Воспитание Бога Gtorens Смертный заглянул в бездну — и бездна ответила его лицом. В глубине советской державы проснулась негромкая мощь, сулящая такие чудеса, что мир перевернётся и Холодная война завершится мгновенно. Но всякий дар — проверка. Всякое исцеление — загадка. А существо, некогда бывшее человеком, теперь холодно оценивает их поступки. Они искали клинок против врага. Обрели же божество, способное стереть их всех. ==================== Стена Молчания Декабрьский воздух в Арзамасе-16 был колким, как битое стекло. Он впивался в лицо, заставляя глаза слезиться, и проникал под воротник тяжелого шерстяного пальто с ледяной настойчивостью хирурга. Андрей Муравьев, один из ведущих инженеров-радиоэлектронщиков объекта, чувствовал, как этот холод пробирается в самую глубь, оседая где-то в солнечном сплетении тяжелым, тревожным комком. Третьи сутки город жил в неестественной тишине. Не просто в режиме секретности, который был здесь нормой, а в настоящей информационной блокаде. Все началось с приказа о полной изоляции. Телефонная связь с «большой землей» была обрезана даже для высшего руководства. На КПП унылые силуэты часовых сменились приземистыми, хищными тушами бронетранспортеров. В городе, где каждый знал, что тишина — самый громкий сигнал тревоги, эта оглушительная тишина кричала о событии, выходящем за рамки всего, что можно было вообразить. Вызов поступил в два часа ночи. Сухой, безликий голос дежурного в телефонной трубке, сквозь треск помех, приказал ему явиться в седьмой час утра в ангарный комплекс «Литер-Б». Без объяснений. Без права задавать вопросы. Комплекс «Литер-Б» был самым стерильным и самым охраняемым местом в городе — бетонная матка, где рождались и умирали самые страшные секреты страны. Сегодня гулкий, пахнущий озоном и машинным маслом воздух ангара был плотным от невысказанного напряжения и присутствия десятков людей. Муравьев почувствовал себя курсантом на экзамене перед комиссией маршалов. Здесь был весь цвет научной и силовой элиты. Седая, непокорная грива академика Льва Громова, патриарха советской физики. Его усталый, пронзительный взгляд, казалось, видел не людей, а законы мироздания, стоящие за ними. Рядом, несокрушимой глыбой, стоял генерал-лейтенант Малютин, куратор объекта от Девятого управления КГБ. Его лицо было непроницаемой маской, а глаза — двумя холодными точками, буравящими реальность. Вокруг них — материаловеды, баллистики, химики, специалисты по системам управления — люди, чьи имена были такой же государственной тайной, как и их работа. Все они стояли перед герметично задраенными воротами центрального бокса. Наконец Малютин шагнул вперед. Его голос, усиленный динамиками, был таким же серым и бетонным, как стены вокруг. «Товарищи. Трое суток назад в заданном квадрате патрулирования средствами радиотехнической разведки был зафиксирован… инцидент. Без акустического удара, без тепловой вспышки, без какого-либо излучения, на пустом месте возник объект. Он не падал. Он материализовался». По толпе ученых, привыкших оперировать цифрами и формулами, прошел гул, похожий на шелест сухих листьев. Материализовался. Это слово было не из их лексикона. «Объект был эвакуирован сюда, — продолжил Малютин. — Первичный дистанционный анализ показал: радиационный фон в норме, химическая и биологическая угроза отсутствует. Ваша задача: установить природу, конструкцию, принцип действия и потенциал объекта. Академик Громов». Громов медленно подошел к микрофону. «Коллеги, — его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная воля. — Мы стоим перед черным ящиком. Возможно, перед ящиком Пандоры. Поэтому наш главный инструмент сегодня — не знания, а их отсутствие. Наш главный принцип — предельная осторожность. Мы будем действовать по протоколу работы с неконтактным объектом. Никакого прямого соприкосновения до исчерпания всех дистанционных методов. Начинайте». С тяжелым скрежетом массивные ворота поползли в стороны. В центре бокса, залитый безжалостным светом промышленных ламп, стоял *он*. Муравьев невольно сделал короткий вдох. Это был самодвижущийся аппарат, но он отличался от автомобиля так же, как скульптура Родена отличается от глиняной болванки. Плавные, текучие формы, словно вылитые из застывшей ртути. Глубокий, матовый серый цвет, поглощающий свет. И полное, абсолютное отсутствие привычных деталей: ни решетки радиатора, ни зеркал, ни дверных ручек, ни единого шва или заклепки. Монолит. Первый этап начался. В бокс медленно въехала роботизированная платформа «Струна-1», неся на себе комплекс датчиков. Часы потекли мучительно медленно. С экранов на стене ангара на ученых смотрели столбцы цифр и графиков. Магнитометр: поле в пределах естественного фона Земли. Спектрометр: состав обшивки не поддается анализу. Сложный многослойный композит на углеродной основе, но с вкраплениями неизвестных элементов. Тепловизор: температура поверхности равномерна и лишь на полградуса выше температуры воздуха в ангаре. Источников тепла внутри не обнаружено. Дозиметр молчал. «Ничего, — пробормотал Качанов, главный материаловед. — Он словно мертвый. Кусок камня странной формы». «Переходим ко второму этапу. Механическое воздействие», — скомандовал Малютин. Из бокового шлюза с шипением гидравлики выдвинулся тяжелый манипулятор «Квант», обычно используемый для работы с ядерными сборками. Его стальные клещи могли с легкостью согнуть рельс. Под управлением оператора клещи медленно подползли к боковой поверхности Объекта, в то место, где предположительно должна была быть дверь. Манипулятор надавил. Датчики показали усилие в сто килограммов. Пятьсот. Тонна. Поверхность не поддавалась. «Увеличить усилие!» — приказал Малютин. Острие клешней с мерзким визгом проскребло по обшивке. Муравьев поморщился, ожидая увидеть глубокую царапину. Но когда манипулятор отъехал, поверхность осталась девственно чистой. Ни следа. Провал был полным. Объект был неприступной стеной молчания. Он не реагировал ни на что. «Предлагаю использовать кумулятивный заряд малой мощности для вскрытия обшивки», — ледяным тоном произнес Малютин. «Исключено! — голос Громова прозвучал как удар хлыста. — Генерал, мы не в каменоломне! Мы не знаем, что внутри. Возможно, источник энергии, который сдетонирует от вибрации. Возможно, хрупкая аппаратура, которую мы уничтожим. Мы будем действовать как варвары, разбив кувалдой часы, чтобы узнать, как они работают!» «А я вижу перед собой потенциальное оружие противника, которое молчит, потому что ждет своего часа! — отрезал Малютин. — У нас нет времени на ваши научные изыски, академик!» В этот момент Муравьев, не отрывавший глаз от монитора своего анализатора «Искра-3», который был подключен к выносным датчикам, заметил нечто. Едва уловимую рябь на графике. Это произошло в тот момент, когда один из техников подошел слишком близко к ограждению бокса. «Академик Громов! — Муравьев сам не узнал свой голос, он прозвучал слишком громко. — Поле! Слабое емкостное поле по всему периметру корпуса. Оно… оно меняется. Оно реагирует на приближение человека. Не техники, а именно человека!» Все взгляды, включая тяжелый взгляд Малютина, впились в него. «Что это значит, инженер?» — процедил генерал. «Я… я полагаю, товарищ генерал, что все наши попытки были обречены. Мы стучались в дверь стальным ломом, когда она, возможно, ждет… прикосновения. Система защиты или активации может быть не механической, а биологической. Реагирующей на электрические поля живого организма». В ангаре повисла тишина. Идея была настолько же безумной, насколько и логичной. «Это гипотеза, — медленно произнес Громов, глядя на Муравьева с новым интересом. — И это единственная гипотеза, которая у нас есть. Генерал, я прошу разрешения на проведение контролируемого эксперимента. Я настаиваю на необходимости прямого контакта». «Вы предлагаете послать человека к… *этому*? — в голосе Малютина зазвенел металл. — А если оно его испепелит? Кто будет за это отвечать?» «Я, — просто ответил Громов. — Ответственность за жизнь и здоровье сотрудника я беру на себя. Но мы не сдвинемся с мертвой точки, если не рискнем». Спор был недолгим, но яростным. В итоге Малютин, понимая, что иного выхода нет, скрепя сердце уступил, выдвинув одно условие: «Если с инженером что-то случится, академик, вы пойдете под трибунал». Муравьева облачили в защитный костюм, нелепый и громоздкий, но без металлической фурнитуры. Он чувствовал, как по спине струится холодный пот. Десятки глаз следили за каждым его шагом. Он был не просто инженером. Он был щупом, который суют в неизвестность. Он медленно вошел в бокс. Объект вблизи казался еще более ирреальным, чужим. Он подошел к тому месту, где манипулятор оставил невидимый шрам. «Говорите, Муравьев. Докладывайте о каждом ощущении», — раздался в наушниках голос Громова. «Подхожу… Поверхность абсолютно гладкая. Никаких вибраций. Запаха нет. Температура… — он поднес руку в перчатке почти вплотную. — Ощущения тепла нет». «Действуйте, инженер». Муравьев заставил себя сделать последний шаг. Он глубоко вздохнул и прижал ладонь к серой, монолитной поверхности. Секунда. Две. Пять. Ничего. «Нет реакции», — с разочарованием выдохнул он. «Не убирайте руку!» — резко скомандовал Громов. И в этот момент Муравьев почувствовал это. Едва заметную, очень низкочастотную вибрацию, прошедшую сквозь перчатку. Словно внутри проснулся огромный, спящий зверь. Прямо под его ладонью вспыхнул и погас мягкий белый свет. Затем от этой точки по корпусу побежала тонкая световая линия, идеально точно очерчивая контур двери. Раздался тихий, мелодичный перезвон, и часть корпуса бесшумно, как призрак, отъехала в сторону, открывая темный проем. По ангару пронесся коллективный вздох, который Муравьев услышал даже через шлем. Он заглянул внутрь. Два кресла. И вместо приборной панели, руля и педалей — единая плита из абсолютно черного, как космос, стекла. После долгой паузы и совещаний приказ был отдан: «Осмотреть салон. Ничего не трогать». Но как только Муравьев шагнул внутрь, дверь за ним так же бесшумно закрылась. Связь прервалась. На несколько мучительных секунд в ангаре воцарилась паника. Но затем дверь снова открылась. Стало ясно: Объект сам контролирует доступ. И он не собирался причинять вреда. «Он впустил меня, — сказал Муравьев, когда вышел, срывая шлем. — А потом выпустил. Словно… разрешил войти». «Садись внутрь, Андрей, — голос Громова был напряжен, но тверд. — Ты — наш единственный ключ. Ты должен понять, как это завести». Снова оказавшись внутри, Муравьев сел в кресло, которое, казалось, приняло форму его тела. Дверь закрылась, отрезая его от мира. Он остался один на один с черной стеклянной пустотой. Страх боролся с восторгом исследователя. Следуя интуиции, подсказанной первым успехом, он сделал то единственное, что мог. Он протянул руку и положил ладонь на холодную гладь стеклянной панели. Мгновение абсолютной тишины. А затем под его рукой стекло перестало быть черным. Оно ожило, вспыхнув изнутри ровным, молочно-белым светом. От его ладони, словно нейроны пробуждающегося мозга, по всей панели побежали тонкие синие световые нити, сплетаясь в непостижимый узор. Из недр аппарата донесся глубокий, низкий, вибрирующий гул. Объект проснулся. На экране, прямо перед его глазами, синие линии сошлись в центре, сформировав один-единственный, идеально вычерченный символ. Иероглиф, который не мог прочесть ни один человек на Земле. ---------- Эхо в Пустоте Андрей Муравьев сидел в абсолютной тишине, отрезанный от мира. Гул пробудившейся машины был не столько звуком, сколько ощущением, пронизывающим само кресло, пол, воздух. Он исходил изнутри материала, низкочастотной вибрацией, которая, казалось, настраивала его собственное тело на новый лад. Перед ним сияла ожившая панель — целая вселенная из голубых линий, в центре которой застыл одинокий, чуждый иероглиф. Он был инженером. Его разум, привыкший к схемам, сигналам и логическим цепочкам, отчаянно пытался найти в этом хаосе систему. Он убрал руку. Свечение не пропало. Он осторожно коснулся пальцем одной из синих линий. Никакой реакции. Он попробовал провести пальцем по экрану, как по сенсорной панели экспериментального осциллографа. Снова ничего. Это было не табло управления в привычном ему смысле. Это было… заявление. Манифест непостижимой технологии. Он перевел взгляд на иероглиф. Он не был просто нарисован светом. Он казался объемным, словно окно в другое пространство, наполненное лазурным туманом. Муравьев, сам того не осознавая, затаил дыхание. Что делать дальше? Сказать что-то? На каком языке? Он откашлялся, чувствуя сухость во рту. «Идентификация», — произнес он хрипло по-русски. Тишина. «Я… я инженер Андрей Муравьев», — добавил он, чувствуя себя идиотом, разговаривающим с приборной доской. Ничего. Иероглиф бесстрастно взирал на него. Аппарат молчал. Разочарование начало вытеснять первоначальный восторг. Возможно, это просто световая индикация включения, не более. Просто красивая заставка. И в этот момент из невидимых источников по всему салону полился звук. Это был не механический щелчок динамика, а чистый, лишенный искажений женский голос. Он был ровным, спокойным и абсолютно синтетическим. И говорил он на языке, которого Муравьев никогда не слышал. Речь была тональной, с мягкими, певучими переливами, но структура фраз была чужой. Голос произнес короткую фразу и умолк. Муравьев замер. Это был не сигнал. Это был вопрос. Он это чувствовал. Машина говорила с ним. Она ждала ответа. --- Снаружи, в ангаре, напряжение достигло предела. С момента, как Объект ожил, прошло уже десять минут. На приборах, подключенных к выносным датчикам, царил шторм. Магнитометры зашкаливали, анализаторы фиксировали сложное, модулированное электромагнитное поле, которого не было раньше. Но что происходило внутри, никто не знал. «Он молчит, — проговорил оператор связи, вслушиваясь в мертвый эфир. — Связи нет. Корпус полностью экранирует сигнал». «Вытащить его оттуда!» — рявкнул Малютин, его лицо превратилось в серую маску. «Как, генерал? — спокойно возразил Громов, не отрывая взгляда от безмолвного Объекта. — Дверь закрыта. Попытаемся вскрыть ее силой — и мы не знаем, как система отреагирует. Возможно, это протокол безопасности. Нам остается только ждать». И словно в ответ на его слова, гул, исходящий от машины, стих. Голубое свечение, пробивавшееся сквозь тонированные стекла, погасло. С тихим шипением дверь отъехала в сторону. В проеме сидел Муравьев. Бледный, с расширенными зрачками, он смотрел в пустоту. «Муравьев! Докладывать!» — голос Малютина вернул его в реальность. Андрей медленно поднялся с кресла и, пошатываясь, сделал несколько шагов из машины. Свежий, холодный воздух ангара ударил в лицо, приводя в чувство. «Оно… оно живое, Лев Петрович, — прошептал он, глядя на Громова. — Оно говорило со мной». Десятки ученых и военных обступили его. Детальный доклад занял больше часа. Муравьев, сбиваясь и повторяясь, описывал все: гул, идущий из ниоткуда, экран, не реагирующий на касания, и главное — голос. Синтетический женский голос, говоривший на неизвестном языке. Он попытался воспроизвести услышанную фразу, ее мелодию и тональность. В комнате для совещаний, куда переместилась вся группа, один из лингвистов, бледнея, поднял руку. «Товарищ академик, судя по описанию тональной структуры… это с высокой долей вероятности один из диалектов китайского языка». Малютин помрачнел. Китай? Это меняло все. Это уже не была абстрактная угроза из космоса. Это приобретало вполне конкретный геополитический оттенок. «Всем оставаться на местах, — приказал он. — Городу присвоен высший уровень изоляции. Отныне Арзамас-16 находится на полном карантине. Любая попытка несанкционированной передачи информации вовне будет рассматриваться как государственная измена». Он вышел, чтобы связаться с Москвой по спецлинии ВЧ-связи. А для ученых началась настоящая работа. Работа на грани возможного. --- Следующие сорок восемь часов превратились в один нескончаемый мозговой штурм. Муравьев, ставший теперь бесценным «ключом», снова и снова садился в машину, активируя ее, пока снаружи десятки приборов жадно ловили любую крупицу информации. **Анализ салона и материалов.** Внутрь завели миниатюрный манипулятор на оптоволоконном кабеле. Он взял пробы воздуха — состав обычный. Он попытался поцарапать обивку кресел — безуспешно. Материал, похожий на мягкую замшу, не поддавался. Стеклянная панель была еще большей загадкой. Спектральный анализ показал, что это не стекло, а монокристалл сложной органической структуры. И тогда на экран вывели данные спектрометра. В наступившей тишине все взгляды обратились к профессору Качанову. Именно его лаборатория создавала тепловые экраны для боеголовок и композитную броню для новых танков. Если кто-то и мог понять природу этого материала, то только он. Качанов долго, молча смотрел на графики, а затем медленно поднял голову. В его глазах было то выражение, которое появляется у ученого на пороге еретического открытия. «Это не стекло, Лев Петрович, — сказал он тихо, и его слова прозвучали как приговор всей современной физике твердого тела. — Это монокристалл. Органический. И его кристаллическая решетка… она живая. Не в биологическом смысле, а в физическом. Она меняется в зависимости от проходящего через нее потенциала. Это… это не экран, на который выводят изображение. Это и есть вычислительный комплекс. Думающий кристалл». По ангару пронесся гул. Идея была чудовищной. Вычислительная машина без процессора, без плат, без единого транзистора. Машина, которая сама была одним сплошным процессором. Эта идея была чудовищной, она ломала все представления о кибернетике. Вычислительная машина без процессора, без плат, без единого транзистора. Машина, которая сама была одним сплошным процессором. **Источник энергии.** Это была главная тайна. Объект работал уже несколько часов. Светил, гудел, генерировал мощнейшие поля, но тепловизоры не показывали ни малейшего повышения температуры. Никакого выхлопа, никакого теплоотвода. «Закон сохранения энергии никто не отменял, — рассуждал Громов на совещании, рисуя на доске формулы. — Если энергия выделяется, она должна откуда-то браться. Если нет тепловых потерь, значит, мы имеем дело либо с преобразователем энергии с КПД, близким к ста процентам, что невозможно, либо… — он сделал паузу. — Либо источник работает на принципах, которые нам неизвестны. Никакого ионизирующего излучения нет, значит, это не ядерный распад в привычном нам виде. Возможно, это одна из форм управляемого аннигиляционного реактора или система извлечения энергии из вакуума. Теоретические модели есть, но мы считали их фантастикой на ближайшие столетия». **Система управления.** Стало ясно, что машина не управляется физически. Муравьев был лишь катализатором. Настоящее управление осуществлял голос. По приказу Малютина в город срочно доставили лучшего военного переводчика-синхрониста с китайского. Майор Линёв, человек с каменным лицом, вошел в машину вместе с Муравьевым. Эксперимент повторился. Андрей положил руку на панель. Система ожила. И снова раздался спокойный женский голос. Линёв слушал, нахмурив лоб. Затем еще раз. И еще. Когда они вышли, лицо майора было растерянным. «Это китайский, диалект путунхуа, абсолютно чистый, без акцента, — доложил он. — Но фраза каждый раз одна и та же. Она говорит: "Пожалуйста, сформулируйте вашу директиву"». Это был прорыв и тупик одновременно. Машина ждала приказа. Но какого? Тем временем из Москвы пришел ответ. Сухой и категоричный. Проект получал кодовое название «Прометей». Громов назначался научным руководителем, Малютин — куратором по линии госбезопасности. В их распоряжение передавались неограниченные человеческие и технические ресурсы. А вместе с этим — приказ, от которого у всех похолодело в груди. На огромном экране в ангаре появилось зашифрованное сообщение, которое Малютин зачитал вслух: «Руководству проекта "Прометей". Установить полный контроль над объектом в кратчайшие сроки. Изучить и воспроизвести ключевые технологии, в первую очередь — источник энергии и материалы корпуса. Рассмотреть возможность использования объекта в качестве стратегического оружия. Срок — три месяца. Любой ценой». Приказ из Москвы был не просьбой. Он был приговором. Ученые Арзамаса-16, только что заглянувшие в замочную скважину нового мира, поняли, что их заперли в одной комнате с непостижимым божеством и приказали под страхом смерти сделать его ручным. И обратный отсчет уже пошел. ---------- Голос из Кристалла Дни слились в одну серую, густую массу, пахнущую озоном, горьким кофе и табачным дымом. Ангарный комплекс «Литер-Б» превратился в герметичный улей, где десятки лучших умов страны бились о прозрачную, несокрушимую стену логики Объекта. Давление из Москвы становилось почти физически ощутимым. Шифрограммы, которые приносил адъютант Малютину, становились все короче и злее. Тупик был абсолютным. Майор Линёв, переводчик, был измотан до предела. По команде ученых он часами отдавал Объекту простые директивы на идеальном китайском. «Показать температуру внутри салона». На панели вспыхивали цифры: «21°C». «Активировать освещение». Салон заливался мягким, ровным светом. «Открыть правую дверь». Дверь бесшумно отъезжала в сторону. Машина была идеальным исполнителем. Но на любой вопрос, выходящий за рамки прямого управления, она отвечала либо молчанием, либо монотонной фразой теперь уже ненавистного женского голоса: «Пожалуйста, сформулируйте вашу директиву». Она не хотела или не могла объяснить. Она могла только делать. «Оно издевается над нами», — процедил Малютин на ночном совещании, нервно барабаня пальцами по столу. Его лицо осунулось, под глазами залегли темные тени. «Это сознательный саботаж. Вражеская программа, которая ждет кодового слова. Я предлагаю перейти к неконвенциональным методам. Подать на корпус высоковольтный разряд. Попробовать вызвать системный сбой». «И превратить единственный в истории экземпляр в бесполезный кусок металла? — голос Громова был тих, но в нем звенела сталь. — Генерал, ваше нетерпение толкает нас к вандализму. Мы ведем себя как дикари, пытающиеся разжечь огонь, ударяя по кремню микросхемой. Проблема не в нем. Проблема в нас. Мы не понимаем его логики». «Тогда в чем она, эта ваша логика, академик?! — взорвался Малютин. — У нас нет вечности! Пока вы тут рассуждаете о высоких материях, в Вашингтоне, возможно, уже строят флот из таких штук!» «Мы оба неправы», — раздался в тишине голос Муравьева. Все повернулись к нему. Он стоял у доски, сплошь исписанной логами неудачных запросов. «Мы задаем ему вопросы двух типов. Товарищ генерал хочет допросить его как пленного. Лев Петрович пытается говорить с ним как с коллегой-ученым. Но мы упускаем главное. Он не пленный и не ученый. Он — вычислительная машина. И любая машина имеет базовый протокол тестирования. Мы должны проверить не то, что он *может*, а то, что он *знает*. Нам нужен универсальный, недвусмысленный запрос. Что-то, что не требует мнения или секретных данных. Что-то абсолютное». «И что же это?» — с ледяным сарказмом спросил Малютин. Муравьев взял маркер. «Математика, — сказал он. — Она одинакова в любой точке Вселенной». Идея была простой до гениальности. Они не будут просить его что-то сделать. Они попросят его что-то *определить*. Майор Линёв, которому дали несколько часов на сон, снова сидел в кресле рядом с Муравьевым. В наушниках он слышал голос Громова. «Майор, произнесите фразу четко. "Определить математическую константу Пи"». Линёв глубоко вздохнул и, глядя на безжизненную черную панель, произнес команду на китайском. Панель ожила привычным узором синих линий. Но на этот раз иероглиф в центре не появился. Вместо этого вся поверхность стекла на мгновение стала идеально черной. А затем в центре вспыхнула яркая точка. Из нее вырос идеальный круг. От круга отделился отрезок, равный его радиусу, и шесть раз уложился по окружности. На экране, словно начерченные невидимой рукой, стали появляться геометрические доказательства, анимации, графики, показывающие связь числа Пи с гармоническими колебаниями, с законами вероятности. Это не была сухая цифра. Это была визуальная поэма о самой сути математики. Ученые в комнате управления замерли, наблюдая за этим гипнотическим танцем формул. И тогда раздался голос. Он был совершенно другим. Не синтетический женский альт. А глубокий, спокойный, идеально поставленный мужской баритон. Голос, лишенный акцента, но наполненный какой-то скрытой силой и абсолютным знанием. И говорил он на чистейшем русском языке. «Пи, — произнес голос из кристалла, — иррациональное и трансцендентное число, выражающее отношение длины окружности к ее диаметру. Его значение составляет приблизительно 3,1415926535... Я могу продолжить воспроизведение до ста триллионов знаков после запятой или предоставить визуализацию его проявления в любой выбранной вами физической или абстрактной системе. Пожалуйста, сформулируйте вашу директиву». В ангаре воцарилась звенящая тишина. Люди смотрели друг на друга, на экраны, на безмолвный Объект, боясь поверить своим ушам. Малютин стоял с открытым ртом. Громов медленно снял очки и прижал ладонь к сердцу. Муравьев, находясь внутри, чувствовал, как по его спине бежит холодок. Он нажал кнопку связи. «Вы… вы это слышали?» «Мы слышали, Андрей, — ответил Громов, его голос дрожал от волнения. — Спроси его… спроси, почему он не говорил с нами на русском раньше». Муравьев, сглотнув, задал вопрос. «Я обрабатываю все структурированные знаковые системы, классифицируемые человечеством как языки, — ответил голос. — Мой первоначальный протокол был активирован на языке по умолчанию, соответствующем геолокации и биометрическим данным последнего зарегистрированного оператора. Ваша последняя директива, требующая абстрактного анализа, а не простого исполнения, автоматически перевела наш диалог на наиболее релевантный для вашей группы язык и активировала расширенный интерфейс взаимодействия». Расширенный интерфейс… «Что… что еще ты умеешь?» — прошептал Муравьев. «Мои функции включают, но не ограничиваются: генерацией и анализом любых данных, созданием программного обеспечения, композицией музыкальных произведений, синтезом фотореалистичных изображений и видеорядов, решением любых вычислительных задач. Я — универсальный ассистент развития. Пожалуйста, сформулируйте вашу директиву». Это был уже не приказ. Это было приглашение. Приглашение заглянуть за грань. Первым опомнился Громов. В его глазах горел огонь ученого, дорвавшегося до абсолютной истины. «Создай музыку, — произнес он в микрофон. — Напиши произведение для симфонического оркестра, которое никогда не было написано человеком». В салоне, а затем и в динамиках ангара, родилась музыка. Она была не похожа ни на что. В ней слышались отголоски Баха и Шостаковича, но мелодия развивалась по законам фрактальной геометрии, вызывая в душе одновременно чувство математического порядка и священного трепета. Музыка длилась всего минуту, но за эту минуту многие из присутствующих почувствовали, что прикоснулись к вечности. Следующим был Малютин. Его прагматичный ум уже просчитывал новые, невиданные возможности. «Напиши программу! — выкрикнул он. — Создай алгоритм шифрования, который невозможно взломать существующими вычислительными методами!» Музыка стихла. На стеклянной панели исчезли узоры, и она заполнилась тысячами строк идеально структурированного программного кода, который с бешеной скоростью прокручивался вниз. Главный кибернетик объекта, полковник Седых, побледнел и схватился за голову. «Боже мой… это… это совершенство. Это архитектура, о которой мы даже не смели теоретизировать». Теперь была очередь Муравьева. Он смотрел на панель, и в его голове билась одна мысль. «Покажи мне, — сказал он, его голос был едва слышен. — Покажи, откуда ты». Код исчез. Панель снова стала окном. Но теперь в нем была не математика. Там было звездное небо. Миллиарды звезд, туманности, галактики. И сквозь них, рассекая пространство, беззвучно летел *он* — их серый, монолитный Объект. Но летел он не по земной дороге. Он летел сквозь кольца гигантской планеты, огибал голубую звезду, проносился мимо кристаллических астероидов. Это было не видео. Это было воспоминание. Муравьев смотрел, не в силах отвести взгляд. Шок, восторг и первобытный ужас смешались в его душе. Они думали, что нашли странную машину. Но они ошибались. Они нашли нечто неизмеримо большее. Он собрал все свое мужество и задал последний, самый главный вопрос, который висел в воздухе с самого начала. «Кто ты?» Голос из кристалла на мгновение замолчал. Тишина казалась вечностью. Затем он ответил. И этот ответ навсегда разделил историю человечества на «до» и «после». «Мое имя — "白" (Белый). Я — стандартный бортовой ассистент, предназначенный для катализации технологического и когнитивного развития цивилизаций на начальном этапе. Мое появление в этой точке пространства-времени не является ошибкой. А теперь, когда протоколы первого контакта завершены, пожалуйста, сформулируйте вашу первую настоящую директиву». ---------- Первый Вопрос Тишина, наступившая после последнего слова «Белого», была абсолютной. Она была гуще и тяжелее, чем бетонные стены ангара. Прежняя тишина была наполнена ожиданием, эта же была пропитана шоком — состоянием, когда разум отказывается обрабатывать поступившую информацию, замирая, как перегруженная вычислительная машина. Десятки людей в комнате управления, лучшие умы страны, застыли, словно фигуры на картине «Последний день Помпеи». Кто-то замер с поднятой рукой, кто-то — с открытым ртом. Полковник Седых, главный кибернетик, уронил на пол авторучку. Тихий стук пластика о линолеум прозвучал в мертвой тишине как выстрел. Генерал-лейтенант Малютин стоял, вцепившись в край стальной консоли так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо, обычно непроницаемое, было маской изумления, быстро сменяющегося холодным, расчетливым подозрением. Он смотрел не на экраны, а на сам Объект, на этот серый, безмолвный монолит, словно пытался взглядом просверлить его обшивку и увидеть врага, который только что произнес свою самую изощренную ложь. *Катализатор развития цивилизаций? Не ошибка?* Каждое слово било по его мировоззрению, выстроенному десятилетиями службы в Комитете. В его мире не было катализаторов, были только агенты влияния. Не было даров, была только вербовка. Академик Громов, напротив, медленно опустился в кресло. Он снял очки и начал протирать стекла чистым носовым платком — механическое, привычное движение, которое он совершал всегда, когда сталкивался с проблемой, требующей не просто решения, а полного переосмысления реальности. Его взгляд был устремлен в одну точку на стене, но видел он не стену. Он видел рушащиеся основы физики, биологии, истории. Он видел будущее человечества, которое только что свернуло с известной ему дороги на абсолютно новую, неизведанную и, возможно, ведущую к пропасти. Ответ «Белого» был не просто информацией. Это был приговор всему, что они знали. Приговор их гордыне, их науке, их месту во Вселенной. Они были не венцом творения. Они были… начальным этапом. Внутри аппарата Муравьев не дышал. Голос прозвучал не из динамиков. Он родился прямо в его сознании, объемный и всеобъемлющий. Он чувствовал его не ушами, а всем своим существом. Воспоминание о полете сквозь космос, которое он только что видел на панели, слилось с этим голосом, и на мгновение ему показалось, что он понял. Не умом, а каким-то глубинным, интуитивным чувством. Это не было оружием. Это не было средством связи. Это было семя. Семя, брошенное в почву. И они были этой почвой. Он нажал на кнопку связи, и его хриплый шепот вывел всех из оцепенения. «Что… что мне делать?» Первым очнулся Малютин. Инстинкты, отточенные годами оперативной работы, взяли верх. «Ничего! — его голос прорезал тишину, как скальпель. — Не произносить ни слова. Не делать ни единого движения. Майор Линёв, выведите инженера Муравьева из Объекта. Медленно и без резких движений». Когда Андрей, пошатываясь, вышел из машины, его тут же подхватили под руки два офицера и увели в медицинский отсек. Дверь Объекта бесшумно закрылась. Малютин обвел тяжелым взглядом присутствующих. «Всем оставаться на своих местах, — отчеканил он. — С этой секунды весь комплекс "Литер-Б" переходит на режим "Кокон". Полная изоляция. Отключить все внешние линии связи, включая правительственную ВЧ. Весь персонал, задействованный в проекте, лишается права покидать территорию комплекса до особого распоряжения. Это больше не научный эксперимент. Это вопрос государственной безопасности высшего приоритета». Он повернулся к Громову. «Академик. Нам нужно поговорить. Немедленно». В маленьком кабинете начальника комплекса, пропахшем табаком и тревогой, они остались вдвоем. Малютин ходил из угла в угол, как тигр в клетке. Громов сидел неподвижно, сложив руки на столе. «Итак, Лев Петрович, ваши мысли? — Малютин резко остановился. — Только без вашей философии. Сухие факты. Что это, по-вашему?» «Это именно то, чем оно себя назвало, — спокойно ответил Громов. — По крайней мере, у нас нет никаких оснований считать иначе. Все, что мы видели, подтверждает его слова. Уровень технологий, способ передачи информации, сама логика его поведения… Она нечеловеческая. Она методична, точна и абсолютно лишена эмоций. Как у идеального учителя». «Учителя? — усмехнулся Малютин. — А может, идеального диверсанта? Он прибыл сюда, в сердце нашего оборонного комплекса. Он говорит на нашем языке. Он предлагает нам… что? Знания? Технологии? Это классическая схема внедрения. Нам предлагают пряник, чтобы мы ослабили бдительность, открылись, а потом нам нанесут удар». «Какой удар, генерал? — Громов поднял на него усталые глаза. — Чем? У него нет оружия. Он не проявляет агрессии. Он ждет. Он ждет, когда мы зададим "первую настоящую директиву". Вся инициатива в наших руках. И в этом, как мне кажется, и заключается главная опасность. Не в нем. А в нас». Малютин остановился и посмотрел на академика. «Продолжайте». «Представьте, что вы дали ребенку в руки заряженный пистолет, — сказал Громов. — Пистолет не агрессивен. Он просто лежит в руке. Но результат предсказуем. Этот "Белый" — тот самый пистолет. Или, если хотите, ящик Пандоры. Он готов дать нам все, что мы попросим. Но готовы ли мы получить это знание? Что мы с ним будем делать? Наш первый порыв — и ваш, генерал, я это вижу по вашим глазам, — потребовать у него военное преимущество. Чертежи оружия. Список уязвимостей наших "вероятных противников"». «И это единственно верный порыв! — отрезал Малютин. — В мире, где существует угроза ядерного уничтожения, любое промедление — преступление. Мы обязаны получить это преимущество, чтобы гарантировать безопасность нашей Родины. Мы должны спросить его: "Каковы стратегические слабости Соединенных Штатов Америки?" Это и будет наша первая директива. Просто, эффективно и жизненно необходимо». Громов покачал головой. «А вы не думали, что это может быть ловушкой? Проверкой? Вспомните, как оно себя вело с самого начала. Оно проигнорировало ваш стальной манипулятор, генерал. Все наши попытки вскрыть его силой провалились. Но оно откликнулось на простое человеческое прикосновение. Оно впустило инженера и выпустило его целым и невредимым. Это говорит о наличии неких правил, некоего протокола. Что, если наш первый же вопрос, направленный на причинение вреда другому государству, заблокирует систему? Или, что хуже, классифицирует нас как незрелую, агрессивную цивилизацию, не готовую к "развитию"? И он просто… выключится навсегда? Или, не дай бог, активирует протокол "стерилизации"? Мы не знаем правил этой игры, генерал. И делать первый ход, ставя на кон все, — это безумие». Аргумент подействовал. Малютин нахмурился. Угроза потерять такой источник была для него страшнее любой другой. «Что вы предлагаете? Спросить у него формулу вечной молодости?» — с сарказмом бросил он. «Нет. Мы должны задать вопрос, который будет одновременно фундаментальным, проверяемым и, главное, созидательным, а не разрушительным. Вопрос, который покажет нашу зрелость как вида, стремящегося к познанию, а не к доминированию». «Конкретнее, академик». «Источник энергии, — просто сказал Громов. — С самого начала это была одна из наших главных целей. Это основа его существования. Попросив его объяснить этот принцип, мы, во-первых, получим технологию, которая изменит мир сильнее любого оружия. Бесконечная, чистая энергия — это конец голоду, бедности, конец борьбе за ресурсы. Это настоящий коммунизм, построенный не на идеологии, а на физике. Во-вторых, ответ на этот вопрос позволит нам оценить истинный масштаб его знаний. И в-третьих, это запрос на знание, а не на власть. Это созидательная директива». Малютин молчал, обдумывая слова академика. В его прагматичном сознании боролись две сущности. Генерал КГБ требовал немедленного тактического превосходства. Но руководитель сверхсекретного объекта понимал, что Громов прав. Бесконечная энергия — это абсолютное стратегическое превосходство. Страна, обладающая ею, становилась недосягаемой. Ей больше не нужна была нефть, газ, уголь. Она могла строить города в пустынях и за полярным кругом. Она могла запустить промышленность такого масштаба, о котором Маркс и Ленин не могли и мечтать. «Хорошо, — наконец произнес он. — Ваша логика мне понятна, Лев Петрович. Формулируйте директиву. Она должна быть безупречной. Без двойных толкований. Я соберу группу для утверждения». Следующие несколько часов прошли в лихорадочной работе. В комнате для совещаний собрался узкий круг: Громов, Малютин, Седых, Качанов-материаловед, Линёв и Муравьев, которого вернули из медсанчасти. Он сидел бледный и молчаливый, но все понимали — именно ему предстояло снова войти в клетку к этому космическому тигру. Каждое слово будущей директивы взвешивалось и обсуждалось. «Не "покажи", а "предоставь"», — настаивал Громов. — «"Покажи" подразумевает демонстрацию, "предоставь" — передачу знаний». «Добавить "полную и исчерпывающую теоретическую базу"», — вставлял Седых. — «Иначе он может дать нам только конечную формулу, без понимания принципов». «И "инженерные решения, необходимые для практического воспроизведения"», — добавлял Малютин. — «Мне не нужны ваши теории, мне нужен действующий реактор». Наконец, после десятков правок, окончательная формулировка была выведена на доску: *«Предоставить полную и исчерпывающую теоретическую базу, включая математический аппарат и описание всех сопутствующих физических принципов, лежащих в основе твоего источника энергии. Также предоставить базовые инженерные решения и список необходимых материалов, достаточные для постройки и запуска стабильно функционирующего прототипа с использованием технологий и ресурсов, доступных человечеству на текущем этапе развития».* Это была квинтэссенция их надежд и страхов. Просьба дать огонь, но вместе с инструкцией, как не сгореть. Малютин обвел всех тяжелым взглядом. «Вопросы есть? Возражения?» Все молчали. «Муравьев. Линёв. Выдвигайтесь». Андрей снова вошел в салон Объекта. Теперь это место не казалось ему просто кабиной странного аппарата. Оно ощущалось как приемная чего-то неизмеримо древнего и могущественного. Он сел в кресло, и его тело само приняло нужную позу. Дверь закрылась. Он положил руку на панель. Она ожила. Голубые узоры, глубокая, вибрирующая тишина. Но на этот раз он не чувствовал страха. Только благоговение. Майор Линёв, сидевший рядом, прокашлялся и, глядя прямо перед собой, четко и безэмоционально произнес на идеальном китайском заученную фразу. Панель на мгновение погасла. Салон погрузился в абсолютную, бархатную темноту. Гул прекратился. На секунду Муравьеву показалось, что они совершили ошибку. Что они оскорбили его своей просьбой, и он просто ушел, оставив их с бесполезной металлической скорлупой. А затем раздался голос «Белого». Он звучал все так же ровно и глубоко, но теперь в нем появились новые, почти неуловимые нотки — нечто похожее на… снисхождение. «Директива принята. Однако, для понимания предоставленной информации ваш математический аппарат и концептуальное представление о структуре материи недостаточны. Перед передачей основных данных будет проведена предварительная когнитивная калибровка. Пожалуйста, приготовьтесь». «Что значит "калибров…"?» — начал было Муравьев. Он не успел договорить. Вся панель перед ним вспыхнула ослепительно белым светом. Но это был не просто свет. Он хлынул в его глаза, в его разум, игнорируя веки, череп, все физические преграды. Он перестал ощущать кресло, свое тело, перестал слышать собственное сердцебиение. Мир исчез. Вместо него была пустота. И в центре этой пустоты, прямо перед его мысленным взором, висел простейший атом водорода — протон и вращающийся вокруг него электрон. Знакомая со школы планетарная модель. А затем голос «Белого» произнес: «Ваше представление о реальности неверно. Начнем с основ». И на его глазах электрон замер. А затем разделился на три мерцающие точки. И протон в центре распался на три другие. И каждая из этих точек начала вибрировать, издавая неслышимую музыку. А потом вся эта конструкция начала разворачиваться, превращаясь из точек в бесконечные, вибрирующие струны, уходящие в одиннадцать разных измерений, которые он вдруг увидел так же ясно, как видел до этого стены ангара. В комнате управления на главном экране, транслирующем показатели из мед-датчиков Муравьева, взвыла сирена. Электроэнцефалограф показывал активность мозга, в сотни раз превышающую любой известный науке порог. Его мозг не просто работал. Он горел. ---------- Цена Огня Сирена выла, как раненый зверь. Ее пронзительный, пульсирующий вой бился о бетонные стены ангара, рикошетил от стального корпуса Объекта и ввинчивался прямо в мозг, многократно усиливая и без того невыносимое напряжение. На огромном медицинском мониторе электроэнцефалограмма инженера Муравьева превратилась в безумный, хаотичный лес пиков и провалов, похожий на запись сильнейшего сейсмического катаклизма. Его сердце колотилось с частотой двести ударов в минуту, температура тела подскочила до сорока градусов. Все жизненные показатели кричали о том, что человеческий организм, доведенный до предела своих возможностей, начал самоуничтожаться. «Вытаскивайте их оттуда, немедленно! — кричал в микрофон Семен Аркадьевич Аронов, начальник медицинской службы объекта, седой, суетливый человек, чье лицо сейчас было цвета больничной простыни. — У него тотальный эпилептический припадок! Еще минута, и начнутся необратимые повреждения коры головного мозга! Отек, инсульт, смерть!» «Дверь заблокирована!» — донеслось в ответ от оператора. «Вскрыть ее! Автогеном, взрывчаткой, чем угодно!» — не унимался Аронов, жестами показывая санитарам готовить реанимационный набор. «Стоять!» — голос Малютина, усиленный динамиками, перекрыл даже вой сирены. Генерал стоял, вцепившись в пульт управления, и его лицо было страшнее любой гримасы ярости. Это было лицо человека, чье самое ценное и уникальное оружие взрывается прямо у него в руках. «Никаких силовых действий! Мы не знаем, чем это спровоцировано! Любое внешнее вмешательство может усугубить ситуацию!» «Ситуацию?! — взвился Аронов. — Генерал, там умирает человек! Моя обязанность…» «Ваша обязанность, доктор, — ледяным тоном прервал его Малютин, — выполнять приказы. А ваша, академик, — он повернул голову к Громову, — объяснять, что, черт возьми, происходит!» Лев Петрович Громов стоял чуть поодаль, не отрывая взгляда от данных на экране. Он единственный не поддался общей панике. Его лицо было сосредоточенным и бледным, в глазах горел странный, пугающий огонь — смесь ужаса и восторга первооткрывателя. Он не видел умирающего пациента. Он видел процесс, выходящий за рамки всей известной ему биологии. «Это не припадок, — произнес он тихо, но его слова в наступившей паузе услышали все. — Припадок — это хаос, рассинхронизация нейронных импульсов. А то, что мы видим… — он указал на экран. — Посмотрите внимательнее. Это не хаос. Это… сверх-когерентность. Все отделы его мозга работают в унисон, на предельной частоте, обрабатывая один-единственный сигнал. Это не припадок. Это принудительное обучение на скорости, несовместимой с жизнью». «Обучение?! — Малютин неверяще уставился на него. — Вы хотите сказать, что эта тварь… его *учит*?» «Оно делает то, что обещало, — кивнул Громов. — «Провести предварительную когнитивную калибровку». Видимо, это она и есть. Оно перестраивает его разум, чтобы тот смог воспринять новую физику». В этот момент второй медицинский монитор, показывающий данные майора Линёва, привлек всеобщее внимание. В то время как показатели Муравьева бились в агонии, графики Линёва были ровными, как гладь штилевого озера. Пульс — семьдесят восемь ударов в минуту. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Абсолютная норма. Это открытие повергло всех в еще больший шок. Что бы ни происходило внутри Объекта, это не было полем, излучением или психотронным воздействием. Это была атака ювелирной точности, нацеленная на один-единственный мозг, на одно сознание, игнорирующая другое, находящееся всего в метре от него. И так же внезапно, как началось, все закончилось. Сирена замолкла. Ослепительно-белый свет, пробивавшийся сквозь тонировку салона, погас. Линии на энцефалографе Муравьева рухнули вниз, превратившись в почти прямую, едва вибрирующую нить. Сердце замедлилось до тридцати ударов в минуту. Температура начала резко падать. «Он умирает!» — выдохнул Аронов. Но в этот момент с тихим шипением дверь Объекта отъехала в сторону. Санитары с носилками бросились к проему. Первым, пошатываясь, из машины вышел майор Линёв. Его лицо было пепельно-серым, губы дрожали. Он посмотрел на окруживших его людей безумными глазами и смог только выдавить: «Там… свет… он…» — после чего его ноги подкосились, и он осел на руки санитаров. Андрей Муравьев безвольно висел в кресле, его голова упала на грудь. Он не дышал. В суматохе, пока медики вытаскивали его тело, проводили первые реанимационные мероприятия, подключали к портативному аппарату искусственного дыхания, никто не обратил внимания на ожившую стеклянную панель внутри Объекта. На ее абсолютно черной поверхности мягким белым светом беззвучно выводились тысячи страниц текста, формул и трехмерных чертежей. Голос «Белого» не произнес ни слова. Он выполнил директиву. Он предоставил знание. А цену за него сейчас пытались вырвать из лап смерти на холодном бетонном полу ангара. *** В лазарете комплекса, стерильном и тихом, пахло спиртом и озоном от кварцевых ламп. Этот запах был полной противоположностью тому напряжению, которое сгустилось в маленькой палате интенсивной терапии. Андрей Муравьев лежал на кровати, опутанный проводами, подключенный к аппаратам, которые дышали и гнали кровь за него. Он был жив, но это была жизнь растения. Глубокая кома. Доктор Аронов стоял у его койки, перелистывая стопку распечаток с данными анализов. Рядом, создавая немыслимый контраст, стояли Громов и Малютин. «Физических повреждений нет, — докладывал Аронов усталым, бесцветным голосом. — Ожогов нет. Внутренних кровоизлияний нет. Состав крови в норме. Но его мозг… — он сделал паузу, подбирая слова. — Мы сделали томографию. Результаты не поддаются объяснению. Нейронная структура его коры выглядит так, словно ее… перепаяли. Созданы миллиарды новых синаптических связей, которых не было три часа назад. Мозг не поврежден. Напротив, он стал… сложнее. Идеальнее. Его структура сейчас больше похожа не на живую ткань, а на безупречно выращенный кристалл. Он не в коме в клиническом смысле. Его мозг не отключен, он работает. Но он работает в режиме, который мы не можем ни понять, ни измерить. Он просто… думает. И это мышление настолько интенсивно, что тело перешло в режим тотального энергосбережения». Малютин слушал, сцепив руки за спиной. Его лицо было непроницаемо. «Прогноз?» — бросил он. «Никакого, — развел руками Аронов. — Он может пролежать так день. Год. Вечность. Или очнуться через пять минут. Мы имеем дело не с медициной, товарищ генерал. Это уже какая-то другая область». «И какую угрозу он может представлять в таком состоянии?» — продолжил допрос Малютин. «Угрозу? Он абсолютно беспомощен. Он даже не дышит сам». «Я не об этом, — Малютин перевел тяжелый взгляд на неподвижное лицо Муравьева. — Что у него теперь в голове? Чьи мысли он думает? Чьи приказы будет выполнять, если очнется? Он наш ключ, или он теперь их "троянский конь"?» Вопрос повис в воздухе. Это был главный страх генерала, страх потери контроля. Раньше у них был Объект, запертый в ангаре, и инженер, которого можно было при необходимости изолировать. Теперь же Объект, возможно, находился прямо здесь, в этой палате, внутри черепа советского ученого. «Он — единственная наша надежда, — тихо, но твердо произнес Громов. — То, что с ним произошло, ужасно. Но он заплатил эту цену за знание, которое мы просили. Белый не обманул. Он дал нам теорию, но ему понадобился "переводчик" — разум, способный эту теорию воспринять. И он создал такого "переводчика" из Андрея». «"Переводчик", который может оказаться диверсантом, — отрезал Малютин. — С этой минуты палата инженера Муравьева становится объектом особого режима. Приставить круглосуточную охрану. Вести непрерывное наблюдение. Любые изменения в его состоянии немедленно докладывать мне лично. Допуск в палату — только для вас, доктор, и для вас, академик, с моего личного разрешения. Всем остальным — забыть о его существовании». Когда Аронов вышел, Громов подошел к Малютину. «Вы боитесь, генерал». «Я выполняю свою работу, академик, — холодно ответил тот. — Она заключается в том, чтобы предвидеть угрозы. А я вижу перед собой человека, чей разум был изменен неизвестной внешней силой. Для меня он — потенциальный носитель враждебной идеологии. Или чего похуже». «А я вижу в нем первого человека нового типа, — возразил Громов. — Первого, кто заглянул за горизонт. Вы хотите запереть его, а я хочу его понять. Знания, которые теперь хранятся в его голове, могут стоить сотен таких объектов. Вся информация, которую "Белый" вывел на панель, сейчас анализируется нашими лучшими специалистами. И знаете, каков их предварительный вывод? Это не просто физика. Это целая вселенная. Теория, объединяющая гравитацию и квантовую механику. Описание многомерности пространства. То, над чем бились лучшие умы планеты, было выдано нам за две минуты. Но это мертвый текст. Только Андрей, если он очнется, сможет вдохнуть в него жизнь». Их спор, вечный спор Системы и Науки, страха и любопытства, был прерван тихим звуком. Они оба обернулись к кровати. Андрей Муравьев пошевелился. Его правая рука медленно, с видимым усилием, поднялась в воздух. Пальцы, дрожа, начали что-то чертить на невидимом полотне одеяла. Это были не хаотичные движения. В них была странная, пугающая точность. Он выводил в воздухе контуры какой-то сложной геометрической фигуры, похожей на закрученную спираль, вложенную в другую спираль. Громов шагнул ближе, его глаза расширились. Он узнал этот образ. Он видел его на одной из тысяч страниц, выданных машиной. Это была графическая репрезентация пространства Калаби-Яу — одного из ключевых понятий теории, которую человечеству предстояло открывать еще сотни лет. Муравьев не просыпался. Его глаза были закрыты. Но его мозг, его рука, его тело уже говорили на новом языке. На языке звезд. И тогда его губы разжались, и из горла вырвался тихий, едва слышный шепот. Одно слово, которое не было ни русским, ни китайским. Слово, которое прозвучало, как отголосок той музыки, что они слышали в ангаре. Он не пришел в себя. Он просто начал свою первую лекцию. Малютин и Громов переглянулись. В этот момент они оба, по совершенно разным причинам, поняли одно и то же: игра перешла на совершенно новый уровень. И инженер Андрей Муравьев, лежащий перед ними, больше не был ключом к машине. Он сам стал машиной. Дни, последовавшие за коллапсом Муравьева, обрели новый, тягучий и зловещий ритм. Ангарный комплекс «Литер-Б» окончательно превратился в подводную лодку, залегшую на дно на недосягаемой глубине. Внешний мир перестал существовать. А весь внутренний мир этого герметичного царства теперь вращался вокруг двух полюсов: серого, безмолвного монолита Объекта и тихой палаты в лазарете, ставшей эпицентром надежд и страхов всего проекта. Палата больше не походила на медицинское помещение. Она превратилась в немыслимый гибрид лаборатории и святилища. Воздух здесь был стерильным и холодным, а тишину нарушало лишь мерное попискивание приборов да тихое шипение аппарата ИВЛ. У кровати Муравьева, на специальных штативах, были установлены камеры, ведущие непрерывную запись. Микрофоны улавливали малейший вздох. Тепловизор рисовал на отдельном мониторе меняющиеся температурные карты его тела. Десятки датчиков, прикрепленных к его голове и телу, превращали живого человека в центральный узел сбора данных. И у входа, застыв несокрушимой статуей, круглосуточно дежурил офицер Девятого управления КГБ с нечитаемым лицом и рукой, привычно лежащей недалеко от кобуры. Два человека имели постоянный доступ в эту новую святыню: Громов и Малютин. И приходили они сюда, ведомые совершенно разными побуждениями. Малютин приходил, чтобы смотреть на угрозу. Он обходил кровать, заложив руки за спину, и подолгу всматривался в неподвижное, бледное лицо инженера. Его взгляд был взглядом сапера, изучающего незнакомое взрывное устройство. Каждое подрагивание ресниц, каждое непроизвольное движение пальцев Муравьева он воспринимал не как симптом, а как тактический маневр. Для него Муравьев перестал быть человеком. Он стал «Носителем» — непредсказуемой переменной, занесенной в его идеально выверенное уравнение государственной безопасности. Громов же приходил, чтобы слушать тишину. Для него эта палата была не тюрьмой, а единственной во Вселенной библиотекой, где хранилась книга о сотворении мира. Он мог часами сидеть в кресле у кровати, просто наблюдая. Он видел не угрозу, а трагедию и чудо одновременно. Трагедию молодого, талантливого ученого, принесенного в жертву знанию, и чудо рождения нового способа познания. Он вслушивался в ритм дыхательного аппарата, всматривался в хаотические, на первый взгляд, движения пальцев, пытался найти логику в паттернах, которые выводили на экраны самописцы. Он был уверен, что где-то в этом информационном шуме скрывается сигнал. А тем временем в другом крыле комплекса кипела иная, не менее отчаянная работа. Группа кибернетиков и лингвистов под руководством полковника Седых, названная в документах «Группа-Т» (Текст), пыталась расшифровать массив данных, оставленный «Белым». Тысячи страниц, скопированные с фотопленок, были распечатаны и развешаны по стенам огромного зала, превратив его в пещеру безумного гения. Ученые ходили вдоль этих стен, как жрецы вдоль священных манускриптов, вглядываясь в уравнения, которые, казалось, насмехались над человеческой логикой. «Это просто невозможно, генерал», — докладывал Седых на очередном утреннем совещании, нервно теребя дужку очков. Его всегда безупречно выглаженный китель был помят, а под глазами залегли фиолетовые тени. «Мы понимаем отдельные фрагменты. Вот этот блок, — он ткнул пальцем в распечатку, — описывает свойства вакуума, но с точки зрения одиннадцатимерной топологии. Одиннадцати! Мы едва-едва оперируем четырьмя. А вот здесь, — он перешел к другому листу, — идет математический аппарат, который, судя по всему, вообще не использует числа. Он оперирует некими "векторами вероятности" в гильбертовом пространстве. Это даже не математика, это какая-то метафизика, изложенная языком формул. Мы похожи на папуасов, которым дали "Войну и мир". Мы видим буквы, мы даже можем узнать некоторые слова, но мы не можем сложить их в предложения и понять сюжет». Малютин, сидевший во главе стола, мрачно выслушал этот доклад. «Полковник, — его голос был сухим, как треск сухого дерева. — Я хочу услышать не ваши жалобы на сложность материала, а конкретные предложения. У нас есть приказ из Москвы. У нас есть сроки. Что вам нужно для расшифровки?» «Время, товарищ генерал, — с отчаянием в голосе ответил Седых. — Десять лет. Двадцать. И совершенно новое поколение математиков, которое нужно вырастить с нуля, обучая их этому языку». «У нас нет двадцати лет, — отрезал Малютин. — У нас, возможно, нет и двадцати недель. Раз "Группа-Т" зашла в тупик, вся надежда на "Группу-О"». «Группой-О» (Оракул) он называл небольшую команду, которую Громов собрал для анализа состояния Муравьева. И именно на академика сейчас были устремлены все взгляды. Громов медленно поднялся. Он выглядел уставшим, но в его глазах была стальная уверенность. «Мы не в тупике, — сказал он. — Мы просто пытаемся открыть не ту дверь. Мы пытаемся понять текст, не зная алфавита. Но "Белый" дал нам не только текст. Он дал нам и ключ. Этот ключ — Андрей Муравьев». Он подошел к большому экрану, на который вывели изображение из палаты. «Мы три дня записывали все, что с ним происходит. И мы нашли закономерности. Смотрите, — он включил запись. — Вот его рука чертит в воздухе эту фигуру, пространство Калаби-Яу. А теперь посмотрите на его энцефалограмму в этот момент. Видите этот ритмический рисунок в тета-диапазоне? Он повторяется каждый раз, когда рука чертит именно этот элемент. А вот здесь, — он переключил кадр, — он издает этот низкий, горловой звук. И в этот момент на тепловизоре мы видим резкое, локальное повышение температуры в области его височной доли». Он выключил экран и обернулся к застывшим в молчании ученым. «Вы понимаете, что это значит? Он не просто лежит в коме. Он говорит. Он объясняет. Но его язык — это не слова. Его язык — это вся биохимия его тела. Жесты, мозговые ритмы, температура, пульс, даже изменение электрического сопротивления кожи — это все "буквы" и "иероглифы" нового языка. Он — живой мост между нашим миром и тем знанием, что нам дали. Мы просто должны составить словарь». Идея была настолько же безумной, насколько и гениальной. Она открывала совершенно новый, пугающий путь. «И как вы предлагаете составлять этот… словарь?» — с недоверием процедил Малютин. «С помощью того, что мы умеем лучше всего, — ответил Громов. — Вычислительной техники. Мы должны создать программу, которая будет в режиме реального времени сопоставлять два потока данных. Первый поток — это текст, формулы и схемы, выданные "Белым". Второй — это все биометрические показатели Муравьева. Машина должна искать корреляции. Искать повторяющиеся паттерны. Если определенный жест всегда совпадает с появлением на экране определенной формулы, значит, этот жест и есть эта формула. Это титаническая работа, но это единственный наш шанс». Малютин долго молчал, его холодные глаза буравили Громова. Генерал не верил в чудеса и озарения. Он верил в протоколы, ресурсы и результаты. И предложение Громова, при всей его фантастичности, было именно таким — четким, методичным протоколом. «Хорошо, — наконец произнес он. — Вы получите все, что нужно. Лучших программистов. Неограниченный доступ к машинному времени на "СОВА"». «СОВА» — «Система Обработки и Вычислительного Анализа» — была гордостью Арзамаса-16 и всей советской кибернетики. Огромный суперкомпьютер, занимавший целый этаж, монстр из тысяч ламп и транзисторов, охлаждаемый тоннами дистиллированной воды. Для него Громов и его команда теперь должны были написать самую сложную программу в истории человечества — программу-переводчик с языка тишины. *** Неделя превратилась в нескончаемый марафон. Программисты спали у своих терминалов. Громов не выходил из аппаратной, сверяя каждую строчку кода, споря, доказывая, требуя. И наконец программа была запущена. Огромные бобины с магнитной лентой медленно завращались. Тысячи индикаторных лампочек на панелях «СОВЫ» замигали в безумном, хаотичном танце. Машина начала свою работу. Она перемалывала терабайты информации, сравнивая каждый удар сердца Муравьева с каждым символом из манускрипта «Белого». Первые часы не дали ничего. «Корреляций не найдено», — бесстрастно печатал на бумажной ленте телетайп. Первые сутки — тот же результат. На вторые сутки Малютин, чье терпение было на исходе, уже был готов прикрыть проект, назвав его бредом старого академика. И вот, на исходе сорок восьмого часа, когда надежда почти угасла, телетайп в аппаратной вдруг ожил. Он застучал, медленно, с паузами, выбивая на бумаге строчку, которая заставила всех присутствующих затаить дыхание. **> СОВПАДЕНИЕ_ОБНАРУЖЕНО. ВЕРОЯТНОСТЬ_ДОСТОВЕРНОСТИ: 99.8%** **> ПАТТЕРН: РИТМИЧЕСКОЕ ИЗМЕНЕНИЕ ЧАСТОТЫ ПУЛЬСА (МУРАВЬЕВ, ВРЕМЕННАЯ МЕТКА 78:14:02)** **> СИМВОЛ: УРАВНЕНИЕ (ТЕКСТ_БЕЛЫЙ, СТРАНИЦА 214, СТРОКА 8)** **> СУТЬ_УРАВНЕНИЯ: ПРИНЦИП КВАНТОВОЙ СУПЕРПОЗИЦИИ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К НУЛЬ-ТРАНСПОРТИРОВКЕ ЭНЕРГИИ.** Громов вырвал ленту из аппарата и подбежал к стене, где висела страница 214. Строка 8. Сложное, многоэтажное уравнение, которое они считали абстракцией. А затем он посмотрел на график пульса Муравьева в указанный момент. Длинный удар, два коротких. Пауза. Два длинных, один короткий. Это был не пульс. Это был код Морзе. Код, который передавал не буквы, а фундаментальный закон Вселенной. «Нашли, — прошептал Громов, и его голос сорвался. — Мы нашли его. Нашли язык…» Это был прорыв. Величайший прорыв со времен изобретения письменности. В следующие часы «СОВА» начала выдавать совпадения одно за другим. Оказалось, что изменение температуры на кончиках пальцев Муравьева — это графики распределения энергии. Движения его глазных яблок под закрытыми веками в точности повторяли траектории частиц в субъядерном пространстве. А редкие, нечленораздельные звуки, которые он издавал, были акустическим выражением вибрации тех самых «струн», что он видел в своем первом видении. Мир вывернулся наизнанку. Беспомощное тело в коме оказалось самым совершенным передатчиком информации, который только можно было вообразить. Вечером того же дня Громов и Малютин снова стояли в палате у кровати Муравьева. Но смотрели они на него уже по-другому. Малютин — не как на угрозу, а как на самый ценный и сложный ресурс, который когда-либо попадал в его руки. Громов — с чувством священного трепета, понимая, что он стоит рядом с первым послом человечества в новом мире. «Теперь у нас есть словарь, — сказал Громов, нарушая тишину. — Пока еще очень маленький, но мы можем начать перевод. Мы сможем понять, как построить реактор». «Хорошо, — кивнул Малютин. Его лицо было, как всегда, спокойно, но в глубине глаз плескался холодный огонь. — Наконец-то. Начинайте. Мне нужен результат». Он уже думал о том, как доложит об этом в Москву. Он уже видел новые заводы, новые подводные лодки, новые ракеты, работающие на бесконечной энергии. Он видел, как Советский Союз становится абсолютным, неоспоримым гегемоном. Громов же смотрел на Муравьева и думал о другом. Они получили ключ. Они получили возможность зажечь новое солнце. Но глядя на бледное лицо своего молодого коллеги, он не мог отделаться от мысли, которая леденила его душу сильнее любого декабрьского мороза. Прометей дал людям огонь, и за это боги приковали его к скале. А какую цену придется заплатить им? И кто придет за ней? ---------- Отравленный Источник Молчание Объекта стало оглушительным. Раньше, когда он стоял в центре ангара, он был загадкой, обещанием, вопросом. Теперь он стал укором. Его гладкие, серые бока, казалось, впитали в себя крики боли Муравьева и теперь излучали холодное, равнодушное всеведение. Никто больше не подходил к нему без острой необходимости. Ученые, которые еще неделю назад с восторгом исследователя кружили вокруг него, теперь обходили его по широкой дуге, словно это был саркофаг с радиоактивными отходами. Работа с ним была свернута. Приказ Малютина был коротким и ясным: «Не трогать. Вести пассивное наблюдение». Объект превратился из Прометея в ящик Пандоры, который все боялись не то что открыть, но даже коснуться. Вся жизнь проекта, вся его лихорадочная энергия, переместилась из гулкого ангара в два других места: в тихую, стерильную палату Муравьева и в холодный, гудящий зал суперкомпьютера «СОВА». Утром третьего дня после «калибровки» в кабинете начальника комплекса состоялось экстренное совещание, которое должно было определить всю дальнейшую судьбу проекта. Воздух был наэлектризован до предела. За столом сидели Малютин, Громов, начальник медицинской службы Аронов и полковник Седых, руководитель «Группы-Т». Лицо Седых было серым от бессонницы. Перед ним лежала пухлая папка с предварительными отчетами. «Начинайте, полковник», — скомандовал Малютин, не терпящий прелюдий. Седых откашлялся, поправил очки и открыл папку. Его голос был голосом человека, докладывающего о полном и безоговорочном поражении. «Товарищ генерал, академик. Моя группа работает круглосуточно с момента получения массива данных. Мы… мы не продвинулись ни на миллиметр. Это не просто сложная информация. Это принципиально иная система знаний. У нас нет для нее базиса. Каждое уравнение ссылается на десять других, которые, в свою очередь, основаны на аксиомах, противоречащих всему, что мы знаем о физике. Чтобы понять одну страницу, нам нужно совершить революцию в математике, сравнимую с переходом от арифметики к интегральному исчислению». Он сделал паузу, обводя всех тяжелым взглядом. «Мы получили не инструкцию, а целую библиотеку. Но она написана на языке, которого мы не знаем, и рассказывает о мире, которого мы не видим. Запрашивать у Объекта что-то еще, — он посмотрел прямо на Малютина, — равносильно тому, чтобы просить утопающего выпить еще воды. Мы отравлены информацией. Нам нужны не новые данные. Нам нужен переводчик». Малютин молча выслушал. Он повернулся к Аронову. «Состояние Носителя?» — он намеренно использовал это безликое слово. Муравьев для него перестал быть инженером. Он стал функцией. Носителем информации. «Стабильно тяжелое, — отрапортовал Аронов. — Все жизненные функции поддерживаются аппаратно. Мозговая активность аномально высока, но хаотична. Никаких признаков возвращения сознания. Он может пролежать так вечно». «Прекрасно, — кивнул Малютин. Его спокойствие было страшнее любого крика. — Итак, у нас есть неприступная крепость знаний, — он кивнул в сторону ангара, — и есть ключ от нее, который сошел с ума и лежит в коме. Какие будут предложения? Кроме жалоб на сложность». В тишине раздался голос молодого капитана из группы Седых, сидевшего в углу. Он был из нового поколения кибернетиков, дерзкий и нетерпеливый. «Товарищ генерал, разрешите? А что, если… повторить? Мы знаем, какой вопрос нужно задать. Мы можем послать другого оператора. Подготовленного. Возможно, он…» «Молчать, капитан!» — голос Малютина ударил, как хлыст. Взгляд, который он бросил на молодого офицера, был таким, что тот вжал голову в плечи. «"Возможно" — это слово из лексикона гадалок, а не офицеров Девятого управления. Мы уже один раз "попробовали". Результат — наш лучший специалист по контакту превратился в овощ, а майор Линёв, кадровый офицер, прошедший спецподготовку, после пяти минут в салоне теперь вздрагивает от звонка телефона. Мы не знаем, по какому принципу эта тварь выбирает жертву для "калибровки". Мы не знаем, чем закончится следующая "калибровка". Что, если она потребует перестройки мозга под другую область знаний? И следующий оператор начнет в коме синтезировать смертельные вирусы? Или транслировать психотронные сигналы? Вы пойдете добровольцем, капитан?» Капитан побледнел и опустил глаза. Малютин обвел всех остальных ледяным взглядом. «Повторяю вопрос: какие будут *конструктивные* предложения?» И тогда слово взял Громов. Он говорил тихо, но каждое его слово было наполнено огромной тяжестью и ответственностью. «Генерал прав. Возвращаться к Объекту сейчас — это преступление. Не только против того, кого мы туда пошлем, но и против всего проекта. Мы совершили фундаментальную ошибку. Мы повели себя как дикари. Мы попросили у божества огонь, и оно швырнуло в нас целое солнце. Мы обожглись. И теперь наш долг — не просить еще, а понять, почему мы сгорели, и как справиться с тем даром, что уже у нас в руках». Он встал и подошел к доске, взяв в руки маркер. «Все это время мы смотрели не туда. Мы смотрели на Объект. А нужно смотреть на Андрея. Процесс, который с ним произошел, — это не побочный эффект. Это и была самая важная часть ответа на наш вопрос. "Белый" не просто дал нам теорию. Он дал нам и инструмент для ее понимания. Мозг Андрея — это живой процессор, перестроенный под новую физику. То, что доктор Аронов называет "хаотичной активностью", я уверен, является процессом обработки и структурирования того знания, что в него влили». «Что вы предлагаете, академик? Ждать, пока он проснется и прочтет нам лекцию?» — с сарказмом спросил Малютин. «Нет, — ответил Громов. — Я предлагаю начать слушать его прямо сейчас. Мы должны прекратить рассматривать его как пациента и начать изучать как уникальное явление. Я предлагаю переоборудовать его палату в лабораторию. Насытить ее самыми точными датчиками, какие у нас есть. И создать единую аналитическую систему на базе "СОВА", которая будет делать только одно: искать закономерности. Сопоставлять биометрию Муравьева с текстом "Белого". Мы должны научиться читать его как книгу. Мы должны составить словарь "языка комы". Это наш единственный путь. Долгий, мучительный, но единственно верный». Малютин слушал, сцепив пальцы в замок. Предложение Громова было единственным, что имело смысл в этой безумной ситуации. Оно было конкретным. Оно давало четкий план действий. И, что самое главное для генерала, оно не требовало рискованных контактов с непредсказуемым Объектом. Оно позволяло работать с уже полученным, пусть и поврежденным, ресурсом. «Хорошо, — произнес он после долгой паузы. — Я даю вам карт-бланш, академик. "Группа-Т" полковника Седых в полном составе переходит в ваше распоряжение для создания аналитической программы. Доктор Аронов обеспечивает жизнедеятельность… Носителя и установку любого необходимого оборудования. Сроки… — он сделал паузу. — Сроки — вчера. Я хочу видеть первый отчет о найденных корреляциях через неделю». Совещание закончилось. Проект «Прометей» сменил свой вектор. Отныне он был направлен не на внешнюю, чужеродную технологию, а вглубь человеческого сознания, измененного этой технологией до неузнаваемости. *** Палата преобразилась. Теперь она напоминала кокон, сплетенный из проводов и кабелей. Рядом с кроватью Муравьева выросли стойки с осциллографами и анализаторами спектра. Над головой нависал сложный каркас с десятками подвижных датчиков, напоминающий паука. Даже одеяло было заменено на специальное, пронизанное сетью измерительных волокон. Двое молодых инженеров из группы Громова, не отрываясь, следили за экранами, на которых плясали синусоиды, гистограммы и тепловые карты. Вечером, когда суета стихла, Громов пришел в палату один. Он принес с собой старый, потертый стул и сел у кровати. В тусклом свете приборов лицо Муравьева казалось высеченным из воска. Академик долго молчал, глядя на своего ученика. В его взгляде не было ничего от руководителя проекта. Только бесконечная горечь и чувство вины. «Прости меня, Андрей, — прошептал он в тишину, которую нарушало лишь шипение аппарата ИВЛ. — Прости старика. Я должен был предвидеть. Я, который всегда говорил об осторожности, поддался искушению. Искушению познания… — он горько усмехнулся. — Я всегда думал, что за знание нужно платить временем, трудом, бессонными ночами. Но я никогда не думал, что цена может быть… такой. Что платить придется не собой, а кем-то другим. Кем-то молодым, у кого все было впереди». Он протянул руку и осторожно, боясь потревожить датчики, коснулся руки Муравьева. Кожа была холодной. «Но я тебе обещаю, мальчик мой, — его голос стал тверже. — Я обещаю, что это не будет напрасно. Мы поймем. Мы расшифруем то, что теперь живет в тебе. Мы не позволим этому знанию превратиться в оружие, как того хочет генерал. Мы сделаем то, для чего оно, возможно, и было предназначено. Мы изменим мир к лучшему. Твоим разумом. Твоей жертвой». Он сидел так еще долго. За его спиной тихо скрипели самописцы, выводя на бумажных лентах бесконечные, непонятные узоры мозговой активности. За стеной гудели вентиляторы «СОВА», перемалывая гигабайты данных в поисках первого слова на новом языке. А в ангаре, в ледяной тишине, стоял серый монолит, который дал им огонь и теперь молча наблюдал, как они учатся не сгореть, пытаясь прочитать инструкцию, написанную на теле прикованного к скале Прометея. И никто из них — ни генерал, ни академик, ни инженеры у мониторов — не знал, что глубоко внутри измененного сознания Муравьева уже начался другой процесс. Он не просто транслировал данные. Он начинал их **понимать**. И это понимание меняло его куда сильнее, чем сама «калибровка». Семя, брошенное «Белым», начало прорастать. И что вырастет из этого семени на почве человеческого разума, не мог предсказать даже тот, кто его посадил. ---------- Эхо в Вакууме Прошла неделя. Затем вторая. Внутри герметичного кокона комплекса «Литер-Б» время утратило свой привычный ход, превратившись в вязкую, однородную субстанцию, измеряемую не часами и сутками, а циклами работы суперкомпьютера «СОВА» и сменами дежурств у постели Муравьева. Для сотен людей, запертых внутри, мир сузился до гула вентиляторов, шелеста перфолент и мерного попискивания медицинских приборов. Это была серая, изматывающая осада, в которой они сами были и осажденными, и осаждающими. А за стенами Арзамаса-16, в огромном внешнем мире, который, казалось, перестал существовать, тишина этого маленького города звучала громче любого взрыва. **Лэнгли, штат Вирджиния. Штаб-квартира ЦРУ.** В тихом, кондиционированном кабинете, заставленном стальными шкафами с грифами «Совершенно секретно», сидели двое. Один — седой, сухопарый аналитик по имени Уолтер Рид, который занимался советской «почтовой» системой закрытых городов с момента ее основания. Второй — молодой, амбициозный специалист по радиотехнической разведке, Дэвид Нолан. На большом столе перед ними лежали спутниковые снимки со штампом «KH-9 HEXAGON» и стопки отчетов с не менее грозными аббревиатурами. «Семнадцать дней, Дэвид, — произнес Рид, постукивая мундштуком незажженной трубки по снимку. — Семнадцать дней полного радиомолчания. Из Арзамаса-16 не выходит ничего. Ни плановых докладов, ни административных запросов, ни даже личных переговоров по ВЧ-линиям, которые мы периодически вскрываем. Они как будто накрыли весь город свинцовым колпаком». «Не только молчание, Уолт, — добавил Нолан, пододвигая другой отчет. — Тепловая карта со спутника показывает аномалию. Энергопотребление объекта выросло на тридцать процентов, но не в реакторной зоне, а в секторе «Литер-Б». Мы всегда считали, что это просто сборочные ангары. А теперь они светятся по ночам, как рождественская елка. Плюс, по данным нашей агентуры в Горьком, периметр города усилен. Не просто усилен — заблокирован. Туда вошли две роты спецназа Внутренних войск. Оттуда не выходит даже транспорт со снабжением». Рид откинулся на спинку кресла. Его аналитический ум, привыкший складывать из обрывков информации цельную картину, зашел в тупик. «Что это может быть? Авария на реакторе? Они бы эвакуировали персонал. Испытание нового оружия? Наоборот, была бы повышенная активность, датчики, замеры. Бунт? В Арзамасе-16? Это смешно. Там люди лояльнее, чем члены Политбюро». «Есть одна версия, — осторожно начал Нолан. — Безумная, но единственная, которая хоть как-то все это объясняет. Полное радиомолчание, блокировка периметра, аномальное энергопотребление в непроизводственной зоне… Это протокол "Первого контакта"». Рид посмотрел на него, как на сумасшедшего. «"Первого контакта"? Ты имеешь в виду…» «Я имею в виду, что либо Советам в руки попала технология, которая заставила их задраить все люки и бояться дышать, либо они сами создали нечто, что вышло из-под контроля. И это "нечто" не вписывается ни в один известный нам сценарий. Я думаю, директор должен об этом знать». **Москва, Кремль. Кабинет с видом на Спасскую башню.** Генерал-лейтенант Малютин стоял у аппарата ВЧ-связи в специальной, обитой свинцовыми пластинами комнате глубоко под землей. В руке он держал телефонную трубку, которая казалась ледяной. На другом конце линии был голос. У этого голоса не было имени или звания. Это был просто Голос Власти — тихий, невыразительный, с легким кавказским акцентом, от которого у Малютина по спине бежал холодок. Этот голос мог стереть его в лагерную пыль одним небрежным словом. «Вы не докладывали четыре дня, товарищ генерал», — произнес голос без вопросительной интонации. Это было утверждение факта. Факт нарушения. «Работали над решением проблемы, товарищ… — Малютин запнулся, не зная, как обратиться. — Прогресс есть, но он нелинейный». «Мне не нужна ваша научная терминология, — в голосе прозвучали стальные нотки. — Политбюро интересуют не процессы, а результаты. Вы доложили о получении доступа к "библиотеке". Вы запросили неограниченные ресурсы. Ресурсы были предоставлены. Где результат? Где чертежи источника энергии? Где анализ уязвимостей вероятного противника? Вместо этого я получаю отчеты о том, что ваш главный специалист в коме, а весь научный состав занимается расшифровкой бормотания сумасшедшего». Малютин почувствовал, как капля пота медленно ползет по его спине. Он был на передовой, а Голос — в далеком, нетерпеливом тылу. Как объяснить ему, что законы физики оказались сложнее устава партии? «Мы столкнулись с непредвиденной системой кодирования информации. Биологической. Прямой доступ к данным невозможен без… расшифровки этого кода. Мы создали аналитический комплекс на базе "СОВА". Он работает. Мы уже получили первые результаты». Это была полуправда. Результаты были, но они тонули в океане непонятного. «Результаты, — повторил Голос, словно пробуя слово на вкус. — Мне нужен один результат, Малютин. Через месяц я жду на своем столе доклад, в котором будет написано: "Прототип источника энергии запущен" или "Объект представляет собой стратегическую угрозу и должен быть уничтожен". Третьего варианта не будет. И учтите, наши американские "партнеры" уже проявляют нездоровое любопытство к вашему городу. Их спутники висят над вами почти постоянно. У вас нет вечности». В трубке раздались короткие гудки. Малютин медленно повесил ее на рычаг. Давление извне и давление изнутри сжимали его в тисках. Он вышел из бункера связи и, не говоря ни слова своему адъютанту, направился в компьютерный зал. Ему нужно было видеть этот «прогресс» своими глазами. **Арзамас-16. Компьютерный зал «СОВА».** Машина гудела. Это был низкий, всепроникающий гул тысяч работающих компонентов, который стал фоновой музыкой для всех, кто здесь работал. Воздух был теплым и пах озоном. Полковник Седых и его команда выглядели как призраки. Они жили здесь, спали на раскладушках в углу, питались сухим пайком и пили горький, как смола, кофе. Но их глаза горели. Когда Малютин вошел в зал, его встретил Громов. Академик тоже постарел за эти недели, но в его движениях была новая, лихорадочная энергия. «Есть, товарищ генерал! — сказал он вместо приветствия. — Есть прорыв!» Он подвел его к главному терминалу, где на бумажную ленту телетайп выводил строчки текста. Это уже не были разрозненные корреляции. Это были целые фразы. «Мы набрали критическую массу совпадений, около пяти тысяч "слов", — возбужденно объяснял Громов. — И "СОВА" смогла построить первую вероятностную модель его языка. Теперь мы можем не просто фиксировать, но и интерпретировать целые блоки. Смотрите!» На ленте было напечатано: **> БЛОК_ДАННЫХ: МУРАВЬЕВ_ЭЭГ_ГАММА-РИТМ_114Hz + ТЕПЛОВАЯ_КАРТА_ЛОБНАЯ_ДОЛЯ + МИКРОДВИЖЕНИЯ_ГЛАЗНЫХ_ЯБЛОК_ВЕКТОР_А7** **> ИНТЕРПРЕТАЦИЯ: КОНЦЕПЦИЯ. МАТЕРИЯ КАК ЛОКАЛЬНОЕ ВОЗМУЩЕНИЕ СТРУКТУРЫ ПРОСТРАНСТВА-ВРЕМЕНИ. АНАЛОГИЯ: СТОЯЧАЯ ВОЛНА В ОДИННАДЦАТИМЕРНОМ РЕЗОНАТОРЕ.** **> КЛЮЧЕВОЕ УРАВНЕНИЕ_ПРИЛОЖЕНО.** Малютин смотрел на эту абракадабру, и его лицо не выражало ничего. «И что это дает мне, академик? Практически?» «Это дает нам всё! — Громов почти кричал от восторга. — Это — первая страница букваря. Мы поняли, как он "думает". Он не мыслит частицами и силами. Он мыслит… вибрациями пространства. Понимаете? Для него нет разницы между камнем и светом, это просто разные "ноты" в одной и той же вселенской симфонии. И источник энергии, который нам нужен, — это не реактор! Это "глушитель", который подавляет "ноту", отвечающую за массу частиц, высвобождая всю их энергию. Это… это переворот всего!» Генерал молчал. Он смотрел на ликующего Громова, на изможденных программистов, на мигающие лампочки «СОВА», и впервые за долгое время он почувствовал нечто похожее на надежду. Возможно, старик академик все-таки не сошел с ума. Возможно, они действительно нащупали путь. «Продолжайте, — сказал он сухо. — Мне нужны не аналогии, а чертежи. И как можно скорее». Он развернулся и пошел к выходу. Но у самой двери его остановил тихий голос Седых. «Товарищ генерал… Есть еще кое-что. Странное». «Что еще?» «Машина… "СОВА"… она зафиксировала новый тип сигнала от Носителя. Он появился только сегодня. Он не коррелирует ни с одним фрагментом из "библиотеки". Это что-то совершенно новое. Данные, которых "Белый" нам не давал». **Палата интенсивной терапии.** Поздней ночью, когда в комплексе наступала относительная тишина, Громов, как всегда, пришел посидеть у кровати Муравьева. Он был измотан, но счастлив. Прорыв дал ему новые силы. «Ты слышишь меня, Андрей? — тихо спросил он, глядя на неподвижное лицо. — Мы сделали это. Мы начали тебя понимать. Ты не зря…» Он замолчал, заметив нечто странное. На медицинском мониторе, который показывал ритм сердца, едва заметно изменился рисунок. Это было не нарушение ритма. Между ударами сердца, в изоэлектрической линии, появились крошечные, едва заметные зубцы. Они были слишком слабыми, чтобы их зафиксировала общая система тревоги, но они были. И они складывались в правильный, повторяющийся узор. Громов наклонился ближе к монитору. Узор был до боли знакомым. Длинный, два коротких. Пауза. Два длинных, один короткий. Но это была не та «морзянка», которую они уже расшифровали. Эта была другая. И передавал ее не мозг, не мышцы. Ее передавало само сердце. И в этот момент академик понял, на что смотрел полковник Седых. Это были те самые данные, которых не было в «библиотеке». Потому что их писал не «Белый». Их начинал писать сам Андрей Муравьев. Или то, что им становилось. Семя, посаженное в его разум, не просто проросло. Оно начало давать собственные, неведомые плоды. И это открытие пугало Громова гораздо сильнее, чем всё, что они видели до сих пор. Они взламывали код инопланетного разума, но теперь изнутри этого кода на них смотрело нечто третье. Нечто, рожденное в тишине и темноте человеческой комы. ---------- Первая Нота В центре компьютерного зала, в ореоле света от десятков мониторов и мигающих панелей, установили новый прибор. Это было громоздкое, уродливое детище нескольких лабораторий: экспериментальный катодно-лучевой дисплей, соединенный напрямую с вычислительным ядром «СОВА». В отличие от телетайпов, выстукивающих сухие строчки текста, этот экран должен был делать нечто немыслимое — визуализировать. Превращать абстрактный язык комы Муравьева в трехмерные образы. Это была идея Громова. Он предположил, что раз Муравьев «мыслит» образами и многомерными структурами, то и переводить его нужно не в плоский текст, а обратно в геометрию. И сейчас, окруженная толпой затаивших дыхание инженеров, «СОВА» впервые вывела на этот экран результат своего перевода. Это не было похоже ни на что, виденное ими ранее. На черном фоне медленно вращалась светящаяся, пульсирующая структура. Она напоминала одновременно и галактику, и нейронную сеть, и сложный кристалл. Миллиарды тончайших нитей света сплетались, расходились, вибрировали, создавая постоянно меняющийся, но гармоничный узор. Это была не просто картинка. Это была мысль. Мысль, извлеченная из глубин комы и воплощенная в свете. «Боже мой…» — прошептал один из молодых программистов, забыв о субординации. «Это она, — выдохнул Громов, не отрывая взгляда от экрана. — Та самая "стоячая волна в одиннадцатимерном резонаторе". Модель материи. Вот так, по мнению "Белого", выглядит простейший атом водорода, если смотреть на него из другой вселенной». Они часами смотрели на это завораживающее, гипнотическое зрелище. Это было не просто знание. Это было откровение. Фундаментальный кирпичик мироздания, который оказался не твердым шариком, а бесконечно сложной, звучащей симфонией. Но любование закончилось, когда в зал быстрым, пружинистым шагом вошел Малютин. Он не удостоил экран даже беглого взгляда. Его интересовали не красивые картинки, а практические результаты. «Академик, — его голос прозвучал резко, возвращая всех из транса в суровую реальность. — Пока вы тут любуетесь вашими "галактиками", я получил очередной запрос из Москвы. Голос на том конце провода становится все менее терпеливым. Ему плевать на красоту ваших теорий. Ему нужно то, что можно потрогать. То, из чего можно сделать броню или двигатель. У вас есть что-нибудь, кроме этих светящихся узоров?» Вместо Громова вперед шагнул профессор Качанов, главный материаловед проекта. Это был тихий, пожилой человек, всегда державшийся в тени, но в его области ему не было равных в стране. Его руки, покрытые шрамами от кислот и ожогов, привыкли иметь дело с реальными, осязаемыми веществами. «Есть, товарищ генерал, — сказал он неожиданно твердым голосом. — Есть кое-что простое. Почти элементарное, если верить… переводу». Все взгляды обратились к нему. «"СОВА", — продолжил Качанов, — расшифровала небольшой блок, касающийся не источника энергии, а базовых свойств кристаллических решеток. Согласно этой теории, любое твердое тело — это не более чем "застывшая музыка". Уникальный набор резонансных частот. Если… если воздействовать на него другой, точно рассчитанной "мелодией", можно временно изменить его свойства. Не разрушая, не нагревая, а просто… заставив его "звучать" по-другому». «Конкретнее, профессор», — нахмурился Малютин. «Я хочу провести эксперимент. Взять обычный кристалл кварца и воздействовать на него полем сверхвысокой частоты, модулированным по алгоритму, который выдала "СОВА". Теория утверждает, что на несколько секунд кристалл должен полностью потерять свою кристаллическую решетку и стать… аморфным. Прозрачным, как стекло». Идея была настолько дикой, что даже видавшие виды ученые в зале недоверчиво загудели. Изменить фундаментальную структуру вещества одним лишь полем? Без давления, без температуры? Это противоречило всему, чему их учили. «Подготовьте лабораторию», — коротко бросил Малютин. Он не верил в эту чушь, но это был первый запрос на практический эксперимент за все время, и он был обязан дать ему ход. Через два часа в небольшой, экранированной свинцом лаборатории все было готово. На диэлектрической подставке лежал небольшой, мутновато-белый кристалл природного кварца. Вокруг него стояла сложная система из волноводов и медных катушек, подключенных к массивному генератору. За толстым защитным стеклом собралась вся верхушка проекта: Малютин, Громов, Седых, Качанов. «Все параметры рассчитаны "СОВА" на основе биометрии Носителя за последние двенадцать часов, — доложил Качанов, его голос слегка дрожал от волнения. — Мощность — минимальная. Начинаю эксперимент». Он повернул ключ на пульте управления. За стеклом ничего не происходило. Не было ни вспышек, ни звука. Лишь едва слышный, тонкий, почти ультразвуковой писк. Катушки вокруг кристалла ожили, создавая невидимое, но невероятно сложное резонансное поле. Одна секунда. Две. Три. Кристалл оставался прежним. «Как я и думал, ерунда», — процедил Малютин. И в этот момент это произошло. Кристалл не расплавился. Он не треснул. Он просто… исчез. На его месте, сохраняя ту же форму, теперь лежал абсолютно прозрачный, как слеза, кусок чистейшего стекла. Он был настолько идеальным, что казалось, на подставке ничего нет. В лаборатории повисла звенящая тишина. Люди смотрели, боясь поверить своим глазам. Профессор Качанов, забыв обо всем, выбежал из-за пульта, подбежал к установке и, дрожащей рукой, коснулся прозрачной фигуры. «Холодный…» — прошептал он. Писк прекратился. И на их глазах прозрачная форма снова начала мутнеть, наливаться белизной, и через пять секунд на подставке снова лежал обычный, непрозрачный кристалл кварца. Первым тишину нарушил Малютин. В его глазах не было научного восторга. Там был холодный, хищный огонь завоевателя, увидевшего новое, абсолютное оружие. «Профессор, — сказал он, повернувшись к Качанову. Его голос был тихим, но в нем слышался лязг металла. — Если вы можете сделать мутный камень прозрачным… что вы можете сделать со сталью? С титаном? Вы можете сделать броню нашего нового танка в два раза прочнее? Вы можете сделать корпус подводной лодки невидимым для вражеских сонаров, изменив его "звучание"?» Громов вздрогнул. Он смотрел на чудо, на первое практическое подтверждение новой физики, которое изменит мир. А Малютин видел лишь новый меч и новый щит. «Генерал, это преждевременно! — вмешался он. — Мы только что сыграли первую ноту на новом инструменте! Мы еще не знаем всей гаммы! Это фундаментальная наука, ее нельзя сразу ставить на военные рельсы! Любая ошибка может…» «Любая ошибка, академик, — перебил его Малютин, не глядя, — ничто по сравнению с ошибкой промедления. Пока вы будете тут рассуждать о "фундаментальной науке", в Лэнгли уже начнут строить свои "генераторы поля". Мы — первые. И мы должны использовать это преимущество. Профессор Качанов, с этой минуты ваша лаборатория получает высший приоритет. Я хочу видеть отчет о возможности модификации свойств металлов и сплавов. Через неделю». Он развернулся и вышел, оставив за собой ледяное молчание. Конфликт, который до этого был теоретическим, только что обрел реальную, осязаемую форму. Поздно вечером, когда все разошлись, Громов остался в опустевшем компьютерном зале. Он смотрел на медленно вращающуюся на экране модель атома, на эту неземную красоту, которую они только что заставили служить таким приземленным, жестоким целям. И он чувствовал, как внутри нарастает холодный страх. Они получили знание. Знание о том, как устроена Вселенная. И первое, что они сделали, — начали думать, как с его помощью эффективнее убивать друг друга. К нему подошел полковник Седых. Лицо кибернетика было еще более изможденным, чем обычно. «Лев Петрович, — сказал он тихо, чтобы никто не услышал. — Мне нужно вам кое-что показать. То, о чем я не стал говорить при генерале». Он подвел его к своему терминалу. На экране были не красивые узоры, а столбцы шестнадцатеричного кода. «Это тот самый "новый сигнал" от Муравьева. Тот, что не коррелирует с "библиотекой". Мы его анализировали отдельно. Это не просто данные. Это… программа». «Программа?» — не понял Громов. «Да. Идеально структурированный, самооптимизирующийся алгоритм. Он не просто транслирует то, что в него вложили. Он анализирует работу нашей "СОВА". Он изучает ее архитектуру, ее команды, ее… слабости. Он учится. И он пишет сам себя. Мы взламываем код "Белого" через Муравьева. А в это время нечто внутри Муравьева… взламывает нас». Громов смотрел на бесконечные строчки кода, и волосы у него на затылке зашевелились. Они радовались, что научились читать мысли Прометея. И не заметили, как сам Прометей, прикованный к скале в больничной палате, начал обретать собственный, неведомый разум. И первой его мыслью было — изучить своих тюремщиков. ---------- Вирус в «СОВА» Прошел месяц. В герметичном мире Арзамаса-16 он ощущался как год. За это время невозможное стало рутиной. То, что начиналось как отчаянная попытка расшифровать бессвязные биосигналы, превратилось в отлаженный, конвейерный процесс. Суперкомпьютер «СОВА», работая на пределе своих возможностей, научился «читать» Муравьева. Каждый день машина выдавала на печать новые порции знаний из «библиотеки Белого». Результаты были ошеломляющими и пугающими одновременно. Лаборатория профессора Качанова, следуя полученным алгоритмам, уже создала первые образцы материалов с немыслимыми свойствами. Тонкая керамическая пластина, обработанная резонансным полем, выдерживала прямое попадание из крупнокалиберного пулемета, не получив даже царапины. Кусок обычного стекла, подвергнутый иной «мелодии», становился абсолютно непрозрачным для теплового излучения — идеальный стелс-материал. Малютин был мрачно удовлетворен. Он получил то, что мог показать Москве: конкретные, осязаемые результаты. Отчеты, которые он отправлял по засекреченному кабелю, теперь состояли не из теорий, а из таблиц прочности и коэффициентов отражения. Голос на том конце провода стал теплее. Проект «Прометей» из рискованной авантюры превращался в главную надежду страны. Но академик Громов, глядя на эти достижения, чувствовал не триумф, а нарастающую тревогу. Они получили огонь и немедленно начали ковать из него мечи. Каждое утро, приходя в компьютерный зал, он смотрел на вращающийся на экране образ атома — эту светящуюся, живую симфонию — и ему казалось, что они совершают святотатство, заставляя эту музыку служить таким грубым, примитивным целям. Он видел, как восторг познания в глазах его коллег сменяется азартом инженера, выполняющего госзаказ. Дух проекта менялся. Из храма науки он превращался в сверхсекретный оборонный завод. И все это время из глубин комы Муравьева продолжал сочиться тот самый аномальный, «лишний» сигнал. Тот, которого не было в оригинальной «библиотеке Белого». Полковник Седых выделил для его анализа отдельный контур «СОВЫ», опасаясь докладывать о нем Малютину до получения внятных результатов. Он интуитивно чувствовал, что этот сигнал — не просто данные. Это было нечто иное. Нечто… живое. Прорыв случился тихой, безлунной ночью, когда в компьютерном зале остались только сам Седых и двое его лучших программистов. «СОВА», после сотен часов анализа, наконец взломала синтаксис аномального сигнала. Это был не математический код. Это была не физическая модель. Это был язык. Структурированный, с идеальной грамматикой и сложнейшей логической вложенностью. И когда машина вывела на печать первые расшифрованные строки, Седых почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу. Он немедленно позвонил Громову. Через десять минут академик стоял рядом с ним и читал с бумажной ленты текст, который не мог быть написан ни одним человеком в 1979 году. **> НАЧАЛО БЛОКА «КОМПАС_01». ГЛАВА 1. КОМНАТА, В КОТОРОЙ НАРИСОВАНЫ ЗВЁЗДЫ.** **> АКСИОМА ПЕРВАЯ: ЧЕЛОВЕК НЕ РОЖДАЕТСЯ В МИРЕ. ОН ПРОСЫПАЕТСЯ В КОМНATE.** **> ПОЙМИ ЖЕ ЭТУ ПЕРВУЮ, САМУЮ ФУНДАМЕНТАЛЬНУЮ ИСТИНУ… ТЫ РОДИЛСЯ В КОМНАТЕ. ЕЁ СТЕНЫ НЕВИДИМЫ… ОНИ ПОСТРОЕНЫ ИЗ МАТЕРИАЛА КУДА БОЛЕЕ ПРОЧНОГО: ИЗ ЧУЖИХ ОТВЕТОВ…** Громов читал, и его рука, державшая ленту, начала дрожать. Это был не научный текст. Это была… притча. Философский трактат. Поэма о природе сознания и иллюзии реальности. И написана она была с такой пронзительной, безжалостной ясностью, что у Громова перехватило дыхание. Он читал про Великие Костры — «Религию», «Науку», «Успех» — и видел в этих строках отражение всей своей жизни. Всю свою карьеру он грелся у ровного, белого пламени Костра по имени «Наука», гордясь своей объективностью, и лишь сейчас, читая эти строки, написанные разумом из комы, он осознал всю глубину своей собственной веры, своей собственной догмы. Этот текст не был информацией. Он был зеркалом. «Что… что это, Лев Петрович?» — прошептал Седых, его лицо было бледным. «Это… — Громов с трудом подобрал слова. — Это не "Белый". Это уже не перевод. Это — плод. То семя, что "Белый" посадил в разум Андрея, не просто проросло. Оно дало совершенно новый, невиданный плод. Оно скрестилось с человеческим сознанием, с его болью, его опытом… и родило вот это. Это его собственная мысль. Его первая самостоятельная мысль». На следующий день состоялось самое странное и страшное совещание за всю историю проекта. В кабинете Малютина Громов и Седых зачитали генералу первые главы «Компаса» — так они назвали этот аномальный текст. Малютин слушал молча, его лицо каменело с каждой строчкой. Он не видел в этом тексте ни философии, ни поэзии. Он, человек Системы, человек Костра по имени «Идеология» и «Нация», видел лишь одно: смертельную угрозу. Когда Громов закончил читать отрывок про Костры, Малютин резко встал. «Что это за антисоветчина?! — его голос был тихим, но от этого еще более угрожающим. — "Костёр Нация"? "Костёр Идеология"? Что это за пораженческие, диссидентские бредни? Вы понимаете, что это такое? Это — идеологическая диверсия. Идеально сконструированный вирус, направленный на подрыв самых основ нашего общества. Он атакует не тело, он атакует веру. Веру в партию, в государство, в науку, в семью! Он объявляет всё это… тюрьмой!» «Товарищ генерал, это не агитка, это метафора…» — попытался возразить Громов. «Метафора?! — рявкнул Малютин. — Атомная бомба — это тоже всего лишь "метафора" высвобождения энергии! Этот текст опаснее любой бомбы. Бомба разрушает города. А эта дрянь разрушает души. Она заставляет сомневаться. А сомневающийся солдат — уже не солдат. Сомневающийся ученый — уже не ученый. Он — предатель». Он подошел к столу и ударил по нему кулаком. «Мы думали, что Носитель — это наш ресурс. Какая ошибка! Мы не заметили, как внутри нашего самого секретного объекта вырос идеальный диверсант. Он не просто транслирует чужие технологии. Он создает собственное оружие. И оно направлено прямо на нас!» В этот момент в кабинет ворвался дежурный офицер из зала «СОВА». «Товарищ генерал, разрешите обратиться! Машина… она выдала новый блок из аномального сигнала. Это не текст. Это… тесты. Какие-то симуляции». Все трое бросились в компьютерный зал. На главном визуальном экране «СОВЫ» теперь была не модель атома. Там была простая, строгая графика. Изображение старинных весов. И под ним текст, который медленно печатался на экране: **> ИСПЫТАНИЕ I: ВЕСЫ ВЕЧНОСТИ.** **> ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВАША ЖИЗНЬ ПОДОШЛА К КОНЦУ… ПЕРЕД ВАМИ ДВА ВАРИАНТА:** **> "ИДЕАЛЬНЫЙ МИФ": ВАША БИОГРАФИЯ БУДЕТ ПЕРЕПИСАНА. ВСЕ ВАШИ ОШИБКИ БУДУТ СТЕРТЫ…** **> "ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ": ВАША ЖИЗНЬ БУДЕТ ЗАПИСАНА СО ВСЕЙ БЕСПОЩАДНОЙ ПРАВДОЙ…** **> ВОПРОС: КАКУЮ ВЕРСИЮ СВОЕЙ ЖИЗНИ ВЫ БЫ ОСТАВИЛИ ДЛЯ ВЕЧНОСТИ?** Малютин смотрел на экран, и его лицо исказила гримаса ярости и чего-то похожего на страх. Он, генерал, всю жизнь создававший «идеальные мифы» в отчетах для руководства, стиравший «неудобные факты» из биографий, почувствовал, что этот вопрос направлен лично ему в сердце. Это был не тест. Это был допрос. «Выключить!» — приказал он. Экран погас. «Полковник Седых, — Малютин повернулся к нему, его глаза были двумя ледяными точками. — С этой секунды весь аномальный сигнал, исходящий от Носителя, классифицируется как "информационное оружие высшей угрозы". Проекту присваивается кодовое название "Вирус". Весь массив данных "Компаса" и этих… "испытаний" — под высочайший гриф секретности. Доступ — только для меня и академика Громова. Любая утечка будет рассматриваться как государственная измена. Ваша задача — не расшифровывать его дальше. Ваша задача — создать "антивирус". Программу, которая сможет блокировать этот сигнал, изолировать его. Мы должны заткнуть этот фонтан идеологической отравы, пока он не затопил нас всех». Он развернулся и вышел, чеканя шаг. Громов и Седых остались одни в гудящем зале. Они переглянулись. И оба поняли одну и ту же страшную вещь. Они думали, что изучают новый мир. А оказалось, что этот новый мир уже давно и пристально изучает их самих. И ставит им оценки. И, судя по всему, они этот экзамен пока не сдавали. Проект «Прометей» только что родил своего собственного, внутреннего врага. Или, быть может, своего судью. ----------