

Но Акио Кагеяма... он принял всю мощь Ударяющей Волны на один клинок и устоял.

— Что ты... такое? — прошептал Гию. Эта сила... она была нечеловеческой.

— Я — ее щит, — ответил Акио. — Уходи. Я не хочу тебя убивать, Столп. Я закончил с этим.

— Закончил? — в голосе Гию впервые прорезалась ярость. — Ты закончил? Ты думаешь, это можно просто "закончить"?

Он снова принял стойку.

— Ты убил Макото-сана! Ты убил Аяно-сан! Ты думаешь, ты можешь просто уйти?!

«Дыхание Воды: Одиннадцатый Стиль — Штиль!»

Воздух вокруг Гию замер. Все перестало существовать. Это была абсолютная защита, абсолютное спокойствие. Любая атака, вошедшая в зону его досягаемости, будет аннулирована.

Акио нахмурился. Он узнал эту технику. Невероятная защита. Но...

«Он ждет, что я атакую».

Но Гию не ждал. Он использовал "Штиль" как обманку. В тот момент, когда Акио приготовился к защитной технике, Гию взорвался движением. Он не атаковал Акио. Он атаковал корзину.

Он использовал "Штиль" как стартовую площадку, чтобы его выпад был абсолютно точным, незаметным, как рябь на воде. Его клинок летел не к Акио, а к плетеным прутьям за его спиной.

Это было слишком быстро. Быстрее, чем Акио мог заблокировать мечом. Быстрее, чем он мог увернуться, не открыв корзину.

Он мог бы использовать «Мерцающий Шаг», чтобы исчезнуть вместе с Незуко. Но это бы полностью раскрыло его.

И Акио принял решение.

Он не стал блокировать. Он не стал уворачиваться.

Он шагнул навстречу клинку.

Он отшвырнул корзину ногой в сугроб за своей спиной и принял меч Столпа Воды на себя.

ХРССС!

Клинок Ничирин, предназначенный для уничтожения демонов, вошел ему в левое плечо. Он прошел сквозь ключицу и глубоко вонзился в грудь, остановившись в сантиметре от сердца.

Гию Томиока застыл, его рука все еще сжимала рукоять меча, который был по самую гарду погружен в тело его врага.

Его глаза были расширены от абсолютного шока.

Он ожидал чего угодно. Яростной контратаки. Демонической техники. Но не этого. Не того, что Убийца Столпов добровольно насадит себя на его меч, чтобы защитить демона.

Шок длился долю секунды. Инстинкт взял свое. Гию надавил, пытаясь протолкнуть клинок в сердце и закончить бой.

Он не смог.

Акио схватил лезвие, торчащее из его плеча, своей левой рукой. Его хватка остановила смертельное движение. Перчатка мгновенно пропиталась кровью.

Раздалось шипение.

Клинок Ничирин, наполненный силой солнца, жег его. Плоть Акио, его демоническая часть, шипела и дымилась, соприкасаясь со священной сталью. Боль была невыносимой, как будто в его рану залили расплавленное серебро. Регенерация отчаянно пыталась вытолкнуть меч, но клинок Ничирин мешал ей, аннигилируя клетки.

— Гх... ааа... — Акио опустил голову, его длинные волосы упали на лицо.

Но он не отпускал. Его хватка на клинке была железной.

— Я... сказал... — прохрипел он, и когда он поднял голову, Гию отшатнулся.

Кожа Акио приобрела мертвенно-серый оттенок. Вены вздулись у него на лбу. И его глаза... его ореховые, человеческие глаза... теперь пылали неземным, белым светом.

Он пожертвовал своей человеческой маской, чтобы выдержать боль. Он показал себя.

— ...я не дам тебе... — Акио сжал клинок так, что сталь заскрипела, — ...ее... тронуть.

Гию был в ловушке. Его меч был зажат в теле полудемона, который был сильнее его. Он был безоружен.

Акио смотрел на него своими пылающими белыми глазами. Боль от клинка в плече была ничем по сравнению с огнем его новой решимости.

— А теперь, Столп, — прорычал он голосом, в котором смешались человеческая боль и демоническая ярость, — мы поговорим.

Глава 6: Штиль и Решимость

Клинок Ничирин, вонзенный по самую гарду в плечо Акио, был не просто сталью. Он был солнцем. Он был ядом.

Плоть Акио, его демоническая, проклятая кровь, зашипела и начала плавиться вокруг раны, как жир на раскаленной сковороде. Запахло озоном и горелым мясом. Регенерация, его величайшее преимущество, билась в агонии, пытаясь вытолкнуть чужеродный металл, но священная сталь, напитанная солнечным светом, аннигилировала клетки быстрее, чем они могли восстановиться. Боль была абсолютной. Это был не чистый разрез, а огонь, залитый в его вены, пожирающий его изнутри.

Гию Томиока, Столп Воды, застыл в шоке. Его рука все еще сжимала рукоять меча. Он ожидал блока. Он ожидал контратаки, полного раскрытия демонической силы. Он не ожидал, что «Ронин Тени», Убийца Столпов, примет его клинок собственным телом, чтобы защитить корзину.

— Что... ты... — прошептал Гию, его невыразительные глаза расширились.

Акио, чья голова была опущена, медленно поднял ее. Его человеческая маска слетела. Кожа была мертвенно-серой, а ореховые глаза пылали чистым, неземным, белым светом.

— Я... сказал... — прорычал он, и его левая, "раненая" рука, которой он сжимал клинок внутри себя, сжалась так, что сталь заскрипела. — ...ты ее не тронешь.

Шок Гию сменился яростью. Не просто гневом, а холодным, кристаллизованным отвращением.

— Ты монстр, — прошипел он, вкладывая всю свою силу в рукоять, пытаясь провернуть клинок в ране. — Ты пожертвовал своей человечностью ради силы, а теперь защищаешь другое чудовище!

Боль взорвалась в плече Акио, как сверхновая. Он взревел — звук, который не был ни человеческим, ни демоническим, а чем-то средним и мучительным. Его ноги подогнулись, но он устоял, вцепившись в лед. Его хватка на клинке не ослабла.

— Если бы самопожертвование что-то значило... — Гию надавил сильнее, его лицо исказилось. — ...моя семья была бы жива! Если бы в монстрах была хоть капля чести, они были бы живы! — он кивнул на свое хаори, вспоминая тех, кого Акио убил. — Ты думаешь, ты чем-то отличаешься?

— Она... — прохрипел Акио, его зубы оскалились, пар валил из его рта. — ...не убивала.

— Пока! — выкрикнул Гию. — Ты слаб, Кагеяма! Ты был слаб, когда позволил Мудзану обмануть себя, и ты слаб сейчас, цепляясь за ложную надежду!

Он дернул меч на себя, пытаясь вырвать его из хватки Акио.

Но Акио держал. Он был якорем. Он держал Столпа Воды привязанным к себе, в ловушке.

— Ты... прав, — выдохнул Акио, и белое пламя в его глазах на миг дрогнуло. — Я был... слаб. Я поверил... лжи.

Он посмотрел Гию прямо в глаза.

— Но я не слаб сейчас.

Внезапно хватка Акио на клинке ослабла.

Гию, почувствовав это, среагировал инстинктивно. Он не мог упустить шанс. Он рванул меч на себя изо всех сил.

Клинок с отвратительным хлюпающим звуком вышел из раны Акио. Черная кровь хлынула на лед.

Акио, лишенный опоры, рухнул на одно колено. Он схватился за зияющую, дымящуюся рану. Он выглядел сломленным. Побежденным.

Для Гию это был конец боя. Он видел перед собой раненого демона и беззащитную цель. Он шагнул вперед, занося меч для двойного удара — сначала прикончить предателя, потом тварь в корзине.

— Это конец, Ронин, — сказал Гию, его клинок описал дугу.

— Нет, — прошептал Акио, его голова все еще была опущена.

Он поднял не катану. Он поднял свою правую руку, ту, что была свободна.

— Ты попался, Столп.

Он ударил ладонью о лед.

«Кэккидзюцу: Хватка из Бездны!»

В тот же миг его собственная тень под ним взорвалась, и десятки теневых, бесформенных рук вырвались из нее, игнорируя лед. Они схватили Гию за лодыжки, за запястья, за талию.

Столп Воды, чьей сутью было движение, был обездвижен.

Он в ужасе посмотрел на свои ноги, опутанные чистой тьмой. Это не было Дыханием. Это была магия. Кэккидзюцу.

— Что... что это?!

— Моя кровь, — Акио медленно поднялся. Его рана все еще кровоточила, клинок Ничирин нанес урон, который не заживет мгновенно. Но он стоял. — Моя тень. Моя ноша. Я дал тебе шанс уйти, Томиока.

Он шагнул к Столпу, и теневые руки сжали Гию сильнее, заставляя его опуститься на колени.

Акио не стал его убивать. Он просто прошел мимо него, направляясь к корзине.

— Ты... ты такой же, как он! — взревел Гию, пытаясь высвободиться, но тени держали его, как стальные тиски. — Ты используешь их силу! Ты лжец!

Акио остановился. Он не обернулся.

— Если бы я был таким же, как он, — тихо сказал Акио, — ты был бы уже мертв. А твое тело рассыпалось бы в прах.

Он присел на корточки, чтобы поднять корзину. Он был ранен. Он был уязвим. Он потратил слишком много сил на то, чтобы выдержать боль от клинка и на призыв.

И в этот момент из корзины раздался треск.

Крышка отлетела.

Акио замер. Гию замер.

Незуко, в своей уменьшенной форме, выкатилась из корзины. Она дрожала. Она увидела Акио, стоявшего на коленях, с дымящейся раной, из которой лилась черная кровь. Она увидела Гию, опутанного тенями, его лицо было искажено яростью.

Она почувствовала запах крови. Крови Акио.

Она была ранена. Она была голодна. Вот он, источник пищи. Уязвимый.

«Ну вот, — с отчаянием подумал Гию. — Сейчас она его сожрет. Прямо у меня на глазах».

Незуко сделала шаг к Акио. Она принюхалась. Ее розовые глаза с вертикальными зрачками расширились.

Защитить. Семья.

Она вскочила на ноги.

Но она не бросилась на Акио.

Она развернулась и встала между Акио и Гию.

Она расставила руки, точно так же, как в ту ночь в доме, защищая свою семью от него. Теперь она защищала его от Столпа.

Она зарычала. Глухой, яростный, предупреждающий рык вырвался из-под бамбукового кляпа.

Гию Томиока перестал дышать.

Все, во что он верил, — рухнуло.

Он был Истребителем. Демоны — зло. Они пожирают людей. Они убили его семью. Они убили его друга. Акио — предатель, убивший его товарищей.

Но сейчас...

Раненый демон, с кляпом во рту, истекающий кровью от ран, которые нанес он, защищал раненого полудемона от человека.

Она не набросилась на уязвимую плоть. Она стала щитом.

— Она... — прошептал Гию.

Тени, державшие его, растворились. Акио отозвал их.

Гию медленно, очень медленно, поднялся на ноги. Его меч был в руке, но опущен.

Незуко не отступила. Она зашипела, припав к земле, готовая броситься.

— Незуко, — хрипло сказал Акио у нее за спиной. — Хватит.

Она замерла, но не отошла.

Гию смотрел на эту сцену еще секунду. На полудемона, опирающегося на свою катану, чтобы не упасть. И на демона, защищающего его, как своего ребенка.

Он вспомнил слова. «Она не убивала».

Он вспомнил кого-то другого, так же отчаянно защищавшего того, кого любил, кого-то, кого он подвел.

Гию Томиока вложил меч в ножны. Звук показался оглушительным в этой тишине.

— На горе Сагири, — сказал он. — Найди старика по имени Урокодаки Саконджи.

Акио медленно выпрямился, его рана нехотя начала затягиваться. — Бывший Столп Воды? Зачем?

— Скажешь ему, что тебя прислал Гию Томиока. — Он посмотрел на Незуко. — Он обучит ее. Или тебя. Или... — он вздохнул. — Он разберется.

— Почему ты это делаешь? — спросил Акио, его белые демонические глаза все еще горели подозрением.

— Потому что вы оба... — Гию посмотрел на восток. Небо светлело. — Вы оба — ошибка, которой не должно существовать. Но вы здесь. И она... сделала то, на что не способен ни один демон.

Он повернулся и пошел прочь, его двуцветное хаори качнулось.

— Томиока! — окликнул его Акио.

Гию остановился, не оборачиваясь.

— Я не могу вернуть тех, кого я убил, — сказал Акио. Его голос был хриплым. — Я не могу искупить кровь Макото и Аяно. Эта кровь на мне.

Гию напрягся.

— Но я могу сделать так, чтобы их смерти не были напрасны. Я убью того, кто наслаждается этой войной больше всех. Я найду Доуму. Вторую Высшую Луну. Я принесу его голову вашему Корпусу. Это не искупление. Это... клятва.

Гию ничего не ответил. Он просто шагнул в утренние тени и исчез.

Акио стоял, тяжело дыша. Рана в плече все еще горела огнем. Демонические черты медленно отступали, белый свет в глазах сменился уставшим ореховым.

Он покачнулся.

Маленькая рука схватила его за поношенное кимоно, помогая удержать равновесие.

Он посмотрел вниз. Незуко, все еще в своей детской форме, смотрела на него снизу вверх. Ее розовые глаза, из-под бамбукового кляпа, были полны беспокойства.

Акио положил свою уцелевшую руку ей на голову.

— Спасибо, — прошептал он.

Он поднял корзину. Рассвет был близко.

— Идем, — сказал он. — У нас появилось... направление.

Глава 7: Путь к Горе Сагири

Бледно-серая полоса на востоке неумолимо превращалась в болезненно-розовую. Рассвет.

Акио Кагеяма стоял на замерзшем русле реки, тяжело опираясь на свою катану, как на костыль. Его левое плечо было месивом. Клинок Ничирин, благословленный солнцем, нанес рану, которая отказывалась подчиняться его демонической крови. Регенерация, обычно мгновенная, сейчас была мучительно медленной. Плоть шипела, как вода на раскаленном металле, пытаясь срастись, но солнечная энергия, въевшаяся в его клетки, снова и снова сжигала их изнутри. Это была агония, сравнимая с той, что он испытал при своем обращении. Каждый удар сердца отдавался вспышкой белого пламени в плече.

Он покачнулся, и маленькая, по-детски съежившаяся фигурка Незуко, уцепившаяся за его кимоно, отчаянно напряглась, пытаясь удержать его.

Он посмотрел на нее. На этого демона, который только что встал между ним и Столпом. На это существо, которое должно было жаждать его крови, но вместо этого предложило поддержку.

— У... нас... мало времени, — прохрипел Акио.

Он заставил себя выпрямиться. Боль пронзила его от плеча до кончиков пальцев. Его человеческая часть кричала, а демоническая — выла от яда.

— Гора Сагири... Урокодаки Саконджи...

Это было его единственное направление. Единственная нить, брошенная ему Гию Томиокой.

Но сначала — солнце.

Он подхватил Незуко одной, правой, рукой и почти швырнул ее в корзину. Она послушно свернулась, глядя на него своими большими, обеспокоенными розовыми глазами из-под кляпа. Он быстро накрыл ее крышкой и одеялами.

Он взвалил корзину на раненое плечо.

Крик, который вырвался у него, был наполовину ревом. Вес корзины, давление лямок на разрубленную плоть — это было невыносимо. Но он должен был. Его правая рука должна быть свободна для меча.

Он побежал.

Это был не его обычный «Мерцающий Шаг». Это был отчаянный, хромающий, спотыкающийся бег раненого зверя. Каждый шаг отдавался огненным ударом в плече. Он чувствовал, как его черная кровь, смешанная с красной, человеческой, течет по спине, пропитывая одежду и корзину. Он слышал, как Незуко тихо скулит внутри от тряски.

«Быстрее...»

Первый луч солнца пронзил верхушки деревьев, ударив по снегу. Он обжег кожу на тыльной стороне его здоровой руки, как раскаленный прут. Акио взвыл и отшатнулся.

Он в отчаянии огляделся. Лес был редким. Никаких глубоких оврагов.

Он увидел ее. Скальное образование, темная трещина у корней старой сосны. Нора.

Он нырнул в нее, продираясь сквозь заснеженные корни, и рухнул в темноту. Это была неглубокая пещера, логово какого-то зверя. Пахло мокрой шерстью, старыми костями и грибной сыростью.

Акио отполз в самый дальний, самый темный угол, прижимая к себе корзину. Он сел, прислонившись спиной к холодному камню.

Солнечный свет залил поляну перед входом в нору. Они успели.

Он тяжело дышал, его тело било крупная дрожь. Корзина в его руках мелко подрагивала. Он опустил ее на землю.

— Все... — он сглотнул, во рту был привкус меди и пепла. — Все хорошо, Незуко. Мы в безопасности. Спи.

Дрожь в корзине прекратилась. Через несколько минут он почувствовал, как ее аура погружается в тот самый странный, глубокий сон.

Теперь, когда она была в безопасности, Акио позволил себе сосредоточиться на боли.

Он осторожно стянул с себя верхнее кимоно. Рана была ужасной. Клинок Столпа прошел глубоко, разорвав мышцы и почти коснувшись кости. Его регенерация, которой он так гордился, была почти бесполезна. Края раны обуглились, и черная кровь едва сочилась, не в силах ни хлынуть, ни свернуться. Клинок Ничирин оставил в нем ожог самого солнца.

— Гх... — он оскалился.

Он закрыл глаза. Он не мог позволить себе потерять сознание. Он должен был исцелиться.

Он погрузился в себя, пытаясь силой воли заставить свою демоническую кровь работать. Он сосредоточился на боли, не убегая от нее, а атакуя ее. Он представил, как его клетки, клетки Кагеямы, пожирают чужеродную солнечную энергию. Это была битва на клеточном уровне, и она была такой же отчаянной, как его поединок с Гию.

День тянулся.

Акио сидел в темноте, медитируя на грани агонии. Снаружи пели птицы, таял снег, шла обычная, мирная жизнь. Здесь, в темноте, шла война.

Он думал.

Гию Томиока. Он пощадил их. Почему? Потому что Незуко защитила его? Или потому что Гию, в чьих глазах была такая же бездонная пустота, как и в его собственных, увидел в них не монстров, а... что-то другое? Двух сломленных существ, пытающихся удержать друг друга? «Ты опоздал тогда, опоздал и сейчас. Это твой удел, Акио, — приходить на пепелище». Голос Мудзана был полон презрения. Но Гию дал ему шанс. Не искупление. Шанс.

Урокодаки Саконджи. Бывший Столп Воды. Что он сделает, когда к нему на порог явится Убийца Столпов, держа в корзине демона? Он пришлет Гию отрубленную голову Акио? Или... или он действительно «разберется»? Это была авантюра. Но это была единственная авантюра, которая у них была.

Доума. Вторая Высшая Луна. Акио сжал здоровый кулак. Он помнил его. Он видел его однажды, в Крепости Бесконечности. Улыбчивый, с веерами, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Он наслаждался. Он играл. Именно такие, как он, и были причиной, по которой Акио предал Мудзана. Его клятва Гию не была пустым звуком. Это была перенаправленная месть. Раньше он хотел уничтожить всех. Теперь у него была цель.

Он перевел взгляд на корзину. Незуко.

«Защищай свою семью, Такео Камадо. Я свою не уберег. Я не позволю этому случиться снова». Он сказал это Такео, но смысл этих слов дошел до него только сейчас.

Он не думал о ней как о "семье". Это слово было полно пепла и боли. Но чувство... чувство, которое он испытывал, сидя в этой темной норе, прислушиваясь к ее дыханию... это было то самое. Чувство, которое он потерял, когда его клан вырезали. Чувство, когда ты не один. Когда ты стоишь между кем-то и тьмой.

Она не была его семьей. Она была его клятвой. И впервые за три года эта клятва была не о мести, а о защите.

К тому времени, как солнце начало клониться к закату, рана на его плече перестала дымиться. Она затянулась. Не исцелилась — нет. Это был уродливый, багровый шрам, который болел и тянул. Его тело победило солнечный яд, но заплатило за это цену. Он чувствовал себя слабее. Он чувствовал себя... более человечным.

Когда последний луч солнца погас, Акио поднялся. Каждый мускул протестовал.

Он взвалил корзину на спину, стараясь теперь перенести вес на здоровое плечо.

— Пора, — прошептал он.

Он вышел из пещеры в густые синие сумерки. Воздух был морозным.

Он не знал точно, где находится Гора Сагири. Он знал только примерное направление — на юго-запад.

И он пошел.

Это было путешествие, не похожее ни на одно другое. Он не мог использовать свою полную демоническую скорость — рана не позволяла, и он боялся привлечь не то внимание. Он двигался как тень, но как тень человека, а не демона.

Он шел по ночам. Он избегал дорог, деревень, любых признаков человеческого жилья. Он шел через дикие леса, пересекал вброд ледяные реки, взбирался на скалы. Его обостренные чувства, которые он раньше использовал для охоты, теперь служили ему для бегства.

Дважды он чуял их. Один раз — слабый запах разложения, низший демон, рыщущий в поисках добычи. Акио обошел его по широкой дуге.

Второй раз запах был другим. Чистый, как озон, и холодный, как сталь. Истребитель. Патруль. Акио замер, превратившись в часть скалы, и прождал три часа, пока угроза не миновала.

Днями он прятался. Он находил брошенные хижины угольщиков, глубокие расщелины, густые заросли бамбука. Он спал урывками, сидя, прислонившись к корзине, в которой спала Незуко.

Его рана медленно заживала. А голод — рос.

Он был полудемоном. Ему не нужна была человеческая плоть, но ему нужна была энергия. Раньше он восполнял ее, охотясь на диких зверей, выпивая их кровь.

На третью ночь голод стал почти невыносимым. Он учуял оленя. Теплая, живая кровь звала его.

Он уже сделал шаг в сторону, когда из корзины за его спиной донесся тихий, жалобный стон.

Незуко. Она тоже была голодна. Она была полным демоном. Но она не просила. Она не царапалась. Она спала. Она боролась со своим голодом во сне, так же, как он боролся со своим наяву.

«Ты не слаб сейчас», — сказал он сам себе, повторяя свои слова Гию.

Акио отвернулся от оленя и пошел дальше. Он будет терпеть. Если может она, сможет и он.

На пятую ночь он понял, что пришел.

Он стоял у подножия горы. Воздух здесь был другим. Разреженным. Таким чистым, что болели легкие. Гора Сагири.

Он пошел вверх по едва заметной тропе. Он шел час, пока не увидел ее.

Маленькая хижина, притулившаяся на склоне.

В окне горел свет.

Акио замер. Он не доверял этому. Свет — приманка.

Он медленно подошел к двери, его правая рука лежала на катане.

Он поднял руку, чтобы постучать.

Шшшш.

Дверь съехала в сторону прежде, чем он коснулся ее.

В темном проеме стоял пожилой мужчина. Он был невысоким, но в нем чувствовалась гранитная мощь. На нем было простое кимоно цвета воды и ярко-красная маска Тэнгу с длинным носом и свирепым выражением лица.

Акио замер.

Старик просто стоял и смотрел на него сквозь прорези маски.

— Ты опоздал, — сказал Урокодаки Саконджи. Его голос был глубоким и рокочущим, как камни на дне реки. — Гию сказал, что ты будешь здесь еще прошлой ночью.

Глава 8: Маска Тэнгу

Воздух на Горе Сагири был таким разреженным и холодным, что, казалось, звенел.

Акио Кагеяма стоял на пороге, его раненое плечо пульсировало тупой болью под лямками тяжелой корзины. Перед ним, в темном проеме, стоял Урокодаки Саконджи. Маска Тэнгу, с ее длинным носом и свирепым, гневным выражением, казалось, вглядывалась не в лицо Акио, а прямо в его расколотую душу.

— Ты опоздал, — повторил Урокодаки, его голос был глухим, как рокот камней. — Ворон Гию прилетел четыре дня назад. Он сказал, что ты будешь здесь... прошлой ночью.

Четыре дня. Ворон Столпа был быстрее, чем он думал.

— Нас задержали, — коротко ответил Акио. Он не собирался рассказывать о ране, которую нанес ему ученик этого человека.

Урокодаки молчал. Он не двигался. Он не приглашал войти. Он просто стоял, как скала, преграждая путь. Акио чувствовал его. Это была не та острая, как бритва, аура Гию. Это была аура горы. Древняя, неподвижная, бесконечно терпеливая и способная сокрушить.

И под этой аурой был гнев. Холодный, сдерживаемый, но бездонный.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Акио. Ему нужно было это прояснить.

— Я знаю, — голос из-под маски стал еще холоднее. — Акио Кагеяма. Ронин Тени. Убийца Столпов. Демон, носящий лицо человека. Предатель.

Каждое слово было как удар камнем.

— И ты пришел ко мне, к бывшему Столпу, в дом. С мечами на поясе. Ты пришел убить еще одного старика, Кагеяма?

— Я пришел, потому что Гию Томиока сказал мне, что вы... — Акио запнулся, — ...что вы разберетесь.

— "Разберетесь"? — Урокодаки фыркнул. Звук был похож на то, как трескается лед. — Гию всегда был слишком мягок. Он видит то, чего нет.

Он сделал едва заметный шаг в сторону, открывая проход.

— Входи. И неси свое... бремя... в дом.

Акио на мгновение напрягся. Это могло быть ловушкой. Но у него не было выбора. Он шагнул через порог.

Внутри было жарко и пахло кедром и дымом. Очаг пылал. Обстановка была спартанской — циновка, низкий столик, ничего лишнего. Но в отличие от дома Сабуро, здесь не было страха. Здесь была только дисциплина.

— Ставь на пол, — приказал Урокодаки, задвигая за ним дверь. — И садись.

Акио осторожно снял корзину. Его плечо вспыхнуло болью, и он не смог сдержать тихого шипения, стиснув зубы.

Урокодаки, стоявший у очага и помешивавший что-то в котелке, замер. Маска медленно повернулась к Акио.

— Ты ранен.

— Это неважно.

— Клинок Ничирин, — констатировал Урокодаки. Он не спрашивал. Он чуял. Его нос был невероятно острым. — Запах обугленной демонической плоти и солнечной стали. Это работа Гию.

Акио промолчал. Это было признанием.

— Так он не просто отпустил тебя, — Урокодаки вернулся к котелку. — Он тебя проверил. И ты позволил ему.

Старик зачерпнул что-то из котелка в две деревянные пиалы.

— Ты опоздал, потому что был ранен. И потому что шел пешком, прячась от солнца.

— Да.

— Почему ты не охотился? — спросил Урокодаки, ставя одну пиалу перед Акио. Это была простая похлебка из риса и овощей. — Ты полудемон. Пять ночей без крови. Ты должен выть от голода.

Акио посмотрел на пиалу. Запах еды ударил ему в нос, вызывая спазм в желудке. Он был голоден. И как человек, и как демон.

— Она... — Акио кивнул на корзину, — ...голодна. Но она спит. Она терпит. Если может она, смогу и я.

Урокодаки долго смотрел на него.

— Открой, — сказал он.

Акио напрягся.

— В письме Гию было сказано, — голос Урокодаки был ровным, — что он пощадил тебя по двум причинам. Первая — твоя клятва насчет Второй Высшей Луны. Пустые слова, брошенные на ветер, чтобы спасти свою жизнь.

— Это не пустые слова, — прорычал Акио.

— ...а вторая причина, — продолжил Урокодаки, игнорируя его, — была в корзине. Он написал, что демон защитил тебя. От него. От Столпа.

Он указал пальцем на корзину.

— Я хочу это видеть. Открывай.

Это был приказ. И испытание.

Акио медленно протянул руку и отстегнул ремни. Он откинул крышку.

Внутри, свернувшись клубком, как лисенок, лежала Незуко. Она не спала. Ее широко раскрытые розовые глаза смотрели из темноты корзины. Она дрожала. Запах этого дома, запах бывшего Столпа, был пугающим.

— Выходи, — тихо сказал Акио.

Незуко медленно, неохотно, выбралась из корзины. Она была в своей уменьшенной, детской форме. Увидев Урокодаки в маске Тэнгу, она испуганно пискнула из-под кляпа и тут же спряталась за спину Акио, вцепившись в его поношенное кимоно.

Урокодаки застыл.

Он смотрел на эту сцену. Демон, прячущийся за спиной другого демона.

— Она... боится тебя, — сказал Акио.

— Она чует во мне Истребителя, — ответил Урокодаки. Он медленно поднялся. — А теперь... проверка.

Он был невероятно быстр. Для старика, для кого угодно. Он не выхватил меч. Он просто шагнул вперед, его рука метнулась не к Незуко, а к Акио.

Удар был нацелен прямо в его раненое плечо. Урокодаки проверял защитника.

Акио, истощенный и раненый, среагировал инстинктивно, пытаясь блокировать удар здоровой рукой. Он был слишком медленным.

Но Незуко была быстрее.

Она видела угрозу. Она видела, как старик нападает на ее раненого защитника.

Она не увернулась. Она выскочила из-за спины Акио и встала между ним и рукой Урокодаки, перехватывая удар, который предназначался ему.

Рука Урокодаки врезалась ей в грудь. Сила была такова, что маленькую девочку отбросило, как тряпичную куклу. Она проломила собой сёдзи и вылетела в другую комнату, рухнув в темноту.

— НЕЗУКО!

Акио взревел. Его демонические черты вспыхнули мгновенно. Белый свет хлынул из глаз, кожа потемнела. Он выхватил катану, и фиолетовое пламя «Адского Дыхания» уже начало облизывать лезвие.

— Ты..!

Он бросился на Урокодаки.

Старик не двинулся. Он просто стоял, опустив руки. Он смотрел на Акио.

Акио затормозил в сантиметре от маски Тэнгу. Его пылающий клинок остановился у горла старика. Ярость Акио была так велика, что жар его пламени опалил деревянную маску.

— Ты убил ее...

— Нет, — спокойно ответил Урокодаки.

Из пролома в сёдзи донеслось тихое, жалобное скуление.

Акио замер. Пламя на его мече погасло.

Он медленно, не веря, обернулся.

Незуко выползала из обломков. Она была в своей обычной, подростковой форме. Ее ребра, несомненно сломанные ударом такой силы, уже затягивались с тихим хрустом. Она тяжело дышала.

Она посмотрела на Урокодаки. В ее глазах не было голода. Только страх.

Затем она посмотрела на Акио, стоящего в боевой стойке с мечом у горла старика.

Она подползла... и схватила Акио за штанину, тихо мыча. Она оттаскивала его. Она защищала Урокодаки. От него.

Акио Кагеяма опустил меч.

Белый свет в его глазах погас, уступив место потрясенному ореховому цвету. Он убрал катану в ножны.

— Гию был прав, — сказал Урокодаки. В его голосе из-под маски слышалось... что-то новое. Удивление? — Она считает всех людей... своей семьей. Даже тех, кто ее атакует. А тебя... — он посмотрел на то, как Незуко все еще цепляется за Акио, — ...она считает тем, кого нужно защищать в первую очередь.

Урокодаки сел на циновку.

— Ешь, — сказал он, кивнув на пиалу. — Вы оба останетесь здесь.

Акио медленно сел. Его руки дрожали. Он взял пиалу.

— Что теперь? — спросил он, глядя на дымящийся рис.

— Теперь, — Урокодаки повернул к нему маску, — ты будешь тренироваться.

— Я? — Акио поднял бровь. — Я привел ее, чтобы вы ее обучили. Или исцелили.

— Исцелить ее я не могу, — отрезал Урокодаки. — А обучать ее... чему? Она демон. Ее сила инстинктивна. Нет. Обучать я буду тебя.

— Я не нуждаюсь в обучении, — огрызнулся Акио. — Я знаю техники Столпов. Я знаю техники Демонов.

— Ты не знаешь ничего! — рявкнул Урокодаки, и его голос ударил, как молот. — Ты — мешанина из боли и ярости! Твоя демоническая кровь сражается с твоим Дыханием. Твое Адское Пламя, о котором писал Гию, — оно горит холодом твоей вины. Оно бесполезно! Ты был слаб, когда дрался с Гию. Ты был слаб, когда дрался с Мудзаном. Ты полагаешься на грубую силу демона, потому что твой дух мечника — сломлен.

Акио сжал пиалу так, что она затрещала.

— Ты пришел сюда, чтобы защитить ее? — продолжил Урокодаки тише. — Ты не сможешь. В таком состоянии ты не защитишь ее ни от Высшей Луны, ни от Столпа, который не будет таким мягкосердечным, как Гию. Ты не сможешь убить Доуму. Ты не сможешь даже выжить.

Он встал.

— Я не могу научить ее быть человеком. Но я могу научить тебя, как остаться им. Я научу тебя Дыханию Воды. Не для того, чтобы ты им пользовался. А для того, чтобы ты обрел контроль. Чтобы твой собственный меч перестал тебя сжигать.

Он открыл дверь, ведущую в подвал.

— Это ее комната. Пока ты не докажешь, что достоин ее защищать. А теперь — ешь. Завтра на рассвете мы начнем. Твоя первая задача — спуститься с этой горы.

Глава 9: Гора-Чистилище

Рассвет еще не наступил, но небо на востоке уже начало светлеть, меняя свой цвет с иссиня-черного на фиолетовый. Воздух на Горе Сагири был не просто холодным — он был тонким, как лезвие, и таким чистым, что обжигал легкие.

Акио Кагеяма не спал. Он сидел в позе лотоса на циновке, которую ему выделил Урокодаки, и медитировал. Но это была не медитация. Это была война.

Его раненое плечо, изуродованное клинком Гию, все еще было чужим, тугим узлом боли, но худшее, солнечное отравление, отступило. Настоящим врагом был голод. Его тело, лишенное демонической подпитки уже шесть ночей, кричало. Это был не просто человеческий голод в желудке. Это был демонический голод, вопиющий в каждой клетке, требующий крови, требующий жизни.

И этот голод был ничем по сравнению с тем эхом, что оставили в нем слова старика.

«Твой дух мечника — сломлен».

«Твое Адское Пламя... бесполезно!»

Ложь. Он, Акио, был Тринадцатой Луной. Он был Убийцей Столпов. Он в одиночку противостоял Гию Томиоке, будучи раненым. Сломлен? Бесполезен? Старик просто не видел его в полную силу...

Шшшш.

Дверь хижины съехала в сторону. Урокодаки стоял в проеме, силуэтом на фоне предрассветного неба. Его маска Тэнгу, казалось, насмешливо скалилась.

— Ты проснулся, — констатировал он.

— Я не спал, — ровным голосом ответил Акио, открывая глаза.

— Демоны не спят, — кивнул Урокодаки. — Они лишь притворяются. Или борются. Ты боролся всю ночь. Я слышал, как скрипели твои зубы. Вставай.

Акио плавно, без усилий, поднялся. Он был выше старика на целую голову, но Урокодаки стоял так, словно сама гора была его частью.

— Твоя... подопечная... спит, — сказал Урокодаки, кивнув на дверь подвала. — Она восстанавливает силы, как и говорил Гию. Она не пьет кровь. Она адаптируется. Ее тело ищет новый путь. Но ты... ты — нет.

Он подошел к Акио так близко, что тот мог бы коснуться его маски. Акио почувствовал запах озона и чистой воды.

— Ты голоден. Твоя демоническая кровь требует топлива. Ты хочешь охотиться.

— Я держу ее под контролем, — прошипел Акио.

— Нет, — отрезал Урокодаки. — Ты просто моришь ее голодом. Ты держишь бешеного пса на цепи, и цепь вот-вот лопнет. Ты не контролируешь зверя, ты его подавляешь. И в этом твоя слабость. Твой дух и твоя кровь воюют. А воин, раздираемый войной, проигрывает еще до начала битвы.

Он развернулся. — Идем.

Он вывел Акио на небольшой уступ скалы рядом с хижиной. Отсюда открывался вид на всю долину, скрытую в тумане. Тропа, по которой Акио поднялся сюда прошлой ночью, вилась внизу, как змея.

— Твоя задача, — сказал Урокодаки, указывая на туманную низину, — спуститься к подножию. И вернуться обратно. До того, как первый луч солнца коснется этого места.

Акио посмотрел на него. Потом на тропу. Это было... все?

— Это шутка? — его губы скривились в усмешке. — Я поднялся сюда прошлой ночью, будучи смертельно раненым.

— Ты поднялся сюда медленно, — напомнил Урокодаки. — Как раненый зверь, ищущий нору. А теперь ты должен сделать это быстро. Время пошло.

Акио фыркнул. Этот старик не видел его в деле. Он хотел скорости? Он ее получит.

— Я вернусь через пять минут, — бросил Акио.

Он встал на краю уступа, его тело напряглось. Демоническая кровь запела в жилах, предвкушая...

«Дыхание Адского Пламени: Мерцающий Шаг!»

Он оттолкнулся от скалы, намереваясь превратиться в тень и фиолетовое пламя, намереваясь оказаться у подножия через три вдоха.

ХРРРК!

Что-то пошло не так.

Он не исчез. Он просто... споткнулся. Его тело дернулось, как марионетка с обрезанными нитями. Вместо вспышки пламени из-под его ног вырвался лишь жалкий клуб дыма. Демоническая сила, которую он призвал, ударила внутрь него, как яд. Его легкие обожгло, словно он вдохнул не чистый горный воздух, а битое стекло. Сила, не найдя выхода, схлопнулась, и его колени подогнулись.

Он рухнул на колени, кашляя, задыхаясь. Его ноги, обычно наполненные нечеловеческой силой, стали ватными, тяжелыми.

— Что... Что ты... — прохрипел он, глядя на Урокодаки.

— Это Гора Сагири, — спокойно ответил старик, глядя на него сверху вниз. — Моя гора. Воздух здесь не просто разреженный. Он... чистый.

Он подошел и ткнул пальцем в лоб Акио.

— Твоя сила идет от него. От Мудзана. Это гниль. Это яд. А эта гора — чистилище. Она не терпит этой скверны. Ты можешь использовать свою демоническую кровь, чтобы медленно регенерировать, как ты делал прошлой ночью. Но ты не можешь использовать ее техники. Не здесь. Здесь, Акио Кагеяма, ты не Тринадцатая Луна.

Урокодаки развернулся.

— Здесь ты просто человек.

Акио смотрел ему в спину, его мозг отчаянно пытался осознать услышанное. Его величайшее оружие — «Мерцающий Шаг», его «Хватка из Бездны», его сверхчеловеческая скорость — все это было отобрано у него одним лишь воздухом.

— Ты сказал, что знаешь техники Столпов, — донесся голос Урокодаки. — Ты сказал, что твое Дыхание — гибрид. Так отбрось гнилую часть. Спускайся, как мечник. Спускайся, как человек.

Старик ушел обратно в хижину, оставив Акио одного на уступе.

Ярость. Чистая, бессильная ярость захлестнула Акио. Он ударил кулаком по скале. Боль была острой, человеческой. Он не регенерировал мгновенно. Костяшки были сбиты в кровь.

— Как человек... — прорычал он.

Он поднялся. Ноги дрожали. Он чувствовал себя голым. Ослабевшим.

Он посмотрел вниз. На тропу.

— Хорошо. Я спущусь. Как человек.

Он начал бежать. Не как демон, а как тренированный воин. Быстро, ставя ноги с выученной точностью.

И тут же взвыл.

ХЛЫСТЬ!

Веревка, туго натянутая на уровне лодыжек, которой вчера здесь не было, сбила его с ног. Он полетел кувырком, проехавшись лицом по мерзлой земле.

— Ловушка...

Он вскочил, отплевываясь.

СВИСТ!

Он инстинктивно увернулся. Огромное бревно, подвешенное на веревках, пронеслось там, где только что была его голова.

Он отскочил в сторону... и провалился.

Яма. Неглубокая, но утыканная острыми бамбуковыми кольями. Он успел выставить руки, приземлившись на предплечья. Колья вспороли его одежду, но не пробили кожу, защищенную остатками демонической прочности.

Он вылез из ямы, тяжело дыша. Он, Убийца Столпов, Тринадцатая Луна, был пойман в примитивную ловушку на кабана.

— Ты... издеваешься надо мной... — прошептал он, глядя в сторону хижины.

Эта гора... эта гора была усеяна ловушками. Простыми, примитивными, человеческими ловушками. И он, попадался в них, как жалкий кролик.

Он стиснул зубы. Его гордость, его единственное, что осталось, было растоптано.

— Нет.

Он закрыл глаза. Он заставил себя дышать. Сосредоточься. Он не мог использовать «Мерцающий Шаг». Но он мог видеть. Он мог чувствовать.

Он открыл глаза. Его зрение, все еще усиленное, сфокусировалось. Он увидел их. Едва заметную леску впереди. Нарушенную землю справа. Неестественно лежащий камень слева.

— Ты хочешь, чтобы я спустился, старик?

Он сорвался с места.

Это был танец. Он перепрыгнул через растяжку. Он проскользнул под летящим мешком с камнями. Он оттолкнулся от ствола дерева, чтобы избежать капкана.

Его демоническая сила не работала, но его навыки... его тело, отточенное годами тренировок еще до падения... оно помнило. Он был не просто демоном. Он был самураем. В его легких горел ледяной воздух, мышцы налились человеческой усталостью. И сквозь боль в плече и унижение... он почувствовал это. Азарт.

Он мчался вниз, его поношенный плащ развевался. Он больше не был тенью. Он был человеком, бегущим на пределе своих возможностей.

Через пятнадцать минут, весь в синяках, грязи, с порванной одеждой, но с горящими от ярости и... азарта глазами, он достиг подножия.

Он развернулся. Небо на востоке было уже ярко-алым. Солнце вот-вот должно было взойти.

Он был у подножия. Он выполнил приказ.

А теперь...

— ...я должен вернуться, — прошептал он.

Он посмотрел на свои руки. На свои ноги. На гору, которая отняла у него его силу. Он был человеком. Раненым человеком. Уставшим.

И солнце вставало.

Он, полудемон, уязвимый для солнца, был в миле от убежища, на дне горы, которая не позволяла ему использовать его демоническую скорость.

«До того, как первый луч солнца коснется этого места».

Он резко поднял голову. Солнце вставало на востоке. Хижина Урокодаки была на вершине горы. Она поймает первый луч раньше, чем низина.

У него не было времени до "рассвета". У него были минуты.

Урокодаки не просто тренировал его. Он дал ему невыполнимое задание с таймером, который уже истек. Это была не тренировка. Это был смертный приговор.

— Старый... лис... — прорычал Акио, отчаянно оглядываясь в поисках тени, пещеры, любого укрытия.

Ничего.

Он был пойман.

Глава 10: Сломанный Меч

Акио Кагеяма стоял у подножия Горы Сагири, и его кровь превратилась в лед.

Он был пойман.

Небо на востоке уже не было фиолетовым. Оно было ярко-алым, а над дальними вершинами разгоралось расплавленное золото. Рассвет был не "близко". Он был здесь.

Он, полудемон, был уязвим для солнца. Он был в миле от убежища, на дне горы, которая блокировала его демонические силы.

Это была не тренировка. Это был смертный приговор.

— Старый... лис... — прорычал Акио, его глаза дико метались по сторонам.

Ничего. Ни одной глубокой пещеры. Ни одного оврага. Только редкие сосны и заснеженные валуны, чьи тени таяли с каждой секундой, отступая, как прилив.

Он посмотрел на вершину. На хижину, которая сейчас казалась так же далеко, как луна. Он был человеком. Раненым, уставшим, голодным человеком. Он не успеет. Он не пробежит эту милю, усеянную ловушками, прежде чем солнце превратит его в пепел.

Паника, холодная и острая, какой он не чувствовал с тех пор, как был человеком, вонзилась ему в солнечное сплетение. Он не боялся смерти. Он боялся такой смерти. Глупой. Беспомощной. Умереть не в бою, а в ловушке, как животное.

Он бросился к ближайшей скале, пытаясь вжаться в ее западную, еще темную сторону. Он лихорадочно начал рыть снег, пытаясь выкопать себе нору, как Незуко в ту ночь. Его сбитые в кровь, человеческие костяшки горели, ударяясь о мерзлую землю.

Это было бесполезно.

Первый луч солнца коснулся вершины Горы Сагири. Крыша хижины Урокодаки вспыхнула, как маяк.

— СТАРРРИК! — взревел Акио, и это был не приказной рык Тринадцатой Луны, а отчаянный крик пойманного в капкан волка.

Он продолжал копать, ломая ногти, раздирая перчатки.

Шшшш.

Звук съезжающей гальки.

Акио замер.

В десяти шагах от него, у подножия тропы, стоял Урокодаки. Он не был запыхавшимся. Он просто... был здесь. Словно он ждал его все это время.

— Ты был медленным, — сказал старик из-под маски Тэнгу.

— Это... ловушка! — прохрипел Акио, прижимаясь к скале. Тень, его единственное спасение, становилась все короче. — Ты привел меня сюда... чтобы убить!

— Если бы я хотел тебя убить, — ровно ответил Урокодаки, — я бы сделал это в хижине, пока ты спал. Или просто не впустил бы тебя.

— Тогда что... что это?!

Золотой свет уже заливал верхушки деревьев над его головой. Акио чувствовал тепло. Оно было похоже на прикосновение раскаленного железа.

— Это урок, — Урокодаки шагнул в его сужающуюся тень. Он был так близко, что Акио мог бы схватить его. — Урок номер один.

Старик ткнул пальцем в грудь Акио.

— Ты — высокомерен.

Акио опешил.

— Ты презираешь свою демоническую кровь, но при этом полагаешься только на нее. Ты думаешь, что твой «Мерцающий Шаг» и твое фальшивое пламя делают тебя сильным. Ты думаешь, что твои навыки мечника, смешанные с силой демона, делают тебя непобедимым.

Он подошел еще ближе.

— Но здесь, на моей горе, которая очищает скверну, ты лишился своих демонических "игрушек". И что осталось?

Он указал на восток. Солнечный свет уже лежал на снегу в двадцати футах от них.

— Остался просто человек. Уставший, голодный, пойманный в ловушку собственной гордыни. Ты знал, что солнце встает. Но ты побежал вниз, чтобы "показать" старику, на что ты способен. Ты был так уверен в своей демонической силе, что даже не подумал, что можешь ее лишиться. И теперь ты умрешь.

Линия света была в десяти футах. Акио почувствовал, как начинает покалывать кожу на лице.

— Что насчет нее? — прорычал Акио. Это был его последний аргумент. Он не мог просить за себя. — Что насчет Незуко?! Ты позволишь мне умереть? Ее единственному защитнику?!

— Защитнику? — голос Урокодаки стал ледяным. — Защитник, который позволяет своему высокомерию загнать себя в смертельную ловушку, — не защитник. Он — обуза. Он — мертвый груз. Ты подвел ее в свой первый же день, Акио Кагеяма. Ты не достоин ее защищать.

Эти слова. «Ты не достоин». «Ты подвел».

Они ударили сильнее, чем клинок Гию. Они были эхом той ночи, когда он потерял свой клан. Эхом той ночи, когда он опоздал спасти Танджиро.

Свет коснулся его ботинка.

Тшшш!

Раздалось шипение, и пошел дым.

— АААА!

Акио отдернул ногу, вжимаясь в скалу. Боль была мгновенной и невыносимой. Это был огонь. Чистый, святой огонь, который пожирал его.

— Ты проиграл, Акио, — сказал Урокодаки, его маска была бесстрастной. — Тебе не хватило ни сил, ни ума.

Свет уже облизывал его колени. Он взвыл, его плоть начала чернеть и пузыриться.

— У тебя был только один способ выжить, — сказал Урокодаки сквозь его крики. — Один-единственный.

— Какой?! — взревел Акио, пытаясь закрыть горящие ноги руками, которые тоже начинали дымиться.

— Попросить о помощи.

Акио замер.

— Смирить свою гордыню. Признать, что ты не всемогущ. Признать, что ты — человек, которому страшно и больно, и которому нужен...

Свет залил его по пояс. Агония была такой, что его мир сузился до белой точки.

— ...учитель.

Акио поднял на него глаза. Его лицо исказилось от боли, кожа трескалась. Он не мог больше этого терпеть. Его гордость, его клятвы, его прошлое — все это горело.

— По... мо... ги... — выдохнул он. — Пожалуйста!

В тот же миг, как слово сорвалось с его губ, Урокодаки рванул на себя веревку, которую Акио даже не заметил у своих ног.

Над головой Акио раздался грохот. Огромный, в несколько слоев, промасленный брезент, укрытый снегом, сорвался со скалы и накрыл его, погружая в абсолютную, спасительную тьму.

Акио рухнул на землю, тяжело дыша. Он судорожно сбивал пламя с тлеющих штанов. Его ноги от колен до лодыжек были одним сплошным, обугленным ожогом. Он был жив.

Он лежал в этой пахнущей пылью и маслом темноте, и его тело сотрясала дрожь. Не от холода. От шока. И от... унижения. Он плакал. Беззвучно, яростно, слезы катились по его лицу, смешиваясь с грязью. Он был сломлен.

Полог брезента откинулся. Внутрь заглянул Урокодаки. Он присел на корточки рядом с дрожащим Акио.

— Урок окончен, — тихо сказал он.

Он протянул Акио флягу с водой. Акио вырвал ее и осушил залпом.

— Ты... ты... — задыхался Акио.

— Ты — меч, — сказал Урокодаки, игнорируя его. — Но ты сломанный меч. Твоя демоническая кровь — это трещина в клинке. Твой человеческий дух — это лезвие. А ты все это время пытался драться трещиной, а не лезвием.

Он встал.

— Твоя регенерация здесь, на горе, замедлена. Эти ожоги будут заживать неделями. Ты будешь чувствовать каждый шаг.

— Я... не смогу...

— Ты сможешь, — отрезал Урокодаки. — Я не могу исцелить твою кровь. Но я могу перековать твой дух. Эта гора — моя кузница. Я научу тебя Дыханию Воды. Не для того, чтобы ты им сражался. А для того, чтобы ты обрел поток. Чтобы твоя кровь и твой дух перестали воевать и научились течь вместе.

Он указал на вершину.

— Ты будешь спускаться и подниматься каждый день. Ты выучишь каждую ловушку. Ты будешь делать это, пока твои человеческие ноги не станут быстрыми, как твой демонический "шаг". Ты будешь делать это, пока не сможешь спуститься и подняться дважды до рассвета.

— Это невозможно, — прохрипел Акио, глядя на свои сожженные ноги.

— Для человека — невозможно. Для демона — невозможно, — согласился Урокодаки, его маска Тэнгу, казалось, сверлила его насквозь. — Но для тебя, Акио Кагеяма... это должно стать просто разминкой.

Он протянул Акио палку.

— Вставай, сломанный меч. Пора в кузницу.

Глава 11: Перековка

День под промасленным брезентом был длиннее, чем любая ночь, проведенная Акио в аду.

Снаружи светило солнце. Он слышал, как поют птицы, как тает и капает с сосен снег. Жизнь шла своим чередом. А он лежал в пыльной, вонючей темноте, как загнанный в нору больной зверь, и смотрел на то, что осталось от его ног.

Они были обуглены. От колен до лодыжек. Плоть почернела, покрылась волдырями, которые лопнули, сочась плазмой, и теперь представляла собой одно сплошное, обугленное месиво.

Урокодаки был прав. Здесь, на Горе Сагири, его регенерация была... человеческой. Демоническая кровь, лишенная связи со скверной, едва сочилась, медленно, мучительно пытаясь восстановить сожженную плоть. Это не было регенерацией. Это было просто заживление. Медленное, зудящее, агонизирующее. Его ноги были одним сплошным ожогом, и он чувствовал каждый квадратный дюйм этой боли.

К боли физической добавился голод.

Шесть ночей. Шесть ночей он подавлял в себе зверя. Теперь зверь, ослабленный, раненый, загнанный в угол, просыпался. Он требовал. Он не шептал — он кричал. Он требовал крови, чтобы исцелить эту боль, чтобы восстановить силы. Он рисовал в воображении Акио картины: олень, которого он учуял в лесу, теплая, парная кровь...

Акио сжал зубы так, что они заскрипели.

«Если может она, смогу и я».

Он думал о Незуко. Она была в безопасности. Она была в подвале, в темноте, предоставленная сама себе. Урокодаки позаботился о ней? Или он просто запер ее, как зверя, пока разбирался с "настоящей" угрозой — с ним?

Он вспомнил, как она встала между ним и Гию. Как она, новорожденный демон, инстинктивно защищала его. Как она встала между ним и Урокодаки, защищая старика от его гнева.

Она, не имея ни голоса, ни разума, ни опыта, была чище и сильнее его.

«Ты — высокомерен».

«Ты — сломанный меч».

«Ты не достоин ее защищать».

Каждое слово Урокодаки было гвоздем, вбитым в его гордыню. Старик сломал его. За один час он уничтожил то, что Акио строил три года — образ Ронина Тени, непобедимого мстителя, Тринадцатой Луны. Он содрал с него эту фальшивую кожу и оставил под солнцем... просто человека. Испуганного, обожженного, сломленного.

Акио лежал в этой темноте, и слезы унижения и ярости, которые он сдержал утром, смешались с потом и грязью. Он был разбит.

«Ты будешь спускаться и подниматься... пока не сможешь сделать это дважды до рассвета».

Это было невозможно. Не на этих ногах. Это был не приказ. Это была насмешка.

«Для человека — невозможно. Для демона — невозможно. Но для тебя... это должно стать просто разминкой».

Он не шутил. Он был серьезен.

Акио закрыл глаза. Голод ревел. Боль пылала. А в центре этого урагана, в его душе, разгорался новый, тихий огонь. Это не было его холодным, ядовитым Адским Пламенем. Это было что-то другое. Что-то упрямое.

Он не был достоин ее защищать. «Ты прав, старик».

Он был сломанным мечом. «Ты прав».

Он был высокомерным дураком. «Прав».

Но он все еще был здесь. Он все еще дышал. И она — там. Ждала его.

«Я не могу исцелить твою кровь. Но я могу перековать твой дух».

Акио сжал кулаки. «Хорошо, — подумал он, обращаясь к старику, который наверняка сидел наверху, в своей теплой хижине. — Хорошо, Урокодаки. Ты хотел кузницу? Ты ее получил. Давай. Перекуй меня».

Он не будет просить о помощи. Не снова. Он не будет жаловаться. Он не будет отступать. Он возьмет эту невыполнимую задачу и сделает ее. Или умрет.

Солнце село.

Акио почувствовал это по тому, как холодный ночной воздух просочился под брезент. Он откинул тяжелую ткань.

Ночь была ясной. Миллиарды звезд смотрели на него сверху вниз.

Он сел. Мир качнулся от боли. Он посмотрел на свои ноги. Это было месиво из почерневшей кожи, волдырей и крови.

Он взял палку, которую оставил ему Урокодаки. Опираясь на нее, он встал.

Крик застрял у него в горле, превратившись в глухой, сдавленный стон. Ощущение было такое, словно он встал босыми ногами на раскаленные угли.

Он стоял, дрожа, опираясь на палку. Гора смотрела на него.

— Я иду, — прошептал он в темноту.

Он сделал первый шаг.

Агония. Чистая, белая, слепящая. Он стиснул зубы так, что крошки эмали посыпались в рот.

Второй шаг. Он чуть не потерял сознание.

Третий.

Он пошел. Вверх. Обратно по тропе, усеянной ловушками, которые он теперь должен был обходить, будучи не в силах даже нормально идти, не то что прыгать.

Он шел, опираясь на палку. Каждый шаг был пыткой. Каждый шаг был отдельным решением. Каждый шаг был новой горой. Он хромал. Он полз. Он падал на колени, взвывая в снег, и снова поднимался.

Через час он был всего в ста метрах от подножия. Его тело кричало "Стой!". Его демоническая кровь умоляла "Убей! Выпей! Исцелись!". Его человеческий дух, сломленный и униженный, шептал "Сдавайся".

Он остановился, прислонившись лбом к холодному стволу сосны. Он дрожал. «Я не могу. Это невозможно».

И тут он услышал.

Скреб-скреб.

Он поднял голову. На вершине горы, на том самом уступе, где утром он потерпел поражение, в лунном свете стоял Урокодаки.

А рядом с ним...

Маленькая фигурка.

Незуко.

Старик вывел ее из подвала.

— Акио Кагеяма! — голос Урокодаки разнесся по горе, усиленный эхом. — Ты был прав! Она голодна!

Акио замер.

— Я держу ее. Но она смотрит на меня! Она голодна, Акио!

Скреб-скреб. Это был звук, с которым ее ногти царапали камень.

— Ты ее защитник! — кричал Урокодаки. — Ты ее семья! Так иди сюда! Иди сюда и контролируй ее!

Он лгал. Акио знал, что Урокодаки лжет. Незуко не нападет. Он проверил ее. Он знал.

Это была еще одна уловка. Еще один жестокий, безжалостный урок.

— Иди сюда, Акио! — кричал старик. — Или я сам ее убью! Как Истребитель! Чтобы она не мучилась!

Акио посмотрел на свои ноги. На палку. На тысячу ярдов непроходимой, усеянной ловушками горы. И на нее, стоящую там, в лунном свете, как приманка.

— Ты... — прорычал Акио. — ...бесчеловечный... ублюдок...

Он отбросил палку.

Он больше не будет хромать. Он будет бежать. Ему плевать на боль. Ему плевать на ловушки.

Он взревел. Это был рев не демона, а человека, у которого отняли все, кроме его ярости.

Он бросился вверх по склону.

Глава 12: Крик Сломанного Меча

Боль — это сигнал.

Это то, чему Акио Кагеяму научило его первое, человеческое, обучение самурая. Боль — это информация. Она говорит тебе, что ты ранен, что тело повреждено, что нужно остановиться.

Позже, став полудемоном, он забыл этот урок. Боль стала просто помехой. Раздражающим шепотом, который его сверхбыстрая регенерация мгновенно заглушала. Она потеряла смысл.

Сейчас, бросившись вверх по склону Горы Сагири, Акио вспомнил.

Он отбросил палку — свой костыль, свой символ слабости. Он взревел, и этот рев был не яростью Тринадцатой Луны, а отчаянным, первобытным криком человека, у которого отняли последнее.

И он побежал.

Первый шаг. Его обожженные, обугленные ноги, которые он провел весь день, баюкая в темноте, коснулись мерзлой земли.

Это был не сигнал. Это был взрыв.

Казалось, он наступил не на снег, а в костер. Боль была не просто болью — она была белой. Она была всепоглощающей, она выжгла из его сознания все: звезды, ночь, холод, гору. Остался только этот всепоглощающий, слепящий огонь, несущийся от его лодыжек к самому мозгу.

Его человеческая часть кричала: «СТОЙ! УПАДИ! ТЫ УМРЕШЬ!»

Его демоническая кровь шипела: «УБЕЙ ЕГО! ОН СЛАБЫЙ! ВОЗЬМИ ЕГО КРОВЬ, ИСЦЕЛИСЬ!»

Но Акио не послушал никого. Он сделал второй шаг.

«Ты... бесчеловечный... ублюдок...»

Ярость. Она была новым видом пламени. Не его холодное, мертвое Адское Пламя, рожденное от вины. Эта ярость была горячей. Она была красной. Она была рождена из страха за Незуко и из унижения, которому подверг его Урокодаки.

И эта горячая, человеческая ярость была сильнее боли.

ХЛЫСТЬ!

Он не заметил веревочную растяжку, которую перепрыгнул утром. Он влетел в нее обеими ногами. Он должен был упасть.

Но он не упал. Он прорвал ее силой своего отчаянного рывка. Веревка впилась в его обожженную плоть, сдирая целые пласты почерневшей кожи и ошметки плоти, но он даже не замедлился.

— ХАААА! — вырвался из его груди новый рык.

Он бежал. Это был не бег. Это была катастрофа. Он не уворачивался от ловушек. Он ломал их.

СВИСТ!

Мешок с камнями, который он утром обошел, ударил его прямо в грудь. Он не отскочил. Он принял удар на грудь, как таран. Его ребра, все еще человеческие в своей хрупкости, оглушительно треснули. Воздух выбило из легких. Он упал на одно колено, кашляя кровью, смешанной со снегом.

Наверху, на уступе, он видел их силуэты. Старик и девочка.

— Иди сюда, Акио! — донесся насмешливый голос Урокодаки. — Или я ее убью!

— Не... — прохрипел Акио, — ...тронь.

Он поднялся. Его ребра были сломаны, ноги — сожжены.

Он побежал.

Он провалился в бамбуковую яму, в которую угодил утром. Но он не стал выбираться. Он пробежал по острым кольям, которые пронзили его ступни насквозь, пригвоздив его к земле. Он взревел, вырвал ноги из ловушки, оставляя на кольях куски своей плоти, и выскочил с другой стороны.

Он был зверем. Он был стихией. Он был сломанным мечом, который превратили в дубину, и он крушил все на своем пути.

Он больше не чувствовал боли в ногах. Они онемели. Они превратились в два куска мяса, которыми он отталкивался от земли. Он чувствовал только мокрый, хлюпающий звук, который они издавали при каждом шаге. Он бежал на чистой ярости и адреналине, его тело пожирало само себя ради этого рывка.

Он не был ни человеком, ни демоном. Он был тем, о ком говорил Урокодаки. Он был защитником.

Он видел только ее. Маленький силуэт, стоящий рядом с монстром в маске Тэнгу. «Я иду, Незуко. Я иду».

ШК-ШК-ШК.

Он больше не мог дышать. Воздух на горе был слишком разреженным. Его сломанные ребра не давали легким раскрыться. Он хватал ртом ледяной воздух, как выброшенная на берег рыба.

Но он не останавливался.

Он вылетел на последний уступ. Он пробежал милю вверх по смертельной горе. На это ушло не пятнадцать минут, как утром. На это ушло пять.

Он ворвался на площадку перед хижиной, окровавленный, грязный, сломанный. Его иссиня-черное кимоно было порвано в клочья, штаны пропитались кровью и грязью. Он был похож на призрака, восставшего из могилы.

Он замер, тяжело дыша и кашляя, опираясь на колени.

— Я... здесь...

Он поднял голову, его глаза пылали безумным, человеческим огнем, и он был готов вонзить свою катану в Урокодаки...

И замер.

Сцена, которую он увидел, была не той, которую он себе представлял.

Урокодаки стоял там, где и стоял. Его руки были опущены. Он не держал Незуко.

Незуко сидела в двух шагах от него, у двери хижины. Она не царапала камень. Она не рвалась в бой. Она сидела, съежившись, и смотрела на Акио.

Она смотрела на него своими большими, нечеловеческими розовыми глазами, в которых не было голода. В них был... страх.

Она боялась.

Она боялась за него.

Она видела, во что он превратился, чтобы добраться до нее.

Акио посмотрел на нее. Потом на Урокодаки. Потом снова на нее.

— Ты... — прошептал он, его голос был сорван. — Ты не...

— Я не лгал, — голос Урокодаки из-под маски был тихим. В нем не было насмешки. Только гранитная твердость. — Она была голодна. А ты должен был прийти.

Старик медленно подошел к Акио. Акио инстинктивно поднял руку с катаной, но у него не было сил ее удержать.

— Вчера ты полз, — сказал Урокодаки. — Ты жалел себя. Ты опирался на палку. Ты был сломленным мечом, который ждал, пока его выбросят.

Он остановился в шаге от Акио.

— Я показал тебе, что когда ставка — ее жизнь, у тебя нет времени на боль. У тебя нет времени на жалость к себе. У тебя нет времени на то, чтобы быть человеком или демоном.

Он ткнул пальцем в грудь Акио, прямо в сломанное ребро. Акио взвыл.

— У тебя есть время только на то, чтобы бежать.

Ярость, которая несла Акио вверх по горе, которая была его топливом, его огнем, его миром... испарилась. Мгновенно.

И в вакуум, который она оставила, вернулась боль.

Она не просто вернулась. Она обрушилась на него, как лавина.

Его сломанные ребра. Его пронзенные ступни. Его разорванные в клочья, сожженные, растоптанные ноги. Его тело, которое он только что истязал сверх всякого предела, внезапно предъявило ему счет.

Нервы, которые молчали, взорвались криком.

Акио посмотрел вниз. На то, что было его ногами. Это было неописуемое месиво из крови, грязи и обожженной плоти.

— Ты... — прошептал он, глядя на Урокодаки.

Он сделал шаг к старику. И его ноги, его человеческие ноги, просто... не выдержали.

Он рухнул. Он упал лицом вперед, в снег, прямо к ногам Урокодаки.

Он больше не был Ронином Тени. Он не был Тринадцатой Луной.

Он был просто комком агонии, лежащим у хижины.

— Урок... — прошептал Урокодаки над ним, — ...окончен.

Акио терял сознание. Мир сужался. Но прежде чем тьма поглотила его, он почувствовал...

Топ-топ-топ.

Он почувствовал, как кто-то маленький и теплый подбежал к нему. Он почувствовал, как маленькие руки, руки демона, отчаянно и неуклюже пытаются перевернуть его, вытащить его лицо из снега.

Он услышал глухое, отчаянное мычание из-под бамбукового кляпа.

Он краем глаза увидел ее. Незуко. Ее розовые глаза были широко раскрыты от паники. Она смотрела на него.

Его последней мыслью, прежде чем он провалился в темноту, было:

«Я... успел...»

Глава 13: Принятие Учителя

Тьма. Агония. А потом — тишина.

Акио Кагеяма провалился в небытие, его последним чувством было паническое прикосновение маленьких рук Незуко.

Урокодаки Саконджи стоял над ним, маска Тэнгу скрывала его истинное выражение лица. Он смотрел на то, что осталось от человека, который пять минут назад ворвался на уступ.

Это было не тело. Это была руина.

Ноги были не просто обожжены — они были пронзены, разорваны, сломаны в нескольких местах, где он протаранил бамбуковую ловушку. Кости ребер торчали под кожей под неестественными углами после удара мешком с камнями. Из десятка рваных ран на руках и груди, полученных от ловушек, которые он просто протаранил, текла густая, черная кровь. Он должен был умереть. Он был мертв, по всем человеческим меркам.

Но он дышал.

Рядом с ним, не обращая никакого внимания на Урокодаки, металась Незуко. Она издавала отчаянные, глухие мычащие звуки из-под кляпа, ее розовые глаза были полны слез. Она толкала Акио, пыталась перевернуть его, стащить его лицо со снега. Она не понимала, почему он не двигается. Она смотрела на его ужасные раны, потом на Урокодаки, и в ее взгляде не было голода. В нем была паника и немой, отчаянный упрек.

"Ты это сделал. Помоги."

Урокодаки медленно опустил взгляд на рухнувшее тело.

«Я... успел...»

Это было последнее, что он прошептал. Не "Я победил". Не "Я дошел". А "Я успел". Он бежал не ради себя. Он бежал не из-за приказа. Он бежал, потому что поверил, что ей грозит опасность.

Урокодаки посмотрел на то, как Незуко пытается прикрыть рану на плече Акио своей маленькой ладошкой.

Он вспомнил. Четыре дня назад, ворон Гию. И письмо, которое он принес.

«Учитель, — писал Гию почерком, таким же ровным и холодным, как его Дыхание. — Я посылаю к вам не одного, а двух. Я не знаю, как их классифицировать. Один — Акио Кагеяма. Да, тот самый».

Урокодаки помнил, как сжал письмо. Кагеяма. Имя, которое было синонимом предательства и смерти трех Столпов.

«Он — полудемон. Предатель. Убийца. Но он... он принял мой клинок в свое тело, чтобы защитить ее. А она... демон... она защитила его от меня. Я не знаю, что это, Учитель. Но это не то, что мы привыкли видеть. Он поклялся убить Доуму, и я... я почти ему верю. Я прошу вас... проверьте их. Если в них есть хоть искра... перекуйте их».

«Перекуйте их».

Урокодаки посмотрел на сломанное, окровавленное нечто у своих ног.

«Я, кажется, сломал его окончательно, Гию», — мрачно подумал старик.

Но потом он увидел.

Сквозь грязь, кровь и обугленную плоть на ногах Акио... что-то двигалось. Его демоническая кровь, которая утром была так мучительно медленна, отравленная солнечным светом, теперь... работала.

Это была не та хаотичная, опухолевая регенерация демонов, которую он видел сотни раз. Это была сосредоточенная, целенаправленная работа. Мышечные волокна сплетались воедино. Осколки костей медленно двигались, вставая на место. Воздух Горы Сагири, очищающий от скверны, больше не подавлял его.

Жестокий тест Урокодаки сделал то, чего не мог сделать сам Акио. Он заставил его человеческий дух — его упрямство, его ярость, его отчаянную потребность защищать — взять верх. Он прорвался через боль, используя не демонические "техники", а чистую, человеческую волю. И эта воля, эта гармония духа и тела, наконец-то приказала демонической крови подчиниться.

Его сломленный дух и его ядовитая кровь перестали воевать. Они начали течь вместе.

«Ты не сломал его, Учитель, — понял Урокодаки. — Ты только что закалил лезвие».

Он вздохнул. Этот звук был похож на то, как ветер стонет в соснах.

— Хватит, — сказал он.

Незуко вздрогнула и посмотрела на него, прижавшись к Акио, готовая защищать его даже без сознания.

— Он не умрет, — сказал Урокодаки, его голос был на удивление мягким. — Отойди.

Он присел на корточки и, кряхтя, с неожиданной для его возраста силой, подхватил бесчувственное тело Акио. Он был тяжелым, как мокрый гранит.

Урокодаки отнес его в хижину и уложил на единственный свободный футон.

«Ты просил меня перековать его, Гию, — думал старик, глядя на разрушенное тело, которое уже начало медленно, но верно восстанавливаться. — Что ж... кузница открыта».

Незуко проскользнула в хижину следом за ним. Она не пошла в свой подвал. Она села на пол рядом с футоном, положила свою маленькую ладошку на все еще неповрежденную правую руку Акио и замерла. Она стала его стражем, так же, как он был ее.

Урокодаки смотрел на эту сцену: полудемон, мертвым сном спящий на футоне, и полный демон, сидящий рядом и охраняющий его сон.

Он, Урокодаки Саконджи, бывший Столп Воды, вздохнул.

Он посмотрел на изувеченные ноги Акио. Регенерация займет время. Дни. Может быть, неделю.

— Спи, сломанный меч, — пробормотал Урокодаки, накрывая Акио одеялом. — Когда ты сможешь стоять... начнется настоящая тренировка.

Глава 14: Начало Перековки

Акио проснулся от боли.

Это было его первое, что он почувствовал. Не острое, слепящее пламя агонии, как прошлой ночью, а тупая, глубокая, ноющая боль, которая, казалось, исходила от самих его костей. Его тело было тяжелым, как свинец.

Он открыл глаза.

Он лежал на футоне. В хижине Урокодаки. Он был накрыт тяжелым одеялом. В очаге тлел огонь, наполняя комнату запахом кедра и дыма.

Он сел. Мир качнулся, но он удержал равновесие. Он откинул одеяло.

Его ноги... были ногами.

Они больше не были обугленным месивом. Демоническая кровь, наконец, сделала свое дело, получив приказ от его отчаянной воли. Но, как и предупреждал Урокодаки, регенерация на этой горе была медленной. Она была несовершенной. Кожа была новой, розовой и нежной, но покрытой уродливыми, стянутыми шрамами. От лодыжек до колен его ноги пересекали багровые рубцы, следы от ловушек и ожогов. Это были не те раны, которые исчезали без следа. Это были шрамы, которые останутся. Напоминание.

Его ребра все еще болели при каждом вдохе, но они были целы.

Он был жив. Он был исцелен.

Он огляделся.

В углу комнаты, свернувшись на своей собственной маленькой циновке, а не в подвале, спала Незуко. Она дышала ровно, глубоко. Старик позволил ей остаться здесь. С ним. Акио на мгновение замер. Это был жест доверия, которого он не ожидал.

— Ты проспал два дня.

Акио вздрогнул. Его рука инстинктивно метнулась к мечам, которые лежали рядом с футоном.

Урокодаки сидел за низким столиком, спиной к нему. Он не оборачивался. Он чистил свою маску Тэнгу.

— Твое тело восстановилось, — продолжил старик, его голос был ровным. — Но оно слабо. Твоя кровь потратила всю энергию, которую ты накопил, на исцеление. Ты голоден, как никогда.

Это была правда. Как только он осознал, что в безопасности, голод, который он подавлял яростью, вернулся. Это был не просто крик. Это была черная дыра, сосущая его изнутри. Его чувства обострились до предела. Он слышал, как кровь течет в венах старика. Он чувствовал слабое, спящее тепло Незуко. Еда.

— Я принес тебе это. — Урокодаки кивнул на столик. Там стояла пиала с дымящимся бульоном.

Акио посмотрел на пиалу. Запах вареных овощей и риса был почти оскорбительным для его демонической сути.

— Это... человеческая еда. Она мне не поможет.

— Она поможет человеку в тебе, — отрезал Урокодаки. — Зверя ты будешь кормить позже. Но по моим правилам.

— Каким правилам? — голос Акио был низким, почти рычащим. Черная дыра в его желудке мешала думать о чем-либо еще.

— Ты будешь охотиться, — спокойно ответил Урокодаки, не оборачиваясь. — Но не так, как привык. Ты научишься посту. Ты будешь кормить зверя ровно настолько, чтобы он жил, но не настолько, чтобы он командовал. Сначала — контроль. А теперь — ешь бульон.

Он закончил полировать маску и медленно надел ее.

— Ты знаешь, что такое Корпус Истребителей Демонов, Акио Кагеяма.

Это был не вопрос.

— Я охотился на них, — хрипло ответил Акио.

— Да, — кивнул Урокодаки. — Это организация, которую не признает правительство. Сотни воинов, веками ведущих тайную войну. Ты был по ту сторону. Ты знаешь их силу. Ты знаешь их слабости.

— Я здесь не для того, чтобы вступать в их ряды, — сказал Акио, поднимаясь. Ноги держали его, но дрожали от слабости. — Я здесь, чтобы стать достаточно сильным, чтобы убить Доуму. И найти Тамаё.

— Ты не сможешь сделать ни того, ни другого, — Урокодаки повернулся к нему. — Не в твоем нынешнем положении.

— Что это значит?

— Ты — предатель Корпуса, даже не будучи в нем. Твое имя вписано кровью в их книги. Ты — предатель Мудзана. Тебя будут искать обе стороны. Ты — Ронин Тени. Призрак. А призраки не могут никого защитить. Они могут только преследовать.

Старик встал.

— Если ты хочешь выжить, если ты хочешь защитить ее... — он кивнул на спящую Незуко, — ...тебе нужен путь.

— Какой путь?

— Путь Истребителя Демонов.

Акио замер. А потом рассмеялся. Это был сухой, лающий смех, который растревожил его все еще заживающие ребра.

— Вступить в Корпус? Я? Убийца Столпов? Они казнят меня в тот же день, как увидят мое лицо.

— Они не увидят твое лицо, — сказал Урокодаки. — "Акио Кагеяма" мертв. Он сгорел на солнце у подножия этой горы. Он был сломанным мечом, который я выбросил.

Он подошел к Акио вплотную.

— Я — Воспитатель. Я кую мечи. И я выкую из тебя новый. Ты начнешь с самого начала. С нуля.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты отправишься на Финальный Отбор.

Акио уставился на него. Он ожидал чего угодно. Невозможных тренировок. Самоубийственных заданий. Но не этого.

— Финальный Отбор? — повторил он, не веря. — На Гору Фудзикасанэ? Ты хочешь, чтобы я... сражался с теми мелкими демонами? С детьми?

— Ты — и есть дитя, — рявкнул Урокодаки. — Высокомерное, сломленное дитя. Ты думаешь, ты выше этого? Ты, который чуть не сгорел заживо от собственной глупости?

Он ткнул пальцем Акио в грудь.

— На Горе Фудзикасанэ, в ловушке из глициний, сидят демоны. Да, они слабее тех, с кем ты сражался. Но они голодны. А ты, — он постучал Акио по лбу, — будешь там семь дней. Без моей горы, очищающей воздух. Твоя демоническая кровь вернется к тебе. Твой голод вернется в полную силу. И ты будешь там, окруженный двумя дюжинами молодых мечников. Людей.

Акио понял. Его кровь застыла в жилах. Это был не экзамен на силу.

— Это... испытание...

— ...контроля, — закончил Урокодаки. — Сможешь ли ты выжить семь дней, сражаясь с демонами, и не тронуть ни одного человека, когда твой внутренний зверь будет выть от голода? Сможешь ли ты заслужить право называться Истребителем? Или зверь возьмет верх?

Он отошел.

— Ты знаешь о демонах. Ты знаешь, что они регенерируют. Ты знаешь, что у них есть Кэккидзюцу, — он кивнул на Акио. — Ты знаешь, что единственный способ убить их — это солнечный свет... или специальный клинок. Клинок Ничирин.

Он указал на катану Акио.

— Твой меч мертв.

— Он в порядке! — огрызнулся Акио, его рука сжала рукоять. — Он отнял у тебя троих Столпов.

— Он отнял у тебя твою душу, — парировал Урокодаки, не меняя тона. — Он пропитан твоей старой, холодной яростью. Он сломан, как и ты. Чтобы убить Высшую Луну, тебе нужен клинок, который выберет тебя. Который изменит цвет для тебя. А единственный способ получить такой клинок...

— ...пройти Финальный Отбор, — закончил Акио. Вся ирония, вся нелепость ситуации обрушилась на него. Он, бывшая Тринадцатая Луна, должен был отправиться на экзамен для новичков, чтобы получить меч.

— Ты будешь тренироваться. Я научу тебя Дыханию Воды, чтобы ты обрел контроль, а не силу. Я сломаю твою гордыню, я перекую твой дух, я выжгу из тебя скверну Мудзана. Это мой путь. И только я решу, достоин ли ты вообще идти на эту гору.

Урокодаки открыл дверь хижины. Холодный ночной воздух ворвался внутрь.

— Ешь свой бульон, Акио Кагеяма, — сказал он. — Потому что завтра на рассвете ты снова спустишься с горы. И на этот раз... ты должен будешь сделать это дважды.

Глава 15: Кузница

Прошло два дня. Два дня Акио Кагеяма пролежал на футоне, балансируя на грани сознания, пока его демоническая кровь, наконец-то подчинившаяся его воле, медленно, мучительно медленно, перестраивала его разрушенное тело.

Он проснулся от голода.

Это было не просто чувство «я хочу есть». Это был физический, скребущий коготь в его желудке, требующий жизни.

Он сел. Ноги держали его. Он откинул одеяло. Кожа была новой, но она была неправильной. От лодыжек до колен его ноги покрывали багровые, стянутые рубцы. Они были тугими, и он чувствовал, как они тянут кожу при каждом движении. Шрамы, которые останутся. Напоминание о солнце. Клеймо его провала. Его сломанные ребра срослись, но ныли при каждом вдохе, как тупая зубная боль.

Он был слаб. И он был голоден. Так голоден, что в ушах звенело, а в глазах темнело, когда он сел.

— Ты проснулся, — Урокодаки сидел у стола, спиной к нему. — Ешь.

На столе стояла пиала с бульоном. Простым, водянистым бульоном из овощей.

— Это... — начал было Акио, его голос был хриплым.

— Еда. Для человека, — отрезал Урокодаки. — Зверя будешь кормить позже. По моим правилам.

Акио молча взял пиалу. Его руки дрожали. Он выпил. Теплая, соленая жидкость была почти оскорблением для его демонической сути, которая требовала густой, горячей крови. Но его человеческое тело, измученное исцелением, вцепилось в это тепло. Бульон не утолил голод, лишь раздразнил его, сделав коготь в желудке еще острее.

— Вставай, — сказал Урокодаки, надевая маску Тэнгу. — Ты проспал два рассвета. Ты должен мне два спуска.

И тренировка началась.

Первая неделя была адом, который заставил Акио с тоской вспоминать о простоте солнечного ожога.

Каждую ночь, как только садилось солнце, Урокодаки выгонял его из хижины.

— Спуститься. И подняться. Дважды. До рассвета.

В ту, первую ночь после исцеления, Акио едва успел сделать это один раз. Его новые, покрытые шрамами ноги были чужими, непослушными. Грубая ткань штанов терлась о свежие рубцы, превращая каждый шаг в пытку. Его человеческие легкие, привыкшие к демонической выносливости, горели, как бумага, от разреженного воздуха. Его демоническая сила, его «Мерцающий Шаг», по-прежнему не работала на этой проклятой горе.

Он снова бежал как человек. Но на этот раз он был не в ярости. Он был сосредоточен.

Он больше не ломал ловушки. Он учился. Он больше не мог полагаться на скорость, поэтому он полагался на чувства, обостренные голодом. Он слышал скрип натянутой веревки за десять шагов. Он видел разницу в плотности снега над ямой. Он чувствовал запах металла в капканах задолго до того, как они могли щелкнуть.

Он спустился и поднялся. Когда он, шатаясь, рухнул на уступ перед хижиной, первый луч солнца уже коснулся вершины. Он успел.

— Хорошо, — сказал Урокодаки, который ждал его у двери. — Ты сделал это один раз. Завтра сделаешь два.

И Акио делал.

День за днем. Неделя за неделей. Он спускался и поднимался. Сначала он едва успевал сделать два круга, вваливаясь в хижину за мгновение до рассвета. Затем он начал успевать к полуночи. Его человеческое тело, которое он презирал и игнорировал три года, ответило. Мышцы, атрофировавшиеся за ненадобностью, налились силой. Его шрамы огрубели, превратившись из нежной кожи в жесткую, как дубленая кожа.

Ловушки становились все изощреннее. Урокодаки больше не полагался на простые ямы. Теперь из-под снега вылетали ножи, привязанные к согнутым ветвям. С веток падали сети, утыканные шипами. Акио научился танцевать между ними. Он больше не был тенью. Он был ветром.

Ночами, когда он не бегал, Урокодаки кормил его. Это был ритуал, разделенный на две части, и Акио ненавидел их обе.

Сначала — охота. «Ты — зверь, — говорил старик. — Так корми зверя». Он позволял Акио убить одного оленя. Одного. Ровно столько, чтобы кровь утолила худший голод, но не дала насыщения, не дала силы.

А потом, через час, он заставлял его есть человеческую еду. Рис. Бульон. Овощи.

— Твоя кровь — это яд, — говорил Урокодаки, пока Акио давился липким рисом, который казался ему пеплом во рту. — А это — противоядие. Ты должен питать обе свои части, иначе одна пожрет другую. Ты должен помнить вкус риса, Акио, иначе ты забудешь, каково это — быть человеком.

В это время в хижине всегда просыпалась Незуко. Она выходила из своей комнаты в подвале и молча садилась рядом с Акио, пока он давился рисом. Она не ела. Она просто... смотрела. Ее розовые глаза, казалось, изучали его, и в них не было голода. Только тихое, терпеливое ожидание.

Она была его молчаливым зрителем. Его молчаливой совестью. И ее взгляд делал этот отвратительный рис еще более невыносимым.

И Акио терпел.

На третью неделю Урокодаки вынес из хижины его мечи.

— Ты слишком привык к горе, — сказал он. — Ты стал слишком ловким. Теперь — с оружием.

Он швырнул Акио его катану.

— Ты сказал, мой меч мертв, — напомнил Акио, его рука с радостью легла на знакомую рукоять. Это было единственное, что связывало его с его прошлым, с его настоящим "я".

— Он мертв. Но он тяжелый. Он будет тебе мешать.

Акио усмехнулся. Мешать? Это была часть его.

Он сорвался с места. И тут же рухнул, запутавшись в леске, которую не заметил.

Меч. Он изменил все. Его баланс, его центр тяжести, его движения. Все, чему он научился за эти недели, — все пошло прахом. Этот знакомый вес, который раньше был продолжением его воли, теперь был просто инородным, неуклюжим грузом. Он снова стал неуклюжим. Он снова начал попадаться в ловушки.

Той ночью он впервые не успел вернуться до рассвета. Ему пришлось прятаться под скалой, как в тот первый день, проклиная и меч, и старика, и самого себя.

— Твой меч — это не твое продолжение! — кричал на него Урокодаки на следующий вечер. — Это просто кусок металла! Ты полагаешься на него, как на костыль! Ты не контролируешь его — он контролирует тебя!

Началась новая фаза.

Субури.

— Тысяча ударов, — сказал Урокодаки, указывая на огромное дерево. — Каждый день. После того, как вернешься с горы.

Акио, бывший мастер клинка, Убийца Столпов, стиснул зубы и начал. Его удары были быстрыми, резкими, полными его старой, холодной ярости. Воздух выл от его ударов. Каждый удар был нацелен на то, чтобы убить.

ХРЯСЬ!

Через десять минут Урокодаки ударил его синаем (бамбуковым мечом) по спине так, что у Акио потемнело в глазах.

— Неправильно!

— Что неправильно?! — взревел Акио, оборачиваясь, его глаза сверкнули.

— Все! — рявкнул Урокодаки. — Ты бьешь. Ты рубишь. Ты пытаешься уничтожить. Твой меч полон злобы. Он холодный. В нем нет потока. Ты тратишь всю свою силу на один удар! Ты — как ребенок, размахивающий дубиной!

— Я убивал Столпов этой "дубиной"!

— И ты опозорил каждого из них своей уродливой техникой! — Урокодаки ткнул синаем ему в грудь. — Ты силен. Но в тебе нет искусства. Только ярость. Теперь — снова. И вкладывай в удар не плечи, а дыхание.

И он начал учить его. Полное Сосредоточенное Дыхание.

Для Акио это было невыносимо. Его собственное Дыхание, «Адское Пламя», было построено на резких, взрывных выдохах, на подпитке от демонической крови. Оно было создано, чтобы высвобождать силу. А Дыхание Воды требовало ровного, глубокого, постоянного потока. Оно было создано, чтобы накапливать ее.

— Дыши, — приказал Урокодаки.

Акио сделал глубокий вдох, надув грудь.

ШЛЕП!

Старик ударил его ладонью по животу.

— Неправильно! — крикнул он. — Ты дышишь легкими! Ты — как кузнечные мехи! Шумный и бесполезный! Дыши животом! Напряги его! Ты должен заставить кислород взорваться в твоей крови!

Урокодаки заставлял его сидеть в позе лотоса на снегу, а сам ходил вокруг него с синаем. Если живот Акио хоть на секунду расслаблялся, он тут же получал удар.

День за днем. Акио учился дышать. И каждый раз, когда его дыхание сбивалось, когда его человеческие легкие давали сбой, когда голод или гнев брали верх, — он получал удар. Ладонью. Синаем. Кулаком.

— Ты не можешь контролировать меч, пока не научишься контролировать свое тело. Ты не можешь контролировать тело, пока не научишься контролировать свое дыхание.

А потом они перешли к Катам. Десять стилей Дыхания Воды.

— Я не буду сражаться, как ты, — рычал Акио, его тело болело от тысяч ударов синаем. — Мой стиль — Пламя!

— Ты не будешь сражаться! — ревел в ответ Урокодаки. — Ты будешь учиться! Ты — огонь, который пожирает сам себя. Я научу тебя быть водой, которая течет. Которая созидает силу, а не тратит ее!

Он показал ему Первый Стиль: Рассекающая Водную Гладь. Простой, чистый, горизонтальный удар.

Акио повторил. Но вложил в него всю свою демоническую силу. Воздух взвыл.

ХРЯСЬ!

Урокодаки не стал его бить. Он просто подставил под его удар свой боккэн (деревянный меч) под таким углом, что катана Акио соскользнула, и он по инерции пролетел вперед. Урокодаки просто ткнул его в бок, в точку под ребрами.

Нервный узел. Акио рухнул, парализованный, задыхаясь.

— Ты атакуешь, — спокойно сказал Урокодаки, стоя над ним. — Ты не течешь. Снова.

Это продолжалось месяц. Акио учился смирению. Он учился быть учеником. Он учился терпеть боль, голод и унижение.

Однажды ночью его гордость не выдержала. После очередного удара, который выбил меч у него из рук, Акио взревел.

— Хватит! — прорычал он, и его демонические черты — серый оттенок кожи, белые глаза — вспыхнули. Гора больше не подавляла его полностью. Он адаптировался. — Ты старый дурак! Ты не учишь меня! Ты меня мучаешь!

Он бросился на Урокодаки без меча. Голыми руками. Он был быстр, как тень, даже здесь.

— Ты не будешь меня бить!

Урокодаки не двинулся. Он просто ждал.

Когда Акио был в шаге от него, старик выдохнул.

«Дыхание Воды: Третий Стиль — Танец Быстротечного Потока».

Он не атаковал. Он не блокировал. Он просто... потек.

Он шагнул навстречу Акио, его тело изогнулось, как ива на ветру. Рука Акио, нацеленная старику в горло, прошла сквозь пустоту. Акио попытался ударить его в ребра — но там тоже была пустота. Урокодаки использовал собственную инерцию Акио, его ярость, против него. Он просто подставил ногу и толкнул его в плечо.

Акио, Тринадцатая Луна, летящий на нечеловеческой скорости, был пойман в этот поток. Он ничего не мог сделать. Он взмыл в воздух, беспомощно кувыркаясь, и с оглушительным треском рухнул на замерзшую землю у края утеса, с которого был виден водопад.

Он вскочил, кашляя, униженный, ярость смешалась с потрясением.

— Дерись со мной!

— Я не дерусь с тобой, — спокойно сказал Урокодаки, подходя к краю утеса. — Я учу тебя. А теперь — последний урок на сегодня.

Акио приготовился к новой атаке, к новой уловке.

— Ты должен стать... — сказал Урокодаки.

И с силой, которой Акио никак не ожидал от старика, он пнул его ногой в грудь.

— ...одно целое с водой.

Акио не успел даже вскрикнуть. Он перелетел через край и рухнул с пятидесятифутовой высоты в ледяную воду водопада.

Удар о воду был как удар о камень. Ледяной холод выжег из него дух, погасил его гнев, его пламя, его демоническую кровь. Он погрузился в черную, ледяную тишину, и его легкие горели, требуя воздуха, который он разучился правильно вдыхать.

Он тонул.

Глава 16: Камень

Прошло шесть месяцев.

Шесть месяцев Акио Кагеяма жил в чистилище Горы Сагири. Его жизнь превратилась в ритуал, выкованный из боли, голода и упрямства.

Каждую ночь, как только садилось солнце, он спускался с горы. И поднимался. Дважды. До рассвета. Теперь это была не пытка. Это была разминка.

Он больше не бежал. Он тек. Его дыхание — Полное Сосредоточенное Дыхание — стало ритмом самой горы. То, что раньше было отчаянным, ломающим кости рывком, превратилось в танец. Он больше не проламывал ловушки; он чувствовал их, он слышал, как скрипит натянутая веревка за десять шагов, и инстинктивно использовал «Танец Быстротечного Потока», чтобы проскользнуть под летящими бревнами, и «Бурный Прилив», чтобы изменить траекторию в воздухе, уходя от сетей. Его человеческие ноги, покрытые уродливыми, но зажившими шрамами, стали сильнее и быстрее, чем когда-либо были, даже с поддержкой демонической крови.

Воздух горы больше не был его врагом; он стал его топливом. Полное Сосредоточенное Дыхание стало таким же естественным, как моргание. Он дышал им, когда спал, когда ел, когда медитировал.

Но он все еще был голоден. Голод стал его тенью. Урокодаки строго следил за его "постом". Один олень в неделю, ровно столько, чтобы зверь внутри не умер, но был слишком слаб, чтобы взять контроль. Это был миг экстаза, дикой, чистой жизни, когда он впивался клыками в теплую плоть, а потом — неделя голода. А потом — рис. Каждый вечер он давился этим рисом, безвкусным, как пепел, под молчаливым, терпеливым взглядом Незуко.

Она так и не проснулась.

Урокодаки выполнил свое обещание. Он привел доктора из ближайшей деревни. Старик-лекарь осмотрел ее, покачал головой и сказал, что никогда не видел такой глубокой, но здоровой комы. "Она не больна, Урокодаки-сан," — сказал он. — "Она... просто спит. Будто ждет чего-то".

Чего ждет?

Акио не ждал. Он вел дневник. Не для нее, как это сделал бы кто-то вроде Танджиро. А для себя. Толстая тетрадь, которую он нашел в хижине, стала его единственным доверенным лицом.

«День 187-й. Пробежал гору дважды за четыре часа. Увеличил количество ударов синаем до двух тысяч. Голод — это просто шум. Я научился его игнорировать. Вода не гасит мое пламя. Она его только... сдерживает. Она спит. Это хорошо. Она в безопасности. От меня».

Он писал это, пока она спала в углу. Его молчаливая совесть.

На исходе года с того дня, как он рухнул на порог хижины, Урокодаки остановил его.

Акио только что закончил свою тысячу ударов, пар валил от его тела в холодном ночном воздухе.

— Хватит, — сказал старик.

Акио опустил катану, его дыхание было ровным, как гладь озера. — Я не закончил. Еще тысяча.

— Ты — закончил, — ответил Урокодаки, надевая маску Тэнгу. — Я научил тебя всему, чему мог. Я научил тебя контролировать дыхание. Я научил тебя десяти стилям Воды. Я научил тебя быть человеком. Больше мне нечего тебе дать.

Акио сузил глаза. Он не доверял этой внезапной похвале. — Я не овладел Дыханием Воды. Оно... чужое для меня. Мое пламя все еще горит холодом. Я не готов.

— Ты не готов драться, как я, — согласился Урокодаки. — Но ты готов учиться дальше. Твоя тренировка со мной окончена, Акио Кагеяма. Начинается твой тест.

Старик повернулся и пошел в лес, в ту часть горы, куда Акио еще не заходил. — Иди за мной.

Акио молча последовал за ним.

Они шли с полчаса в тишине, пока не вышли на широкую, залитую лунным светом поляну. Воздух здесь был другим. Тяжелым. Древним. И в центре поляны стоял он.

Камень.

Нет, это был не камень. Это был валун. Размером с небольшой дом. Он был огромен. Не валун — гора в миниатюре, древняя, покрытая мхом и обернутая толстой веревкой симэнава, с которой свисали белые бумажные зигзаги — сидэ. Это было священное место, ивакура, обиталище бога.

Акио замер. Он почувствовал силу, исходящую от этого камня.

— Что это?

— Это твой судья, — сказал Урокодаки, останавливаясь перед валуном. — Я сказал, что только я решу, достоин ли ты идти на Финальный Отбор. Я солгал.

Он указал на валун.

— Он решит.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не позволю тебе отправиться на Гору Фудзикасанэ, — голос Урокодаки был ровным, как сталь. — Не позволю тебе рисковать собой и, что важнее, рисковать другими... пока ты не сможешь разрубить этот камень пополам.

Тишина. Было слышно только, как ветер шелестит бумажными сидэ.

Акио уставился на валун. Потом на Урокодаки.

— Ты... издеваешься надо мной.

— Я не издевался, когда жег тебя солнцем. Я не издеваюсь и сейчас, — ответил Урокодаки.

— Это невозможно! — взорвался Акио. Ярость, которую он так долго сдерживал Дыханием Воды, начала прорываться. — Это просто... камень! Никакой клинок, никакой человек не может разрубить это! Даже Столп!

— Ты прав, — кивнул Урокодаки. — Человек не может. Демон, с его грубой силой, тоже не может.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Ты научился бегать, как человек. Ты научился дышать, как мечник. Ты научился терпеть, как монах. А теперь, Акио Кагеяма... научись совмещать. Научись быть и тем, и другим. Или умри здесь, пытаясь.

— Стой! — крикнул Акио. — Ты не можешь просто...

— Могу, — Урокодаки остановился, не оборачиваясь. — Я не буду посылать тебя на Отбор. Я не буду ждать тебя. Когда будешь готов... он мне скажет.

Старик шагнул в тень и растворился, его шаги были бесшумны.

Акио остался один на один с невозможной задачей.

— Высокомерный... старый... дурак! — прорычал он.

Его гордость. Его растоптанная гордость. Он провел год в унижении. Он ел рис. Он падал в ледяную воду. Он дышал, как ему велели. И все ради этого? Ради насмешки?

— Он думает, это меня остановит? — прошипел Акио. — Он думает, я не смогу?

Он не будет ждать. Он не будет медитировать. Он докажет ему. Сейчас.

Он не будет использовать чужое, мягкое Дыхание Воды. Он использует свое.

Он встал в свою старую, самурайскую стойку. Он заставил себя дышать так, как его учил Урокодаки, — Полное Сосредоточение. Но он наполнил этот вдох не потоком, а яростью. Он вложил в него год подавленной ярости, унижение от риса, боль от шрамов.

Он почувствовал, как сила, человеческая и демоническая, закручивается в его животе. Она больше не была хаотичной. Она была сжатой.

— Дыхание Адского Пламени: Восьмой Стиль — Удар Холодного Пепла!

Он не использовал «Мерцающий Шаг». Он просто вложил всю силу своего тела, всю ярость своего духа, всю мощь своего дыхания в один-единственный, идеальный, рубящий удар.

КРРРА-ДЗЗЗЗЗЗЗЗИНЬ!

Звук был не оглушительным. Он был мертвым. Как удар по свинцу.

Валун был цел. Он даже не поцарапался.

А вот Акио...

Ударная волна от столкновения пронеслась по клинку, как яд. Она ударила ему в руки. Кости в его запястьях и предплечьях треснули. Его ладони, которые держали рукоять, лопнули. Кровь хлынула на рукоять.

Его катана, его верный "мертвый меч", жалобно взвизгнула, как умирающий зверь, и вылетела из его онемевших, сломанных рук, упав в снег.

Акио рухнул на колени. Он смотрел на свои окровавленные, дрожащие, сломанные руки.

Он был бессилен.

Год тренировок. Год унижений. И он не стал сильнее. Он стал слабее.

Он был прав. Он был сломленным мечом.

Он поднял голову, посмотрел на равнодушный камень, на котором лунный свет играл, как на надгробии.

И Акио Кагеяма, бывшая Тринадцатая Луна, Убийца Столпов, закричал. Это был не рев ярости. Это был долгий, тоскливый, полный отчаяния вопль человека, который только что понял, что он заблудился.

Глава 17: Шесть Месяцев Отчаяния

Акио Кагеяма кричал, пока его легкие не опустели.

Крик, вырвавшийся из его горла, был криком не человека и не демона. Это был вопль чего-то сломанного. Он эхом отразился от священного камня, пронесся по лесу, ударился о далекие вершины и умер в безразличном ночном небе.

А потом наступила тишина.

Акио стоял на коленях в снегу. Его голова была опущена. Кровь капала с его подбородка — он прокусил себе губу. Но хуже была кровь, густо текущая из его рук.

Они были сломаны. Кости в его запястьях и предплечьях треснули от ударной волны. Его "мертвая" катана валялась в снегу рядом с ним.

Он посмотрел на свои искалеченные, дрожащие руки. Его демоническая кровь, верная приказу его воли, уже начала работать. Он слышал, как хрустят, пытаясь встать на место, мелкие кости. Но это было медленно. Мучительно. Человечески медленно.

Год тренировок. Год унижений. Год он бегал, как собака, по приказу старика. Ел рис, который казался ему пеплом. Подавлял зверя, который был его единственной настоящей силой. И ради чего?

Ради того, чтобы стоять на коленях перед камнем, который сломал его, как сухую ветку.

«Ты — сломанный меч».

Слова Урокодаки больше не были оскорблением. Они были диагнозом.

Он просидел так час. Или два. Холод пробирал его до костей, но он не чувствовал его. Он чувствовал только ледяную, тяжелую пустоту.

Наконец, он поднялся. Его руки кое-как срослись, но были опухшими, как колодки, и горели болью. Он подобрал свой меч и, не глядя на валун, похромал обратно в хижину.

Незуко спала в своем углу. Ее дыхание было ровным, безмятежным. Она была в безопасности, во сне, не ведая о его провале.

Акио сел за столик и открыл свой дневник. Он смотрел на последнюю запись: «День 187-й... Голод — это просто шум...»

Он с отвращением захлопнул тетрадь. Страницы казались насмешкой.

«Чему ты научился, Акио? — спросил он себя. — Ты научился бегать от ловушек. Ты научился есть рис. Ты научился терпеть. Ты не стал сильнее. Ты просто... стал послушнее».

Он посмотрел на свои опухшие, окровавленные руки.

— Нет, — прошептал он в темноту хижины. — Я не буду послушным.

Он не сдастся. Он не позволит этому камню, этому старику, этому году унижений... победить.

Начались шесть месяцев ада.

Урокодаки не вернулся. Он оставил его одного. Одного с горой, одного со спящей Незуко, и одного с этим невозможным камнем.

Акио составил себе расписание. Оно было жестоким.

Ночь. Закат.

Он выходил из хижины. Спускался с горы. Поднимался. Дважды. Это было его наказание за то, что он все еще дышал. Он больше не избегал ловушек. Он проносился сквозь них, его тело двигалось с выученной грацией Дыхания Воды, но его сердце горело холодным пламенем.

Полночь.

Субури. Две тысячи ударов по старому кедру. Он больше не бил "неправильно". Он вкладывал в каждый удар свое Полное Сосредоточенное Дыхание. Он слушал, как поет воздух. Его ладони, которые он сломал о камень, зажили, но тут же покрылись волдырями от рукояти. Волдыри лопнули, превратившись в кровавые раны. Он не останавливался. Кровь засохла, превратившись в корку. Корка треснула, и полилась новая кровь. Через месяц его ладони были двумя кусками сырого, окровавленного мяса. Он просто обмотал их тряпками и продолжил.

Предрассветный час.

Время камня.

Каждую ночь он приходил на ту поляну. И он бил.

Он пробовал все.

Первый месяц: Ярость. Он пытался использовать Дыхание Воды. Он вставал в стойку, дышал, как учил Урокодаки, он представлял себе поток. «Восьмой Стиль: Водопадный Поток!» Он обрушивал свой клинок на камень.

КЛАНГ!

Ударная волна чуть не выбила его зажившие руки из суставов. Камень остался цел.

Второй месяц: Голод. Он перестал есть. Он перестал охотиться. Голод, который он держал на цепи, он выпустил. Он думал, что ярость зверя даст ему силы. Он продержался неделю. Он стал тенью, его глаза горели белым демоническим огнем. Он ударил по камню... и едва не потерял сознание от слабости. Его человеческое тело, которое он так долго тренировал, предало его, лишая топлива.

Он понял. Он не мог быть только демоном. Он не мог быть только человеком.

«Научись совмещать».

Он рухнул перед камнем, его голод был таким сильным, что он начал грызть кору с деревьев.

Он вернулся в хижину, убил оленя, выпил его кровь. А потом, дрожа, заставил себя съесть миску риса. Он накормил обеих своих частей.

Третий и четвертый месяцы: Отчаяние. Он вернулся к камню. Месяц сменял месяц. Зима стала глубже. Снег доходил ему по пояс. А он все бил. Он пробовал свое. «Дыхание Адского Пламени: Удар Холодного Пепла!» Он вкладывал в него весь свой голод, всю свою ярость, всю свою демоническую кровь, которую эта гора больше не могла полностью подавить.

ХРРССС!

На камне сгорел мох. И все.

Пятый месяц: Пустота. Он перестал думать. Он перестал надеяться. Он перестал злиться. Его тренировка превратилась в медитацию.

Вдох. Спуск с горы.

Выдох. Подъем.

Вдох. Удар по дереву.

Выдох. Удар по дереву.

Вдох. Удар по камню.

КЛАНГ!

Он больше не писал в дневнике. Писать было нечего. Была только эта бесконечная, тупая, бессмысленная работа.

Шестой месяц.

Это была ночь перед рассветом. Акио стоял перед валуном. Он был худым, как щепка. Его длинные волосы спутались, и в них вмерзли льдинки. Его кимоно превратилось в лохмотья.

Его руки.

Они больше не были руками мечника. Они были двумя кусками дерева, покрытыми шрамами и мозолями, толстыми, как броня.

Он стоял перед камнем. Он не чувствовал злости. Он не чувствовал надежды. Он чувствовал только... усталость. Бесконечную усталость.

— Я не могу, — прошептал он.

Он делал это полгода. Он потерпел неудачу. Старик был прав. Он был сломленным мечом. Он не достоин идти на Отбор. Он не достоин защищать Незуко. Он не достоин даже мечтать об убийстве Доумы.

Он опустил меч. Он был готов сдаться.

Он сел в снег, прислонившись спиной к дереву, и просто смотрел на камень, который победил его.

«Что я делаю не так?»

Он пробовал силу. Он пробовал техники. Он пробовал ярость. Он пробовал голод. Он пробовал контроль.

Он вспомнил слова Урокодаки.

«Ты атакуешь. Ты не течешь».

«Твой дух и твоя кровь воюют».

«Научись совмещать».

Он не понимал. Как? Как совместить лед и пламя? Как совместить яд и противоядие?

Он был так измучен, что его разум поплыл. Он закрыл глаза.

Вдох. Выдох.

Он услышал свое дыхание. Полное. Сосредоточенное.

Вдох. Он почувствовал, как холодный, чистый воздух горы наполняет его живот. Это было Дыхание Воды.

Выдох. Он почувствовал, как его демоническая кровь, теплая, как угли, отвечает на этот кислород, разгораясь внутри. Это было его Адское Пламя.

Они не воевали.

Все это время он пытался заставить их драться. Он пытался заставить Пламя заменить Воду. Или Воду погасить Пламя.

Но они не были врагами.

Вода. Поток. Контроль. Это был сосуд.

Пламя. Ярость. Демоническая кровь. Это была сила.

«Не бить трещиной. Бить лезвием...»

Он не должен был подавлять зверя. Он должен был направить его.

Акио открыл глаза.

Он поднялся. Он подобрал свой многострадальный, зазубренный меч.

Он встал перед камнем.

Он не встал ни в стойку Воды, ни в стойку Пламени. Он просто встал.

Он закрыл глаза.

Он сделал вдох. Глубокий, медленный, спокойный. Полное Сосредоточенное Дыхание. Он почувствовал, как чистый кислород Горы Сагири наполняет каждую клетку его тела. Это была Вода.

А затем он позволил. Он позволил своей демонической крови, своему голоду, своей ярости, своему горю... ответить.

Это не был взрыв. Это был резонанс.

Его Адское Пламя, которое всегда было холодным, фиолетовым и ядовитым... изменилось. Подпитанное чистым, контролируемым Дыханием Воды, оно вспыхнуло. Но оно не было ни фиолетовым, ни красным.

Оно было белым.

Оно вспыхнуло внутри него, как солнце. Оно не было холодным. Оно не было горячим. Оно было... чистым.

Впервые за четыре года Акио Кагеяма не чувствовал ни боли, ни голода, ни ярости. Он чувствовал только поток.

Его дух и его кровь. Они не воевали. Они текли. Вместе.

Он открыл глаза. Они не пылали демоническим светом. Они были просто его ореховыми глазами. Но они видели. Они видели линию. Трещину в камне, которую не мог видеть никто, — линию, по которой он должен был разрезать.

Он поднял меч.

«Дыхание Очищающего Пламени. Первый Стиль».

Он не дал ему названия. Он просто выдохнул.

«Рассекающий Водную Гладь».

Он нанес тот же простой, базовый, горизонтальный удар, которому учил его Урокодаки. Но этот удар был наполнен не потоком Воды, и не яростью Пламени.

Он был наполнен гармонией.

Его меч не ударил по камню.

Он прошел сквозь него.

ШШШШШ-КРАК.

Звук был тихим. Почти вежливым. Как будто шелк разрезали.

Акио замер в конце удара.

Секунду ничего не происходило.

А потом...

Верхняя половина валуна, размером с дом, медленно... съехала в сторону.

И с оглушительным ГРОХОТОМ рухнула на снег позади.

Разрез. Он был идеальным. Гладким, как стекло.

Акио стоял, тяжело дыша. Он посмотрел на свой меч. Он был цел. Он посмотрел на свои руки. Они были целы.

Он... сделал это.

Он стоял, потрясенный, глядя на то, что он сделал.

— Я так и думал, что ты справишься.

Акио резко обернулся.

Из-за дерева, прислонившись к нему, вышел Урокодаки. На нем не было маски.

Акио впервые видел его лицо. Оно было старым, морщинистым, и на удивление... добрым. С мягкими глазами и шрамом у рта.

— Ты... ты был здесь? — прохрипел Акио. — Все это время?

— Я не мог оставить своего ученика одного, — просто сказал Урокодаки, его глаза улыбались. — Хотя, должен признать, шесть месяцев — это немного дольше, чем я ожидал.

Он подошел и посмотрел на разрубленный камень.

— Впечатляет. «Дыхание Очищающего Пламени»... Мне нравится. Ты наконец-то перестал быть сломанным мечом, Акио.

Он положил руку на плечо Акио.

— Теперь ты готов.