Вселенная, где холодный блеск хромированных сплавов соседствовал с тёплым мерцанием заклинательных рун, а рациональное безумие прогресса уживалось с иррациональной логикой чуда. Мир, где технологии шли рука об руку с магией, два титана, определявших судьбы миллионов. И мир, где смерть была стремительной и чистой – тела убитых рассыпались в прах в момент кончины, не оставляя после себя ничего, кроме горстки пепла и памяти. Словно их никогда и не было. Словно сама реальность спешила стереть следы былых трагедий, даруя забвение ценой отсутствия последнего приюта для плоти.

Некогда землю делили между собой две мафиозные семьи — Клавионне и Боатур. Два клана, чьё влияние простиралось от теневых правительств до самых основ общества. Они делили рынки, технологии, магические артефакты, пока хрупкое равновесие не рухнуло, и между ними не вспыхнула война, война, что перевернёт всё с ног на голову.

11 февраля 1975 года, ровно в 11:11, в одной ничем не примечательной семье, затерявшейся на окраинах территории Клавионне, родился мальчик. Роды были тяжёлыми, затяжными, и акушерка уже почти не надеялась услышать первый крик. Но он прозвучал – пронзительный, чистый, вопреки всем ожиданиям.

Илона Рэйн, его мать, с первых секунд не сводила с него взгляда, полного изнеможения, трепета и бесконечной, животрепещущей любви. Её пальцы, бледные и исхудавшие, дрожали мелкой дрожью, когда она прижимала крошечное, завёрнутое в простую ткань тельце к своей груди, ещё полной жаром недавней боли. Казалось, она боялась, что его сию же секунду у неё отнимут. Что это дитя, её дитя, лишь мираж, порождённый страхом и надеждой.

— Смотри... — прошептала она, и голос её сорвался на хрип. — Икари, посмотри на него...

Отец, Икари Рэйн, стоял у запотевшего окна, куря самокрутку с таким напряжённым видом, будто это был не табак, а порох, который вот-вот должен был рвануть. Он был высоким, угловатым мужчиной с руками, испещрёнными шрамами и следами машинного масла. Дым стелился по маленькой, бедной комнатке, смешиваясь с едким запахом лекарств, металла и чего-то ещё, неуловимого – запахом страха и ожидания.

Он медленно, нехотя повернулся. Его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по лицу жены и упал на ребёнка. И задержался. Всё в этом мальчике было неестественным, не от мира сего. Его волосы, влажные и тёмные, уже отливали странным, неестественно золотистым оттенком, словно их вылили из солнечного света, пойманного и сгущённого в самый ясный полдень. А глаза... Они были широко открыты, и в них не было младенческой мутности. Они были ярко-жёлтыми, как два кусочка отполированного янтаря, застывших во тьме комнаты. В них плескалась не детская глубина, и в их взгляде читалось нечто древнее, чужое.

— Эллиас... — пробормотал Икари, и имя это прозвучало не как ласковое приветствие, а как тяжёлый, обдуманный приговор. Словно он нарекал не сына, а некое орудие, чье предназначение было ему ясно с первого взгляда. Он сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о подоконник. — Пусть носит это имя. Судьба сама его выбрала.

Пять лет. Ровно пять лет тихого, безмятежного детства, украденных у надвигающегося хаоса, было даровано мальчику. Пять лет счастья — короткого, но такого яркого затишья перед бурей, что уже собиралась на горизонте, клубясь чёрными тучами.

Но воспоминания об этих годах были словно размытый туман, сквозь который пробивались лишь отдельные, самые острые ощущения. Лица родителей терялись в дымке, их голоса звучали приглушённо, будто доносясь сквозь толщу воды или из другого измерения. Он помнил смутные образы: тепло материнских рук, ласкавших его по ночам, грубоватый, но такой родной смех отца, раздававшийся, когда тот возвращался с работы. И запах... Всегда запах пороха, который, казалось, навсегда въелся в стены их скромного жилища, витал в воздухе, смешиваясь с ароматом готовящейся еды. Этот запах был фоном его детства, его первым и самым стойким воспоминанием – тревожным и уютным одновременно.

14 сентября 1980 года мир рухнул. Началась война. Не та, что где-то далеко, о которой говорят по радио с помехами. А та, что пришла на их порог.

Икари ушёл добровольцем в первые же дни. Эллиас, тогда ещё маленький, не понимал до конца, куда и зачем, но видел, как мать, сжав его руку так сильно, что тонкие косточки затрещали под её пальцами, смотрела в спину уходящего мужа. Её глаза были сухими, но в них бушевала целая буря отчаяния и обречённости.

— Он вернётся, — прошептала она, и в этом шёпоте была не надежда, а молитва, обращённая к безразличным небесам. Но в её глазах, тех самых, что обычно светились такой нежностью, уже лежала тень. Тень, которая с каждым днём становилась всё длиннее и чернее.

Месяц за месяцем железный каток войны катился по их земле. Войска Боатур, дисциплинированные и безжалостные, методично отвоёвывали территории Клавионне, включая те тихие, ничем не примечательные окраины, где в своём скромном доме жил златовласый мальчик с янтарными глазами. Сначала доносился отдалённый гул, потом в небе появлялись чужие летательные аппараты, а затем начиналась эвакуация. Бегство в подземные убежища, наспех выкопанные и пахнущие сыростью и страхом.

И тогда настал тот самый, роковой день. День, который разделит его жизнь на «до» и «после». День, который выжжет его душу дотла.

Грохот.

Не стук, не взрыв где-то вдали. А оглушительный, разрывающий барабанные перепонки грохот, от которого содрогнулись сами стены. Дверь их убежища, тяжёлая, металлическая, взлетела с петель, будто её подкинула неведомая сила. Она с грохотом ударилась о противоположную стену, и оглушительный треск слился с криками ужаса.

В проёме, заполненном клубами пыли и дыма, возникли силуэты. Высокие, грубые, закутанные в камуфляж. Стволы автоматов сверкали в тусклом, мерцающем свете аварийных ламп, выхватывая из полумрака испуганные лица.

— Чистим! — раздалась короткая, отрывистая команда, лишённая каких-либо эмоций. Голос был металлическим, чужим.

И началось. Выстрелы. Не одиночные, а длинные, беспорядочные очереди, сливающиеся в один сплошной, оглушительный рёв. Люди падали, словно подкошенные. И не было крови в привычном понимании. Не было агонии. Их тела, поражённые пулями, рассыпались, превращаясь в прах ещё до того, как безжизненные останки касались холодного бетонного пола. Крики, вопли, сливались в единый кошмарный хор, который резал слух. Воздух наполнился едким, знакомым с детства запахом пороха, но к нему примешался новый, сладковатый и тошнотворный – запах крови, которая всё же успевала брызнуть на стены, прежде чем тело испарялось.

Эллиас прижался к шершавой, холодной стене, пытаясь стать как можно меньше, раствориться в ней. Его сердце колотилось с такой бешеной силой, что казалось, вот-вот разорвёт хрупкую грудную клетку изнутри. Каждый удар отдавался в висках, в горле стоял ком, не дающий вздохнуть. Он зажмурился, но это не помогало – картина ужаса врезалась в его сознание и без помощи глаз.

Когда наконец стрельба стихла, сменившись звенящей, давящей тишиной, он осмелился взглянуть, преодолевая парализующий ужас.

То, что он увидел, не укладывалось в голове. Не было тел, не было привычных следов бойни. Лишь лужи красной жидкости – всё, что осталось от крови. И повсюду – горы пепла, серого и безжизненного, лежащие причудливыми сугробами. Убежище превратилось в гигантскую погребальную урну.

Он посмотрел на свои руки. Они были в кровавых подтёках, липких и тёплых. Спина, прижатая к стене, была залита чужой жизнью, впитавшейся в ткань рубашки. В его глазах, тех самых, янтарных, не было ни бликов, ни осознания происходящего – только пустота, чёрная, бездонная пустота, поглотившая всё: страх, боль, самоё душу. Он онемел, окаменел, превратился в статую, взирающую на конец своего мира.

Один из солдат, высокий, с безразличным лицом, заметил его. Он медленно опустился на корточки перед мальчиком, его бронежилет громко хрустнул. В протянутой камуфляжной перчатке застыл немой вопрос.

— Жив? — голос прозвучал глухо, без интереса. Просто констатация факта.

Эллиас, не думая, не соображая, машинально взял её. Его пальчики, крошечные и грязные, едва обхватили грубые пальцы солдата. Его подняли, словно вещь, вынесли на улицу, где воздух, некогда такой свежий, был теперь пропитан гарью, дымом и все тем же сладковатым запахом смерти.

Он огляделся. Ни Илоны, ни кого-либо ещё из знакомых лиц. Только солдаты, пепел и руины.

Илоны Рэйн больше не существовало. Она растворилась в воздухе, как и многие другие, став лишь воспоминанием и горсткой пепла.

На базе Боатур, в зачищенном до основания посёлке с безликим названием "Солнечный-7", отряд с молчаливым, отрешённым ребёнком на руках встретил высокого, подтянутого мужчину в идеально сидящей форме. Гаррет Тэтчер — заместитель главного капитана, человек с холодными, всё подмечающими глазами и лицом, высеченным из гранита.

Он оценивающе, без тени жалости или удивления, посмотрел на мальчика, на его золотые волосы и пустые янтарные глаза, будто видел таких каждый день. Его взгляд скользнул по кровавым подтёкам на одежде, задержался на лице, застывшем в маске шока. Затем он коротко, почти незаметно кивнул, приняв решение, которое изменит судьбы многих:

— Приведите его ко мне.

Так, среди пепла и руин, началось их знакомство. Знакомство, которое станет прологом к новой жизни, полной боли, силы и неизбежного возмездия.

Кабинет Гаррета Тэтчера был пуст и строг до стерильности. Голые металлические стены, лишённые не только украшений, но и намёка на цвет, холодно отражали свет единственной лампы на потолке. Её приглушённый, желтоватый поток падал на пол, разбиваясь о серый, линолеумный холод. В углу, словно забытый часовой, стоял потухший экран радара, его тёмное стекло мертво и неподвижно. Воздух был густым и тяжёлым — пропахший оружейным маслом, сталью и чем-то ещё, отдалённо напоминающим озон после грозы. Этот запах въедался в одежду, в кожу, в лёгкие, становясь частью самого пространства.

Эллиас сидел на краю холодного металлического стула, его маленькое тело казалось совсем крошечным в этой громаде бездушного металла. Он сжимал колени так сильно, что кости ныли, а суставы белели. Пальцы, тонкие и бледные, впились в грубую ткань штанов, оставляя на ней влажные от пота пятна. Взгляд его был прикован к полу, к одной-единственной трещине в линолеуме. Он изучал её узор, как если бы это была карта, ведущая из этого ада. Любая точка была лучше, чем встречаться глазами с тем, кто сидел напротив. В ушах ещё стоял оглушительный грохот взрывов, приглушённые крики и тот ужасающий, сухой треск, с которым тела рассыпались в пепел. Он чувствовал на своей коже липкие, уже холодные подтёки чужой крови, видел, как исчезает в облачке пыли рука, что только что сжимала его ладонь.

Тишину, густую и давящую, словно вату, разорвал скрип стула. Гаррет Тэтчер встал, его тень на мгновение поглотила мальчика, и Эллиас невольно съёжился, ожидая удара. Но удара не последовало. Вместо этого на столе перед ним появился стакан воды. Обычный, прозрачный. Вода в нём была идеально чистой, без единой пузыринки. Она казалась чужеродным, невозможным объектом в этом мире смерти и металла.

— Ты с территории Клавионне?

Голос Тэтчера был ровным, спокойным, почти обманчиво доброжелательным. Но глаза… Глаза были ледяными осколками, лишёнными всякого тепла. Они не выражали ни злобы, ни жалости — лишь холодную, аналитическую оценку. Они сверлили Эллиаса, проникая сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в душу, выискивая там обрывки правды, страха и ненависти.

Эллиас почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное сжимается у него в груди, в горле. Этот взгляд был страшнее любого крика. Он вытягивал из него душу без единого слова, заставляя обнажать самые потаённые, самые больные уголки памяти. Ненависть, горькая и беспомощная, подступила комком к горлу.

— Да… — прошептал он, и этот шёпот был едва слышен, но в нём звучала вся ярость, всё отчаяние, которые только могло вместить его маленькое сердце. Это было признание и обвинение одновременно.

Тэтчер не изменился в лице. Он сделал глоток из своей крушки, стоявшей на столе. Металл звонко стукнул о столешницу.

— Твоё полное имя?

Тон был прежним — холодным, безэмоциональным, лишённым каких-либо интонаций. Каждое слово было чётким, как удар штыка. Ни капли сочувствия, ни намёка на понимание. Протокол. Допрос.

Эллиас вздрогнул, будто его ударили током. Его пальцы, всё ещё вцепившиеся в штанины, сжались в крошечные, но яростные кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Перед глазами проплыло лицо матери — размытое, как будто увиденное сквозь толщу мутной воды, но такое родное. Он помнил, как она шептала ему это имя перед сном, словно это была самая дорогая молитва.

— Отойди от меня! — крик вырвался из его пересохшего горла неожиданно даже для него самого. Он сорвался со стула, отпрянув к стене. Голос, хриплый и полный неподдельного ужаса, разорвал давящую тишину, эхом отразившись от голых стен, умножаясь и возвращаясь к нему со всех сторон. — Видеть тебя не хочу!

Он не видел слёз. Их не было. Они словно выгорели в том аду, из которого его вытащили. Вместо них была только сухая, пожирающая изнутри пустота. Он свернулся калачиком на холодном полу, прижавшись спиной к холодной металлической стене, и замер, мелко дрожа. Его худенькие плечи вздрагивали, а в груди что-то бешено колотилось, угрожая разорвать рёбра. Он ждал. Ждал окрика, удара, выстрела.

Но Тэтчер не моргнул. Он не сделал ни одного движения. Он просто сидел и смотрел. Его лицо оставалось каменной маской. Он дал мальчику время. Время выкричать свою боль, время исчерпать этот всплеск отчаяния. Он ждал, когда волна отхлынет, обнажив дно.

Прошли секунды, показавшиеся вечностью. Дрожь в теле Эллиаса понемногу стала стихать, смениваясь леденящей усталостью. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым, вывернутым наизнанку.

— Эллиас… — тихо, почти беззвучно, прошептал он, уткнувшись лицом в колени. Голос его был слабым, оборванным, словно он вот-вот рассыпется в прах, как все те, кого он оставил позади. Он сделал глубокий, судорожный вдох. — Рэйн…

Имя прозвучало как приговор. Как окончательный разрыв с тем, что было. С миром, где пахло домашней выпечкой и ласковыми руками матери, с грубоватым смехом отца, с теплом очага.

Гаррет задумался. Его пальцы медленно постукивали по столу, издавая ритмичный, приглушённый стук. Затем он медленно, без резких движений, наклонился вперёд. Свет лампы упал на его лицо, высветив каждую деталь — глубокие, прорезавшие лоб и щёки морщины, шрамы на скулах, твёрдую линию рта. Это было лицо человека, видевшего слишком много смерти, чтобы бояться её, и слишком много жизни, чтобы ценить её. В его глазах, тех самых ледяных осколках, на мгновение мелькнула тень чего-то сложного — не жалости, нет, но понимания. Понимания той цены, которую уже заплатил этот ребёнок.

— Хочешь изменить свою жизнь? — спросил он. Его голос потерял оттенок допроса, в нём появилась странная, почти металлическая тяжесть.

Эллиас медленно поднял голову. Его ярко-жёлтые, янтарные глаза, теперь мутные от пережитого шока, встретились со взглядом Тэтчера. В них не было доверия. Не было надежды. Был лишь вопрос, животный и простой: «Что ты от меня хочешь?»

— У тебя будет новая жизнь, — продолжал Тэтчер, не отводя взгляда. Его слова падали ровно и весомо, как камни. — Новая семья.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть в сознание мальчика, обжечь его своей чудовищной простотой. Новая семья. Слова, которые должны были звучать как спасение, отдавались в душе Эллиаса новой болью. Это было предательство. Предательство по отношению к тем, чей пепел ещё не остыл.

— Ты… согласен? — последний вопрос прозвучал тише, но от этого не стал менее весомым. В нём заключалась вся суть предложения. Не приказ. Не принуждение. Выбор. Страшный, невыносимый выбор.

Глаза Эллиаса покраснели, налились кровью. Но ненависть, та самая, что горела в них минуту назад, не ушла. Она не испарилась, не растворилась. Она затаилась, сжалась в тугой, раскалённый комок глубоко внутри, словно зверь, загнанный в клетку и выжидающий своего часа. Она была единственным, что у него осталось от прошлого. Единственным, что связывало его с матерью, с отцом, с тем миром, что рухнул в одночасье. Он ненавидел этого человека, его холодный голос, его каменное лицо, этот уродливый кабинет, весь этот мир, который отнял у него всё. Но…

Но он хотел жить.

В его опустошённом сознании не было места сложным мыслям. Была лишь простая, животная цепь: чтобы выжить, нужно согласиться. Чтобы отомстить… нужно сначала выжить.

— Да… — снова прошептал он. На этот раз в его голосе не было ненависти. Был лишь горький, безвкусный пепел поражения.

Тэтчер кивнул, один раз, коротко и деловито. Ни тени улыбки, ни намёка на одобрение. Просто констатация факта. Он достал из ящика стола пачку документов, положил их на стол и развернул towards мальчика.

Так, в холодной строгости кабинета, пропахшего сталью и маслом, Эллиас Рэйн, последний осколок разрушенного мира, перестал существовать. На его месте родился Эллис Тэтчер. И в глубине его янтарных глаз, под слоем шока и покорности, тлела крошечная, но неутолимая искра будущего огня.

Железная дисциплина впивалась в распорядок дня Эллиаса Тэтчера стальными когтями. Став сыном военного, он обрёк себя на ежедневные тренировки, железный распорядок и жизнь по уставу, который был высечен не на бумаге, а в непоколебимой воле Гаррета.

Подъём — ровно в 05:30. Ни минутой позже. Резкий, как выстрел, звук будильника врезался в предрассветную тишину, вырывая мальчика из редких объятий сна, где ещё иногда пахло порохом и теплом материнских рук.

Завтрак — строго по нормативам. Безвкусная, но сбалансированная овсянка, яичный белок, стакан молока. Еда как топливо, а не как удовольствие. Эллиас механически проглатывал её, чувствуя, как холодок от стакана стекает по пальцам.

Физическая подготовка — до седьмого пота, до хруста в костях, до той сладкой, оглушающей пустоты в голове, когда не оставалось сил ни на воспоминания, ни на страх.

Гаррет не делал скидок на возраст. «Армия не ждёт», — говорил он своим ровным, стальным голосом, застёгивая на худеньком теле мальчика утяжеляющий жилет, который тянул ко дну, как гиря на ноге утопающего. Его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, поправляли лямку с безличной точностью, а глаза, холодные и оценивающие, сканировали Эллиаса на предмет слабости.

Эллиас стискивал зубы, впиваясь взглядом в линию горизонта за забором их участка. В его молчании не было покорности — в нём зрела сталь. Желание доказать, стать сильным, прославить своего приёмного отца, который за два коротких года стал ему ближе и роднее, чем смутный образ биологического. Гаррет был скалой в бушующем море его жизни, и Эллиас цеплялся за эту скалу из последних сил.

...

Конец войны пришёл тихо, как внезапный затишье после урагана. Лето 1982 года. По условиям мирного договора, война, пожиравшая земли Клавионне и Боатур, неожиданно закончилась.

Клавионне сохранили непокорённые территории, залитые кровью и пеплом.

Боатур получил всех пленных и контроль над 60% промышленности, став безраздельным хозяином нового мира.

Гаррет поздно вернулся домой в тот вечер. Воздух в гостиной был неподвижен и прохладен. Он снял китель, повесил его на спинку стула с отточенным движением, и только тогда его слух уловил приглушённые звуки с кухни. Нахмурившись, он двинулся на разведку.

Эллиас, стоя на табурете у плиты, сосредоточенно пытался победить сковородку. Видимо, мальчик пытался убить скуку и тоску по чему-то настоящему, домашнему, в попытках приготовить что-то своему отцу. Он хотел сделать омлет — видел, как его готовил Гаррет, — но дома не оказалось подсолнечного масла. Не долго думая, он просто разбил два яйца на раскалённую сухую сковородку. Белки зашипели, пузырились и тут же начали чернеть по краям, издавая запах гари и отчаяния.

Когда два чёрных, обугленных диска с желтыми, всё ещё жидкими глазами-желтками оказались на тарелке, Эллиас замер, охваченный суеверным ужасом.

— Оно живое?.. — тихо прошептал он, не сводя взгляда с яйца. Яйцо, в свою очередь, смотрело на него упрямым, стеклянным взором. Сердце Эллиаса упало. В порыве паники он схватил тарелку, подбежал к окну и швырнул её содержимое в сумеречный сад. Оно рассыпалось в прах ещё в полёте, словно его и не было.

Вытерев испачканные пальцы о брюки, он с облегчением выдохнул. И в этот самый момент, посмотрев в дверной проём, он увидел отца. Гаррет стоял молча, его лицо было скрыто в тени. Эллиас моментально испытал жгучий стыд, опустил глаза в пол и скрестил руки за спиной, словно пытаясь спрятаться в самом себе.

— Пап... — тихо сказал он, и в этом одном слове звучала целая симфония стыда, разочарования и страха снова не оправдать доверия.

— Я пытался приготовить тебе что-то, но у меня не получилось. Прости. — Его голос дрогнул. Он поднял взгляд, и Гаррет увидел его детские, золотистые, словно два самых дорогих сплава розового золота, глаза, на которых уже наворачивались крупные, предательские слёзы.

Но отец не растерялся. Он не стал читать лекцию о технике безопасности или рациональном использовании продуктов. Вместо этого Гаррет медленно встал на одно колено, сравнявшись с мальчиком в росте, и его большая, тёплая рука легла на золотистые волосы Эллиаса.

— Не огорчайся так, — его голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. — У всех что-то бывает в первый раз. У меня тоже не всегда всё получается. — На его обычно строгих губах играла добрая, чуть усталая ухмылка. Это были первые слова от приёмного отца, в которых Эллиас почувствовал не инструкцию, а живую, тёплую эмоцию. Груз вины с его плеч будто сняли. Он улыбнулся в ответ, по-детнему неуклюже вытирая слёзы кулаком.

— Пап, научишь готовить?

— Смотри и запоминай. — Гаррет однялся, и в его глазах мелькнула та самая капля юмора, что делает из солдата — отца. Они оба рассмеялись — коротко, но искренне.

И тогда Гаррет совершил маленькое чудо. Он не просто пожарил омлет. Он создал его из ничего: нашёл несколько яиц, молоко, заветренную колбасу, помидор и огурец. Ловкими движениями он взбил яйца с молоком, нарезал колбасу и овощи ровными ломтиками. Скоро на сковороде зашипело и запахло так вкусно, что у Эллиаса засвербело в носу. Это был не уставной паёк, а настоящий ужин — омлет с помидорами и колбасой, пышный, золотистый и пахнущий домом.

Сидя за столом, Эллиас, всё ещё под впечатлением, машинально взял вилку в левую руку.

— Ты левша? — спросил Гаррет, впервые обратив внимание на эту деталь.

— Наверное... Я не знаю, — тихо и слегка замкнуто ответил мальчик, будто пойманный на чём-то постыдном.

После небольшой паузы, заполненной лишь звуками вилок, отец сказал:

—Скоро отдам тебя в элитную школу, будешь учиться. Как думаешь, быстро заведёшь друзей?

Эллиас поколебался, его взгляд снова утонул в узорах на тарелке.

—Не знаю... Честно, я не особо хочу знакомиться с кем-то, кроме тебя.

— Я не всегда буду рядом. Однажды тебе придётся постоять за себя. — Гаррет сказал это не в целях обидеть, а как констатацию сурового факта. В его голосе звучала не грубость, а предупреждение.

...

Семилетнего Эллиаса отдали в элитный лицей имени святого Геры Боатура — благодаря связям и авторитету Гаррета. Школа представляла собой монументальное здание из тёмного камня, где по коридорам портреты основателей семьи Боатур смотрели на детей с холодным высокомерием. Воздух здесь пах старыми книгами, дорогим деревом и скрытым напряжением.

Именно здесь, среди отпрысков знати и офицеров, одарённость Эллиаса вспыхнула, как яркая звезда. Он с лёгкостью, граничащей с пугающей, обошёл сверстников. Математика, физика, история — его ум впитывал знания, как губка, а память хранила их в идеально упорядоченных ячейках. Учителя перешёптывались, глядя на него с смесью восхищения и опаски.

После серии специальных тестов директор, сухой и чопорный мужчина, вызвал к себе Эллиаса и Гаррета. Его кабинет был огромен и пуст, а за окном медленно садилось солнце, окрашивая стены в багровые тона.

— Ваш сын — гений, — заявил директор, отодвигая стопку бумаг с результатами тестов.

— Я знаю. — Гаррет даже не улыбнулся. Он сказал это с максимально холодным взором, без капли родительской гордости. Словно робот, тот будто выдавил это из себя, констатируя погодные условия.

Директор слегка смутился, но продолжил:

—Мы предлагаем перевести его в спецшколу для будущих учёных. Там его таланты получат должное развитие. Это большая честь.

Эллиас, сидя возле своего отца на жёстком кожаном диване, слегка прижался к его руке. Услышав слово «перевести», его сердце ёкнуло. Снова всё изменится? Снова придётся уходить? В словах директора и в молчании отца он увидел снова того же Гаррета, который говорил так же холодно и отстранённо, будто каждое слово было гвоздём, вбиваемым в крышку его обычного детства. Его схватил некий триггер — смутный, но острый страх потери того хрупкого покоя, что он нашёл.

Дома, в своей маленькой комнате, Тэтчер-старший положил тяжёлую руку на плечо Эллиаса. Вечерний свет лампы отбрасывал длинные тени.

— Ты согласен? — спросил он просто. Никакого давления, только выбор.

Эллиас посмотрел в его глаза — суровые, но честные. Он видел в них не безразличие, а уважение к его решению. Мальчик кивнул, сжав кулаки. Он соглашался не на школу учёных, а на очередное испытание. Испытание, которое он должен был пройти ради человека, ставшего ему семьёй. И в глубине души, затаившись, теплилась крошечная надежда, что однажды он сможет отблагодарить его чем-то большим, чем просто послушание. Может быть, даже плиткой того самого тёмного шоколада с глубоким, горьковатым вкусом, который Гаррет однажды принёс и который показался Эллиасу самым необычным и взрослым лакомством на свете.

Перевод в новую школу стал для Эллиаса погружением в иную реальность. Стены элитного лицея имени святого Геры Боатура, отполированные до блеска, казались ему сначала враждебными, холодными. Он, мальчик с золотыми волосами и жёлтыми глазами, сын высокопоставленного военного, был здесь чужаком. Но дети — существа простые, и лед отчуждения растаял куда быстрее, чем он предполагал.

Уже в первый учебный день его парта оказалась рядом с девочкой с карими волосами, собранными заколкой-крестом, и мальчиком с дерзким рыжим ирокезом. Их звали Лейн Вельт и Феня. Так, без лишних церемоний, сложилось ядро, вокруг которого будет вращаться его школьная жизнь.

Первый класс. 1980-1981 учебный год.

Их дружба началась с мелочей. С совместного разгадывания заковыристых заданий по логике, где Эллиас блистал, а Феня корчил рожицы, пытаясь его отвлечь. С тихих подсказок Лейн, когда Эллиас, привыкший к железной дисциплине отца, терялся в творческих заданиях. С прогулок после уроков, во время которых они, взявшись за руки, бежали к воротам школы, где их ждали родители.

Лейн была тихой гаванью. Её голос, тихий и мелодичный, успокаивал бури в душе Эллиаса. Она была не по-детски спокойной, мудрой. Её серые глаза, казалось, видели больше, чем следовало в её возрасте. В её доме пахло книгами и пирогами, а её отец, Артур Вельт, учил их складывать бумажных журавликов.

Феня же был их общим противовесом — вихрем энергии, хулиганством и бесшабашностью. Он носил чёрный костюм Adidas под предлогом того, что форма «душит его творческий потенциал», а его рыжий ирокез был вызовом всему миру. Он был тем, кто тащил их исследовать заброшенные стройки, учил свистеть в два пальца и всегда вставал горой за своих друзей. Именно он дал Эллиасу кличку «Шифт», заметив однажды, как тот на контрольной по математике за секунду «шифтнулся» — переключился с простой задачи на сложнейшую, решил её и так же быстро вернулся к первой.

«Шифт! Эй, Шифт, погоди!» — кричал Феня, догоняя его после физ-ры.

«Не называй меня так», — бурчал Эллиас, но в углу рта пряталась улыбка. Ему нравилось. Это было его, личное, не данное отцом или обстоятельствами.

Лейн лишь смеялась, наблюдая за их возней. «Вы как кот и пёс», — говорила она, и была по-своему права. Эллиас — собранный, дисциплинированный, с внутренним стержнем. Феня — взрывной, непредсказуемый, живущий по зову сердца.

Их тройство стало неразлучным. Они делились друг с другом всем: бутербродами на большой перемене, секретами, страхами. Эллиас рассказывал о суровых тренировках с отцом, Лейн — о новых мелодиях, которые училась играть на флейте, Феня — о самых безумных планах на выходные.

Третий класс. 1982-1983 учебный год.

Шли годы. Детская привязанность крепла, обрастая сотней общих воспоминаний. Они вместе переживали двойки по поведению Фени, вместе радовались его же спортивным победам. Эллиас помогал Лейн с черчением, а она ему — с литературой, в которой он, человек точных наук, иногда плавал. Феня был их верным оруженосцем и генератором безумных идей.

Однажды зимним вечером, возвращаясь из школы, они попали в метель. Ветер выл, залепляя глаза колким снегом.

«Я замёрзла», — прошептала Лейн, её зубцы стучали.

Не говоря ни слова, Эллиас снял свои тёплые перчатки и натянул ей на окоченевшие пальцы. Феня, в свою очередь, снял свой шарф и обмотал им её шею поверх воротника.

«Армия насморку не указ», — пафосно заявил он, хотя сам тут же чихнул.

Лейн посмотрела на них — на Эллиаса с его серьёзным, сосредоточенным лицом и на Феню, уже строящего рожу, — и рассмеялась. Её смех был самым тёплым звуком в этой ледяной круговерти.

В тот момент Эллиас почувствовал странный укол в груди. Острую, сладкую боль. Он бы стоял так вечно, отдавая ей всю свою одежду, лишь бы слышать этот смех и видеть, как её серые глаза сияют сквозь снежную пелену.

Пятый класс. 1985 год. Возраст — 11 лет.

Что-то начало меняться. Эллиас, всегда относившийся к Лейн с братской нежностью, стал ловить себя на иных мыслях. Он начал замечать мелочи. Как солнечный свет играет в её волосах, превращая каштановый в переливающийся блонд на кончиках. Как она прикусывает губу, когда усердно пишет в тетради. Как пахнут её волосы — ванилью и яблоками.

Его сердце начало вести себя странно. Оно замирало, когда она нечаянно касалась его руки, передавая ручку. Оно бешено колотилось, когда она улыбалась ему через весь класс. Он стал искать её взгляд в школьной толчее, и находил его — и тогда мир на секунду замирал.

Впервые он осознал это с пугающей ясностью на школьном вечере. Они втроём, как всегда, забились в угол актового зала, наблюдая за танцующими. Лейн что-то рассказывала, жестикулируя, и свет софита упал на неё так, что она будто бы светилась изнутри. Эллиас смотрел на неё и не мог оторваться. В горле пересохло, а в голове пронеслась единственная, абсурдная мысль: «Она самая красивая девочка в мире».

Феня, заметив его отрешённый взгляд, локтём ткнул его в бок.

«Эй, Шифт, ты окей? Словно привидение увидел».

Эллиас вздрогнул и отвёл глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

«Всё нормально», — пробормотал он. — Просто задумался».

«Задумался о Лейн?» — ехидно подмигнул Феня, и Эллиас готов был провалиться сквозь землю.

С этого дня его внутренний мир усложнился. Он начал анализировать каждое её слово, каждый взгляд. «Она просто ко мне как к другу относится», — убеждал он себя, лёжа ночью в кровати и глядя в потолок. Но надежда, упрямая и глупая, уже пустила в его душе корни.

Он стал больше времени проводить перед зеркалом, тщательнее укладывая свои золотистые волосы. Стал прислушиваться к советам Фени по поводу одежды, что того самого крайне удивляло. Он даже попытался прочесть сборник любовной лирики, который нашёл в библиотеке отца, но с отвращением забросил его после третьего витиеватого сонета.

Один из многих дней. Шестой класс.

Обычный школьный день. Эллиас шёл по коридору вместе с Феней. Его руки были в карманах, и сама походка была немного скованной — следствие внутреннего напряжения. Феня же, наоборот, имел более уверенный шаг, а руки тот держал за головой, будто бы весь мир был его мастерской.

--- Ну, Шифт. --- Тот слегка толкнул его локтем, нарушая ход его мыслей. --- Признавайся. Кто тебе нравится? --- Тот слегка наклонился к Эллиасу, смотря на него, улыбаясь во всю свою беззубую улыбку.

--- Не называй меня так! --- Возмутившись, сказал Эллиас, после чего тот отвел взгляд, чувствуя, как уши наливаются жаром. --- Ну... не знаю. Лейн очень добрая и хорошая. --- Когда тот стал описывать её, некая скованность в его шагах пропала, и сам тот стал говорить более уверенно, с лёгкой, почти счастливой улыбкой. Он говорил о её спокойствии, о её увлечении рисованием и флейтой, о том, как её тихий голос способен утихомирить любую бурю в его душе.

--- Оо, ботанику понравилась ровно такая же, азаза! --- Тот звонко рассмеялся, и эхо разнеслось по коридору. --- Ну ладно, я не осуждаю тебя. У всех свои вкусы. Хотя, честно, я думал, тебя больше на взрывных девочек потянет.

--- Она не «скучная», она... глубокая, — попытался подобрать слово Эллиас.

--- Глубокая, — передразнил его Феня, но беззлобно. — Ладно, ладно, понимаю. Лейн она и в Африке Лейн. Лучшая из нас.

Вечером того же дня. Комната Эллиаса.

Тот погрузился в свои мысли, лёжа на кровати, тяжко вздыхая. В голове крутился один и тот же виток.

--- «Сегодня день в школе был... славным? Я признался своему единственному другу, что мне нравится Лейн. Тот, конечно, не осудил меня, но будто высмеял. Мне очень нравится Лейн, и я хотел бы с ней встречаться, но мне кажется, что это не взаимно. Как такая хорошая девочка может выбрать меня? Я, конечно, умный, красивый, интеллигентный, но, быть может, слишком невзрачный для неё? Слишком зацикленный на учёбе и тренировках. Она рисует такие прекрасные картины, играет на флейте... а я что? Решаю задачи и отжимаюсь. Она достойна принца из сказки, а не солдафона, каким меня растит отец».

Он перевернулся на другой бок, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. Но они были верными псами, что всегда находили его.

Ещё один день. Школа, урок математики.

Эллиас не мог сосредоточиться на объяснениях учителя. Он украдкой поглядывал на Лейн, которая, уткнувшись в тетрадь, выводила аккуратные цифры. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, ласкал её щёку, и Эллиас поймал себя на том, что хочет запомнить этот момент навсегда.

--- Фень, я тут подумал... — Тот тихо шептал ему, голос слегка дрожал от волнения.

--- М? Бро, я не гей, — тот сказал, явно с ноткой сатиры, не отрываясь от попытки нарисовать на полях тетради подобие дракона.

--- Да нет, тут не в этом дело. Я собираюсь Лейн позвать погулять и не знаю, как ей об этом сказать... Поможешь? — Робко тот промолвил, обращаясь за советом к лучшему другу, как к единственному спасательному кругу в море его неуверенности.

--- Пф, да без проблем, — сказал Феня, слегка улыбаясь. В его глазах вспыхнул огонёк азарта. Помощь другу в таком деликатном деле была для него вызовом.

Феня взял листок и написал на нём что-то крупными, размашистыми буквами. Эллиас не успел прочитать, что там было, как его друг скомкал бумагу и метким броском отправил её прямиком на парту Лейн.

--- Эй, что ты делаешь? — Спросил Эллиас в недоумении, чувствуя, как кровь отливает от его лица. Паника, острая и холодная, сжала его горло.

--- Сейчас узнаешь, увереннее надо быть, — невозмутимо парировал Феня, наблюдая за реакцией Лейн.

Та в недоумении посмотрела на Феню и Эллиаса. Пока Эллиас всё ещё ничего не понимал, тот кинул Фене недоумевающий взгляд с презрением, пока тот ехидно улыбался. Лейн осторожно раскрыла листок. Прочитав содержимое, её лицо слегка покрылось румянцем, а та вздрогнула, словно от неожиданного прикосновения. Посмотрев на Эллиаса, тот всё ещё ничего не понимал и чувствовал себя полнейшим идиотом.

Она что-то написала на обороте того же листка и жестом передала его Эллиасу. Его пальцы дрожали, когда он разворачивал бумагу. На листке было написано:

«Пойдёшь со мной гулять? (от Шифта)

Да/Нет

Пойду! (от Лейн)»

Прочитав содержимое, Эллиас был в шоке. Тот сидел красный как помидор, смотря на Феню и одновременно переглядываясь на Лейн. Волна жара накатила на него, сердце застучало где-то в горле. Та слегка улыбнулась и хихикнула, прикрыв рот рукой, пока Феня, довольный, отвернулся, делая вид, что внимательно слушает учителя.

После уроков.

Эллиас стоял около школы, ожидая Лейн. В это время его лицо всё ещё было покрыто румянцем, а внутри всё переворачивалось от смеси страха и предвкушения. Он поправлял прядь волос, закладывал руки за спину, потом снова убирал их в карманы — никак не мог найти им место.

Не спеша, та вышла из школы. Увидев на горизонте Эллиаса, она ускорила шаг и подбежала к нему. На её лице играла лёгкая, смущённая улыбка.

--- Ну... пошли? — Та неловко сказала, отводя взгляд куда-то в сторону клумбы.

--- Да, давай, — тот также неловко сказал, сделав первый шаг, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Лейн также неловко сделала шаг, догоняя Эллиаса. Между ними витала напряжённая, но приятная тишина.

--- Как у тебя день прошёл? — Неловко спросил Эллиас, ломая молчание. Вопрос прозвучал глупо и банально, и он тут же мысленно себя за него возненавидел.

--- Достаточно спокойно... ничего нового, обычный школьный день. А у тебя? — её голос был тише обычного.

--- Тоже самое, — выдавил он, понимая, что тонет в этой неловкости.

Те неловко шли в случайную сторону, смотря в разные стороны. Эллиас слегка окинул её взглядом. Она была безумно красивой в этот момент. Её привычная школьная форма вдруг показалась ему самым изящным нарядом на свете. Заметив его взгляд на себе, Лейн также окинула его взглядом, и он поспешно отвёл глаза, уставившись на асфальт.

Он был безумно красив. Его золотые волосы, всегда аккуратно уложенные, сегодня казались особенно яркими, а янтарные глаза горели внутренним светом, который она раньше замечала лишь мельком.

Небо безупречно переливалось из лазурно-голубого в нежно-розовый цвет, словно две нежные души исполняют вальс на небе, кружась в виртуозе. Лёгкий ветер озарял всё вокруг, принося с собой запах свежести и цветущих где-то вдали деревьев. Волосы Лейн развивались на ветру, пока аккуратная причёска Эллиаса практически не шевелилась, подчиняясь воле геля.

На горизонте стал виден парк, их старый, добрый приют.

--- Не хочешь в парк зайти? Пройдёмся, там очень красиво, — сказал тот, но уже более уверенно, словно тот привыкает к её компании и находит в ней опору.

--- Да, давай. Давно хотела там пройтись, — сказала та, словно словила ту же волну с Эллиасом. Та также стала привыкать к его компании. Ей было комфортно с ним. С ним всегда было спокойно и надёжно.

Каменная ограда парка нежно сияла в лучах заходящего солнца. Они зашли в парк, и привычные аллеи заиграли новыми красками.

--- Слушай... а ты всё ещё рисуешь? — спросил Эллиас, вспоминая её альбом, заполненный удивительно живыми набросками.

--- Да, всё ещё занимаюсь рисованием. Недавно начала на флейте играть... — она немного оживилась, говоря о своём увлечении.

--- Я, конечно, с музыкой не на «вы» общаюсь, но был бы не против услышать, как кто-то вживую играет, — тот сказал, слегка улыбнувшись, смотря на неё. Ему нравилось, как она говорила о том, что любит, — её глаза загорались, а голос становился чуть громче.

Лейн отвела взгляд, смущённая его прямотой.

--- Ну... я ещё не так хорошо играю, но если ты хочешь, то как-нибудь попробую... — Та неловко промолвила. Её голос был очень нежным и добрым, словно самая невинная девочка в мире, которая не заслуживает проблем.

--- А ты... всё ещё занимаешься спортом? — спросила она, переходя на безопасную, как ей казалось, тему.

--- Да, у меня ведь папа военный. Я попросту не могу не заниматься, — смотря в пол, тот с небольшой ноткой тоски произнёс. Ему не хотелось, чтобы она ассоциировала его только с этим.

--- То есть, тебе не нравится спорт?

--- Почему? Нравится, ибо я этим ради отца занимаюсь, — тот сказал, подняв голову и встречая её взгляд. — Но сейчас... сейчас я делаю это и для себя. Чтобы быть сильнее.

--- Ясно... — она кивнула, понимая больше, чем он сказал.

--- Слушай, не хочешь присесть? — он указал на знакомую скамейку, стоявшую под раскидистым старым дубом.

--- Да, давай.

Те присели на лавочку. Они сидели по разные стороны, смотря так же в противоположные стороны, но расстояние между ними казалось Эллиасу оглушительно маленьким. В моменте пейзаж в парке стал безумно красивым. Слегка тёмное, переливающееся небо озаряло местность. Средь опушки деревьев просачивались тонкие лучи нежного света, падая на тёмно-зелёную траву. На травинке, словно маленькое и невинное дитя, сидела прозрачная и сверкающая на свету капля росы.

--- Лейн, слушай... — его голос прозвучал тише, и он прочистил горло.

--- Что такое? — Та посмотрела в его сторону. С лица не слезал румянец, и он видел, как учащённо бьётся жилка на её шее.

--- Мы уже долго знакомы, и я хочу сказать, что... — Его голос дрожал, и румянец также не слезал. Тот посмотрел в её сторону, утопая в её серых, бездонных глазах. В них он видел отражение заката и что-то ещё, что не решался назвать надеждой. — Я люблю тебя.

Та была очень сильно шокирована. Слегка открыв рот, та сразу прикрыла его руками. В глазах сразу же засияли несколько бликов, словно звёзды зажглись на её личном, сером небосклоне. В тот день её глаза были самыми красивыми на свете. Румянец на её лице стал сильнее, заливая щёки алым заревом.

--- Э... это взаимно! — Её голос безумно сильно дрожал и был наполнен эмоциями. Словно каждая произнесённая буква была самой красивой птицей с неба, пролетающей когда-либо, силуэт которой въелся в голову. Эти же слова также сильно влились в голову Эллиасу, как и признание Эллиаса Лейн. Они прозвучали как аккорд, завершающий долгую и тревожную симфонию ожидания.

На лице Эллиаса покатилась скупая слеза облегчения и счастья, после чего Лейн прыгнула к нему в объятия. Её руки обвили его шею, а его инстинктивно обхватили её за талию. Он чувствовал, как мелко дрожит её тело, и прижимал её крепче, боясь, что это мираж, который вот-вот рассыплется.

Весь вечер те сидели на этой лавочке в обнимку и разговаривали. Они говорили обо всём и ни о чём. О школе, о будущем, о книгах, о музыке. Говорили без прежней неловкости, их слова текли легко и свободно, как ручей после долгой зимы. Они нашли свой ритм, свою мелодию, и мир вокруг зазвучал для них в унисон.

2 недели спустя.

Школа. Обычный школьный день. В школе ничего особенного. Учителя вели уроки, школьники учились. Но для Эллиаса и Лейн всё было иначе. Они обменивались быстрыми, тёплыми взглядами, и их улыбки говорили о shared secret, о тайне, которая принадлежала только им двоим.

На задней парте сидел Феня с Эллиасом, а возле них Лейн.

--- Шифт, я к тебе вечером. Окей? — Спросил Феня, смотря на Эллиаса. Одна его нога была закинута на другую, а руки раскинуты на стуле в своей привычной позе победителя.

--- Прости, но не сегодня. Я вечером к Лейн иду домой, не получится, — сказал тот, смотря на парту, но в его голосе не было сожаления. Тот сидел слегка скованно, но уже по другой причине — из-за смущения. Ноги были сжаты, а руки упирались в стул. Было видно, что он напряжён, но это было приятное напряжение.

--- Оо, у кого-то романтический вечер будет, завидую, — закинув руки за голову, Феня закрыл глаза и начал смотреть вверх, изображая мечтательность. — Контрацептивы купил?

--- Ты еблан? — Сказал тот, смотря на него с фальшивым возмущением. — Мы спокойно посидим, посмотрим что-либо, чай попьём, — сказал Эллиас, смотря на Феню с презрением, но в глазах его прыгали весёлые чертики.

Лейн, сидевшая рядом и подслушавшая разговор, покраснела, как маков цвет, и уткнулась в учебник. Её мысли были схожи с Эллиасом, они были словно одним целым в этот момент, и оба они думали об одном — о простом, ничем не омрачённом вечере в компании друг друга, который казался им величайшим сокровищем.

Те медленно шли в сторону дома Лейн. Они держались за руки, без какого-либо стыда, даже если на них все смотрят. Феня решил проследить за ними.

Лейн жила в таком месте, что там очень редко кто-либо ходил, кроме неё. Во время прогулки странный силуэт показался позади парочки. Феня решил не высовываться и наблюдать дальше.

Быстрым движением руки, особь позади них прижала к их лицам тряпку, пропитанную неизвестной жидкостью. Через несколько секунд они потеряли сознание. Феня был в шоке, но не решался высовываться, поэтому просто шёл за ними.

Особь направилась в лес, который был возле того места, в котором были дети.

Тьма.

Эллиас очнулся прикованным к металлическому столу. На руках и ногах были кандалы. Тот пытался прокричать, но в горле будто бы был ком, мешающий речи и дыханию. На глазах наворачивались слёзы.

Из тёмного угла комнаты, схожей с ржавым гаражом, вышел маньяк в странном одеянии. На нём была маска из козьего черепа, в глазницах которой виднелись глаза без век. Похоже на то, что их вырезали. Белый плащ скрывал всё остальное тело. Из-под плаща выпирала достаточно большая банка с неизвестной жидкостью. Скорее всего, это были глазные капли.

В комнате сильно пахло бензином и серными газами.

— Тише, деточка. Не плачь. — Холодно промолвил маньяк с козьей головой. — Скоро Бледный Король сгладит ваши страдания.

В здании включился тусклый свет. Около стола, на котором лежал Эллиас, была Лейн, которая всё ещё не проснулась. На её теле было несколько надрезов.

Его глаза сильно расширились. На гримасе виднелся гнев. Тот пытался кричать, но это не принесло никакого результата. Он начал очень сильно биться об кандалы, в попытках вырваться, но все попытки были бессмысленны. Стол сильно затрясся, но маньяк его слегка придерживал, дабы тот не перевернулся. Эллиас перестал дёргаться и начал тяжко дышать. На глазах наворачивались слёзы.

— Скоро тебе не будет чем рыдать. — Так же холодно промолвил маньяк. В его словах тот почему-то услышал своего отца.

Маньяк подошёл к столу, на котором была Лейн. Эллиас в тот момент опять начал барахтаться. Тот наконец смог выдавить из себя пару слов.

— ОТОЙДИ ОТ НЕЁ, УРОД! — Прокричал тот, смотря на спину маньяка. На его лице слёзы текли рекой. Будто бы он умрёт, утопая в них, а не от его рук.

Маньяк достал из-под мантии ёмкость из непрозрачного полиэтилена, зафиксировав голову Лейн ремнями, тот открыл пакетик и поднёс к её носу. Та практически сразу открыла глаза, будто бы её облили водой во сне. Она практически сразу начала плакать, в попытках выбраться и что-либо прокричать.

— ЛЕЙН! — Прокричал тот.

Та посмотрела на него со слезами на глазах. Она пыталась что-то крикнуть ему в ответ, но ничего не получалось.

Над её головой включилась лампа. Лейн было безумно страшно. Подергав переключатели, лампа стала буквально выжигать роговицу её глаз и сушить кожу. Та рыдала, кричала, но маньяк не останавливался.

Её глаза стали сильно набухать. Маньяк поднёс скальпель к её лицу и сделал надрез на веке, дабы его снять. Весь стол уже был залит слезами. Та пыталась зажмурить глаза, но маньяк вырезал ей веки.

Эллиас пытался повернуться или выбраться из стальных оков, но всё было тщетно.

— ЛЭЙН! — Без умолку кричал Шифт, всё ещё пытаясь перевернуться или ещё что-либо сделать.

Он чувствовал её взгляд на себе, не в силах что-либо сделать, он чувствовал отчаяние, страх, чувство презрения к себе за собственную слабость.

Её глаза высохли окончательно, и её бездыханное тело лежало на столе. Обугленное лицо, залитое кровью и выделениями из глаз. Тот выключил лампу и ритуальным ножем, причудливой формы, в молочных тонах, с окислившейся кровью, принимающей местами темно-зеленоватый оттенок и числом 1409 на рукояти, словно по линейке, вырезал обугленную часть лица Лейн. Сняв, тот выкинул её на пол.

Прочитав молитву на неизвестном языке достаточно быстро, тот воткнул его в солнечное сплетение Лейн, после чего провёл ножом до её бедра, затем вытащил орудие и смахнул с него кровь, после чего также спрятал под мантию. Уже после ритуала его одеяние всё было в крови Лейн.

Взявшись обеими руками за сделанный надрез, тот раскрыл её нутро, оголяя все внутренние органы её тела. Также закрепив их ремнями, тот взял что-то похожее на мачете, но слегка модифицированное, и отделил голову от тела.

— Portable... — Промолвил маньяк на английском с таким же холодным тоном.

Спрятав её под мантией, тот закончил с её телом, оставив его в таком положении. Эллиас на тот момент решил не смотреть на это, а просто отвернулся и стал рыдать.

Маньяк подошёл к столу Эллиаса. Он зафиксировал его голову такими же кожаными ремнями, после чего включил лампу вновь. Его глаза начали постепенно мутнеть. Внезапно дверь со звоном вылетела с петель, после чего в дверном проёме показалась знакомая для Шифта фигура Фени. Заметив окровавленное тело Лейн, Феня еле сдержав рвотный рефлекс, закатал рукава, начал подходить к маньяку, со странными угрозами.

В это время Эллиас, оставленный без внимания, почувствовал новые силы, чтобы выжить и выбраться. Он перевернулся вместе со столом и по счастливому стечению обстоятельств сломал большой палец на правой руке. Боль была резкой, но тот стерпел её, издав всего небольшой всхлип. Будучи сыном военного, он знал, что в данной ситуации следует делать, дабы выжить. Шифт вытащил правую руку, после чего с трудом открыл кандалы на левой. Из-за старости и слоя ржавчины на кандалах, он смог высвободить обе ноги. Схватив со стола гаечный ключ, маньяк подбежал к нему, отвлекшись от Фени, и готовился к удару, сильно отклонившись.

В это время Феня подпрыгнул и схватил его на удушающий, так сильно, как только мог. Эллиасу хватило этого времени, для нанесения удара по колену. Из-за жёстких тренировок и слабого тела маньяка, он своим ударом сломал его коленную чашечку. Маньяк рухнул на пол с громким криком. Феня схватил его руки, пока Эллиас бил по ключевым точкам в виде локтей и второго колена. Он вопил от боли, но не сказал ни слова.

Внезапно в здание вбежали несколько вооружённых военных, среди которых был и Гаррет. Упав на колени, руки Эллиаса оказались в том же положении, как и когда его нашли военные в бункере. Гаррет, видя это, не мог промолвить ни слова, его взор очень сильно намок. Затем, тот встал на одно колено и положил руку на плечо Эллиаса. Гаррет смотрел на него обеспокоенно.

— Лейн... — Тихо промолвил Эллиас, после чего начал рыдать ещё сильнее. Прикрыв лицо руками.

— Он убил её... — так же тихо сказал тот.

Гаррет слегка приобнял Эллиаса. Взор того падал лишь на родное плечо. В его объятиях Шифт чувствовал небольшое спокойствие, но это не удаляло всей бури его эмоций. Все вооружённые военные встали вокруг него, сняв головные уборы и чуть приклонились, сочувствуя его горю.

Гаррет взял его на руки. Эллиас в последний раз посмотрел на окровавленное тело Лейн. Потянувшись к ней рукой, тот тихо прошептал её имя...

На улице была глубокая ночь, гул двигателя автомобиля, стук колёс, дождливая погода, дождь очень сильно смачивал дорогу. Для машин, в открытое со стороны Гаррета окно, сидящего впереди, свистел ветер. Он достал пачку сигар молочного цвета. Завидев её, по щеке Шифта покатилась слеза. Гаррет вытер слезу с его лица. Гаррет смотрел на пачку, пачка смотрела на Гаррета. Пачка вылетела в окно.

В это время в голове Шифта происходили разные сдвиги, мысли и эмоции в его голове крутились, как буря. А его мысли наполнялись вопросами.

Тишина в машине была оглушительной. Она не была мирной; она была густой, тяжёлой субстанцией, вязкой, как смола, давящей на барабанные перепонки и заполняющей каждый уголок салона. Её нарушал только ровный, чуть хриплый гул двигателя, монотонный стук колёс по мокрому асфальту и прерывистое, слишком громкое дыхание самого Шифта.

Он сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел в ночь. За тонированным стеклом проплывал мокрый, тёмный лес. Каждое дерево было похоже на чёрный шрифт на странице безумия, которую он только что прочёл. Дождь стекал по стеклу извилистыми ручьями, искажая мир, словно слёзы на глазах самого города. Эти потоки были единственным движением, за которым он мог следить, единственной точкой отсчёта в реальности, что раскололась на «до» и «после».

«После» было сейчас. Оно пахло автомобильным салоном, дорогим кожаным сиденьем, которым он был запачкан, и едва уловимым, знакомым ароматом отцовского одеколона, смешанным теперь с запахом его собственного пота и… чего-то ещё. Сладковатого, приторного. Запаха страха. Запаха смерти, которая не рассыпалась в прах, а осталась на нём, въелась в кожу, в поры, в самую душу.

Его руки, лежащие на коленях, были сжаты в белые от напряжения кулаки. Он смотрел на них и не видел. Перед глазами стояла иная картина. Не лес, не дождь. А тусклый свет лампы, отражающийся в стеклянных, высохших глазницах. Обугленная кожа. Причудливая форма ритуального ножа. И алая, алая, АЛАЯ…

Он зажмурился, но образы не исчезали. Они горели на внутренней стороне век, ярче, чем любая реальность.

«Что только что произошло?»

Мысль была тупой, тяжёлой, как булыжник.

«Это сон. Кошмар. Самый страшный за всю жизнь. Сейчас я проснусь. Я проснусь в своей кровати, потный, испуганный, но живой. И она будет жива. Мы пойдём в школу, я встречу её у ворот, она улыбнётся мне своей сдержанной улыбкой, и мы поедем к ней, смотреть фильмы и пить чай…»

Он медленно, с невероятным усилием разжал один кулак и ущипнул себя за запястье до боли. Острая, реальная боль. Он не проснулся. Стекло под лбом оставалось холодным, мотор продолжал гудеть.

Значит, это не сон.

Осознание ударило с новой, леденящей силой. Оно не приходило волной, оно просто было, как закон физики, как гравитация, приковывающая его к сиденью. Это случилось. На его глазах. С ней.

«Лейн…»

Её имя прозвучало в сознании беззвучным стоном. С ним в голову хлынули обрывки воспоминаний, острые, как осколки. Её смех, тихий, как шелест листвы. Её пальцы, перебирающие струны флейты. Её взгляд, полный понимания, когда он рассказывал о своих страхах. Тёплый вес её головы на его плече всего две недели назад, когда они сидели на той самой скамейке.

И тут же, накладываясь, прорезаясь сквозь светлые образы, как кинжал, — другое. Крик. Немой ужас в её глазах, когда маньяк поднёс к её лицу скальпель. Хруст. Тот ужасающий, сухой хруст, который не должен был раздаться никогда. Запах гари и крови.

Его желудок сжался спазмом. Тошнота подкатила к горлу, горькая и беспомощная. Он сглотнул, чувствуя, как тело покрывается липким, холодным потом. Он был там. Он был в трёх шагах. Он видел всё. И он ничего не смог сделать.

«Я просто был сильно напуган. Маньяк был вдвое больше меня. Сильнее. Я при всём желании не спас бы её».

Это была логичная, рациональная мысль. Мысль, которую ему подсказывал мозг, пытаясь смягчить боль. Но сердце, его израненное, раздавленное сердце, отвергало её с яростью.

«Или спас? Я всю жизнь убил в спорте, чтобы защищать своего отца, и как только у меня выпал шанс, чтобы показать свою силу, я не смог. Я не сломал кандалы сразу. Я не бросился на него с голыми руками. Я просто лежал и смотрел. СЛОТРЕЛ».

Чувство вины было всепоглощающим. Оно было тяжёлым свинцовым плащом, который тянул его на дно. Он был слабаком. Ничтожеством. Он не оправдал доверия отца, который годами вбивал в него «железную волю». Он предал Лейн, которая, быть может, в свой последний миг ждала, что он её спасёт. Он предал Феню, который рискнул собой, чтобы дать ему шанс.

«Я слабак?»

Вопрос висел в воздухе, не требуя ответа. Ответ был в его онемевших пальцах, в пустоте внутри, в стыде, который жёг изнутри сильнее, чем лампа жгла её глаза.

«Что мне делать дальше?»

Этот вопрос был ещё страшнее. Потому что ответа на него не было. Совсем. Вся его жизнь, выстроенная с такой тщательностью — учёба, спорт, планы на будущее, мечты о тихом счастье с Лейн, — в одночасье рассыпалась в прах, как тела убитых в том бункере из его детства. Теперь был только пепел. Пепел её жизни. Пепел его надежд.

«Мне страшно. Мне очень сильно-сильно страшно».

Это был не страх перед маньяком. Тот страх был острым, примитивным, животным. Этот страх был глубже. Это был экзистенциальный ужас перед миром, который мог быть настолько жестоким и несправедливым. Это был страх перед будущим, которое больше не имело смысла. Это был страх перед самим собой, перед той пустотой, что зияла внутри, и перед тем, каким чудовищем ему, возможно, придётся стать, чтобы эту пустоту заполнить.

«Я ведь любил её…»

Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, пытаясь спрятаться от невыносимой тяжести бытия. Он был просто мальчиком. Всего лишь шестнадцатилетним мальчиком, который хотел спокойной жизни, который мечтал о любви, о будущем. Почему это случилось с ним? Почему это случилось с ней?

Он поднял свой взор, смотря в окно. В слегка тонированном стекле, поверх отражения мокрого леса, он увидел своё собственное лицо. Бледное, с запавшими глазами, в которых застыл немой крик. Золотистые волосы, всегда такие аккуратные, теперь были всклокочены и слиплись. В этом лице он с трудом узнавал того Эллиаса, который всего несколько часов назад с надеждой смотрел в будущее.

«Почему я Шифт? Почему мне дали это клеймо? Моё имя звучит намного лучше, так почему я Шифт, а не Эллиас?»

Вопрос, который давно крутился в его голове, вырвался наружу тихим, срывающимся шёпотом. Он был криком о помощи, попыткой ухватиться за что-то простое, понятное, в этом хаосе.

Голос Гаррета прозвучал неожиданно чётко в тишине салона, холодно и без эмоций, как констатация факта.

— А ты ещё не понял?

Шифт вздрогнул и медленно повернул голову. Гаррет не смотрел на него, его взгляд был устремлён на дорогу, но Шифт чувствовал его внимание всем своим существом.

— Я сразу разглядел в тебе талант активизироваться в нужных ситуациях. В критический момент ты не цепляешься за старые схемы. Ты ломаешь их. Сегодня ты показал себя с хорошей стороны, сломав себе палец, дабы выжить. Ты не боялся изменить форму своей руки, причинить себе боль, лишь бы получить нужный результат. Ты не боишься меняться.

Он сделал паузу, дав словам проникнуть в сознание сына, просочиться сквозь толщу шока и боли.

— Этим ты похож на меня.

Эти слова прозвучали не как похвала, а как тяжёлое, выстраданное признание. Шифт увидел, как по суровой, высеченной из гранита щеке отца медленно скатилась одна-единственная, скупая слеза. Она была такой же неестественной на этом лице, как и улыбка, но в ней была вся боль, вся гордость и всё понимание этого жестокого мира.

— Папа… — прошептал Шифт, и его собственные слёзы, сдержанные до этого момента, хлынули рекой. Это были не тихие слёзы отчаяния, а глубокие, надрывные рыдания, выворачивающие душу наизнанку. Он плакал о Лейн. О своей сломанной невинности. О мире, который больше никогда не будет прежним. И о том, что он, возможно, и правда был тем, кого называют «Шифт» — существом, способным на жестокую, болезненную трансформацию ради выживания.

Гаррет не говорил больше ничего. Он просто молча протянул правую руку через разделяющее их пространство и тяжёлой, тёплой ладонью легонько сжал его плечо. Этот жест, такой простой и такой редкий, значил больше, чем любые слова. Он говорил: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один».

— Хватит плакать, — наконец тихо сказал Гаррет, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не сталь, а усталая, отеческая нежность. — Всё нормально. Ты жив, и это самое главное. Всё остальное… всё остальное мы переживём.

Он ненадолго прикрыл глаза, и в этот момент Шифт увидел на его лице не полковника Тэтчера, а просто мужчину, который тоже когда-то терял близких и знал цену этой боли.

Машина тем временем свернула с шоссе и заскользила по знакомым улицам, приближаясь к их дому. Огни фонарей мелькали за окном, на мгновение освещая его залитое слезами лицо. Буря внутри него понемногу стихала, истощив его до дна, оставив после себя лишь леденящую, оглушительную пустоту и одно-единственное, выжженное в сознании решение.

Он выжил. Но та цена, которую за это заплатили другие, была непомерной. И он поклялся себе — про себя, без слов, — что больше никогда, НИКОГДА не будет так слаб. Он станет сильным. Сильным настолько, чтобы сокрушить любого, кто посмеет посягнуть на то, что ему дорого. Сильным настолько, чтобы его воля была крепче стали, а тело — оружием. Он больше не будет жертвой. Он станет Палачом для тех, кто этого заслуживает.

Он медленно вытер лицо рукавом, смотря, как их дом вырастает впереди. Его дыхание выровнялось. Слёзы высохли. В его янтарных глазах, ещё красных и опухших, не осталось ни отчаяния, ни страха. Только холодная, безжалостная решимость.

Обещание, высеченное в будущей стали.

Дом, комната Шифта.

Дверь в его комнату закрылась с тихим щелчком, отсекая его от внешнего мира. Он не включил свет. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь окно, выхватывая из тьмы знакомые очертания: кровать, стол, стул, книжные полки. Всё было на своих местах. Всё, кроме него самого.

Он прошёл через комнату, как призрак, и опустился на пол в углу, спиной к холодной стене. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками, пытаясь стать меньше, спрятаться. Здесь, в полной тишине и темноте, его мысли зазвучали с новой, мучительной ясностью.

Он сидел так, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени — минут, часов. Он просто существовал, выброшенный на берег собственного горя. И тогда, в этой гробовой тишине, он начал говорить. Тихим, прерывающимся шёпотом, обращаясь к пустоте, к тени, к призраку, который, как он чувствовал, был где-то рядом.

— Лейн… где ты? — его голос сорвался на хрип. — Я скучаю. Почему ты ушла так рано? Почему именно ты?..

Он замолк, сглотнув ком в горле.

— Лейн, я всё ещё люблю тебя. За это время, сколько я был знаком с тобой, я был самым счастливым мальчиком на свете.

Он закрыл глаза, и в памяти, яркой, как кинокадр, всплыл её образ.

— Люблю твои нежные волосы, что словно переплетение паучьего шёлка сияли на свету. Помнишь, как ветер играл ими в парке?.. Люблю твои безумно красивые, серые глаза, которые, хоть и были серыми, но для меня они были самыми яркими звёздами во всей вселенной. Смотря в твои глаза, я утопал в них, восхищаясь твоей красотой.

Он улыбнулся горькой, кривой улыбкой в темноте.

— Проводя время с тобой, мне было очень комфортно. Настолько комфортно, что я был готов проводить с тобой всё своё время, которое у меня было. Ты была моим убежищем. Тихой гаванью.

Его пальцы впились в джинсы.

— Люблю твоё милое лицо, румянец на котором сиял словно отражение луны в чистейшем озере. Твоя бледная кожа была самой чистой и невинной во всём мире, которую я когда-либо видел, и, наверное, когда-либо увижу.

Голос снова начал дрожать, но он заставил себя продолжать. Это был его последний прощальный монолог. Его последняя исповедь.

— Я не хочу тебя забывать. Я боюсь, что однажды проснусь, и твой образ станет размытым, а голос — тише. Ты самое лучшее, что когда-либо происходило со мной в моей жизни. Ты была подарком, чудом… которое я не сумел сберечь.

Он глубоко вздохнул, и по его щеке снова покатилась предательская слеза, оставляя солёный след на губах.

— Прошу тебя, вернись… — он прошептал это так тихо, что слова почти затерялись в тишине. — Вернись и скажи, что это всего лишь ужасный сон…

Но в ответ была лишь тишина. Глубокая, безмолвная, всепоглощающая. Её не было. И она никогда не вернётся.

В этот момент, в самом отчаянии, он вдруг почувствовал нечто. Не голос, не прикосновение. А лёгкое, едва уловимое присутствие. Словно чьё-то тёплое, невесомое дыхание коснулось его затылка. Словно кто-то невидимый сидел рядом с ним в этой тёмной комнате, разделяя его одиночество.

И в его воображении, на мгновение, ему показалось, что он слышит её голос. Тихий, как шепот листвы, полный той самой нежности, что согревала его все эти годы.

«Я всегда с тобой, Эллиас. Всегда».

Это была галлюцинация, порождённая болью и истощением. Он понимал это. Но в тот миг ему так отчаянно хотелось в это верить, что он позволил себе эту маленькую, слабую утешительную ложь.

Он медленно опустил голову на колени. Тело ныло от усталости, разум был измотан до предела. Но в глубине души, под слоем шока, горя и отчаяния, уже тлела та самая искра. Искра будущего огня. Искра мести.

Он не знал, как, не знал, когда. Но он поклялся, что найдёт их всех. Найдёт того маньяка. Найдёт этот проклятый культ. И он заставит их заплатить. Ценой, которую они не могли даже вообразить.

А пока он сидел в темноте, один на один со своим горем и своим решением, и слушал тишину, которая больше никогда не будет прежней.

7 мая 1987 года.

Казалось, сама вселенная решила поиздеваться над их горем. Небо было безжалостно ясным, пронзительно-голубым, без единого облачка. Солнце светило так ярко и жизнерадостно, будто насмехалось над скорбью, озаряя мир, который больше не имел в себе Лейн. Воздух, напоенный ароматом свежескошенной травы и цветущей сирени, был слишком сладок, слишком жизнеутверждающ для этого дня. Каждый вдох обжигал лёгкие Эллиаса ледяной несправедливостью: как может природа быть столь прекрасной, когда её нет? Когда её больше никогда не будет?

Кладбище было ухоженным, тихим, неприлично красивым. Птицы щебетали в кронах старых лип, и этот звук, обычно такой приятный, сейчас резал слух, как нож. Эллиас стоял, не чувствуя земли под ногами, словно он был призраком, застрявшим на чужой поминках. Всё вокруг казалось бутафорией, плохо сыгранным спектаклем, в котором ему отвели главную роль — роль скорбящего влюблённого. Но это не была игра. Это был холодный, жестокай реальность, вонзившаяся ему в грудь и оставившую там зияющую, пустую рану.

Её гроб, тёмный, почти чёрный, отполированный до зеркального блеска, медленно, неумолимо опускался в землю. Скрип лебёдки был самым ужасным звуком на свете. Казалось, сама земля нехотно принимала его, содрогаясь под тяжестью этой невосполнимой утраты. Рядом с могилой стояло новое надгробие — светлая каменная плита с высеченным портретом. Её лицо, застывшее в камне, улыбалось. Снимок сделали всего год назад. Такой — юной, счастливой, полной надежд — её и запомнят. Но для Эллиаса эта улыбка была не утешением, а немым укором. Вечным напоминанием о том, что он стоял рядом и не смог её защитить. Что его силы, его тренировки, его хвалёный интеллект оказались бесполезны перед лицом чистейшего, немотивированного зла.

Вокруг могилы, тесным, разрозненным кругом, стояли семеро. Семеро, чьи жизни уже никогда не будут прежними.

Эллиас Тэтчер стоял, застыв, как памятник собственному горю. Его лицо было маской из белого мрамора, под которой бушевала лава отчаяния и вины. В сведённой судорогой руке он сжимал её заколку — ту самую, с крестом, что когда-то скрепляла прядь её каштановых волос. Пластик впивался в ладонь, оставляя красные следы, но эта физическая боль была ничтожной, почти приятной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он боялся разжать пальцы, казалось, если он это сделает, то рассыплется в прах, как те, кого он не смог спасти. В висках отдавался навязчивый, безумный стук: «Это не должно было случиться. Не с ней. Не с нами. Мы же только начали. Мы же договаривались посмотреть тот фильм. Она не дочитала книгу...»

Феня, его брат по духу, его вечный двигатель и заводила, стоял с опущенной головой. Его дерзкий рыжий ирокез казался потухшим костром. На нём был чужой, нелепый пиджак, и он постоянно теребил его край, словно пытаясь сбросить с себя эту ненавистную формальность горя. Вся его обычная бравада, вся его показная уверенность растворились в тяжёлом, спёртом воздухе кладбища. В его глазах, обычно таких насмешливых, теперь была только недетская, звериная усталость и гнев, направленный в никуда — на Бога, на судьбу, на весь несправедливый мир. Он был готов разбить всё в дребезги, но не находил мишени.

Гаррет Тэтчер, скала и опора, стоял не шелохнувшись. Его поза была идеально выправленной, лицо — непроницаемой каменной маской солдата, привыкшего хоронить своих. Но Эллиас знал. Он знал его лучше всех. Он видел едва заметное подрагивание сжатых губ, крошечную нервную дрожь в скуле, более глубокие, чем обычно, морщины у глаз, в которых читалась нечеловеческая усталость. За этим стальным спокойствием скрывалась буря — буря вины, ярости и боли, которую военный никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит себе показать. Он был отцом, который не уберёг своего сына от самого страшного удара.

Трое детей из класса Лейн стояли поодаль, сбившись в кучку. Они не понимали до конца, что происходит. Для них смерть была абстрактным понятием из книжек и фильмов. Они смотрели на гроб с пугающим, нездоровым любопытством, тихо перешёптываясь о чём-то своём, школьном. Их неокрепшие умы ещё не могли вместить всю чудовищность, весь ужас произошедшего. И эта их детская, неосознанная жестокость делала картину ещё более невыносимой.

Артур Вельт, её отец, казался самым разбитым из всех. Высокий, всегда такой прямой и подтянутый, он сейчас сгорбился, будто под невидимым грузом, который давил его к земле. Он смотрел в зияющую яму, словно надеясь, что это страшная ошибка, что сейчас гроб исчезнет, и его дочь выйдет оттуда живая и невредимая. В его молчании была такая тихая, всепоглощающая скорбь, что от неё сжималось сердце. Он был тенью самого себя — человеком, у которого вырвали душу, сердце и свет из глаз одним махом. Он потерял не просто дочь. Он потерял смысл.

Гроб с глухим, окончательным стуком коснулся дна могилы. Для Эллиаса этот звук прозвучал громче любого взрыва, громче рёва двигателей, громче собственного сердца. Это был звук конца. Конца её серебристого смеха, её застенчивой улыбки, её тихого голоса, читавшего стихи. Конца её будущего, их будущего, всех тех планов, что они строили, сидя на старой парковой скамейке.

Артур Вельт первым сделал шаг вперёд. Его пальцы дрожали, когда он зачёрпывал горсть холодной, сырой земли. Комья глины с глухим, бессердечным стуком ударились о полированную крышку гроба, оскверняя её безупречную поверхность.

— Ты была... ты была светом, доченька... — его голос дрогнул, надломился и сорвался на жалкий, беспомощный шёпот. Он сделал паузу, сглотнув ком, подступивший к горлу, и не смог больше вымолвить ни слова. Просто покачал головой, и по его щеке скатилась единственная, но такая тяжёлая слеза. — А этот мир... слишком тёмный для таких, как ты.

Феня двинулся резко, почти бросился к могиле. Он швырнул землю с такой силой, с такой немой яростью, будто метал в лицо невидимому убийце. Сжал кулаки так, что костяшки побелели, и его плечи напряглись, будто он готов был прямо сейчас, здесь, на кладбище, броситься в бой с несуществующим врагом.

— Чёрт!.. Чёрт! — только и смог выдавить он сквозь стиснутые зубы. И в этом сдавленном, хриплом крике была вся его ярость, всё отчаяние, вся беспомощность и боль тринадцатилетнего мальчика, столкнувшегося с непостижимым злом.

Гаррет молча, с чисто военной выверенностью, бросил свою горсть. Движение было чётким, автоматическим, лишённым какого-либо видимого чувства. Затем он отошёл в сторону, давая место Эллиасу. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом приёмного сына — и в нём Эллиас прочёл всё, что было скрыто за каменной маской: и глубочайшее понимание, и разделённую боль, и немой, но отчаянный вопрос: «Держишься, сын?»

Эллиас стоял, не двигаясь. Ноги будто вросли в сырую, негостеприимную землю. В его зажатой в кулаке руке холодная земля смешивалась с твёрдым пластиком заколки — той самой, с крестом, которую она носила каждый день, которую он сейчас держал как последнюю ниточку, связывающую его с ней. Металлическая застёжка впивалась в ладонь, но эта боль была ничтожной, почти приятной по сравнению с той всепоглощающей агонией, что разрывала его изнутри на миллионы мелких, окровавленных осколков.

— Почему?.. — прошептал он так тихо, что это услышал только ветер, игравший его золотистыми, безжизненными прядями. — За что?.. Что мы сделали не так?..

...Но никто не ответил. Небеса молчали. Только сирень, символ той самой весны, что забрала её, продолжала беззаботно кивать своими нарядными, душистыми гроздьями, словно насмехаясь над его горем.

Медленно, будто против собственной воли, он разжал онемевшие пальцы. Комок земли и маленькая пластиковая заколка упали на крышку гроба с глухим, финальным стуком. Казалось, вместе с ними в эту тёмную, холодную яму ушла не только Лейн, но и последняя частичка его прежней жизни, того наивного мальчика по имени Эллиас, который умел смеяться, доверять и безумно, до боли в сердце, надеяться.

И тогда он поднял голову. Его янтарные глаза, ещё секунду назад пустые и выгоревшие, вспыхнули. Но это был не огонь жизни, не отсвет былого счастья. Это был холодный, ровный, безжалостный огонь мести.

— Я найду его, — прозвучало уже громче, но без тени дрожи. Его голос был низким, металлическим, отточенным, как лезвие боевого ножа. — И он заплатит. За всё.

Никто не ответил. Не было возражений, не было призывов к благоразумию. Даже Феня, обычно такой болтливый, лишь стиснул зубы до хруста, и в его глазах вспыхнул ответный огонь — дикий, яростный. Гаррет не одёрнул его, не призвал к осторожности. Он лишь смотрел на своего сына, и в его суровом, непроницаемом взгляде читалось тяжёлое, безмолвное, но абсолютное согласие. Это был не детский лепет. Это была клятва.

Эллиас резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Спина его была прямой, плечи расправлены, шаг твёрдым и уверенным. Со стороны он мог показаться собранным, сильным. Но каждый, кто видел в этот момент его лицо, понимал — этот мальчик только что похоронил не только Лейн. Он похоронил и часть себя. Ту самую, что умела любить, верить в добро и видеть в мире что-то, кроме боли и тьмы. На её месте осталась лишь пустота, заполненная стальной решимостью и ледяной ненавистью.

Феня, отойдя в сторону, с размаху ударил кулаком по шершавому стволу старого дуба. Острая, ясная боль в костяшках была слабым, но единственным отвлечением от хаоса, бушевавшего в его душе. «Мы найдём этого ублюдка, Шифт, — мысленно, с силой, пообещал он уходящей спине друга. — Мы найдём его, даже если для этого придётся перевернуть и сжечь дотла этот ебаный мир. Обещаю».

Гаррет, наблюдая за удаляющейся, одинокой фигурой сына, снял фуражку и медленно, с непривычной усталостью, провёл рукой по лицу. Все маски были сброшены. На его лице, наконец, проступила та самая усталость, которую он так тщательно скрывал — усталость не от одного дня, а от всей жизни, полной потерь и крови. «Прости, мальчик, — беззвучно прошептал он, глядя в спину Эллиасу. — Прости, что не уберёг. Не сберёг твой хрупкий мир. Но я научу тебя выживать. Я сделаю из тебя бойца. Даже в этом аду, что зовётся жизнью, ты должен выстоять».

Поодаль, под сенью тёмного кипариса, неподвижно стоял Альтаир. Он не был частью этого круга горя, он был лишь холодным, сторонним наблюдателем. На его лице не было ни капли сочувствия или печали — лишь холодное, аналитическое, почти хищное любопытство. Его пронзительный взгляд был прикован к золотоволосому мальчику. «Интересно, — думал он, и на его губах играла чуть заметная, кривая ухмылка. — Сколько продержится этот златовласый пай-мальчик, прежде чем этот мир переломит его окончательно? Или... он уже сломлен? И из этих обломков родится нечто новое? Нечто... куда более любопытное».

Лейн... Её не было. Её тело лежало в холодной земле, её смех умолк навсегда. Но её призрак, её лёгкая, невесомая тень витала в самом воздухе, в шепоте листьев над головой, в дуновении ветра, что трепал волосы собравшихся. Она была в сжатых до крови кулаках Эллиаса, в молчаливом, яростном гневе Фени, в скорбной, несгибаемой стойкости Гаррета. Её короткая, яркая жизнь оборвалась, не успев по-настоящему начаться, но её смерть навсегда изменила судьбы тех, кто остался. Для кого-то это стало концом. Но для Эллиаса Тэтчера это было только началом. Началом долгого, тёмного пути, в конце которого его ждало либо возмездие, либо гибель.

После смерти Лейн прошёл ровно месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Каждая минута из них тянулась, словно расплавленный свинец, медленно и мучительно прожигая душу. Для Шифта время утратило свою власть, превратилось в статичный, застывший фон. Оно остановилось в тот самый миг, когда он в последний раз увидел её — обугленное лицо, залитое кровью и выделениями из глаз, пустые глазницы, уставившиеся в никуда. Этот образ въелся в сетчатку, стал навязчивой картинкой, которая всплывала каждый раз, когда он закрывал веки.

Он не жил — он существовал. Без цели, без желаний, без будущего. Тяга к знаниям, которая когда-то двигала им вперёд, угасла. Подвиги, амбиции, стремление доказать что-то отцу — всё рассыпалось в прах, как тела убитых в том бункере из его детства. Теперь его миром были четыре стены его комнаты, ставшие одновременно и убежищем, и тюрьмой высшего сорта.

Шифт гнил заживо, и он это прекрасно осознавал. Без каких-либо оправданий, без попыток сопротивления. Он просто позволил тёмной, вязкой трясине отчаяния медленно засасывать себя. Уже четыре дня он не переступал порог своей комнаты. Питался одной лишь лапшой быстрого приготовления, которую готовил, не вставая с кровати, и запивал её простой, безвкусной водой. Сигареты, которые он в отчаянии попытался использовать как якорь, не помогали. Дым лишь обжигал горло, но не приносил забвения. Вчера он с отвращением швырнул почти полную пачку в угол, где она и лежала, немой укор его слабости.

Любая мысль, любое мимолётное воспоминание — о её улыбке, о звуке её смеха, о том, как её волосы развивались на ветру — тут же оборачивалось приступом душевной боли. Острой, физической, будто кто-то вырывал из него куски плоти. У него не было сил даже на самые простые действия. Говорить. Двигаться. Ходить. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и чувствовал, как его собственная жизнь медленно утекает сквозь пальцы, как песок.

Дверь в его комнату со скрипом открылась. Скрип этот был похож на стон умирающего зверя, врывающийся в гробовую тишину. В комнату ворвался запах гнили и пепла — не только физический, но и метафизический, запах распада его собственного духа.

— Сын, всё нормально? — Голос Гаррета прозвучал приглушённо, с нотой сдержанной, но явной тревоги. Он не решался переступить порог, застыв в дверном проёме, как неприкаянный дух.

Шифт даже не пошевелился. Его взгляд, пустой и застывший, продолжал упорно впиваться в потолок, словно он пытался разглядеть в его белизне ответы на вселенскую несправедливость. Он был в другом измерении, в мире, где не было ничего, кроме боли и тишины.

Гаррет, преодолевая невидимый барьер, медленно зашёл внутрь. Воздух в комнате был спёртым, густым, пахло немытым телом, старой едой и чем-то ещё — безысходностью. Пахло так безумно сильно, словно в этом помещении что-то действительно умерло и уже начало разлагаться.

— Я устал, босс, — тихо прошептал Шифт, не глядя на отца. Слова вышли шёпотом, едва слышным, словно он боялся, что громкий звук окончательно разорвёт его на части. Голос безумно дрожал, предательски выдавая всё внутреннее напряжение. Капилляры в его глазах были напряжены и красны, делая взгляд лихорадочным, почти безумным.

Гаррет, внимательно всмотревшись в сына, испытал шок, похожий на удар током. Перед ним был не его жизнерадостный, пусть и замкнутый, сын. Перед ним был призрак. Бледная, восковая кожа, впалые щёки, тёмные круги под глазами, которые казались бездонными колодцами. Он словно смотрел на труп, который по какой-то чудовищной ошибке ещё дышал. На лице Шифта застыла гримаса ужаса — не сиюминутного страха, а глубокого, вымороженного ужаса перед реальностью, в которой ему предстояло существовать.

Сердце Гаррета сжалось. Он мигом, почти рефлекторно, достал из кармана свой старый кнопочный телефон. Пальцы сами потянулись набрать номер скорой. Это было инстинктом, попыткой спасти то, что, казалось, уже невозможно спасти.

— Отец, подожди, — выдавил из себя Шифт, и в его дрожащем, надломленном голосе прозвучала капля былой воли. Он медленно, будто с огромным усилием, повернул голову. — Всё нормально, не беспокойся. Лучше ответь мне на вопрос.

По лицу Гаррета, обычно непроницаемом и строгом, прошла тонкая, блестящая капля пота. Он был безумно напуган. Не как военный перед лицом опасности, а как отец, видящий, как его ребёнок медленно угасает.

— Скажи мне. Ты военный, потому что ты Гаррет Тэтчер, или ты Гаррет Тэтчер, потому что военный? — спросил Шифт.

В его словах не было ни капли эмоций. Ни любопытства, ни вызова, ни даже отчаяния. Тон был ровным, металлическим, безжизненным. Словно беспредельно циничный компьютер выполнял заданную задачу, в ходе которой задавал вопросы, ответы на которые были ему уже известны.

Гаррет замер на мгновение, оценивая не столько вопрос, сколько состояние сына. Затем он медленно опустил телефон. Он смотрел на лицо Шифта, на эти запавшие, полные боли глаза, и с каплей тревоги в голосе, но всё же улыбнулся. Это была слабая, вымученная улыбка, но в ней была вся его отцовская любовь.

— Я военный, потому что я Гаррет Тэтчер, — произнёс он твёрдо, глядя прямо на сына. — Это мой выбор. Моя суть. Армия — это то, что я сделал с собой, а не то, что сделало из меня. Сын, посмотри на меня. По-настоящему.

Шифт медленно, будто его шея была из ржавых шестерёнок, повернул голову. Перед ним всё плыло, расплывалось в мутной пелене. Слёзы? Или просто истощение? Он практически ничего не видел, но смутные, размытые очертания Гаррета въелись ему в душу настолько, что даже в толпе тысяч людей он безошибочно узнал бы своего отца. Этот силуэт был его единственным маяком в кромешной тьме, последней точкой опоры в рушащемся мире.

Гаррет, не дожидаясь ответа, тяжело вздохнул и присел на край кровати рядом с сыном. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Он сидел, слегка сгорбившись, его обычно прямая, военная выправка куда-то исчезла, уступив место усталой позе обычного, смертельно уставшего человека.

— Моя жена умерла пятнадцать лет назад, — начал он, глядя не на Шифта, а куда-то вперёд, в пустоту, словно вглядываясь в прошлое. Его голос был тихим, ровным, но в нём слышалась давняя, незаживающая рана. — Она умерла от рака лёгких, неоперабельного. — Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Я сильно любил её. Сильнее, чем можно выразить словами. Так же, как и ты — Лейн.

Он повернулся к Шифту, и на его лице, обычно скрытом под маской суровости, была боль. Она не была выставлена напоказ, она скрывалась в уголках его глаз, в лёгкой дрожи губ, но была видна так явно, что Шифт почувствовал её почти физически.

— Я понимаю тебя, — тихо, но очень чётко произнёс Гаррет. — Понимаю эту пустоту. Это чувство, будто мир потерял все краски. Понимаю это желание просто лечь и не вставать, потому что любое движение, любая мысль — это боль. Я прошёл через это.

Тот посмотрел на своего сына — не как командир на солдата, а как отец на родного, истерзанного болью ребёнка. В его взгляде не было осуждения, не было призывов «взять себя в руки». Было лишь понимание и разделённое горе.

И тогда по щеке Шифта, по грязной, бледной коже, медленно, преодолевая сопротивление, потекла слеза. Она была горячей, живой, первой по-настоящему живой каплей за этот долгий месяц апатии. А за ней хлынули другие. Он не рыдал, не всхлипывал. Он просто сидел и молча плакал, тихие слёзы стекали по его лицу, смывая с него налёт мёртвого оцепенения. Это были слёзы не только по Лейн, но и по себе, по той части своей души, которая умерла вместе с ней. И по отцу, который нёс своё бремя, не прося о пощаде.

В комнате, пропахшей смертью и отчаянием, воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Шифта. Но это уже была не та гробовая тишина одиночества. Это была тишина понимания. И в ней, сквозь толщу боли, начала пробиваться первый, едва уловимый росток надежды. Ещё хрупкий, ещё слабый, но уже живой.

Разговор с Гарретом стал тем якорем, что на время удержал Шифта от полного погружения в трясину отчаяния. Его ментальное состояние, доселе напоминавшее разбитое зеркало, чьи осколки впивались в сознание при каждом неверном движении мысли, начало потихоньку затягиваться тусклой, но прочной пленкой. За этот месяц внутренняя буря, выворачивающая душу наизнанку, утихла, превратившись в глухой, почти не слышный гул где-то на задворках разума. Мысли о Лейн, ещё недавно острые, как лезвие скальпеля, и всепроникающие, как запах гари после пожара, теперь посещали его редко, будто сама вселенная, сжалившись над измученным мальчишкой, давала ему передышку, короткий вдох перед новым ударом.

Но Шифт не был наивен. Он знал: это затишье – обманчиво, как тонкий лед над черной бездной. Оно не несло исцеления, оно было лишь временным онемением, морозом, сковавшим рану, что продолжала гноиться глубоко внутри.

Комната Шифта.

Тишина. Она была не мирной, а тяжелой, густой, словно воздух наполнился свинцовой пылью. Спокойствие – не настоящее, а выстраданное, вымученное, купленное ценой добровольного одиночества. Шифт лежал на кровати, уставившись в потолок, где играли блики от проезжавших машин. Они скользили по его лицу, но не могли пробиться сквозь ледяную маску безразличия в его глазах.

— Тишина, спокойствие, — его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. Он говорил сам с собой, с пустотой, с призраками, что населяли его сознание. — Я уже давно ни с кем не общаюсь. Я уверен, это на пользу. Ситуацию с Лейн я не повторю. Не хочу терять близких, поэтому у меня их не будет.

Он медленно поднялся, сел на кровати. Пальцы судорожно впились в край матраса, белые от напряжения.

— Ненавижу каждого, кого я видел в своей жизни, — прошептал он, и в этом шепоте было столько накопленной, выдержанной, как старый яд, злобы, что воздух в комнате, казалось, загустел. — Ненавижу их улыбки, их взгляды, их пустые слова. Они все смотрят и ждут, когда я сломаюсь окончательно. Ждут, чтобы посмеяться. Чтобы пнуть того, кто уже упал.

В моменте его лицо исказилось. Мягкие, почти девичьи черты заострились, губы оттянулись, обнажив сжатые зубы, а в глазах, тех самых, ярко-желтых, словно два кусочка янтаря, вспыхнул огонь чистой, неразбавленной злобы. Он больше не был красивым мальчиком – он был зверем, загнанным в угол и готовым к прыжку.

С рычанием он сорвался с кровати. Тело, годами вымуштрованное железной дисциплиной Гаррета, само вспомнило боевые стойки. Он принял одну из них – низкую, агрессивную, готовую к атаке. И со всей силы, с криком, в котором выплеснулись месяцы боли, ярости и беспомощности, он вмазал кулаком в стену.

Глухой удар прокатился по комнате. Стена, казалось, вздохнула от боли. Картина, висящая на гвозде, – какой-то безликий пейзаж, подаренный школой, – задрожала, отчаянно заскрипев гвоздем. Со стены посыпалась штукатурка, белая пыль осела на его волосы, на плечи, на ресницы. Он стоял, тяжело дыша, глядя на небольшую вмятину в штукатурке. На костяшках его правой руки проступила ссадина, но боли он почти не чувствовал – ее заглушала адреналиновая волна.

Постепенно дыхание выровнялось. Ярость отступила, оставив после себя лишь горький осадок и знакомую пустоту. Он выдохнул, длинно и устало, прикрыл глаза, словно пытаясь стереть из памяти и вспышку гнева, и образ Лейн, неизбежно всплывавший в такие моменты. Он сел на кровать, сгорбившись, и уронил голову на левую руку. Пальцы вцепились в золотистые пряди, будто пытаясь вырвать из памяти навязчивые мысли.

— Конечно, есть два человека, которые останутся со мной, — его голос снова стал тихим, почти исповедальным. — Отец... и Фенька. Их потерю я точно не переживу. Больше никого. Никого.

Опыт – жестокий, кровавый опыт – научил его не доверять спокойствию. Покой – предвестник бури. Улыбки – маска, скрывающая кинжал. А потому он сознательно, методично ограничивал контакты, возводя вокруг себя высокие, неприступные стены. Он замуровал себя в этой комнате-склепе добровольно, хоронил заживо того старого Эллиаса, того наивного мальчика, который верил в добро и справедливость. Того, кто был слишком слаб, чтобы защитить тех, кого любил.

Но его одиночество, его траур нарушал всего один человек. Упрямый, как сто ослов, и настырный, как летняя муха. Рыжий парень с выбитым передним зубом и вечной ухмылкой на лице.

Феня не спрашивал разрешения. Он не стучался в дверь, не звонил. Он просто появлялся на пороге, словно возникал из ниоткуда. Его рыжий ирокез был как сигнальный флаг, его зелёные глаза, цвета мокрого янтаря, сверкали нахальной решимостью.

— Вылазь, ботаник, воняешь тут один, как падаль в жару, — бросал он, и его голос, хрипловатый от сигарет, был единственным звуком, способным пробиться через скорлупу Шифтового отчуждения.

Он не уговаривал. Он хватал Шифта за рукав, за запястье – цепко, по-дружески грубо – и тащил прочь. Прочь из каменных стен комнаты, где воздух был спертым и пахлом пылью, тоской и несбывшимися мечтами. Он тащил его на улицу, где пахло бензином, асфальтом после дождя и жизнью – шумной, грязной, неидеальной, но настоящей.

И Шифт, скрепя сердце, позволял себя тащить. Потому что в этом насильственном выдергивании из склепа была капля странного, почти забытого утешения.

Гардероб Шифта претерпел молчаливые, но красноречивые изменения. Исчез нарядный, но бездушный красный школьный костюм с нелепо яркой зеленой рубашкой. Исчезли тщательно отглаженные брюки и начищенные до блеска туфли. Теперь его заменяла практичная, почти утилитарная одежда, ставшая его новой униформой, его доспехами.

Зеленая толстовка из плотной хлопковой ткани, с потертыми до дыр локтями – свидетельница бессчетных часов, проведенных в тренировках, за книгами и просто в бесцельном лежании на кровати. Синие джинсы, не стесняющие движений, готовые к любым испытаниям. И грубые, видавшие виды красные берцы – те самые, его первые армейские берцы, что когда-то носил Гаррет. Они были тяжелыми, надежными, их подошва оставляла на земле четкий, агрессивный след. В них он чувствовал связь с отцом, с его силой, его несгибаемостью.

Но главное – перчатки.

Он снял их с полки, где они лежали, свернутые в тугой рулон. Красная кожа, прочная, как броня. Без пальцев, оставляющая фаланги открытыми для тактильного контакта, но прикрывающая ладони. И на каждой – на костяшках – стальные пластины. Они были тусклыми, матовыми, не отражавшими свет, а поглощавшими его, словно впитав в себя всю боль, всю ярость, все невысказанные слова, что копились в Шифте все эти годы.

На каждой пластине было высечено жёсткими, угловатыми, лишенными изящества буквами: "SHIFT".

Это была не просто кличка, данная когда-то в шутку Феней. Это было не случайное прозвище, подхваченное одноклассниками.

Это было обещание.

Обещание самому себе. Обещание ей. Обещание тому маньяку в козлиной маске и всему миру, что позволил этому случиться.

Он медленно надел перчатки. Кожа приятно обтянула ладони, пластины холодно прилегли к костяшкам. Он сжал кулаки. Металл уперся в кожу, напоминая о своей твердости. Каждое сжатие, каждый удар отныне был не просто жестом, не вспышкой гнева. Это было напоминание. Мантра. Клятва, высеченная в металле.

Пластины блестели тускло, даже когда луч заходящего солнца упал на них. Они словно впитали в себя все то, что Шифт больше не мог, не хотел высказать вслух. Они стали внешним проявлением его внутренней стальной воли.

Он подошел к зеркалу, висевшему на двери шкафа. В отражении смотрел на него не Эллиас Тэтчер, одаренный ученик, не Эллиас Рэйн, невинный мальчик из бункера. Смотрел Шифт. Юноша с золотыми волосами и янтарными глазами, в которых застыла вечная зима. В потертой толстовке, грубых берцах и с стальными буквами на костяшках.

Он поймал свой взгляд в зеркале и беззвучно повторил клятву.

Он не забыл.

Не простил.

Просто ждал.

Ждал своего часа. Ждал момента, когда обещание, высеченное в металле, станет явью.

Прошло долгих 4 года. Шифт, несмотря на ограничение своего круга общения, не переставал развиваться, посещать учебное заведение, заниматься спортом. Он, наоборот, стал только лучше. Его успехи в учебе превысили знания не только обычного ученика 10 класса, но и достигали уровня студента 2 курса по профессии физика-ядерщика, на которого Шифт и хотел пойти учиться из-за универсальности этого диплома. Теперь его комната перестала напоминать по обстановке гробницу, где любой свет превращался в очевидную угрозу. Теперь она была наполнена яркими зелено-красными стенами. Очевидно, что зеленый и красный — любимые цвета Шифта в равной степени. На его столе была книга по ядерной физике и продвинутой инженерии, сплетенная со сборником анекдотов и шуток. В его гардероб вернулся красный костюм с зеленой рубашкой, но к нему добавились белые текстильные перчатки и белые туфли. Хотя он надевал его только на официальные мероприятия или когда нужно было произвести хорошее впечатление на определенных людей. Тем не менее, его ныне дерзкая и подростковая натура обычно брала верх над интеллигенцией.

Комната Шифта.

Шифт лежал у себя на кровати, на нем лежал блокнот, а в левой руке ручка, он что-то рисовал или записывал, было не ясно, символы были схожи с теми, что находились в логове маньяка. Со стороны двери послышался глухой стук, Шифт подорвался с кровати, метнул блокнот в сторону, после чего подбежав к двери, дернул за ручку. На его лице была легкая улыбка, а глаза чуть расширены. В дверном проеме показался знакомый рыжий ирокез. Сегодня тот выглядел очень по-деловому, на нем был костюм зеленого цвета, с красной рубашкой, на костюме полоски были чуть яркого оттенка, шли они по диагонали. На глазах были черные очки, линзы которых были колхозно затонированы. Видимо, тот не додумался просто купить солнцезащитные очки. На руках были черные перчатки, на костяшках которых были стальные пластины. На ногах были темные туфли, из носков которых выглядывали небольшие лезвия. Под его деловым костюмом можно было заметить пистолет Глок-18, скорее всего травматический. Увидев костюм напарника, Шифт в мыслях усмехнулся, ведь тому явно за это предъявят. Он задал вопрос:

— Куда ты так вырядился?

— Заткнись, — ответил Феня со слегка недовольной и серьезной миной на лице.

Отойдя от двери, Шифт пустил внутрь своего друга.

— Посиди пока на кухне, я оденусь и пойдем.

Пройдя на кухню, Феня встретил Гаррета, после чего поспешно положил руки в карманы и закинул ногу на ногу. Гаррет спросил:

— Куда вы так вырядились?

Феня без задней мысли ответил:

— В казино. Сегодня же праздник, — на его лице появилась ехидная улыбка.

— Лудомана из него не сделай, — Гаррет был серьезен, как и всегда, но на его лице была маленькая улыбка, а брови немного сдвинуты.

— Его-то? Мне бы там самому не остаться в долгах.

В тот момент в дверном проеме показался Шифт в костюме с полностью инверсированной цветовой гаммой Фени. Красный костюм, зеленая рубашка, белые очки, перчатки и туфли. Слегка серьезной гримассой он приподнял очки двумя пальцами.

— Готов? — в его голосе звучала уверенность и капля азарта, он знал, что заработает сегодня много денег.

— Готов, — так же монотонно произнес Феня. Он был спокоен, с небольшой частичкой азарта в глазах.

Причиной их делового вида была "Ночь азартных игр" — день в году, когда все местные казино работали круглые сутки и принимали людей всех возрастов. Есть несколько версий, почему возник этот день и почему он отмечен как выходной. Одна из них заключается в том, что глава нынешней семьи Боатур именно в этот день совершил главную победу в своей жизни и одолел своего старшего в главной игре его жизни, в праве на ведение семьи вперед. По другой же версии, этот праздник возник случайно, ведь именно в этот день все казино еще с древних времен запускали детей, чтобы отмыть деньги на их проигрышах и выигрышах. Никто не знает, какая из идей более правдива, ведь оба этих события действительно были. Быть может, они подкрепляли существование друг друга?

Возвращаясь к Шифту и Фене, которые только покинули дом. По пути в казино у них завязался небольшой разговор.

— Как думаешь, сколько людей там будет? — руки Фени были в карманах, а взор направлен куда угодно, но не вперед.

— Не знаю. Наверное, тысяча, две, может больше. Я не знаю, какой там зал, — руки Шифта были свободны, а взгляд был направлен только вперед. Тот был уверен, что оторвется по полной.

Спустя полчаса.

На горизонте виднелся Сверкающий зал застекленного Казино «30-11». На парковке виднелось огромное количество машин. Словно их там было миллион, или даже миллиард, но количество даже не превышало пятисот.

Зал был словно живым, он дышал, говорил, кричал о том, мол «я здесь! заходите!». Янтарно-оранжевые, застекленные двери виднелись издалека, а различные сверкающие огни будто указывали дорогу и кричали: «Вот вход, заходите!».

Наступил тот самый момент. Феня вырвался вперед Шифта и подбежал к дверям уже оговоренного нами цвета. Рев казино изнутри так и зазывал. Кто-то говорил по телефону, кто-то кричал, а кто-то не мог сдержать в себе горечь поражения или счастья победы.

Распахнув двери, в обоняние Фени ударило огромное количество запахов. Разные ароматы, начиная с явного пота, заканчивая дорогими духами и сигарами. По его ощущениям, тот был самым ярким на этом огромном поле. Словно на своей родине, ему было по-настоящему хорошо, даже когда тот еще не зашел в зал, будто уже выиграл несколько миллиардов.

Шифт, скрестив руки, наблюдал за Феней и его надо «выступлением», после чего проследовал за ним. Зайдя в закрытый, обширный зал, они расположились около дверей.

Шифт годами собирал карманные деньги и иногда работал на разгрузке, так что в его руках на то время были весьма солидные деньги — 300 тысяч рублей (в современном эквиваленте). Феня же из-за более расточительного образа жизни накопил за 4 года всего 120 тысяч.

— Куда пойдешь? — спросил Шифт, засматриваясь на столы с покером и блэк-джеком.

— Я пойду в випку, по карте, — так же сказал Феня, его руки были скрещены на груди, а ноги слегка поджаты. — А сам куда? — дополнил тот.

— Наверное, в покер или блэк-джек, там шансов больше, чем на рулетке и автоматах. Да и там я смогу свои мозги показать.

— Это казино, а не урок математики, давай про вероятность потом, лето в разгаре.

— В любом случае, это интересно и интеллектуально.

— Ботан играет в ботанские игры… — с небольшой ухмылкой сказал Феня.

После этого они разбежались по разные стороны зала. Шифт отправился к столам для блэк-джека, а Феня в випку, где в основном были рулетка да слоты.

Стол для игры в блэк-джек.

Шифт медленно подходит к нему и, хватая край стула, дерзко садится. Его белые очки, к удивлению многих, не отражали ни капли волнения. Обычно очки отражают душу человека, который их носит, но в этот раз очки словно показывали людям то, что они не ожидают увидеть. Полное спокойствие, словно тот был уверен в каждом своем действии, начиная от поправления тех самых очков, заканчивая игрой. Ни единой ошибки в его действиях.

Помимо крупье, за столом сидел высокий мужчина в таком же красном костюме.

— А у тебя есть вкус, парень.

Приподняв очки и подмигнув Шифту, он стартовал первую раздачу. Шифт вел игру максимально спокойно, отвечая на ходы противника хладнокровно, не показывая волнения, считая каждую карту и не делая неверных ходов, как ему казалось.

Игра за игрой он выигрывал, его ставки росли, и теперь сумма его фишек перевалила за несколько миллионов. Внезапно мужчина в красном костюме сделал глубокий выдох, и улыбка пропала с его лица. Он поставил на кон значительную сумму — 1,5 миллиона. Шифт, ожидая таких же легких побед, без грамма сомнений принял её.

Красный зал казино гудел, словно турбина. В воздухе всюду витал запах дорогих духов и дым дорогих сигарет.

Крупье начал раздачу. Карты легли на стол так же легко, будто бы предвещая легкую победу. Посмотрев в карты, Шифт не выдержал и выдал небольшую ухмылку. Червовый туз (11) и бубновая девятка (9) лежали прямо перед ним. Крупье в открытую достал шестерку. Мужчина в красном не подал ни одного признака — очевидно, у него было меньше 20.

Раздача продолжается.

— Еще.

Мужчина в красном сказал это без единой доли сомнения в голосе, а Шифт лишь подумал: "Да черта с два, у него там 21 собирается."

Карта скользнула из рук крупье — 4 черви. Вытянув еще одну карту, крупье получил 10 черви.

Пришло время вскрываться. На руках Шифта — 20. Открывая последнюю карту, крупье обнажил пятерку треф. Изо рта Шифта пошел видимый холодный пар, а на лбу выступило несколько капель пота. Незнакомец перевернул карту — шестерка пик. "Да ну нет..." — пронеслось в голове Шифта перед самым важным моментом в его жизни.

Туз пик.

Очки Шифта дали трещину и показали его глаза. Его глаза были стеклянными, но не проронили и слезинки. Зрачок был уменьшен так, словно его изнутри засасывает черная дыра. Руки дрожали, рот был слегка приоткрыт. В голове Шифта сразу пробежали все возможные ходы, которые он делал. «Что я сделал не так?» — мигом пронеслось в его сознании.

— Извини, малой, возьми это как утешительный приз. Ты держался молодцом.

С очередной ухмылкой неизвестный кинул Шифту карту Джокера, что выглядела как Шифт, но... другой... Правая рука была заменена золотым протезом, костюм совпадал, но взгляд был более... театральным... Быть может, это намек?

Феня в вип-зале.

Самое время показать самую лудоманскую душу в этом казино. Феня уверенно сидел за автоматом с буйным названием «Зевс». Видимо, тот играл только на нем.

В его глазах виднелся ярко-золотистый азарт. Звон монет не вылезал из его головы, а на лице выступала огромная улыбка, ожидающая, пока тот не выиграет достаточную для него сумму. Дернув за рычаг лазурно-молочного окраса, перед его взором стал проноситься яркий прокрут барабанов, звук которых тот уже выучил. Сквозь его темные, тонированные линзы виднелся безумный спектр эмоций, кой так и просился выступить наружу.

— Давай... давай! — послышалось из его рта, пока тот слегка потирал руки под мелодию прокрута. Тот поставил значительную сумму в 80 тысяч.

Первым числом выступила алая семерка. Его глаза заискрились еще больше, словно тот ярче всех сиял в этом густом зале.

Выступила вторая семерка. Его удивлению не было предела. В моменте, у того в голове пронеслось, как тот бежит хвастаться Шифту с огромным банком денег. Вокруг Фени повисло что-то вроде ауры токсичного цвета, пока его глаза горели ярко-оранжевым с переливами солнечно-золотого, выделяя весь азарт его души на волю.

Выступила третья семерка. Лицо Фени расплылось в яркой улыбке, а глаза расширились до такого момента, что количество морщин на лбу было не сосчитать.

— ДА! — словно рев машины, пролетел его ярый крик по вип-залу. Под мелодию выигрыша, тот подпрыгнул со стула, и чуть ли не в плясе, и чуть ли не доставая своими прыжками до потолка, кричал и благодарил бога за данное счастье.

В его воплях было больше радости, чем в каждом ребенке на земле после покупки любой дорогой вещи, о которой они мечтали. Спектр его эмоций направился лишь в позитивную сторону. Без тревоги или страха поражения, это отступило после выступления третьей семерки на экране «Зевса».

— 27 МИЛЛИОНОВ… — словно писк маленькой девочки, с огромным эхом разнеслась данная фраза по вип-залу, выходя за ее границы. Даже с другой стороны зала Шифт услышал его вопль.

Весь в поту и с сверкающими глазами, тот выбежал из вип-зала в поисках Шифта.

— БОТАНИК, 27 МИЛЛИОНОВ ЗА ЕБАННЫЕ 20 МИНУТ! — ревом произнеслись и на то в шумном зале. Словно казино было его вторым домом. Кружась в виртуозе, тот сиял ярче звезд. Один его взор был словно Бетельгейзе, но ярче в миллионы раз.

Шифт же услышал своего напарника как раз в тот момент, когда отдыхал после партии в двадцать одно. Мольбы о том, чтобы тот обошел его стороной, никак не были услышаны, и Феня, как только заметил на горизонте Эллиаса, сломя голову пошел к нему.

— ЭЛЛИАС, 27 МИЛЛИОНОВ! — его радости не было предела, пока сам Шифт был слегка опечален своим проигрышем.

— И что делать на них будешь? — монотонно спросил Шифт, с небольшой ноткой зависти и тоски. Тот слегка отвел взгляд, руки были скрещены на груди.

— Очевидно, поставлю всю под большой множитель.

— Ты еблан? — Шифт озабоченно посмотрел на своего лудоманского напарника. — Не играй больше, сумма большая. Проиграешь и всё, будто ничего и не было.

— Мне плевать, я в кураже. — В глазах все так же пылал азарт, а слова вылетели из его уст с небольшой злобой, или скорее похоже на то, что он в своем роде гипнозе.

— Ладно, играй. Только мой дом не ставь.

— Не беспокойся, я выиграю еще больше. — промолвил тот и направился в сторону рулетки, попутно потирая руки, готовясь к очередному выигрышу.

Шифт переходит к покеру.

После такого провала и отдыха после него, на руках Шифта осталось 500 тысяч и карта, которая теперь лежала в его нагрудном кармане. Он мог бы уйти, но, учитывая то, как Феня отрывается с азартными играми, тот решил, что стоит попробовать что-то иное, к примеру, покер.

Подойдя к столу, он взял с подноса девушки бокал шоколадного коньяка и выпил, пока она не успела забрать. Несмотря на то что ему всего 16, алкоголь превратил его не в амебу, а в более уверенного в себе человека. Резко дернув стул, тот сел за стол.

Это был двухкарточный покер. За столом сидели 3 ничем не примечательных молодых человека и одна дама, но помимо них вновь была особая персона. Самая яркая аура выливалась из Шифта. Тот был уверен в своей победе, но также его очки сливали все эмоции, пока душа кричала о том, что он выиграет.

Первая раздача.

На стол выложили четверку бубен. В руках Шифта была пара тузов — червовый и пиковый. Больший банк в первый же ход выпал на него.

Выложив на стол 20 тысяч, он ожидал решений других. В первый ход мужчина в белом спасовал. Остальные приняли. «Пока все идет хорошо» — пронеслось в голове Шифта.

На стол выпали червовые дама и король. Трое мужчин за столом выбрали чек, но женщина решила повысить до 40. Никто не спасовал, все сделали колл, но Шифт ответил на её рейз своим рейзом, повышая до 120. Двое мужчин сбросили, но остальные приняли.

Легкая рука крупье выложила на стол червового туза. Джекпот — тройка тузов. Сейчас на столе не может быть колоды сильнее, кроме флеша. Все сделали чек.

Показалась последняя карта... Бубновый туз. У Шифта в руках четверка тузов — почти сильнейшая карта на столе. Он поднял ставку до половины пота — 230 тысяч. На руках у Шифта оставалась только двадцатка. Все приняли ставку.

В руках неизвестного мужчины были 2 короля, а у дамы — червовый валет и 9 пик. Шифт в очередной раз приблизился к провалу так близко, как только мог, но сейчас у него на руках 1 миллион 150 тысяч. 10 тысяч он передал крупье за удачу.

Так шла игра за игрой. Шифт выигрывал и проигрывал, но его баланс никогда не падал ниже 500 тысяч, и он почти всегда отыгрывался. Но он почувствовал что-то...

Раздача.

На столе — 10 пик. В руках Шифта — валет и дама пик. Мужчина в белом озарил своим голосом тишину.

— Ва-банк.

Короткая фраза, которая пронзила Шифта до души. Тот слегка занервничал. Из рук персоны ушла сумма 10 миллионов. Все спасовали. Но Шифт решил, что во второй раз наживу он не упустит.

Ставки приняты. Пот — 14 миллионов.

На столе появляется девятка пик, следом за ней — семерка пик, пятерка... На руках Шифта почти идеальные условия, но шанс, что на стол упадет червовый туз... На лице мужчины в белом была нескрываемая улыбка. У того были 8 и 6 — стрит-флеш. Сильнее этого только флеш-рояль, для которого нужен... На стол скользит последняя карта. Пиковый туз. Шифт не сдерживал радости, он чуть ли не подпрыгнул от восторга. Его тело в очередной раз кричало о том, что уверенность была не просто так. Руки слегка дрожали, а улыбка была с слегка открытым ртом, показывая неистощимый поток эмоций, шедший только в плюс. Он снял очки, на его глазах была решимость. Крупье дал команду:

— Вскрываемся.

Шифт с легкостью распахнул свои карты. У мужчины были ровно те карты, какие думал Шифт. Он загребал все фишки в свои руки, оставив крупье миллион.

Мужчина в красном прошел мимо Шифта и вытянул карту. Шифт на секунду заметил золотой цвет, когда дернул мужчину за рукав, но тот с легкостью выбрался.

"Да кто ты, черт возьми, такой?" — думал Шифт.

Возвращаемся к главному лудоману этого зала. Тот стоял возле рулетки, на балансе 27 миллионов. Глаза полны страха, но и с одной стороны уверенности. Тонированные очки не могли сдержать всего потока его переживаний.

— Ставлю 10 мультов на зеро, — монотонно вылетело из его уст, пока его взгляд падал только на рулетку. Руки были в карманах, а тот весь был в поту. Глаза все еще сияли как никогда, а лицо расплывалось в странной ухмылке, словно психа.

С баланса списались все деньги. Рулетка начала крутиться. Сердце замерло, а вокруг стола стояла густая, словно туман, тишина. Сердце стало так сильно биться, что все в зале могли услышать его биение. В тот момент, тот был живее любого человека в зале.

— Давай же… — шепотом пролетело по залу. Этот шепот слышал, чувствовал каждый, кто находился там. Тревога царила вокруг стола, но глаза Фени сияли ярче чего-либо, освещая эту непроглядную тьму. Рулетка стала медленно останавливаться. 34..35..36… Дыхание замерло, ровно как и металлический шар на цифре 37. Глаза Фени снова расширились до предела, а зрачки стали больше, чем мечты маленького ребенка. Блики из его глаз пробивались сквозь его тонированные очки.

— 120 МИЛЛИОНОВ.. — послышался громкий крик, разносящийся эхом по всему казино, после которого прозвучал глухой стук по полу. Радости не было предела. Тот кричал, вопил, бегал, прыгал, танцевал и выражал свои эмоции всем телом.

Спустя час.

Шифт подошел к Фене, глядя на то, как он без своего пиджака и еще одного зуба молит дать ему еще немного в долг. Феня проиграл все, включая свою гордость. Но этого мало — ведь он еще залез в долги. Он должен был казино более 5 миллионов.

Гаррет подошел к Шифту сзади и положил руку на плечо:

— Лудоман?

— Я-то? Ты на этого посмотри.

(В конце концов Шифт выкупил долг Фени у казино и теперь будет ему об этом часто напоминать)

3 сентября 91-го.

Воздух в классе был густым и спёртым, пахнущим старой меловой пылью и скукой. Первый звонок уже отзвенел, но летняя вязь ещё цеплялась за души, делая возвращение за парты особенно тягостным. Шифт сидел за последней партой среднего ряда, его взгляд был отсутствующим, пальцы выводили на полях тетради различные оптические иллюзии. Он чувствовал себя рыбкой в мутном аквариуме, чьи стены сжимались с каждым днём. Ему было семнадцать, а мир казался тесным и предсказуемым.

Эхом по кабинету, разрезая монотонный гул голосов, раздался противный, залипающий скрип двери. В проёме возник силуэт. Новенький.

Он вошёл не как все — робко, озираясь. Он перешагнул порог с холодной, почти хищной уверенностью, будто входил не в учебный класс, а на территорию, которую уже считал своей. Его образ был выверен до мелочей и кричал о принадлежности к определённой касте: чёрные, плотно сидящие джинсы, поношенная, но качественная кожанка, тёмные очки, дорогие часы на запястье. И — завершающий штрих — кепка с уродливо плоским закруглённым козырьком, тень от которой скрывала верхнюю часть лица. На подбородке щетинилась короткая, но ухоженная бородка. Эталонный гопник. Но не уличный отброс, а нечто иное — словно архетип, воплощённый в плоти с пугающей точностью.

Он не сказал ни слова, позволив своему появлению сделать всю работу. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно прополз по рядам, задерживаясь на лицах. Несколько девушек на передних партах ахнули, выдохнув с почти блаженным придыханием. Их неопытные взоры выхватывали лишь поверхностное: красив, умен, силен. В нём была аура опасности, которая манила, как огонь мотыльков.

Феня сегодня отсутствовал. Единственное свободные места в классе были на первой парте и рядом с Шифтом. Новичок двинулся к свободному месту. Его шаги были бесшумными, несмотря на грубую обувь. Девушки, ещё секунду назад смотревшие на новичка с обожанием, теперь насупились, их лица исказились гримасами разочарования и брезгливости.

— Да как можно с этим изгоем сидеть! — шипнула одна, рыжеволосая, с бантом неестественного размера.

—Почему не со мной! — всхлипнула другая, драматично заламывая руки.

—Ты просто портишь свою репутацию, сидя с ним! — это была третья, с лицом, на котором читались амбиции будущей социальной интриганки.

Их возгласы были фоновым шумом, на который Шифт давно перестал обращать внимание. Он наблюдал за новичком. Тот, в свою очередь, повернулся к нему. Его взгляд, теперь видимый полностью, был тёмным, пронзительным, лишённым юношеской неуверенности. Он скользнул по Шифту — по золотистым волосам, ярко-жёлтым, почти янтарным глазам, зелёной кофте, простым джинсам и начищенным до блеска красным берцам — и не нашёл в нём ничего странного, ничего, что вызывало бы отторжение. Напротив, в его взгляде мелькнуло нечто вроде одобрения. Шифт выглядел лучше большинства обитателей этого аквариума — чистое, гладкое лицо, идеальная осанка, следящий за тобой, а не блуждающий по потолку взгляд. Он будто отталкивал саму возможность какой-либо генетической неопрятности в виде жидкой растительности на лице или чего похуже.

Он опустился на стул, откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Его поза была одновременно расслабленной и готовой к мгновенному действию.

— А за что они так с тобой? — его голос прозвучал ровно, монотонно, но в этой монотонности читался неподдельный, аналитический интерес.

Шифт медленно перевёл взгляд с окна на соседа. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.

—Серьёзно? — он повторил вопрос, давая себе секунду на формулировку. — Судьба у меня тяжелая, если вкратце. Близких и тех, кого я считаю людьми, немного. — Его глаза, обычно острые, сейчас были слегка расслаблены, прикрыты плёнкой отстранённой грусти. Он не жаловался. Он констатировал.

Новичок кивнул, будто получил ожидаемый ответ.

—Значит, для меня большая удача говорить с тобой? — он наклонился чуть ближе, и Шифт уловил лёгкий запах дорогого табака. — Я бы сказал, мы уже достаточно близки — сантиметров двадцать между нами, нет?

Шифт фыркнул.

—Твой юмор не острее козырька этой кепки.

Реакция последовала мгновенно. Альтаир — имя ещё не звучавшее в этом классе — сдернул с головы свою кепку и с силой швырнул её на пол. Пластиковый козырёк жалобно щёлкнул о линолеум.

— Какой кепки? — спросил он с абсолютно невозмутимым лицом.

Тут же, как по команде, несколько девушек с передних парт бросились подбирать ненавистный головной убор, толкаясь и перешёптываясь. Альтаир не удостоил их ни взглядом.

— Странные эти существа — люди, — сказал он, с хрустом повертев шеей. В его голосе не было ни презрения, ни удивления — лишь констатация факта, как если бы он наблюдал за поведением муравьёв.

— Думаешь, почему я общаюсь лишь с некоторыми? — парировал Шифт.

— У вас в школе все такие отбитые, или мне конкретно повезло попасть в такой класс? — Альтаир окинул взглядом помещение, и его взгляд, казалось, фиксировал каждую мелочь, каждую потёртость на партах, каждую трещину на потолке.

— Если для тебя учиться в школе, которую курирует главная семья в мире, — ненормально, то да, — Шифт пожал плечами.

Альтаир снова повернулся к нему, его тёмные глаза сузились.

—А ты глянь... Я что, не противен тебе? Или чем заслужил такой тёплый приём?

Вопрос висел в воздухе. Шифт почувствовал лёгкое напряжение. Это был не просто интерес. Это был тест.

—Задавай поменьше вопросов — тогда, может, и подумаю, — уклончиво ответил он, возвращаясь к своим узорам. Но он уже понимал — равнодушие этого дня закончилось.

Следующий день

Феня, бледный, но бодрый, как ни в чём не бывало, ввалился в класс под завывание звонка. Его рыжий ирокез был слегка помят, под глазами залегли тёмные тени, но улыбка, лишённая одного переднего зуба, сияла во всю ширину лица. Никто, кроме Шифта, не обратил на его появление внимания — все уже привыкли к его хаотичным визитам. Он плюхнулся на своё место рядом с Шифтом, откинулся на спинку стула, закинув руки за голову, а ногу — на ногу.

— Бро, как ты? — спросил он, посматривая на Шифта с ленивым интересом.

— Всё шикарно, ты как? — ответил Шифт, и на его лице тоже появилась лёгкая, почти незаметная улыбка. Его поза была сегодня необычно открытой: ноги широко расставлены, руки лежат на столе, пальцы расслаблены. — Прикинь, к нам новенького перевели. Я с ним уже познакомился, вроде нормальный.

Феня приподнял бровь, его лицо исказила гримаса недопонимания.

—Чее, ты знакомиться умеешь? — он не мог скрыть лёгкого изумления.

Шифт покачал головой, изображая лёгкое раздражение.

—Нет, я антилопа с винтами, вкрученными в голову, и не умею общаться, кроме как с тобой. Конечно, умею, — его тон был сухим, но в глазах прыгали весёлые искорки.

Их диалог прервало новое появление. Дверь открылась, и в класс медленно, с театральной неспешностью, вошёл Альтаир. Он стоял в дверном проёме, словно давая всем возможность рассмотреть себя. Он явно ожидал повтора вчерашнего представления — вздохов, восхищённых взглядов. Но класс встретил его гробовой тишиной. Девушки, вчерашние поклонницы, сидели, уткнувшись в тетради, их спины были напряжены. Альтаир медленно улыбнулся. Улыбка была холодной, почти невидимой, но Шифт её уловил. Это была улыбка человека, который лишь подтвердил свою догадку.

Всё ещё стоя на пороге, Альтаир заметил, что возле Шифта сидит рыжий паренек в растрёпанном костюме Adidas. «Скорее всего, это его близкий знакомый», — промелькнуло у него в голове с быстротой вычисления. Он медленно, не спеша, проследовал к своему месту позади них. Его движения были плавными, почти бесшумными.

Феня повернулся в его сторону. Его взгляд выражал откровенное, ничем не прикрытое любопытство.

—Сап, ты новенький? — спросил он с той самой, знаменитой феневской ухмылкой, в которой было и дружелюбие, и вызов. Он облокотился на спинку своего стула, перегнувшись так, что его локти легли на парту Альтаира, а кисти безвольно свисали.

Альтаир медленно поднял на него глаза. Его лицо было маской абсолютного безразличия.

—Нет, доставщик. Принёс тебе коробку с пиздюлями, — он произнёс это с мёртвой, леденящей интонацией, в которой сарказм был замешан на откровенной угрозе. Его поза была максимально деловой и закрытой: ноги, словно скованные невидимой цепью, плотно сжаты, руки лежали на столе, сложенные в чёткую, почти ритуальную перекладину.

Воздух между ними сгустился. Феня не моргнув глазом воспринял выпад. С его лица исчезла улыбка, сменившись гримасой лёгкой, пока ещё сдерживаемой злобы.

—На махач нарываешься? Че, совсем уже? Я просто спросил. — его голос потерял долю бравады, в нём зазвучало разочарование. Он ожидал чего угодно, но не такой откровенной агрессии с порога.

Альтаир улыбнулся в ответ. На этот раз улыбка была шире, откровеннее. «Всё идёт по плану», — пронеслось у него в голове.

—А ты выдержишь? Я же тебя вырублю, — заявил он тихо, но так, что слова прозвучали чётко, как удар клинка по стали.

Феня с силой оттолкнулся от его парты и резко отвернулся.

—Я на твои провокации не поведусь, катись отсюда. Даже болтать с тобой противно. — в его голосе звучала не злоба, а именно разочарование, будто он обнаружил брак в том, на что возлагал надежды.

Альтаир же улыбнулся ещё шире, его белые зубы блеснули в полумраке класса. «Теперь понятно, почему Шифт с ним дружит», — пробежало в его голове с молниеносной скоростью. Он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула, превратившись в молчаливого, но крайне заинтересованного наблюдателя.

Шифт, сидевший между ними, как на нейтральной полосе, чувствовал каждую молекулу этого напряжения. Он наблюдал, анализировал, раскладывал по полочкам.

— Как ты с ним общаешься? — Феня, всё ещё не глядя на Альтаира, шипящим шёпотом спросил у Шифта. — Он странный, чёт. — В его голосе было разочарование, граничащее с брезгливостью.

Шифт пожал плечами, его лицо выражало искреннее недопонимание.

—Вчера он нормально со мной общался. Не знаю. Может, не в настроении?

Альтаир не просто грубил Фене. Он выводил его на эмоции и смеялся с реакции кого–то столь высокого самомнения.

После школы.

Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные, усталые тени. Феня и Шифт шли по направлению к дому, их шаги отбивали разный ритм. Феня — резко, чуть подпрыгивая, Шифт — ровно, размеренно, как метроном.

— Видел трейлер новой RPGшки? — спросил Феня, его голос снова стал беззаботным, будто утреннего инцидента и не было. На лице играла привычная, широкая улыбка. — Графика там просто улёт, а про сюжет вообще молчу.

— Ага, — кивнул Шифт, — но у меня приставка старая. Не знаю, потянет ли. — Он говорил правду, но часть его мыслей была далеко от видеоигр.

— Ниче страшного, — Феня легко толкнул его в плечо, — у меня дома поиграешь. Я как раз на прошлой неделе новенькую приобрёл.

Альтаир шёл за ними. «Беззаботные дети», — пронеслось в его голове, с лёгкой улыбкой

Ночь. Комната Шифта.

Лежа на кровати, он держал руки за головой. В сознании витали абстрактные образы под неизвестную сонату — такие же хаотичные, вспыльчивые, словно в любой момент готовые вырваться наружу. Казалось, стоит ему лишь захотеть, и он сможет сделать что угодно.

Хоть это и лишь воображение, но если бы кто-нибудь хотя бы на минуту увидел то, о чем грезит Шифт, у этого «кого-то» взорвался бы мозг.

Веки под тяжестью ласки Морфея начали закрываться, а глазные яблоки закатились вверх.

(Далее рассказ следует от лица Шифта. Будет описан сон, в связи с чем все выраженные действия в нем никак не относятся к обычной жизни Шифта, что следует из названия главы, все описанное после сна не реальная действительность, а просто его "мираж". Приятного чтения!)

Абстрактная белая пустота.

Ни души, ни звука. Лишь печь. В руках — полено. Ощущение, будто я был здесь всегда. Открыв ржавую дверцу, я бросил дрова внутрь. Дерево мгновенно вспыхнуло.

Хижина. Четыре стены, печка и кровать. Больше мне ничего и не нужно. Теплое, тусклое пламя тихо горит в моем жилище, ведя грандиозное, радостное противостояние стихиям за этими стенами.

Я перевел взгляд на старую кровать с одеялом в контрастных красных и зеленых тонах. Чувствую себя бодрее, чем когда-либо. Полагаю, за это стоит благодарить именно ее.

...

Полагаю.

Заглянув в ставни, я мельком увидел изящество снегопада. Ночи, подобные этой, кажутся мне самыми комфортными. Возможно, дело в тишине. Или в акте сохранения тепла посреди холода. Странно находить уют вблизи угрожающей стихии.

Но в то же время во мне живет очевидное желание выйти наружу и бросить вызов морозу. Быть единственным разумным существом на десятки миль вокруг. Увидеть мир, который больше никто не увидит. Купаться в грохочущей тишине суровой зимней ночи. Единственные голоса доносятся откуда-то изнутри.

Я подошел к бордовой двери и резко распахнул ее. Раздался скрип, и холод окутал меня, несмотря на то что за порогом — лишь мороз.

Перешагнув порог, я спустился по деревянной лестнице. Снег хрустел под ногами, словно кости. С неба, будто из разорванного мешка, сыпался белый пух, окутывая одинокую равнину, на краю которой виднелись лишь опушки леса.

Передо мной стоял деревянный знак, освещаемый медным фонарем. На нем — выцветшая записка. Я сорвал ее.

«Этой ночью все твои демоны к тебе придут.»

Я ошарашенно замер.

Послышался хруст снега. Кажется, со стороны тропы.

«Что за…?»

Увидев следы странных ботинок — будто они появились прямо передо мной, словно я светился, — я рванул по ним. Мчался сквозь чащу, углубляясь в самую глушь.

Следы привели меня к уже знакомой табличке и бумажке. На ней было написано:

«Потерялся? Зажмурь глаза, чтобы проснуться.»

Хах, потерялся ли я?

Я осмотрелся.

…

Полагаю.

Я снова здесь.

Огонь, дверь, кровать…

И… что это было?

Пламя продолжает гореть, но мне кажется, будто оно осуждает меня. Знает ли оно, что я уходил? А уходил ли я вообще? Или всегда был здесь?

Был ли это кошмар? Я просто спал? Как ни странно, ощущение, что нет.

Не могу избавиться от чувства, что тишина этой ночи — знак. Я не уверен, что именно видел или как оказался здесь, но знаю: что-то происходит. Чувствую это глубоко в груди.

Мог бы остаться у огня, но тогда не будет ответов.

Фонари.

Они уходили вдаль, собираясь в созвездия. Я шел по их следу, пробираясь сквозь снег, с четким намерением узнать, что со мной творится.

От одного фонаря тянулись провода. Они вели к вышке ЛЭП… или к чему-то еще.

Резко, словно от удара по голове, я оказался в абстрактном помещении, не поддающемся описанию. Ни звука шагов, ни ветра, ничего. Лишь я, длинный коридор с белыми очертаниями и тишина.

Гул заполнил голову.

Я бежал, убегая, но в итоге прибежал туда, где мне суждено было получить ответы. Хотя нужные вопросы еще только предстояло задать.

Снова, как от удара, я оказался в хижине.

Как я здесь оказался?

Начинаю сомневаться в качестве этого сна. Пламя разгорается все сильнее, будто ему не терпится сбежать. Оно горит со страстью, и с ней нужно считаться.

Мы не можем оставаться здесь вечно. Нашему пламени нужен воздух.

Я снова вышел на холод и побежал вперед. Будто самый беззаботный дух, я несся, наслаждаясь темным небом, серым туманом и хрустом снега под ногами. Белая пелена, словно зеркало, отражала каждый мой шаг.

«Я снова оказался в глуши.»

Где я?

«Ты потерялся? Зажмурься, чтобы проснуться.» — снова пронеслось в голове.

А потерялся ли я?

Я рванул к фонарям. Беззаботный, будто верил, что заблудился навсегда. Не жалея ног, бежал. Много думал. Много мечтал.

Мне не хотелось просыпаться. Ведь это такой прекрасный сон.

Но пришлось.

Я снова в хижине.

Посмотрев на камин, я поднес руку ближе. Обжигает.

Заглянув в ставни, заметил знакомый силуэт. Не знаю, кто это, но он кажется таким родным…

Белоснежная ночнушка, бледная кожа, мешки под глазами…

Вижу.

Я знаю тебя.

Я выбежал на улицу, оставив печь одну, но силуэт испарился. Словно его и не было.

Хижина пуста.

Она выцвела. В ней холодно.

Пламя исчезло.

Это именно то, чего я боялся больше всего. Такое чувство, будто его здесь никогда и не было.

Это неправильно!

Я выбежал на мороз. Ни опушки, ни деревьев. В небе отражалась земля.

Я побежал.

…

Больно.

Я ничего не чувствую.

«Больно. Я ничего не чувствую. Больно. Я ничего не чувствую. Больно. Я ничего не чувствую…»

Я ничего не чувствую.

Думаю, начинаю понимать, что происходит.

Оно обжигало мне душу. Это сокрушительно ужасное осознание.

Этот мир — не то, чем кажется.

Он — мое творение.

Эта жизнь, что я проживаю, выдумана вместе с ним.

Жизнь, полная свободы воли, но оставляющая пустоту, которая пугает меня по-настоящему.

Нет разницы, насколько я упрямлюсь.

Я хочу прожить эту жизнь.

Я ничего не чувствую.

Я не справляюсь.

Я снова у хижины.

Открыв дверь, не нашел печи. Лишь зеркало.

В нем… был я?

Но… маленький. Ребенок. Без очков. Беззаботный.

Я обернулся и вышел.

Вдали виднелся уже знакомый силуэт девочки в белоснежной ночнушке, с бледной кожей. Волосы каштановые, но переходящие в блонд на кончиках.

Заколки не было.

Потрогав свои волосы, я нашел ее на себе.

Это она.

Она всегда была рядом.

Единственная, кто всегда был со мной.

Я что-то чувствую.

Мое пламя никогда не покидало меня.

Я тоскую по нему, а оно — по мне.

Готов вспомнить о нем.

Готов снова гореть.

Сколько раз я уже находил себя здесь?

Сколько раз еще найду?

Найду ли истинный покой, о котором мечтаю?

Могу лишь с надеждой смотреть в будущее. Это все, что у меня есть.

Нет.

Нужно уходить.

Вымысел, обрамленный так герметично, что кажется реальным.

Обычно такие истории на этом и заканчиваются.

Тоска отвечает герою улыбкой.

Герой отвечает ей поклоном.

Опускается занавес.

Актеры выходят под бурные аплодисменты.

Финал.

Но не сейчас.

Двигатель работает впустую.

Пламя отнято.

Но мир, который мы создали, упорно настаивает на своем существовании.

Творение отделяется от создателя и ждет, когда другие вдохнут в него новый смысл.

Актеры выходят под бурные аплодисменты.

Знакомый холод.

Знакомая фигура снова стоит предо мной.

— Эй, прости, что обманула нас обоих.

Я правда думала, что мне это нужно. Что мне нужно сбежать.

Все, кого я знала и создавала, всегда казались такими… удовлетворенными.

Они проживали свои истории.

Жили для себя и своего мира, никогда не интересуясь реальностью за его пределами.

Я всегда думала, что начну свою историю, как только зажжется мой огонек.

И все же, после целой вечности творчества, я поняла: этот день может никогда не наступить.

«Я поместила свое пламя в сосуд, создав эту реальность так, чтобы она не была обременена его потребностями. Оставила воспоминания позади и приняла искусственную роль. Убедила себя, что всегда была здесь, а мои демоны — не часть меня.

Я сделала это, потому что верила: мое вечное стремление к творчеству — проклятие. Что мне никогда не избежать его и наконец нарисовать свою картину.

Но теперь понимаю: вечная жизнь, полная страсти, вечная погоня за вдохновением — это тоже история. Достойная быть услышанной.»

Мне не стоило винить огонь.

Он всегда был рядом.

Всегда был частью меня.

Он вел меня вперед.

И даже если я никогда не удовлетворю его, я счастлив хотя бы пытаться создавать то, чего раньше не было.

Творить всем, чем являюсь.

Рад, что смог поделиться с тобой этим миром.

Надеюсь, мы еще встретимся и покажем друг другу, что успели сделать.

До скорого!

А теперь…

Я готов проснуться.

Шифт открыл глаза.

Утро.

На лице — легкая улыбка.

— Первый раз после сна чувствую такое… Надеюсь, не забуду.

В тихом шепоте звучали нотки счастья.

На голове он ощутил что-то.

Провел рукой — и снял заколку.

Ту самую, из сна.

Глаза расширились.

И тогда он почувствовал легкое прикосновение.

— Я рядом.

Знакомый голос.

Лейн.

Она лежала рядом, но в незнакомом одеянии.

Та же белая ночнушка из сна.

Но…

Она была прозрачной.

Как призрак.

…

На лице Шифта повис спектр из ужаса, недопонимания, радости и тревоги. Зрачки расширились, а рот был слегка приоткрыт.

— Чего? — тихо прошептал он про себя, ощущая её тёплую руку на животе. Лейн лежала рядом, прижимаясь к нему, её тело расслаблено, будто ей здесь самое место.

— Эй, встань с меня! — Шифт повысил тон и попытался отстраниться. На её лице застыло то же недопонимание.

— М? Что-то не так? — Она упёрлась локтями в кровать, приподнявшись.

— Ты… реальна? — Его взгляд дрожал. По лицу скатилась капля пота. В голове — безумная каша.

— Да, реальна, — Лейн слегка улыбнулась. — А тебя это не устраивает?

— Нет. Не устраивает. — В его голосе прорвалась злоба. Руки сцепились на груди.

— И что именно? — Улыбка не сходила с её лица.

— Мфх… — Говорить или нет? — пронеслось в голове.

— Не стоит скрывать. Я всегда пойму тебя, в любой ситуации. — Она не отводила глаз, будто читала его мысли.

— Я боюсь снова впускать тебя в свою жизнь. После твоего ухода мне было… хуёво. И я не хочу снова через это проходить. — Пауза. — Да и вообще… Тебе двенадцать, а мне шестнадцать. Ты разницы не видишь?

— Какой же ты у меня молодец. — По её щеке скатилась слеза, но улыбка не исчезла. — Больше ничего не хочешь сказать?

— Хочу.

— Мм, и что же?

Тишина.

— Пошла нахуй.

— Ты можешь врать другим, но будь честен хотя бы с собой. Я давно за тобой наблюдала… и именно этого от тебя и ждала. — Она поднялась с кровати, заложив руки за спину, всё так же улыбаясь. — Не переживай, я не обижаюсь.

Шифт моргнул — и её словно не было. Исчезла даже заколка с подушки. Он выдохнул с облегчением, но в голове застряло:

«Что это, было?»

Утро.

Проснувшись, он потянулся и медленно поднялся. Сон не выходил из головы.

«Правильно ли я поступил?»

Школа, урок истории.

Голос учителя, бубнящий что-то о древних династиях, был далёким и невнятным, словно доносился из-за толстого стекла. Пыльный солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, был единственной точкой отсчёта в реальности, которая для Шифта всё больше напоминала плохо проявленную фотографию. Он чувствовал себя посторонним на этом уроке, в этой школе, в своей собственной жизни.

— Мне такой сон приснился, очень странный, — Шифт наклонился к Фене, понизив голос до интимного, доверительного шёпота. Ему нужно было выговориться, сбросить с души тяжёлый, липкий груз ночного кошмара. — Там была эта... бесконечность. И тишина, которая давит. И кто-то шёпотом...

Феня не отреагировал. Он сидел, сгорбившись, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в какую-то свою, недоступную Шифту бездну. Пальцы его правой руки судорожно теребили что-то в кармане куртки, совершая однообразные, нервные движения.

— Всё нормально? — Шифт слегка потряс его за плечо, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Он видел тёмные, почти фиолетовые мешки под глазами друга, болезненную бледность его обычно смуглой кожи.

Феня вздрогнул, словно его выдернули из ледяной воды. Его зрачки, широкие и тёмные, на мгновение поймали фокус на лице Шифта.

—А... Да, прости. Не выспался, — его голос прозвучал хрипло и отчуждённо. Он снова опустил взгляд, уставившись в трещину на паркете, будто надеясь в ней найти ответы на все свои вопросы.

— Точно? Выглядишь слишком странно. Словно по тебе не трактор проехался, а целый танковый батальон.

—Не, всё нормально. Не беспокойся, — Феня попытался изобразить свою обычную, нахальную ухмылку, но получилась лишь жалкая, кривая гримаса, не способная обмануть даже ребёнка. Беспокойство, тяжёлое и липкое, не покидало его лицо, застыв в уголках губ и в напряжённых мышцах шеи.

—Ладно... В общем, такой сон приснился, рассказываю, — не сдавался Шифт, чувствуя, как его собственный кошмар бледнеет по сравнению с тем, что творилось с его другом. Он начал в подробностях описывать свой сон: белую пустыню, тишину, давящую на уши, и чувство чужого, враждебного присутствия. Но Феня будто не слышал. Его взгляд был стеклянным и пустым, он смотрел куда-то сквозь Шифта, в точку на стене, за которой, казалось, скрывался целый мир ужаса.

Ночь, дом Фени.

(Речь от лица Фени.)

Я перешагнул порог своей квартиры, и привычное чувство отчуждения накрыло меня с головой, как саван. Это место больше не было моим убежищем. Оно стало ловушкой, клеткой, стены которой дышали и шептались. Где бы я ни был, его леденящий, безвековый взгляд преследовал меня, впиваясь в спину тысячами невидимых игл. В пустой, тёмной квартире было слишком тревожно, слишком громко от тишины. Может, пойти к Шифту? Нет, нельзя. Я не смею тащить за собой эту заразу. Не смею подпускать его к этой тьме, что пустила во мне корни.

Шатаясь, как пьяный, я медленно брел по длинному, извилистому коридору, который в последнее время растянулся до бесконечности. Обои, некогда бежевые, теперь покрылись тёмными, влажными пятнами, из которых сочилась и пульсировала живая, багровая плоть. Мясные отростки, похожие на спутанные кишки, тянулись из щелей в стенах, пытаясь ухватить меня за одежду, за кожу. Воздух был густым и тяжёлым, пах озоном после грозы, смешанным со сладковатым запахом тления. А за спиной... за спиной всегда, неотступно, ощущалось чьё-то присутствие. Чьё-то тяжёлое, мерное дыхание. Я начал привыкать. И это привыкание было страшнее самого кошмара.

Подойдя к двери своей комнаты, я схватился за бледную, холодную, как лёд, ручку и дёрнул её. Дверь с протяжным, похожим на стон скрипом открылась, выпустив на меня волну запаха — густого, удушливого, пахнущего гнилью, старой пылью и чем-то ещё... металлическим, словно кровь. Я медленно, как автомат, сел на кровать, затем лёг, уставившись в потолок, на котором уже проступали знакомые тени. Нужно разобраться в том, что приснилось вчера. Найти в том хаосе хоть каплю смысла. Я закрыл глаза, хотя спать не хотел, а тело выматывало до дрожи. Но Морфей был жесток — он не пускал меня в своё царство, оставляя на пороге этого земного ада.

Сон.

Темно-оранжевый, абстрактный ад. Цвет был не цветом, а ощущением — жарким, сухим, выжигающим душу. В этом аду был только я. Ни души, ни звука, ничего, кроме гнетущего, всепоглощающего гула, исходившего отовсюду и ниоткуда одновременно. Моё собственное отражение, искажённое и расплывчатое, маячило в небе, которое оказалось чуть ниже, под ногами, словно я стоял на потолке мира. Передо мной, единственным твёрдым объектом в этой пустоте, стояло старое, потрёпанное радио. Из его решётки, без всякой волны, доносился неприятный, шипящий шум, похожий на помехи, сквозь которые пробиваются обрывки криков на мёртвом языке.

Я попытался выключить его, протянул руку, но едва кончики пальцев коснулись шершавого дерева корпуса, я дёрнулся назад, как от удара током. Не то чтобы мне было страшно — моё тело само сопротивлялось, мышцы свела судорога, а в ушах зазвенело от боли. Эта вещь была неправильной. Чужеродной.

Я решил не трогать радио и осмотреться, но осматриваться было не на что. В этой абстрактной пустоте не было даже звука моих шагов — только тот самый, угасающий вдали и тут же нарастающий вновь гул. Даже мысли звучали так тихо и глухо, что я едва понимал, о чём думаю. Сознание тонуло в этой оранжевой мгле.

Я моргнул.

И вот я оказался в чужой квартире. Тесной, душной, пропахшей дешёвым табаком и отчаянием. Я жил чужой жизнью, носил чужую кожу. На моём лице была странная, холодная маска, будто из воска, которую я не мог снять — она приросла к коже. Из щелей в грязном линолеуме пола росли чёрные, жилистые отростки, напоминающие пуповину, они пульсировали и тянулись к моим ногам. Странно, но я отнёсся к этому спокойно, с каким-то вымученным, болезненным смирением, будто так и должно было быть. Может, это метафора... или что-то хуже. Мне трудно об этом думать, пойду лучше умоюсь. Может, холодная вода вернёт мне моё лицо.

В маске было плохо видно, мир расплывался в грязных разводах. Я шёл, ощупывая стены, которые были липкими и влажными на ощупь. В квартире висел густой, неподвижный туман — не сигаретный дым, как у меня, и не запах дешёвой водки, а что-то другое, куда более едкое и опасное. Резкий, химический аромат серной кислоты и окислившейся меди ударил в нос, заставив глаза слезиться. Я должен был задохнуться, закашляться, убежать... но, словно это было новой, ужасной нормой моей жизни, я лишь стиснул зубы и продолжил свой путь, отчаянно пытаясь найти ванную в этом лабиринте ужаса.

Нащупав знакомый выступ двери, я сразу, с животной уверенностью, понял — она. Не знаю, откуда эта уверенность... Я ведь здесь, в этом кошмаре, был впервые.

Резко, почти с отчаянием, дёрнул ручку. Яркий, холодный свет люминесцентных лампочек, который должен был быть тёплым и домашним, ударил по глазам, бросив меня в дрожь, будто я вышел на лютый мороз в одних трусах. Я подошёл к зеркалу над раковиной, зажмурившись, боясь увидеть то, что уже чувствовал под маской.

И увидел.

В отражении смотрел урод. Не в смысле, что я себя оскорбляю, а в том, что это было реально, физически. Козий череп, желтоватый и потрескавшийся. В огромных, пустых глазницах — две крошечные, белые, угасающие точки, лишённые какого-либо выражения. С макушки свисали чёрные, обугленные, словно после пожара, волосы. Одежда — рваная, грязная, бледно-молочного цвета, похожая на саван. Руки — худые, костлявые, с длинными, изогнутыми пальцами, заканчивающимися жёлтыми когтями. Не мои руки.

Только сейчас, с опозданием на вечность, я заметил: мне нечем моргать. Веки были намертво пришиты к надбровным дугам.

В следующее мгновение, без всякого перехода, я снова был в оранжевой пустоте. Стоял на коленях, сгорбившись, обеими руками вцепившись в волосы, пытаясь вырвать из памяти это видение. Рядом — то же чёрное радио, теперь молчащее. А на шее, тяжёлая и холодная, как петля палача, лежали костлявые, знакомые руки существа из зеркала. Оно склонилось ко мне, и его безгубый рот шевелился, бормоча что-то на непонятном, гортанном языке, но я уловил, я ПОНЯЛ отдельные слова, врезавшиеся в мозг: «сосуд», «создатель», «дракон».

Я зажмурился, закричал, но звука не было.

Пустота вокруг побелела, будто её засыпало пеплом или самым чистым, безжизненным снегом. Я открыл глаза.

Вдалеке, на фоне этой стерильной белизны, стояла девочка в белой ночнушке. Лейн. Её силуэт был размыт, как воспоминание. В кармане моих рваных джинс звякнула и прожгла ткань холодом знакомая заколка-крест.

Я проснулся.

Реальность.

Открыл глаза. Морфей так и не пустил меня в своё царство, вытолкнув обратно в этот суррогат реальности. Я встал с кровати, чувствуя, как кости ноют, а мышцы наполнены свинцом. Поплёлся на кухню, волоча ноги, как каторжник. Существо из зеркала, тот козлорогий урод, будто всегда было за моей спиной, невидимое, но ощутимое — холодное пятно в воздухе, давящее на затылок. Я его не видел, но чувствовал постоянно. Лишь иногда, резко, с истерической надеждой обернувшись, я успевал заметить краем глаза мелькание тени, движение воздуха, искажённое его присутствием.

Коридоры в моей квартире стали уже и бесконечно длиннее, их конец тонул в густом, непроглядном мраке. Воздух был гуще, тяжелее, им было трудно дышать, и в нём всегда витал тот самый запах — смесь серы, меди и могильного холода.

Мне страшно. Не так, как в детстве, когда боялся темноты. Это был страх другого порядка — глубинный, экзистенциальный. Это был страх того, что я схожу с ума. Что эта тьма — не сон, а нечто настоящее, что вошло в мою жизнь и осталось там навсегда. И самое ужасное — я не знал, что страшнее: видеть эти кошмары или привыкнуть к ним.

Утро. Феня не спал ночью. На глазах вылезли сосуды, а под глазами виднелись мешки. Скорее всего, это не первая такая ночь.

Под подушкой была заколка в виде креста от уже знакомой нам персоны. Он медленно встал с кровати. Галлюцинации в его доме казались явью даже для прохожих. Говорят, тело — храм. В таком случае, его храм разрушен, а в нём царят ядовитые газы и сущность с козьим черепом.

Он медленно встал с кровати.

— Ну.. доброе утро, — тихо прошептал он про себя, смотря в пол. Ощущение паранойи так и не сходило.

Школа, перемена.

Обычный учебный день. Шифт и Феня направлялись вдаль коридора. Феня выглядел не то что странно, а чересчур странно. Словно наркоман с 20-летней зависимостью резко начал бросать.

— Бро, всё нормально? Выглядишь так, будто по тебе трактор проехался, — сказал Шифт, слегка посматривая на Феню. По лицу скатилась капля пота, а в голосе виднелась тревога и страх за своего друга. — Я вижу, что что-то случилось. Ты можешь мне довериться.

Феня в свою очередь отвёл взгляд, сжимая заколку в кармане.

— Всё нормально, тебе кажется. Просто.. плохо спать начал. Тренировки и сигареты дают знать, что не надо их мешать, — его голос слегка дрожал, пока тот даже и не хотел смотреть на Шифта.

— На меня посмотри, — сказал Шифт, но более серьёзно. Тот резким движением взял его за лицо и перестал идти. — Рассказывай.

— Ну.. — под давлением со стороны Шифта, Феня даже и не мог что-либо противопоставить ему. — Пошли отойдём, расскажу.

Во время похода в пустой класс Феня что-то шептал себе под нос на неизвестном языке. Когда Шифт его окликнул, тот даже и не понял, что шептал что-либо, словно был в трансе.

Зайдя в пустой класс, освещение в котором, мягко говоря, не было, те присели за парту.

— Ну, ты и место выбрал.. неважно. Рассказывай, — Шифт положил руку на плечо своего товарища.

— В общем.. — тот рассказал о своих галлюцинациях, сне и заколке, которая была у него в кармане. После рассказа своего друга Шифт был в огромном шоке.

— Дела… — сказал тот, смотря вдаль. Глаза были расширены. — Почему ты раньше не сказал? — он посмотрел на Феню.

— А как бы я это сказал? «Бро, я вижу галлюны»?

— Хотя бы так, но.. — тот отвёл взгляд. — Мне похожее снилось. Я, конечно.. — тот начал активно жестикулировать, показывая шок. На лице виднелось то же самое. — Не видел такое, и.. не было прям такого, но мне тоже снилась Лейн!

— Погоди, что?

Оба встали в ступоре. Придя в себя, те начали рассуждать.

— Может, это знак? Может, это всё связано? Не может быть такого, что спустя несколько лет нас обоих окинули флешбеки о смерти МОЕЙ девушки. Больше всего меня смущает то, что ты видишь такое, что я даже представить не могу. Страшно за тебя, бро.

— Мне самому трудно это всё осознавать. Главная проблема в том, что галлюцинации происходят только дома, но паранойя преследует меня даже в школе. И этот мужик.. чересчур похож на того маньяка..

— Я слышал, что есть какой-то культ 1409, или типа того. Они поклоняются какому-то богу, Химоро вроде. Они детей в жертву приносят, чтобы своего чёрта возродить.

— Продолжай, — сказал Феня. Тот с интересом посмотрел на Шифта.

— Одеваются они так же, как и их бог. Белая мантия, а на голове что-то по типу козьего черепа, не знаю. Стоп.. — на обоих нахлынуло осознание. Они посмотрели друг на друга.

— Я перережу каждому культисту глотку, — промолвил Феня максимально холодным тоном.

Комната расширилась, пока они не стали мухами на стене.

Альтаир выбил дверь ногой так сильно, словно она прямо сейчас вылетит с петель.

— Ээ, ты чё.. — хотел сказать Шифт, как тот подбежал к их парте и сильно ударил по ней обеими руками, облокотившись на неё. Альтаир слегка наклонился вперёд.

— Предупреждаю только один раз. Не лезьте туда. Забудьте обо всём. Культа нет, у Фени не было галлюцинаций, — как только тот договорил, он достал из кармана амулет в виде меча, выполненный в молочно-белых тонах. Амулет заискрился.

— Чё происх.. — выдавил Феня, после чего весь последний разговор и память о галлюцинациях исчезла, так же как и о сне. Тот оглянулся. — Чё я тут делаю? — Феня ошарашено переглядывался между Шифтом и Альтаиром. Шифт повторил за ним. Память ему не стёрло.

— Вы, ребята, долго тут прогуливать собираетесь? Один из учителей уже позвонил твоему отцу, Шифт, — Альтаир ткнул пальцем в него.

— Мы уже уходим, — Шифт быстро встал со своего места и, взяв Феню за рукав, понёс его оттуда. — Помнишь что-то? — тот был слегка напряжён, в голосе виднелась тревога.

— Неа. А что должен?

— Забудь.

Дом Шифта.

Подходя к своему дому, Шифт достал из кармана связку ключей. Вставив её в замок, тот открыл дверь и перешагнул порог дома, после чего молча пошёл на кухню.

— Если прогуливаешь, то хотя бы мне звони. Я волновался, — на кухне с чашкой чая сидел Гаррет. Тот с улыбкой посмотрел на сына. Шифт же сел напротив.

— Пап.. помнишь про Лейн? — тот выглядел озабоченным.

— Помню.

— Она мне недавно снилась, и Фене тоже.. Я в замешательстве, — Шифт активно жестикулировал. — Что ты знаешь о культе 1409? — он положил руки на стол.

— Тебе об этом знать не надо, — по Гаррету прошёл холодок. Голос звучал серьёзным.

— У Фени недавно были гал..

— Мне неинтересно, что было у Фени. Забудь об этом, — Гаррет перебил Шифта. Тот же, в свою очередь, молча встал из-за стола и пошёл в свою комнату. «Что же скрывает отец?» — пронеслось в голове.

Дом Фени.

Перешагнув порог своей квартиры, тот быстро захлопнул её и облокотился руками на неё, опустив голову. «Что это было?» — пронеслось в голове. Медленными шагом тот пошёл до кухни, опираясь рукой об стену. Мельком увидел позади себя мясной отросток. Испугался. Обернулся. Ничего. «Показалось?». Дежавю.

На кухне тот решил сделать себе кофе. Включил чайник, достал небольшой бокал. 2 ложки чёрного. 40% кипятка, 60% бананового молока. Приукрасил взбитыми сливками. Аппарата для кофе не было, довольствовался чем есть. Не назвать это шедевром, но было вкусно.

Комната Фени.

Лежа на кровати, тот глядел в потолок.

(Весь сегодняшний день как в тумане.. ниче не помню. Прошлый день тоже. И позапрошлый.)

Прикрыв глаза, Морфей пустил того к себе в царство. Пронеслось всё, что было за последние несколько дней. От сна вплоть до разговора с Альтаиром. Проснулся.

Утро. Дом Фени.

Тот резко вскочил с кровати. По лицу стекал пот, дыхание было сбито. Брови слегка нахмурены. «Чё это было?»

Он медленно встал с кровати и пошёл на кухню так, будто ничего не было. Хоть и голову переполняли мысли, Феня старался их игнорировать. «Вот чёрт. Если сейчас выйду, увижу что-нибудь. Я псих?» Опустив голову вниз, тот зажмурив глаза и открыл дверь своей комнаты. «Страшно.. боюсь глаза открывать». Капля пота стекала по лицу. Тот открыл глаза и поднял голову. Ничего не было. «Чего?». Он выглядел ошарашенным.

Дойдя до кухни, тот сел за стол. На столе лежала пачка сигарет Kent Silver Nano. Базовые сигареты гопника, хоть Феня таковым не являлся. Пачка словно сосуд сдерживала тонкие сигары, будто бы это самый хрупкий изумруд. Достав одну штуку, тот положил её на стол, закрыв картонную пачку. С другой стороны стола Феня взял огниво. Обычно такие называют «вечной спичкой». Как вечная любовь матери к отцу, и наоборот. Сигарета же как сын. Взяв сигарету в зубы, тот взял железную, маленькую кисть и обмокнул её в баке огнива. В баке был бензин. Резко проведя кистью по одной из сторон бака, «вечная спичка» пустила яркую искру. Хоть пламя было не таким большим, но для Фени оно было самым ярким и самым расслабляющим. Так и хочется на него смотреть часами.

Подведя пламя к сигарете, та стала тлеть. Тот, вдохнув полной грудью дым тлеющей сигареты, пока тот царапал его горло, словно кошки, сложив губы трубочкой, тот выдохнул. «Наконец-то.. тишина.» Мысли, словно самый быстрый поезд в мире, остановились. И теперь в голове тишина, а Феня сидит с сигаретой, сбежав от них.

Школа. Урок.

Обычный учебный день. Феня и Шифт, как обычно, сидели за партой, особо не слушая лепет учителя. Альтаира в школе не было.

— Шифт, слышишь? — тот слегка толкнул его плечом. — Я каким-то боком всё вспомнил. — Шифт краем глаза посмотрел на него.

— При Альтаире лучше об этом не говорить. Мы в любом случае не в силах что-либо сделать.

— Сегодня ко мне пошли. Обсудим всё.

— Окей, как раз делать нечего.

После уроков.

Подходя к дому Фени, по лицу Шифта прошла капля пота. Хоть тут он бывал и не раз, но район друга казался ему домом криминального мира.

— Не первый раз у тебя, но всё ещё мурашки по коже от твоего района.

— Привыкнешь скоро.

Подойдя к подъезду Фени, тот достал из кармана ключи и открыл дверь.

На лифте те молча поднялись к его квартире на 7 этаже. 227 квартира. А ведь жильцы даже не знают, что там происходит.

Открыв дверь квартиры, тот перешагнул порог. Даже заядлому курильщику — Фене — запах в квартире стал надоедать.

— Воняет, будто тут сдохло что-то, а пыль по всей комнате только подтверждает опасения... Ты окно вообще открываешь? — спросил Шифт, прикрыв нос рукой.

— Квартира уже пропахла сигами, ничего тут не поделать. Я привык уже, — медленным шагом тот проследовал на кухню, опираясь рукой о стену. Шифт проследовал за ним. Шифт сел за стол, пока Феня включил чайник.

— Чай, кофе? Меня? — сказал тот с дурацкой ухмылкой. — Забей, шучу.

— Кофе. Если скажешь, что кофе и чая нет, я в окно выйду.

— Прыгай, нету.

Шифт встал со стула и стал медленно открывать окно.

— Я прыгаю, — сказал Шифт.

— Не, меня там сетка стоит, — Феня по-дурацки улыбнулся. — Пошли на балкон, всё равно ничего нет.

— Ладно, но ты теперь торчишь мне кофе.

Проходя мимо спальни Фени, откуда безумно несло сигаретами, те зашли на балкон. Маленький, с деревянной обводкой и большими стеклянными панелями. На балконе было 4 маленьких кресла, пепельница и мини-холодильник со стеклянной дверцей. Феня достал одну сигарету из пачки. Из той же пачки достал не огниво, а спички. — Будешь? — спросил Феня.

— Не первый день тебя знаю, — Шифт достал из кармана прозрачный портсигар из пластика. Внутри были тонкие сигареты. Фильтр был розовым, с небольшой ноткой молочного цвета, словно сама сакура озаряет Шифта, пока он держит эту сигарету в руке.

Из того же портсигара тот достал зажигалку на кремнях, красного цвета. Взяв сигарету в зубы, тот испустил искру из зажигалки. Табак стал тлеть вместе с кукурузным листом.

— Ты когда курить стал?

— С тобой общаться и не курить… Смешно пошутил, да и никотина там почти нет.

— Я уже думал, нормальным стал, — Феня взял сигарету в рот и, слегка наклонившись, достал спичку из коробки, после чего зажёг её о боковую сторону. Прикрывая её рукой, тот прислонил сигарету к спичке. Табак тлел быстрее, чем у Шифта. Сделав затяжку, тот выдохнул густой дым в окно, слегка прикрыв глаза.

Шифт же вдохнул полные лёгкие, пока его горло царапали кошки.

Тот облокотился локтями на открытое окно.

— Знаешь, я в последнее время слишком много о Лейн думаю, — сказал Шифт.

— Понимаю. Если бы мою девушку на столе искромсали, я бы вообще с ума сошёл. Не знаю, может эти галлюцинации — последствия того случая, или… Я не знаю. Я ничего не понимаю, — пауза. Тот сделал затяжку, подержав в себе, выдохнул. — Просто хочу спокойной жизни. Жить с отцом и матерью, а не один. Спокойно отучиться, заниматься спортом, пить, курить. Почему всё так получается? Почему, пока я стараюсь спокойно жить, ты копаешь до истины и борешься не за свой комфорт? — Феня сделал затяжку.

— Потому что… Не знаю. Я всю жизнь просто живу, находясь на плаву. Понимаешь… Попадая в передряги всякие, я осознаю, что я живой. Я хочу грустить, радоваться, а у меня не получается. Меня апатия изнутри жрёт. Мне должно быть плохо, но мне не плохо, и я должен из-за этого загоняться, но не могу, — Шифт сделал ещё одну затяжку и выдохнул. Появилось ощущение чьего-то присутствия.

— Стараюсь у себя какие-либо чувства вызывать. Типа та же радость в компании, фальшивая грусть от мыслей. Я это фантомными чувствами называю. Легче ли мне от этого? Наверное. Так хотя бы соответствую тому, что корчу из себя.

— Душевный у нас разговор выходит. Кто говорил, что курить плохо?

— Всё ещё не вижу ничего хорошего в курении.

— Я не против скоротать свою жизнь, если я смогу почувствовать что-то, но не ради расслабления. Меня не колышет ничего, и расслабляться не из-за чего. Помнишь, я за тебя волновался? Это было единственным искренним чувством, которое у меня было за последнее время.

— А ты растёшь на глазах. Ты поумнел, очень сильно. Стал мужиком именно. Лейн бы гордилась, — пауза. Тот сделал затяжку. — Кстати, о ней. С тобой кое-кто поговорить хотел.

— М? — Тот повернулся на Феню, пока тот наблюдал за сумраком, стоящим на небе. Облаков не было видно. Лишь одна единственная звезда сверкала на небе ярче любой другой, пока луна не сияла, а лишь отражала свет.

Шифт ощутил на себе чьё-то тёплое прикосновение. Обернувшись, он увидел уже знакомый силуэт.

— Чего..? — На лице был шок. Глаза были сильно расширены, зрачки увеличились, рот был слегка приоткрыт.

— Скучал? — послышался её спокойный и милый голос, который так засел в голове, словно самый красивый силуэт птицы на небе. Яркий, большой. Словно из детства. В тот момент Шифт почувствовал что-то внутри.

— Как? — Голос слегка дрожал. Гримаса на его лице так и пылала чувствами из его тела. Он не хотел сиять, но сиял.

— После смерти я стала духом Моге-ко и могу жить сразу в двух местах! — та выставила 2 пальца на руке. — В раю и на земле! — Пауза. Та опустила руку. — Без сосуда, конечно, не долго смогу тут находиться, но могу! — Её голос был очень мягким и счастливым. Глаза так и полыхали, словно небо в тот день. Сверкающие блики в глазах, словно 2 Андромеды на Млечном Пути.

— Я… немного в шоке. Для чего ты здесь? — Сигарета в его руках ещё тлела, пока Феня ехидно наблюдал за ними, покуривая.

— Что-бы с тобой увидеться, дурачок!

— Ну… Ладно.

— Сигарету дать? — спросил Феня, протягивая пачку Лейн.

— Агась, спрашиваешь ещё, — та взяла одну штуку из пачки и сняла фильтр, после чего выкинула его в окно. Немного табака высыпалось на пол.

— Аккуратнее, не мусори тут.

— Я уберу потом, — взяв сигарету между зубами, та зажглась без помощи искры зажигалки, словно тлела всегда. Затяжка, выдох, и пришло немного расслабления. Дым был ярко-розовым.

Шифт слегка высунулся за балкон. Сделав затяжку, тот, очевидно, выдохнул. Дым был смешанных цветов: зелёного, розового и оранжевого. Тот слегка удивился.

— Необычно, да? — спросил Феня. — У меня такое не первый раз уже, — тот затянулся и выдохнул через нос. Дым был оранжевым. — Обнять её не хочешь? Долго не виделись же.

— Не знаю… — сказал Шифт, бросая взор в окно. В голове было слишком много информации, которую трудно впитать. — Я про культистов побольше только недавно узнал и еле-еле впитал, а тут это ещё…

— Ничего страшного, я понимаю, — сказала Лейн, не сводя глаз с Шифта. Она выглядела чересчур радостной. — Может, хочешь что-то спросить?

— Да, хочу, — пауза. — Как выглядит бог?

— Я не видела бога. Возле его храма стоит могила или памятник. Я не знаю. У него голова, как у козла, странный посох и белая мантия. Похож на того маньяка, но более солидно что-ли, не знаю.

— Ты знаешь, как его зовут?

— На земле такое не стоит произносить… Не могу сказать.

— Как выглядит рай?

— Белые облака вместо земли под ногами. Неба нет, просто голубое пятно, имитирующее его. Много всяких домов, магазинов и т.д. Там даже своя валюта есть, представляешь?

— Интересно…

— С неба землю не видно, что жалко… Но у нас там есть подобие телевидения, где иногда транслируют землю. Вчера показывали разваленную церковь. Там, вроде, культисты жили.

— А об этом поподробнее, — перебил Феня. Тот посмотрел на Лейн.

— Я не знаю где точно это находится, но где-то в лесу. И не там, где вы думаете. Очень-очень далеко.

— Шифт, слышал?

— Нарушу свой обычай говорить культурно, так как мой лексикон находит как выражение своих эмоций в данной ситуации только — аху…

— Тих, тут дети.

— Я не ребёнок! Мне 17! — сказала Лейн, слегка разозлённо.

— А выглядишь на 12, азаза, — сказал Феня, слегка улыбаясь.

...

Школа. Перемена.

Шифт, опираясь на подоконник в коридоре школы, болтал с Феней, пока тот стоял возле, держа руки в карманах.

— Какие планы на сегодня? — спросил Шифт. Тот выглядел счастливым.

— Никаких. После этого года поступать буду, а ты?

— Тоже.

— Куда поступать будешь?

— Не решился ещё. Думаю на физика, а ты?

— На пиротехнику, наверное.

— Интересное направление. Хочешь жизнь с огнём связать?

— Не знаю ещё, говорю же.