Е Цзяо разбудил треск петард. Она в замешательстве открыла глаза и увидела перед собой сплошную ярко-красную пелену. Инстинктивно она потянулась, чтобы коснуться лица, но рука замерла на полпути.

У неё... есть руки?

Это несказанно удивило Е Цзяо. Она еще не забыла, как совсем недавно сокрушалась о том, что никак не может принять человеческий облик — cама она была корнем женьшеня. Проведя в самосовершенствовании тысячу лет, она так и не могла обернуться человеком. На её глазах лисичка, тренировавшаяся вместе с ней, уже научилась обольщать мужчин; тигр-оборотень стал полновластным хозяином леса; даже самый глупый медвежонок — и тот сумел превратиться в человека. Одна она оставалась прежней.

Е Цзяо немало из-за этого печалилась, особенно когда лисица хвасталась перед ней, как процветает мир людей: там и еда вкусная, и напитки изысканные, и красавцы статные — жизнь слаще, чем у небожителей. Маленькому духу женьшеня не было дела до мужчин, она лишь хотела перестать сидеть зарытой в землю. Больше всего ей хотелось вволю наесться, напиться и сполна насладиться жизнью человека.

Но кто бы мог подумать, что, просто поспав и даже не пройдя через небесное испытание, она вдруг станет человеком? Е Цзяо ошеломленно уставилась на свои руки, вертя ими и так, и эдак. Чем больше она смотрела, тем краше они ей казались.

Поглядите на эти руки! Какая прелесть, какая красота — ничуть не хуже, чем у лисицы!

Однако не успела она вдоволь налюбоваться собой, как увидела, что чья-то рука потянулась к ней и крепко схватила её за запястье. Только сейчас Е Цзяо осознала, что сидит в паланкине. В этот момент занавеска на окне отодвинулась, и показалось незнакомое лицо.

Вторая невестка семьи Е, глядя на Е Цзяо, чье лицо скрывало красное свадебное покрывало, изображала на лице плач, но в душе её распускались цветы радости. Эта Е Цзяо была младшей дочерью в семье Е. Родители их давно умерли, но, к счастью, у неё оставалось двое старших братьев.

Старший брат, Да-лан [1], был человеком выдающимся, сведущим и в науках, и в ратном деле — во всей деревне нельзя было сыскать столь героической личности. Да вот беда: пять лет назад он ушел из дома и так и не вернулся. Первые два года он еще присылал деньги, но потом — ни медного гроша. А недавно пришла весть, что после вступления в армию Да-лан пал на поле боя, и даже костей его не нашли.

По сравнению с талантливым Да-ланом, второй брат, Эр-лан, был сущим ничтожеством. К земледелию не приспособлен, в торговле прогорел начисто. После ухода старшего брата Эр-лан принялся разбазаривать деньги направо и налево и в мгновение ока пустил по ветру и без того небогатое семейное достояние.

Денег в доме не осталось, а вторая невестка была не из тех, кто привык терпеть лишения, поэтому она положила глаз на Е Цзяо.

Та уродилась красавицей. Вторая невестка считала, что статью и лицом её золовка ничуть не уступает благородным барышням из города. Только вот Е Цзяо была пугливой и почти не выходила со двора. Да-лан тоже боялся, что её красота привлечет беду, поэтому велел ей сидеть дома и помогать по хозяйству, совершенно освободив от полевых работ. Хоть она и была крестьянской дочерью, Да-лан баловал её, словно нежную барышню.

Но в глазах второй невестки это был лишь лишний рот и обуза. Теперь, когда Да-лан не вернется, а на Эр-лана положиться нельзя, подвернулся случай: в соседней деревне у богача Ци при смерти лежал вечно болезненный сын — Ци Юнь. Семья Ци искала невесту для обряда чунси [3], чтобы разогнать болезнь свадебным весельем. Вторая невестка сладкими речами одурачила Эр-лана, обманула семью Ци, заявив, будто Е Цзяо согласна, и, прикарманив серебро, собралась сбыть с рук золовку-обузу.

Слезы на её лице предназначались для соседей. Но, чувствуя за пазухой тяжелые серебряные слитки, вторая невестка была вынуждена прикрывать рот рукой, чтобы скрыть расползающиеся в улыбке губы. Пусть говорят, что она продала золовку умирающему больному — ну и что? Наверняка в глубине души они сами лопаются от злости, что у них нет такой раскрасавицы-дочери, на которую позарились бы богачи Ци!

Она крепко сжала руку Е Цзяо и, заглядывая в паланкин, прошептала:

— Цзяо-нян [2], не вини брата и невестку. Семья Ци — люди зажиточные. Как прибудешь туда, просто будь послушной, не вздумай плакать и скандалить.

Скрытый смысл был ясен: жив будет Ци Юнь или нет, Е Цзяо больше не имеет отношения к семье Е. Даже если она в будущем останется вдовой, пусть и не мечтает вернуться и проедать их хлеб!

Е Цзяо не проронила ни слова, потому что, по правде, не поняла ни единой фразы из того, что наговорила вторая невестка...

Однако та приняла молчание за покорность. Она торжествовала про себя: «Ну и что, что вчера эта девчонка весь день проплакала в комнате и даже угрожала покончить с собой? Стоило сесть в паланкин — и смирилась как миленькая!» Посему она снова сжала руку Е Цзяо и добавила:

— Сегодня ты вошла в свадебный паланкин и теперь принадлежишь семье Ци. Впредь не возвращайся, поняла?

Е Цзяо по-прежнему безмолвствовала, лишь слегка приложила силу, собираясь высвободить руку. В этот момент рукав свадебного наряда соскользнул, обнажив предплечье. Вторая невестка была глазастой и тут же приметила золотой браслет на запястье. Она узнала это украшение — вещь покойной матери семейства Е. Все думали, что после смерти старой госпожи эта вещица ушла вместе с ней в могилу, а она, оказывается, была у Е Цзяо!

Вторая невестка, разумеется, не собиралась позволять Е Цзяо унести из дома ни единого медного гроша, тем более этот браслет выглядел довольно весомым. И как только девчонка умудрилась прятать его до сих пор! Видя, что паланкин вот-вот тронется, вторая невестка вцепилась в руку Е Цзяо, её голос стал резким:

— Цзяо-нян, это вещь из родительского дома, её нельзя уносить в чужую семью. Живо снимай!

Е Цзяо, в чьем теле уже сменилась душа, с некоторым отвращением посмотрела на эту женщину с желтушным лицом. Она хотела оттолкнуть её, но обнаружила, что хватка у той железная. Дернувшись, девушка не смогла освободиться.

Лицо Е Цзяо изменилось. Она не раз слышала от лисицы, что люди всегда враждебны к духам и оборотням, и если её раскроют, то, скорее всего, сожгут заживо. Бессвязного бормотания этой женщины она не понимала, но мощный инстинкт выживания заставил Е Цзяо бороться яростнее. Она даже с силой полоснула ногтями по руке второй невестки!

— А-а! — вскрикнула та и резко отпрянула на несколько шагов.

Прежние притворные стенания сменились настоящим воем, а слезы полились нескончаемым потоком. Только вот соседи решили, что вторая невестка снова ломает комедию. В конце концов, если женщина способна продать золовку ради чунси, на что еще она пойдет?

Вторая невестка задыхалась от злости, но паланкин уже подняли. Под грохот петард, бой барабанов и звуки гонгов процессия тронулась, оставив её позади — багровую от боли, баюкающую расцарапанную руку. Е Цзяо поначалу хотела выскочить и убежать сразу после того, как расправилась с обидчицей, но в тот миг, когда паланкин качнулся, в её голове внезапно всплыли обрывки чужой памяти.

Маленькому женьшеню потребовалось время, чтобы осознать: она не сменила облик, а вселилась в чужое тело... И теперь её, упакованную как товар, выдают замуж за покойника?

Будь на её месте кто другой, наверняка принялся бы оплакивать свою горькую участь. Но маленький дух женьшеня была несказанно рада. Она не очень понимала, что значит «выходить замуж», поэтому ей было всё равно, жив её названый муженек или нет. Она знала лишь одно: теперь у неё есть законное имя и место в мире. Она наконец-то стала человеком!

Впрочем, очень скоро Е Цзяо поняла, что быть человеком — задача не из легких. Почему её должны вносить в дом на спине? Зачем переступать через жаровню с огнем? И почему... она слышит крик петуха?

После всех церемоний Е Цзяо, наконец оказавшаяся посреди главного зала, в полном замешательстве уставилась на стоящего рядом огромного петуха. Посмотрела на красную ленту, повязанную на птице, потом на другой конец ленты в своей руке и внезапно подумала, что быть человеком ужасно трудно — слишком много всякой неразберихи. Зато петух выглядел весьма упитанным. Интересно, вкусный ли он? Маленький дух женьшеня, никогда не пробовавший мяса, вынуждена была признать: у неё потекли слюнки.

Между тем чета Ци, глядя на неподвижно застывшую Е Цзяо, была не в духе. Эта Е Цзяо была куплена ими у семьи Е не за красоту или стать, а лишь потому, что во всей деревне только они согласились отдать дочь в их дом. Их второму сыну, Ци Юню, и вправду оставалось недолго, и никто не хотел обрекать свою дочь на вдовство. Стоило найтись согласным на обряд чунси, как родители Ци, даже не взглянув на невесту, поспешили выбрать благоприятный день и сыграть свадьбу.

Раз уж это чунси, всё должно быть пышно и празднично. Хотя Ци не могли тягаться с богачами из города или уездного центра, в своей деревне они считались людьми состоятельными, поэтому закатили пир и пригласили множество гостей. И вот надо же: эта Е Цзяо стоит тут уже целую вечность и не шелохнется!

Улыбка на лице госпожи Лю едва держалась. Она понимала, что для молодой девушки идти замуж за живой труп — доля незавидная, и обида в сердце — дело естественное. Но если ты не согласна, надо было говорить раньше! А теперь, когда всё готово, перед кем сцену устраивает? Однако, когда взгляд госпожи Лю упал на петуха, гнев угас. О, её бедный Юнь-эр, за что же ему такая короткая жизнь... Госпожа Лю прикрыла рот, боясь разрыдаться и испортить счастливый час, и лишь сдерживалась, отчего лицо её стало пунцовым.

Тут к Е Цзяо подошла старуха, часто заправлявшая свадьбами в деревне. Она схватила её за руку и прошептала:

— Невеста, на колени. Пора совершать обряд поклонения.

Е Цзяо всё еще не сводила глаз с петуха и не успела среагировать. В этот момент в толпе внезапно послышался шум. Госпожа Лю, увидев вошедшего, резко вскочила, её глаза округлились. Е Цзяо почувствовала, как её другую руку кто-то сжал. Рука этого человека была холодной, ледяной, отчего Е Цзяо невольно сжала пальцы в ответ. И тут над самым её ухом раздался низкий голос:

— Унесите петуха. Я еще не умер.

[1] Да-лан, Эр-лан (郎, láng) — традиционное обращение к сыновьям по порядку рождения: Первый (Старший) и Второй сын.

[2] Цзяо-нян (娘, niáng) — ласковое обращение к девушке, где суффикс -нян подчеркивает её молодость.

[3] Чунси (冲喜, chōng xǐ) — свадебный обряд, совершаемый для исцеления больного («изгнания болезни радостью»). Если больной не мог встать, вместо него в поклонах участвовал петух.

Е Цзяо наконец-то соизволила перевести взгляд с упитанного петуха на мужчину рядом. Сквозь красное свадебное покрывало она видела лишь его очертания — он был на целую голову выше неё. Из-за алого шелка всё вокруг казалось багряным, и Е Цзяо не могла толком разобрать черты его лица.

Однако руки этого человека были слишком холодными. Е Цзяо невольно сжала его ладонь крепче.

Ци Юнь почувствовал это едва заметное движение, и его взгляд потемнел. С самого детства он был слаб здоровьем; врожденная немощь заставляла его вести жизнь затворника, где лекарства заменяли воду. Лекари пророчили, что он не доживет до двадцати, но сейчас ему было уже двадцать четыре, и он всё еще упрямо цеплялся за жизнь.

Всего несколько дней назад обычная простуда едва не свела его в могилу. И хотя ему стало чуть легче, Ци Юнь понимал: его тело на пределе. Должно быть, его мать, госпожа Лю, тоже это знала, раз решилась на «чунси».

Сам Ци Юнь поначалу был против. Он знал свое состояние и понимал, что для любой девушки брак с ним станет лишь обузой. Но госпожа Лю действовала стремительно: встретив вторую невестку семьи Е, которая спала и видела, как бы сбыть золовку, они быстро ударили по рукам и назначили день свадьбы.

И вот сегодня, едва держась на ногах, Ци Юнь увидел, что рядом с его невестой стоит петух! Он и так считал, что девушка из семьи Е совершает жертву, выходя за него, но если бы он позволил ей кланяться петуху, то и после его смерти над ней бы все насмехались.

Эти мысли он оставил при себе, а вслух произнес довольно сухо:

— Возьми красный шелк. Вставай на колени.

Е Цзяо почувствовала, что он отпустил её руку и вложил в ладонь конец красной ленты. Однако то, как осторожно он направлял её, когда они опускались на колени, заставило симпатию маленького духа женьшеня к этому человеку резко подскочить. После того как её долгое время таскали туда-сюда, такая мягкость была в новинку. Она крепко ухватилась за шелк и, не сводя глаз с Ци Юня, последовала его примеру.

Поклоны Небу и Земле, поклоны родителям — Е Цзяо чуть поворачивала голову, неумело копируя движения мужа. Только когда пришло время поклона друг другу, она наконец смогла разглядеть его лицо.

Красная ткань скрывала бледность Ци Юня, но его брови и глаза показались Е Цзяо очень красивыми. Красивее, чем у того ученого, в которого была влюблена лисица.

И вот, во время взаимного поклона, Ци Юнь услышал первую фразу от своей жены:

— Ты очень красивый.

Голос был тихим, мягким. Ци Юнь на мгновение замер. Однако времени на раздумья не было: по телу внезапно пробежал озноб, а на лбу выступил холодный пот. Болезнь зашла слишком далеко; участие в церемонии отняло у него последние силы. Теперь даже просто подняться с колен казалось непосильной задачей.

Ци Юнь не позволял никому помочь себе. Это была его свадебная церемония, важный момент в жизни, и он не хотел становиться посмешищем.

К его удивлению, Е Цзяо продолжала стоять перед ним на коленях с прямой спиной, не шевелясь. Она только-только стала человеком и даже не понимала, что такое свадьба. Всё, что она делала до этого, она повторяла за Ци Юнем. Раз он не двигался — не двигалась и она.

В зале повисла неловкая тишина. Видя это, сваха поспешила вперед и, подхватив Е Цзяо под локоть, со смехом проговорила:

— Невеста-то так разволновалась от радости, что и встать забыла! Пора, пора вставать.

Е Цзяо моргнула и, поднявшись, посмотрела на Ци Юня. Заметив, что он слегка дрожит, она просто протянула руку и крепко схватила его. Пальцы мужчины всё еще были ледяными. Е Цзяо сжала их и сделала два шага вперед, поддерживая его точно так же, как он поддерживал её мгновением ранее.

Окружающие наконец опомнились и подбежали на помощь. Госпожа Лю, заметив нездоровый вид сына, забыла обо всех приличиях и суевериях:

— Лекаря! Быстро зовите лекаря!

Ци Юнь чувствовал, как по лицу катится пот, но его взгляд был прикован к их сцепленным рукам. Ладонь жены была очень теплой и мягкой, словно лучший шелк. И, возможно, это была лишь иллюзия, но в тот миг, когда Е Цзяо сжала его руку, пронизывающий холод в его теле как будто немного отступил...

Но у Е Цзяо не было времени наблюдать за ним. Под громкие крики «В свадебные покои!» её окружили пожилые служанки и увели в другую комнату. На этом шумная церемония «чунси» подошла к концу.

После того как её усадили на край кровати, свахи ушли. В комнате стало пусто и тихо, осталась только Е Цзяо. Снаружи всё еще доносились крики, взрывы петард и шум фейерверков — семья Ци не поскупилась на празднование. От этого тишина в покоях казалась еще глубже.

Е Цзяо посидела немного, и, видя, что к ней никто не идет, просто стащила с головы покрывало. Раньше, при людях, она боялась выдать себя, ведя себя предельно осторожно, но теперь скрываться было не перед кем. Отбросив красный шелк в сторону, маленький дух женьшеня встала, прошлась по комнате пару раз, и тут её взгляд замер на тарелке со сладостями на столе.

Вся эта суматоха лишила её сил, и она почувствовала первое острое желание, присущее человеку — голод.

Когда Ци Юнь толкнул дверь и вошел, он увидел Е Цзяо, которая усердно запихивала за обе щеки пирожные. Ци Юнь на мгновение опешил, затем закрыл дверь, отсекая лишние взгляды, и молча принялся разглядывать свою… супругу.

Он помнил её слова о том, что он красив, но сейчас, глядя на неё, ему самому захотелось вернуть ей этот комплимент. Она была прекрасна: и лицом, и статью. Но особенно его поразили её глаза — влажные, сияющие, от которых невозможно было отвести взгляд.

Ци Юнь не стал ругать её за то, что она сама сняла покрывало. Даже то, что её щеки были раздуты от еды, не вызвало у него недовольства. Он подошел к столу, налил чашку чая и протянул ей:

— Ешь медленнее, не подавись.

Е Цзяо, кажется, только сейчас заметила его. Она подняла голову, но не взяла чашку, а прильнула к его рукам и выпила чай прямо так. Ци Юнь удивился, но, увидев, что её руки заняты пирожными, лишь смягчился в лице.

В его глазах промелькнула жалость. Такая милая девушка — и досталась ему, почти мертвецу. Какая несправедливость. Хотя лекарь только что сказал, что это была лишь тень обморока и повода для паники нет, Ци Юнь знал: рано или поздно наступит день, когда он не поднимется.

Он не мог долго стоять, поэтому, опершись о стол, сел напротив. Дождавшись, пока Е Цзяо проглотит сладость, он тихо сказал:

— Тяжело тебе пришлось… выходить за меня.

В этот момент он думал: если она скажет, что недовольна, он тут же согласится на развод. В его одеждах уже лежало заранее подготовленное письмо о расторжении брака. Пусть разведенной женщине живется несладко, это всё же лучше, чем сначала ухаживать за больным, а потом стать настоящей вдовой.

Но Е Цзяо не стала жаловаться. Напротив, она прищурилась от удовольствия и улыбнулась:

— Спасибо тебе.

Если бы не тот чай, она бы точно подавилась. Вкуснятина, но больно сухая.

Ци Юнь же решил, что она благодарит его за то, что он убрал петуха и сам вышел на поклон:

— Не за что. Это был мой долг.

Е Цзяо моргнула, и её внезапно осенило: «Вот почему люди так любят жениться. После свадьбы тебя даже водой с рук поят. Красота!»

Теперь, когда покрывало не мешало, она могла как следует рассмотреть лицо мужа. Черты его были правильными, но цвет кожи пугал: мертвенно-бледный, с темными кругами под глазами и бескровными губами. Встреть такого ночью — и ребенок зайдется в крике.

Ци Юнь почувствовал её взгляд и на мгновение напрягся. Мягкость исчезла, сменившись привычной холодной маской. Ну конечно, кто захочет близости с таким, как он? Умирающий калека, лишь бы не обременять других — о какой радости может идти речь? Уж лучше поскорее отдать ей письмо о разводе, это будет добрым делом.

Но не успел он заговорить, как Е Цзяо спросила:

— Будешь? — и пододвинула к нему тарелку с пирожными.

Ци Юнь не сразу нашелся с ответом. Он долго смотрел на неё, прежде чем покачать головой:

— Я не голоден, ешь ты.

Е Цзяо только этого и ждала. С улыбкой она снова принялась за еду, и её щека опять забавно оттопырилась. Ци Юню это показалось и милым, и печальным одновременно. Он снова налил ей чаю и не удержался от вопроса:

— Тебя что же, в родительском доме совсем не кормили?

Е Цзяо на мгновение задумалась, перебирая обрывки памяти прежней владелицы тела, и покачала головой:

— Раньше кормили досыта. А потом перестали.

Пока Да-лан был дома, у неё была еда. Но когда он ушел, вторая невестка невзлюбила её. Дела в семье шли всё хуже, и рацион сократился до батата и жидкой каши. Брат с невесткой наедались, а ей доставались крохи.

Тем не менее Е Цзяо бодро добавила:

— Когда есть что поесть — это уже хорошо!

В конце концов, в прошлой жизни она была женьшенем, зарытым в землю. Это только называлось «впитывать энергию Неба и Земли», а на деле — она просто ела землю...

— Хорошо-то как, — пробормотала она себе под нос, — теперь не придется есть землю.

Глаза Ци Юня округлились, а его привычно слабое сердце совершило внезапный кувырок. Она… раньше ела землю?

Если он сейчас отдаст ей письмо о разводе и она вернется в ту семью — выживет ли она вообще? В одно мгновение тонкий листок бумаги в его одеждах стал казаться тяжелее тысячи цзиней [1].

[1] Цзинь (斤, jīn) — мера веса (около 500 грамм). «Тяжелее тысячи цзиней» — идиома, означающая огромную тяжесть или ответственность.

Отправить её обратно в родительский дом — всё равно что отправить её обратно есть землю...

Заготовленное письмо о разводе окончательно стало тем, что невозможно отдать. Ци Юнь неподвижно сидел на стуле, наблюдая, как Е Цзяо кусочек за кусочком отправляет в рот пирожные из тарелки.

Стоявшее рядом вино для обряда «хэцзинь» [1] осталось нетронутым, пока арахис и сушеный лонган в коробочке лежали в идеальном порядке. Е Цзяо совершенно не смыслила в этих обычаях, а Ци Юнь будто нарочно о них позабыл. Он просто смотрел на неё, и в его глазах постепенно разгоралось тепло.

Женщина в свадебном наряде ела с большим аппетитом. Когда на тарелке осталось всего два кусочка, она похлопала ладонью о ладонь, стряхивая крошки, и откинулась на спинку стула. На её лице сияла улыбка абсолютного довольства. Вероятно, из-за того, что в прошлой жизни она слишком долго просидела в земле, нынешняя Е Цзяо была крайне неприхотлива.

Она невольно посмотрела на Ци Юня:

— Я наелась. Что делать дальше?

Услышав это, Ци Юнь ответил слабой, но довольно мягкой улыбкой. Он указал рукой на кровать:

— Иди спать.

В следующую секунду он увидел, как глаза Е Цзяо радостно вспыхнули. Маленький женьшень ликовала про себя: «Спать на кровати! Как здорово! Она уже сыта по горло теми днями, когда её закапывали в почву!»

Свадьба — это просто чудесно!

Ци Юню такая бурная радость показалась странной, и он списал всё на то, что в доме Е ей жилось несладко — небось и мягкой постели-то не было. Да и чего ждать от семьи, которая продала её за два серебряных слитка?

Это была спальня Ци Юня, и кровать принадлежала ему. Но зная о своем недуге, он заранее велел слугам поставить в предбаннике мягкую кушетку. Правда, изначально он планировал, что сам будет спать на кровати, а она — на кушетке. Теперь же всё вышло наоборот.

Ци Юнь задул свечи, тихо кашлянул пару раз, снял алое свадебное одеяние и нырнул под одеяло на кушетке, плотно закутавшись. Е Цзяо же, улегшись на кровать, поворочавшись, уснула в радостном возбуждении лишь глубокой ночью.

Из-за этого на следующее утро она проспала до тех пор, пока солнце не поднялось высоко в зенит. Её тело было слабым от постоянного недоедания, а свадебная церемония оказалась слишком утомительной, так что усталость взяла своё. Этот сон был нужен не только для восстановления сил, но и для того, чтобы воспоминания прежней владелицы тела окончательно слились с её сущностью.

Она чувствовала облегчение: хорошо, что память досталась ей, иначе во многих вещах она бы совершенно не разбиралась. К удивлению Е Цзяо, когда она проснулась, Ци Юнь всё еще спал. Откинув одеяло, она спустилась с кровати и подошла к кушетке, на которой лежал муж. Присев на корточки, она подперла подбородок руками и принялась рассматривать его.

Лицо спящего Ци Юня оставалось бледным. Он был худощав и выглядел как человек с врожденной немощью. Но Е Цзяо знала — теперь они женаты. Что такое «жениться», вчера она еще не понимала, но после ночного слияния памяти осознала: это значит, что мужчина и женщина связаны воедино, и отныне их слава и позор делятся на двоих.

Е Цзяо была весьма довольна браком с Ци Юнем. В её памяти вторая невестка Е вечно кормила её остатками еды, да и тех давала самую малость, приговаривая, что девкам много есть вредно. Сама же втихомолку скармливала всё вкусное своему сыну. Маленькому духу женьшеня, которая с таким трудом стала человеком, куда больше нравилось здесь. Пока ей дают хотя бы пару тех вчерашних пирожных в день, жизнь прекрасна. Она ни за что не вернется в дом Е, чтобы спорить с ребенком из-за еды.

Вот только здоровье Ци Юня оставляло желать лучшего. Е Цзяо понимала: ей нужно придумать способ, как сохранить жизнь этому мужчине, который так заботливо поил её водой.

В этот момент ресницы Ци Юня дрогнули, и он медленно открыл глаза. Увидев, что за окном уже вовсю сияет солнце, он удивился. Из-за болезни он спал чутко, видел много снов и просыпался от малейшего шороха. Но сегодня он впервые за многие годы проспал так долго и крепко.

Ци Юнь хотел было посмотреть, встала ли невеста, но, повернув голову, наткнулся на Е Цзяо, сидящую на корточках у его постели. Е Цзяо ослепительно улыбнулась ему, а вот уши Ци Юня мгновенно вспыхнули пунцовым цветом.

На девушке были лишь дудоу [2] и штаны. Тонкие завязки перекрещивались на спине, обнажая белоснежные плечи и руки. Даже при беглом взгляде Ци Юнь успел заметить её изящную шею и аккуратные ключицы. Для обычной супружеской пары такой наряд был делом житейским, но для Ци Юня это стало слишком сильным потрясением.

Он тут же отвернулся лицом к стене и произнес:

— Иди оденься как следует.

Голос прозвучал резко. Хотя вчера он не раз наказывал себе не проявлять дурной нрав при этой бедной девочке, от волнения слова вышли грубыми. Ци Юнь сразу пожалел о сказанном. Но Е Цзяо не придала этому значения. Она с любопытством протянула руку и подтолкнула его в плечо:

— Почему ты разговариваешь со стеной?

Спустя мгновение голос Ци Юня зазвучал тише и мягче:

— Я говорю тебе. Иди надень одежду.

Е Цзяо еще раз посмотрела на стену, убедилась, что там никого нет, и послушно встала. Она взяла одежду, которую сваха вчера оставила у шкафа, и оделась. Затем, следуя памяти, уложила волосы в прическу замужней женщины. После двух неудачных попыток на третий раз всё получилось, и маленький женьшень про себя похвалила свои «золотые руки».

Шорох ткани за спиной заставлял уши Ци Юня гореть еще сильнее. Когда всё стихло, он медленно выбрался из-под одеяла, стараясь сохранять невозмутимый вид. Первое, что он увидел, — Е Цзяо, которая уже устроилась за столом, собираясь доесть вчерашние пирожные.

— Не ешь это, — поспешно сказал Ци Юнь, — а то аппетит перед обедом испортишь.

Услышав это, Е Цзяо сразу поняла: обед будет вкуснее этих сладостей. Она мгновенно оставила зачерствевшие пирожные и принялась радостно подгонять Ци Юня. Мужчина лишь вздохнул — спорить с ней было невозможно. Он быстро оделся, помог ей умыться и прополоскать рот, после чего они вместе вышли из комнаты.

Едва они переступили порог, Е Цзяо заметила двоих людей, которые, завидев их, бросились наутек, словно напуганные зайцы. Она наклонила голову:

— Кто это?

Ци Юнь мельком взглянул тем вслед:

— Это Те Цзы и Сяо Су. Дети наших арендаторов, помогают по хозяйству.

Е Цзяо невольно улыбнулась:

— И чего это они бегут?

Ци Юнь слегка опустил веки, его голос был спокойным:

— В этом доме все бегут, когда видят меня.

Из-за постоянных болезней характер у него был холодным и отстраненным, а бледный вид с темными кругами под глазами наводил жуть. В семье все, кроме матери, госпожи Лю, его либо боялись, либо сторонились. Ци Юнь к этому давно привык.

Но Е Цзяо, услышав это, надолго задумалась. Когда они проходили через небольшой сад, она прибавила шаг и пошла не позади мужа, а вровень с ним. Пока Ци Юнь гадал, что она задумала, он почувствовал, как в его ладонь настойчиво вложили мягкую ручку. Теплую, нежную и гладкую, словно драгоценный атлас.

Ци Юнь замер. Он посмотрел на их переплетенные руки, затем медленно перевел взгляд на лицо Е Цзяо. Он хотел спросить, зачем она это делает, но, встретив её сияющую улыбку, не смог вымолвить ни слова. Ци Юнь поджал бледные губы, внезапно осознав: он женат, и держать жену за руку — его законное право. К тому же, в семье Е с ней обходились плохо: продали, не давали спать на кровати и заставляли есть землю. Идти ей всё равно некуда, так что он должен быть к ней добрее.

«Это моя жена, моя жена, моя жена...» — проведя эту внутреннюю беседу с самим собой, Ци Юнь осторожно сжал мягкую ладонь и снова тронулся в путь.

Сам того не замечая, Ци Юнь, который обычно задыхался через каждые несколько шагов, сегодня неспешно и без труда дошел до главного зала. И хотя лицо его оставалось бледным, холодный пот больше не выступал.

Е Цзяо же с довольным видом покачивала их соединенными руками. Этот человек был истощен, а она пока не знала, какие лекарства существуют в этом мире. Благо, сама сущность духа женьшеня обладает целебной силой. Что ж, она начнет подпитывать его собой.

Лечение начнется с их переплетенных рук.

[1] Хэцзинь (合卺酒, héjǐnjiǔ) — ритуальное распитие вина из двух кубков, соединенных красной нитью, символ объединения душ супругов.

В китайскую брачную ночь жених и невеста пьют вино, символизирующие разделение радости и печали. Арахис и лонганы — ещё один традиционный обычай, который обычно раскладывают на кровати молодожёнов перед свадьбой «счастливая» женщина (та, у кого есть здоровые дети, обычно свекровь), чтобы пожелать молодожёнам удачи в браке. Арахис — символ здоровья и удачи. Слово «арахис» созвучно со словом «рождённый» или «родить». Считается, что лонганы приносят удачу на свадьбах, поскольку традиционно ассоциируются с рождением множества сыновей.

[2] Дудоу (抹胸/兜肚, dōudù) — традиционное китайское нижнее белье, закрывающее грудь и живот, закрепляющееся лямками на шее и спине.

Е Цзяо с большим предвкушением ждала обеда, но она и не подозревала, что прежде ей придется пройти через множество дел. Глядя на полный зал людей, маленький дух женьшеня поняла, что её пояснице снова придется несладко: наступило время подносить чай и знакомиться с родней.

К счастью, семья Ци была небольшой, и процедура не затянулась. Помимо родителей Ци Юня, в доме жили его старший и младший братья. Старший, Да-лан Ци Чжао, был женат на госпоже Фан, а младший, Сань-лан Ци Мин, был мал и все еще учился. Других близких родственников поблизости не оказалось.

Ци Юнь пояснил:

— Предки нашей семьи родом с севера, позже они переселились сюда, так что обширного клана у нас здесь нет.

Это означало, что семье Ци не на кого было опереться в плане кланового влияния и всего приходилось добиваться своими силами, но Е Цзяо это ничуть не заботило. Чем меньше коленопреклонений — тем лучше, да и какая польза от толпы родственников?..

Тайком потирая колени, Е Цзяо думала, что быть человеком ох как непросто. Со вчерашнего дня она только и делала, что вставала и садилась, садилась и вставала.

Во время соблюдения всех церемоний Е Цзяо улучила момент, чтобы взглянуть на своего новоиспеченного мужа. Ци Юнь на неё не смотрел; он молча стоял в стороне, уставившись в одну точку, без тени эмоций на лице. Это было его обычное состояние: он мало говорил, редко улыбался и был мертвенно бледным. Если бы не его дыхание, можно было бы усомниться, живой ли это человек. Он казался совсем другим по сравнению с тем мягким мужчиной, который вчера поил её водой.

К обеду остались только госпожа Лю и молодая чета. Глядя на блюда, расставленные на столе, Е Цзяо почувствовала, как её глаза заблестели. Легкое раздражение, накопившееся от бесконечных поклонов, мгновенно улетучилось вместе с ароматом еды.

Но стоило ей потянуться к столу, как Ци Юнь легонько перехватил её руку. Он сжал её ладонь, тут же отпустил и тихо прошептал:

— Подожди, пока матушка возьмет палочки.

Хотя семья Ци не принадлежала к высшей знати и правила в доме не были драконовскими, приличия следовало соблюдать. Ци Юнь не винил Е Цзяо за незнание этикета — он мысленно валил всю вину на семью Е. Держали впроголодь, воды не давали, да еще и манерам не обучили! Попади его Цзяо-нян в другую семью, натерпелась бы она горя. Совсем люди совесть потеряли.

«Хорошо, что она встретила меня, — подумал он, — со временем я всему её научу». Но тут же его лицо омрачилось: он не знал, как долго еще сможет её защищать.

Е Цзяо, хоть и была голодна, оказалась послушной. Прилежно учась быть человеком, маленький женьшень чинно уселась и, подражая тону Ци Юня, прошептала ему в ответ:

— Мне было приятно, помни еще.

Ци Юнь, погруженный в невеселые думы, опешил:

— Что помять?

Е Цзяо качнула кистью руки и нежно произнесла:

— Я устала держать чашку с чаем. Помни мне руку, как только что.

С этими словами она снова вложила свою ладонь в его руку.

В этих словах была лишь доля правды. Руки после церемонии действительно затекли, но больше всего Е Цзяо хотелось подольше держать его за руку, чтобы подпитать его силы. Ци Юнь не стал расспрашивать. Он обхватил её пальцы и принялся осторожно массировать ладонь с крайне серьезным выражением лица.

Е Цзяо довольно прищурилась. Было действительно приятно. Ах, замужество — это прекрасно!

Госпожа Лю, видя, как молодые перешептываются, осталась довольна. Семьи Е и Ци явно не были ровней, но Лю-ши никогда и не искала идеальную невестку. Ей нужен был лишь способ продлить жизнь сыну через обряд чунси. Вторая невестка Е уверяла, что Е Цзяо согласна, и Лю-ши ей поверила.

Ци Юнь же до последнего сопротивлялся, твердя, что не хочет портить жизнь девушке. Госпожа Лю всю прошлую ночь ворочалась с боку на бок, боясь, что сын устроит скандал или окончательно подорвет здоровье гневом, но утром ей донесли: молодые мирно проспали всю ночь в одной комнате. И хотя они пропустили время утреннего чая, Ци Юнь выглядел заметно лучше, чем обычно. Это согрело сердце матери. Ей было всё равно, что родня невесты — не бог весть какая опора, лишь бы сыну стало легче.

Она не собиралась изводить невестку строгими правилами. Как только мать взяла палочки, Е Цзяо радостно взглянула на мужа. Получив одобрительный кивок, она схватилась за свои палочки, немного неуклюже ими поманипулировала и вскоре успешно подцепила кусок мяса. Спасибо памяти прежней владелицы, иначе Е Цзяо могла бы полезть в тарелку руками.

В следующую секунду Ци Юнь сам положил ей в чашку порцию овощей.

— Я слишком сильно сжал? — спросил он. Он решил, что Е Цзяо неловко держит палочки из-за его недавнего массажа.

Е Цзяо замотала головой и, сияя глазами, улыбнулась ему:

— Совсем не больно!

В ответ Ци Юнь посмотрел на неё взглядом, полным жалости: мол, «бедняжка, у неё руки так болят, что палочки дрожат, а она говорит, что не больно». Растрогавшись, он подложил ей еще и мяса. Е Цзяо не понимала, что он там себе навоображал, но от «кормления» не отказывалась. Ей не были известны названия этих блюд, но знала точно: это вкусно, и то вкусно, всё очень вкусно! Куда лучше вчерашних пирожных!

Быть человеком — чудесно!

Глядя на то, с каким аппетитом ест Е Цзяо, Ци Юнь и сам съел в два раза больше обычного, чем несказанно порадовал госпожу Лю. После трапезы она отправилась к статуе Бодхисаттвы, чтобы вознести благодарственные молитвы за здоровье второго сына.

Ци Юнь и Е Цзяо вернулись в свои покои. Почувствовав тяжесть в желудке из-за непривычно плотного обеда, Ци Юнь решил прогуляться с женой по двору и заодно показать ей поместье.

— Здесь двор отца и матери, там — старшего брата и невестки, — медленно говорил он, ведя её по дорожкам. — Позади живет третий брат, а дальше на север — постройки для арендаторов. Обычно, кроме ужина, мы все едим порознь.

Е Цзяо моргнула:

— Почему?

Ци Юнь опустил взгляд:

— Отец и старший брат заняты на фермах, младший учится. У каждого свои дела. — Он отвел глаза в сторону. — А я только и могу, что помогать с бухгалтерскими книгами дома. Больше ни на что не годен.

Сказав это, он негромко закашлялся. Вся недавняя нежность испарилась, сменившись горечью.

Нынешняя династия не так строго подавляла торговлю, как предыдущая. Хотя купцы всё еще стояли ниже ученых, многие запреты были сняты: дети торговцев могли сдавать экзамены, а богачи могли даже покупать чиновничьи должности. У семьи Ци было две лавки: винная и аптечная. Обычно там работали управляющие, а семья лишь проверяла счета.

Ци Юнь из-за здоровья не мог работать в поле и не выдержал бы изнурительных государственных экзаменов. Несмотря на начитанность, ему оставалось лишь проверять счета дома. Раньше его это не заботило — умирающему человеку не до амбиций. Какая разница, чего ты достиг, если жизнь на исходе? Но теперь, ведя за руку маленькую жену, которая во всем на него полагалась, он чувствовал себя бесполезным.

Вдруг он услышал удивленный возглас Е Цзяо:

— Сянгун [1], ты не только умеешь читать и писать, но еще и счета ведешь?

Ци Юнь поднял на неё взгляд, не понимая причины такого восторга:

— Да.

Е Цзяо внезапно обхватила его за руку и расплылась в улыбке:

— Сянгун, ты такой способный!

Ци Юнь не знал, смеяться ему или плакать:

— Что же в этом такого способного?

Е Цзяо задумалась:

— Сянгун умеет всё то, чего не умею я. Значит, ты очень способный.

Он почувствовал искренность в её словах. И хотя он понимал, что Е Цзяо просто мало видела людей, эта чистая похвала заставила его бледное лицо озариться улыбкой. При людях он держался холодно, но сейчас, улыбнувшись, заставил Е Цзяо замереть. Он был по-настоящему красив, когда улыбался.

Ци Юнь не заметил её пристального взгляда и продолжил прогулку.

— Человеку полезно знать грамоту. Раз уж в эти дни нет дел, я научу тебя читать.

Е Цзяо тут же закивала, крепче сжав его пальцы:

— Хорошо! Я очень быстро учусь!

Ци Юнь взглянул на неё:

— О, конечно.

Е Цзяо наклонила голову: почему ей кажется, что на его лице написано «не верю»?

В этот момент они вышли к саду на заднем дворе. Семья Ци была самой богатой в округе, поэтому в их садах росли не только цветы, но и было место для птичника. Обычно Ци Юнь сюда не заходил и сейчас собирался пройти мимо.

Но Е Цзяо ткнула пальцем в сторону ограды:

— О, это он!

Ци Юнь проследил за её взглядом и увидел стайку кур.

— Что именно?

Е Цзяо звонко рассмеялась:

— Тот большой петух со вчерашнего дня! У него такие длинные перья на хвосте, очень красивые.

Действительно, там расхаживал горделивый петух с великолепным хвостом. Услышав голоса, он повернул голову, задрал клюв и, презрительно повернувшись к ним задом, зашагал прочь.

Ци Юнь про себя усмехнулся. Он-то не забыл, что его милая жена вчера чуть не поклонилась этой птице вместо него! Он тут же сменил направление и вошел в птичник.

Девочка по имени Сяо Су, которая должна была кормить птиц, отлынивала от работы и играла в цзяньцзы [2]. Увидев хозяев, десятилетняя девчушка задрожала от страха. При виде Ци Юня ей захотелось провалиться сквозь землю. Поскольку рядом не было Те Цзы, чтобы придать ей храбрости, она замерла, выронив волан и судорожно вцепившись в миску с зерном.

Ци Юнь мельком взглянул на неё:

— Занимайся своим делом, не обращай на нас внимания.

— Да, второй молодой господин, — пропищала Сяо Су, стараясь стать невидимой.

Е Цзяо же подошла к забору. Раньше, в бытность женьшенем, ей приходилось прятаться от птиц и зверей, а теперь всё наоборот — они её боятся. Она осмелела и, зачерпнув немного корма у Сяо Су, осторожно посыпала его птицам.

Заметив это, Ци Юнь подошел, взял её за руку и принялся вытирать ей ладони платком. Голос его был строгим, но теплым:

— Не хватай что попало, руки испачкаешь.

Е Цзяо послушно дала вытереть руки, но продолжала смотреть на Сяо Су:

— Сколько лет этому петуху?

Сяо Су хоть и боялась Ци Юня, но красивая и вечно улыбающаяся невеста страха у неё не вызывала. Голос девочки перестал дрожать:

— Сяо Хэя привели в прошлом году — ему один год.

— Ты даже имя ему дала? — удивилась Е Цзяо. Сяо Су покраснела и промолчала.

Ци Юнь тоже посмотрел на петуха с роскошным хвостом и вдруг спросил жену:

— Цзяо-нян, не хочешь ли ты отведать курятины?

Сяо Су аж подпрыгнула от ужаса. Ей показалось, что этот пугающий второй господин решил съесть её любимца! Е Цзяо же не увидела в вопросе подвоха. Она погладила себя по животу:

— Я только что наелась, сейчас не хочется.

Ци Юнь кивнул и посмотрел на валяющийся на земле волан:

— Интересная игра?

Сяо Су снова затряслась. Ей хотелось сказать «да», но ведь её поймали за бездельем! Она не знала, кивать ей или мотать головой. Ци Юнь не стал её отчитывать — пришло время принимать лекарство. Он взял Е Цзяо за руку:

— Пойдем домой.

— Хорошо, — Е Цзяо пошла за ним.

Но у самого выхода из сада Ци Юнь обернулся и небрежно бросил Сяо Су:

— Позже принеси волан нам. — Затем он кивнул жене: — Сможешь поиграть.

Е Цзяо не умела играть в волан, но была готова пробовать всё новое и радостно согласилась. Ци Юнь слегка приподнял уголки губ и посмотрел в сторону петуха:

— Для перьев волана возьми те, что подлиннее. С хвоста.

Е Цзяо не расслышала последних слов, так как муж уже увел её. А Сяо Су осталась смотреть на своего Сяо Хэя с глазами, полными слез.

Тем же вечером Е Цзяо получила великолепный волан из черных перьев, а Ци Юнь отказался от мысли о курином супе.

[1] Сянгун (相公, xiànggong) — вежливое и ласковое обращение жены к мужу.[2] Цзяньцзы (毽子, jiànzi) — традиционная китайская игра в волан.

Третий день после свадьбы — время возвращения в родительский дом. Это человеческий обычай, и Е Цзяо, считавшая себя прилежным маленьким женьшенем, решила: раз уж взялась быть человеком, надо делать всё по правилам.

Накануне вечером Ци Юнь пообещал, что пойдет вместе с ней. Эти слова подействовали на Е Цзяо как успокоительное: она послушно кивнула, но спать не торопилась.

— Что такое? — спросил Ци Юнь. Они всё еще спали раздельно. Он уже укрылся одеялом на своей кушетке, но, заметив, что Е Цзяо всё стоит рядом, попытался приподняться.

Е Цзяо присела на край его ложа и легонько потеребила его за рукав. Её лицо было чистым и миловидным, а глаза сияли так ярко, что она казалась красавицей даже без капли румян. Прежняя хозяйка тела часто недоедала, из-за чего её подбородок стал совсем остреньким, но сущность духа женьшеня постепенно напитывала эту плоть, придавая коже здоровый, нежно-розовый оттенок. Несмотря на худобу, Е Цзяо выглядела полной жизни.

Должно быть, за ужином ей особенно пришлись по вкусу корни лотоса в меду с корицей — Ци Юнь улавливал исходящий от неё тонкий, едва заметный аромат османтуса. От близости её тела у него запылали кончики ушей.

Ци Юнь был слаб с рождения — эта хворь досталась ему еще в утробе матери. Сколько бы госпожа Лю ни искала врачей и лекарств, улучшений не было. Со временем мать ударилась в суеверия, а Ци Юнь стал затворником, проводя дни за книгами. Среди прочего ему попадались и повести о любви, так что он знал: между супругами существуют определенные ритуалы.

Но… сейчас он задыхался, сделав пару лишних шагов. О чем-то большем не могло быть и речи. Он посмотрел на жену и тихо спросил:

— Цзяо-нян, почему не ложишься?

Е Цзяо поколебалась, подняла на него глаза и, словно решившись на отчаянный шаг, произнесла:

— Сянгун, я хотела кое-что спросить. Ты только не спи пока, ладно?

Сердце Ци Юня упало. «Ну вот, началось», — подумал он. Ему стало не по себе, и это отразилось на лице. В неверном свете свечи его и без того бледное лицо с резкими чертами выглядело в ночи почти пугающе.

Но Е Цзяо не боялась. Будучи духом, она и не таких чудищ видала: взять хоть ту же лисицу, которая во время превращения могла разгуливать с человеческим телом, но с лисьей головой и лапами. По сравнению с этим муж казался ей верхом совершенства, а его бледность её только умиляла. Однако она уже научилась отличать, когда он доволен, а когда расстроен.

Заметив его помрачневший вид, Е Цзяо поспешно схватила его за руку и принялась другой ладонью легонько похлопывать его по груди, заговорив быстрее обычного:

— Ты только не сердись! Если ты против, я не буду есть. Ничего страшного, я могу спать и голодной!

...А?

Ци Юнь ошеломленно уставился на неё. Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать: его благоверная просто проголодалась. Он едва не рассмеялся от облегчения и досады на самого себя. О чем он только думал? Е Цзяо интересовали только еда да сон, а все его душевные терзания были ей неведомы. Мысленно отругав себя за глупые подозрения, Ци Юнь крепче сжал её руку:

— Хочешь пирожных или полноценный обед? Если обед, я велю разбудить кухарку.

Е Цзяо знала, что уже поздно и все спят, поэтому не хотела никого беспокоить:

— Я поем пирожных.

Ци Юнь указал на небольшой шкафчик из красного дерева в углу:

— Там стоит коробка. Если проголодаешься — бери оттуда.

Е Цзяо тут же отпустила его руку и вприпрыжку побежала к шкафу. Достав единственную коробку с едой, она устроилась за столом и с сияющей улыбкой принялась уплетать сладости. Сегодняшние пирожные были с начинкой из красных бобов — даже вкуснее тех, что давали на свадьбе. Она довольно зажмурилась, но то и дело бросала косые взгляды на мужа.

Ела она сейчас вовсе не из жадности, а чтобы подготовиться к тому, что задумала на ночь. Недуг Ци Юня не был болезнью в привычном смысле — это было истощение жизненных сил. Само по себе это не убивает, но из-за чудовищно слабого иммунитета любая простуда, которую обычный человек перенес бы на ногах, могла стать для него фатальной. То, что он дожил до своих лет, было настоящим чудом.

Е Цзяо знала, что она — корень женьшеня. Она могла давать силы и укреплять, но не была лекарством от всех болезней. Пока она не разобралась в местной медицине, она решила помогать ему своими методами. Простые рукопожатия последних дней давали хороший эффект, и сегодня она решила попробовать кое-что еще, пока он будет спать. А поскольку «лечение» требовало затрат энергии, ей нужно было хорошенько подкрепиться.

Ци Юнь лежал на боку и наблюдал за ней. Он и представить не мог, что созерцание того, как кто-то ест, может приносить такое умиротворение. Говорят, красавицы прекраснее всего под луной, но для него не было ничего милее этой девушки, которая с раздутыми щеками уплетала сладости в теплом круге света свчей. Вскоре он незаметно для самого себя погрузился в сон.

В полузабытьи он почувствовал, как кто-то взял его за руку. Кожа была гладкой, как атлас. Затем что-то мягкое и теплое прильнуло к нему, принеся с собой аромат османтуса. Сквозь дымку сна до него донесся нежный голос:

— Сянгун, ты должен быть здоровым и жить долго-долго.

Ци Юнь подумал, что это сон. Ведь даже его мать уже не надеялась на его долголетие. И всё же ему стало невыносимо тепло на душе оттого, что эти слова произнесла Е Цзяо. Даже зная, что это лишь греза, он чувствовал, как сердце наполняется нежностью.

Эту ночь Ци Юнь проспал без кошмаров. С тех пор как появилась Е Цзяо, дурные сны обходили его стороной. Утром он поднялся вовремя. Не желая будить сладко спящую жену, он накинул халат и бесшумно достал бухгалтерские книги.

Семья Ци была зажиточной, но их предки веками жили землей. Став крупными землевладельцами, они так и не научились торговать. В нынешнее время, когда ограничения на купечество были сняты и в дела пускались все — от чиновников до монахов, семья Ци тоже захотела свою долю. Но старший брат был слаб в счетах, младший готовился к экзаменам, и вся бухгалтерия легла на плечи Ци Юня.

Для него это было детской забавой. Острый ум и фотографическая память — компенсация небес за немощное тело — позволяли ему без труда управлять винной и аптечной лавками. Доход был стабильным, но Ци Юнь никогда не стремился к большему. Трудно ожидать амбиций от человека, который каждый день ждет смерти.

Но теперь всё изменилось. Теперь у него была прожорливая и сонная маленькая жена, которую нужно было содержать. То, до чего раньше ему раньше не было дела, обрело смысл. Словно человек, блуждающий в темноте, увидел слабый огонек надежды. Он достал старые записи, чтобы изучить их внимательнее.

Среди бумаг он наткнулся на старый долг. Около полугода назад некий человек вел дела с их винной лавкой, прогорел и остался должен приличную сумму. Этим должником был Е Эр-лан, второй брат его жены. Ци Юнь слышал, что у семьи Е раньше водились деньги, но после ухода старшего брата Эр-лан, подгоняемый семьей, пытался наладить дело — но безуспешно. Долгов у него, видимо, было в избытке, иначе не продал бы сестру.

По логике вещей, этот долг следовало простить. Эр-лан, скорее всего, о нем и не помнил, а для породнившихся семей такая сумма не стоила ссоры. Но Ци Юнь почему-то не спешил рвать расписку или вычеркивать имя. Посмотрев на спящую Е Цзяо, он о чем-то задумался, отложил кисть и вложил долговую бумагу обратно в книгу. Он собрался встать, чтобы размяться.

Но едва он поднялся, голова резко закружилась. Он схватился за стол, мир перед глазами качнулся и потемнел. Не удержавшись на ногах, он с грохотом рухнул обратно на стул, задев подставку для кистей.

Е Цзяо мгновенно проснулась. Она всю ночь провела на кушетке, делясь силами с мужем, и лишь на рассвете перебралась на кровать. Увидев бледного как полотно Ци Юня, она, не тратя времени на обувь, босиком подбежала к нему и крепко обняла.

Ци Юнь сидел с закрытыми глазами, тяжело дыша. Он чувствовал её объятия, но не мог даже поднять веки.

— Сянгун! Сянгун! — Е Цзяо в панике коснулась его лица и отдернула руку: его кожа была обжигающе горячей.

У Ци Юня начался сильный жар.

Это был первый раз, когда Е Цзяо увидела, как лицо Ци Юня залил румянец. На его вечно бледных щеках проступила кровь; даже с закрытыми глазами он казался поразительно статным. Но эта красота мужчины в данный момент лишь перепугала Е Цзяо. Первое, о чем она подумала — не сделала ли она вчера что-то не так, из-за чего его и без того слабое здоровье стало еще хуже? При этой мысли у Е Цзяо перехватило горло, а в глазах защипало.

Изначально сил у женщины было немного, но сейчас неизвестно откуда взявшаяся мощь позволила ей на себе дотащить Ци Юня от стола до самой кровати. Уложив его, она сняла с него верхнюю одежду и обувь, после чего плотно закутала Ци Юня в одеяло. Поскольку Е Цзяо, услышав шум, выскочила из постели босиком, она не успела прибрать постель. Когда она укутывала Ци Юня, внутри одеяла все еще сохранялся нежный аромат османтуса, исходящий от женщины, и мягкое тепло ее тела.

Ци Юнь по-прежнему чувствовал тяжесть в голове, но он не буянил и не сопротивлялся, выглядя необычайно кротким. С самого детства его тело было таким: то в жар, то в холод; к периодическим обморокам Ци Юнь давно привык. Только в этот раз всё было немного иначе. Тело горело, но во внутренних органах не было колющей боли. Голова хоть и была тяжелой, но тошноты не возникало. Казалось, будто его погрузили в теплую воду — нельзя сказать, что очень приятно, но и не мучительно. Однако он отчетливо чувствовал, как кто-то поддерживает его, поднимает и тащит к кровати.

Это была собственная кровать Ци Юня, на которой он спал с малых лет — он узнал бы ее даже с закрытыми глазами.

— …Нет, неверно. В последнее время он здесь не спал.

Прежде чем Ци Юнь успел додумать, он почувствовал запах османтуса и ощутил истинное тепло. Его тело обычно мерзло, и в одеяло никогда не сохраняло достаточно жару, но сейчас оно было теплым-теплым, и его начало клонить в сон. Впервые при недомогании он мог позволить себе роскошь чувствовать сонливость. У Ци Юня все еще не было сил открыть глаза, поэтому он просто лежал в полузабытьи с безмятежным лицом.

Е Цзяо не знала о чувствах мужчины. Переродившаяся маленький женьшень не обладала способностью читать мысли, она лишь чувствовала обжигающий жар тела Ци Юня. Сидя на краю кровати, Е Цзяо впервые почувствовала, что тело ее не слушается. Она явно хотела коснуться его лица, но рука постоянно дрожала, особенно кончики пальцев — они трепетали так, что невозможно было остановить. Она открыла рот, желая позвать его, но вместо слов вырвалось лишь какое-то невнятное мычание; маленькая сущность женьшеня сама не понимала, что говорит. Она растерянно посмотрела на свои руки, затем потрогала шею и нос. В носу свербело, на душе было горько. Как только она подумала, что этому человеку может стать совсем худо, горечь усилилась.

Маленький дух женьшеня, только-только обретший человеческую форму, пробыл человеком от силы три дня. И в эти короткие три дня Ци Юнь был тем, кто относился к ней лучше всех. Он наливал ей чай, кормил сладостями и, держа за руку, говорил, что ей нечего бояться, пока он рядом. Просидев в земле тысячи лет, маленький женьшень упрямо считала, что возможность есть и пить — это главное преимущество человеческой жизни. Ци Юнь обеспечил ей это, а значит, Ци Юнь — самый-самый лучший человек в мире.

Е Цзяо еще не понимала, что такое «выходить замуж», но уже получила заботливого сянгуна. Маленький женьшень не хотела, чтобы он умирал. Если раньше память этого тела твердила ей, что вдовам живется несладко, и потому жизнь Ци Юня нужно сохранить, то теперь Е Цзяо искренне не желала его смерти. Ци Юнь был добр к ней, очень добр, и Е Цзяо не верила, что ей еще раз повезет найти кого-то столь же чудесного. При взгляде на Ци Юня в таком состоянии, в голове Е Цзяо царил полный беспорядок.

Забыв о том, что она босая, не обращая внимания на бешено колотящееся сердце, Е Цзяо закусила губу, просунула руку под одеяло и нащупала запястье мужчины. Раньше, будучи женьшенем, у нее не было тела. Когда знакомые духи вокруг заболевали, ей приходилось прощупывать пульс листьями, и каждый раз это занимало уйму времени. Теперь, когда у нее были руки, мерить пульс стало удобно, но радоваться было некогда. Она левой рукой схватила правую за запястье, заставляя себя не дрожать, и, закрыв глаза, сосредоточилась на пульсе Ци Юня. Спустя несколько вдохов Е Цзяо наконец облегченно выдохнула.

Напряжение, которое она сдерживала, ушло. Тело, лишившись этой натянутости, обмякло, она бессильно прислонилась к стойке кровати, но так и не выпустила запястье мужчины. Она уже не мерила пульс, а просто мягко сжимала его руку — казалось, так на сердце становилось спокойнее. Видя, что Ци Юнь еще не проснулся, Е Цзяо тихо прошептала:

— Все хорошо, все хорошо…

Ее духовная сущность могла питать людей. То, что она держала Ци Юня за руку всего пару дней, уже позволило ему окрепнуть. Хотя он не выздоровел окончательно и лицо его по-прежнему могло напугать ребенка ночью, Е Цзяо могла чувствовать: по сравнению с тем человеком, что едва не падал от дуновения ветра в брачную ночь, Ци Юнь уже шел на поправку. Это придало Е Цзяо сил. Прошлой ночью она тайком забралась в объятия мужчины, чтобы он обнимал ее, желая проверить, будет ли эффект.

В итоге эффект был, но слишком уж сильный. Ци Юнь был слаб телом, а она — «сильное лекарство». Это привело к тому, что его слабый организм не выдержал такого резкого воспонения сил. В сочетании с утренним холодным воздухом это и вызвало нынешний приступ. К счастью, состояние не было критическим. Нужно лишь переждать, пока этот избыток жара усвоится, и тогда всё пройдет. Это не только не оставит последствий, но и сделает тело Ци Юня крепче. Однако такие потрясения любому дадутся тяжело. Видимо, в будущем придется действовать постепенно: операция по держанию за руки должна развиваться последовательно.

Зная, что с Ци Юнем ничего страшного не случится, Е Цзяо перестала паниковать. Но как только она успокоилась, внезапно почувствовала прохладу на лице. Е Цзяо в замешательстве вытерла щеку тыльной стороной ладони и увидела, что рука стала мокрой. Она из любопытства лизнула каплю — на вкус та была соленой. Что это… такое?

— Не плачь, Цзяо-нян.

Раздался голос мужчины, и Е Цзяо невольно посмотрела на него. Этот взгляд заставил только что очнувшегося Ци Юня невольно задержать дыхание. Е Цзяо была красавицей — Ци Юнь понял это при первой же встрече. На ее лице никогда не было печали от бедности или тревоги за будущее, наоборот, она всегда была полна жизни, а когда улыбалась, становилась особенно милой. Но самым прекрасным в женщине были глаза. Большие, блестящие, с чистым взглядом, словно прозрачный родник. Сейчас глаза Е Цзяо были влажными от слез, подернутыми туманной дымкой. Следы слез на лице она размазала, но сами глаза после того, как их омыло, стали невообразимо чистыми.

Ци Юнь протянул руку, коснулся ее лица и сказал еще мягче:

— Не плачь. Погода становится холоднее, если много плакать, можно повредить глаза.

Е Цзяо же завороженно смотрела на влагу на своей руке. Она заплакала? Так вот что такое слезы… Маленький женьшень, казалось, обрела какое-то новое жизненное откровение. Прежняя тревога бесследно исчезла, она с любопытством коснулась глаз и даже хотела снова лизнуть руку, чтобы еще раз распробовать вкус. Ци Юнь, не зная, смеяться ему или плакать, перехватил ее руку.

Почувствовав, что в голове прояснилось, Ци Юнь приподнялся, оперся на подушку и, взяв Е Цзяо за руку, наказал:

— Иди скажи Сяо Су, чтобы позвала лекаря. Только не тревожь мою матушку, чтобы она не волновалась.

Е Цзяо знала, что с ним всё в порядке, поэтому не стала расспрашивать и послушно кивнула:

— Хорошо.

Надев туфли и набросив верхнюю одежду, Е Цзяо вышла и позвала Сяо Су, которая подметала двор, чтобы та сходила за лекарем. Сяо Су тут же бросила метлу и умчалась прочь быстро, как кролик. Хотя они изрядно переполошились, время было раннее — солнце только взошло, и снаружи было тихо.

Пока лекарь не пришел, Е Цзяо налила горячей воды, выжала полотенце и умылась, поправила прическу, а затем пошла обтирать Ци Юня. Она также принесла ему воду с добавлением соли:

— Прополощи рот.

Раньше Е Цзяо никогда не проявляла инициативы. На самом деле, всему этому она научилась у самого Ци Юня шаг за шагом. Семья Ци не бедствовала, и на полоскание рта соли не жалели, просто Ци Юнь боялся, что Е Цзяо не знает порядков, и всему ее обучал. Увидев, что Е Цзяо сама принесла соленую воду, Ци Юнь невольно улыбнулся. Возможно, из-за того, что внутренний жар еще не рассеялся, на лице Ци Юня играл румянец, и он выглядел куда более живым, чем обычно, когда был бледен как призрак.

Прополоскав рот, Ци Юнь тихо спросил:

— Это считается редким преимуществом болезни?

Е Цзяо легко кашлянула, не решаясь признаться, что это она «причинила добро», иначе бы он тут не лежал. Тем не менее, Е Цзяо все еще беспокоилась о его состоянии. Прежде чем пришел лекарь, присланный семьей Ци, она снова просунула руку под одеяло. Ци Юнь оторопел. Почувствовав, как тонкие пальцы женщины ощупывают его руку, он невольно дернулся:

— Цзяо-нян, что ты ищешь?

— Я потрогаю.

…О, ну, трогай. Ци Юнь совершенно спокойно откинулся на подушку, позволяя Е Цзяо ощупать свои руки вдоль и поперек. Ее мягкие пальцы несколько раз прошлись по его запястью, затем она помассировала предплечье и только после этого отпустила. Ци Юню даже стало немного жаль — на самом деле, можно было бы потрогать и подольше. Как только эта мысль возникла, Ци Юнь тут же ее подавил, в очередной раз начав презирать себя за недостойные помыслы.

Когда пришел лекарь, это действительно не привлекло внимания. Даже если кто-то видел, никто не удивился. Приглашение лекаря к Ци Юню стало делом привычным. Даже если он не жаловался на боли, госпожа Лю всё равно звала кого-нибудь для осмотра, так что со временем все к этому привыкли. Лекарь, измерив пульс, выдал череду заумных фраз, итог которых был таков:

— Пульс второго молодого господина стабилен, просто скопился жар, который не находит выхода. Нужен покой.

Услышав это, оба супруга задумались каждый о своем.

Е Цзяо: «Всё из-за меня, в следующий раз нельзя так торопиться».

Ци Юнь: «Всё из-за меня, о какой ерунде я вчера думал во сне…»

Проводив лекаря, Ци Юнь сказал:

— Сегодня день твоего возвращения в родительский дом. Собирайся, скоро отправимся.

— Нет! — Е Цзяо, которая никогда не говорила Ци Юню «нет», на этот раз решительно покачала головой.

Погода холодает, а у Ци Юня внутри бушует избыток жара. Ему нужно лежать и восстанавливаться. Если он сейчас выйдет с ней на улицу и его обдаст холодным ветром, он наверняка снова свалится. Е Цзяо не стала от него ничего скрывать. Поправляя ему одеяло, она твердо произнесла:

— Тебе нельзя двигаться. Разве не сказано, что нужен покой? Покой — значит нельзя выходить из дома.

Ци Юнь же пристально смотрел на нее, слегка нахмурившись:

— Но я беспокоюсь, если ты пойдешь одна.

Е Цзяо это совершенно не волновало:

— Тогда я тоже не пойду.

На этот раз головой покачал Ци Юнь:

— Сегодня ты обязана сходить.

Дело было не в том, что Ци Юнь придавал большое значение семье Е как родственникам. Честно говоря, достаток семьи Е по сравнению с семьей Ци был как небо и земля. Семья Ци была известными богачами в округе, а семья Е — бедна до крайности. Если бы не этот случайный брак, они бы никогда не пересеклись. Не говоря уже о том, что они фактически толкнули Е Цзяо в «огненную яму» — это заставляло Ци Юня презирать их еще больше. Очевидно, Ци Юнь вполне здраво оценивал тот факт, что сам является этой «ямой».

Однако Ци Юнь понимал: в будущем можно и не общаться с семьей Е, но сейчас ради приличия всё должно быть соблюдено. Семья Е приняла щедрый выкуп и выдала Е Цзяо, а семья Ци лишь искала женщину для обряда «чунси» своему сыну. Это было негласное соглашение, но официально они не могли пропустить ни одного этапа обряда. Одни не хотели, чтобы им тыкали в спину, говоря, что они продали сестру, другие не желали слухов о больном сыне. Значит, всё положенное нужно исполнить в полной мере.

Ци Юню было плевать, что о нем говорят — за столько лет он привык. Но он не хотел, чтобы за спиной судачили о Е Цзяо. Цзяо-нян — его законная жена, теперь она его сокровище, и он не даст повода для сплетен. Однако Ци Юнь не стал объяснять всё это Е Цзяо. Он видел, что она не понимает таких тонкостей, и не хотел, чтобы понимала. Сжав ее руку, Ци Юнь пару раз слегка кашлянул и только потом добавил:

— Не волнуйся. Сейчас я поговорю с матушкой, пусть одна из домашних служанок проводит тебя, и Сяо Су тоже пойдет с тобой. Если по дороге устанешь — отдохни в нашем аптекарском саду. А если не захочешь задерживаться у брата, просто покажись там и возвращайся.

Е Цзяо было всё равно, куда идти. Хотя она не знала точно, о чем думает Ци Юнь, она чувствовала, что всё это он говорит ради ее блага, так что сходить — не велика беда. Что действительно заинтересовало Е Цзяо, так это упомянутый аптекарский сад. Е Цзяо могла постепенно укреплять здоровье Ци Юня, но это долгий процесс, и сегодняшний опыт показал, что спешить нельзя. Однако Ци Юнь был слаб, и любые болезни могли нагрянуть внезапно. Е Цзяо хотела разузнать, чем местные лекарственные травы отличаются от тех, что она знала в прошлой жизни, чтобы заранее подготовиться ради своего мужа.

Она легонько потеребила Ци Юня за пальцы:

— Сянгун, а где этот аптекарский сад?

Ци Юнь решил, что ей просто любопытно, и мягко ответил:

— Ты увидишь его по дороге. У нашей семьи есть аптека, большинство трав сначала обрабатывают в этом саду, а потом отправляют в лавку.

Глаза Е Цзяо заблестели, она закивала, внезапно преисполнившись ожиданий от этой поездки к родне. Но вскоре к ней снова вернулось беспокойство. Ци Юнь сегодня утром слег именно из-за жара и холодного ветра. Если ее не будет рядом, а он останется один, что если что-то случится?

Поразмыслив, Е Цзяо придумала план. Она встала, вышла во внешнюю комнату, взяла из шкафа ножницы и, вытянув прядь волос из прически, отрезала ее. Хотя это не могло заменить ее личного присутствия, часть ее сущности останется с Ци Юнем. Если с ним действительно что-то случится, она сможет это почувствовать. Она наугад взяла расшитый мешочек, спрятала туда волосы, завязала его и, поправив прическу, вернулась в спальню.

Ци Юнь не видел, что именно делала Е Цзяо, но узнал мешочек — в таких он обычно носил обереги. Госпожа Лю ради него часто молилась богам и просила защиты, так что подобных мешочков у него было много. Однако, когда Е Цзяо вложила его ему в руку, Ци Юню показалось, что он совсем легкий, будто пустой.

Е Цзяо с необычайной серьезностью сказала ему:

— Носи его бережно.

Ци Юнь решил, что она тоже считает это оберегом. Сам он не верил в их силу, но, глядя в ее чистые глаза, кивнул и согласился. Как раз в это время госпожа Лю прислала служанку позвать Е Цзяо. Ци Юнь догадался, что речь пойдет о поездке, спрятал мешочек на груди и похлопал ее по руке:

— Иди, поговори с матушкой. Мне нужно пойти с тобой?

Е Цзяо настояла на том, чтобы он отдыхал, и сама отправилась во двор госпожи Лю. И только после ее ухода Ци Юнь перестал сдерживаться и внезапно зашелся в кашле. Хотя головокружение прошло, в горле с самого начала першило, особенно после долгого разговора с Е Цзяо. Он не хотел волновать ее и терпел, но теперь кашель разрывал грудь.

Подметавшая снаружи Сяо Су подпрыгнула от испуга. Хотя она побаивалась вечно мрачного второго молодого господина, девочка знала: если с Ци Юнем что-то случится, госпожа Лю сделает жизнь невыносимой для всех. Услышав кашель, Сяо Су подбежала к дверям и, прильнув к окну, спросила:

— Вто… второй молодой господин, может, снова позвать лекаря?

Ци Юнь взял чашку чая, оставленную Е Цзяо у кровати, и отпил. Теплая вода немного успокоила горло. Услышав голос Сяо Су, Ци Юнь сделал несколько вдохов и хрипло произнес:

— Я в порядке, не тревожь остальных.

Голос был осипшим, и Сяо Су, и без того напуганная, в своем воображении совместила этот низкий хрип с его бледным лицом и невольно вздрогнула. Тут из-за окна снова раздался голос Ци Юня:

— Да, когда будешь сопровождать Цзяо-нян к родным, будь внимательна. Если что-то случится, вернешься и расскажешь мне.

— Я поняла, — втянув голову в плечи, тихо ответила девочка.

— Не бойся перечить людям, защищай Цзяо-нян, ясно?

— Я-ясно.

Видя, что Ци Юнь замолчал, Сяо Су тут же отпрянула от окна и припустила прочь. Пробегая мимо воланчика с черными перьями, она прибавила ходу. Второй молодой господин и впрямь самый страшный!

В это время в доме находились лишь мать Ци Юня, госпожа Лю, и старшая невестка семьи Ци — госпожа Фан.

Госпожа Лю послала за Е Цзяо. Сама она выглядела совершенно спокойной, а вот госпожа Фан, укачивая сына, то и дело поглядывала на дверь, казалось, переживая даже больше, чем родная мать. Заметив это, госпожа Лю не выдержала:

— Что ты там высматриваешь?

Госпожа Фан тут же повернулась к свекрови, и на её круглом лице заиграла улыбка:

— Матушка, я жду второго деверя и младшую невестку.

Госпожа Лю бросила на неё взгляд, поставила чашку чая и произнесла:

— Юнь-эру нужен покой, не поминай его лишний раз.

Даже если Ци Юнь и пытался скрыть приход лекаря от матери, в этом доме мало что могло ускользнуть от её внимания. Перед уходом лекаря госпожа Лю специально позвала его к себе для расспросов. Тот сообщил, что здоровье Ци Юня идет на поправку, а нынешний приступ вызван лишь избытком внутреннего жара и не представляет большой угрозы.

Раньше Ци Юнь вечно страдал то от холода, то от озноба, и хотя «жар» тоже не сулил ничего хорошего, госпожа Лю поняла главное: её сын больше не балансирует на грани жизни и смерти. Этого было достаточно, чтобы она почувствовала радость, но вслух она ничего не сказала, боясь спугнуть удачу, которая так трудно далась её сыну.

Сохраняя внешнее спокойствие, она сказала госпоже Фан:

— Сегодня эр-лан останется дома. Сейчас для меня важнее всего его здоровье, так что пустые церемонии можно и опустить. Мы не какая-то знатная семья, чтобы строго следовать всем правилам. Просто найдем кого-нибудь, кто проводит Цзяо-нян.

Несмотря на эти слова, госпожа Фан поняла: свекровь очень довольна Е Цзяо. Она тут же подхватила:

— У младшей невестки добрая судьба. Мало того, что второму деверю становится лучше, так посмотрите — еще недавно было пасмурно, а сегодня небо прояснилось и вышло солнце.

При этих словах на лице госпожи Лю расцвела улыбка. Люди в глубине души всегда немного суеверны. До свадьбы госпожа Лю была невысокого мнения о Е Цзяо, считая, что в доме просто появится еще один лишний рот, но теперь, видя, что Ци Юнь не слег с новым приступом, она уверилась в счастливой судьбе невестки. И солнце в день возвращения в родительский дом сияло так ярко! Даже зная, что невестка Фан льстит ей, госпожа Лю слушала это с удовольствием. Пока Ци Юню хорошо, она была готова ласково обходиться с Е Цзяо.

Заметив хорошее расположение духа свекрови, госпожа Фан поспешила воспользоваться моментом:

— Матушка, Шито растет так быстро, ему снова нужна новая одежда. — С этими словами она качнула на руках своего сына Шито, которому не было еще и двух лет.

Госпожа Лю посмотрела на нее, но промолчала, лишь ласково погладив внука по макушке. Ребенок родился слабым, поэтому ему не давали официального имени, боясь сглазить удачу, и называли лишь домашним прозвищем [1]. Обычно мальчик был окружен заботой, но на этот раз госпожа Лю не сразу дала согласие.

Госпожа Фан не смела торопить и сидела тихо. Спустя некоторое время госпожа Лю произнесла:

— Шито не будет нуждаться ни в еде, ни в одежде. Если тебе что-то нужно, найди кого-нибудь, пусть сделают, не обязательно специально докладывать мне.

Услышав это, госпожа Фан просияла, не скрывая радости на круглом лице. Госпожа Лю ничего не добавила, лишь обреченно вздохнула.

Старшая невестка была дочерью сюцая [2]. В нынешние времена многие покупали должности или звания цзюйжэня, но тесть из семьи Фан сдал экзамен по-настоящему. И хотя после получения звания сюцая он больше не продвинулся, дочь из семьи грамотных людей всегда считалась завидной невестой. В свое время, чтобы сосватать её за старшего сына семьи Ци, госпожа Лю наняла лучшую сваху и потратила немало денег. Кто же знал, что госпожа Фан окажется совсем не сообразительной, да еще и до крайности скупой.

Шито был единственным внуком госпожи Лю, и она никогда ни в чем ему не отказывала, но госпожа Фан всё равно по каждому поводу просила денег у свекрови, не желая тратить ни гроша из своего приданого. К счастью, в остальном она была покладистой и заботливой, поэтому госпожа Лю потакала ей, списывая всё на любовь к внуку.

Получив желаемое, госпожа Фан весело забавляла сына яблоком со стола:

— Шито, ну-ка, улыбнись!

Маленький Шито послушно зашелся в смехе, сверкая любопытными глазками, чем окончательно растопил остатки недовольства бабушки.

В этот момент Е Цзяо приподняла занавес и вошла в комнату. Увидев их, она мягко улыбнулась:

— Матушка, старшая невестка.

Госпожа Фан побаивалась Ци Юня — обычный человек всегда пугался угрюмого и вечно болезненного Ци-эр-лана. К Е Цзяо же она относилась с добротой и даже некоторым сочувствием. Чем больше она боялась деверя, тем сильнее жалела его жену. Однако за этим сочувствием скрывалась капля гордости: её собственный муж, Ци Чжао, был совершенно здоров, и на фоне Е Цзяо госпожа Фан считала себя счастливицей.

Она приветливо подошла к Е Цзяо и взяла её за руку:

— Скоро осень, на улице зябко, почему ты так легко одета, младшая невестка?

В присутствии свекрови Е Цзяо растеряла ту живость, что проявляла перед Ци Юнем, и ответила сдержанно и послушно:

— Я запомню, и в следующий раз обязательно оденусь теплее.

На столе стоял скромный завтрак. За едой в основном беседовали госпожа Фан и госпожа Лю, а Е Цзяо лишь прилежно опустошала свою миску с кашей. В кашу было добавлено яйцо и чувствовался вкус мяса — Е Цзяо ела с таким удовольствием, что даже зажмурилась. Когда завтрак был окончен, служанка убрала посуду и подала чай.

Госпожа Лю оглядела Е Цзяо, поманила её к себе и велела стоявшей рядом пожилой служанке:

— Лю-ма, отдай вещи Цзяо-нян.

Лю-ма тут же подала тугой сверток. Внутри оказалось несколько комплектов одежды и нефритовая шпилька прекрасной работы. Маленький женьшень не понимала ценности вещей, но почувствовала, что эта одежда тоньше и наряднее той, что была на ней сейчас, хотя в руках она казалась почти невесомой.

У госпожи Фан загорелись глаза, она хотела что-то сказать, но госпожа Лю перебила её:

— Ты только вошла в наш дом, одежды у тебя немного. Когда похолодает, позовем портного, а пока надень это для поездки.

Госпожа Фан сразу поняла намек: свекровь подготовила наряды для визита Е Цзяо к родным, чтобы показать семье Е, как высоко её ценят в доме Ци. Возможно, это было и предупреждение, чтобы те не смели в будущем докучать ей.

Е Цзяо не понимала этих тонкостей, но помнила наказ Ци Юня. Сянгун велел ей вести себя почтительно перед матерью, поэтому она не задавала лишних вопросов, а лишь с улыбкой произнесла:

— Спасибо, матушка.

Этот звонкий голос пришелся госпоже Лю по душе.

Госпожа Фан лишь поджала губы, думая: «Эта вторая невестка и собой хороша, и голос у нее приятный. Почему матушка никогда так не радовалась моим обращениям?» Но тут же она вспомнила, за кого вышла Е Цзяо и какая горькая жизнь её ждет, и на душе у неё снова стало спокойно.

Госпожа Лю, не догадываясь о метаниях старшей невестки, принялась играть с маленьким Шито, чье детское очарование оживило атмосферу в комнате.

Е Цзяо покидала дом Ци на повозке, запряженной волом. Семья Ци могла позволить себе лошадей, но в деревне воловья повозка зачастую была куда практичнее. Сопровождали её возница, Лю-момо и присланная Ци Юнем Сяо Су. Девочка крепко прижимала к себе вещи, боясь, что их растрясет на ухабах. Кроме подарков для родственников, у неё был короб с едой.

Е Цзяо с любопытством взглянула на него:

— Это тоже в подарок?

Вне стен дома Сяо Су, которая обычно дрожала перед Ци Юнем как перепелка, заметно оживилась:

— Нет, это второй молодой господин велел взять, сказал — вдруг молодая госпожа проголодается.

В глазах Лю-момо отразилось удивление. Она служила госпоже Лю и видела, как росли все три молодых господина. Второй молодой господин всегда был ко всем холоден и равнодушен, а тут вдруг додумался передать жене еду в дорогу?

У Е Цзяо радостно вспыхнули глаза:

— Сладости?

Сяо Су кивнула и приоткрыла короб. Внутри лежало шесть лепешек с красной фасолью — таких же, как те, что Е Цзяо ела вчера вечером, но эти на ощупь были еще теплыми. Е Цзяо плотно позавтракала и не была голодна, но при виде лакомства почувствовала, что не прочь перекусить. Сдержавшись, она велела Сяо Су закрыть короб, а сама отодвинула занавеску на окне и стала смотреть наружу.

Маленький женьшень вовсе не стремилась в родительский дом. Если бы не настояние Ци Юня, она бы и вовсе туда не поехала. Но её очень интересовал аптекарский сад семьи Ци, мимо которого они должны были проезжать.

Сейчас маленький дух женьшеня была почти неграмотной. Людская письменность отличалась от той, что использовали духи, и лишь отдаленно напоминала её. Иероглифов, которые она знала, не набралось бы и на пальцах двух рук. Выходя из дома, Е Цзяо специально обернулась на табличку над воротами дома Ци и постаралась запомнить иероглифы как картинку, чтобы не пропустить аптекарский сад.

Вскоре повозка поравнялась с усадьбой. Она стояла у самой дороги, за высоким забором; внутри что-то варили, и в небо поднимались струйки белого пара. На вывеске снаружи значилось «Аптекарский сад семьи Ци». Е Цзяо не умела читать всё целиком, но первые два знака совпали с теми, что она запомнила, а в воздухе разливался едва уловимый аромат лекарственных трав. Место было найдено.

Оставив занавеску, она перевела взгляд на короб с едой. Не дожидаясь просьбы, Сяо Су открыла его и протянула госпоже. Е Цзяо взяла теплую лепешку, откусила кусочек и зажмурилась от сладкого вкуса.

«Вкусно. Сянгун всё-таки помнит обо мне. Как же здорово быть замужем!»

Лепешек было слишком много для неё одной. Она подумала: «Я хотела притвориться голодной, чтобы зайти передохнуть в аптекарский сад. Если я не съем всё это, какой предлог мне придумать на обратном пути?»

Она посмотрела на Лю-момо и Сяо Су:

— Вы голодны?

Лю-момо не успела ответить, как Сяо Су уже вовсю кивала. Она была не столько голодна, сколько падка на сладости. Семья Ци жила в достатке, но Сяосу была лишь наемной работницей; она ела досыта, но такие изысканные лакомства пробовала редко. В те времена соль была под контролем государства, а сахар стоил баснословно дорого, обычные люди редко могли себе его позволить.

Заметив блеск в глазах Сяо Су, Е Цзяо пододвинула короб к ним:

— Разделите и съешьте всё, чтобы ничего не осталось.

Сяо Су тут же схватила лепешку, словно боясь, что Е Цзяо передумает. Лю-момо тоже взяла одну, отметив про себя, что невестка умеет ладить с людьми, и запомнила эту доброту.

Вскоре шесть лепешек были съедены. Сладости всегда поднимают настроение, и когда повозка остановилась у цели, на лице Е Цзяо сияла улыбка. Она была миловидна, а сущность женьшеня внутри делала её кожу нежной и сияющей. Улыбаясь, она была особенно хороша.

Повозка замерла у ворот дома семьи Е. Сяо Су спрыгнула первой, подставила скамеечку, помогла спуститься Лю-момо, а затем обе они поддержали Е Цзяо. Когда Е Цзяо отодвинула занавеску, она обнаружила, что вокруг собралось немало любопытных.

На самом деле, за повозкой следили с самого момента её появления в деревне. В этой деревне не было богатых домов, и волы были только у старосты, поэтому запряженная повозка вызвала живой интерес. Увидев, что она остановилась у дома Е, люди сразу вспомнили о шумной свадебной процессии, которую присылала семья Ци несколько дней назад. По срокам как раз выходило время первого визита молодой жены к родителям.

Раньше Е Цзяо редко выходила из дома, и её мало кто знал. А те, кто видел, помнили лишь тихую девушку, вечно опускавшую голову и говорившую шепотом. Но сейчас из повозки вышла совсем другая женщина. В прошлой жизни она была духом женьшеня и привыкла к свободе, а в этой, став человеком и чувствуя заботу Ци Юня, она просто не знала, что такое «самоуничижение».

Она была новичком в мире людей и во всем слушалась мужа. Сянгун сказал, что ей нужно быть осторожной только со свекрами, а остальных бояться нечего. Спускаясь с повозки и опираясь на руки Сяо Су и Лю-момо, Е Цзяо выглядела совершенно непринужденно. Платье, сшитое госпожой Лю, хоть и уступало нарядам городских знатных дам, было изысканным и дорогим, а сама Е Цзяо была настолько хороша, что казалась воплощением достатка и благородства.

Такой облик ошеломил деревенских жителей, они в замешательстве переглядывались.

Неужели это та самая робкая девица из семьи Е? Да она просто красавица! Если бы свахи знали, как она хороша, порог дома Е давно был бы стерт в пыль от их визитов!

Как раз в этот момент домой вернулся Е-эр-лан с овощами в руках. Увидев Е Цзяо, он не сразу узнал её и лишь подойдя ближе, ошарашенно пробормотал:

— Младшая сестра?

[1] Домашнее прозвище (小名, сяомин) — буквально «маленькое имя», которое давали детям в неофициальном кругу. Считалось, что если называть слабого ребенка не по настоящему имени, а каким-то простым или даже нелепым прозвищем, то злые духи не обратят на него внимания.

[2] Сюцай (秀才, xiù cái) — первая, низшая ученая степень в системе государственных экзаменов императорского Китая. Позволяла освободиться от телесных наказаний и некоторых налогов, но не давала права на государственную должность.

Е Цзяо обернулась на голос и, взглянув на мужчину, позвала его согласно памяти этого тела:

— Второй брат.

Она лишь произнесла обращение. Маленький женьшень не знала Е-эр-лана лично и не умела вести пустые светские беседы, так что больше ей сказать было нечего.

Е-эр-лан, впрочем, не заметил этого. Он во все глаза смотрел на Е Цзяо, разглядывая её изысканные одежды, а затем перевел взгляд на повозку, стоявшую поодаль. От этого зрелища Е-эр-лан почувствовал себя крайне неловко. Особенно когда посмотрел на свою собственную одежду — привычную, старую и местами рваную. Мужчине становилось всё более неловко.

Он знал, что сегодня день возвращения Е Цзяо, но не ожидал, что семья Ци пришлет экипаж. Семья Е совершенно не подготовила праздничного стола для встречи.

В воцарившейся странной тишине Лю-момо сделала шаг вперед и встала рядом с Е Цзяо. Госпожа специально наставляла Лю-момо: она знала, что семья Е — люди ненадежные, а невестка кажется слишком мягкой и покладистой. Чтобы та не дала себя в обиду, она и велела Лю-момо присматривать за ней и защищать. Раз Ци Юнь привязался к жене, то и госпожа Лю стала ценить её больше.

Лю-момо сухо кашлянула и с суровым лицом произнесла:

— Наша молодая госпожа утомилась в пути, она и глотка воды еще не выпила.

Е Цзяо лишь хлопнула глазами. Разве они только что не ели лепешки с фасолью и не пили чай?

Лицо Е-эр-лана вспыхнуло. Он поспешно распахнул ворота и крикнул внутрь:

— Жена, Цзяо-нян вернулась! Выходи скорее!

— Вернулась и вернулась, чего шумишь… — Из дома вышла Е-эр-сао [1], на лице которой застыло привычное раздражение.

Но увидев представшую перед ней картину, Е-эр-сао внезапно замолкла. Её глаза забегали: сначала на повозку за воротами, потом на наряд Е Цзяо. На лице отразилось полное недоверие.

Е-эр-лану было не до неё, он поспешно пригласил Е Цзяо в дом. Проходя мимо Е-эр-сао, Е Цзяо вдруг вспомнила, как эта женщина хватала её за руки. Инстинктивно спрятав руки за спину, Е Цзяо молча обошла её стороной, из-за чего Сяо Су и Лю-момо бросили на Е-эр-сао недобрые взгляды.

Видя, что его жена застыла в оцепенении, Е-эр-лан прикрикнул:

— Иди приготовь чего-нибудь! В доме же остались яйца? Сделай яичный кустар [2], сходи купи вина, быстрее!

Но Е Цзяо, уже войдя в дом, возразила:

— Я не буду есть. Скоро уеду.

Она любила поесть, это правда, но даже для лакомств нужно выбирать время. Е Цзяо не могла спокойно оставить Ци Юня одного дома. Утром произошел приступ, и хотя она оставила свои волосы в его руках, это не гарантировало полной безопасности. Своего мужа нужно беречь самой. К тому же на улице было холодно, и Е Цзяо совсем не хотелось задерживаться в доме Е.

Лю-момо тут же подхватила, ловко сглаживая ситуацию:

— Наша молодая госпожа просто боится обременять родных. Какая добросердечная душа, истинное милосердие.

Е Цзяо: «А?..»

Супруги Е слушали это со сложными чувствами. Е-эр-лан неловко что-то буркнул и быстро вошел в комнату, желая поговорить с сестрой, а Е-эр-сао так и не пришла в себя.

Отдать Е Цзяо в семью Ци было её идеей, но Е-эр-сао вовсе не желала золовке хорошей жизни. Иначе она не стала бы выдавать её за Ци Юня, которого все называли «живым трупом». По расчетам Е-эр-сао, Ци Юнь не должен был протянуть и нескольких дней — семья Ци едва успела бы справить свадьбу, как пришлось бы играть похороны. Е Цзяо, как «невесте-исцелительнице», пришлось бы несладко, и её, скорее всего, выставили бы вон.

Е-эр-сао всё это время думала лишь о том, как бы поскорее избавиться от лишнего рта, а теперь Е Цзяо сияла богатством, и было ясно, что живется ей прекрасно.

...Кто бы мог подумать, что Е Цзяо ждет такая удача!

Сейчас между богатыми и бедными лежала пропасть. Видя, что Е Цзяо прочно закрепилась в семье Ци, Е-эр-сао не посмела вести себя заносчиво. Говоря прямо, обидеть Е Цзяо — значит обидеть семью Ци, и тогда всей семье Е жизни не будет. Е-эр-сао раз за разом повторяла себе: «Деньги получены, и ладно, мне нет дела до её жизни». Но на душе было горько — то ли от зависти, то ли от досады; эта горечь жгла ей грудь.

В доме же воцарилась слишком тяжелая тишина. Маленький женьшень не питала никаких чувств к Е-эр-лану. Всё, что он говорил, влетало ей в одно ухо и вылетало в другое. Е-эр-лан вскоре исчерпал темы для разговора. Он долго мучился, не зная, о чем еще спросить.

Наконец он выдавил:

— Сестренка, тебе хорошо живется?

Е Цзяо кивнула:

— Хорошо.

Когда есть еда и питье — это всегда хорошо. Е-эр-лан попытался выдавить улыбку:

— Хорошо — это ладно. Это ладно.

В этот момент в комнату вбежал ребенок лет шести. Увидев Е Цзяо, он сморщился и, выбежав за дверь, громко закричал:

— Мама, я хочу яичный кустар! Не давай его чужим!

Всем было ясно, кого он называет «чужим», но Е Цзяо никак не отреагировала. Этого ребенка звали Е Бао, он был единственным сыном Е-эр-лана и Е-эр-сао, избалованным и капризным. Е Цзяо даже не взглянула на него. Ей было лень копаться в памяти: семья Е относилась к прежней Е Цзяо плохо, и у маленького женьшеня не было привычки к мазохизму, чтобы раз за разом пересматривать эти сцены.

Слова Е Бао не коснулись её слуха. Все её мысли были заняты предстоящим визитом в аптекарский сад. Внешне она казалась спокойной, но на самом деле её дух уже витал далеко отсюда.

Зато Лю-момо грозно сверкнула глазами. Она была женщиной крупной, и когда хмурилась, выглядела весьма внушительно. Снаружи Е-эр-сао поспешно зажала Е Бао рот, а Е-эр-лан в растерянности не знал — то ли злиться на сына за дерзость, то ли извиняться перед сестрой. Ведь теперь Е Цзяо была не просто его младшей сестренкой, она стала частью семьи Ци, которую они не смели гневить.

Е Цзяо надоело сидеть. Ей и так не хотелось приходить, а теперь, видя, что делать здесь больше нечего, она сказала:

— Лю-момо, оставь подношения и пойдем. Я беспокоюсь о сянгуне.

Лю-момо тут же поставила на стол принесенную коробку. Коробка была небольшой, внутри лежали конфеты в форме цзунцзы [3], завернутые в ярко-красную бумагу. Обычно в таких случаях приносят кур или яйца, но семья Ци собрала для Е Цзяо конфеты — их легче нести, и выглядят они куда дороже.

Е-эр-лан всё пытался что-то сказать:

— Цзяо-нян, Бао-эр сказал это не со зла, ты не принимай близко к сердцу…

— Хорошо, я его прощаю, — легко обронила Е Цзяо, разом оборвав все его оправдания.

Ей действительно было всё равно. Она вообще не знала этих людей, а память подсказывала, что они даже бататом не давали прежней Е Цзяо наесться досыта. Маленькому духу женьшеня больше всего хотелось увидеть Ци Юня. Только её сянгун по-настоящему кормил её и даже не забывал давать лепешки с фасолью. В каком-то смысле Е Цзяо была очень неприхотливым маленьким оборотнем.

Е-эр-лану больше нечего было сказать. Он проводил их до ворот и молча смотрел, как Е Цзяо и её свита уезжают на повозке. С того момента как она вошла и до момента как ушла, не прошло даже времени на распитие чашки чая. Когда повозка скрылась из виду, Е-эр-лан закрыл ворота, отсекая досужие пересуды соседей.

Вернувшись в дом, он увидел, что Е Бао уже открыл коробку, разорвал красную бумагу и вовсю запихивал конфеты в рот.

— Мама, ты же говорила, что когда тётку продадут, она больше не вернется? — Е Бао не заметил вошедшего отца; его рот был набит сахаром, и он говорил невнятно.

Он никогда не боялся Е Цзяо. Когда она жила здесь, он постоянно отбирал у неё еду, а Е-эр-сао вечно ворчала за спиной золовки, так что ребенок просто повторял за взрослыми. Но времена изменились: теперь Е Цзяо прочно заняла место невестки в семье Ци, которую такие мелкие людишки не смели обижать. Подобные слова были под строжайшим запретом!

Е-эр-сао не успела зажать ему рот. Е-эр-лан, сверкая глазами, в два шага подлетел к сыну, схватил его за шиворот и прорычал:

— Кто тебе это сказал?!

Е Бао застыл от ужаса, а Е-эр-сао вздрогнула. На самом деле она не раз думала: «С такой внешностью лучше продать её в город какому-нибудь богатому купцу в наложницы, чем давать приданое и выдавать замуж». Такие вещи не говорят вслух, но в тайне Е-эр-сао не раз радовалась, что избавилась от лишнего рта, да еще и получила кучу серебра. Неужели Бао-эр подслушал её тайные разговоры?

Е Бао, сжимая в руке конфету, втянул шею:

— Я на улице слышал…

Не дав ему договорить, Е-эр-лан в гневе схватил метлу и замахнулся для удара. Е Бао зашелся в плаче, рука его дрогнула, обертка порвалась, и конфеты рассыпались по полу.

Е-эр-лан не чувствовал ни капли жалости. Он был родным братом Е Цзяо, и хотя не был таким способным, как их старший брат Е-да-лан, он видел, как росла сестренка. Он знал, что его жена властная, но у них был Е Бао, которого он обожал, и потому потакал супруге. Он знал, сколько обид терпела Е Цзяо, но каждый раз уговаривал её уступить. Со временем Е Цзяо перестала жаловаться, и Е-эр-лан сделал вид, что ничего не происходит. Люди часто так поступают — они мастера приукрашивать действительность ради собственного спокойствия.

Когда дело дошло до брака с Ци Юнем, Е-эр-лан убеждал себя, что отправляет сестру к счастью: семья Ци — богачи на всю округу, свадьба официальная, жизнь плохой не будет. Наряд Е Цзяо сегодня лишь укрепил его в мысли, что он поступил правильно. Но слова Е Бао сорвали эту маску. Они просто продали её. Как ни утешай себя, факт остается фактом.

Глаза Е-эр-лана покраснели от ярости, и этот вид напугал даже Е-эр-сао. Но её характер был упрямым и мелочным. Видя, что муж хочет ударить ребенка, она подбежала, прижала плачущего Е Бао к себе и заголосила:

— Хочешь его ударить — сначала убей меня! Это моё сокровище, свет моих очей, только попробуй его тронуть!

Е-эр-лан не в первый раз слышал это. Стоило ему попытаться наказать сына, как жена затыкала ему рот этими словами. Он был косноязычен и не мог выразить всё, что накипело. В итоге он лишь выдавил:

— Ребенок совсем от рук отбился. Если не наказать сейчас, вырастет кривым деревом. Старший брат всегда говорил, что мальчишек нельзя баловать, ты…

— Старший брат, старший брат! Только и знаешь своего брата! Да он нас давно бросил! — вопила Е-эр-сао, уводя Е Бао вглубь дома.

На душе у Е-эр-лана было тяжело. Вспомнив о старшем брате, о котором давно не было вестей, и о младшей сестре, с которой он почти порвал связь, он отбросил метлу и бессильно сел на стул, закрыв глаза. В ушах всё еще стоял крик Е Бао, от которого болела голова. Е-эр-сао тем временем тайком собирала с пола рассыпанные конфеты. Увидев, что муж не шевелится, она хмыкнула, подхватила сына и ушла в спальню.

Уехавшая Е Цзяо ничего не знала о семейной ссоре. Она сидела в повозке и смотрела в окно. Увидев вдали аптекарский сад семьи Ци, она хлопнула глазами и повернулась к Сяо Су:

— Я немного проголодалась.

Сяо Су тут же полезла в корзинку, но та была пуста — все лепешки с фасолью они съели еще по дороге сюда. Лю-момо отодвинула занавеску, увидела впереди усадьбу и с улыбкой предложила:

— До аптекарского сада недалеко, не желает ли молодая госпожа там передохнуть?

— Хорошо, — Е Цзяо только этого и ждала.

Когда они сошли с повозки, Лю-момо спросила:

— Что молодая госпожа желает съесть? Я распоряжусь приготовить.

Е Цзяо улыбнулась:

— Яичный кустар.

Это блюдо было простым. Лю-момо поспешила к задним постройкам усадьбы, где была небольшая кухня — приготовить яичный кустар можно было очень быстро.

Е Цзяо вместе с Сяо Су отправилась в главный зал. Сяо Су, будучи ребенком, шла вприпрыжку и во все глаза смотрела на госпожу:

— Молодая госпожа, дадите мне ложечку попробовать?

— Конечно, — Е Цзяо в это время внимательно разглядывала сушившиеся во дворе травы и кивнула не глядя. Она пришла сюда не за едой.

Сяо Су расплылась в улыбке, думая: «Второй молодой господин одним видом до смерти напугать может, зато госпожа — сама доброта. Наверное, они дополняют друг друга».

Е Цзяо недолго просидела в зале — она вышла во двор, а Сяо Су поспешила следом. Она пришла сюда, чтобы сравнить местные травы с теми, что знала раньше, и найти что-то полезное для Ци Юня. Во дворе стояло множество деревянных стеллажей с огромными бамбуковыми подносами, на которых сохли растения.

Осмотрев всё вокруг, Е Цзяо сделала выводы. Её радовало то, что многие знакомые ей травы были здесь, но беспокоило отсутствие тех, что были необходимы Ци Юню. Сейчас его организму нельзя было давать слишком сильные средства. Нужно было восстанавливать саму основу здоровья, при этом не переборщив с тонизированием — соблюсти этот баланс крайне сложно. Организм Ци Юня был истощен: слишком много лекарства — беда, слишком мало — тоже. Обойдя двор несколько раз, она так и не нашла идеального средства.

Когда на душе уже стало грустно, Е Цзяо внезапно почувствовала странный аромат. Он был тонким и изысканным, и в саду, пропитанном тяжелыми запахами трав, его невозможно было бы распознать, не принюхиваясь специально.

Глаза Е Цзяо вспыхнули. Осмотревшись, она наконец заметила у самого подножия стены хрупкий побег с маленькими красными цветками. Они покачивались на ветру, выглядя на редкость трогательно. Е Цзяо подошла, присела и принюхалась — запах был до боли знакомым. Но насколько она помнила, это растение не должно было расти в земле…

В этот момент сзади раздался голос:

— Молодая госпожа, обед готов.

Е Цзяо обернулась и увидела незнакомого мужчину средних лет. Поднявшись, она спросила:

— Вы кто?

— Я управляющий этого сада, зовите меня просто Дун Да, — мужчина приветливо поклонился. Он казался добродушным человеком.

Аптекарский сад и лавка были единым целым, и все отчеты направлялись Ци Юню. Раз пришла его жена в сопровождении Лю-момо, Дун Да понял, что госпожу в семье ценят, а потому не смел быть небрежным и вышел встречать её лично.

Е Цзяо улыбнулась в ответ, но не спешила возвращаться в зал. Она указала на красный цветок:

— Когда он здесь вырос?

Дун Да подошел ближе, присмотрелся и ответил:

— Похоже, это камнепочка. Встречается редко, но толку от неё мало. Наверное, кто-то из учеников нашел в горах и принес посадить здесь ради красоты.

— А правда ли, что она цветет даже в самые лютые морозы и растет в расщелинах камней? — поинтересовалась Е Цзяо.

Дун Да закивал:

— Всё верно говорите. Растет прямо в камне, оттого и прозвали камнепочкой. Молодая госпожа, вы на редкость осведомлены.

Е Цзяо никак не отреагировала на эту льстивую похвалу. Она лишь не отрываясь смотрела на Камнепочку. В прошлой жизни она видела это растение часто. Зимой, когда всё замирало под снегом, в глухих горах лишь эти маленькие красные цветы горели на белом фоне, словно искры огня. Но весной следующего года цветы увядали, и растение становилось похоже на обычный сорняк.

Однако если оно росло рядом с тысячелетним женьшенем и питалось его сущностью, то на вторую весну вместо увядания оно приносило плоды — прозрачные и белоснежные. Это было редчайшее лекарство. Обычному человеку оно дарило силу, умирающему — возвращало жизнь.

Маленькая Лисица называла их Плодами Белой Радуги. Именно с их помощью Лисица спасла своего возлюбленного-ученого.

Е Цзяо посмотрела на нежный цветок, и на её губах заиграла улыбка.

«Какое совпадение... разве я не тысячелетний женьшень?»

[1] Е-эр-сао (叶二嫂) — жена второго брата из семьи Е.

[2] Яичный кустар (蛋羹, dàngēng) — традиционное китайское блюдо из взбитых яиц, приготовленных на пару до состояния нежного пудинга.

[3] Конфеты цзунцзы (粽子糖, цзунцзытан) — традиционные китайские твердые сладости из сахара и кедровых орехов, имеющие треугольную форму, напоминающую праздничные рисовые мешочки цзунцзы.

— Я хочу забрать её.

Слова Е Цзяо застали Дун Да врасплох. В конце концов, хотя эта вещица и цвела не в сезон, она погибала уже через год и, кроме как радовать глаз, не приносила никакой пользы: её нельзя было ни съесть, ни надеть, а сами цветы были до жалости мелкими, ни в какое сравнение не идя с великолепием других соцветий.

Однако Дун Да согласился без малейших колебаний. Возможность порадовать Е Цзяо какой-то камнепочкой казалась ему крайне выгодной сделкой.

Подозвав стоявшего неподалёку служку, чтобы тот выкопал растение, Е Цзяо добавила:

— Раз она растёт в камнях, положи в цветочный горшок камень.

Е Цзяо отчётливо помнила: камнепочка росла на камне. Если её просто засыпать землёй, этой малютке станет душно, и вскоре она погибнет. Очевидно, «есть» землю она тоже не любила.

Дун Да тут же с улыбкой отозвался:

— Шао-найнай [1] говорит дело. — Он повернулся к мальчику: — Живо, найди подходящий камень!

Служка нашёл камень, уложил его в горшок и закрепил по бокам речной грязью. Когда камнепочку пересадили, она всё так же помахивала своими крошечными красными цветами, но выглядеть стала куда бодрее, чем прежде.

Е Цзяо хотела сама нести горшок, но Сяо Су быстро подхватила его:

— Давайте я, госпожа, а то руки испачкаете.

Эти слова Сяо Су запомнила с тех пор, как услышала их от Ци Юня. Тот человек даже к куриному корму Е Цзяо прикоснуться не давал, что уж говорить об этом. Вспомнив своего Сяо Хэя с общипанным хвостом, Сяо Су невольно сморщила нос.

Е Цзяо не стала настаивать. Она направилась к главному залу, на ходу спрашивая:

— Дун-гуаньши [2], трудно ли отыскать камнепочку?

Дун Да тут же ответил:

— Нелегко. Она сама по себе крохотная, живёт всего год, да и простые люди её не знают. Боюсь, больше найти будет трудно.

Е Цзяо стало немного жаль, но она не была жадной. Встретить хоть одну — уже удача, а требовать большего не стоит.

В зале Лю-момо уже подала яичный кустар и приготовила две закуски. Е Цзяо вымыла руки и села за стол. Увидев, как Сяо Су во все глаза смотрит на еду, она невольно рассмеялась и сказала Лю-момо:

— Дайте и ей тарелку. Лю-момо, вы тоже поешьте, поди проголодались в дороге.

Сяо Су тут же расплылась в улыбке. Лю-момо не стала отказываться: поблагодарив Е Цзяо, она отложила себе часть еды и устроилась в стороне. Е Цзяо тоже наполнила тарелку Сяо Су кустаром.

Сама же Е Цзяо во все глаза смотрела на цветы камнепочки, раздумывая, как будет за ней ухаживать, и несколько рассеянно отправила ложку кустара в рот. Она не знала, что это за блюдо, просто запомнила название, когда Е Бао о нём твердил.

Как только кустар коснулся языка, Е Цзяо ощутила его необычайную нежность и мягкость. Внутри чувствовались кусочки куриного фарша, а аромат кунжутного масла наполнял всё небо. Изначально она собиралась лишь попробовать, но в итоге не смогла остановиться, пока вся миска не опустела.

Погладив живот, Е Цзяо выдохнула. Быть человеком — просто замечательно.

Закончив обед, Е Цзяо забрала горшок с камнепочкой и отправилась в обратный путь на воловьей телеге.

Едва добравшись до дома, она сразу поспешила в свои покои. Шаг её был настолько быстрым, что Сяо Су приходилось бежать вприпрыжку, чтобы не отставать. Когда Е Цзяо толкнула дверь, она увидела Ци Юня. Накинув верхнюю одежду, он сидел за столом и с некоторым удивлением смотрел на неё — видимо, не ожидал, что она вернётся так скоро.

Блестящие глаза Е Цзяо широко распахнулись, мягкие губы слегка сжались. Ци Юню это показалось странным: обычно Е Цзяо любила посмеяться и поговорить, и он впервые видел её такой. В голове мелькнула мысль: «Неужели моя жёнушка рассердилась?»

Боясь впустить холод, Е Цзяо жестом велела Сяо Су заходить с горшком, после чего быстро закрыла дверь. Обернувшись, она нахмурилась:

— Сянгун, ты обещал мне соблюдать покой. Что, если тебя снова продует?

Покой означал, что нужно смирно лежать в постели. Как он мог встать?

Ци Юнь понял, что она просто беспокоится о нём, и невольно улыбнулся. Он отложил кисть и мягко произнёс:

— Я проспал полдня, всё тело затекло. Встал перекусить и решил, раз время ещё есть, заглянуть в счета.

— Лучше вернись в постель, нельзя простужаться. — Е Цзяо шагнула к нему, желая помочь, но заметив, что на нём лишь нижнее платье, а сама она ещё не переоделась, побоялась обдать его уличным холодом и замерла: — Иди ложись, а я присмотрю.

После пробуждения Ци Юнь не чувствовал головокружения, напротив, ощущал редкую бодрость. Но забота в словах Е Цзяо согрела ему сердце. Не сопротивляясь, он тут же вернулся в кровать и плотно укутался одеялом.

Завернувшись в «кокон», Ци Юнь взглянул на Е Цзяо. Его взгляд был спокойным:

— Почему ты сегодня вернулась так рано?

Видя его послушание, Е Цзяо расслабилась и с улыбкой ответила:

— Я за тебя переживала, вот и вернулась.

Эти слова были прямыми и искренними — маленький женьшень всегда говорила то, что было на душе. Но в ушах Ци Юня они прозвучали невероятно тепло, согревая до глубины сердца.

Е Цзяо не заметила мимолётного волнения на его лице и продолжила:

— По дороге я заглянула в аптекарский сад и принесла вот это.

Сяо Су, послушно стоявшая в стороне, тут же приподняла горшок. Ци Юнь лишь мельком взглянул на него и сказал:

— Камнепочка — редкость, встретить её не так-то просто.

Е Цзяо удивилась:

— Сянгун, ты тоже её знаешь? — Ведь Дун Да говорил, что она встречается нечасто.

Ци Юнь не видел в этом ничего особенного и неспешно ответил:

— Обычно мне нечем заняться, вот я и читаю разные книги. Увидел её описание и запомнил.

— Сянгун, ты такой потрясающий!

— Да что в этом такого. — Хотя он и протестовал, на его лице заиграла улыбка.

Е Цзяо была непреклонна: раз он помнит всё, что читал в книгах, значит, её сянгун гораздо способнее других. Однако вскоре Ци Юнь, словно что-то вспомнив, поднял голову и спросил:

— Ты, вернувшись, ещё не виделась с матушкой?

Е Цзяо честно покачала головой:

— Нет ещё.

Ци Юнь улыбнулся:

— Всё же стоит сходить. Мы, братья, куда бы ни уезжали, по возвращении всегда показываемся матушке. Ты вышла за меня и теперь ей как родная дочь, так что стоит зайти и сказать, что ты дома.

Е Цзяо всегда его слушалась, поэтому тут же кивнула:

— Я запомню.

— И не нужно много рассказывать, просто скажи, что визит к родителям прошёл хорошо.

Е Цзяо приняла это как один из уроков того, как быть человеком, и послушно ответила:

— Хорошо.

Но перед уходом она наказала Сяо Су:

— Поставь горшок с камнепочкой в комнате на солнечное место, не выноси наружу.

Дождавшись кивка Сяо Су, она отправилась во двор Лю-ши. Сяо Су принялась устраивать горшок, но на её лице застыло нескрываемое удивление. Она работала в доме Ци почти два года и с самой первой встречи со вторым молодым господином не замечала у него кроткого нрава. Он вечно молчал, ходил с каменным лицом, напоминая живого мертвеца. Не то что улыбки — слов-то от него слышали немного.

А только что Ци Юнь улыбался Е Цзяо так нежно, и голос его звучал тепло. Хотя лицо всё ещё было бледным, в нём появилось столько жизни. Сяо Су вдруг подумала: может, она раньше ошибалась насчёт второго молодого господина? Может, он только с виду суров, а в душе добрый?

Но когда Сяо Су, поставив горшок, обернулась к Ци Юню, она наткнулась на холодный, безучастный взгляд. Бледное лицо, тёмные глаза, мрачный вид — всё как обычно! По спине Сяо Су пробежал холодок, тело одеревенело. Ей захотелось дать себе пощёчину. О чём она только думает! Та нежность второго молодого господина точно была иллюзией!

Ци Юнь приподнялся на кровати, прислонившись к подушке, и посмотрел на Сяо Су. Девушка подскочила, как испуганный кролик, вытянувшись в струнку. Ци Юнь, впрочем, не собирался её мучить и сухо спросил:

— Почему Цзяо-нян на самом деле вернулась так рано?

Тот же вопрос. Е Цзяо ответила, что беспокоилась о нём, и она действительно так думала, но Ци Юнь не поверил до конца.

Сяо Су ничего не скрыла и, словно высыпая бобы из бамбуковой трубки [3], выложила всё, что произошло, слово за словом. Услышав, что семья Е не приготовила праздничный обед в честь визита замужней дочери, Ци Юнь слегка нахмурился. Когда он услышал, как Е Цзяо избегала встречи со второй невесткой, он тихо кашлянул. А когда дошло до выкриков Е Бао, Ци Юнь оборвал её:

— Довольно.

Этот голос, лишённый всяких эмоций, заставил Сяо Су мгновенно умолкнуть.

Ци Юнь никак не ожидал, что семья Е окажется настолько недальновидной, что не сможет соблюсти даже внешние приличия. За закрытыми дверями не могут навести порядок в семейных делах, а на людях не смыслят в сохранении лица. На этот раз Лю-ши отправила туда Е Цзяо, чтобы дать ей шанс увидеть всё своими глазами и впредь не поддерживать связей с той семьёй. Теперь очевидно: семья Е была ещё безнадёжнее, чем казалось. Будет лучше, если в будущем они будут вести себя тихо. А если нет...

Подумав об этом, Ци Юнь сохранил бесстрастное выражение лица и жестом отпустил Сяо Су. Девочка тут же вылетела за дверь, осторожно её прикрыв, и умчалась прочь, не оглядываясь.

Ци Юнь откинул одеяло, обулся и подошёл к столу. Он взял книгу счетов и, пролистав её, вытащил долговую расписку Е-эр-лана. Развернув и просмотрев её, Ци Юнь со спокойным видом убрал бумагу, которую изначально следовало уничтожить, в деревянную шкатулку, запер её на замок и спрятал в шкаф. Взяв книгу счетов, он вернулся на кровать, набросил на плечи одежду и, укрывшись одеялом, принялся изучать записи.

В этот момент вернулась Е Цзяо. При виде жены лед на лице Ци Юня мгновенно растаял, а взгляд смягчился. Заметив, что Ци Юнь послушно лежит в постели, она улыбнулась и поставила на стол принесённый короб с едой:

— Ты утром долго спал и пропустил время приёма лекарства. Сейчас самое время восполнить, я переоденусь и подам тебе его.

Ци Юнь тихо отозвался, сохраняя на лице абсолютное спокойствие. Неважно, как пить эти лекарства — он пил их с самого рождения. Одну чашу горького отвара за другой, но здоровье так и не пошло на поправку. За долгие годы его язык стал нечувствителен к горечи, от которой у других перехватывало дыхание. Раньше он бы и не заметил пропуска, но теперь всё иначе. Он хотел жить, а значит, лекарство нужно пить вовремя, без малейших задержек.

Е Цзяо взяла свою повседневную одежду и направилась за ширму неподалёку от кровати. Ци Юнь держал перед собой счета, но его взгляд невольно скользнул к ширме и тут же вернулся назад. Ширма в его комнате не была изысканной работой по камню, как в богатых домах, а представляла собой простую деревянную конструкцию с резьбой в виде «четырех благородных мужей»: сливы, орхидеи, бамбука и хризантемы. Хотя в резьбе были просветы, разглядеть что-либо сквозь неё было невозможно. Обычно её использовали, чтобы отгородить бадью для мытья или для переодевания.

Ци Юнь и не думал подсматривать. К своей молодой жене он испытывал симпатию и нежность, но будучи человеком благородных привычек, Ци-эр-лан сейчас старался сосредоточиться на счетах. Он всё обдумал: раньше он просто ждал смерти и не заботился о делах, но теперь, хотя бы ради своей жёнушки, он должен приложить усилия. Сейчас в его ведении находились семейная винокурня и аптечная лавка. Что бы ни ждало впереди, он обязан накопить для Цзяо-нян достаточно средств.

В этот момент из-за ширмы донёсся голос Е Цзяо:

— Сянгун, матушка сказала, что в ближайшие дни тебе не нужно приходить к ней на ужин. Твоё здоровье важнее, так что лишний раз не ходи.

— Хорошо, — отозвался Ци Юнь и невольно поднял глаза, увидев одежду, перекинутую через верх ширмы. Изящное верхнее платье, простая юбка и светлый дудоу, тонкие завязки которого свисали вниз, слегка покачиваясь.

В памяти Ци Юня внезапно всплыло утро после свадьбы: женщина сидела на корточках у его кушетки, сверху на ней было надето только дудоу, обнажая белые, как нефрит, плечи и стройную красивую шею...

Когда переодевшаяся Е Цзяо вышла из-за ширмы, она увидела, что Ци Юнь сосредоточенно изучает счета, прислонившись к подушке. Он выглядел крайне погружённым в работу, вот только Е Цзяо заметила, что его уши стали ярко-красными.

Моргнув, она протянула руку и коснулась его уха, ощутив жар. Е Цзяо встревожилась, решив, что ему снова нездоровится, и поспешно схватила его за запястье. Поскольку её способ проверки пульса отличался от обычного, Ци Юнь решил, что она просто волнуется.

Проверив пульс, Е Цзяо не обнаружила ничего странного. Она с сомнением посмотрела на него, склонив голову набок, и спросила своим мягким голоском:

— Сянгун, что с тобой?

Ци Юнь уставился в счета, его губы дрогнули:

— Ничего. Наверное, в комнате слишком жарко.

Е Цзяо не стала сомневаться. Она подумала, что, возможно, вчерашнее укрепляющее средство было слишком сильным и теперь «жар» выходит наружу. Улыбнувшись, она отпустила его руку и пошла к столу за чашей с лекарством.

Ци Юнь в тот миг, когда она отвернулась, глубоко вдохнул. Он подумал, что лекарь был прав: «пустой жар» в его теле слишком велик!

[1] Шао-найнай (少奶奶, shǎonǎinai) — вежливое обращение к молодой жене сына в богатой или уважаемой семье; «молодая госпожа».

[2] Гуаньши (管事, guǎnshì) — управляющий, распорядитель в доме или на предприятии.

[3] «Словно высыпая бобы из бамбуковой трубки» — китайская идиома, означающая «рассказать всё без утайки», «выложить всё как на духу».

Ци Юнь всё ещё был слаб, «пустой жар» [1] в его теле никак не желал рассеиваться, поэтому он не решался выходить из комнаты. Это время он как раз использовал, чтобы привести счета в полный порядок.

Обычно раз в три дня приходил лекарь, чтобы проверить пульс. Е Цзяо тоже каждый день присматривала за мужем, но больше не осмеливалась спать с ним в обнимку. Из-за этого Ци Юнь долгое время не навещал Лю-ши, зато Е Цзяо каждое утро после завтрака неизменно заглядывала в покои свекрови.

Хотя маленький женьшень не совсем понимала, какой прок в том, чтобы каждый день видеться и болтать о пустяках, но раз Фан-ши ходила туда ежедневно, она решила, что это входит в обязанности невестки, и тоже стала приходить.

Е Цзяо и не подозревала, что Фан-ши раньше вовсе не наведывалась к свекрови каждый день. Обычно Фан-ши была поглощена делами в своём дворе: её муж Да-лан, Ци Чжао, сейчас управлял поместьем и пропадал там с утра до вечера. Фан-ши приходилось заботиться и о сыне, и о муже, так что забот хватало. Однако с приближением зимы Фан-ши решила почаще бывать у Лю-ши, надеясь выгадать для себя какие-нибудь блага. К тому же Лю-ши сшила для её сына Шитоу новую одежду, и Фан-ши, желая угодить свекрови, стала заходить чаще.

И как раз в тот момент, когда она подумывала, что можно бы и пропустить денёк-другой, она заметила, что вторая невестка повадилась постоянно ходить в покои Лю-ши. Это заставило Фан-ши насторожиться.

В семье Ци сыновья уже выросли, но, пока родители были живы, все считались одной семьёй. Того, кто заикнулся бы о разделе имущества, прокляли бы соседи. А в этом доме самыми влиятельными людьми после мужчин была Лю-ши. Обычно Лю-ши не вмешивалась в дела, но когда дело касалось расходов на еду и одежду, её слово было законом.

По логике вещей, Фан-ши, как старшая невестка, родившая Шитоу, была близка с Лю-ши, и ей не стоило беспокоиться о своём положении. Однако Фан-ши была начитанной, но мелочной; не слишком умной, но обожающей строить хитроумные планы. Глядя на то, как здоровье Ци Юня поправляется, а пришедшая для «отпугивания бед» Цзяо-нян явно пришлась Лю-ши по душе, Фан-ши заволновалась. К тому же вторая невестка была настоящей красавицей, и даже голос её звучал приятно.

Раньше Фан-ши могла рассчитывать на подарки от Лю-ши, но если теперь её будут постоянно сравнивать с Е Цзяо, не начнёт ли свекровь придираться к ней? Если бы об этих мыслях узнал Да-лан Ци Чжао, он бы непременно назвал свою жену дурой. В их семье не было строгих правил. Лю-ши была женщиной доброй и широкой души, а их дом — не императорский дворец и не чиновничье поместье, где утренние и вечерние приветствия были явлением обязательным. Обычно три семьи жили своей жизнью, а поскольку по вечерам все ужинали вместе, они и так постоянно виделись. Лю-ши никогда никого не попрекала. Она — старшая невестка, у неё есть сын, она может ходить по дому с гордо поднятой головой, зачем забивать голову чепухой? Если бы Лю-ши действительно презирала её за мещанство, она бы давно это высказала, а не терпела бы её до сих пор.

Но Фан-ши сама себя накрутила и в итоге стала приходить к Лю-ши точно в то же время, что и Е Цзяо. Лю-ши это даже показалось странным. Впрочем, она не возражала: видеть внука каждый день было для неё большой радостью. В итоге две невестки, словно соревнуясь друг с другом, продержались почти десять дней. Лю-ши теперь всем говорила, что ей достались две на редкость почтительные невестки.

Свою симпатию она выражала просто: когда те приходили, она всегда готовила что-нибудь вкусненькое. Из-за этого Е Цзяо полюбила эти визиты ещё больше, а маленький Шитоу каждый день кричал, что хочет к бабушке за сладкими лепешками. Так что Фан-ши, даже если бы захотела, не смогла бы пропустить визит.

В тот день, когда Фан-ши пришла с Шитоу на руках, Е Цзяо уже была в комнате. Наступила зима. В молодости Лю-ши ушибла ногу, и теперь на холоде старая травма давала о себе знать, поэтому жаровни в её покоях разжигали раньше всех. Когда Фан-ши откинула дверной полог и вошла, её обдало приятным теплом.

Е Цзяо держала в руках пиалу и собиралась подцепить ложкой угощение. Увидев Фан-ши, она поднялась и с улыбкой сказала:

— Да-сао [2], на улице холодно, почему же вы не оделись потеплее?

Фан-ши эти слова показались до странности знакомыми. Она вдруг вспомнила: разве не она сама говорила это Е Цзяо раньше? Тогда это была простая вежливость, но Е Цзяо запомнила её слова и теперь умело применила их на практике.

Фан-ши миролюбиво ответила:

— Благодарю за заботу, ди-мэй [3], в следующий раз обязательно запомню. — С этими словами она поставила Шитоу на пол. — Шитоу, поздоровайся с бабушкой и второй эр-шэнь [4].

— Бабушка, эр-шэнь, — пролепетал Шитоу. Он был ещё мал и только начал говорить, слова выходили невнятными. Крепкий и щекастый малыш был в том самом возрасте, когда дети особенно забавны.

Е Цзяо он тоже очень нравился, и она протянула ему сладкую лепешку со стола. Шитоу захлопал своими большими глазами, глядя на Е Цзяо, и только когда Фан-ши кивнула ему, он расплылся в улыбке, обнажив маленькие зубки. Схватив лепешку пухлой ручонкой, он нежно произнес:

— Спасибо, эр-шэнь!

Эти слова Шитоу выговорил на редкость четко. В последнее время, когда он приходил со своей матерью к бабушке, сладкие лепешки ему всегда давала эта красивая тетя. От нее всегда пахло османтусом, как от сахарных конфет, и Шитоу это очень нравилось.

Лю-ши, глядя на его послушание, тоже рассмеялась и сказала Фан-ши:

— Садись. Только что приготовили миндальный чай, попробуй.

Фан-ши послушно села, устроив Шитоу рядом, и поднесла пиалу к лицу. Миндальный чай — это лакомство, пришедшее в народ из императорских кухонь. Сначала миндаль растирают в кашицу, процеживают, добавляют рисовую муку, сахар и медленно варят до загустения. Он гораздо гуще обычного чая, красивого молочно-белого цвета и очень ароматный.

Приготовить хороший миндальный чай непросто. Семья Фан-ши была не из бедных, но то, что продавали на улице, и в подметки не годилось этому угощению. Попробовав ложечку, Фан-ши удивилась ещё больше. Чай был не слишком сладким, но очень насыщенным и невероятно вкусным. Она прожила в доме Ци больше пяти лет, но никогда такого не пробовала. Видя, что Лю-ши ест это как нечто привычное, она не удержалась и спросила:

— Матушка, где вы это купили?

Лю-ши сохраняла спокойствие, перебирая четки в руках:

— Это приготовила Лю-момо. У неё всегда был талант к кулинарии.

Лю-момо в этот момент стояла подле Лю-ши. Услышав похвалу, она лишь слегка улыбнулась, не проронив ни слова. Фан-ши невольно взглянула на старую служанку, которая всегда была рядом со свекровью. Она вдруг подумала, что приходить сюда каждый день — отличная идея. Ради такого миндального чая точно стоило потратить время.

Е Цзяо не предавалась раздумьям. Она счастливо прихлебывала из своей пиалы, наслаждаясь сладостью. Когда с угощением было покончено, она обратилась к Лю-ши:

— Матушка, можно мне взять одну порцию для сянгуна?

От этих слов взгляд Лю-ши мгновенно смягчился. Она ласково ответила:

— Сегодня приготовили всего три порции. В следующий раз обязательно передадим Эр-лану.

На лице Е Цзяо отразилось разочарование. Ей казалось несправедливым, что сянгун не может попробовать такую вкуснятину. Фан-ши с удивлением посмотрела на неё: она и не подозревала, что Е Цзяо так печется о Ци Юне.

Лю-ши притянула к себе Шитоу, погладила его по голове и сказала:

— На днях Сан-лан должен вернуться из академии. Когда вернетесь, передайте Да-лану и Эр-лану, чтобы были дома: как приедет Сан-лан, будем ужинать все вместе.

Фан-ши, разумеется, согласилась. Хотя дел в поместье у Ци Чжао было много, в семье только Сан-лан, Ци Мин, грыз гранит науки. Для Фан-ши учеба, получение звания сюцая и сдача экзаменов на цзюйжэня были делами первостепенной важности. Ради такого можно было и отложить дела в поместье.

Е Цзяо же поджала губы. Хотя она помнила наказ Ци Юня во всем слушаться свекровь, беспокойство о муже взяло верх. Она тихо произнесла:

— Матушка, но сянгун ещё не совсем поправился.

При упоминании болезненного второго сына на лице Лю-ши отразилась боль. Перебирая четки, она ответила:

— Сначала пусть заботится о здоровье. Пусть отдыхает, а ты тогда придешь одна.

Е Цзяо кивнула и, снова заулыбавшись, потянулась к сладкой лепешке. Лю-ши не останавливала её, лишь с улыбкой наблюдала. Когда Лю-ши навещала Ци Юня, тот обмолвился, что его жена во всем хороша, да только больно любит поесть: помимо основных трапез, вечно норовит что-нибудь перехватить. Ци Юнь сказал это специально, зная, что Е Цзяо теперь часто бывает у матери. Такую маленькую слабость не скроешь, поэтому он решил предупредить Лю-ши заранее, чтобы та не сердилась на невестку за чревоугодие. Ци Юнь был только рад баловать свою Цзяо-нян, но боялся, что Лю-ши сочтет её невоспитанной.

Кто же знал, что Лю-ши не только не рассердится, но и найдет это милым. Фан-ши из-за своей полноты ела очень мало. Даже на общих ужинах она лишь пару раз притрагивалась палочками к еде и тут же откладывала их, боясь, что лишний кусок тут же отразится на её лице. Е Цзяо же была совсем другой: она ела с аппетитом, не заботясь о приличиях, и Лю-ши, глядя на неё, сама чувствовала удовлетворение. Ей было неважно, худые её невестки или полные — Фан-ши была по-своему хороша в своей стати, а Е Цзяо — в своей хрупкости. Лишь бы были здоровы. Но то, как Цзяо-нян уплетала еду, пробуждало аппетит и у самой Лю-ши. Пожилым людям всегда кажется, что молодежь ест слишком мало — так было и здесь.

Фан-ши так и не притронулась к еде. К тому моменту, когда они покинули покои свекрови, она попробовала только миндальный чай. Е Цзяо же вернулась во двор совершенно сытой. Первым делом она заглянула в комнату к Ци Юню. Увидев, что лицо мужчины выглядит как обычно, она подхватила цветочный горшок и, не тревожа мужа, который изучал счета, выскользнула наружу. Осторожно прикрыв дверь, она прошептала:

— Сегодня сянгун выглядит просто замечательно.

Сяо Су, которая подметала неподалеку, не удержалась и заглянула в щель, прежде чем дверь закрылась. Она мельком увидела бледное лицо с мрачным взглядом.

Сяо Су подумала: «Ничего подобного! Шао-найнай обманывает!»

Е Цзяо бродила по двору с горшком в руках, выискивая самые солнечные места. Камнепочка в горшке уже не была такой хрупкой и мелкой, как раньше — она немного вытянулась. Цветков всё так же оставалось три, но они из полураскрытых бутонов превратились в пышные соцветия. Конечно, они по-прежнему были крошечными и совсем неприметными. Она не знала, сможет ли выходить это создание, поэтому просто делала всё, что в её силах: выносила на солнце, надеясь на лучшее.

Нагулявшись, Е Цзяо поставила горшок и позвала Сяо Су, чтобы та научила её играть в цзяньцзи. Несмотря на любовь к еде, маленький женьшень не могла сидеть без дела. Получив человеческое тело, она хотела испробовать все забавы, и, казалось, любая еда тут же сгорала в её неуемной энергии. Е Цзяо никогда не играла в волан, и в её памяти от прежней хозяйки тела тоже не осталось таких воспоминаний, так что учиться приходилось с нуля.

К огорчению маленького женьшеня, её голова соображала отлично, а вот координация движений оставляла желать лучшего. Проучившись несколько дней, она могла подбросить волан ногой всего семь-восемь раз подряд. Сяо Су была терпеливым учителем. По правде говоря, для десятилетней девочки это было не столько обучение хозяйки, сколько совместная игра. Сяо Су была счастлива, что у неё появилась компания. Только каждый раз, видя черные перья на волане, она чувствовала укол в сердце. Её Сяо Хэй такой бедный... Но по сравнению с тем, что второй молодой господин хотел пустить его на суп, потеря нескольких перьев была малой ценой.

Сяо Су не удержалась от любопытства:

— Шао-найнай, почему вы так хотите этому научиться?

Е Цзяо нагнулась, чтобы поднять волан. На лбу выступили капельки пота. С улыбкой она ответила:

— Это подарок сянгуна. Нельзя же, чтобы он просто так лежал, это было бы расточительством.

Сяо Су не совсем понимала, как это связано с тем, кто сделал подарок, но, услышав слова Е Цзяо, понимающе кивнула и приготовилась играть дальше. Они и не знали, что Ци Юнь, который как раз встал, чтобы сменить книгу счетов, проходя мимо окна, отчетливо услышал слова жены. Окно было закрыто, и казалось, что оно не пропускает звуков, но бумажные окна не могли преградить путь голосам.

Услышав слова Е Цзяо, Ци Юнь опустил глаза, его губы дрогнули, и в конце концов лицо озарила улыбка. «Моя... Цзяо-нян».

Е Цзяо не проводила во дворе всё время. К полудню она вернулась в дом, умылась, распустила волосы и улеглась на кушетку для дневного сна. Поскольку Ци Юнь в последнее время чувствовал себя неважно, Е Цзяо уступила ему кровать, а сама спала на кушетке. Почему они до сих пор спали раздельно? Ци Юнь боялся заразить её, а Е Цзяо боялась, что от «укрепляющих процедур» его болезнь вернется. Так они и спали порознь, и всех это устраивало.

Когда она проснулась, на улице всё ещё было светло, до ужина оставалось много времени. Е Цзяо села, потянулась и повернулась к кровати, но обнаружила, что Ци Юня там нет. И ширма исчезла со своего места.

Раздался всплеск воды. Е Цзяо проследила за звуком и увидела, что ширму перенесли во внешнюю комнату. В обеих комнатах горели жаровни, было тепло, поэтому Е Цзяо, накинув лишь верхнюю одежду и обувшись, направилась прямиком за ширму.

И вот: стоящая Е Цзяо и Ци Юнь в бадье для купания внезапно встретились взглядами. Ци Юнь замер, не зная, как реагировать. Е Цзяо лишь моргнула своими чистыми и ясными глазами, окинула мужа взглядом и произнесла:

— Сянгун, твое тело такое белое!

[1] Пустой жар (虚火, xūhuǒ) — термин китайской медицины, означающий состояние, при котором из-за недостатка энергии Инь в организме проявляются симптомы жара (потливость, покраснение, беспокойство).

[2] Да-сао (大嫂, dàsǎo) — уважительное обращение к жене старшего брата.

[3] Ди-мэй (弟妹, dìmèi) — обращение к жене младшего брата.

[4] Эр-шэнь (二婶, èrshěn) — жена второго брата (для племянников и детей в семье).

В те времена люди придерживались правила: «раз в три дня — мыть голову, раз в пять дней — принимать ванну», и Ци Юнь не был исключением.

Хотя семья Ци и не могла сравниться с богатыми городскими домами, в радиусе десяти ли (п.п.: 5 км) и восьми деревень они считались самыми зажиточными: у них были и поместья, и лавки. Уголь никогда не был в дефиците, а горячая вода всегда была под рукой. Поскольку Ци Юня иногда бросало то в жар, то в холод, а в комнате из-за постоянно топившихся жаровен было душно, Е Цзяо неустанно следила, чтобы он лежал в постели под одеялом. Порой он просыпался весь в липком поту, поэтому мылся даже чаще обычного.

Однако время купания у Ци Юня и Е Цзяо не совпадало. Его Цзяо-нян любила принимать ванну по вечерам, а Ци Юнь всегда выбирал дневные часы, чтобы не набраться ночного холода. Обычно он старался подгадать момент, когда Е Цзяо не будет рядом. Вот и сегодня он решил, что сейчас самое время: Е Цзяо должна была вынести горшок с камнепочкой на солнце. Но, видимо, Е Цзяо так утомилась, играя в волан, что заснула слишком крепким дневным сном и не проснулась вовремя. Ци Юнь, воспользовавшись случаем, велел подать воду.

Он как никто другой знал особенности своего тела. Ци Юнь страдал от врожденной слабости, и хотя за ним хорошо ухаживали и ростом он не был обделен, тело его, хоть и не было пугающе костлявым, всё же казалось чересчур хрупким по сравнению с обычными мужчинами. Будь на месте Е Цзяо кто-то другой, Ци Юню было бы всё равно, как он выглядит в чужих глазах. Но мнение Е Цзяо стало для него чрезвычайно важным.

До сих пор Е Цзяо ни разу не видела его в бадье для купания. И вот теперь всё предстало перед ней совершенно ясно, как на ладони.

Когда Е Цзяо восторженно воскликнула: «Такое белое!», Ци Юнь инстинктивно схватил висевшее на краю бадьи полотенце и прикрылся ниже пояса. На самом деле Е Цзяо ещё не успела всё так подробно рассмотреть — её взгляд блуждал в районе груди мужчины. Лишь заметив его движение, она опустила глаза ниже, но в этот момент Ци Юнь чуть повысил голос:

— Цзяо-нян!

Маленький женьшень ничего не знала о правилах приличия между мужчиной и женщиной и не понимала, зачем Ци Юнь прикрывает живот. Однако, услышав его окрик, она уставилась на него своими прекрасными глазами и с улыбкой ответила:

— Сянгун, я ведь впервые вижу тебя без одежды.

С этими словами Е Цзяо подошла ближе, закатала рукав и протянула свою руку к плечу Ци Юня, сравнивая их.

— Смотри, почти одинаковые.

Ци Юнь невольно взглянул и увидел её предплечье — прозрачно-белое, словно чистейший нефрит. Его же кожа была болезненно-бледной. Оба цвета были белыми, но кожа Цзяо-нян сияла здоровьем и красотой, а его собственная казалась тонкой и безжизненной, как бумага.

Е Цзяо же больше интересовало то, что у сянгуна красивая шея, плоская грудь (совсем не такая, как у неё) и уши... Ой, почему это у сянгуна покраснели уши? Вода слишком горячая?

В этот момент Ци Юнь повернул голову, глядя ей прямо в лицо. Он ожидал увидеть на её лице смущение или, быть может, разочарование от его вида, но в глазах Е Цзяо была лишь кристальная чистота, напоминающая прозрачную воду в глубоком пруду.

«И правда... о чем я только думаю?» — пронеслось в голове у Ци Юня. Его Цзяо-нян была невинна и простодушна, она ничего в этом не смыслила — в отличие от него, вечно терзаемого какими-то догадками. Эта искренность Е Цзяо придала Ци Юню уверенности. На его лице появилась улыбка, а голос стал мягким и нежным, каким он бывал только в разговорах с ней:

— Цзяо-нян, подожди меня снаружи, я скоро закончу.

Е Цзяо привыкла его слушаться. Услышав просьбу, она тут же опустила рукав и вышла из-за ширмы. Изнутри снова донеслись всплески воды — похоже, мужчина выбирался из бадьи. Е Цзяо не проявляла лишнего любопытства. Она взяла с тарелки на столе красную сливу и откусила кусочек.

«Ой, кислятина!» — подумала она. Но она была упряма и решила во что бы то ни стало найти сладкую. Впрочем, маленький женьшень не любила расточительства: проведя годы под землей, она с благоговением относилась к любой еде, так что даже кислую сливу доела до конца.

Спустя некоторое время Ци Юнь привел себя в порядок. Слуги вынесли воду, открыли окна и двери во внешней комнате, чтобы проветрить и выгнать влажный пар. Супруги перешли в жилую часть покоев. Усевшись на кушетке, Е Цзяо протянула мужу две сливы, зажатые в ладони:

— Держи.

Ци Юнь был одет в нижнее платье, поверх которого накинул довольно плотный халат. Сев рядом с Е Цзяо, он взял плоды, но есть не стал. Успокоив чувства, он мягко спросил:

— Как всё прошло утром у матушки?

Е Цзяо просияла:

— Хорошо! У матушки я съела миндальный чай, такой вкусный! Не знаю, когда в следующий раз удастся его попробовать. Я хотела принести тебе, но матушка сказала, что приготовили всего три порции. Обещала угостить тебя в следующий раз.

То, что она так запомнила этот чай, заставило Ци Юня сначала улыбнуться, но в следующий миг улыбка исчезла. Не дав Е Цзяо времени разобрать выражение его лица, он снова приподнял уголки губ:

— Тебе не нужно всё время сидеть в комнате и присматривать за мной. Сегодня день погожий, лучше погулять на улице, чем томиться в четырех стенах.

Е Цзяо ответила легкой улыбкой, её голос звучал нежно:

— Не томлюсь. Мне на улице всё равно делать нечего, скука смертная. Уж лучше я буду здесь, подле тебя.

Ци Юнь не особо знал, чем обычно занимаются женщины, но, вспоминая увлечения Лю-ши, предложил:

— Вышивание?

Е Цзяо была предельно честна:

— Этого я не умею. — Она сделала паузу. — Но я могу научиться.

Маленький женьшень всегда с особым рвением подходила к урокам «человеческой жизни». На самом деле, Ци Юнь пожалел о своих словах сразу же, как произнес их. В простых семьях женщине достаточно уметь шить одежду, а искусство вышивания большинству было недоступно. Лю-ши иногда упоминала о своей родне, и было понятно, что когда-то её семья жила в достатке, оттуда и пошло её умение прекрасно вышивать, которым она теперь коротала время. Его же Цзяо-нян выросла в бедности, постоянно голодала и мерзла, ей было не до вышивания.

«Не ранил ли я её сердце таким вопросом?» — встревожился Ци Юнь. Он поспешил сменить тему:

— Вышивание сильно портит зрение, да и учиться ему трудно. Тебе это ни к чему, Цзяо-нян, можно заняться чем-нибудь другим.

Е Цзяо не догадывалась о его душевных терзаниях и вовсе не чувствовала себя уязвленной, но предложение её заинтересовало:

— А чем именно?

Ци Юнь оглядел комнату, но не нашел ничего, что могло бы послужить развлечением. Сам он умел многое: и на цине играть, и в шахматы, и каллиграфией владел, но ни одно из этих искусств не назовешь легким для новичка. Немного подумав, он сказал:

— Дай мне время поразмыслить. Глядишь, после ужина я что-нибудь и придумаю.

Только тогда Ци Юнь вспомнил о сливах, которые дала ему жена. Собираясь положить одну в рот, он заметил, что плод не целый — от него был откушен крохотный кусочек. На красной кожице виднелась желтая мякоть — след от маленьких зубов. Ци Юнь с удивлением посмотрел на Е Цзяо и увидел, как она, подперев подбородок ладонями, с улыбкой наблюдает за ним.

— Я их попробовала. Эта сладкая, вкусная.

«Попробовала?» Ци Юнь посмотрел на сливу в руке, затем на жену:

— Почему же ты сама её не съела?

— Я до этого штук пять съела, и все были страшно кислыми. Только эти две сладкие попались, — Е Цзяо всё так же смотрела на него с ожиданием.

Ци Юнь замер. Ему пришлось опустить глаза, чтобы скрыть нахлынувшие чувства, и плотно сжать губы, чтобы не выдать ликования. Е Цзяо моргнула, ей это показалось странным:

— Сянгун, разве нельзя давать надкусанное?.. — Она потянулась, чтобы забрать сливу из его рук, решив про себя, что быть человеком — целая наука.

Но Ци Юнь слегка уклонился, не давая ей забрать плод, а другой рукой нежно сжал мягкие кончики её пальцев. Голос его звучал едва слышно:

— У чужих людей брать надкусанное нельзя. Но то, что надкусила моя найнай [1], я возьму.

С этими словами он откусил половину сливы. Е Цзяо не удержалась от вопроса:

— Сладкая?

Ци Юнь смотрел не на сливу, а прямо ей в глаза. Он кивнул:

— Сладкая.

Очень сладкая. Словно мед, она согревала само сердце. Е Цзяо рассмеялась и вложила свою руку в его ладонь, не упуская ни единой возможности коснуться его. Ци Юнь крепко сжал её руку, улыбаясь в ответ, хотя сам не понимал, чему именно он так рад.

Съев обе сливы, Ци Юнь вдруг вспомнил:

— Цзяо-нян, ты сказала, что съела три кислых сливы?

Е Цзяо кивнула. Ци Юнь знал, что она сделала это из добрых побуждений, но всё же легонько ущипнул её за щеку:

— В следующий раз не ешь так много. Сливы в большом количестве вредят желудку. Нужно предупредить малую кухню, чтобы сегодня на ужин не подавали птицу.

Е Цзяо хоть и знала толк в лекарственных травах (всё-таки она выросла в горах, где духи растений встречались на каждом шагу), о совместимости продуктов [2] ведала мало. Она во все глаза смотрела на Ци Юня:

— Сянгун, ты и это знаешь?

Ци Юнь уже хотел сказать, что вычитал это в книгах, как услышал её мягкий голосок:

— Сянгун, ты такой способный!

Раньше Ци Юнь стал бы скромно отнекиваться, но теперь, наслушавшись подобных похвал, начал привыкать. Раз найнай его хвалит — пусть хвалит, ему это было очень по душе.

В этот момент раздался стук в дверь, и голос Те Цзи доложил:

— Второй молодой господин, молодая госпожа, пришел Сун-гуаньши из винокурни.

Е Цзяо знала, что Ци Юнь ведает делами винокурни и аптечной лавки, но еще ни разу не видела, чтобы управляющие приходили к ним домой. Ци Юнь ничуть не удивился и ответил:

— Пусть Сун-гуаньши подождет меня в кабинете.

— Слушаюсь.

Е Цзяо схватила его за запястье, привычно прощупывая пульс кончиками пальцев:

— Тебе можно выходить?

Ци Юнь перехватил её руку:

— Лекарь сказал, что можно. Главное — не гулять по вечерам, чтобы не простудиться, а днем — не беда.

Е Цзяо почувствовала, что его тело действительно окрепло, но расслабляться не смела. Она подбежала к шкафу, достала плотный халат и заставила его надеть, лично проверив, хорошо ли заправлены воротник и рукава. Сделав пару шагов назад, она задумалась:

— Мне пойти с тобой?

Ци Юнь редко отказывал Е Цзяо, но на этот раз покачал головой:

— Нет, Цзяо-нян, отдыхай. Тебе не обязательно всюду ходить со мной. — Он всё же пояснил ей подробнее: — Я сам позвал Сун-гуаньши. Мне нужно обсудить с ним дела винокурни. Это будет в кабинете, я не уйду далеко.

Маленький женьшень склонила голову набок:

— В винокурне что-то случилось?

— В винокурне всё в порядке, но вести дела так вяло, как раньше — не годится. Нужно всё хорошенько спланировать, — Ци Юнь нежно сжал её ладонь. — Раз я женился на тебе, я не могу больше жить так, как прежде.

Долгое изучение счетов наконец принесло свои плоды, и теперь Ци Юнь планировал взяться за дела, которыми раньше ему было лень заниматься. Его Цзяо-нян любит вкусно поесть и весело поиграть, а значит, он должен сделать её жизнь еще лучше, чтобы она больше не мечтала о какой-то там чашке миндального чая. Она готова есть кислые сливы, оставляя ему сладкие — а он хочет защищать и обеспечивать её.

Перед тем как выйти, Ци Юнь внезапно наклонился и поцеловал Е Цзяо в макушку, после чего открыл дверь и быстро ушел. Е Цзяо осталась стоять у дверного косяка, прикрыв голову ладонью и с недоумением глядя в спину уходящему мужчине.

«Это... какой-то особый способ прощания?»

Маленький женьшень понимающе кивнула самой себе: «Уроки человеческой жизни — это действительно долгий путь».

[1] Найнай (奶奶, nǎinai) — здесь: нежное обращение к жене. Также может означать «госпожа» или «бабушка» в зависимости от контекста.

[2] Совместимость продуктов — согласно китайской диетологии, сливы нельзя сочетать с мясом птицы (особенно уткой и воробьями), так как это может вызвать расстройство пищеварения.

Ци Юнь и не заметил, что по пути в кабинет Е Цзяо следовала за ним на почтительном расстоянии.

Маленький женьшень всё никак не могла успокоиться. Недуг её сянгуна не был какой-то обычной простудой — это была врожденная недостаточность, и любая мелочь могла превратить легкое недомогание в серьезную болезнь. Хотя по пульсу жар в теле Ци Юня почти рассеялся, Е Цзяо всё равно присматривала за ним.

Дорога к кабинету шла через небольшой сад. Е Цзяо замерла у садовой арки, высунув голову, и только убедившись, что Ци Юнь благополучно вошел в двери, собралась возвращаться. Повернувшись, она нос к носу столкнулась с Фан-ши, которая держала на руках маленького Шитоу и с улыбкой наблюдала за ней.

Сегодня было солнечно, и Фан-ши вынесла закутанного, как пухлый колобок, сына подышать воздухом. Она видела, как Ци Юнь шел в кабинет, а за ним, словно «хвостик», кралась Е Цзяо. Фан-ши это зрелище показалось забавным, но окликать деверя она не стала. В этом доме не было человека, который бы не испытывал перед Ци Юнем робости. Фан-ши не была исключением: несмотря на всю свою приветливость старшей невестки, она предпочитала держаться от него подальше.

Лишь когда Ци Юнь скрылся в кабинете, Фан-ши вышла навстречу Е Цзяо. Та остановилась и с улыбкой поздоровалась:

— Да-сао.

Фан-ши кивнула, а Шитоу замахал ручонкой:

— Эр-шэнь!

Голосок малыша звучал звонко. Одетый в несколько слоев одежды, он неуклюже перекатывался на руках матери, и Е Цзяо он до крайности напомнил панду, которая когда-то забредала к ней в лес поболтать. Такие же круглые, пухлые и до невозможности милые существа.

Е Цзяо лишь погладила его по голове, не забирая к себе на руки. Однажды она уже держала его, но не прошло и пары минут, как Шитоу начал капризничать, жалуясь на жару. С тех пор Е Цзяо старалась не обнимать посторонних. Её сянгун был слаб телом, поэтому её близость для него была во благо. Но если бы она долго обнимала здорового человека — особенно такого «огненного» малыша — тот мог бы перевозбудиться так, что из носа кровь пошла бы от избытка жизненной силы.

Как там говорила маленькая лисица?.. Ах да: «Созданы друг для друга». Это точно про неё и сянгуна.

Фан-ши не заметила задумчивости невестки. Она приподняла сына повыше и спросила:

— Ди-мэй, ты пришла проводить Эр-лана?

Е Цзяо кивнула:

— Да.

— Почему же не вошла? — Фан-ши взглянула в сторону кабинета.

Е Цзяо честно ответила:

— У сянгуна есть дела, я подожду его дома.

Фан-ши догадалась, что та просто беспокоится о здоровье мужа, но не стала заострять на этом внимание. Болезненность Ци Юня была всем известна, но говорить об этом вслух считалось дурным тоном. Люди суеверны: о плохом лучше помалкивать.

На улице было прохладно, поэтому невестки долго не болтали, и Фан-ши первая унесла Шитоу в дом. Только когда она скрылась из виду, Е Цзяо вспомнила, что не попрощалась как следует — вернее, она сказала слова, но забыла сделать тот новый жест прощания, которому только что научилась.

«Жаль», — подумала маленький женьшень, еще раз взглянула на кабинет и вернулась к себе.

Тем временем Фан-ши вернулась в свои покои в прекрасном расположении духа. Войдя, она увидела мужа, Ци Чжао, который спокойно пил чай.

— Да-лан! Почему ты сегодня так рано? — удивилась Фан-ши.

Ци Чжао, в отличие от болезненного второго брата и утонченного третьего, был крепким, загорелым и прямолинейным мужчиной.

— У управляющего в поместье ноги разболелись — всегда ноют перед переменой погоды. Я вернулся собрать вещи. Если пойдет дождь, останусь в поместье на пару дней, присмотрю за делами.

Фан-ши сочувственно вздохнула и принялась собирать мужу одежду:

— Разве нельзя поручить это помощникам? Зачем тебе самому во всё вникать?

Ци Чжао, играя с сыном, рассеянно ответил:

— У второго здоровье слабое, третий по уши в книгах, кроме меня за поместьем смотреть некому. Хоть у нас и есть лавки, но основной доход идет с земли. Нужно всё делать на совесть.

Фан-ши сначала расстроилась, но, услышав слова мужа, преисполнилась гордости.

— Да, ты прав. Занимайся поместьем усердно, чтобы у родителей не было повода для упреков.

Ци Чжао лишь кивнул, не подозревая о мыслях жены. Фан-ши была дочерью сюцая, и в её голове крепко сидели сословные убеждения. Хотя нынешняя власть поощряла торговлю, и богатые купцы могли даже покупать чиновничьи звания, Фан-ши в глубине души презирала коммерцию. Пусть семейные лавки отдали Ци Юню — ну и что в этом хорошего? Дохода с них мало, то ли дело земля в поместье! К тому же, с таким-то здоровьем, как у деверя... отдавай, не отдавай — всё прахом пойдет.

Конечно, вслух она этого не говорила. Однажды она заикнулась об этом при муже, а тот страшно разозлился и запретил ей вносить разлад между братьями. С тех пор она молчала, но тайно злорадствовала. Сравнение всегда было в пользу её мужа.

Пока Фан-ши радовалась своему положению, Е Цзяо сидела в бамбуковом кресле, закутавшись в теплую кофту, и смотрела на небо.

— Похоже, скоро дождь собирается, — тихо проговорила она.

Сяо Су подняла голову, но не увидела ничего подозрительного. Е Цзяо же за тысячи лет навидалась всяких облаков. Даже став человеком и лишившись магии, она по тончайшим изменениям в воздухе знала погоду наперед. Осенние дожди — дело обычное, но она вспомнила, что Ци Юнь ушел без зонта.

Она взяла зонт из промасленной бумаги и поспешила к кабинету. Как раз в этот момент Ци Юнь входил в калитку их двора, и они столкнулись в дверях!

Ци Юнь не ожидал, что на него налетит «маленький вихрь». От столкновения он пошатнулся и сделал пару шагов назад. Удержав равновесие, он подхватил жену за плечи:

— Цзяо-нян, что случилось? Куда ты так торопишься?

Сяо Су, увидев хозяина, юркнула в боковую дверь и исчезла, как мышь при виде кота. Зонт, который Е Цзяо прижимала к груди, выпал и покатился по земле. Но так как Ци Юнь крепко обнимал её за талию, поднять его она не могла.

— Будет дождь, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я шла тебя встречать.

Ци Юнь погладил её по спине и улыбнулся:

— Спасибо за заботу. В следующий раз попроси Сяо Су или Те Цзи.

— Хорошо, — согласилась Е Цзяо, но её взгляд скользнул за плечо мужа.

Там, поодаль, стоял немолодой, прилично одетый человек с изборожденным морщинами лицом. Он что-то увлеченно читал в бумагах, то и дело довольно посмеиваясь.

— Это Сун-гуаньши из винокурни, — пояснил Ци Юнь.

Е Цзяо потянула мужа в дом.

— Чему он так радуется?

Обычно мужчины не обсуждали дела с женами — например, Ци Чжао рассказывал Фан-ши лишь о бытовых мелочах, считая, что женщины в делах не смыслят и лишние знания им ни к чему. Но Ци Юнь с удовольствием делился всем с Е Цзяо.

— Нашей винокурне нужно расширяться и больше зарабатывать. Он управляющий, вот и радуется перспективам.

Е Цзяо моргнула:

— Сянгун, ты теперь тоже будешь занят, как старший брат?

Ци Юнь кивнул, закрывая за ними дверь.

— В этом году я всё равно буду больше отдыхать. Начну активно разъезжать только со следующей весны, но свободного времени у меня действительно станет меньше.

Ци Юнь понимал, что сейчас лично следить за лавками не может — впереди зима, а его здоровье, хоть и не висит на волоске, всё же не вынесет лишней суеты. Но если раньше он тратил время на «ожидание смерти», то теперь у него была цель.

Он боялся, что Е Цзяо начнет его отговаривать, заставляя сидеть дома. Даже матушка Лю-ши, когда он заходил к ней, долго причитала, не желая, чтобы он утруждался, и успокоилась только после его клятвенных заверений. Но Е Цзяо лишь кивнула и сияющими глазами посмотрела на него:

— Раз сянгуну это нравится — делай.

Ци Юнь удивился:

— Ты не будешь меня отговаривать?

У маленького женьшеня всё было просто:

— Нужно делать то, что любишь. К тому же, ты ведь не уезжаешь сейчас. Одной зимы как раз хватит, чтобы набраться сил.

За зиму здоровье Ци Юня, конечно, полностью не восстановится, но для того, чтобы выходить в свет, сил должно хватить. Тем более, её камнепочка хорошо растет — в следующем году должны быть плоды. С плодами Белой Радуги Е Цзяо вообще перестанет бояться за его жизнь.

Главное — она видела, что Ци Юнь хочет действовать. При первой встрече он был полон «дыхания смерти» — даже когда улыбался, от него веяло концом. Именно поэтому она рискнула провести ту ночь в его объятиях, боясь, что к утру он просто перестанет дышать. Но теперь, когда он сосредоточенно изучает свои счета, его взгляд полон жизни.

Ци Юнь мягко улыбнулся:

— Спасибо, Цзяо-нян.

— Но ты должен пообещать мне: вовремя пить лекарства и отдыхать. Если весной будешь чувствовать себя неважно — бросай все дела, какими бы важными они ни были, — потребовала Е Цзяо, вцепившись в его рукав.

— Обещаю, — тут же ответил он. Ради неё он готов был выпить море самой горькой полыни.

Е Цзяо отпустила его и пошла наливать чай, но Ци Юнь остановил её:

— Не утруждайся, я зашел только за счетными книгами. Мне еще нужно поговорить с Сун-гуаньши.

— В кабинете?

— Нет, на улице вот-вот закапает, поговорим в малой комнате по соседству.

Ци Юнь еще не знал, будет ли дождь — небо пока казалось ясным. Но раз жена сказала — значит, так и есть. В его сердце она всегда была права. А если дождь не пойдет — значит, небо просто забыло о своих планах.

Ци Юнь взял книги и уже собрался уходить, как услышал:

— Сянгун, подожди.

Думая, что она хочет дать еще какое-то наставление, Ци Юнь обернулся. Е Цзяо подошла вплотную и встала на цыпочки, изо всех сил стараясь стать выше. Она про себя отметила: странно, вроде сянгун болеет, а ростом его природа не обделила — и ноги в бадье казались бесконечными. Настоящий красавец.

Ци Юнь не понимал, что происходит, но на всякий случай приобнял её за талию, чтобы она не упала. Е Цзяо ухватилась за ворот его халата, вытянулась... и смогла дотянуться только до его подбородка.

«Чмок».

Звук был тихим, но Ци Юнь буквально окаменел. Е Цзяо тут же отстранилась, но он продолжал чувствовать на подбородке тепло её губ. Сердце в груди пустилось вскачь. Е Цзяо, чья ладонь всё еще лежала на его груди, почувствовала это.

Маленький женьшень испугалась: «Неужели даже от одного поцелуя у него так зашкаливает жизненная сила? Ох, сянгуна еще лечить и лечить...»

Ци Юнь прижал её к себе и хрипло спросил:

— Цзяо-нян... что ты делаешь?

Е Цзяо с гордостью посмотрела на него:

— То же, что и ты! Ты ведь так со мной прощался перед уходом в кабинет? Только ты высокий, а я смогла дотянуться только сюда.

Ци Юнь: «...»

Он понял: его найнай всё превратно поняла. Он был рад, что она так активно вливается в «человеческую» жизнь, но сейчас он лихорадочно соображал, как всё объяснить.

Е Цзяо добавила:

— Ой, я когда виделась с да-сао, совсем забыла так с ней попрощаться. Ничего, в следующий раз обязательно исправлюсь!

Ци Юнь: «!!!..»

Он тут же закашлялся, забыв про дела и Сун-гуаньши. Схватив жену за руки, он усадил её и предельно серьезно сказал:

— Никогда больше так не делай.

Согласитесь, если бы она попыталась поцеловать в макушку Фан-ши или свекровь Лю-ши, в доме Ци наступил бы конец света.

Е Цзяо почувствовала неладное:

— Я сделала что-то не так?

Ци Юнь крепко сжал её пальцы:

— Всё так. Но так можно делать только между нами.

Е Цзяо непонимающе моргнула. Ци Юнь с самым серьезным видом изрек:

— Потому что мы муж и жена.

«А-а-а», — пронеслось в голове у маленького женьшеня. Оказывается, это не просто человеческая привычка, а привилегия супругов. Как много правил в этом браке! И почему маленькая лисица так рвалась замуж?

Ци Юню было немного стыдно, что он вводит её в заблуждение ради своего спокойствия (и удовольствия), но все угрызения совести испарились, когда Е Цзяо чмокнула его еще раз — на этот раз в щеку.

Быть женатым — это просто замечательно.

Хотя осенние дожди не были редкостью, этот ливень оказался неожиданно мощным, превзойдя все ожидания.

Обычно в академии давали выходные в дни новолуния и полнолуния, но в заведении Ци Мина порядки были строже: отдыхали лишь несколько дней в начале месяца, в остальное же время полагалось усердно учиться.

Ци Мин, который собирался вернуться домой, остался в академии пережидать непогоду. Старший из братьев тоже задержался в поместье, присматривая за делами вместе с отцом.

Однако Ци Юнь не оставил планы по переустройству винной лавки. Управляющий Сун приходил ежедневно в строго назначенное время: являлся рано утром и уходил перед обедом. Несмотря на ветер и дождь, он не пропустил ни дня в течение долгого времени.

Правда, они больше не собирались в кабинете, а чаще вели беседы в малой комнате.

Настроение управляющего Суна улучшалось с каждым днем. Даже проливной дождь не мог смыть его радости. Ци Юнь же, напротив, выглядел очень спокойным: он вовремя принимал лекарства и отдыхал, чем несказанно радовал лекаря, заходившего для регулярных осмотров.

Раньше Ци Юня нельзя было назвать послушным пациентом. Он то пил лекарства, то нет, а во время осмотров чаще всего спрашивал, сколько ему осталось жить, из-за чего лекарь чувствовал глубокое разочарование в своих силах.

Теперь все изменилось. Здоровье Ци Юня медленно шло на поправку, он перестал упоминать о смерти, и его отношение к лечению стало крайне серьезным. Разумеется, лекарь был за него рад.

Заодно лекарь радовался и за себя: если Ци Юнь пойдет на поправку, плата за визиты станет гораздо щедрее прежней. Спасение жизней и помощь раненым — долг врача, но лекарь тоже человек, а человеку нужно на что-то есть, так что от лишнего серебра он бы не отказался.

Маленький женьшень целыми днями следила за тем, чтобы Ци Юнь берег здоровье. А о том, что именно он затеял с управляющим Суном в лавке, Е Цзяо даже не спрашивала.

Когда небо прояснилось после дождя, Е Цзяо снова начала ежедневно навещать госпожу Лю. К ее возвращению управляющий Сун обычно уже уходил.

Каждый осенний дождь приносит с собой прохладу. Воспользовавшись тем, что после ливня выглянуло солнце, госпожа Лю велела Фан-ши и Е Цзяо достать зимнюю одежду, чтобы просушить ее и подготовить к носке.

В тот день Ци Юнь заговорил об одном деле:

— Цзяо-нян, я ведь обещал научить тебя грамоте.

Е Цзяо в этот момент как раз ела яблоко. Услышав это, она тут же закивала и с воодушевлением спросила:

— Мы начнем прямо сейчас?

Изначально Ци Юнь просто не хотел, чтобы Е Цзяо скучала. Сам он не умел ни вышивать, ни составлять цветочные композиции, поэтому, поразмыслив, вспомнил, что Е Цзяо когда-то хотела научиться читать и писать.

В свое время именно Ци Юнь был первым учителем Ци Мина, обучив его по первой книге. Теперь, когда Ци Мин уже мог сдавать экзамены на чин, Ци Юнь решил, что вполне способен обучить и собственную жену.

Впрочем, Ци Юнь и сам не знал, просила ли Е Цзяо об учебе тогда лишь ради того, чтобы его порадовать, или же искренне этого желала. Но увидев, как радостно она согласилась, он понял — у его молодой женушки по-настоящему прилежное сердце.

Ци Юнь улыбнулся и велел Те Цзы и Сяо Су принести из кабинета несколько книг. Е Цзяо с энтузиазмом принялась за учебу.

В отличие от обычных детей, только начинающих обучение, Е Цзяо запоминала иероглифы очень быстро. Стоило Ци Юню прочитать ей один раз, как она уже в общих чертах узнавала знак. Те слова, которые она знала раньше, просто писались иначе, но смысл оставался схожим, так что ей нужно было лишь сопоставить одно с другим.

Однако спустя почти десять дней обучения Е Цзяо обнаружила, что по сравнению с искусным каллиграфическим почерком Ци Юня, ее собственные иероглифы выглядели ужасно уродливыми…

Маленький женьшень мысленно оправдывалась: это не ее вина! Раньше у нее были только листья, а теперь — руки, которыми управлять гораздо сложнее! Привыкшая писать листьями, Е Цзяо, взяв кисть, невольно выводила знаки округлыми.

У мужа иероглифы были ровными и четкими. А у нее — похожими на большие юаньсяо [2]...

Встряхнув лист с только что написанным крупным иероглифом, Е Цзяо принялась его разглядывать и вдруг заметила, что лицо Ци Юня стало каким-то странным. Он будто что-то сдерживал, старательно поджимая губы, а мочки его ушей даже покраснели.

Е Цзяо удивленно взглянула на него:

— Сянгун, тебе нездоровится?

Ци Юнь махнул рукой, показывая, что все в порядке, и мягко ответил:

— Ничего страшного, Цзяо-нян. Ты ведь хотела посмотреть медицинские трактаты? Я только что велел Сяо Су принести их. Они лежат на второй полке правого стеллажа в кабинете, сходи возьми, а я тебе почитаю.

Услышав это, Е Цзяо тут же вскочила и направилась к двери.

Но внезапно за спиной раздался тихий смешок. Е Цзяо в замешательстве обернулась, но Ци Юнь сидел на кушетке с совершенно невозмутимым видом, будто ничего и не произошло. Почувствовав на себе взгляд Е Цзяо, он ласково спросил:

— В чем дело?

Е Цзяо моргнула, подумав, что ей, должно быть, послышалось, и улыбнулась:

— Ничего.

Затем она открыла дверь, позвала Сяо Су и вместе с ней отправилась в кабинет.

В комнате Ци Юнь, накинув верхнюю одежду, встал, обошел стоящую посередине жаровню и взял лист с крупным иероглифом Е Цзяо.

Кривой. По-настоящему кривой и мягкотелый, весь иероглиф будто распластался по земле, ленясь подняться. Если бы его третий младший брат написал такое, Ци Юнь непременно отшлепал бы его по рукам. Но в каракулях Е Цзяо Ци Юнь видел какое-то детское очарование. Чем дольше он смотрел, тем больше ему казался милым этот почерк с невольными завитками.

Раньше он сдерживал смех, боясь уязвить ее тягу к знаниям, но теперь, когда Е Цзяо ушла, Ци Юнь больше не сдерживался и, изогнув губы в улыбке, рассмеялся вслух.

Поистине, он женился на настоящем сокровище.

Однако по пути в кабинет Е Цзяо встретила управляющего Суна.

Было уже время сумерек. Обычно управляющий приходил утром, и в этот час его здесь быть не должно. Увидев его, Е Цзяо остановилась и с улыбкой спросила:

— Управляющий Сун пришел к мужу?

Мужчина поклонился Е Цзяо, задыхаясь от быстрой ходьбы:

— Пр... приветствую вторую молодую госпожу. Не подскажете, где сейчас второй молодой господин?

Е Цзяо решила, что он бежал всю дорогу, и поспешно сказала:

— Управляющий Сун, не волнуйтесь, муж во дворе. Идите в малую комнату и подождите там. — С этими словами Е Цзяо повернулась к Сяо Су: — Проводи управляющего Суна, не забудь подать горячий чай, чтобы он мог попить, отдышавшись. А я пойду позову мужа.

Но управляющий Сун запыхался не от бега, а от возбуждения. Он не пошел за Сяо Су, а достал из-за пазухи счетную книгу, протянул ее Е Цзяо и тихо произнес:

— Вторая молодая госпожа, я не пойду к молодому господину. Передайте это ему и еще кое-что на словах.

Е Цзяо моргнула. За последнее время она не раз передавала вещи от управляющего Суна Ци Юню. Она взяла книгу и сказала:

— Говорите.

— Передайте второму молодому господину: мы... мы озолотимся!

Е Цзяо не совсем поняла, что это значит, но запомнила слова.

Когда она вернулась и передала их Ци Юню, тот улыбнулся и, листая книгу, негромко произнес:

— Управляющий Сун действительно легко довольствуется малым.

Е Цзяо стало любопытно:

— Муж, а что значит «озолотиться»?

Ци Юнь коснулся мочки ее уха, улыбнулся, но ничего не ответил.

Пролетел месяц. Наступило первое число, и Ци Мин наконец получил отгул. Он прислал весточку, что вернется вечером.

Госпожа Лю очень скучала по младшему сыну. Из-за недавних ливней Ци Мин не был дома почти два месяца, так что госпожа Лю распорядилась накрыть стол к его возвращению.

Вообще-то, для таких дел были слуги, но госпоже Лю казалось, что если она не будет чем-то занята, время ожидания станет невыносимым.

Е Цзяо хлопотала вместе с ней, подавая тарелки и чашки, а заодно с интересом наблюдала за процессом приготовления блюд, не переставая восхищаться. Оказывается, вкусная еда готовится именно так. Е Цзяо прониклась теплыми чувствами к семейной кухарке.

Фан-ши, увидев это, передала маленького Шитоу на руки Лю-момо и тоже присоединилась к помощи.

Когда свекровь и две невестки присели отдохнуть, отец Ци вернулся домой вместе с Ци Чжао. С ними пришли и несколько управляющих. Госпожа Лю только сейчас вспомнила, что сегодня не только день прибытия младшего сына, но и день сверки счетов, который проводился в семье раз в два месяца.

Она не стала выходить к ним, лишь велела Лю-момо подать им чай, а сама вместе с невестками устроилась в левой комнате, примыкающей к главному залу.

На столе стояла тарелка с персиковым печеньем. Е Цзяо посмотрела на госпожу Лю, и когда та кивнула, взяла кусочек. Фан-ши же, боясь поправиться, сдержалась.

Левую комнату от главного зала отделяла лишь дверь, и сейчас, когда она была открыта, голоса из зала доносились отчетливо.

Управляющие расселись, но выражения их лиц были разными. Больше всех гордились управляющие поместьями — обычно именно они приносили наибольший доход. Семья Ци была самой богатой и влиятельной в округе, а также крупнейшими землевладельцами. Именно земля позволяла семье Ци долгие годы жить в достатке и покое.

Едва войдя, управляющий поместьем с улыбкой произнес:

— Хозяин, урожай в этом году неплохой. Старший молодой господин в эти дни строго следил за всем, так что ливень не принес арендаторам больших убытков. Из семи амбаров три уже полны.

Е Цзяо жевала печенье. Она не знала, что значит «три полных амбара», но Фан-ши понимала прекрасно: если продать это зерно, выйдет не меньше пятидесяти гуаней [1] дохода.

Фан-ши тут же выпрямила спину, не в силах скрыть торжествующую улыбку.

Поместьем управлял Ци Чжао, так что Фан-ши была счастлива. Отец Ци тоже улыбнулся, но ничего не сказал, а лишь перевел взгляд на остальных управляющих.

Те ведали фруктовыми садами, аптекарскими садами, аптеками и винной лавкой. Все они молчали, в душе проклиная управляющего поместьем за то, что тот задрал планку до небес.

Когда он задал такой высокий стандарт, называть свои цифры, которые не дотягивали и до малой части его успеха, было просто позорно. Они переглядывались, надеясь, что кто-нибудь другой вызовется первым и примет удар на себя.

В этот момент медленно поднялся управляющий Сун. Никто не удивился его готовности выступить.

Винная лавка считалась вторым по прибыльности делом после поместья. Обычно раз в два месяца она приносила двадцать-тридцать гуаней. Хотя это и не сравнилось бы с пятьюдесятью гуанями, но выглядело не так стыдно.

Управляющий Сун был уже немолод, морщин у него было больше, чем у отца Ци, но сейчас он словно светился изнутри, а голос его звучал уверенно:

— Хозяин, я принес счетную книгу лавки. — С этими словами он протянул книгу.

Отец Ци даже не взглянул в нее, лишь спросил:

— Каков доход?

Управляющий Сун скромно сложил руки в приветствии, но в его голосе невозможно было не услышать неприкрытое ликование:

— Более ста гуаней.

Дзынь!

Е Цзяо с печеньем в руках удивленно посмотрела на Фан-ши, которая случайно опрокинула чашку с чаем. Затем маленький женьшень быстро вытерла руки платком и забрала к себе Шитоу, напуганного шумом.

Госпожа Лю никак не отреагировала на упавшую чашку. Она в оцепенении смотрела в сторону главного зала.

Сто гуаней?

Средь бела дня… Управляющему Суну это что, приснилось?!

[1] Юаньсяо (元宵, Yuánxiāo) — традиционные китайские сладкие шарики из рисовой муки, круглые и пухлые.

[2] Гуань(贯, Guàn) — связка из тысячи медных монет, основная денежная единица.

[[image:/storage/reader-images/f07f7ae377dc172d07d0dd083dacd261ecc861dd.png]]

[[image:/storage/reader-images/a87d4d01efd77632bab74997d35d9ceb5a52f07f.png]]

[[image:/storage/reader-images/06ace5614338cbcdc7de3610e5aca1f9f8761002.png]]

[[image:/storage/reader-images/736aab2c104bb57054365a32e0a6ebbb48bfe2a7.png]]

[[image:/storage/reader-images/18340426915a5a9b6f6c695ca6688179effaa7a4.png]]

[[image:/storage/reader-images/1cada163db261d9f5f6104de50abff86262eb792.png]]

[[image:/storage/reader-images/ac99f9d063e5b4d16b55209df1bb4bdfb87c3768.png]]

Закончив говорить, управляющий Сун не стал поднимать глаз, боясь, что торжество в его взгляде окажется слишком явным и вызовет у окружающих раздражение. Однако уши мужчина навострил: он отчетливо услышал дружный вздох изумления, и это принесло ему глубокое удовлетворение.

На самом деле, как бы усердно ни трудился приказчик, эти деньги не падали в его собственный карман. Если заработаешь много, хозяин добавит к жалованью, если мало — урежет, но львиная доля прибыли всегда оставалась у владельца. Тем не менее, среди тех, кто служит в одном доме, каждый мечтает отличиться. Сумма, вырученная за два месяца, была мерилом их уверенности в себе!

Большинство этих приказчиков были старыми слугами, годами преданными семье Ци; только заслужив полное доверие, можно было занять такую должность. И хотя три брата семьи Ци жили в согласии, а отец был добр к сыновьям, их подчиненные вовсе не были столь миролюбивы. Тайные пересуды, споры и соперничество за первенство были для них обычным делом. управляющие из поместий, разумеется, всегда шли на шаг впереди — они приносили больше денег, а значит, и спину держали прямее.

И вот теперь виная лавка приказчика Суна внезапно вырвалась вперед. Когда же еще праздновать успех, если не сейчас?

Ци Чжао был искренне удивлен. Поскольку он всегда сопровождал отца во время проверки счетов, он прекрасно знал вес каждой лавки. Виная торговля хоть и приносила доход, но не настолько огромный. Однако, оправившись от изумления, он с улыбкой посмотрел на управляющего Суна и бодро произнес:

— То-то я гляжу, управляющий Сун в эти дни зачастил к нам. Доход вырос в три-четыре раза! Прекрасно!

Услышав это, Фан-ши, сидевшая в левой комнате, лишь стиснула зубы.

«Что тут прекрасного? — думала она. — Прибыль-то чужая, не твоя, чему ты радуешься, дурень!»

Отец Ци тем временем быстро просмотрел счетную книгу. Хотя он был не слишком грамотен, цифры узнавал сразу. Сто двадцать одна связка монет — написано черным по белому, тут не обманешь. Положив руку на плечо Ци Чжао, собиравшегося еще что-то добавить, отец спросил:

— Управляющий Сун, прошло всего два месяца. Откуда у винной лавки такой доход?

Не то чтобы мужчина сомневался в честности приказчика, он просто хотел прояснить ситуацию. В торговых делах он разбирался слабо и не слишком к ним лежал душой, иначе не передал бы всё в руки Ци Юня. Но прибыль в лавках не берется из ниоткуда. Видеть деньги было приятно, но следовало понимать их источник. Много их или мало — дело второстепенное, главное, чтобы это не обернулось неприятностями.

Управляющий Сун огляделся и встретил на себе десятки любопытных взглядов. Поначалу он решил, что не проронит ни слова и никому ничего не расскажет. Однако Ци Юнь, словно предвидя его мысли, заранее наставил его:

«Если отец спросит, как мы заработали, не вдавайся в подробности, обрисуй лишь общую картину. Не бойся, что кто-то подсмотрит и переймет опыт. Мы все одна семья, но управляем разными делами. О том, что мы делаем, и так можно узнать, стоит лишь немного поспрашивать. Излишняя скрытность лишь породит отчуждение».

Помня об этом, приказчик ответил отцу Ци:

— Месяц назад второй молодой господин велел мне связаться с несколькими трактирами в городке и заключить договоры на поставку части их винных запасов.

При этих словах на лицах остальных управляющий отразилось недоумение. Семья Ци была крупнейшим землевладельцем в округе, зерна у них было в избытке, и винокурня работала масштабно. Но обычно вино продавали в розницу местным жителям или через городскую лавку. Судя по словам Суна, теперь они начали сбывать вино трактирам оптом по низкой цене? Разве это не убыточно? Как же они получили прибыль?

Управляющий Сун не стал объяснять, лишь втайне торжествовал. Откуда им было знать, что теперь в винной лавке семьи Ци товар разлетался так быстро, как только успевали производить! Больше не было залежалых остатков, как в прошлые годы. Их вино и раньше славилось ароматом, а теперь они наконец-то расправили плечи.

Второй молодой господин говорил, что главные заработки еще впереди, а это лишь начало. Как только достаточное количество людей распробует их продукт и слава разойдется повсюду, имя винной лавки семьи Ци прогремит на всю округу. Впрочем, мужчина не собирался задирать нос раньше времени: пока деньги не в кошельке, лучше не хвастаться. Стараясь сдержать порыв пуститься в пляс, он стоял с напускной солидностью, хотя каждому казалось, что даже его усы топорщатся от радости.

Отец Ци не до конца вник в суть коммерческой схемы, но понял главное — закон они не нарушали и никого не обидели. Он кивнул, и на его лице расцвела улыбка:

— Хорошо. Управляющий Сун, вы потрудились на славу.

Ци Чжао, который тоже мало что понял, не обладал проницательностью отца. Он с детства оберегал младшего брата. Пока другие побаивались Ци Юня, старший брат всегда был его защитником. Услышав добрые вести, он тут же обернулся к отцу:

— Отец, я же говорил, что второй брат талантлив! — в его голосе звенела неприкрытая радость.

Отец Ци знал, что старший сын простодушен и всегда горой за брата, но старался быть справедливым ко всем:

— Приказчику Суну в этот месяц пришлось нелегко, он набегался. Жалованье должно быть соответствующим.

Поблагодарив хозяина, управляющий Сун спокойно сел на место, внутренне ликуя под завистливыми взглядами коллег. Остальные управляющие наперебой поздравляли его с «широким денежным потоком» и величали Ци Юня «воплощением бога богатства», но атмосфера в комнате стала еще тяжелее. Посудите сами: поместье принесло пятьдесят связок, а лавка — целую сотню! Эти старые лисы совсем не давали жизни другим. Приказчики скрежетали зубами от досады.

Среди них управляющий аптекарским садом Дун Да призадумался: «Может, и мне стоит заглянуть ко второму молодому господину поболтать? Воплощение он бога богатства или нет — неважно, лишь бы доход аптеки вырос. Если получится, я готов хоть обнимать его ноги и звать своим богом».

В левой комнате Е Цзяо держала на руках маленького Шитоу и кормила его кусочками персикового печенья. Она слышала всё, о чем говорили снаружи. Что-то понимала, что-то нет, но главное уловила: муж заработал денег. Она всегда верила, что её супруг — человек выдающийся.

В отличие от госпожи Фан, которая на её месте уже победно напевала бы под нос, Е Цзяо не выказывала бурных эмоций. Она лишь думала о том, как позже скажет мужу: теперь-то она точно поняла, что значит «разбогатеть».

Госпожа Лю, глядя на Е Цзяо, радовалась всё больше. Эта девочка принесла удачу: здоровье сына пошло на поправку, дела в лавках наладились. Для матери, не смыслящей в делах, это было верным знаком того, что невестка благословлена небом. Лицо Лю-ши светилось добротой, и она велела Лю-момо приготовить к вечеру миндальный крем, помня, что Е Цзяо его любит.

А вот госпожа Фан чувствовала себя скверно. Она всегда презирала торговлю, и пока лавки не приносили дохода, это казалось ей естественным. Теперь же успех деверя стал ей поперек горла. Это не было чистой завистью — скорее досадой человека, который привык быть выше всех и вдруг оказался в тени. Однако она не смела показать своего раздражения и продолжала любезничать с госпожой Лю. Так семья в относительном покое дождалась сумерек.

Когда стемнело, домой вернулся Ци Мин, и вся семья собралась за праздничным ужином. Лекарь строго-настрого запретил Ци Юню выходить из комнаты по вечерам, поэтому он отсутствовал. Е Цзяо, как его жена, заняла свое место за столом. Ей подали обещанный миндальный крем, но она не стала его есть, а попросила служанку Сяо Су переложить его в коробку для еды.

За ужином отец Ци сперва похвалил способности второго сына, а затем переключил всё внимание на младшего. Ци Мину было всего двенадцать лет — возраст для шалостей, но годы учебы придали ему не по летам серьезный вид. За два месяца разлуки он заметно вытянулся. Его юное лицо оставалось невозмутимым, и лишь когда Лю-ши начинала причитать о том, как соскучилась, его щеки слегка розовели.

Ци Мин оглядывал присутствующих, явно разыскивая Ци Юня. Именно брат когда-то стал его первым учителем, и привязанность между ними была особенной. После ужина он с важным видом подошел к Е Цзяо:

— Вторая невестка, сегодня уже поздно, но завтра я непременно навещу второго брата.

— Хорошо, — с улыбкой ответила Е Цзяо.

Когда Ци Мин ушел, она взяла коробку с едой и направилась к себе. Прошмыгнув в комнату, она быстро заперла дверь, чтобы не напустить холода. Задвинув засов и опустив занавес, она подумала, что завтра надо велеть Сяо Су повесить такие же плотные шторы, как в главном зале.

Обернувшись, она увидела Ци Юня. Накинув верхнюю одежду, он сидел на мягкой кушетке, поджав под себя ноги. Он не заметил её появления и сидел спиной к двери, необычайно сосредоточенный. Е Цзяо тихо поставила коробку и, пройдя вглубь комнаты, заглянула ему через плечо.

На низком столике стояла шахматная доска цвета светлой сосны. Рядом с Ци Юнем стояли две чаши с камнями — черными и белыми, которые он медленно расставлял. Не успела Е Цзяо разглядеть получше, как её руку перехватили. Она обернулась и встретилась с ним взглядом.

В комнате горели свечи, заливая всё мягким янтарным светом. Даже вечно бледное лицо Ци Юня казалось в этом сиянии теплее. Почувствовав, что кончики её пальцев озябли, он выпустил камни и сжал её ладонь в своих, согревая.

— Почему руки такие холодные? — спросил он.

Е Цзяо присела рядом, пряча пальцы в его ладонях.

— Матушка велела приготовить миндальный крем, я принесла тебе.

Ци Юнь посмотрел на неё с легким укором:

— Сама бы съела. На улице такой холод, зачем было нести его и мерзнуть?

Е Цзяо улыбнулась:

— Я же обещала сянгуну.

Ци Юнь на мгновение задумался и вспомнил: когда-то Е Цзяо действительно говорила, что принесет ему лакомство. Столько времени прошло, он и сам забыл, а она помнила. На душе стало тепло. Он взял её вторую руку и тихо произнес:

— В следующий раз пусть кто-нибудь другой принесет, не утруждай себя так.

Е Цзяо кивнула, глядя на доску. Ци Юнь изучал шахматную партию, чтобы немного отвлечься. Заметив её интерес, он спросил:

— Хочешь научиться?

На этот раз Е Цзяо не согласилась так же охотно, как когда училась грамоте. Читать она хотела ради медицинских трактатов — это было нужно и важно, какой бы трудной ни казалась учеба. Но эти черные и белые камни выглядели слишком запутанными, и она не понимала, зачем они нужны.

— Это сложно? Если сложно, я не буду, — честно призналась она.

Ци Юнь невольно улыбнулся. Всё еще не выпуская её руки, он усадил её напротив себя.

— Мы не будем учить сложное. Давай сыграем в пять-в-ряд, просто игра.

Если Ци Юнь сказал «не сложно», значит, так и есть. Е Цзяо безгранично доверяла мужу и с энтузиазмом закивала. Он убрал камни с доски и начал объяснять правила. Оказалось, всё и впрямь просто. Перебирая гладкие камни, Е Цзяо подумала, что не зря лесные духи так стремятся стать людьми — у тех столько интересных забав.

За игрой они перебрасывались словами, и Е Цзяо, ничего не скрывая, подробно рассказала обо всём, что случилось за день. Ци Юня не удивило, что управляющего Суна похвалили. Хотя лавка только встала на ноги и прибыль была далека от оборотов крупных заведений, прогресс был налицо. То, что они обошли доходы поместья, было приятным сюрпризом, но не более того.

Услышав о разбитой чашке госпожи Фан, Ци Юнь лишь приподнял бровь:

— Цзяо-нян, не бери в голову.

Госпожа Фан была мелочной и не слишком умной, но под присмотром старшего брата Ци Чжао она не могла натворить больших бед. Ци Юнь просто не хотел, чтобы жена переживала из-за неё.

Е Цзяо, зажав камень в пальцах, напряженно обдумывала следующий ход.

— О чем мне переживать? — удивилась она. — Невестка разбила не нашу чашку. Матушка даже сказала, что ей не придется за неё платить.

Ци Юнь на мгновение опешил, а затем рассмеялся:

— И то верно. Цзяо-нян, ты у меня такая умная.

Он снова забыл, что сердце его жены — чистейшее, как родниковая вода. В ней была та доброта, которую редко встретишь в обычных людях. И это было прекрасно.

Они сыграли пару партий; Ци Юнь поддавался, так что каждый выиграл по разу. Когда стало совсем поздно, они убрали доску. Ци Юнь съел миндальный крем, а Е Цзяо распустила волосы и умылась перед сном.

Прежде чем задуть свечу, Ци Юнь приподнялся на кровати и посмотрел на Е Цзяо, которая уже укуталась в одеяло на своей кушетке. Поколебавшись, он тихо спросил:

— Цзяо-нян... может быть, сегодня... ляжем вместе?

Ци Юнь произнес эти слова, не успев их обдумать.

Возможно, виной тому была слишком уютная атмосфера, а быть может, маленький женьшень заставила его окончательно сбросить оковы настороженности. Желание, теплившееся в самом сердце, просто сорвалось с губ.

Однако, не получив немедленного согласия, Ци Юнь почувствовал, как улыбка на его лице медленно гаснет. Легкость на душе сменилась внезапным напряжением. Он полулежал, опираясь на локоть, и теперь застыл в этой неловкой позе — не в силах ни лечь обратно, ни подняться.

В этот момент раздался голос Е Цзяо:

— Сянгун, а зачем спать вместе?

От этого вопроса у Ци Юня внутри всё похолодело.

Поскольку стояло новолуние, на небе не было луны, а свечи в комнате уже погасли. В кромешной тьме Ци Юнь не видел выражения лица Е Цзяо, но в её голосе слышалось явное недоумение. Это было чистое, искреннее непонимание, словно сама мысль о том, что двое могут спать в одной постели, казалась ей чем-то из ряда вон выходящим.

Ци Юнь молчал. Не потому, что не хотел отвечать — просто в горле встал ком.

«О чем я грущу? — подумал он. — Ведь я сам первым предложил спать раздельно. Пусть даже из страха заразить её своей болезнью, но разве не мой собственный страх диктовал это решение? Страх увидеть в её глазах отвращение или холодность... Я должен был быть к этому готов».

Какое он имел право расстраиваться теперь?

Ци Юнь уже хотел сказать, что это была лишь шутка и просить Цзяо-нян не принимать слова всерьез, но не смог выдавить ни звука.

Е Цзяо долго ждала ответа, вслушиваясь в его дыхание. У неё не было «ушей за тысячу ли», просто в комнате стояла такая тишина, что не услышать было невозможно. За время их совместной жизни она успела запомнить, как дышит Ци Юнь во сне, и сейчас он явно не спал. Поразмыслив, маленький женьшень вдруг выдала:

— Наверное, после свадьбы положено спать вместе.

Ци Юнь опешил, забыв о своих терзаниях:

— Ты... ты не знала?

И тут же захотел прикусить язык. Его Цзяо-нян никто не наставлял перед свадьбой. Супруги Е, само собой, ничего ей не объяснили, а он сам после венчания ни разу об этом не заикался. Откуда ей было знать?

Чего Ци Юнь не ведал, так это того, что «прежняя» Е Цзяо кое-что смыслила в таких вещах — обычные житейские знания у девушек её круга всё же были. Но после того как вторая невестка решила её продать, девушка смирилась с участью «вдовы при живом муже». Все воспоминания о замужестве стали для неё серыми и полными отчаяния, поэтому маленький женьшень не любила в них копаться и просто пролистала этот пласт памяти.

Теперь же единственная причина, по которой она вспомнила об этом обычае, заключалась в рассказах её подружки — маленькой лисички, которая любила поболтать о прекрасных ночах, проведенных на одной подушке со своим мужем-ученым. Лисица использовала и другие эпитеты, но маленький женьшень была чиста, как белый лист и прозрачна, как вода, а потому ровным счетом ничего не поняла.

Видя, что Ци Юнь молчит, Е Цзяо решила, что угадала. Она даже попеняла себе в мыслях: «Только что муж хвалил за ум, а я о таком важном правиле забыла».

К счастью, маленький женьшень была прилежной ученицей, поэтому тут же отозвалась:

— Сянгун, подожди, я сейчас приду.

Голос прозвучал звонко, без тени сомнения, и все тени меланхолии в душе Ци Юня мгновенно рассеялись.

Со стороны кушетки донесся шорох. Опасаясь, что в темноте жена не найдет туфли и простудится, ступив босыми ногами на пол, Ци Юнь потянулся за огнивом. Пара быстрых движений — и у изголовья кровати затеплилась свеча.

Когда дрожащий свет начал медленно разгонять мрак, перед глазами Ци Юня мелькнула ослепительная белизна. Это Е Цзяо откинула одеяло, и её рука, с кожей нежной и светлой, словно драгоценный нефрит, на миг ослепила его.

Но Е Цзяо тут же спрятала руку обратно. Закутавшись поплотнее, маленький женьшень насупилась:

— Холодно-то как!

Стоило ей высунуть руку, как кожа мгновенно покрылась мурашками от ледяного воздуха.

Ци Юнь взглянул на жаровню и заметил, что угли погасли. В те времена лучший уголь поставлялся императорской родне и сановникам — это была привилегия, которую не купишь за деньги. У обычных же богатых семей уголь хоть и не дымил, но порой мог выдать «угольный яд» (п.п.: угарный газ), поэтому на ночь жаровни обычно гасили. Комната быстро остывала. Несмотря на остаточное дневное тепло, выбираться из прогретой постели было суровым испытанием.

В глазах Ци Юня промелькнула жалость:

— Я просто к слову сказал, если ты не хочешь...

Но не успел он договорить, как увидел, что Е Цзяо уже скрутилась в плотный кокон. Крепко сжимая края одеяла обеими руками, она спрыгнула на пол в вышитых туфлях и смешными прыжками, не выпуская кокона, направилась к его кровати!

Сначала Ци Юнь подумал, что его Цзяо-нян — само воплощение очарования, а в следующий миг несказанно обрадовался тому, что зажег свечу. В полной темноте вид прыгающего на тебя «одеяльного монстрика» мог бы не на шутку напугать.

Когда она подпрыгнула совсем близко, Ци Юнь отставил подсвечник и протянул руки, чтобы поймать её.

Е Цзяо вместе со своим одеялом повалилась в его объятия. От недавней грусти на лице Ци Юня не осталось и следа — он расплылся в счастливой улыбке.

Зато Е Цзяо было не до смеха. Она и подумать не могла, что человеческим телом так трудно управлять. Ей просто было лень одеваться и раздеваться снова, но в итоге она сама себя связала! Если бы Ци Юнь не подхватил её, она бы просто неуклюже рухнула на кровать.

Сердито сопя, Е Цзяо перекатилась внутри кокона. Ци Юнь разжал руки, оттянул край своего одеяла и указал на место у стены:

— Ложись здесь.

Е Цзяо помедлила, но возражать не стала и послушно улеглась. Поскольку ни одному из них не хотелось вылезать наружу за второй подушкой, они решили потесниться на одном длинном валике.

Ци Юнь задул свечу. Только когда он снова устроился под одеялом, он почувствовал, как затекла рука. И дело было не в тяжести Е Цзяо — просто он слишком долго опирался на локоть, застыв от избытка чувств. Онемение прошло от предплечья до самых кончиков пальцев.

Он начал тихонько растирать руку, стараясь не выдать себя. В конце концов, молодой господин Ци дорожил своим достоинством, особенно перед лицом жены.

Е Цзяо тоже лежала молча. Сначала она думала: «Ну, ляжем вместе и ладно, ничего страшного». Она лишь немного опасалась, как бы снова не «перекормить» мужа своей энергией до жара. Решила: «Как только он уснет, отодвинусь подальше».

Но, почувствовав толщину двух ватных одеял между ними, она поняла, что зря беспокоилась. Тот «перекорм» случился, когда она буквально свернулась у него в объятиях, чувствуя каждый его вздох. Сейчас же, разделенные слоями ткани, они едва могли коснуться друг друга, не говоря уже о передаче сил.

Однако просто лежать так ей показалось пустой тратой времени. Е Цзяо прикинула: в последнее время Ци Юнь занят делами лавок, она сама учится читать и писать — времени вместе проводят столько же, но вот возможности просто подержаться за руки стало гораздо меньше. Сейчас был идеальный момент для «подпитки».

Сказано — сделано. Маленький женьшень бесшумно высунула ладошку из своего убежища и прокралась под одеяло к мужчине.

Ци Юнь почувствовал, как кто-то мягко коснулся его всё еще немеющих пальцев. Е Цзяо не сжимала руку крепко, но из-за плохого кровообращения даже легкое прикосновение отозвалось колючей щекоткой, заставив его невольно вздрогнуть.

— Сянгун, что с тобой? — забеспокоилась маленький женьшень.

Ци Юнь сдержался, еще раз незаметно сжал руку, чтобы разогнать кровь, и мягко ответил:

— Ничего.

Затем он перехватил её ладонь. Пальцы сплелись в замок.

На самом деле Ци Юнь не привык спать с кем-то в одной постели. Из-за слабого здоровья он вообще сторонился людей. Он думал, что ему придется долго настраиваться внутренне, но, к своему удивлению, уснул быстрее, чем успел о чем-либо подумать.

Сон был крепким и удивительно сладким.

На следующее утро Е Цзяо проснулась чуть раньше. Почувствовав, что пальцы мужа всё еще бережно удерживают её руку, она осторожно высвободилась. Убедившись, что не разбудила его, она облегченно выдохнула. Организму Ци Юня сейчас требовалось много сил, а значит — полноценный сон.

Поскольку её одежда осталась на кушетке, Е Цзяо накинула тяжелый халат мужа, лежавший в изножье, и выбралась из постели. Умыться, велеть слугам принести свежую жаровню — эти дела она уже выполняла привычно и ловко.

Ци Юнь проснулся, когда завтрак был почти готов. Тот, кто раньше страдал от хронической бессонницы, с тех пор как женился на Е Цзяо, спал всё лучше и лучше. Он уже привык просыпаться с рассветом, но, в отличие от многих, не любил нежиться в постели. Ци Юнь не терпел праздности, поэтому сразу после завтрака велел слуге Те Цзы позвать приказчика Суна.

Е Цзяо заранее распорядилась подготовить для мужа небольшой кабинет. Несмотря на то, что там было очень тепло, она лично проследила, чтобы Ци Юнь оделся потеплее, и только убедившись, что он не простудится, отпустила его.

Сама же Е Цзяо отправилась в покои госпожи Лю. Посидев совсем недолго и услышав, что пришел младший брат Ци Мин, она поспешила уйти, чтобы не мешать их семейному воссоединению.

Перед уходом Лю-ши наставила её:

— Когда Сань-лан вернется в академию, приказчики будут сдавать отчетность и начислять серебро. Тогда же будем раздавать наградные. Спроси у второго сына, не хочет ли он прийти и лично за всем присмотреть.

Е Цзяо уже слышала об этом от мужа. После сдачи отчетов все приказчики должны были распределить серебро по хранилищам. И хотя у каждого дела была своя касса, весь процесс проходил под надзором семьи Ци — хозяев дома. Отец Ци и старший брат Ци Чжао обязательно будут там. Если здоровье позволит, Ци Юню тоже следовало присутствовать.

В тот день холодные цифры из книг превратятся в звонкое серебро и связки медных монет, каждую из которых нужно будет тщательно пересчитать. Госпожа Лю специально сказала об этом Е Цзяо: винная лавка принесла большой доход, и ей хотелось, чтобы её второй сын смог «блеснуть» перед всеми.

Е Цзяо пообещала передать слова и ушла. На обратном пути она встретила маленького Шитоу.

На этот раз малыша несла не госпожа Фан, а старая служанка из её покоев. Ребенок по-прежнему питал к Е Цзяо необъяснимую симпатию: завидев её, он тут же потянул ручонки, просясь на ручки. Е Цзяо и сама была не прочь его обнять — малыши всегда вызывают нежность. Но она помнила, что её близость может вызвать у ребенка жар, поэтому лишь с улыбкой подошла и легонько пожала его пухлую ручку.

— А где старшая невестка? — спросила она служанку. — Я только что была у свекрови, её там не видела.

Служанка ответила:

— Старшая госпожа еще со вчерашнего вечера жалуется на недомогание. До сих пор с постели не вставала.

Услышав о болезни Фан, Е Цзяо обеспокоилась:

— Это серьезно?

Старуха покачала головой:

— Нет, ничего страшного.

«Страшно только на сердце», — подумала служанка. Прослужив Фан-ши несколько лет, она знала, что та была человеком мелочным и могла расхвораться от любой ерунды, а вчерашний позор и вовсе ударил по её самолюбию. Через несколько дней предстоит публичный пересчет денег, который Фан-ши раньше обожала больше всего на свете. Теперь же она, вероятно, будет прятаться до последнего. Но вслух служанка ничего не сказала.

Е Цзяо улыбнулась:

— Ну, раз ничего серьезного, то и славно. — Она посмотрела на малыша. — Раз уж я сейчас свободна, принесите Шитоу ко мне. В саду сильный ветер, не ровен час простудится.

Служанка не нашла причин для отказа и последовала за Е Цзяо.

Войдя во двор, Е Цзяо увидела, что дверь в кабинет мужа всё еще плотно закрыта. «Сегодня муж беседует с приказчиком Суном дольше обычного», — подумала она, но заходить не стала, а провела ребенка в комнату. Обычно в это время она упражнялась в каллиграфии в боковом покое, и этот день не стал исключением.

На столе уже лежали кисти и бумага. Растирая тушь, Е Цзяо распорядилась:

— Сяо Су, я помню, с утра оставалась тарелка с печеньем, принеси его Шитоу.

Дети любят сладкое, и Шитоу часто лакомился вместе с Е Цзяо у госпожи Лю. Несмотря на разницу в возрасте, в плане любви к еде они были очень похожи, за что Е Цзяо относилась к нему с особой теплотой.

Печенье из рисовой муки, приготовленное на пару, с начинкой из кунжута и сахара, было нежным и ароматным — идеальное угощение для ребенка.

Однако в этот раз печенье не привлекло малыша. Он не отрываясь смотрел на кисть в руках Е Цзяо. Когда она начала писать, Шитоу вдруг заерзал на руках у служанки:

— Тетя! Вторая тетя!

Е Цзяо подняла голову, но подходить не стала. С улыбкой спросила:

— Что такое, Шитоу?

Малыш был еще слишком мал, чтобы выразить мысли словами. Он лишь повторял «тетя» и завороженно смотрел на кисть. Служанка не понимала, в чем дело, но Е Цзяо почувствовала:

— Тоже хочешь попробовать?

Шитоу активно закивал, его пухлые щечки затряслись — он был похож на фарфоровую куклу.

Е Цзяо не стала отказывать. Она велела поднести ребенка ближе и дала ему кисть. Но тушь макать не стала — побоялась, что он её оближет. Она просто смочила кисть в чистой воде и позволила ему «рисовать» на куске ткани. Малыш разницы не заметил: мокрые следы на синей ткани всё равно были видны, и он был совершенно счастлив.

Вскоре всё свободное место на ткани закончилось. Е Цзяо поднялась, чтобы принести новый лоскут, а Шитоу послушно замер с кистью в руках.

И тут снаружи раздался голос:

— Невестка!

Ци Мин, выйдя от Лю-ши, направился навестить своего второго брата. Подойдя к дворику и услышав доносившееся оттуда оживление, он остановился у входа во флигель, но заходить не стал, а лишь окликнул хозяев снаружи.

Е Цзяо помнила, что вчера Ци Мин обещал зайти, поэтому, не раздумывая, отозвалась:

— Входи.

Как раз в этот момент Сяо Су возвращалась с тарелкой печенья; она придержала для него полог, пропуская внутрь.

Ци Мин первым делом, словно маленький взрослый, поприветствовал Е Цзяо, а затем перевел взгляд на Шитоу.

Большую часть времени он проводил в академии, и за всё время с рождения мальчика им довелось провести вместе от силы несколько дней. Теперь же он, наконец, увидел кого-то младше себя. Маленький Шитоу был круглоголовым и крепким, а его круглые глаза вызывали особую симпатию.

Несмотря на свою не по годам серьезную натуру, Ци Мин не смог сдержаться. Он протянул руки и подхватил ребёнка. Скользнув взглядом по кисти в руке малыша и не успев разобрать, была ли она в туши, Ци Мин едва заметно улыбнулся:

— Малыш Шитоу уже знает, что такое учиться и писать иероглифы?

Шитоу не был из пугливых и, хотя почти не помнил Ци Мина, звонко ответил:

— Учиться! Писать!

Повторять слова взрослых — пожалуй, врожденный инстинкт каждого карапуза.

Ци Мин, обрадовавшись такому ответу, захотел взглянуть на «труды» Ши-тоу. Повернув голову, он увидел на столе лист с крупным иероглифом. Сказать, что это был иероглиф, было легко, но разобрать его оказалось куда сложнее обычного: он был округлым и каким-то приплюснутым. Ци Мин долго всматривался, прежде чем понял, что это иероглиф «чу» (начало).

Сам Ци Сань-лан писал не слишком изящно — учитель в академии часто повторял, что ему нужно усердно тренироваться, ибо даже если душа полна талантов, без красивого почерка ими никто не восхитится. Однако сейчас Ци Сань-лан необъяснимым образом вновь обрел уверенность в себе.

Очевидно, Ци Мину не казалось странным соревноваться в каллиграфии с младенцем. Посмотрев на Шитоу, которого держал на руках, он произнес:

— Этот иероглиф немного уродлив, но Шитоу еще мал. В будущем ты наверняка сможешь писать красиво.

У стоящей рядом момо дрогнуло лицо. Она подумала: «Третий молодой господин так молод, или он совсем от книг поглупел? За кого он принимает маленького господина — за гения? Чтобы в неполные два года уже писать иероглифы?»

Сяо Су тем временем тихонько подсказала:

— Третий молодой господин, этот иероглиф написала вторая молодая госпожа.

Ци Мин: «А?..»

Его лицо застыло. Он взглянул на Е Цзяо и заметил, что та, держа в руках синюю ткань, пристально смотрит на иероглиф на столе.

Пусть они виделись всего несколько раз, но она была его законной второй невесткой, а он только что наговорил такого… Лицо Ци Мина мгновенно залила краска.

Маленький Шитоу с любопытством задрал голову и потянулся рукой к раскрасневшемуся лицу Ци Мина, лепеча:

— Красное... как лепешка с финиками. Шитоу хочет кушать лепешку!

В конце концов, Ци Мин был лишь подростком немногим старше десяти лет. Он не посмел даже взглянуть на выражение лица Е Цзяо, поспешно вернул Шитоу няньке и, запинаясь, выдавил:

— Я… я попозже зайду ко второму брату, — после чего развернулся и бросился прочь.

Момо, разумеется, не стала вмешиваться в дела второй ветви семьи: она просто обняла ребенка и принялась угощать его печеньем со стола.

Е Цзяо снова расстелила синюю ткань, затем взяла свой листок с иероглифом, долго его рассматривала и, обернувшись к Сяо Су, спросила:

— Неужели и правда некрасиво?

Хотя Сяо Су не знала грамоты, отличить хорошее от плохого она могла. На вывесках иероглифы всегда были четкими и квадратными, а этот «стиль кружочков» её хозяйки определенно нельзя было назвать хорошим.

Однако, по мнению Сяо Су, Е Цзяо ведь не собиралась сдавать императорские экзамены на степень цзюйжэня, так что сойдет и такой почерк. Куда больше она боялась, что Е Цзяо расстроится из-за слов Ци Мина.

Но, глядя в глаза Е Цзяо, Сяо Су не смогла соврать. Подумав, девушка взяла кусочек печенья:

— Молодая госпожа, может, вы сначала чего-нибудь съедите?

Е Цзяо: «Хм…»

С другой стороны, в кабинете управляющий Сун был крайне воодушевлен. В нем не осталось и следа того спокойствия, которое он выказывал перед отцом Ци; напротив, его лицо сияло от радости:

— Второй молодой господин прав! Слава о нашей винной лавке семьи Ци уже разнеслась повсюду. Не пора ли нам начать переговоры с постоялыми дворами и ресторанами в городе?

Хотя они продавали вино дешевле обычного, прибыль всё равно была ощутимой — иначе они не выручили бы ту сотню связок монет.

Но управляющего Суна больше радовало другое: по мере роста продаж во всей округе узнали, что у семьи Ци есть великолепное вино. К тому же управляющий нанял краснобаев, которые расхваливали товар так, что восемь баллов качества превращались во все двенадцать. А когда Ци Юнь дал вину изящное название «Юйецзю» (Яшмовая роса), спрос и вовсе превысил предложение.

Ци Юнь предвидел такой исход, но способности управляющего Суна были столь высоки, что всё закрутилось даже раньше, чем он ожидал.

Отложив счетную книгу, Ци Юнь поудобнее перехватил грелку для рук. Перед посторонними он не был тем мягким человеком, каким его видела Е Цзяо. По натуре он не любил светское общение и не утруждал себя тем, чтобы казаться любезным со всеми.

Укутанный в плотный халат, Ци Юнь всё еще выглядел бледным, но темные круги под глазами исчезли. Теперь он казался холодным, но в нем больше не было той болезненной мрачности.

Раньше управляющий Сун тоже побаивался его, но теперь в его глазах Ци Юнь был живым богом богатства, которому нужно было поклоняться. Страх просто выветрился из головы.

Выслушав управляющего, Ци Юнь немного подумал и медленно произнес:

— Пока не спешите. Подождите. Рестораны и постоялые дворы не испытывают недостатка в поставщиках. Сначала накопите запасы, вернемся к этому вопросу в конце года.

Управляющий Сун не стал расспрашивать о причинах и сразу согласился. Обсудив дальнейшие дела и заметив, что время уже позднее, он откланялся.

Проводив управляющего, Ци Юнь вернулся в спальню, но не нашел там Е Цзяо и направился к флигелю. Когда он вошел, нянюшка уже унесла Шитоу, Сяо Су занималась делами во дворе, и Е Цзяо была одна. Сейчас она стояла у стола, сосредоточенно выводя иероглифы.

Ци Юнь не стал её отвлекать. Подойдя ближе, он заметил рядом с ней целую стопку листов. Он знал Е Цзяо: его жене нравилось учить слова, но она никогда не была настолько прилежной. Судя по всему, она не отдыхала уже больше часа.

Дождавшись, пока она закончит очередной лист, Ци Юнь обнял её за талию и забрал кисть. Его голос смягчился:

— Учение не требует такой спешки. Цзяо-нян, не изнуряй себя так.

Е Цзяо инстинктивно сжала его ладонь и подняла на него взгляд:

— У меня некрасивый почерк, нужно больше тренироваться.

Услышав это, Ци Юнь невольно заговорил еще нежнее:

— Ты только начала. То, что ты запомнила столько иероглифов и можешь передать их общие черты — уже превосходно.

Е Цзяо с надеждой посмотрела на него:

— Не уродливо?

Ци Юнь всё так же с улыбкой ответил:

— Не слишком уродливо.

Е Цзяо: «…»

Увидев, как она надула щеки, Ци Юнь погладил её ладонь:

— Я ведь не осуждаю тебя. К тому же почерк нарабатывается со временем, не торопись.

Пока Ци Юня не было, Е Цзяо вполне усердно писала сама, но теперь, когда он пришел, ей перехотелось терпеть лишения:

— Практиковаться в каллиграфии так утомительно, — она подняла руку, показывая, что запястье затекло.

Истинная Цзяо-нян — нежная барышня. Только что она клялась проявлять упорство, а теперь уже капризничает. Но Ци Юнь лишь подумал, как сильно его жена устала, и, усадив её, принялся мягко массировать ей запястье. Его руки, согретые грелкой, были теплыми, а движения — предельно осторожными. Уголки губ Е Цзяо потихоньку поползли вверх.

Заметив на её лице улыбку, Ци Юнь предложил:

— Давай так: занимайся по полчаса в день, и за это вечером я дам тебе две сладости.

Глаза Е Цзяо заблестели, маленький женьшень ухватила мужа за руку:

— Три.

Ци Юнь с улыбкой кивнул:

— Идет.

Обрадованная Е Цзяо бросила кисть и потащила Ци Юня обедать. После еды она, прихватив свое подопечное растение, немного прогулялась по двору, помогая малышу напитаться солнечным светом, а заодно и сама развеялась. Когда стебли травы расправились, Е Цзяо вернулась в спальню, она оставила горшок, расплела волосы и прилегла вздремнуть.

У Ци Юня не было привычки спать днем. Убедившись, что жена уснула, он вышел во двор и подозвал Сяо Су.

— Кто заходил сегодня? — негромко спросил он.

Сяо Су всегда его побаивалась и на этот вопрос выложила всё как на духу — слова посыпались словно бобы из перевернутого туеска.

Выслушав её, Ци Юнь ничего не сказал, лишь холодно произнес:

— Хорошо, я понял.

Сяо Су: «И что же вы поняли?..»

Ци Юнь махнул рукой:

— Сходи позови третьего брата. Давно не виделись, я по нему соскучился.

Сяо Су взглянула на его бесстрастное лицо: меньше всего на свете он походил на человека, который скучает по младшему брату. Но расспрашивать она не посмела и рысцой убежала.

Лежавшая в постели Е Цзяо ничего об этом не знала и спала безмятежным сном. Проснувшись, она не пошла, как обычно, играть в волан или слушать медицинские трактаты, а привела себя в порядок и отправилась во двор Лю-ши.

Госпожа Лю сегодня пригласила в дом портниху. Еще в прошлый раз она обещала сшить Е Цзяо наряды, но из-за суеты дело откладывалось, а сегодня они решили сделать всё разом. Е Цзяо никогда раньше не снимала мерки, но от неё и не требовалось ничего особенного: просто поднимать руки или голову по команде. Когда с обмерами закончили, ей осталось лишь выбрать пару понравившихся тканей.

Проводив портниху, Лю-ши повела Е Цзяо прогуляться по саду и сказала:

— Ты еще молода и продолжаешь расти, одежду нужно менять часто, чтобы она сидела по фигуре. Портниха приходит раз в полгода, но если не захочешь ждать, можешь в любое время попросить кого-нибудь сопроводить тебя в лавку — результат будет тот же.

Е Цзяо всегда принимала слова Лю-ши близко к сердцу. Она не задавала лишних вопросов и, понимала смысл или нет, всегда послушно отвечала:

— Спасибо, мама.

Лю-ши именно это «спасибо» и хотела услышать, поэтому ласково кивнула ей. В этот момент они проходили мимо дворика Ци Мина. Лю-ши, души не чаявшая в младшем сыне, заходить не стала, а лишь остановилась у ворот и, с улыбкой заглядывая внутрь, проговорила:

— Сань-лан говорил мне, что сегодня собирается писать иероглифы целых два часа. Мой сын наконец-то познал вкус усердия.

Услышав это, Е Цзяо широко раскрыла глаза. Неудивительно, что лисицы-оборотни любят ученых — не каждому человеку под силу такая доля. Она сама промучилась час, и у неё уже разболелось запястье, а ученый должен писать по два часа в день? Тот, кто метит в чжуанъюани [1], — определенно особенный человек.

Е Цзяо тоже заглянула во двор, где на просушке лежало несколько листов с крупными иероглифами. У неё было острое зрение; присмотревшись, она узнала больше половины знаков, но сложить их в книжную фразу не смогла.

«Искренность внутри… проявляется снаружи… поэтому благородный муж… что-то там в одиночестве…»

Ничего не поняв, маленький женьшень не стала забивать себе голову. Она еще немного погуляла с Лю-ши, а когда начало смеркаться и пришло время возвращаться, Лю-ши велела дать ей с собой горшочек тушеных свиных ребрышек.

Подхватив горшочек, Е Цзяо быстрым шагом пошла к себе, отказавшись от сопровождающих. Едва войдя в свои ворота, она увидела Те Цзы, который нес стопку бумаги в кабинет.

Е Цзяо окликнула его:

— Тетцзы, что это у тебя?

Тетцзы тут же замер. У него как раз ломался голос, поэтому он ответил хрипло:

— Вторая молодая госпожа, это иероглифы для второго молодого господина.

Е Цзяо не стала расспрашивать дальше. Подойдя ближе, она сказала:

— Тогда позови мужа, скажи, пусть заканчивает дела и идет ужинать. Мама передала ребрышки, их надо съесть, пока горячие.

Тетцзы кивнул:

— Я понял.

Е Цзяо улыбнулась и случайно скользнула взглядом по стопке в его руках. Увидев верхний лист, она невольно замерла.

«Искренность внутри проявляется снаружи, поэтому благородный муж…»

Ой, а разве это не то же самое, что только что писал Ци Мин?

[1] Чжуанъюань — звание лучшего выпускника, занявшего первое место на высших государственных экзаменах в древнем Китае.

Е Цзяо лишь мазнула взглядом по бумагам, не придав им значения. Все её мысли были заняты принесёнными ребрышками; она торопила Те Цзы, чтобы тот позвал Ци Юня к столу.

Эту стопку бумаг Ци Юнь оставил на столе в малом кабинете и вынул их снова лишь на следующий день, когда пришёл Ци Мин. Едва завидев их, Ци Мин страдальчески сморщился.

Будучи младшим в семье, он всегда купался в любви и заботе и отца, и Лю-ши. Первый брат, Ци Чжао, который был намного старше его, всегда оберегал младшего и потакал ему, боясь, что тот почувствует себя обделенным.

Лишь второй брат, Ци Юнь, был иным. С самого детства он редко брал его на руки и почти не баловал. Он либо гнал его учиться, либо заставлял писать прописи и сочинения. Раньше Ци Мин обижался на это, но повзрослев, осознал: второй брат слаб здоровьем и, возможно, не доживет и до тридцати. Даже обладая блестящим талантом, он не мог сдать экзамены на чиновничий чин, а потому был строг с младшим братом, надеясь, что тот сможет выбиться в люди.

Ци Мин рано повзрослел умом. Поняв благие намерения Ци Юня, он стал во всём ему подчиняться и перед вторым братом вел себя кротко, словно маленький кролик. Однако сейчас Ци Мин не смог сдержать эмоций и, опустив уголки губ, обратился к Ци Юню:

— Второй брат, я осознал свою ошибку. Можно мне сегодня не переписывать иероглифы? Я хотел подольше поговорить с матушкой.

Ци Юнь пролистал бумаги, отложил их в сторону и, глядя на брата, заговорил вовсе не о прописях:

— Давно не виделись, третий брат. Как насчет того, чтобы сразиться на мечах [1]?

«Сражение на мечах» не означало поединок на холодном оружии. Хотя нынешние академии требовали от учеников владения шестью искусствами и кое-где преподавали путь меча, Ци Мину это было под силу, а вот тело Ци Юня не выдержало бы такой нагрузки. Под «сражением на мечах» Ци Юнь подразумевал игру: один называет имя легендарного меча, а другой должен процитировать связанные с ним древние стихи или оды.

Формально это было игрой, но на деле — проверкой знаний Ци Мина. Ци Мин любил книги, порой даже до самозабвения, поэтому, услышав предложение, тут же выпрямил спину:

— Испытай меня.

В глазах Ци Юня на мгновение промелькнула улыбка. Он произнес ровным голосом:

— Чисяо.

Ци Мин, не раздумывая, ответил:

— Ударяя по воде, переворачивает синее море; оседлав ветер, пронзает Чисяо.

— Лунъюань?

— Прекрасная яшма рождается в недрах скал, драгоценный меч выходит из Лунъюаня.

— Тогда скажи о Юйчане.

— Древняя цинь с узором змеиного брюха бесценна, драгоценный меч Юйчан наделен душой.

Ци Юнь продолжал спрашивать, а Ци Мин — отвечать, ни разу не запнувшись. Удовлетворение в глазах Ци Юня росло, а вот Ци Мин с каждым разом поражался всё больше.

С пяти лет он учился вдали от дома, редко возвращаясь и проводя всё время за книгами в академии. Любовь к чтению делала его счастливым, и за эти годы объем его знаний далеко превзошел сверстников. Но его второй брат, который восемь дней из десяти проводил в постели, обладал столь глубокими познаниями! Сначала Ци Мин удивился, затем преисполнился почтения, и в конце концов был окончательно покорен.

Однако Ци Юнь затеял это не ради бахвальства. Он слегка постучал пальцами по столу и холодно произнес:

— Меч славится своей остротой. Ты — литератор, и кисть в твоих руках не хуже драгоценного меча; она может принести тебе гораздо больше. Но посмотри на эти иероглифы — достойны ли они твоих талантов?

Услышав это, Ци Мин покраснел до самых кончиков ушей. Он понуро опустил голову и тихо отозвался. Он и сам знал, что его почерк оставляет желать лучшего. Второй брат желал ему добра, и тренироваться действительно стоило усерднее. Вспомнив, как он только что пытался отлынивать от занятий, Ци Мин почувствовал жгучий стыд.

Ци Юнь смягчил голос:

— Уездные экзамены не за горами. Твои работы всё равно будут переписывать каллиграфы, так что в занятиях письмом можно немного сбавить темп, но нельзя расслабляться. Если в будущем тебя ждет великое поприще, твой почерк должен быть таким, чтобы его не стыдно было показать людям.

Ци Мин тут же закивал, не смея более пренебрегать советом.

В это время Лю-ши прислала слугу позвать младшего сына. Ци Юнь не стал его удерживать. Когда Ци Мин уже выходил за дверь, брат негромко добавил:

— Впредь помни: благородный муж осторожен в одиночестве [2].

— Слушаюсь! — тотчас отозвался Ци Мин.

Как тут не запомнить? Вчера он переписал это наставление сотню раз — теперь до конца жизни не забудет!

Когда младший брат ушел, Ци Юнь снова взял его прописи. Хотя он и считал, что письму брата не хватает «костяка», положа руку на сердце, оно было куда изящнее каракулей его Цзяо-нян. Впрочем, тут же подумал Ци Юнь, сколько дней Цзяо-нян учится? То, что она вообще умеет писать — уже замечательно. К тому же, другим так ни за что не написать.

С улыбкой на лице он вышел во двор, но обнаружил, что Цзяо-нян не прогуливается по обыкновению с цветочным горшком в руках. Она сидела за каменным столом и, подперев подбородок ладонью, задумчиво смотрела на расставленные на земле полтора десятка горшков с растениями разного размера.

Ци Юнь подошел ближе, присел рядом и с улыбкой спросил:

— Что случилось?

Е Цзяо отвела взгляд от цветов, повернулась к мужу и передала ему записку, пришедшую вместе с подарком.

— С самого утра прислали все эти травы и цветы. Сказали, от дочери управляющего аптекарским садом Дуна. — Е Цзяо помнила управляющего Дуна, но его дочь не знала.

Причем подарки предназначались не Ци Юню, а именно ей. Е Цзяо долго разглядывала растения; не потому, что они были необычайно красивы, а потому, что всё это были лекарственные травы, и некоторые из них она узнала. Одни были укрепляющими, другие помогали от простуды — словом, всё полезное.

Ци Юнь бросил быстрый взгляд на цветы и сказал:

— Эта Дун-ши вышла замуж за приказчика аптечной лавки, она нам как родная. Раз прислала — принимай.

В том, что управляющие или приказчики преподносят дары хозяевам, не было ничего необычного. Несколько горшков с цветами — дело пустяковое.

Е Цзяо моргнула:

— Не слишком ли это дорогой подарок?

Взгляд Ци Юня был полон нежности:

— Это всего лишь декоративные цветы, ничего страшного.

Е Цзяо свято верила, что познания мужа глубоки, как море, и в его словах не было фальши. Немного подумав, она решила, что здесь та же история, что и с той травой, что ростет на камнях: она-то знает ей цену, а другие и не ведают, зачем она нужна.

— Если не нравятся, можем вернуть их прямо сейчас, — добавил Ци Юнь.

— Нет, нравятся! Очень нравятся! — засуетилась Е Цзяо и тут же велела Сяо Су и Те Цзы занести горшки в боковой флигель: позже она намеревалась изучить их подробнее.

Ци Юнь решил, что ей просто нравится возиться с растениями, и не стал расспрашивать. Он с улыбкой погладил её по волосам. Этот послеполуденный час прошел мирно и уютно.

Но пока в поместье семьи Ци царил покой, за его стенами слава о втором молодом господине Ци гремела вовсю. Люди были суеверны и не лишены зависти к чужому богатству. Хотя семья Ци всегда вела себя достойно, помогая соседям и заботясь о своих арендаторах, их достаток всё равно не давал кое-кому покоя.

Конечно, никто не решался на пакости из зависти — не хватало смелости. Несмотря на спокойные времена, пропасть между богатым домом и бедной семьей была огромной, и никто не осмеливался навлекать на себя гнев господ. Но вот посплетничать за спиной о чужих делах — это святое. Так и пошли слухи о слабом здоровье второго сына.

Говорили, будто Ци-эр-лан страшен собой: брови вразлет, глаза навыкате, лицо белое, как бумага — люди, мол, за версту его обходят. Шептались, что семье Ци слишком долго везло, вот и пришла беда: второй сын не только уродлив, но и не жилец. Расписывали всё в красках. Каждый, кто заводил речь о Ци-эр-лане, сначала сокрушенно вздыхал, а потом утешал себя и соседа: «Видите, и у богатых жизнь не сахар. Какой толк в деньгах, если век короток?» Подобные мысли помогали им верить, что их собственная бедность — не такая уж большая беда.

Однако когда из винной лавки семьи Ци товары потекли рекой, даже дурак понял — дела у них пошли в гору. Управляющий Сун к тому же при каждом удобном случае расхваливал второго молодого господина: мол, и талантом бог не обидел, и хватка у него железная — превозносил его чуть ли не до небес!

И Сун вовсе не пытался выслужиться; просто вид сверкающего серебра и звонких монет кружил голову. За свою долгую жизнь управляющий впервые чувствовал такую гордость и не жалел красок, описывая величие Ци Юня. И хотя его речи были чересчур преувеличены, и верили им немногие, у людей были глаза. Винная лавка процветала, нанимались новые работники, и все в один голос твердили: заказов столько, что едва успевают выполнять.

Даже если в другие россказни управляющего Суна верилось с трудом, фраза «Ци-эр-лан мастак заколачивать деньги» прочно засела в головах. Слухи летели быстрее ветра и вскоре достигли деревни Е.

Деревня Е не была богатой, но сплетников там хватало. Любая новость перетиралась по сто раз, а уж если герой истории был связан с их деревней — и подавно.

У реки, где женщины стирали белье, только и разговоров было, что о семье Ци.

— Прямо чертовщина какая-то! Перед Новым годом говорили — Ци-эр-лан совсем плох, а поглядите-ка, сколько времени прошло? Вдруг поправился!

— Поправился или нет — бог весть, а я слыхала, будто Ци-эр-лан потому здоровьем слаб, что у него «небесное око» открылось. Теперь он как Бог Богатства, всё в золото превращает…

— Да брось ты, «небесное око»! Он тебе что, божество Эр-лан?

— А я скажу — это жене его, девке из семьи Е, повезло. Шла в дом на обряд чунси, а теперь как сыр в масле катается. Видали, как она к родне приезжала? Какой блеск, какой почет! У кого еще в нашей деревне была такая свадьба?

— А ведь вторая невестка Е за глаза её вечно попрекала, мол, дармоедка. Теперь вот — есть богатая родня, да не подступишься. И о чем только думала?

Тут одна старуха вздохнула:

— Эх, если бы я свою дочку тогда за него выдала…

Над ней тут же посмеялись:

— Полно тебе! Тогда все знали — это не замужество, а прыжок в огненную яму. Неужто родную дочь не пожалела бы?

Пока они судачили, вдали показалась вторая невестка семьи Е. Она всегда была прижимистой и с соседями не ладила: то иголку с ниткой придет просить, то горшок одолжить, а как её саму о чем попросишь — так лицо кирпичом. Многих она успела задеть.

Завидев её, одна из женщин перестала тереть белье и, решив подколоть соседку, звонко крикнула:

— Вторая невестка! Поздравляем! Зять-то твой — человек высокого полета, оказывается!

Второй невестке Е и так в последнее время было не по себе, а от этих слов её чуть кондрашка не хватила.

[1] Сражение на мечах (对剑, duì jiàn) — здесь: литературная игра-состязание на знание поэзии.

[2] Благородный муж осторожен в одиночестве (君子慎独, jūnzǐ shèn dú) — конфуцианская заповедь: человек должен строго соблюдать моральные нормы, даже когда его никто не видит.

Е-эр-сао считала Е Цзяо своим истинным проклятием, самым настоящим злым роком!

Семья Е взяла деньги семьи Ци, и хотя этого не хватило бы, чтобы в одночасье превратиться в богачей, при должной бережливости они могли бы несколько лет жить безбедно, не зная нужды в еде и одежде.

Однако вторая невестка была амбициозна, к тому же пышный визит Е Цзяо в родительский дом больно уязвил её. Она всеми силами пыталась вытолкнуть Е-эр-лана в люди, использовать эти деньги как стартовый капитал для торговли, чтобы самой стать уважаемой женой купца и больше не сносить обиды в этой глухой деревне.

Все деньги, за исключением малой доли, отложенной на учебу Е Бао, были отданы Е-эр-лану на дело.

Но Е-эр-лан не был создан для коммерции. Простой крестьянин — разве мог он тягаться с хитроумными торговцами, чьи головы полны уловок? В прошлом, когда Е-эр-сао гнала его на заработки, он уже понес убытки, да так, что до сих пор на них висели долги. А недавно, вновь подгоняемый ею, он отправился на дело, но не только ничего не добился, так еще и позволил мошенникам выманить у себя немало серебра.

Е Бао тоже не давал покоя: в школе он то учителю дерзил, то с другими детьми дрался. Только что Е-эр-сао ходила извиняться перед семьей побитого ребенка, где, разумеется, выслушала немало колких упреков. Эта вылазка лишь раздосадовала и вымотала её. И вот сейчас, когда на душе и так скребли кошки, откуда ни возьмись появились посторонние, чтобы подлить масла в огонь.

Деревенским кумушкам было невдомек, сладко ли ей живется. Языки у них были длинные, к тому же старые счеты с ней имелись, так что стесняться в выражениях они не стали.

— А про второго молодого господина Ци я вот что слыхала: говорят, он раньше в небесные тайны заглянул, оттого и занемог. Великими силами он обладает, иначе как бы смог такое вино создать?

— Эй, эр-сао, ты только погляди! У золовки твоей жизнь наладилась, так разве ж и тебе от этого не перепадет?

— Сказывают, твой Эр-лан опять деньги потерял. Чем злиться, пошла бы в семью Ци, поклонилась — глядишь, и подсобили бы чем.

Лицо второй невестки окаменело. Обычно острая на язык, сейчас она не могла выдавить ни слова, от злости готовая топать ногами.

Эта Е Цзяо! Раньше сидела на шее, а теперь, даже когда от нее правдами и неправдами избавились, все равно продолжает отравлять жизнь!

Разве она не за покойника замуж вышла? Так пусть бы смирилась и влачила свое жалкое существование! К чему заставлять других страдать на каждом шагу? Как она может жить припеваючи? Как такое вообще возможно?!

Е-эр-сао ни капли не радовалась за Е Цзяо, напротив, сердце её переполняла жгучая обида. Мелочная по натуре, она всегда считала, что раз в семье Е не осталось мужчин, кроме Е-эр-лана, то она может стать здесь полноправной хозяйкой. Она полагала, что, сжив со свету Е Цзяо, заживет свободно, но никак не ожидала, что жизнь девчонки станет в тысячу раз краше её собственной.

Е Цзяо отдавали в семью Ци вовсе не для того, чтобы она купалась в роскоши! Почему же её собственный муж по-прежнему ни на что не годен, а Ци Юнь вдруг добился небывалого успеха, и теперь деньги текут к нему рекой? И кто сказал, что он при смерти? Разве так выглядят умирающие?!

В ушах звенели фальшивые поздравления старух, каждое слово резало слух. Е-эр-сао оставалось лишь притвориться глухой и, подхватив корзину, поспешно зашагать прочь.

Но стоило ей переступить порог, как она увидела Е-эр-лана, входящего в дом с кувшином вина.

Е-эр-сао удивилась, а поскольку всё еще кипела от злости, заговорила крайне резко:

— Ты почему не в городе? Чего так рано заявился?

Поскольку дома она всегда разговаривала таким грубым тоном, Е-эр-лан не заметил её дурного настроения и лишь добродушно улыбнулся:

— У меня сегодня радость, хочу выпить пару чарок. Ступай, принеси мне пиалу.

— Нужна пиала — сам и бери, нечего мной помыкать, — холодно фыркнула женщина, но тут же почувствовала укол жадности. — Хотел выпить — сказал бы мне, я бы сходила за рисовым вином. А в городе мало того, что за само вино платишь, так еще и за глиняный кувшин переплачивать надо. Деньги на ветер!

Косноязычный и простоватый Е-эр-лан не стал препираться. Поставив кувшин на стол, он сам полез за пиалой.

На кувшине красовалась красная бумага с двумя иероглифами. Е-эр-сао была неграмотной, но прекрасно понимала, что вино с красной этикеткой стоит недешево. Встревожившись, она закричала на мужа:

— Что за вино ты купил?!

Е-эр-лан рылся в шкафчике и, не оборачиваясь, бросил:

— Вино «Юйецзю», продается нарасхват.

В его голосе слышалась улыбка. Е-эр-лан, конечно же, знал, что оно производится семьей Ци, и знал, что славу ему принес муж его младшей сестры.

Если у Ци Юня дела идут хорошо, то и у Е Цзяо всё будет благополучно.

«Моя сестренка — урожденная счастливица».

Е-эр-лан до сих пор чувствовал вину за то, что фактически продал сестру. Видя теперь, что Е Цзяо ни в чем не нуждается, он искренне радовался, потому и купил вино, чтобы отпраздновать.

Найдя пиалу, он собирался повернуться и сказать жене, что вино не такое уж и дорогое, и они вполне могут себе его позволить. Но, обернувшись, он обомлел: Е-эр-сао занесла кувшин, собираясь разбить его вдребезги!

Е-эр-лан вздрогнул от ужаса и поспешно крикнул:

— Не смей бить! Оно дорогое!

Услышав это, Е-эр-сао тут же остановилась. Её лицо пошло красными и белыми пятнами, она тяжело дышала от ярости, но всё же аккуратно опустила кувшин на стол, боясь даже малейшего скола.

Е-эр-лан с облегчением выдохнул, но женщина снова зашлась в крике:

— Полюбуйтесь-ка! Вот они, твои распрекрасные сестра и зятек! В его собственной лавке ты покупаешь вино и еще платишь за это серебром! Где это видано?!

Е-эр-лан не хотел обращать на нее внимания, но видя, что она расшумелась, прижал кувшин к себе и глухо проговорил:

— Ты лучше не забывай, как именно Цзяо-нян туда попала.

Одна эта фраза мгновенно заставила Е-эр-сао умолкнуть.

Если мгновение назад в ней бушевал гнев, то теперь к нему примешался липкий страх. Е Цзяо так возвысилась... не станет ли она в будущем мстить, пытаясь сжить её со свету?

Е-эр-лан же больше не смотрел на нее. Он просто пил. За вечер он осушил весь кувшин, а захмелев, не стал буянить, а просто повалился спать. Во сне он бормотал что-то про старшего брата и младшую сестренку — кто знает, что ему привиделось.

Однако всё, что касалось семьи Е, было для Е Цзяо бесконечно далеким. И теперь оно ни в коей мере не могло её затронуть.

Сразу после завтрака Е Цзяо устроилась рядышком с Ци Юнем.

Сегодня был день, когда управляющие приносили выручку для расчетов, поэтому Лю-ши не стала звать невесток. И не из недоверия к ним, а потому, что Фан-ши была чересчур завистливой. В прошлый раз, узнав, что управляющий Сун вырвался вперед, она от злости пролежала в постели несколько дней. Если она сейчас придет и снова что-нибудь увидит, то, чего доброго, опять сляжет.

Получив свободное время, Е Цзяо не пошла гулять, а вместо этого притиснулась поближе к Ци Юню.

Ци Юнь сидел в наброшенном халате и читал книгу. Заметив её приближение, он не отстранился, а, напротив, раскрыл объятия и укрыл жену полами своего халата.

Е Цзяо давно заприметила у него на коленях ручную жаровню и раздумывала, под каким бы предлогом схватить его за руку. И вот, улучив момент, она тут же потянула ладонь Ци Юня к себе.

Ци Юнь отложил книгу, позволяя ей делать всё, что вздумается, и слегка приподнял уголки губ:

— Замерзла?

Е Цзяо покачала головой. В комнате было так натоплено, разве здесь замерзнешь?

Ци Юнь и сам понимал, что его Цзяо-нян не зябнет, но от этого становилось лишь приятнее: значит, она прильнула к нему просто потому, что хотела быть рядом. На сердце у него потеплело.

Маленький женьшень не догадывалась, о чем думает мужчина, и лишь увлеченно разглядывала жаровню. Та была горячей и согрела пальцы Ци Юня. Кончики пальцев Е Цзяо миллиметр за миллиметром скользили по его суставам. Она слегка помяла его ладонь и с восторгом на лице выдала:

— Сянгун, а ведь на тебе мяса прибавилось!

Любой другой, услышав, что в нем «прибавилось мяса», скорее всего, расстроился бы. В нынешние времена ценилась худоба, и ни мужчины, ни женщины не желали выглядеть чрезмерно упитанными.

Но в случае с Ци Юнем всё было иначе. Он постоянно болел, из-за обилия горьких лекарств терял аппетит и с детства был тощим. Кости у него, правда, росли как положено, и рост был немалый, так что в одежде он напоминал флаг, болтающийся на древке, готовый улететь от легкого дуновения ветра.

В последнее время его здоровье пошло на поправку. Сказать, что он оброс жирком, было бы неверно — скорее, он просто окреп.

Ци Юнь не догадывался, что всё это — заслуга питательной ауры маленького женьшеня. Он лишь верил, что его женушка приносит счастье, и рядом с ней ему становится лучше.

Это была жизненная философия, которую Ци Юнь вывел для себя в последнее время: «В моей жене всё совершенно».

Накрыв ладонь Е Цзяо своей, Ци Юнь слегка сжал её и тихо вздохнул:

— Нянцзы, ты ведь ешь немало, почему же сама не поправляешься?

Три плотных приема пищи в день, плюс перекусы и сладости. Любой другой на её месте давно бы округлился. А Е Цзяо по-прежнему оставалась стройной и изящной — ни намека на полноту.

Ци Юня это отнюдь не радовало. Порой, глядя на острый подбородок Е Цзяо, он испытывал щемящую боль, полагая, что в прошлом она так часто голодала, что теперь организм просто не может восстановиться.

Но сама Е Цзяо ничуть не переживала и весело щебетала:

— Если я буду худенькой, то ночью мы с сянгуном сможем спать вместе!

Эти слова мгновенно вогнали Ци Юня в краску, а убирающаяся неподалеку Сяо Су даже поперхнулась и мелкой рысцой выбежала вон.

Е Цзяо в недоумении уставилась на Ци Юня:

— Что такое? Ты же сам в прошлый раз говорил, что кровать у тебя узкая.

Ци Юнь поджал губы. В его глазах читались беспомощность и смущение, но куда больше в них было смеха. Кровать у него и вправду была не королевских размеров, но и маленькой её назвать было нельзя. Двоим на ней хватало места с лихвой. А сказал он так... ну разве не ради того, чтобы прижиматься к Е Цзяо поближе?

Но вслух Ци Юнь этого ни за что бы не признал. Напустив на себя как можно более серьезный вид, он ответил:

— М-м, позже я велю плотникам сделать кровать побольше и принести сюда.

Е Цзяо, ни о чем не подозревая, улыбалась так же лучезарно, как и всегда.

В этот момент снаружи раздался голос Те Цзы :

— Второй молодой господин, управляющие уже собрались. Господин зовет вас в передний двор.

— Хорошо, я понял, — отозвался Ци Юнь. Затем он выпустил Е Цзяо из объятий и тихо произнес: — На этот раз они пришли с деньгами, народу в доме много, так что не выходи со двора.

Е Цзяо послушно кивнула, поправила на нем одежду, всучила свежую теплую жаровню и только тогда проводила взглядом до дверей. В этот раз она не пошла за ним, а направилась во флигель изучать цветы и травы, присланные Дун-ши.

Когда Ци Юнь вернулся, был уже день. По его лицу невозможно было прочесть ни радости, ни гнева, зато у семенившего следом Те Цзы рот растянулся до самых ушей.

Управляющий Сун только что произвел настоящий фурор. Целый сундук медных монет, увесистые связки, тяжелые, внушительные. Сун отличился на славу, и благодаря ему Ци Юнь тоже удостоился похвалы от отца. Те Цзы слушал всё это, и на душе у него пели птицы.

Он и впрямь раньше побаивался Ци Юня, но, как верно подметил управляющий Сун: теперь их второй молодой господин умеет зарабатывать деньги! В его глазах он теперь был человеком, сияющим золотом, так чего же бояться?

Впрочем, Те Цзы не смел болтать лишнего в присутствии хозяина. Проводив Ци Юня до двора, он вприпрыжку умчался искать Сяо Су, чтобы в красках расписать ей недавнюю сцену.

А Ци Юнь, едва переступив порог, увидел Е Цзяо, которая сидела за обеденным столом, подперев щеки руками, и ждала его.

Маленький женьшень уже давно проголодалась, время обеда прошло, но она всё равно преданно ждала возвращения Ци Юня. Услышав шаги, её глаза вспыхнули. Заметив входящего мужа, она вскочила, подбежала к нему мелкими шажками, схватила за руку и потянула за собой:

— Сянгун, пошли кушать!

Ци Юнь вообще-то хотел кое о чем с ней поговорить, но, заметив, как сильно она голодна, проглотил слова и лишь с улыбкой позволил усадить себя за стол.

Когда трапеза была окончена и слуги убрали со стола, Ци Юнь запер дверь. Лишь тогда он усадил Е Цзяо за стол, достал из-за пазухи сверток из красной ткани и протянул ей:

— Держи, спрячь получше.

Е Цзяо похлопала ресницами. Почувствовав тяжесть свертка, она развернула его и обнаружила внутри пять маленьких серебряных слитков. Слитки казались небольшими, но на вес в них было более десяти лянов [1]. Е Цзяо пришлось поддерживать их обеими руками.

Маленький женьшень многого не понимала в этом мире, но что можно сделать с серебром — знала прекрасно. Прежняя Е-эр-сао изводила настоящую Е Цзяо как раз из-за нехватки этих самых блестяшек.

Она с удивлением посмотрела на Ци Юня:

— Сянгун, зачем ты мне это даешь?

Ци Юнь сел рядом, его голос звучал мягко:

— Лавка принесла хорошую прибыль, поэтому доля управляющего и моя доля тоже выросли. Это то, что досталось мне, как-никак, тоже доход. Сбереги их для меня, а если Цзяо-нян захочет что-то купить — просто бери и трать.

Е Цзяо не понимала, какой глубокий смысл кроется в словах «управлять чьими-то деньгами». Растерянно глядя на Ци Юня, она тут же всучила ему серебро обратно:

— Я не умею распоряжаться деньгами.

Ци Юнь тепло улыбнулся. Он убрал красный сверток в шкатулку, вложил её в руки Е Цзяо и ласково произнес:

— Ничего страшного. Я тебя научу.

[1] Лян (两, liǎng) — традиционная мера веса, используемая для серебра (около 37 граммов).

Если говорить об управлении деньгами, то Е Цзяо в этом совершенно ничего не смыслила.

В прошлом маленький женьшень полагалась на поедание земли... ну, то есть жила, впитывая духовную энергию неба и земли. Даже если ей иногда требовались редкие сокровища, это чаще всего был натуральный обмен, не имевший отношения к золоту или серебру. Прежняя Е Цзяо тоже никогда не распоряжалась финансами в семье Е — иначе не дошло бы до того, что ею так помыкали.

Теперь же, когда Ци Юнь вложил ей в руки десять лянов серебра, Е Цзяо держала этот маленький деревянный ларец так, словно он обжигал ей пальцы. Отставив его в сторону, она потянула Ци Юня за рукав:

— И что мне с этим делать?

Ци Юнь проявил исключительное терпение. Он взял её за руки, согревая их вместе о ручную грелку, и заговорил:

— Хоть в нашем доме и не нужно беспокоиться о повседневных нуждах, бывают дела, требующие дополнительных трат. Например, если ты захочешь справить новое платье или купить шпильку для волос — на это нужно брать свои деньги.

Е Цзяо моргнула:

— За всё нужно платить самой?

— М-м. Когда мама взялась за обновление твоего гардероба — за это платила она, это был её подарок. Но если ты захочешь что-то сшить сама, то и платить придется из своих, — Ци Юнь говорил предельно искренне.

На самом деле в обычных семьях деньги редко отдавали в руки домочадцев. Мир суетлив, и все ищут выгоды; заработанное мужчины предпочитали держать при себе — так и тратить спокойнее, и женщину в семье всегда можно приструнить, не теряя авторитета. И чем знатнее был род, тем меньше прав на деньги имели жены. Разве что у женщины за спиной стояла влиятельная родительская семья, тогда она могла держать бразды правления. В иных же случаях им позволяли лишь проверять счета: с виду кажется, что деньги у неё, но на деле это лишь хлопоты по управлению, а чтобы действительно что-то потратить, нужно спрашивать позволения у мужа.

Даже госпожа Лю обычно лишь присматривала за делами, а все важные решения принимал отец Ци.

Ци Юнь, разумеется, знал об этом, но всё равно отдал всё заработанное Е Цзяо, не оставив себе ни гроша. Он затеял торговлю именно ради того, чтобы его супруга могла ни в чем не нуждаться в будущем. Жив он будет или умрет, у Е Цзяо должна быть опора, чтобы она не осталась в нищете. И раз уж деньги пошли, он, конечно, хотел, чтобы она их припрятала.

Однако Е Цзяо, прижимая к себе ларец, пробормотала:

— Тебе нелегко даются эти деньги. Я не хочу ни платьев, ни шпилек.

От этих слов у Ци Юня на сердце стало одновременно и кисло, и сладко.

Он знал, что Е Цзяо проста и добра, и если она говорит — значит, так и думает. Ци Юнь и раньше замечал, что его дорогая супруга обычно беспечна, и забот у неё — только поесть да поспать, но теперь он понял: она всем сердцем печется о нем. Получить такую жену — о чем еще может мечтать муж?

Ци Юнь не подал виду, но голос его стал еще мягче:

— Цзяо-нян права. Но сейчас у меня много хлопот, в лавке постоянно нужно за всем следить. Если эти деньги останутся у меня, мне придется каждый день о них беспокоиться. Разве это не лишняя забота?

Если бы кто-то другой услышал это, у него бы челюсть отвисла. Это же серебро! Настоящее, чистое серебро! Другие спят и видят, как бы его раздобыть, а в устах Ци Юня оно превратилось в «обузу»? Где справедливость!

Но на Е Цзяо этот довод подействовал безотказно. Она решила, что Ци Юнь прав: деньги нужно не просто спрятать, но и постоянно пересчитывать, а это и впрямь хлопотно. К тому же муж еще не до конца поправился, он и так тратит много сил на лавку, так что она просто обязана ему помочь.

Следы сопротивления на её лице мгновенно исчезли. Е Цзяо крепко обхватила ларец и решительно заявила:

— Муж, не волнуйся, я хорошенько за ними присмотрю.

Ци Юнь улыбнулся и погладил её по волосам у лба:

— Цзяо-нян действительно очень мне помогла. Спасибо.

Е Цзяо сладко улыбнулась:

— Не за что.

Убрав ларец, Ци Юнь принялся подробно объяснять Е Цзяо, на что в будущем могут потребоваться деньги. Помимо личных покупок, теперь у них были слуги: Сяо Су и Те Цзы. Одна следовала за Е Цзяо, другой — за Ци Юнем, и их жалованье должны были выплачивать именно они. Если нужно было нанять повозку, требовалось давать на чай вознице; на каждый вход и выход из дома, на мелкие подношения — на всё нужны были медные монеты.

Они говорили об этом с обеда до самого ужина, и конца беседе не было видно. Словом — без денег и шагу не ступишь.

Е Цзяо слушала, заметно опешив, но старательно запоминала. В этот раз она не жаловалась на трудности. Маленький женьшень рассудила так: если для неё это сложно, то для мужа — и подавно. Как бы ни было трудно, она должна научиться и всё запомнить, чтобы разделить его заботы.

Ци Юнь видел, что знания даются ей нелегко. К тому же наступила ночь, и нельзя было засиживаться допоздна, поэтому он закончил наставления, решив, что остальное объяснит по мере надобности.

Он лишь раз за разом повторял ей:

— Не бойся тратить деньги, особенно на саму себя. Не жалей серебра, если не хватит — я заработаю еще.

Ци Юнь пытался убедить жену не чахнуть над златом. Только когда серебро пущено в оборот, оно возвращается с прибылью, а зажатое в горсти — оно мертво. Сами собой денежки не расплодятся, так что лучше уж их тратить.

Увидев, что Е Цзяо кивнула, Ци Юнь наконец успокоился. Про себя он посмеивался: кто бы мог подумать, что однажды он будет с таким усердием уговаривать человека тратить его собственные деньги. И при этом чувствовать себя совершенно счастливым...

Когда они устроились в постели, в темноте раздался тихий голос Е Цзяо:

— Я видела у отца меховое платье, такое пушистое и с виду очень теплое. Сколько будет стоить купить такое для тебя?

У Ци Юня комок подкатил к горлу. Он сжал руку Е Цзяо и нежно ответил:

— Как-нибудь выберем время и сходим посмотреть вместе.

— Хорошо.

Когда Е Цзяо заснула, Ци Юнь осторожно повернулся и едва коснулся губами её лба, после чего тоже закрыл глаза.

Когда Ци Юнь проснулся, на улице уже совсем рассвело. В комнате снова разожгли угли, и было тепло. Мужчина сел в постели и, обернувшись, увидел уже одетую и причесанную Е Цзяо, которая что-то писала за столом.

Решив, что она с утра пораньше упражняется в каллиграфии, Ци Юнь не стал ей мешать и занялся своими делами: оделся и умылся. Однако, закончив со сборами, он заметил, что Е Цзяо всё так же неподвижно сидит у стола.

Из любопытства он подошел ближе и увидел, что она вовсе не отрабатывает почерк. Своими округлыми, детскими иероглифами она пункт за пунктом записывала всё, что Ци Юнь говорил ей вчера. Поскольку она училась грамоте совсем недолго, писала она медленно и за всё утро не осилила и половины.

Заметив подошедшего мужа, Е Цзяо подняла на него взгляд. Первым делом она спросила:

— Ты проголодался?

Ци Юнь взглянул на её записи, и на его лице появилась легкая улыбка:

— Это можно запоминать постепенно, не стоит так спешить.

Е Цзяо отложила кисть и, увлекая Ци Юня к завтраку, проговорила:

— Я записываю, чтобы не забыть. Кстати, мама присылала человека: третий брат сегодня возвращается в академию. Давай проводим его после еды.

Ци Юнь согласился. Позавтракав, они отправились на передний двор.

Каникулы Ци Мина в академии должны были длиться три дня, но из-за сильных дождей многие ученики не смогли уехать домой вовремя, поэтому отдых продлили до пяти дней. Теперь же срок истек, и Ци Мину пора было возвращаться.

Госпожа Лю, конечно, была вне себя от печали, но не желала мешать учебе сына. Сдерживая слезы, она провожала его, укладывая на повозку огромный узел:

— Здесь зимняя одежда, и одеяло я велела перебить свежим хлопком, обязательно укрывайся. Еще там лепешки с красными бобами, угостишь товарищей и учителя.

Ци Мин покорно слушал, не выказывая ни тени нетерпения от материнских наставлений. Дети, рано покидающие дом, обычно лучше других понимают родительское сердце. Ци Мин взял Лю-ши за руки, утешая:

— Мама, пройдет всего месяц с небольшим, и я вернусь. Это быстро. К Новому году будет больше выходных, а там, глядишь, меня уже рекомендуют на уездній экзамен.

Хоть на душе у госпожи Лю всё еще было скребли кошки, она заставила себя улыбнуться, чтобы сын не беспокоился.

Ци Чжао вручил брату сверток с сушеным мясом, а Ци Юнь подарил коробку книг со своими пометками. Всё это погрузили в телегу, и Ци Мин отправился в путь.

Когда он скрылся из виду, Лю-ши отвернулась и расплакалась. Потребовалось немало времени, чтобы её успокоить, и только когда она пришла в себя, сыновья с невестками разошлись по своим покоям.

Управляющий Сун уже давно поджидал Ци Юня. Они ушли в малую комнату для беседы, а Е Цзяо собралась было продолжить свои записи.

В этот момент Сяо Су сказала:

— Вторая молодая госпожа, дочь управляющего Дуна хочет видеть вас, она сейчас у ворот.

Е Цзяо тут же бросила взгляд на горшки с цветами, стоящие во дворе. Подумав, она ответила:

— Проси её войти.

— Слушаюсь.

Войдя во двор, Дун-ши сразу заметила Е Цзяо, присевшую на корточки у цветочных горшков. Помедлив, женщина с улыбкой подошла ближе.

Госпоже Дун было чуть за двадцать, но из-за круглого лица она выглядела гораздо моложе своих лет. Она была дочерью Дун Да и вышла замуж за приказчика из аптеки, так что была всецело из людей семьи Ци. В словах и поступках ей полагалось быть почтительной с хозяевами — иначе Ци Юнь не позволил бы ей общаться с его женой.

Перед приходом Дун-ши разузнала о характере Е Цзяо и, выяснив, что та добра и легка в общении, приободрилась. Сама госпожа Дун была натурой живой и открытой, без лишнего лукавства. И всё же, помня о чинах, она заговорила с осторожностью:

— Дун-ши приветствует вторую молодую госпожу.

Е Цзяо подняла на неё взгляд, убрала руки от лепестков лекарственных растений, отряхнула ладони и поднялась, приветливо улыбаясь:

— Зови меня Цзяо-нян. Ты — дочь управляющего Дуна?

— Да, моё детское имя — Чуньлань [1], — Дун-ши смотрела на Е Цзяо с ответной улыбкой. — Цзяо-нян любит растения?

Е Цзяо кивнула. При упоминании лекарственных трав в её глазах вспыхнул живой интерес:

— Они замечательные. Только вот про некоторые я еще не знаю, как за ними правильно ухаживать.

Дун-ши с детства имела дело с лекарствами, и можно было сказать, что она была влюблена в них до самозабвения. Услышав слова Е Цзяо и желая завязать дружбу, она тут же подошла и принялась рассказывать о привычках и способах выращивания каждого растения.

Е Цзяо сразу поняла, что перед ней мастер своего дела. Настроение у неё подскочило, и две женщины быстро сошлись, переходя от одного цветка к другому. Вскоре от их первоначальной отчужденности не осталось и следа.

Когда Ци Юнь вышел проводить управляющего Суна, он увидел, как две женщины сидят у стола и увлеченно обсуждают какой-то цветок.

Заметив их, Е Цзяо с улыбкой поднялась. Сначала она вежливо попрощалась с управляющим:

— Управляющий Сун, доброго пути.

Тот поклонился в ответ. Е Цзяо кивнула ему и тут же повернулась к Ци Юню с сияющими глазами:

— Муж, мне нужно кое-что с тобой обсудить!

Ци Юнь проводил взглядом управляющего Суна, кивнул Дун-ши, которая склонилась в поклоне, и лишь затем посмотрел на Е Цзяо. Его взгляд смягчился:

— Что именно?

Е Цзяо вздернула подбородок, её улыбка была яркой как солнце:

— Мы только что посовещались и решили, что эти цветы всё-таки нужно высадить в землю.

С этими словами она указала рукой на горшки.

Ци Юнь проследил за её жестом. Госпожа Дун поспешно отошла в сторону, и второй молодой господин увидел целое море лекарственных трав. Цветы привезли несколько дней назад, но до этого момента Е Цзяо лишь присматривала за ними, не трогая.

Ци Юнь спросил:

— Где ты хочешь их посадить?

Дун-ши, услышав это, огляделась по сторонам, и в её глазах промелькнуло сожаление. Она не знала точно всей лекарственной ценности этих растений, но знала, что некоторые из них успокаивают дух, другие — просто прекрасны, но почти все они были капризны. Чтобы они выжили, их нужно было сажать в защищенном месте под постоянным присмотром.

Однако она видела, что весь двор и так уже засажен декоративными растениями и цветами. И даже самые красивые из «лекарственных» цветов не могли сравниться с пышностью тех, что уже росли здесь. Дун-ши предположила, что принесенные ею травы высадят где-нибудь за пределами двора, а в преддверии зимы без должного ухода они, скорее всего, погибнут. Какая жалость.

И тут она услышала голос Е Цзяо:

— Давай посадим их прямо в нашем дворе, хорошо?

С точки зрения Е Цзяо, декоративные цветы были хоть и красивы, но совершенно бесполезны. Лекарственные же — совсем другое дело: одни помогут мужу укрепить здоровье, другие могут исцелить болезнь. Конечно, их нужно было холить и лелеять.

Е Цзяо не стала ничего скрывать:

— Тебе сейчас нужно поправляться, и эти цветы куда полезнее здешних.

Ци Юню было совершенно всё равно, какова истинная причина её просьбы. Видя, что Е Цзяо этого хочется, он кивнул, и выражение его лица стало необычайно нежным:

— Сегодня же велю всё подготовить. Тебе не нужно постоянно торчать на улице, в воздухе уже гуляет холод, иди скорее в дом отдыхать.

Е Цзяо расплылась в улыбке:

— А ты уходишь?

— Нужно сходить к отцу по делу. Не волнуйся, к полудню вернусь.

— Тогда я буду ждать тебя к обеду.

— Хорошо.

Ци Юнь поправил воротник, вышел за ворота двора и, отойдя на небольшое расстояние, позвал:

— Сяо Су, подойди.

Девочка тут же бросила метлу и подбежала. Она встала по стойке смирно, растеряв всю свою обычную прыткость.

Голос Ци Юня звучал ровно:

— Цветы, что растут во дворе... те, что можно пересадить в большой сад — пересаживай. Освободи место для Цзяо-нян.

Сяо Су оторопела. Она помнила, что второй молодой господин раньше очень дорожил этим цветущим садом. Боясь, что неправильно поняла приказ, она осмелилась поднять глаза на Ци Юня:

— Всё пересадить?

Ци Юнь сухо ответил:

— Всё.

— Но некоторые нельзя пересадить...

— Тогда вырви их.

Сяо-су больше не задавала вопросов и часто закивала. В этот момент послышался топот ног. С наступлением зимы одежда стала тяжелее, подошвы обуви — толще, и звук шагов по каменным плитам раздавался отчетливо: «да-да-да».

Ци Юнь обернулся и увидел бегущую к нему Е Цзяо. На бледном лице мужчины промелькнула тень улыбки, он придержал её за плечи:

— Тише, куда ты так спешишь?

Е Цзяо тяжело дышала, на холоде её дыхание превращалось в белые облачка пара. Не ответив на вопрос, она сначала огляделась по сторонам и, убедившись, что кроме Сяо Су никого нет, потянула его за воротник, заставляя наклониться. Сама она приподнялась на цыпочки и мягко поцеловала его прямо в щеку.

[1] Чуньлань (春兰, Chūnlán) — букв. «Весенняя орхидея».

Тело Ци Юня всегда было прохладным, Е Цзяо же — совсем иная: в любое время она так и пылала жаром.

В тот миг, когда губы коснулись щеки мужчины, это тепло было столь явным, что Ци Юнь необъяснимо почувствовал, как внутри него поднялось волнение. Однако Е Цзяо вовсе не собиралась ничего ему говорить. Не дожидаясь реакции Ци Юня, она, словно выполнив какую-то важную задачу, обхватила грелку для рук и — топ-топ-топ — убежала обратно.

Примчалась быстро, исчезла мгновенно, подобно порыву ветра.

Хотя Сяо Су не впервой было видеть близость этой пары, сейчас она всё равно была до глубины души поражена этой сценой нежности. Заметив, что Ци Юнь замер и молчит, девочка не стала торчать на месте, а подхватила метлу и поспешила прочь.

Ци Юнь же коснулся того места на лице, где всё еще сохранялось тепло, и лишь спустя время осознал: это ведь он сам её научил.

Та «маленькая деталь», которую супруги должны совершать при расставании — Цзяо-нян неизменно принимала его слова близко к сердцу. Ци Юнь чувствовал, будто его сознание раскололось надвое: одна половина корила себя за то, что выдумал небылицу, дабы одурачить жену, а другая — буквально тонула в медовой сладости.

Уголки его губ приподнялись. Ци Юнь заглянул в ворота двора на цветник; там действительно было несколько растений, которые он любил — любил за ту жизненную силу, с которой они продолжали цвести даже в холода.

Но теперь времена изменились. Он по-прежнему любил эту жизненную силу, но теперь она воплощалась не в тех травах, на которые он, болезненный, мог лишь смотреть со стороны. К чему все эти пышные краски цветов? Ради этого мимолетного жеста Цзяо-нян он готов был отдать что угодно.

А в это время во дворе Е Цзяо с глубоким чувством делилась с госпожой Дун:

— Замужество — дело хорошее, но сколько же всего нужно помнить! Мало того что голову ломаешь, так еще и губы натрудишь.

Госпожа Дун лишь недоуменно на неё посмотрела. К счастью, вскоре они снова заговорили о лекарственных травах, и атмосфера вновь стала оживленной.

Тем же вечером выпал первый снег в этом году, что ознаменовало официальный приход зимы. С наступлением холодов количество жаровен в комнате увеличилось с одной до двух, а занавески на окнах сменились на более плотную ткань.

Е Цзяо пересадила цветы, а госпожа Дун часто заходила ей помочь. Слово за слово — и они сблизились. Трава, ставшая первой подопечной маленького женьшеня, оказалась на редкость благодарной: будучи единственной, кого заботливо пестовали в горшке, она каждый день получала больше всего солнечного света в руках Е Цзяо. Её мелкие соцветия цвели не увядая, что заставляло госпожу Дун лишь диву даваться.

Ци Юнь стал заметно занятее, чем прежде. Помимо сведения счетов винной лавки вместе с управляющим Суном, он часто навещал отца, проводя в беседах целые дни. Е Цзяо привыкла засыпать, сжимая руку Ци Юня. Раньше она боялась «перекормить» его своей энергией, теперь же, из-за того что днем они виделись мало, она старалась наверстать упущенное ночью. Ци Юнь не только не сопротивлялся этому, но и находил в этом особое удовольствие.

Когда закончился второй снегопад, Ци Юнь наконец немного освободился. За ужином он сообщил Е Цзяо:

— Через пару дней в городке откроется винная лавка.

Именно это дело он обсуждал с отцом в последнее время. У трех братьев семьи Ци были свои обязанности: Ци Чжао присматривал за поместьем, Ци Юнь управлял лавками, а Ци Мин целиком посвятил себя учебе. По традиции, пока живы родители, сыновья не отделялись, однако отец семейства Ци давно установил правило: какой бы ни была выручка братьев, они отдавали семье фиксированную сумму, а всё, что сверх того — оставляли себе. На данный момент без дохода оставался только Ци Мин, но он учился прилежно, и перед ним открывалось блестящее будущее, поэтому семья охотно его содержала.

Идея открыть новую лавку в городке принадлежала Ци Юню. Отец дал добро, и управляющий Сун выкупил заведение, которое они давно присмотрели.

Е Цзяо уже слышала об этом. Положив ложку, она с улыбкой произнесла:

— Чуньлань рассказывала мне. Она даже звала меня пойти посмотреть на открытие.

Ци Юнь вспомнил, что Чуньлань — это госпожа Дун. Подложив Е Цзяо кусочек бамбука, он слегка улыбнулся:

— Похоже, вы с ней нашли общий язык.

Е Цзяо кивнула. Госпожа Дун была человеком открытым и щедрым, к тому же прекрасно разбиралась в лекарственных травах. Е Цзяо была не прочь поучиться у неё, их характеры сошлись, и общение было на редкость гармоничным.

Её муж больше не выглядел тем изможденным больным, у которого жизнь еле теплилась в теле, но полагаться только на её подпитку значило бы смириться со слишком медленным прогрессом. Если в будущем он снова занеможет, всё равно потребуются врачи и лекарства, так что Е Цзяо думала о том, как предотвратить беду заранее.

Пока она размышляла, то машинально отправила кусочек бамбука в рот. Едва надкусив его, Е Цзяо широко распахнула глаза. Как вкусно…

Ци Юнь положил ей еще кусочек, неспешно поясняя:

— Это зимние побеги бамбука. Нарезанные ломтиками и запеченные с медом — самое время для них. Попробуй, пока свежие. Нравится?

Е Цзяо усиленно закивала, не в силах вымолвить ни слова: её рот был набит так плотно, что она стала похожа на маленького хомяка. Проглотив еду, она искренне восхитилась:

— Супруг, ты так много знаешь!

Ци Юнь лишь тонко улыбнулся — он уже научился совершенно спокойно принимать похвалу от Е Цзяо. Снова подложив ей еды, мужчина добавил:

— На улице стужа, так что на само открытие лавки я не пойду. В тот день будет хоть и весело, но народу соберется слишком много. Раз Дун-ши тебя пригласила, пусть она составит тебе компанию. Завтра просто предупреди матушку.

На самом деле Е Цзяо не была любительницей шумных сборищ, и ей было всё равно, идти или нет. Но не успела она возразить, как Ци Юнь продолжил:

— Я давно не заглядывал в аптечную лавку, как раз сходишь туда вместо меня, проведаешь.

Аптечная лавка? Туда определенно стоит зайти. Последние дни она только и слышала о травах от госпожи Дун, но самой посмотреть еще не доводилось. Слова отказа замерли на языке, и Е Цзяо радостно согласилась.

Ужин в тот день удался на славу, и сон ночью был сладким. На следующее утро Е Цзяо первым делом отправилась во двор к госпоже Лю. С возрастом Лю-ши стала спать меньше, и к приходу невестки она уже успела закончить утреннее чтение сутр.

Выслушав просьбу второй невестки, женщина кивнула и ласково произнесла:

— С тех пор как ты вошла в наш дом, ты почти никуда не выходила, если не считать визита к родителям. Прогулка сейчас пойдет тебе на пользу. Дочь семьи Дун я знаю, она особа бойкая, так что, пока ты под её присмотром, я буду спокойна. Только одевайся потеплее и обязательно воспользуйся теми белилами и помадой, что я тебе дала. Принарядись, не ходи такой простоволосой.

Е Цзяо отозвалась согласием, еще немного поговорила со свекровью и ушла. Однако она не сразу отправилась в путь, а вернулась в свои покои, села перед бронзовым зеркалом и, подперев подбородок рукой, задумалась: а как это — «принарядиться»?

Маленький женьшень была человеком всего около месяца. Еды и питья было вдоволь, она уже научилась различать одежду по сезонам и понимать, что надевается внутрь, а что — поверх. Но её лицо никогда не знало пудры или красок; каждый день она являла миру свой естественный облик.

Природа одарила её щедро: изящные черты, кожа, которая оставалась белоснежной, сколько бы она ни была на солнце. Хорошая врожденная основа, подкрепленная жизненной силой женьшеня, делала её лицо белым как снег, а губы — алыми, будто накрашенными. Даже без украшательств она была прекрасна. Но наказ Лю-ши принарядиться поставил Е Цзяо в тупик.

Маленький женьшень долго вглядывалась в смутное отражение в зеркале, а затем начала рыться в ящиках туалетного столика. Поскольку при замужестве, кроме золотого браслета, она ничего с собой не принесла, большинство вещей здесь были куплены по просьбе Лю-ши. Раньше Е Цзяо ими не пользовалась и не рассматривала внимательно.

Теперь же она выставила все баночки и склянки. Взяв одну из селадоновых коробочек с румянами, она открыла её и, не успев рассмотреть содержимое, чихнула от резкого запаха. Благо маленький женьшень успела закрыть крышку перед тем, как чихнуть, иначе бы всё рассыпала.

Потерев кончик носа, Е Цзяо снова принялась за изучение. Внутри были румяна цвета граната с густым цветочным ароматом; принюхавшись, она нашла запах довольно приятным. Е Цзяо не знала, как ими пользоваться, но в памяти всплыли образы Лю-ши, Фан-ши и госпожи Дун — все они использовали какие-то средства. Следуя воспоминаниям, Е Цзяо зачерпнула пальцем немного краски, моргнула своему расплывчатому отражению и начала мазать лицо.

В бронзовом зеркале было плохо видно детали — лишь общий контур, да и цвета передавались неверно. Маленький женьшень не понимала, где легло густо, а где — едва заметно. Увлекшись процессом, она отставила одну коробочку и взяла деревянный футляр. Решив, что этот цвет еще ярче, она подцепила пальцем краску и похлопала по щекам.

Когда Ци Юнь, закончив проверку счетов, вернулся в комнату, он прямо с порога почувствовал сильный аромат. Это не был тот нежный сладковатый запах, который всегда исходил от его Цзяо-нян, и не привычный ему запах трав — это был резкий, концентрированный дух. Похоже на цветы, но на какие именно — не разобрать.

Ци Юнь подумал, что Е Цзяо снова занесла цветы в дом. Он закрыл дверь и прошел во внутренние покои. Увидев спину Е Цзяо, он снял халат, повесил его на стойку и на ходу произнес:

— Цзяо-нян, на кухне томится бульон из голубя, ты…

Голос оборвался в тот самый миг, когда женщина обернулась. Е Цзяо никогда не пробовала голубяттину; она хлопнула ресницами, собираясь что-то ответить, как вдруг Ци Юнь в несколько шагов оказался рядом и крепко обнял её.

А затем она услышала его встревоженный голос:

— Цзяо-нян! Что случилось? Ты угорела от жаровни или обварилась кипятком? Сильно болит?

Е Цзяо, услышав это, поначалу растерялась. Когда мужчина взял её за лицо и принялся внимательно разглядывать, она лишь испуганно захлопала глазами:

— Нет, ничего такого...

Ци Юнь заметил в её руках коробочку с румянами и понял, что ошибся. Он негромко кашлянул и, опасаясь расстроить жену, мягко забрал у неё косметику, отставив ту в сторону.

— У меня в глазах помутнилось, не разглядел сразу, это моя вина, — поспешил он сменить тему. — В маленькой кухне томится голубь, он подождёт твоего возвращения, тогда и выпьешь бульон.

Е Цзяо действительно очень хотелось попробовать голубиный суп — маленькому женьшеню было любопытно всё, чего она раньше не кушала. Однако она заметила странное поведение мужа и, немного подумав, всё поняла. Должно быть, её старания принарядиться не пришлись ему по вкусу, отчего на душе у неё стало тоскливо.

— Некрасиво? — спросила она.

Ци Юнь оглядел её ещё раз, но промолчал. Если говорить правду, то... действительно некрасиво.

Ци-эр-лан никогда не сомневался в красоте своей супруги: алые губы, ровные белые зубы, изящные черты лица. В семье Е она редко выходила в свет — вероятно, потому, что в бедных семьях красота дочери лишь навлекает лишние беды; её облик и впрямь невольно притягивал взоры. Другим женщинам нужны белила и пудра, чтобы кожа казалась светлой, но Е Цзяо словно питала саму себя изнутри — её кожа сияла здоровьем и нежным румянцем, она была прекрасна даже с чистым лицом.

Но сейчас Е Цзяо так густо нанесла румяна, что они легли неровными пятнами. Особенно выделялись два ярко-красных круга на щеках, из-за которых она стала похожа на куклу с новогодних лубочных картинок — назвать это красивым было сложно.

Однако Ци-эр-лан не стал говорить ей это в лоб. Он лишь мягко произнес:

— Ты взяла слишком много. Румяна нельзя наносить густо, достаточно лишь самой малости.

В глазах Е Цзяо всё ещё читалось разочарование:

— Значит, мне лучше совсем ими не пользоваться?

На этот раз Ци Юнь не согласился. На его взгляд, природная красота Цзяо-нян была такова, что косметика ей и вовсе не требовалась, но раз уж ей захотелось нарядиться, он не стал бы портить ей настроение словами о том, что естественность лучше. В жизни не всё определяется категориями «хорошо» или «плохо», в конечном итоге важно лишь то, нравится ли это человеку. А то, что нравится его жене, он поддержит безоговорочно.

Протянув руку, он слегка сжал мочку её уха и нежно сказал:

— Цзяо-нян и без этого хороша, а с румянами станет ещё краше. Сходи умойся, а я помогу тебе.

Е Цзяо удивленно посмотрела на него:

— Сянгун, откуда ты знаешь, как пользоваться румянами?

— Не то чтобы знаю... я никогда к ним не прикасался. Просто в детстве видел, как матушка наносила макияж, и запомнил в общих чертах. Если получится плохо, ты уж не смейся над моим мастерством, Цзяо-нян, — Ци Юнь едва заметно улыбнулся, и эта улыбка необъяснимым образом вселила в Е Цзяо уверенность.

Сама она краситься не умела, и хотя поняла, что муж тоже не мастер, она слепо доверяла ему. Девушка тут же вскочила и побежала умываться. Склонившись над тазом с водой, она увидела своё отражение — оно было куда четче, чем в бронзовом зеркале. И тут Е Цзяо наконец разглядела себя.

«Это еще что за леший!..» — невольно подумала она.

Она инстинктивно отпрянула, но тут же опомнилась. Лицо её мгновенно вспыхнуло от стыда. Она быстро смыла всё теплой водой, понимая, что муж, должно быть, не просто «не оценил», а попросту перепугался. С таким-то видом — мудрено ли не испугаться.

Приведя себя в порядок, Е Цзяо смущенно вернулась в комнату.

— Сянгун, я ведь напугала тебя сейчас? — спросила она, глядя на него.

Ци Юнь уже переоделся в домашнее платье и ждал её. Увидев жену, он с улыбкой ответил:

— Меня не так-то легко напугать.

Даже если и испугался — признаваться в этом нельзя. Стоя у стола, мужчина поманил её рукой:

— Подойди.

Е Цзяо послушно подбежала, села и с исключительной покорностью задрала голову, глядя на него снизу вверх. На самом деле Ци Юнь никогда и никого не красил, он даже в руках эти притирки не держал. Но ради своей любимой он заранее вымыл руки, быстро восстановил в памяти прочитанные когда-то книги и даже несколько раз попробовал мазнуть румянами по тыльной стороне ладони. Сейчас на его бледной коже виднелось несколько красных следов, зато он примерно понял, что к чему. Одаренные люди всё схватывают на лету, хотя Ци Юнь и не думал, что когда-нибудь применит свою смекалку в деле нанесения румян.

Но ради радости Е Цзяо это того стоило. К тому же, природные данные жены облегчали задачу: он лишь слегка, едва касаясь, похлопал пальцами по её щекам. Румяна были яркими, поэтому тонкого слоя оказалось достаточно. Это было единственное, что он понимал, остальное было выше его сил. Затем он взял помаду, поставил точку в центре её губ и осторожно растушевал.

Это были простейшие шаги, и Ци Юнь не считал, что справился блестяще — по крайней мере, он не знал ни одного из тех изысканных фасонов макияжа губ, которые любят знатные дамы.

Однако лицо Е Цзяо не подвело: гладкая, нежная кожа и точеные черты лица требовали лишь легкого штриха. А когда губы окрасились в алый цвет, она стала выглядеть еще ярче и... мягче.

Кончики пальцев Ци Юня на мгновение замерли. Его сосредоточенный взгляд невольно сфокусировался на её губах, и он снова коснулся их. Мягкие, алые. Он всё еще помнил то теплое прикосновение, когда она поцеловала его в щеку.

Цзяо-нян не ведала о мыслях мужа. Заметив, что его бледное лицо слегка покраснело, она обеспокоенно взяла его за запястье:

— Сянгун, тебе нездоровится?

Ци Юнь тут же убрал руку и отвел взгляд, коротко кашлянув:

— Нет, всё в порядке.

Е Цзяо почувствовала, что его пульс в норме, и решила, что ошиблась. Она улыбнулась ему и повернулась к зеркалу. Бронзовая поверхность всё так же выдавала лишь размытые контуры. Тщетно пытаясь разглядеть детали, Е Цзяо снова вернулась к тазу с водой и наклонилась над ним. Даже там отражение было не слишком четким, но теперь в воде виднелся лик прекрасный, точно цветок гибискуса — куда лучше того пестрого безобразия, что было прежде.

На лице Е Цзяо тут же заиграла улыбка. Маленькому женьшеню тоже было не чуждо тщеславие — кому не хочется быть красивой?

Повернувшись к Ци Юню, она просияла:

— Сянгун так замечательно справился!

Сердце Ци Юня, только начавшее успокаиваться, вновь дрогнуло от этой яркой улыбки. Стараясь сохранять привычную невозмутимость, он ответил:

— Это Цзяо-нян от природы красавица, тебе всё к лицу.

Однако Е Цзяо покачала головой:

— А вот то, что сделала я, было некрасиво.

Ци Юнь невольно рассмеялся. Он взял её за руку и перевел тему:

— Кажется, тебе не нравится это бронзовое зеркало.

Е Цзяо всегда была с ним предельно откровенна:

— Не то чтобы не нравится... Оно красиво стоит на столе, но в нем людей плохо видно.

Зеркало в комнате Ци Юня было обычного для тех времен фасона: одна сторона гладкая, другая — с резным узором. Оно выглядело как изящное изделие ремесленников, но вот ясностью не отличалось — отражение казалось затянутым туманной дымкой. А зеркало в этой комнате было даже хуже обычных. Вероятно, потому, что сам Ци Юнь не любил смотреться в зеркала и не нуждался в них, а Е Цзяо до этого пользовалась им лишь для того, чтобы собрать волосы. Никто не задумывался, насколько оно полезно. Бронзовое зеркало воспринималось скорее как обязательный предмет интерьера — стоит и стоит.

Но с приходом Е Цзяо всё вокруг оживало, и вещи должны были служить своему назначению. Теперь, когда она упомянула об этом, Ци Юнь задумался:

— Позже мы заменим его на более качественное, хотя даже самое лучшее не даст идеальной четкости. Впрочем, я слышал от торговых караванов, что в Западных краях есть зеркала, которые в разы чище бронзовых.

Е Цзяо услышала новое слово:

— Что такое торговый караван?

— Это те, кто ведет дела с купцами из Западных краев, — объяснил Ци Юнь. — Они объединяются в караваны, увозят наши товары на продажу и привозят заморские, зарабатывая на разнице в цене. Прибыль там всегда велика, но и опасностей немало.

Е Цзяо ничего не смыслила в торговых делах. Прибыль — это хорошо, но опасности её пугали:

— Если это опасно, сянгун, не ходи туда.

— Я лишь поручу им купить кое-что. Не только зеркало для тебя, но и утварь для винной лавки.

Ци Юнь не стал вдаваться в подробности, просто успокоил её. Однако в глубине души он знал, что создание собственного каравана — лишь вопрос времени. Он даже планировал в будущем, когда накопится капитал, собрать свой собственный. Кроме того, он собирался постепенно браться и за другие дела. Одной лишь процветающей винной лавки было недостаточно, чтобы обеспечить семье Ци надежную защиту.

Будет хорошо, если Ци Мин сумеет добиться чинов и званий, но в делах императорских экзаменов никто не может быть уверен до конца. Успех зависит не только от способностей, но и от воли небес, а в финальном туре — еще и от прихоти императора; предугадать исход невозможно. Ци Юнь поможет Ци Мину в будущем, но в остальном придется полагаться только на себя. В нынешние времена к купцам больше не относятся с прежним презрением, им даже порой даруют привилегии. Но Ци Юнь прекрасно понимал: чтобы торговый путь приносил настоящие плоды, пары лавок мало. Предстояло сделать многое, шаг за шагом, чтобы в итоге создать надежное укрытие для себя и своей Цзяо-нян.

Сжав ладонь Е Цзяо чуть крепче, Ци Юнь тихо сказал:

— Давай я подведу тебе брови.

Е Цзяо с улыбкой кивнула:

— Хорошо.

Задрав голову, она наблюдала за тем, с каким сосредоточенным видом он взял циньдай [1] и принялся выводить линии. Чем больше она смотрела, тем красивее он ей казался. Е Цзяо старалась вспомнить слова, которые выучила за последнее время: «четкие очертания», «глаза как ясные звезды»... В общем — очень красив.

Девушка чувствовала, как палочка с краской нежно скользит по бровям. Когда обе стороны были закончены, она тихо спросила:

— Готово?

Ци Юнь с самым серьезным видом взял влажную ткань и стер часть нарисованного:

— Еще нет, подожди немного.

В душе он вздохнул. Говорят, что муж, подкрашивающий брови жене — верх супружеской близости, но на практике это оказалось куда сложнее, чем мазнуть румянами. Мужчины, для которых это стало обыденным делом, должно быть, обладают невероятно твердой рукой и талантом к симметрии. К счастью, сегодня удача была на стороне Ци Юня: со второй попытки всё получилось сносно. Не сказать чтобы идеально, но он рисовал нежно, так что вышло вполне прилично. В очередной раз он подумал: иметь красавицу-жену — истинное благословение, её природная красота выдержит любые эксперименты.

Внешне Ци Юнь оставался невозмутим, будто совершил сущую мелочь. Но когда счастливая Е Цзяо упорхнула из дома, он набросил халат, взял грелку для рук и отправился во двор к госпоже Лю. Нужно было попросить у неё кого-нибудь, кто смыслит в макияже, чтобы обучили Цзяо-нян. Или чтобы обучили его самого — всё равно. В конце концов, Ци-эр-лан не мог гарантировать, что в следующий раз ему снова повезет нарисовать брови симметрично...

Е Цзяо тем временем уже сидела в воловьей повозке в сопровождении Дун-ши и Лю-момо. Госпожа Лю специально отправила Лю-момо присматривать за невесткой. Она считала Е Цзяо натурой мягкой и кроткой: в первый же выход в свет всё может пройти гладко, но если случится какая беда, её легко могут запугать. Так что старая служанка была своего рода охраной.

Е Цзяо с Лю-момо уже была знакома — та сопровождала её во время визита к родителям после свадьбы. Едва они тронулись, Е Цзяо сразу же угостила спутниц прихваченными с собой сладостями.

Лю-момо внимательно посмотрела на угощение. Она узнала юйфэньтуань — шарики из теста, приготовленного из сушеного и растертого в порошок таро с добавлением муки, внутри которых была начинка из курятины. Это называлось десертом, но на деле было скорее сытным блюдом. В доме мало кто умел их готовить, да и купить непросто — такими кулинарными навыками владели лишь повара в нескольких ресторанах города. Похоже, слухи о том, что второй молодой господин договорился о делах с ресторанами и лавками, были правдой.

Лю-момо давно служила госпоже Лю и знала о домашних делах немало. Даже если она о чем-то догадывалась, то лишь радовалась за второго молодого господина. Она часто слышала, как госпожа в частных беседах приговаривала, что Е Цзяо — девушка удачливая, и свое везение она переносит и на Ци Юня. Сама Лю-момо была суеверна, а потому относилась к Е Цзяо с еще большим почтением.

Дун-ши была другой. Она не видела в этих шариках ничего особенного, просто отметила приятный вкус. Её больше заботило, как бы поскорее поговорить с Е Цзяо о способах выращивания лекарственных трав, из-за чего она была немного рассеянна.

Е Цзяо же не обращала внимания ни на чье настроение. Она с аппетитом уплетала угощение, один шарик за другим, и, поглаживая живот, выглядела совершенно довольной. Расстояние от поместья Ци до города было неблизким, но дорога была широкой и ровной, так что воловья повозка ехала быстро. Вскоре после того, как сладости закончились, они прибыли на место.

Е Цзяо отодвинула занавеску и выглянула наружу. Улицы здесь казались куда оживленнее: по обеим сторонам теснились лоточники, открылось множество лавок, а винная лавка семьи Ци находилась совсем рядом с перекрестком.

Дун-ши, приобняв Е Цзяо, заметила:

— Место отличное. Занять такое, должно быть, было непросто. Торговля тут точно пойдет в гору.

В этих словах была доля лести, но и доля правды. Давно прошли времена, когда «аромату доброго вина не страшны глубокие переулки» [2]. Ныне власти поощряли торговлю, лавок становилось всё больше. Чтобы продать хороший товар, мало было громко зазывать покупателей — нужно было удачное место. Дун-ши и её муж управляли аптекой семьи Ци; место у них тоже было неплохое, но до нынешнего оживления ему было далеко. Глядя на всё это с тайной завистью, Дун-ши прикидывала: пора бы её мужу наведаться к главе семьи. Негоже смотреть, как другие едят мясо, а самим лишь хлебать пустой бульон.

Управляющий Сун с сияющей улыбкой стоял у порога, ожидая благоприятного часа. Увидев повозку Ци, он поспешил навстречу:

— Вторая молодая госпожа, осторожнее, — затем обернулся к помощнику: — Живо неси скамью, помоги второй молодой госпоже сойти.

Е Цзяо вышла из повозки, и, не дожидаясь помощи, сама спустилась по скамье. Посмотрев на управляющего Суна, она с улыбкой сказала:

— Управляющий Сун, сянгун велел мне прийти осмотреться. Я ведь не помешала вашим делам?

В тот момент, когда Е Цзяо спускалась, управляющий Сун был немало поражен. Он впервые видел её с макияжем и не ожидал, что она окажется настолько ослепительной красавицей. Ци Юнь видел жену постоянно и не замечал перемен, но управляющий Сун встречал её редко, и эта перемена показалась ему разительной. Не только цвет лица, но и сама стать — в ней не осталось ни капли былой бедноты. Напротив, она выглядела как благородная дама, которую всю жизнь купали в роскоши.

Однако управляющий Сун не позволил себе лишних взглядов и быстро отвел взор. С улыбкой на лице он ответил:

— Что вы, нисколько не помешали! Вторая молодая госпожа сегодня выглядит чудесно. Прошу, проходите внутрь.

Увидев следом Дун-ши и Лю-момо, он распорядился:

— Проводите дорогих гостей на второй этаж, подайте лучший чай.

Но едва Е Цзяо устроилась у окна на втором этаже, она заметила, как к лавке приближаются четверо или пятеро мужчин. Вид у них был крайне агрессивный.

Е Цзяо с любопытством спросила:

— Это тоже зрители, пришли посмотреть на открытие?

Дун-ши бросила взгляд вниз, и её брови нахмурились:

— Не похоже на зрителей. Скорее, это местные бездельники, пришли искать ссоры.

Вскоре слова Дун-ши подтвердились. Группа мужчин встала перед входом в лавку, и их предводитель громогласно взревел:

— Наш лавочник Сунь сказал: ваша лавка портит фэншуй ломбарда семьи Сунь! Если хотите открыться — сначала платите!

Услышав это, Дун-ши тихо прокомментировала:

— И впрямь, ищут повод. Кто же перед тем, как затеять свару, сразу объявляет, от кого пришел?

Если они не дураки, значит, намеренно пришли с дурными мыслями — разнести всё в пух и прах.

[1] Циньдай — традиционный синий пигмент, использовавшийся в древнем Китае для окрашивания бровей.

[2] «Аромату доброго вина не страшны глубокие переулки» — китайская идиома, означающая, что качественный товар найдет покупателя даже в самом глухом месте.

Что такое фэншуй, Е Цзяо не понимала, но видела отчетливо: эти люди не собирались позволить винной лавке семьи Ци открыться гладко. Хотя пришло их немного и в руках не виднелось грозного оружия, их наглый вид ясно давал понять — они явились сеять смуту.

Управляющий Сун как раз собирался дать последние наставления и войти внутрь — пока благоприятный час не наступил, он надеялся найти возможность выслужиться перед молодой госпожой. Кто же знал, что снаружи поднимется такой шум, пригвоздив его к месту и не давая уйти.

Нахмурившись, с промелькнувшим в глазах отвращением госпожа Дун тихо произнесла:

— Цзяо-нян, боюсь, от этих людей деньгами не отделаться.

Обычно такие радостные события, как открытие лавки, привлекают разный праздный люд. Нищие приходят с палками петь хвалебные песни в надежде на «счастливые деньги», а местные задиры ищут повод поскандалить, чтобы выманить серебра. Обычные торговцы просто дают им немного денег, откупаясь от беды, но те, кто с самого начала заявляет, из чьего они дома, чаще всего добром не уходят.

Заявлять в управу бесполезно — дело мелкое, стражники, скорее всего, и пальцем не пошевелят. Оставить как есть? Сорвать благоприятный час — полбеды, а вот если испортят репутацию — будет худо.

Е Цзяо хлопнула ресницами. Маленький женьшень совсем недавно стала человеком и мало что понимала в таких делах, но в её мире добро и зло были разделены четко. Если супруг — хороший человек, значит, эти люди — плохие. Плохие настолько, что даже нечисти бы не понравились.

На лице её отразилась решимость дать отпор врагу, и Е Цзяо вторила госпоже Дун:

— Эти люди очень скверные.

Госпожа Дун кивнула, но в её взгляде читалась тревога: она боялась, как бы управляющий Сун, не справившись с ситуацией, не допустил беды. И едва они закончили говорить, Е Цзяо увидела, как стоящий внизу управляющий Сун двинулся навстречу пришедшим.

На лице управляющего играла улыбка. Несмотря на преклонный возраст и природную проницательность, облик он имел добродушный и кроткий, а сейчас и вовсе выглядел воплощением отеческой заботы:

— Господа, мир приносит богатство. Лавка наша еще и не открылась, но доброго вина в достатке. Если у вас есть дело, почему бы не пройти внутрь и не поговорить?

Слова лились гладко, он отреагировал так, словно и не слышал вовсе сказанного задирами. Им это, конечно, пришлось не по вкусу. Если зайти внутрь, как тогда скандалить? А если не скандалить, за что тогда пославший их человек даст награду? Это была отработанная схема, привычное ремесло для местных лиходеев, и давать управляющему Суну «лицо» они не собирались.

Главарь шайки уже открыл рот, чтобы возразить, но увидел, что улыбающийся управляющий Сун уже подозвал слуг. Не дав им опомниться, по двое слуг на одного, они зажали смутьянов в тиски. Со стороны казалось, будто их радушно приглашают войти, но на деле — одному зажали рот, другому заломили руку — и чисто, ловко затащили внутрь.

Поскольку благоприятный час еще не пробил, да и время было обеденное, зевак собралось немного. С улицы люди видели лишь спины, и, кроме первого выкрика, ничего необычного не заметили. Никто так и не понял, сами ли эти молодчики решили войти или их туда впихнули силой.

Зато Е Цзяо со второго этажа видела всё предельно ясно, и в её глазах застыло удивление. Госпожа Дун даже вскрикнула: «Ой!» — и добавила:

— Раньше я думала, что управляющий Сун просто добр да проницателен, не ожидала, что он может действовать так решительно.

Особенно те слуги — сразу видно, из обученных бойцов. Движения отточенные, плавные, ни единой заминки, словно готовились заранее.

Оказавшись внутри, те с зачинщиками церемониться перестали. Хоть их не били и не бранили, веревки затянули на совесть, от души — такое едва ли могло быть приятным. Е Цзяо, движимая любопытством, спустилась вниз, а госпожа Дун и Лю-момо поспешили следом.

Управляющий Сун с суровым лицом стоял перед главарем:

— Говори, как звать?

Тот молчал. Приказчик Сун, не долго думая, отвесил ему оплеуху. Раздался звонкий «хлоп!» — удар был тяжелым и яростным, щека несчастного распухла в мгновение ока. При этом управляющий даже в лице не изменился. Е Цзяо очень хотелось похвалить его — очевидно старый конь борозды не испортит [1].

Главарь смекнул, что этот старик-управляющий — тертый калач и шутить не любит. Увидев, что тот снова заносит руку, чтобы одарить и вторую щеку, он не выдержал и заголосил:

— Ван У! Зовут меня Ван У!

Управляющий Сун кивнул, опустил руку и медленно спросил:

— Кто тебя подослал?

Ван У что-то промямлил:

— Управляющий Сунь.

Едва услышав это, управляющий Сун влепил ему вторую пощечину, восстанавливая симметрию. Но на этот раз Ван У, даже получив удар, стоял на своем. Управляющий Сун нахмурился. В этот момент он заметил спускающуюся Е Цзяо и тут же спрятал суровость, приняв свой обычный приветливый вид:

— Вторая молодая госпожа, ступайте наверх отдохнуть. Я сам со всем разберусь.

Е Цзяо взглянула на них и спросила:

— Зачем вы их схватили?

Управляющий Сун ответил:

— Так велел второй молодой господин. Он сказал, что сегодня могут прийти смутьяны, и велел всем в лавке быть наготове. Если что случится — сначала хватать и тащить внутрь, ничто не должно мешать открытию.

Услышав, что это распоряжение Ци Юня, Е Цзяо больше не спрашивала, а лишь перевела взгляд на зачинщиков. Приказчик Сун тоже посмотрел на них. Хоть те и были связаны, позволять им и дальше корчить из себя дураков было нельзя. Мужчина слегка нахмурился. Пару раз ударить — дело нехитрое, опухоль сойдет, и следов не останется, но калечить их по-настоящему нельзя, иначе потом хлопот не оберешься.

Времени бежать за советом к Ци Юню не было. Тот велел ему решать всё самому, но управляющий Сун немного растерялся и подсознательно обратился к молодой хозяйке:

— Вторая молодая госпожа, как прикажете поступить?..

Е Цзяо никогда не бывала в таких переделках. Эти люди — злодеи, но как обычные люди поступают со злодеями, она не знала. Некоторое время она пребывала в нерешительности и посмотрела на Лю-момо и госпожу Дун.

Лю-момо, хоть и прожила много лет, всю жизнь провела в задних покоях, прислуживая господам, и в таких делах смыслила мало. Зато госпожа Дун, женщина бойкая, высказалась прямо:

— Семья Ци не испугается каких-то проходимцев. Вы пришли сеять смуту, так что даже если вам сейчас ноги переломают да в управу выкинут, никто и слушать ваши жалобы не станет!

Управляющий Сун про себя усмехнулся, подумав, что барышня Дун еще молода и горяча. Разве можно вот так просто взять и ноги переломать?

Но маленький женьшень не имела представления о последствиях. Послушав госпожу Дун, она пробормотала про себя, что люди бывают на редкость жестоки к злодеям, а вслух небрежно бросила:

— Ладно, бейте.

Управляющий Сун: «...»

Госпожа Дун: «...»

Ван У, услышав это, перепугался до смерти. Он-то думал просто пошуметь да денег срубить, а наткнулся на крепкий орешек! Ноги ломать — это уж слишком! Он-то надеялся, что раз дело передали в руки красавицы-жены, его, скорее всего, отпустят, а эта госпожа оказалась похлеще любого мужчины! Что за времена настали!

Ван У тут же заголосил, что всё расскажет. Управляющий Сун, сочтя его крики помехой и боясь, как бы не услышали люди на улице, махнул рукой, веля заткнуть им рты и увести на задний двор для допроса.

Взглянув на Е Цзяо, управляющий Сун невольно преисполнился почтения:

— Вторая молодая госпожа, как думаете, стоит ли сперва известить второго молодого господина?

Е Цзяо привыкла во всем полагаться на мужа, и этот случай не был исключением. Однако, не успела она ответить, управляющий продолжил:

— Эх, только путь неблизкий, на дорогу туда-обратно много времени уйдет. Этих бездельников долго держать нельзя, оставлять здесь — тоже забота. Если так и откроемся, вдруг чего выйдет — беды не оберешься.

Ци Юнь доверил ему всё решать самому, у управляющего Суна были свои идеи, но он сам же их и отметал. Е Цзяо склонила голову набок и подумала:

— А что, если отправить их обратно семье Сунь?

Она сказала это просто так, считая, что откуда пришли, туда пусть и уходят — нечего им тут быть, от их воплей только голова болит. Однако эти слова заставили управляющего Суна прозреть.

Эти люди явились под знаменем семьи Сунь, но любому ясно: семья Сунь их не посылала. Никто не пойдет пакостить, прилепив свое имя на лоб, чтобы все узнали. Кем бы они ни были подосланы, в итоге в трудном положении оказывалась семья Ци. Отправишь в управу — скорее всего, всыплют палок и отпустят, а на репутации лавки пятно останется. Куда лучше подбросить их семье Сунь — пусть сами разбираются, кто это смеет прикрываться их именем и бесчинствовать. Тогда семья Сунь сама найдет способ извести и этих молодчиков, и того, кто за ними стоит, а семья Ци останется ни при чем.

Мудро! Поистине мудро! Мастерский перевод беды на другого [2]!

Управляющий Сун с восхищением сложил руки в почтительном жесте перед Е Цзяо и искренне произнес:

— Вторая молодая госпожа поразительно проницательна, простому человеку за вами не угнаться.

Е Цзяо, ляпнувшая первое, что пришло в голову, недоуменно посмотрела на него. До самого ухода управляющего она так и не поняла, что произошло. Простодушный маленький женьшень не знала, что существует такое величие, просто заставляющее других считать тебя великим.

Это было лишь маленькое происшествие перед открытием. Люди снаружи и не заметили, как кто-то пришел, а потом исчез; всё закончилось, не успев начаться. Управляющий Сун велел связать смутьянов и отправить к управляющему Суню из меняльной лавки, а сам вышел наружу с таким видом, будто ничего не случилось. Когда настал благоприятный час, он зажег петарды — на счастье и удачу.

Вино «Юйецзю» из винной лавки Ци уже прославилось, народу собралось немало. Приглашенные танцоры с драконами и львами устроили шумное и веселое представление, так что никто и не вспомнил о недавней попытке устроить скандал.

Е Цзяо сидела у окна на втором этаже, зажав уши ладонями, чтобы заглушить треск петард, и улыбалась так, что глаза превратились в щелочки. Госпожа Дун тоже закрыла уши. Глядя на эту нежную, хрупкую молодую госпожу, она подумала, что слова про сломанные ноги были лишь способом припугнуть тех бездельников. Её хозяйка — добрейшей души человек.

От этой мысли госпожа Дун улыбнулась, придвинулась ближе и громко спросила:

— Цзяо-нян, тебе нравится танец львов?

Е Цзяо так же громко ответила:

— Раз их пригласил супруг, значит, мне нравится!

Она кричала это во весь голос, без тени сомнения. Всё, что принадлежало мужу, она любила, ибо знала: всё, что принадлежит ей, муж тоже любит. Госпожа Дун рассмеялась, глядя на неё с легкой завистью. Глядя на такую пару, как Ци Юнь и Е Цзяо, трудно было не завидовать. Впрочем, ей не впервой было видеть такие нежности, так что она быстро привыкла и снова переключила внимание на шумный танец.

Когда веселье пошло на спад, Е Цзяо не стала задерживаться. Народ прибывал, у управляющего Суна было много дел. Девушке же хотелось поскорее заглянуть в аптекарскую лавку, поэтому она попрощалась с приказчиком и собралась уходить.

Перед выходом она взяла со стола кисть и бумагу и написала несколько иероглифов. Госпожа Дун была грамотной и, увидев, как та выводит круглый, пухленький иероглиф «Сунь», удивилась:

— Цзяо-нян, зачем ты это пишешь?

Е Цзяо сложила бумагу и спрятала за пазуху, серьезно ответив:

— Вернусь — покажу супругу. Пожалуюсь.

Госпожа Дун рассмеялась. Наверное, только вторая молодая госпожа могла так гордо и открыто заявлять о намерении пожаловаться мужу.

Выходя из дверей, Е Цзяо не заметила, что, стоя на углу улицы, за ней пристально наблюдают два человека.

Е Бао снова выгнали из школы. На этот раз причиной стало то, что, пока учитель спал, мальчишка отстриг ему бороду. Учитель в ярости кричал, что больше не желает его учить, но Е Бао ничуть не расстроился. Учиться он всё равно не любил, так что изгнание было ему только в радость. Ребёнок был мал и не понимал, что за это место его мать, вторая невестка семьи Е, заплатила немалые деньги. Не нравится — значит, не нравится, и скрывать этого он не собирался.

Вторая невестка, кипя от гнева, тащила сына домой. Поскольку школа находилась в городке, на обратном пути они как раз наткнулись на открытие винной лавки семьи Ци. Е Бао заныл, что хочет посмотреть, и мать не устояла — раз уж праздник устроили на чужие деньги, почему бы не поглядеть?

Когда представление закончилось и они уже собирались уходить, глазастый Е Бао заметил Е Цзяо, садившуюся в повозку, запряженную волом.

— Матушка, смотри, это же тетушка! — закричал он, дергая её за руку.

Ответа не последовало. Е Бао удивленно задрал голову и увидел, что мать не отрываясь смотрит на Е Цзяо. Взгляд её был тяжелым, застывшим, а рука сжималась всё крепче. От боли Е Бао даже вскрикнул, но женщина его не слышала. Лишь когда сын с силой вырвал свою руку, она пришла в себя. Стиснув зубы, она смотрела вперед. Грамотой она не владела, поэтому повернулась к уличному торговцу:

— Что за семья празднует?

Торговец, постоянно стоявший здесь, охотно ответил:

— Так это семья Ци! Та самая лавка семьи Ци, что делает вино «Юйецзю». Только открылись. Посмотрите, какой размах, какое процветание!

Но вторая невестка услышала только первую фразу. Всё остальное пронеслось мимо ушей. В голове стучала лишь одна мысль: Е Цзяо и впрямь живет припеваючи... И отчего-то в груди защемило так, что стало трудно дышать.

[1] Старый конь борозды не испортит — в оригинале идиома 老当益壮 (lǎo dāng yì zhuàng), означающая, что человек, несмотря на старость, полон сил и бодрости духа.

[2] Перевести беду на другого — идиома 祸水东引 (huò shuǐ dōng yǐn), буквально «направить поток беды на восток» (использовать чужие силы для решения своих проблем или подставить кого-то).

Обычный человек, когда его жизнь течет изо дня в день в одном и том же русле, не всегда может разобрать, хороша его участь или плоха. Но стоит появиться возможности сравнить — и все меняется.

Страшно именно сравнение.

Кто живет лучше, а кто хуже — это знание неизменно отравляет или возвышает дух. Вот и сейчас это коварное сравнение сыграло свою злую шутку.

Вторая невестка семьи Е застыла, потеряв самообладание, но маленький Е Бао не заметил перемены в ее лице. Он был еще мал и многого не понимал. Хоть он и привык капризничать, выпрашивая еду, — в чем была немалая вина потакавшей ему матери, — злого умысла в его душе не было.

Раньше он терпеть не мог Е Цзяо, когда та приходила к ним и «объедала» его, забирая долю вкусной еды. Но сейчас, встретив ее на улице, ребенок узнал в этой статной даме человека, с которым прожил бок о бок столько времени. Видя, как красиво она одета, Е Бао радостно захлопал в ладоши:

— Гугу [1] такая красивая! Красивая, прямо как небожительница!

И это не было преувеличением. Сегодня Е Цзяо и впрямь разительно отличалась от себя прежней. Несмотря на неброский макияж, правильные черты ее лица сияли здоровьем. Благодаря хорошему питанию и крепкому сну в доме Ци, от былой болезненной желтизны и худобы, преследовавших ее в семье Е, не осталось и следа. На ней было новое платье из яркой, дорогой ткани, сшитое точно по фигуре — одна лишь накидка стоила больше, чем весь гардероб обычной семьи.

В руках она держала резную грелку, в волосах поблескивала нефритовая шпилька. Пусть это не было ослепляющей роскошью, но с первого взгляда становилось ясно: перед вами супруга из состоятельного дома.

Однако эта чистая правда больно уколола вторую невестку. Разозлившись, она с силой ущипнула сына за мягкое место. Е Бао взвыл от боли. Не понимая, в чем провинился, он обиженно зарыдал во весь голос.

Чувствуя позор, женщина зажала ему рот ладонью и потащила прочь. Но мальчик вырывался, и в суматохе она споткнулась и повалилась на землю. Сама не ушиблась, но новое платье покрылось пылью, а на локте образовалась дыра. От ярости у нее зазвенело в ушах.

Обернувшись на прощание и взглянув на «небожительницу» Е Цзяо, вторая невестка почувствовала, будто ее окунули в чан с уксусом — такая невыносимая горечь и зависть разлились по телу. Е Бао продолжал плакать, но матери было не до него. Она хотела лишь одного: бежать, и как можно быстрее. Каждая лишняя секунда здесь казалась ей невыносимым унижением.

Е Цзяо и не подозревала о нежданной встрече. Сев в повозку, запряженную волом, она отправилась в аптечную лавку госпожи Дун.

Супруг Дун-ши, Янь Ли, был управляющим лавкой, но сегодня он уехал за товаром в свои аптекарские сады. В лавке остался лишь дежурный лекарь. По счастливой случайности им оказался лекарь Ли, который обычно навещал Ци Юня. Е Цзяо поприветствовала его и в сопровождении госпожи Дун прошла в заднюю часть лавки осмотреть травы.

В аптеке все было разложено в строгом порядке. На огромном стеллаже красовалось множество ящиков разного размера. На каждом красовалось название, а внутри лежало соответствующее снадобье.

Е Цзяо осматривала все крайне внимательно. В отличие от недавнего визита в винную лавку, здесь она была сосредоточена и серьезна. Она изучала коренья, расспрашивала о свойствах трав, дотошно выясняя каждую мелочь. На некоторые вопросы госпожа Дун даже не знала ответа, и лекарю Ли приходилось помогать ей, чтобы хозяйка осталась довольна.

Когда, наконец, удовлетворенная Е Цзяо присела за стол, госпожа Дун с облегчением выдохнула. Наливая чай, она заметила:

— Цзяо-нян, ты и впрямь любишь травы. Это славно. Заходи к нам почаще, когда будет время. Если найдем какой редкий корень — вместе изучим.

Е Цзяо согласилась, и ее улыбка стала еще ярче — это предложение было ей по душе.

В этот момент служащий принес госпоже Дун чашу с отваром. Та приняла ее, проверила температуру и, поморщившись, осушила до дна.

— Чуньлань, ты больна? — спросила Е Цзяо.

Дун-ши отдала чашу работнику и, дождавшись, пока тот уйдет, тихо ответила:

— Болезнь это или нет — не знаю. Два года назад я носила дитя, но упала, и плод замер. С тех пор никак не могу зачать. Вот и пью снадобья каждый день, да только толку мало — нет у меня благословения на детей.

Слова были простыми, но за ними крылась глубокая печаль. Лицо госпожи Дун омрачилось.

Е Цзяо протянула руку и мягко коснулась запястья подруги. Слегка прикрыв глаза, она почувствовала: жизненная основа Чуньлань действительно была повреждена. Восстановить ее за один миг невозможно — даже два года приема лекарств не дали полного исцеления.

У маленького женьшеня было немного друзей. Дун-ши подходила ей по нраву, к тому же обе они любили растения, так что Е Цзяо искренне к ней привязалась. Суть лесного духа отозвалась желанием помочь. В голове всплыли несколько рецептов, но в них входили травы, которые она видела в прежней жизни и не встречала, став человеком.

Вдруг госпожа Дун словно что-то вспомнила. Она встала и принесла из лавки корзинку. Откинув покрывало, она явила взору гостьи россыпь цветочных лепестков. Там были разные виды: и лекарственные, и обычные садовые. Будучи сведущей в аптечном деле, Дун-ши знала, что их нельзя смешивать, поэтому в корзине стояли деревянные перегородки.

— Цзяо-нян, возьми это с собой, — улыбнулась госпожа Дун.

Е Цзяо заглянула в корзину, ее глаза удивленно блеснули:

— Разве лепестки едят?

— Нет, не едят. Их добавляют в воду, когда принимают ванну, — рассмеялась госпожа Дун, указывая на цветы. — Все они очень ароматные. Если добавить их при купании, тело будет благоухать. Попробуй.

Это был подарок, приготовленный заранее. Аптечная лавка приносила меньше дохода, чем винная, и все, что госпожа Дун могла предложить, — это травы. Но дарить просто лекарства было бы неловко: ведь лавкой распоряжается Ци Юнь, и вышло бы, что она дарит хозяйке ее же собственное имущество. Поразмыслив, Дун-ши вспомнила, как Е Цзяо радовалась лекарственным цветам в прошлый раз, и решила подарить лепестки для красоты и аромата.

Е Цзяо поблагодарила подругу. Поставив корзинку перед собой, она начала перебирать лепестки, думая о том, как же много тонкостей в человеческой жизни — даже обычное мытье превращается в искусство.

Вдруг ее пальцы замерли. Она выудила из кучи ярко-красный цветок. Форма лепестков была необычной: заостренные с краев и плотные в середине, очень нежные на ощупь. Е Цзяо уже видела такие. Это был Ветряной Первоцвет. Обычно он рос там, где много воды и сочных трав, и мог жить, только если его корни постоянно увлажнены. А главное — он помогал именно при таких недугах, как у госпожи Дун.

Об этом маленький женьшень узнала из практик Лисицы. Та, в надежде понести от ученого, перепробовала уйму средств, и этот цветок оказался на редкость действенным.

Неужели желания исполняются так быстро? Дух женьшеня вдруг осознал, что после превращения в человека удача следует за ней по пятам.

Е Цзяо еще раз осмотрела лепесток, убедилась в своей правоте и обратилась к подруге:

— Чуньлань, ты можешь отдать мне это растение целиком? Когда я его выращу, я обязательно верну его тебе.

О прежних цветах Е Цзяо никогда не говорила, что вернет их, но этот она твердо решила принести обратно в руки госпожи Дун. К тому же, этот цветок обладал прекрасным укрепляющим эффектом для женщин — если он приживется в саду, это принесет большую пользу.

Госпожа Дун на мгновение растерялась, пригляделась к цветку и сказала:

— Это же Цветок Удачи. Его очень трудно вырастить. Если хочешь, у меня есть несколько горшков, забирай их все.

Е Цзяо радостно кивнула. Хорошее название — и впрямь удача.

Заметив, что время близится к вечеру, Е Цзяо взяла корзинку, а нянюшка Лю подхватила два цветочных горшка. Попрощавшись с госпожой Дун, они покинули лавку.

Устроившись в повозке, Е Цзяо осторожно трогала Цветы Удачи. Они выглядели поникшими, в них почти не чувствовалось жизни. Она больше не решалась их беспокоить, боясь, что лепестки опадут, и решила по приезде сразу пересадить их в кадку с водой.

Затем она снова заглянула в корзинку, достала несколько лепестков и вдохнула их аромат. Пахло чудесно — куда лучше, чем те румяна, что она пробовала раньше. Маленький женьшень положила лепестки на место, предвкушая вечернее купание. Ей очень хотелось проверить, правда ли можно «пропитаться» этим благоуханием.

Откинувшись на мягкие подушки, Е Цзяо отодвинула занавеску и стала смотреть на улицу. Городок был куда оживленнее деревни: повсюду сновали люди, а лавочники торговали всякой всячиной. Но взгляд Е Цзяо был прикован к вывескам.

Как и любой, кто только начал учиться грамоте, она с азартом пыталась прочесть каждое слово.

«Лепешки переулка Восточной Обезьяны», «Лавка тофу бабушки Ван», а вон там — лавка готового платья...

Внезапно Е Цзяо словно осенило. Она крикнула вознице:

— Стой! Придержи коней!

[1] Гугу — вежливое обращение к тете по отцовской линии.

[[image:/storage/reader-images/2d293c0653dd6ddda2dc548a6fa6efd37b275e17.jpg]]

[[image:/storage/reader-images/bb0ddd701753b44d19c812f3317abf995a6f3778.jpg]]

Е Цзяо велела остановить повозку и, откинув занавеску, собралась выйти.

Лю-момо слегка выпрямилась и протянула руку, чтобы поддержать ее:

— Вторая молодая госпожа, вы присмотрели что-то? Позвольте мне сходить, а вы отдыхайте.

Е Цзяо лишь покачала головой и, не проронив ни слова, спрыгнула на землю. Ее движения были на редкость ловкими.

Лю-момо последовала за ней, наказав вознице ждать неподалеку. Обернувшись, она увидела, что Е Цзяо уже вошла в лавку. Пожилая женщина знала не так много иероглифов, но, взглянув на выставленные снаружи одежды, поняла — это магазин готового платья.

Она поспешно вошла следом и встала подле Е Цзяо, храня молчание. Та же оглядывалась по сторонам, словно что-то выискивая.

Лавочник оказался человеком проницательным. Держа свое дело, нужно обладать острым глазом. Одного взгляда ему хватило, чтобы признать в Е Цзяо даму из состоятельной семьи. Чего стоила одна только ее шпилька — она красноречиво заявляла о статусе владелицы.

Лицо его тут же расплылось в широкой улыбке. Поприветствовав гостью сложенными руками, он заговорил:

— Фужэнь [1], желаете обновить гардероб к зиме? Пусть моя лавка невелика, но мастерство передается в нашей семье из поколения в поколение. Будь то шитье или вышивка — все по высшему разряду, уверяю, вы останетесь довольны.

Поток слов влился в уши Е Цзяо, но она запомнила лишь крупицы. Впрочем, она и не собиралась ничего подбирать для себя.

— Я хотела бы посмотреть шубы, — прямо сказала она.

«Шубы?» — лавочник понял, что грядет крупная сделка.

Он стал еще радушнее и, подбежав к занавеске, отодвинул ее, демонстрируя фасоны:

— Взгляните, госпожа, это самые модные модели нынешнего сезона. В столице и барышни, и замужние дамы носят именно такие.

Е Цзяо даже не взглянула на них. Она мягко качнула головой:

— Я покупаю не для себя, а для своего мужа.

Услышав это, Лю-момо с удивлением посмотрела на Е Цзяо. Не то чтобы она сомневалась в добрых отношениях супругов Ци, просто она привыкла к характеру Фан-ши, которая вечно хлопотала лишь о себе и тратила деньги только на свои нужды. Увидеть жену, которая, едва выйдя из дома, спешит купить одежду мужу, было для Лю-момо в новинку.

Улыбка лавочника не померкла. Торговля — это искусство, и на каждый случай у него был припасен ворох любезностей:

— Сразу видно, что госпожа — женщина добродетельная. Истинно повезло тому, кто взял вас в жены! — Не прекращая сыпать похвалами, он подошел к другой стороне и откинул полог, за которым ровным рядом висели мужские шубы.

Зима только вступала в свои права, и теплая одежда расходилась бойко. Нынче государство всячески поощряло торговлю, и у простого люда завелись лишние деньги. Зимнюю одежду простому человеку сшить непросто, поэтому в лавках готового платья всегда был богатый выбор.

Однако хозяин привык предлагать товар, глядя на кошелек клиента. Если заходил простолюдин, он расхваливал тяжелые плотные халаты; если же видел богача, в ход шли дорогие парчовые плащи и накидки. Шубы же выставляли редко. Во-первых, за мехом трудно ухаживать: сядет пыль или случится зацепка — и вещь потеряет вид. Во-вторых, цена на меховые изделия была немалой; обычному человеку пришлось бы копить целый год, чтобы позволить себе достойную вещь. Даже в богатых домах одну шубу покупали раз в десять лет, так что без спроса их не выставляли.

Теперь, когда Е Цзяо сама заговорила о покупке, лицо лавочника просияло. Он принялся описывать каждую вещь.

В итоге выбор пал на черную шубу. Мех был превосходным на ощупь. Е Цзяо накинула ее на себя, проверяя — шуба оказалась очень теплой и достаточно большой; на Ци Юня она должна была сесть впору.

Видя, что хозяйке вещь по душе, Лю-момо обратилась к лавочнику:

— Сколько просишь за эту шубу?

Тот расплылся в улыбке и поднял три пальца:

— Три ляна серебра. Это самая низкая цена, почти даром отдаю. Если окажется не впору, в моей лавке бесплатно подгонят по фигуре.

Три ляна серебра — это три гуаня [2] монет, или целых три тысячи медных вэней. Обычной семье такую сумму за год не скопить. Однако у Е Цзяо были при себе деньги, и три ляна она могла себе позволить.

Но Лю-момо наклонилась к самому ее уху и тихо спросила:

— Молодая госпожа, не хотите, чтобы я немного поторговалась?

Слово «торговаться» Е Цзяо слышала впервые. К счастью, главным достоинством маленького женьшеня было умение прислушиваться к советам. Она кивнула и с любопытством стала наблюдать, как Лю-момо принялась за дело.

Хотя в присутствии хозяев Лю-момо обычно вела себя тише воды, ниже травы и не любила выделяться, в делах она была решительна и расторопна. Обычно вещи в подобных лавках стоили дороже, чем на рынках, и цена была изрядно завышена. Пусть государство и контролировало цены, какой торговец не захочет заработать побольше? Глядя на изворотливость лавочника, Лю-момо ни на миг не поверила, что три ляна — это честная цена.

Торг был целой наукой: нельзя было сразу рубить сплеча и безбожно занижать цену, но нельзя было и показывать, что вещь тебе слишком дорога. Эта игра «верю — не верю», где один твердит, что не купит, а другой — что не продаст, длилась до тех пор, пока у кого-то не сдавали нервы. Маленький женьшень смотрела на это с нескрываемым изумлением.

В итоге сошлись на одном ляне и восьми цянях [3]. Когда цена была названа, Е Цзяо посмотрела на пожилую служанку с искренним восхищением.

«Брать с собой Лю-момо было абсолютно верным решением, какая экономия!»

Лю-момо лишь скромно улыбнулась и молча отступила за спину Е Цзяо. Лавочник, хоть и скинул почти половину цены, лишь притворно сокрушался. В глубине души он знал, что даже при таком раскладе остался в прибыли.

Е Цзяо протянула небольшие слитки серебра. Лавочнику нужно было уйти в заднюю комнату, чтобы взвесить металл, записать в книгу и подготовить сдачу — процедура небыстрая. Е Цзяо и Лю-момо пригласили в боковую комнату выпить чаю. Лю-момо, заметив, что подали отличный Лунцзин, втайне пожалела — видимо, она все-таки недостаточно надавила при торге. Впрочем, виду она не подала: она уже заслужила похвалу хозяйки, и не стоило портить впечатление.

Е Цзяо держала чашку, но не пила, а лишь грела о нее ладони. В это время в лавку вошли двое. Судя по одежде из простой ткани, это были ученые мужи или студенты академии. Их вышел встречать уже не хозяин, а молодой подмастерье. Двое пришедших рассматривали товар и переговаривались. Е Цзяо не обращала на них внимания, как вдруг с улицы донеслись два резких удара в гонг.

Звук был настолько громким, что проигнорировать его было невозможно. Вслед за гонгом раздался зычный выкрик:

— Великая победа на границах! Государь возрадовался! Великая амнистия в Поднебесной! Снижение податей на две десятых!

Затем снова ударили в гонг, и крик повторился еще громче.

Ученые тут же позабыли об одежде и выбежали на улицу. Лавочник, бросив счеты, выскочил к дверям. Затаив дыхание, он прислушался, а когда разобрал слова, внезапно повалился на колени, выкрикивая: «Милость Небес безгранична!»

Е Цзяо застыла в изумлении и невольно схватила Лю-момо за руку. Та немедленно прошептала:

— Госпожа, не тревожьтесь. Лавочник благодарит вовсе не Небеса, а последние пять слов.

Для простого люда император далеко, а Небо высоко. Вести о победе на границе — дело радостное, но радость эта для многих призрачна. Искренне благодарить судьбу будут лишь те, у кого в армии служат родные. Большинство же радуется личной выгоде. Амнистия и снижение налогов на двадцать процентов — вот что важно. Для торговца такое снижение податей означает огромный прирост прибыли. Так что кланялся лавочник не милости государя, а чистому серебру.

Выслушав объяснение Лю-момо, Е Цзяо улыбнулась. Ее сянгун тоже занимается торговлей, значит, это и для него добрая весть. Нужно будет обязательно порадовать его дома. Однако в ее памяти всплыло воспоминание: старший брат семьи Е много лет назад ушел в армию и так и не вернулся. Она не знала, где он служил. Если он тоже был на границе, то неизвестно, остался ли он жив после этой великой победы. Е Цзяо пыталась вспомнить хоть какую-то весточку от него, но в ее памяти была лишь тишина.

Когда стражники с гонгами ушли далеко, лавочник поднялся, отряхнул пыль с колен и с сияющим видом вернулся к расчетам. Подавая поднос с двумя связками монет, он не скупился на добрые пожелания, надеясь, что эта женщина станет его постоянной гостьей.

Е Цзяо вышла из лавки со свертком, в котором лежала шуба, и села в повозку. На этот раз остановок не было, и они прямым путем вернулись в поместье Ци.

Когда Е Цзяо прибыла домой, Ци Юнь сидел в кабинете, слегка нахмурившись, и читал письмо от управляющего Суна, присланное с посыльным. Он прекрасно знал, кто именно пришел устраивать беспорядки в лавке. Он подготовился заранее: нанял в магазин людей, владеющих боевыми искусствами. Раньше некоторые ворчали, что тратить столько денег на охрану невыгодно, но теперь Ци Юнь заставил всех замолчать — практика показала, что эти траты оправдались сполна.

Он только не ожидал, что его предосторожности понадобятся так скоро. Похоже, мастеров придется оставить на постоянной основе — когда дело растет, всегда находятся те, кто хочет помешать.

Однако, когда Ци Юнь дочитал письмо до конца и увидел, как управляющий Сун расхваливает Е Цзяо, он невольно улыбнулся. Он знал свою жену — она была чистейшей душой. Ее слова управляющий Сун истолковал по-своему, но Ци Юнь понимал: Е Цзяо просто хотела, чтобы смутьянов вышвырнули вон, и только. Впрочем, разуверять мужчину он не собирался. Напротив, пусть подчиненные почитают госпожу; даже если это уважение родилось из недоразумения, оно пойдет на пользу — люди охотнее слушаются тех, кого уважают.

Ци Юнь быстро набросал ответ управляющему и отдал его посыльному. В этот момент вошел слуга:

— Господин, вторая молодая госпожа вернулась.

С лица Ци Юня мгновенно исчезла суровость. Улыбнувшись, он накинул плотный халат и поспешил выйти вместе с Те Цзы. Тот, как обычно, доложившись, удалился. Ци Юнь пересек двор и мягко толкнул дверь. В лицо пахнуло теплом — в комнате уже было тепло, как весной. Обычно, когда в доме никого не было, жаровни гасили во избежание несчастных случаев. Раз в доме потеплело, значит, кто-то вернулся раньше него.

Ци Юнь долгие годы жил в одиночестве и думал, что привык к этому. Но, женившись на своей Цзяо-нян, он понял, что он — самый обычный человек. Он любит тепло, любит жизнь и любит, когда рядом кто-то есть. Даже простое чувство, что тебя ждут дома, заставляло его замирать у порога с глубоким вздохом облегчения.

Закрыв дверь и отрезав путь холоду, Ци Юнь поставил ручную грелку на стол и заметил корзину и матерчатый сверток. Он знал, что утром Е Цзяо брала с собой деньги, и предположил, что это ее покупки.

Он не стал заглядывать внутрь сразу, а сначала подошел к жаровне погреть руки, чтобы согнать холод с тела, и лишь затем вошел во внутренние покои.

Е Цзяо возилась у ширмы. Услышав шаги, она обернулась и увидела Ци Юня. Маленький женьшень тут же расплылась в улыбке и подбежала к нему, хватая за руку. В ее глазах плясали искры:

— Сянгун, у меня для тебя есть отличные новости!

Ци Юнь приподнял уголки губ:

— Какие же?

Е Цзяо тут же пересказала ему все, что слышала на улице. На самом деле Ци Юнь уже узнал от посыльного о победе на границе и, что важнее для него, о снижении налогов. В кабинете он уже начал составлять новые планы: снижение податей на двадцать процентов — это огромная сумма. А учитывая, что его лавки только начали вставать на ноги, эти деньги позволят сделать многое.

Но сейчас, слушая Е Цзяо, он сделал вид, будто слышит это впервые:

— Это и впрямь чудесная весть. Сегодня открылась лавка, да еще и такие новости от двора — двойная радость! Одного голубиного супа на ужин будет мало, велим-ка сварить еще пару яиц.

Е Цзяо тут же добавила:

— Не хочу вареные, хочу жареные.

Ци Юнь ласково коснулся мочки ее уха и, обернувшись к окну, позвал Сяо Су:

— Сходи на кухню, пусть поджарят два яйца. А что до куриного супа...

Сердце СяоСу екнуло. Она не забыла, как раньше Ци Юнь смотрел на ее маленького петуха, словно мечтал отправить его в котел. У нее было предчувствие: если дело дойдет до куриного супа, в кастрюле окажется именно ее любимец! У той ведь даже перья на хвосте еще толком не отросли!

Е Цзяо потянула Ци Юня за руку:

— Раз есть голубиный суп, куриный не нужен.

Ци Юнь мягко улыбнулся:

— Хорошо, как скажешь. — Он снова обратился к Сяо Су у окна: — Тогда пусть добавят сахарные лепешки. Раз пришла радость, нужно съесть что-нибудь сладкое.

Сяо Су выдохнула, радуясь, что жизнь питомца спасена. Она подумала: «Хоть второй молодой господин и страшен, зато госпожа — красавица с добрым сердцем. Они совсем не похожи, и молодая госпожа мне нравится больше всех».

Е Цзяо тихо прошептала:

— Сянгун, я еще хочу сушеные ломтики молодых побегов бамбука.

— И пусть еще добавят ломтики бамбука, — тут же повторил Ци Юнь.

Сяо Су все запомнила и, убедившись, что распоряжений больше нет, припустила на кухню. Е Цзяо уже предвкушала ужин, но маленький женьшень не забыла и о неоконченных делах. Отпустив руку мужа, она улыбнулась:

— Сянгун, не принесешь мне ту корзину со стола?

Е Цзяо редко просила его о чем-то, и Ци Юнь с готовностью пошел за корзиной. Он не заметил, что, когда ставил грелку, придавил край ткани, накрывающей корзину. Когда он поднял ее, ткань соскользнула, и Ци Юнь увидел внутри цветочные лепестки. Их тщательно отбирала Дун-ши, и они источали тонкий, густой аромат, который сразу заполнил комнату.

Ци Юнь не понял, для чего они нужны, и спросил:

— Цзяо-нян, зачем тебе целая корзина лепестков?

Но стоило ему обернуться с корзиной в руках, как он увидел, что Е Цзяо уже скинула верхнее платье и развязывает пояс юбки. Ее голос прозвучал звонко:

— Чтобы мыться.

[1] Фужэнь (夫人, furen) — госпожа, почтенная дама.

[2] Гуань (贯, guan) — связка из 1000 медных монет.

[3] Цянь (钱, qian) — денежная единица, 1/10 часть ляна.

Е Цзяо, едва вернувшись, велела слугам принести воды. Помня о том, что на ужин будет голубиный суп, она хотела искупаться пораньше, чтобы не отвлекаться от дел насущных. Еда в жизни маленького женьшеня занимала одно из самых почетных мест.

В комнате натопили до приятного тепла, за ширмой уже стояла кадка. Е Цзяо ждала, когда Ци Юнь принесет корзину с цветами, чтобы выбрать лепестки для ванны. Однако муж все не шел. Е Цзяо с любопытством подняла голову и увидела, что он замер в дверях внутренней комнаты, не шевелясь. Казалось, он смотрел на нее, но стоило ей поймать его взгляд, как он тут же отвернулся.

Заметив его покрасневшие уши, Е Цзяо взглянула на жаровню, гадая, не слишком ли сильно она разожгла угли. Отпустив завязки платья, она подошла к нему, забрала корзину и, улыбнувшись, заглянула в лицо:

— Сянгун, иди занимайся своими делами.

Ци Юнь скользнул по ней взглядом и тут же отвел глаза.

— Я уже закончил, — тихо ответил он. — Думал проверить бухгалтерские книги прямо здесь, в комнате. Я тебе не помешаю?

— Нет, что ты, работай.

Е Цзяо, не почуяв подвоха, скрылась с корзиной за ширмой, но тут же снова высунула голову:

— Сянгун, на столе лежит сверток — это я купила для тебя. Примерь. Лавочник сказал, что если не подойдет, можно будет перешить.

Ци Юнь кивнул, и Е Цзяо окончательно скрылась за ширмой. Вскоре Ци Юнь увидел, как на край ширмы ложится ее одежда. Две тонкие тесемки плавно покачивались в воздухе. Он не посмел смотреть дальше и поспешил к письменному столу во внешней комнате. Раскрыв книгу и взяв кисть, он мысленно приказал себе успокоиться, глубоко вздохнул и приготовился к расчетам.

Плеск...

Звук льющейся воды отчетливо донесся до его ушей. Ци Юнь едва не уронил каплю туши на чистую страницу...

Е Цзяо и не подозревала о смятении мужа. Она рассыпала лепестки; в теплой воде аромат цветов дарил истинное блаженство. Нежась в кадке, она спросила:

— Сянгун, ты очень занят?

Ци Юнь уже отложил кисть. Его мысли были далеко от цифр; если бы он продолжил сейчас, то наверняка наделал бы ошибок.

— Нет, — мягко отозвался он. — Что такое?

— Там, в городе, я слышала, как люди говорили о великой амнистии Поднебесной. Что это значит?

Ци Юнь давно привык к любознательности своей супруги, и, будучи любителем давать пояснения, начал рассказ:

— Великая амнистия — это когда императорский двор по случаю радостного события решает помиловать некоторых преступников.

Движения Е Цзяо в воде замерли. В ее голосе прозвучало недоумение:

— Помиловать просто из-за радости?

— Все зависит от обстоятельств и воли нынешнего правителя. — Ци Юнь выразился деликатно, но суть была проста: император объявляет амнистию тогда, когда пожелает, поддавшись настроению.

Маленький женьшень подумала, что человеческий император и впрямь самый главный, и спросила:

— Но если есть люди совсем плохие, вроде тех, что приходили сегодня скандалить... Если их тоже отпустят, это же сколько будет хлопот.

Ци Юнь улыбнулся, подумав о чистоте души своей супруги — для нее пара уличных хулиганов уже была верхом злодейства.

— В нашем государстве при амнистии учитывают «десять непростительных зол».

Это были конкретные деяния: измена, мятеж, сыновняя непочтительность и другие тяжкие грехи. Люди, совершившие их, не могли рассчитывать на помилование ни при каких условиях. На свободу выходили в основном те, кто совершил мелкие проступки, а истинные злодеи продолжали гнить в темницах.

Законов и уложений существовало множество, и Ци Юнь, обладая феноменальной памятью, помнил каждое. Но тема была мрачной, и он не хотел пугать Е Цзяо, поэтому перевел разговор:

— Цзяо-нян, что же ты мне купила?

С этими словами он подошел к столу и развязал узел свертка. Стоило ему приоткрыть край, как показался черный мех. Руки Ци Юня на мгновение замерли, после чего он быстро развернул подарок.

На столе лежало роскошное цюи [1] черного цвета. Мех был удивительно нежным на ощупь. Ци Юнь смотрел на него и не мог проронить ни слова. Е Цзяо из-за ширмы не видела его лица и весело продолжала:

— Дни становятся холоднее. Ты хоть и говорил, что мы сходим за покупками вместе, но я-то холода не боюсь, а ты — совсем другое дело. Лекарь сказал, что тебе нужно чаще гулять, но на улице мороз, нужно беречься. Эту шубу стоило купить пораньше. Сянгун, примерь, впору ли?

Впору ли... Ци Юнь хотел ответить, но, открыв рот, не нашел слов. Хотя он долго болел и сидел дома, по бухгалтерским книгам он прекрасно знал цены. Шуба такого качества стоила целое состояние. И пусть деньги, которыми распоряжалась Е Цзяо, дал ей он сам, Ци Юнь никогда не рассчитывал получить их обратно. Он велел ей взять серебро, чтобы она купила что-нибудь себе, а она принесла подарок для него.

Наполняясь невыразимым теплом, его сердце словно таяло. Ци Юнь осторожно коснулся меха, поднял цюи и с величайшей бережностью надел его. Он сглотнул подступивший к горлу комок и наконец произнес:

— Впору. В самый раз. Цзяо-нян купила чудесную вещь.

Е Цзяо была счастлива. Если подошло — значит, все хорошо. Город далеко, возить перешивать было бы хлопотно. Теперь Ци Юню не придется кутаться в старые халаты, и зима пройдет гораздо легче. Она не удержалась от похвалы самой себе:

— Сянгун, я думаю, что я очень удачливая!

Ци Юнь стоял в шубе, не сводя глаз с ширмы. И хотя он не видел ту, что была за ней, он долго смотрел в ту сторону с глубоким вниманием. Затем он коснулся переносицы, скрывая секундную слабость, и тихо выдохнул:

— Моя... Цзяо-нян...

Надев шубу, Ци Юнь никак не хотел ее снимать. Когда Е Цзяо закончила купаться и вышла в легком сеи [2], она увидела, что муж все еще стоит в меховом одеянии.

— Скорее снимай! — всполошилась она. В комнате жарко горели угли, ей в нижнем белье было комфортно, а Ци Юнь кутался в плотный мех — так ведь и вспотеть недолго! — Жарко же! Если вспотешь, а потом поймаешь сквозняк, что мы будем делать?

Ци Юнь хотел сказать, что он не из тех, кто легко потеет, но отрицать очевидное было глупо — ему действительно стало жарко. К тому же Е Цзяо уже принялась расстегивать пуговицы, и он послушно развел руки, позволяя ей раздеть себя. Повесив цюи, Е Цзяо взяла полотенце и вытерла лицо мужа.

— Жарко?

Ци Юнь улыбнулся:

— Не жарко. Тепло.

Это сбило маленького женьшеня с толку:

— Разве это не одно и то же?

Ци Юнь хотел было объяснить разницу, но, подумав, лишь мягко взял ее за руку и тихо сказал:

— Совсем не одно и то же.

В это время Сяо Су постучала в дверь, сообщив, что ужин готов. Е Цзяо весело откликнулась и, не заплетая волос, вместе с Ци Юнем отправилась к столу. Ужин был обильным. Ци Юнь распорядился отправить несколько сахарных лепешек — танбинов — своему отцу и брату, Ци Чжао, а остальное отдал Те Цзы и Сяо Су. Дети обожали сладости, а такие, жаренные в масле, были редкостью. Слуги с радостью приняли угощение.

В комнате снова остались только двое. Ци Юнь ел немного и быстро закончил, но не уходил, а с улыбкой наблюдал за Е Цзяо. Маленький женьшень с аппетитом уплетала танбины. Хрустящие снаружи и мягкие внутри, они пахли мукой и сладостью.

Ци Юнь положил ей в миску порцию яичницы и немного зелени.

— Эти лепешки готовят на сахарной воде в большом количестве масла. Это вкусно, но может вызвать избыток «огня» [3] в организме, ешь больше овощей.

Е Цзяо послушно зажевала зелень.

— Сянгун, ты столько всего знаешь!

Будь то житейские мелочи, мирские дела или рецепты блюд — казалось, для Ци Юня нет тайн.

— Нужно больше читать, — ответил он, снова подкладывая ей овощи. — Если захочешь, я всему тебя научу.

Е Цзяо с готовностью согласилась. Доев лепешку, она почувствовала приятную сытость. Несмотря на любовь к еде, она никогда не переедала, зная меру. Выпив миску голубиного супа, она зажмурилась от удовольствия.

После ужина Ци Юнь обычно уходил читать, но сегодня остался во внутренней комнате. Он усадил Е Цзяо рядом и начал бережно расчесывать ее длинные волосы. Они были великолепны — черные, словно грозовое облако, и нежные, как лучший шелк. Сидя у жаровни, Ци Юнь вытирал ее влажные пряди и негромко говорил:

— Цзяо-нян, мне очень нравится твой подарок. Буду носить его каждый день.

Е Цзяо лениво привалилась к нему, коснувшись его руки:

— Весной придется снять, а то перегреешься.

Ци Юнь со смехом кивнул. Е Цзяо зевнула и вдруг вспомнила:

— Сянгун, те люди из семьи Сунь... они плохие. Совсем злые.

Обычно Ци Юнь не посвящал жену в дела, но бизнес рос, и он понимал, что ей нужно знать правду.

— Те, кто приходит скандалить, редко называют свои настоящие имена, — мягко произнес он, перебирая кончики ее волос. — Семья Сунь занимается ростовщичеством, мы им не конкуренты. Управляющий Сун уже все разузнал: это семья Цай.

— А они кто?

— У них тоже винная лавка. Сейчас вражда между коллегами — самая острая.

В глазах Ци Юня на миг промелькнуло безразличие. Семья Цай держала крупную лавку в городе, но их методы были низостью. Он не искал ссор, предпочитая вести дела мирно, но они сами решили стать камнем на его пути. А раз так — камень нужно убрать.

Е Цзяо расстроилась:

— Сянгун, ты прав, а я и не догадалась.

Ци Юнь отбросил мысли о делах и улыбнулся:

— Это не ты не догадалась, это у плохих людей слишком много злых умыслов. Это их вина.

Эти слова утешили Е Цзяо. Но в глубине души маленький женьшень запоминала каждое его слово. Она была простодушной, но не глупой. Девушка училась понимать этот мир и училась быть человеком.

Пока они говорили, веки Е Цзяо отяжелели. Обычно она не уставала так быстро, но сегодня было много впечатлений: поездка в город на повозке, хлопоты, купание... В тепле от жаровни, прислонившись к мужу, она незаметно уснула. Ци Юнь замер, боясь пошевелиться, и продолжал прядь за прядью сушить ее волосы. Когда они высохли, он не стал ее будить, а лишь долго и нежно смотрел на ее лицо.

— На самом деле, — прошептал он с улыбкой, — это я — тот, кому повезло.

Она часто говорила о своей удаче, но Ци Юнь знал: истинное счастье — встретить свою Цзяо-нян.

На следующее утро Е Цзяо проснулась в объятиях Ци Юня. Они оба были в той же одежде, что и вчера — видимо, он не захотел ее тревожить. В этот раз они не делили одеяла, а спали под одним. Е Цзяо проснулась рано и, открыв глаза, увидела лицо мужа совсем близко. Она протерла глаза и замерла, разглядывая его.

«А сянгун красив даже спящим. Так близко, что можно пересчитать все ресницы...»

...Подождите. Она что, спала, прижавшись к нему вплотную?

Такая поза показалась ей знакомой, и в прошлый раз, когда это случилось, последствия были весьма... ошеломляющими. Сонливость мгновенно слетела с маленького женьшеня. Она, не успев даже отбросить одеяло, резко повернулась на бок и крепко схватила Ци Юня за запястье.

[1] Цюи (裘衣, qiúyī) — традиционная верхняя одежда на меху, шуба.

[2] Сеи (亵衣, xièyī) — традиционное нательное белье, нижняя одежда.

[3] Огонь (上火, shànghuǒ) — в китайской медицине избыток энергии Ян, который может привести к воспалениям или недомоганию из-за жирной и сладкой пищи.

В прошлый раз, когда она спала рядом с Ци Юнем, это вызвало у него такой сильный избыток «пустого огня» [1], что ему пришлось запереться в комнате почти на месяц, прежде чем жар окончательно спал. Е Цзяо очень не хотела, чтобы это повторилось.

Маленький ;еньшень разволновалась. Забыв о приличиях, она придвинулась ближе и прильнула к телу Ци Юня. Крепко обхватив запястье мужчины, она затаила дыхание, прислушиваясь к его пульсу. Опасаясь, что так точность будет невелика, Е Цзяо осторожно коснулась пальцами его шеи и области за ушами, ловя едва заметные биения жизни.

Она долго и мягко ощупывала его шею, пока не убедилась, что с телом Ци Юня всё в порядке. Только тогда она с облегчением выдохнула.

Если в прошлый раз у Ци Юня поднялся сильный жар, то лишь потому, что Е Цзяо подпитала его слишком резко и неосторожно. С тех пор прошло несколько месяцев; Е Цзяо была очень внимательна в общении с мужем и берегла его, поэтому здоровье Ци Юня стало заметно крепче. Теперь, видя, что даже после долгого пребывания вплотную к ней у него не возникло болезненного переизбытка сил, она окончательно успокоилась.

Когда тревога отступила, руки Е Цзяо, на которые она опиралась, ослабли, и её мягкое тело всем весом прижалось к мужчине. Она легонько ткнула пальцем в подбородок Ци Юня, думая про себя: «К счастью, жара нет. Даже если я зря себя напугала, это к лучшему».

Склонив голову, она прижалась щекой к его груди. Сначала всё было спокойно, но вскоре Е Цзяо отчетливо услышала, как его сердце пропустило несколько ударов и забилось гораздо чаще. Решив, что ему неудобно под её тяжестью, она приподнялась и заботливо поправила одеяло.

Заметив, что небо уже светлеет, маленький женьшень осторожно накинула верхнюю одежду и выбралась из постели. Стараясь не разбудить Ци Юня, она медленно опустила плотный полог кровати и спустилась на пол. Раздув угли в жаровне, она дождалась, пока комната прогреется, прибрала волосы и вышла.

Однако едва Е Цзяо покинула внутренние покои, лежащий на кровати мужчина открыл глаза.

Вчера, когда Е Цзяо прислонилась к нему, Ци Юнь не захотел будить жену. Дождавшись, пока её волосы высохнут, он перенес её на кровать и лег рядом. Сначала он собирался почитать, но сам не заметил, как уснул.

В эту ночь Ци Юнь спал на удивление крепко. Ни снов, ни внезапных пробуждений в поту — кажется, он впервые в жизни узнал, что такое по-настоящему глубокий и сладкий сон. Благодаря качественному отдыху он проснулся раньше обычного.

Кто же знал, что, едва открыв глаза, он обнаружит в своих объятиях «теплое благоухание и мягкий нефрит» [2]? От неожиданности всё его тело окаменело.

Хотя они укрывались одним одеялом, Ци Юнь отчетливо помнил: перед сном они лежали чинно и ровно, сохраняя дистанцию. Но во сне тело живет своей жизнью. Проснувшись, он почувствовал, что женщина держит его за запястье.

Ци Юнь не открывал глаз. Он и сам не мог сказать, чего в нем больше: страха перед неловкостью или желания подольше сохранить этот момент нежности. Так или иначе, он решил притвориться спящим, и Е Цзяо ничего не заметила.

Когда женщина приникла к нему, Ци Юнь даже почувствовал исходящий от неё сладкий аромат османтуса. Опять этот запах... Вчера они не ели сладостей с османтусом... Ах да, масло для волос. Кажется, оно было с ароматом османтуса — он сам купил его ей в подарок.

Он пытался занять голову всякой чепухой, чтобы отвлечься, но сердце всё равно предательски ускоряло бег. Лишь когда Е Цзяо ушла, Ци Юнь почувствовал, как в ушах всё еще гулко бухает кровь, а во рту странным образом пересохло.

Глубоко вздохнув, он сел, но, опустив голову и заглянув под одеяло, тут же поспешно лег обратно. Второй молодой господин семьи Ци решил полежать еще немного, чтобы Е Цзяо не заметила его «необычного» состояния.

В отличие от напряженного Ци Юня, Е Цзяо чувствовала себя совершенно свободно, и настроение у неё было прекрасным. То, что он смог провести с ней ночь и не заболеть, явно свидетельствовало о его выздоровлении. Больше всего на свете Е Цзяо желала мужу здоровья, поэтому сейчас её сердце пело.

Сделав прическу и выбрав длинный халат цвета сирени, Е Цзяо увидела, что время еще раннее, и решила проверить свои недавно посаженные лекарственные растения. Едва она вышла из дома, как столкнулась у ворот двора с госпожой Фан, которая держала на руках Шитоу.

Е Цзяо давно не виделась со старшей невесткой, поэтому улыбнулась и сказала: — Да-сао [3] рано встала. — Затем она помахала маленькому Шитоу: — Шитоу, поприветствуй шэнь-шэнь [4].

Мальчик звонко отозвался: — Шэнь-шэнь!

Госпожа Фан вежливо кивнула Е Цзяо и дружелюбно произнесла: — Матушка сказала, что год подходит к концу, и нам нужно обсудить подготовку к празднованию Нового года. Вот я и зашла за тобой, чтобы пойти вместе.

— Да-сао, пройдите в малую комнату, отдохните и согрейтесь чаем, а я сейчас приду, — ответила Е Цзяо и поспешила к веранде, чтобы позвать служанку.

Сяо Су подбежала к хозяйке:

— Вторая молодая госпожа.

— Где те два горшка с «цветами удачи», что мы принесли вчера? — спросила Е Цзяо, оглядываясь по сторонам.

Сяо Су указала на боковой флигель: — Они выглядели такими хрупкими, что вчера второй молодой господин велел занести их внутрь. Побоялся, что если оставить во дворе, они замерзнут.

Е Цзяо вздохнула с облегчением. Хорошо, что муж такой предусмотрительный: она совсем забыла про цветы, и если бы не распоряжение Ци Юня, за ночь от них бы ничего не осталось.

Вместе с Сяо Су она вошла во флигель, присела и коснулась ярко-красных лепестков. Те всё еще выглядели поникшими. Эти цветы должны расти в воде; в земле им было плохо.

Е Цзяо встала, огляделась и указала на большой чан, где обычно держали рыб: — Можно мне воспользоваться этим?

Сяо Су хотела было спросить зачем, но вовремя вспомнила, как Ци Юнь ради Е Цзяо велел сравнять с землей все клумбы в саду, и тут же прикусила язык, закивав: — Вторая молодая госпожа, делайте всё, что пожелаете. Мне выбросить рыбу?

Е Цзяо опешила, а затем рассмеялась: — Нет, зачем же выбрасывать? В такой холод они сразу погибнут. Пусть плавают там. Позже аккуратно достань эти два цветка, не повредив корни, отряхни землю и просто поставь в воду. И не оставляй на улице — если вода замерзнет, будет плохо. Поставь в доме.

«Цветы удачи» во времена, когда Е Цзяо была маленьким женьшенем, назывались цветами Фэнъюань. В воде они росли сами по себе, не требуя ухода — только немного солнца и тепла, и они разрастались с дикой силой. У госпожи Дун они не прижились, потому что та посадила их в землю. Точно так же, как и камнепочка — в почве они долго не живут.

Сяо Су кивнула, принимая указания. Е Цзяо еще раз всё объяснила и, не желая заставлять госпожу Фан ждать, накинула темно-фиолетовую накидку с меховым воротником и вышла к невестке.

Однако госпожа Фан не пошла в дом, а прогуливалась по двору Е Цзяо, и чем больше она видела, тем больше ужасалась. Раньше она уже бывала здесь. Пусть она не была великой поэтессой, но ценила красоту и эстетику Ци Юня, даже если побаивалась его самого.

Особенно её восхищали две редкие хризантемы сорта «Пурпурный дракон, лежащий в снегу» — их лепестки, оранжево-красные с одной стороны и ярко-желтые с другой, выглядели невероятно роскошно. Сегодня госпожа Фан специально пошла кружным путем, надеясь полюбоваться ими, пока они не отцвели.

Кто же знал, что двор изменился до неузнаваемости!

Не только «Пурпурного дракона» — вообще никаких цветов не осталось. На их месте росли какие-то странные, по мнению госпожи Фан, сорняки. Цветки мелкие, формы причудливой — такое и гостям-то показать стыдно.

Ей стало по-настоящему жаль утраченной красоты. Когда Е Цзяо подошла, она не удержалась от вопроса: — Цзяо-нян, почему твой двор так преобразился?

Е Цзяо, прижимая к себе грелку для рук, с улыбкой ответила: — Я захотела выращивать лекарственные травы, и муж велел всё перекопать.

«Перекопать?!» — госпожа Фан вытаращила глаза. Она смотрела на Е Цзяо и думала: «Как такая милая девушка может быть такой расточительной?»

— От трав есть польза, — продолжала улыбаться Е Цзяо. — А те цветы... Ну, стояли они красивые, и что? Здоровью мужа они никак не помогали. Лучше уж растить то, что приносит пользу.

Госпожа Фан так расстроилась, что потеряла всякую осторожность в словах: — Если второму брату нужны лекарства, можно ведь просто пойти в лавку. Зачем огород городить? Те цветы... они ведь были такими ценными. Ужасно жаль.

Раньше Е Цзяо просто промолчала бы — ей не было дела до кого-либо, кроме Ци Юня. Но после вчерашней ссоры у винной лавки и вечерних рассказов мужа она начала кое-что понимать. Ей повезло встретить хорошего человека, а остальные... Маленький женьшень считала, что люди — как демоны: бывают те, кто ест людей, а бывают те, кто спасает. Не все вокруг желают добра.

Иногда нужно уметь за себя постоять.

Е Цзяо посмотрела на госпожу Фан, и её голос остался таким же мягким и нежным: — Да-сао, это двор мужа, и он сам решил его перекопать. Если вам так хочется посмотреть на цветы, в главном саду их предостаточно, они тоже очень красивые.

Маленький женьшень искренне не понимала: муж ведь говорил, что дела их двора — это только их дела. Почему невестка так переживает?

Госпожа Фан привыкла к мягкости Е Цзяо и не учуяла подвоха. Как раз в этот момент Шитоу закричал, тыча пальцем в сливу мэйхуа, что она очень красивая, и он хочет сорвать веточку для мамы и шэнь-шэнь. Все рассмеялись, и за играми с ребенком тема перекопанного сада была забыта. Так они мирно дошли до покоев Лю-ши.

Госпожа Лю позвала невесткок, чтобы обсудить расходы на праздник. Конец года — время затратное. Нужно подготовить подарки для арендаторов, праздничные столы, фейерверки, новую одежду — деньги утекали рекой. Семья Ци была богатой, но справедливой: они никогда не притесняли своих крестьян и щедро одаривали их к праздникам. К тому же статус обязывал поддерживать связи и делать подношения нужным людям. В семье Ци жили на широкую ногу, деньги приходили легко, но и тратились быстро.

Госпожа Лю перебирала четки в руках, переводя взгляд с Е Цзяо на госпожу Фан. Голос её звучал спокойно: — В этом году у нас много радостей: второй сын женился на Цзяо-нян, Шитоу окреп, да и дела в поместьях и лавках пошли в гору.

Е Цзяо улыбалась, а госпожа Фан напряглась. Она знала, что свекровь не станет звать их просто ради похвалы, поэтому сделала вид, что занята Шитоу, а сама превратилась в слух.

— Однако в следующем году мы планируем расширять дела, и свободных средств в общей кассе может не хватить, — продолжила госпожа Лю. — Мы с отцом вчера посовещались. Год был удачным, поводов для радости много, поэтому праздничные столы должны быть богаче обычного. Часть расходов покроет общая касса, но не должны ли и ваши семьи внести свой вклад? Скажем, отдать половину от десятины (п.п.: 5%) от ваших доходов за конец года. Согласны?

Поскольку это касалось внутренних дел дома, госпожа Лю первым делом спросила мнение невесткок.

Е Цзяо не видела в этом ничего плохого. Ци Юнь постепенно вводил её в курс семейных дел, и она знала ситуацию. Они живут одной семьей, едят сладости с общей кухни, а в следующем году семья поможет им с новой лавкой. Маленький женьшень считала правильным выделить немного денег на общий праздник.

Но госпожа Фан думала иначе. По характеру она была из тех, для кого «не найти денег на дороге — всё равно что потерять». Она не была злой, просто очень прижимистой и расчетливой. В её представлении доходы от поместья Ци Чжао и винной лавки Ци Юня были вещами несопоставимыми. То, что лавка в последнее время стала приносить больше, она считала случайностью — ну, повезло один раз, с кем не бывает? В конечном счете, поместье всегда стабильнее и прибыльнее, а значит, платить ей придется больше.

Раньше, когда госпожа Лю заводила такие разговоры, госпожа Фан всегда поглядывала на Ци Юня. Тот тогда только и думал, как бы поскорее умереть, делами не занимался, и доходов почти не было, поэтому свекровь с него ничего не брала. А чтобы не обижать старшего сына, не брала и с Ци Чжао. Теперь же лавка приносила прибыль, и свекровь решила вернуться к этой идее, да еще и в процентном соотношении!

Поместье приносит много, и если отдавать долю от прибыли, разве она не окажется в убытке по сравнению с другими? На самом деле, эта сумма была пустяковой, и госпожа Фан не обеднела бы, но сама мысль о том, что она заплатит больше остальных, причиняла ей почти физическую боль.

Она преданно посмотрела на госпожу Лю и тихо спросила:

— Матушка, а можно иначе?

Госпожа Лю взглянула на неё:

— Как же?

В голове Фан-ши так и защелкали костяшки счетов:

— Давайте не будем считать доли. Пусть обе семьи внесут одинаковую сумму. Это ведь наш общий сыновний долг, нехорошо, если кто-то будет выделяться. — Она сделала паузу. — Я поговорю с мужем. Сколько внесет второй брат, столько внесем и мы. Ни на медную монету меньше.

Звучало так, будто она печется о достоинстве младшего брата, но на деле она просто не хотела переплачивать. Она была уверена, что доходы Ци Юня всё равно невелики. Если они внесут столько же, сколько он, то и свекровь будет довольна «равенством», и они сэкономят. В её мире не существовало варианта, при котором лавка Ци Юня могла бы принести больше, чем их поместье.

Госпожа Лю лучше всех знала истинное положение дел в обеих семьях, но промолчала. Она лишь повернулась к Е Цзяо:

— Цзяо-нян, ты согласна?

Е Цзяо, всегда послушная перед свекровью, ответила:

— Муж велел мне во всем слушаться матушку. Если матушка согласна, то и я согласна.

Госпожа Лю кивнула и бросила на госпожу Фан долгий, нечитаемый взгляд. Ничего не объясняя, она мягко произнесла: — Раз так, пусть будет по-твоему.

Лицо госпожи Фан расплылось в широкой улыбке. Она ликовала: «Снова удалось сэкономить, какая удача!»

[1] Пустой огонь (虚火, xū huǒ) — термин традиционной китайской медицины. Состояние, при котором из-за истощения жизненных сил (Инь) возникает ложный жар, проявляющийся в раздражительности, лихорадке или бессоннице.

[2] Теплое благоухание и мягкий нефрит (温香软玉, wēn xiāng ruǎn yù) — классическая китайская идиома, описывающая нежность и притягательность женского тела.

[3] Да-сао (大嫂, dà sǎo) — вежливое обращение к жене старшего брата.

[4] Шэнь-шэнь (婶婶, shěn shen) — обращение к жене младшего брата отца (в данном случае — к тете, жене младшего дяди).

Дело было улажено. Лю-ши выглядела весьма довольной, да и Фан-ши была совершенно удовлетворена.

Е Цзяо же держала Шитоу на руках, отламывая кусочки пирожного и скармливая их ему. Годовалый малыш радостно ел, а дожевав, приговаривал: «Тетя, тоже ешь», — что выглядело невероятно мило.

Лю-ши, глядя на Шитоу, тоже улыбнулась:

— Нашему Шитоу в будущем точно не придется беспокоиться о поиске жены.

Обе невестки рассмеялись вслед за ней. Шитоу еще не понимал, что такое жена; сейчас для него гораздо важнее были пирожные.

Поговорив еще немного, Фан-ши забрала Шитоу и ушла, а Е Цзяо осталась во дворе госпожи Лю.

Женщина посмотрела на невестку; ее улыбка стала более искренней, и она протянула руку:

— Цзяо-нян, иди сюда, присядь рядом со мной.

Е Цзяо послушно подошла и села. Лю-ши мягко взяла девушку за руку, и чем больше на нее смотрела, тем больше она ей нравилась. На самом деле, по мнению госпожи Лю, обе ее невестки были очень даже хороши по сравнению с невестками в других семьях.

Свободные деньги в доме часто вызывают зависть. Одно дело, когда завидуют чужие, с этим еще можно мириться, но чаще всего зависть возникает среди своих же: один тянет в одну сторону, другой — в другую, и из-за этого рушатся некогда благополучные семьи.

Лю-ши была хорошего происхождения. Живя в родительском доме, она насмотрелась на интриги и борьбу на женской половине, устала от этого и прониклась отвращением. Именно поэтому она выбрала отца Ци — человека без могущественного клана за спиной и без большого числа родственников, которые могли бы ее контролировать.

Выйдя замуж и войдя в семью Ци, госпожа Лю уделяла особое внимание выбору жен для своих сыновей.

Фан-ши выбрала именно она. И хотя поначалу Лю-ши не разглядела в ней такой мелочности, но та заключалась лишь в том, что она крепко сжимала кулаки, держась за свое добро. Она никогда не зарилась на то, что ей не принадлежало, и никогда не протягивала руки за чужим.

То, что порой она вела себя некрасиво — было правдой, но это оставалось в пределах терпимого. К тому же она прекрасно воспитывала Шитоу, поэтому в целом Лю-ши была ею довольна.

А что до мелких недостатков, то достаточно было иногда делать ей внушения. Вспомнив недавнее предложение Фан-ши, Лю-ши едва заметно, с легкой досадой вздохнула, но не стала зацикливаться на этом, переведя взгляд на Е Цзяо.

Эту жену для второго сына они взяли на редкость удачно.

Мягкая по характеру, послушная и знающая правила приличия. К тому же слуги поговаривали, что Е Цзяо учится читать и писать вместе с Ци Юнем, что заставляло госпожу Лю ценить ее еще выше.

Но что еще важнее — после появления Е Цзяо, Ци Юню становилось все лучше и лучше. И в плане здоровья, и в плане деловой хватки — разница с тем, что было раньше, была колоссальной.

Мать лучше других знает, чего стоят ее сыновья. Ее Далан был отзывчивым, усердным и щедрым человеком; доверив ему поместья семьи Ци, можно было ни о чем не беспокоиться. Саньлан отличался тягой к знаниям, с юных лет уже мог обучаться в лучшей академии, и его будущее было безграничным.

Но, на взгляд Лю-ши, ее второй сын был умен не по годам, обладал феноменальной памятью, в учебе никому не уступал, а голова у него работала проворнее, чем у кого-либо. Если бы только у него было крепкое здоровье, он достиг бы самых больших высот.

Чем больше она об этом думала, тем больше ей было жаль. Госпожа Лю пролила немало слез из-за Ци Юня, постоянно виня себя в том, что не смогла подарить ему здоровое тело.

Теперь же, когда Ци Юню на глазах становилось лучше, что бы там ни думали другие, Лю-ши твердо верила: это Будда услышал ее искренние молитвы и в ответ на них послал ей благословенную невестку, благодаря которой Ци Юнь и пошел на поправку.

Обычно, в присутствии Фан-ши, Лю-ши не выказывала излишне своей любви к Е Цзяо. Как свекровь, она прекрасно понимала, что значит держать чашу с водой ровно.

Но сейчас, когда осталась только Е Цзяо, улыбка Лю-ши стала гораздо теплее; невестка нравилась ей всё больше.

Вспомнив о просьбе Ци Юня, госпожа Лю с улыбкой произнесла:

— Цзяо-нян, приходи ко мне почаще в эти дни. У меня тут есть несколько коробочек хороших румян. Позже вы с Лю-момо вместе выберете, и я подарю одну тебе.

На самом деле, румяна были лишь предлогом: Лю-ши собиралась поручить пожилой служанке научить Е Цзяо пользоваться косметикой.

По идее, девушка должна учиться наносить макияж еще в родительском доме. Но Лю-ши знала о скверном характере второй невестки из семьи Е и прекрасно понимала, что в девичестве Е Цзяо этим никто не занимался. Услышав просьбу Ци Юня, женщина прониклась жалостью к своей второй невестке и решила поручить служанке обучить её.

Однако она не стала говорить об этом прямо, чтобы не читать нотаций. Она лишь сказала, чтобы та пришла выбрать румяна, а заодно Лю-момо покажет ей, как ими пользоваться — так она берегла самолюбие Е Цзяо.

Е Цзяо с улыбкой согласилась, а в голове у нее всплыл вчерашний образ Ци Юня, когда он рисовал ей брови, и улыбка на ее губах стала еще шире.

Тем временем Фан-ши, неся Шитоу на руках, вернулась в свой двор. Чувствуя, что ей удалось сэкономить серебро, она пребывала в прекрасном расположении духа и весь день была особенно радостной.

Но когда вечером она рассказала об этом Ци Чжао, тот пришел в ярость.

— Думаешь, никто не видит твоих мелких хитростей? Матушка столько лет управляет домом, она твои замыслы насквозь видит. Она не высказала всё прямо только ради того, чтобы сохранить тебе лицо. А ты и впрямь решила, что смогла кого-то обмануть?

Несмотря на гнев, Ци Чжао все же любил и уважал Фан-ши. Он старался не повышать голос — в конце концов, свою жену нужно беречь; но то, что Фан-ши раз за разом вытворяла подобные вещи, вызывало у него головную боль.

У Фан-ши, однако, была своя правда:

— Раньше каждый раз, когда у нас появлялся доход, мы отдавали его в семью. Отец и мать должны видеть нашу сыновнюю почтительность. В этот раз речь идет лишь о небольших расходах на Новый год, я ведь не сказала, что не дам ни гроша. Раньше всё было так же, как у второго брата, вот и в этот раз должно быть так же.

Услышав эти слова, Ци Чжао почувствовал, как в висках застучала боль.

Но он не стал сразу возражать. Вместо этого он велел войти слугам и унести ничего не понимающего Шитоу, чтобы их громкие споры не напугали сына.

А когда нянька унесла мальчика, Ци Чжао закрыл дверь и сказал Фан-ши:

— Теперь мы говорим за закрытыми дверями. Пойми же, дело вообще не в серебре, а в лице! Я — старший сын, я должен обладать великодушием старшего брата. Ты это понимаешь?

Ци Чжао был первенцем. Будучи старшим сыном, он от рождения нес на себе более тяжкое бремя ответственности, чем остальные, но, соответственно, и преимуществ получал больше.

Ци-далан глубоко вздохнул, стараясь сохранять спокойствие:

— Ты ведь знаешь, что главный доход семьи всегда приносили поместья. Отец с матерью передали их мне не потому, что я такой способный, а потому, что я — старший брат. Я должен заботиться о семье, заботиться о младших братьях — именно поэтому поместья доверили мне. Во всех делах не бывает так, чтобы получать одни выгоды и ничем не жертвовать.

Фан-ши поджала губы, на ее круглом лице отразилась обида:

— Раз уж ты заговорил о выгоде, так матушка недавно шила новую одежду, а мне даже не сказала. Но я ведь промолчала?

— Это всё из-за твоей же мелочности! Увидела, что Эрлан заработал денег, и сама себя довела до того, что несколько дней пролежала в постели! — Ци Чжао от возмущения даже рассмеялся. — То, что матушка не позвала тебя шить одежду — это было предупреждением! Если и в следующий раз будешь злиться по пустякам, то снова останешься без обновок.

Услышав это, Фан-ши рассердилась не на шутку. Хотя она была грамотной, сердце у нее было нешироким. Высокие моральные принципы, о которых только что распинался Ци Чжао, она не запомнила, а вот последняя фраза ударила в самое уязвимое место:

— Я всё поняла. Ты просто меня не любишь!

Ци Чжао опешил:

— Я недостаточно тебя люблю? Я обеспечиваю тебя всем, едой и одеждой, как еще я должен тебя любить?

Фан-ши поперхнулась, не находя слов для возражения, но тут же сверкнула глазами и выдала:

— А ты посмотри на второго брата, как он относится к жене! Узнал, что невестка любит лекарственные травы, и весь двор перекопал ради нее! А ты? Я и так осталась без новой одежды, а ты еще и отчитываешь меня.

Ци Чжао посмотрел на нее с бессилием:

— Так мне тоже перекопать наш двор?

Фан-ши засуетилась:

— Только не это! Цветы и травы в нашем дворе я выращивала с такой заботой, даже не думай.

Ци Чжао видел, что Фан-ши снова увела разговор не туда. К тому же он не отличался красноречием; рассуждать здраво он мог, но спорить с ее нелепыми придирками был не в силах, да и желания пререкаться с Фан-ши у него не было.

Глядя на жену, которая нисколько не раскаивалась, Ци Чжао подумал про себя, что она уже рассказала о своем способе матери, и та согласилась. Дело сделано, ничего не изменишь. В крайнем случае, он сам пойдет и извинится перед вторым братом.

Подумав об этом, Ци Чжао со вздохом махнул рукой: — В этот раз пусть будет так. Эрлан — человек способный. И не стоит тебе каждый день высматривать, сколько серебра он заработал, перестань забивать голову всякой чепухой.

Фан-ши не была по-настоящему глупой и понимала, когда нужно остановиться. Она послушно кивнула и даже услужливо подошла помочь мужу переодеться и налила ему теплой воды. Но в глубине души к словам мужа она отнеслась весьма беспечно.

Торговля — это как поле боя. Ну заработал Ци Юнь немного деньжат, а кто на Новый год не ест пельмени? А вот ремесло ее мужа — это долговечное занятие, с которым никому не сравниться.

Придя к этой мысли, Фан-ши почувствовала, как на душе у нее стало гораздо легче.

А Е Цзяо, вернувшись, первым делом не стала рассказывать Ци Юню о деньгах, а с восторгом сообщила:

— Муж, Лю-момо так здорово умеет пудриться! Она еще подобрала мне целый набор косметики, сказав, что со всем этим будет выглядеть гораздо красивее.

Ци Юнь как раз закончил просматривать бухгалтерские книги. Будучи крайне довольным доходами этого месяца, он, услышав слова Е Цзяо, закрыл гроссбух и с улыбкой посмотрел на нее.

Но стоило ему взглянуть, как его взгляд замер.

Что Е Цзяо красива, Ци Юнь знал. Что косметика может сделать человека еще прекраснее, он тоже знал. Но чего Ци Юнь не знал, так это того, что его Цзяо-нян может быть настолько ослепительно великолепной.

Лю-момо и впрямь мастерски наносила пудру, да и румяна были наложены безупречно: легкий румянец на щеках напоминал утреннюю зарю, а капля алого цвета на губах делала их похожими на вишню. Когда она улыбалась, казалось, будто распускается прекрасный цветок.

Это был первый раз, когда Ци Юнь видел Е Цзяо с макияжем. До этого он сам наносил ей лишь легкие штрихи, и это было далеко не идеально, в лучшем случае — сносно. Но теперь, когда румяна и помада были подобраны с такой точностью, Ци Юнь понял, почему так много женщин обожают наряжаться.

Она действительно выглядела потрясающе. В отличие от чистой и изящной красоты, существующей без косметики, сейчас его жена была подобна истинному цветку богатства.

Е Цзяо не обратила внимания на его оцепенение. Шагнув внутрь, она встала рядом с ним и, улыбаясь, засунула руки ему за пазуху, чтобы он их согрел, приговаривая: — Матушка велела приходить к ней в эти дни, заодно смогу поучиться у Лю-момо.

Ци Юнь приоткрыл было рот и только тут вспомнил, что сам просил об этом Лю-ши, поэтому ответил:

— Хорошо.

Е Цзяо склонила голову набок, приподняв лицо, чтобы Ци Юню было видно:

— Лю-момо сказала, что это брови в стиле «далекие горы». Рисовать их непросто. Сегодня я несколько раз пробовала, но так и не смогла научиться. Впредь ты будешь рисовать мне их, хорошо?

Ци Юнь согласился почти без колебаний:

— Договорились.

Он и без того оберегал свою жену и всегда исполнял все ее просьбы. А уж когда она просила таким мягким голосом, разве мог он сказать «нет»?

Но, согласившись, Ци Юнь мысленно ущипнул себя.

Какова была его изначальная цель, когда он отправлял Е Цзяо учиться макияжу? Забыл? Разве не потому, что сам он не умел рисовать брови, он попросил матушку найти человека, который научил бы Цзяо-нян? А в итоге эта обязанность — рисовать брови — всё равно легла на его собственные плечи!

Но, глядя на Е Цзяо, Ци Юнь не испытывал ни малейшего сожаления. Каким-то непостижимым образом он даже начал понимать тех безрассудных правителей, что губили свои страны из-за женской красоты.

Ради такого человека... даже если она попросит луну с неба, он послушно потащит лестницу, чтобы достать ее...

Улыбнувшись, Ци Юнь протянул руку и нежно коснулся кончика брови Е Цзяо.

Надо будет рисовать — будет рисовать. Подумаешь, придется выучиться еще одному делу. Если он сможет каждый день рисовать брови собственной жене, это будет величайшей радостью в жизни.

Е Цзяо же, не заметив богатой внутренней борьбы своего мужа, завела разговор о том, что Лю-ши просит обе семьи скинуться деньгами. У маленького женьшеня была отличная память. Она слово в слово запомнила всё, о чем они только что говорили, и заодно пересказала Ци Юню то самое предложение Фан-ши.

Выслушав ее, Ци Юнь глубоко задумался и слегка нахмурился; на его лице появилось выражение какой-то необъяснимой безысходности.

Заметив это, Е Цзяо мягко взяла его за руку и тихо спросила:

— Что случилось? Что-то не так?

Ци Юнь поднял на нее глаза, улыбнулся и, потянув Е Цзяо к себе, усадил рядом:

— Всё в порядке, просто будем делать так, как распорядилась матушка. Эти деньги — сущие копейки. У матушки на этот счет свои соображения.

— Мне не жалко серебра. Матушка сказала, что в следующем году деньги семьи пойдут на ремонт поместий и строительство лавок. В конечном счете, они всё равно будут потрачены на тебя и старшего брата. Раз сейчас нужно сдать деньги, значит, сдадим, — произнося это, Е Цзяо потянулась, стянула со стола Ци Юня кусочек пирожного из бобовой пасты и отправила себе в рот.

Ци Юнь пододвинул тарелочку с пирожными поближе к ней, со смешинкой в глазах наблюдая за ней:

— Цзяо-нян теперь мыслит так широко. Какая умница.

За время, проведенное вместе, Ци Юнь уже понял, что Е Цзяо любит хвалить других, но и сама обожает похвалу. И действительно, стоило ему произнести эти слова, как Е Цзяо разулыбалась, а ее глаза превратились в полумесяцы.

Ци Юнь протянул ей еще одно пирожное и сказал:

— Раз матушка приняла решение, изменить его, пожалуй, не удастся. Впрочем, когда придет время сдавать отчетность, я просто извинюсь перед старшим братом — этого будет достаточно.

Е Цзяо немного не понимала: по поведению Фан-ши сегодня было ясно, что выгоду получила она, а их семья осталась в убытке. Так почему ее муж собирается извиняться перед старшим братом?

Впрочем, Ци Юнь не стал пускаться в долгие объяснения, а Е Цзяо не стала допытываться. В конце концов, за коммерческими делами приглядывал муж, а маленькому женьшеню оставалось только с удовольствием уплетать пирожные.

Тем вечером на улице пошел снег. Е Цзяо мирно спала, уютно устроившись в объятиях Ци Юня, совершенно не подозревая о том, что снаружи разыгралась метель. Этот снег шел целых четыре дня. И когда он наконец прекратился, настал день, когда управляющие должны были сдавать годовые отчеты.

Е Цзяо и раньше не особо жаловала снег. Хоть маленький женьшень семя и обладала способностью исцелять и питать других, сама она оставалась лишь растением — с листьями и корнями. Ей нужно было греться на солнышке, впитывать духовную энергию неба и земли, а еще — «есть» почву.

В снежную пору становилось не просто холодно: небо затягивало хмурыми тучами, скрывавшими солнце, дул пронзительный ледяной ветер, а земля так твердела, что, пытаясь «поесть», маленький женьшень чувствовала на зубах ледяную крошку.

Раньше, едва выпадал снег, Е Цзяо, уже принявшая человеческий облик, ленилась выходить на улицу. Она предпочитала отсиживаться в комнате вместе с Ци Юнем. Лишь изредка, следуя заведенному порядку, она выносила горшок с травой Камнепочки, надеясь поймать хоть лучик солнца, а всё остальное время проводила в тепле.

Но в этот раз всё было иначе. Е Цзяо договорилась с Лю-ши, что будет каждое утро приходить к ней учиться искусству макияжа, а раз обещала — надо выполнять. Даже если маленький женьшень не любила снег, она приходила вовремя, не заставляя Лю-ши ждать понапрасну.

Госпожа Лю, жалея невестку, подарила ей одну из своих шелковых накидок. И вот, все те дни, пока снег то падал, то прекращался, Е Цзяо неизменно ходила с грелкой для рук в расшитом плаще. Холодный ветер не только не пробирал её до костей, но и помог ей перестать бояться непогоды. Ко всему привыкаешь, и страх уходит.

Сегодня был день отчетов управляющих. Ци Юнь не пошел в кабинет к управляющему Суну, и велел тому ждать на переднем дворе. Сам же он остался в комнате, чтобы позавтракать вместе с Е Цзяо.

Глядя на то, как за окном утихает метель, Е Цзяо с улыбкой произнесла:

— Несколько дней не было солнца, сегодня наконец-то посветлело.

В эти пасмурные и морозные дни она не выносила Камнепочку на улицу, боясь, что холод погубит это нежное и хрупкое создание. Возможно, к другим лекарственным травам Е Цзяо и проявляла заботу — следила, чтобы их вовремя полили или укрыли от ветра, — но не более того. К Камнепочке же отношение было особенным. Стоило лишь взглянуть, как бережно она растит её в тепле, чтобы понять: эта трава ей очень дорога.

И дело было вовсе не в красоте цветка или его аромате. Просто это растение могло спасти жизнь.

Сейчас Камнепочка цвела вовсю. Обычно она распускалась зимой, чтобы весной дать плоды, но для этого требовалась постоянная подпитка энергией женьшеня и солнечный свет. Е Цзяо прилагала все усилия, чтобы получить три плода. Пусть здоровье мужа и стало крепче, маленький женьшень не собиралась расслабляться — средство, спасающее жизнь, лучше всегда иметь под рукой.

Ци Юнь с улыбкой взял вареное яйцо, покатал его по столу, надламывая скорлупу, и принялся очищать.

— Пейзаж после снега особенно красив, — заговорил он. — У нас в саду растет несколько сливовых деревьев, сейчас они как раз должны быть в самом цвету. Это недалеко от переднего двора. Когда я закончу с делами, давай сходим полюбуемся зимним садом?

Е Цзяо легонько потянула его за руку:

— Когда снег тает — холоднее всего. Сянгун, тебе лучше не выходить.

— Разве Цзяо-нян не купила мне шубу? Я надену её, возьму грелку и не замерзну, — ответил Ци Юнь, кладя очищенное яйцо в чашку жены. — К тому же, если собрать цветы сливы после первого снега, вода из них получается сладкой. А еще из них выходят чудесные сливовые лепешки. Пусть Те Цзы возьмет бамбуковую корзину и ножницы, а вечером мы попросим поваров приготовить их для тебя.

Е Цзяо не отрывала взгляда от рук Ци Юня. Сами по себе вареные яйца она не слишком жаловала — суховатому желтку она предпочитала яичницу или нежный паровой омлет. Но Ци Юнь говорил, что вареные яйца куда питательнее и полезнее для здоровья, поэтому она послушно съедала по одному каждое утро.

Вкуснее они от этого не становились, и каждый раз Е Цзяо приходилось буквально заставлять себя глотать их. Но ей очень нравилось смотреть, как Ци Юнь их чистит. У него были красивые руки с длинными тонкими пальцами и крепкими суставами. Исчезла былая мертвенная бледность — теперь, когда Ци Юнь пошел на поправку, на его лице появился румянец, а кожа на руках больше не отливала синевой, напоминая теперь гладкий нефрит.

Е Цзяо обожала его руки. Всё, что он ими делал, выглядело необычайно изящно — даже чистка яиц.

Услышав слова Ци Юня, она подняла голову. Раз он обещал надеть ту теплую шубу, значит, точно не простудится. Она кивнула в знак согласия, а при упоминании сладостей из цветов сливы её лицо и вовсе озарилось улыбкой. На самом деле за свою тысячелетнюю жизнь в горах она видела бесчисленное множество сливовых деревьев под снегом, но никогда не считала их чем-то особенным. Однако стоило Ци Юню сказать, что их можно есть, как она тут же воодушевилась.

Даже если маленький женьшень никогда не пробовала ничего подобного, для неё Ци Юнь был мастером на все руки. И раз муж сказал, что это вкусно — значит, так оно и есть.

Закончив завтрак, Ци Юнь, укутавшись в плотную шубу, отправился в парадную залу, а Е Цзяо накинула плащ, собираясь к Лю-ши.

Служанка Сяо Су, завязывая тесемки накидки, пробормотала:

— Вторая молодая госпожа, ваш прежний плащ был такого яркого цвета! Он бы так красиво смотрелся на фоне снега. Почему вы решили надеть этот, красный?

Не то чтобы красный был плох, но, на взгляд Сяо Су, фасон казался староватым и не так выгодно подчеркивал красоту хозяйки.

Маленький женьшень погладила девочку по голове и с улыбкой ответила:

— Это подарок матушки. Когда она отдавала его мне, то сказала, что привезла его из родительского дома, а значит, очень им дорожит. Раз она подарила его мне, я должна его носить, чтобы она видела: я искренне ценю её доброту. Это как если бы ты подарила мне что-то — тебе ведь было бы приятно увидеть, что мне вещь пришлась по душе, верно?

Сяо Су была ребенком лет десяти, но сообразительным — намек поняла сразу. А научила этому Е Цзяо старая знакомая — лисица. Та как-то сделала своему возлюбленному-ученому кисть из собственного меха, а когда тот забыл ею воспользоваться, лиса долго таскала его за уши и отчитывала. Е Цзяо, будучи тогда еще просто корнем в земле, наблюдала за этим с изумлением и крепко запомнила урок.

Если тебе что-то дарят, нужно этим пользоваться — носить или применять на деле, иначе это будет неуважением к чужой щедрости. Маленький женьшень всегда умела учиться на чужом опыте.

Е Цзяо взяла теплую грелку и, запахнув плащ, вышла за порог. Обычно она редко брала грелку с собой — разве что в сильный снегопад. Маленький женьшень прекрасно о себе заботилась, хорошо питалась и любила движение, так что здоровье у неё было отменное. Она не мерзла так, как Ци Юнь, и порой грелка в руках ей даже мешала, вызывая духоту.

Но сегодня Фан-ши тоже должна была быть у госпожи Лю, а значит, она наверняка возьмет с собой маленького Шитоу. Мальчик обожал Е Цзяо и каждый раз требовал, чтобы она его обняла. Е Цзяо боялась принести с улицы холод и застудить ребенка, ведь дети не такие крепкие, как взрослые. Поэтому она заранее согревала руки и грудь грелкой, чтобы её объятия всегда были теплыми.

Едва она переступила порог, как, прежде чем она успела разглядеть Лю-ши и Фан-ши, раздался звонкий голосок:

— Эр-шэнь-шэнь! Шитоу был послушным! Эр-шэнь-шэнь, обними!

Е Цзяо подняла взгляд и увидела Лю-ши и Фан-ши, сидевших в гостиной с чашками чая. Маленький Шитоу был укутан в несколько слоев одежды, а на голове у него красовалась шапочка в виде тигренка, прикрывающая ушки. Выглядел он невероятно умилительно.

От этой картины Е Цзяо невольно заулыбалась. Человеческие детеныши всегда вызывали нежность, а Шитоу сейчас напоминал пухлый сладкий рисовый шарик — юаньсяо.

Сняв плащ и отдав его вместе с грелкой Сяо Су, Е Цзяо подхватила ребенка на руки, слегка подбросив его:

— Шитоу и вправду молодец, иди к тете. — Затем она поклонилась старшим: — Матушка, невестка.

Госпожа Лю, перебирая четки, кивнула ей, а Фан-ши с улыбкой на круглом лице пригласила:

— Цзяо-нян, присаживайся. Не замерзла по дороге?

Если бы этот вопрос задали самой Фан-ши, она бы наверняка пустилась в долгие описания заснеженных троп и ледяного ветра, выставляя свой приход как настоящий подвиг, чтобы Лю-ши оценила её преданность. Но маленькому женьшеню не были присущи такие хитрости. Она честно покачала головой:

— Совсем нет. Плащ очень теплый, да и грелка в руках — мне даже жарковато стало.

Эти слова заставили Лю-ши довольно улыбнуться. Плащ был её подарком, и ей было приятно, что Е Цзяо он нравится. А Шитоу, словно в подтверждение слов тети, звонко добавил:

— Да! Эр-шэньшэнь теплая-теплая!

Его непосредственность рассмешила женщин. Е Цзяо прижала свои теплые ладони к пухлым щечкам племянника, а затем не удержалась и пару раз их ущипнула. Да, на ощупь — просто прелесть.

Фан-ши была только рада привязанности сына к Е Цзяо. В семье все должны быть близки. Пусть Фан-ши и была порой мелочна, а ученое воспитание сделало её мышление несколько косным, именно эта косность заставляла её свято верить в единство рода. Пока живы родители — семья не делится, и все несут общую ответственность за процветание или упадок дома. Ссоры и соперничество между своими — дело обычное, но внешне всё должно быть чинно и мирно. Ведь судьба каждого члена семьи неразрывно связана с родом — так велят законы, и этого не изменить. К тому же, если кто-то еще любит её сына и балует его, Фан-ши могла только порадоваться. Особенно сейчас, перед Новым годом — глядишь, и на праздничные деньги для Шитоу Е Цзяо не поскупится.

Госпожа Лю, глядя на мирно беседующих невесток, отпила чаю и, поставив чашку, обратилась к Лю-момо:

— Принеси-ка ту «Снежную гладь», что я выращивала. — А затем пояснила невесткам: — Это новый сорт хризантем, сейчас они в самом цвету. Пока ждем вестей, давайте полюбуемся.

Е Цзяо моргнула. Она пришла позже остальных и не знала, о чем шла речь.

— Матушка, каких вестей?

Лю-ши мягко ответила:

— Мужчины сейчас на переднем дворе принимают отчеты управляющих. Нам туда соваться не стоит. Но помните, мы обсуждали расходы к концу года? Вы обе должны внести свою долю. Как только они закончат расчеты, нам пришлют записи. Мы решили подождать здесь, чтобы завтра вам снова не пришлось бегать ко мне для обсуждения.

Е Цзяо уже и думать забыла про это, но теперь вспомнила. Впрочем, её это мало заботило. Серебро — вещь земная, никуда не денется. Ци Юнь сказал, что надо дать — значит, надо. А сколько именно — маленький женьшень даже не задумывалась. Она хоть и училась у мужа вести дела, но это касалось лишь тех денег, что были у неё на руках. Те же суммы, что предназначались для общих нужд дома, она никогда не считала «своими», а потому и расставаться с ними ей было не жалко.

У Фан-ши были свои мысли на этот счет, но она их не выказывала. Когда Лю-момо поставила горшок на стол, она лишь восхищенно воскликнула:

— Матушка, эта «Снежная гладь» просто великолепна! Белоснежная, лепестки словно снежинки. Чудесный цветок!

Лю-ши с улыбкой кивнула и принялась обсуждать тонкости садоводства с Фан-ши. У женщин в поместье было не так много развлечений — вышивка, хозяйство да созерцание цветов. Со временем в этом начинали находить особый смысл.

Е Цзяо же считала, что от красоты цветов толку мало, но портить всем настроение не стала. Она сидела рядом с Шитоу на руках, послушно кивала и время от времени искренне восторгалась: «Матушка и невестка так много знают!». Атмосфера была на редкость гармоничной.

В какой-то момент занавес колыхнулся, и в комнату вошел человек. Он передал Лю-момо расчетную книгу и тут же удалился. Служанка поднесла книгу госпоже. Лю-ши открыла её, бегло просмотрела записи, и в её глазах мелькнуло выражение в духе «так я и думала». Однако она не сразу заговорила о делах.

— Раз тебе так приглянулась эта «Снежная гладь», забирай её себе, — сказала она Фан-ши.

Фан-ши просияла и поспешила поблагодарить свекровь. Госпожп Лю кивнула, заметила, что Е Цзяо тоже искренне радуется за невестку, и, одобрительно хмыкнув про себя, снова открыла книгу. Дойдя до нужной страницы, она зачитала:

— Раз семья старшего брата решила вносить долю, равную доле второго брата, то так и посчитаем.

Е Цзяо послушно кивнула. Фан-ши довольно улыбнулась. Она всё тщательно рассчитала: доход с поместья Ци Чжао составлял чуть более трехсот гуаней в год. Если брать налог в половину десятины, то выходило всего пятнадцать гуаней. Доход от лавок второго брата уж точно не мог быть выше.

Но в следующую секунду Фан-ши услышала голос Лю-ши:

— В таком случае, завтра каждая из вас пусть принесет по тридцать гуаней.

От этих слов Фан-ши едва не лишилась чувств.

Тридцать гуаней… Тридцать гуаней!

Фан-ши изначально заглядывалась на драгоценную хризантему под названием «Снежная гладь», про себя радуясь, как же ей повезло сегодня получить такой цветок даром. Но, услышав слова Лю-ши, она вдруг почувствовала, как в ушах зазвенело.

Она вытаращила глаза на госпожу Лю. У нее внутри кипела уйма слов, которые хотелось высказать, но в итоге все они свелись к одной единственной фразе:

— Матушка, как это может быть тридцать гуаней…

Е Цзяо не особо разбиралась в деньгах, но по виду Фан-ши поняла, что тридцать гуаней — это немалая сумма.

Маленький женшень прикинула в уме: одна меховая шуба стоит полтора ляна, то есть один гуань и пять цяней, значит, на тридцать гуаней можно купить двадцать таких.

Кажется, это действительно много.

А госпожа Лю, казалось, давно предвидела этот вопрос. Ничуть не торопясь, она взяла чашку с чаем и сделала глоток, но, едва коснувшись ее губами, тут же отставила и сказала Лю-момо:

— Остыл. Сходи поменяй на горячий.

Пожилая служанка прекрасно понимала: Лю-ши собирается преподать Фан-ши урок.

Вообще-то от Лю-момо в таких ситуациях ничего не скрывали. Она была служанкой, пришедшей с госпожой в качестве приданого, и та никогда не таила от нее своих личных дел. Но Лю-момо догадалась: Лю-ши намеренно отсылает ее, чтобы сохранить лицо Фан-ши.

Лю-момо тут же взяла чайник и вышла, но пошла не за горячей водой, а направилась в соседнюю чайную комнату. Там она подсела к Сяо Су, которая грела руки у маленькой глиняной печурки, разломила печеный батат, и они принялись есть его вместе.

В комнате же остались лишь свекровь с двумя невестками, да несмышленый маленький Шитоу, который играл, ухватившись за руку Е Цзяо.

Госпрожа Лю хорошо знала характер Фан-ши, поэтому нынешняя сцена ее ничуть не удивила. Просто изначально она хотела успокоить ее горшком со «Снежной гладью» — кто же знал, что Фан-ши все еще так несдержанна.

Перебирая в руках буддийские четки, Лю-ши заговорила:

— В этой счетной книге все ясно записано. Дела в винной лавке Эр-лана в этом месяце шли хорошо. Хотя в остальных заведениях особых улучшений не наблюдается, один только доход с винной лавки составил шестьсот пятьдесят два гуаня. Если отбросить мелочь, то полдоли — это как раз тридцать гуаней. Как и договаривались ранее, семья Да-лана тоже должна внести эту сумму наравне с ними.

Лю-ши обрисовала ситуацию лишь в общих чертах, не вдаваясь в подробности. После долгих лет чтения сутр и поклонения Будде она привыкла сохранять бесстрастное выражение лица, по которому невозможно было прочесть никаких эмоций.

Естественно, никто не заметил того мгновенного удивления, которое промелькнуло у нее ранее. На самом деле, еще до того как получить счетную книгу, Лю-ши знала, что лавка Ци Юня процветает, но насколько именно — не могла даже предположить.

Отец Ци всегда любил и уважал ее, обсуждая с ней все домашние и внешние дела. Но даже он не до конца понимал, на что способен Ци Юнь. Старики посоветовались и решили: Эр-лан может зарабатывать деньги, но сколько именно — пока неясно.

Фан-ши считала, что Ци Юнь не сможет заработать больше Ци Чжао. В конце концов, совсем недавно они уже сдавали отчет, и тогда сто гуаней за два месяца с винной лавки считались огромной суммой. Прошел всего месяц — ну насколько больше она могла принести?

Госпожа Лю тоже должна была бы так думать, но отец Ци сказал ей: неизвестно, много ли заработает Эр-лан, но уж точно не мало. Именно поэтому Лю-ши согласилась на план Фан-ши. Ей хотелось проучить ее, чтобы та извлекла урок и впредь не была такой мелочной.

Но когда счетная книга действительно оказалась в ее руках, у Лю-ши задергался глаз.

Шестьсот пятьдесят два гуаня! Это же шестьсот пятьдесят два гуаня!

Если вычесть прибыль за предыдущие одиннадцать месяцев, то доход Ци Юня только за этот месяц составил целых четыреста гуаней!

Лю-ши так долго изучала книгу именно потому, что хотела понять, откуда ее Эр-лан взял столько денег.

Приглядевшись, она обнаружила, что помимо обычной продажи вина, Ци Юнь заключил несколько крупных контрактов с ресторанами. В следующем году он будет стабильно поставлять им вино «Юйецзю», а двум из них обеспечит напитки качеством даже выше.

Рестораны — это не обычные лавки для простолюдинов. Как только товар попадает в ресторан, его цена возрастает как минимум вдвое. Стоило подписать пару таких контрактов, и серебро потекло рекой.

Каким образом Ци Юнь смог связать винную лавку семьи Ци с ресторанами, Лю-ши не знала. Она знала лишь одно: ее молитвы Будде были услышаны, и ее Эр-лан оказался человеком с большим будущим!

Однако внешне госпожа Лю оставалась исключительно спокойной. Посмотрев на застывшую в оцепенении Фан-ши, она сказала:

— Денег действительно вышло немало, но излишки в следующем году пойдут на ремонт поместья и строительство новых торговых лавок. Они не пропадут даром, и вы в накладе не останетесь.

На самом деле, эти слова Лю-ши были более чем вежливыми и сохраняли лицо Фан-ши. Но та по своей природе всегда любила быть впереди всех, и сейчас от этой резкой отповеди у нее даже защемило в груди.

Не останутся в накладе? Да они еще как останутся в накладе!

Даже зная, что нельзя перечить свекрови, Фан-ши хриплым голосом произнесла:

— Матушка, тридцать гуаней — это правда слишком много. Нельзя ли немного уменьшить сумму?

Сказав это, Фан-ши покосилась на Е Цзяо в надежде, что та замолвит за нее словечко.

Маленький женьшень, хоть и стала человеком совсем недавно, твердо усвоила: в присутствии Лю-ши нужно слушать Лю-ши, а вернувшись домой — мужа. Встретившись взглядом с Фан-ши, Е Цзяо тихо сказала:

— Старшая невестка, почему бы тебе не пойти и не обсудить это со старшим братом?

Обсудить с мужем? Разве из этого выйдет что-то хорошее?

Фан-ши знала характер Ци Чжао: если сказать ему заплатить, он обязательно заплатит. Он даже сочтет, что внести по тридцать гуаней наравне с младшим братом — это значит нажиться за его счет. Если она расскажет ему об этом, у него хватит ума превратить тридцать гуаней в шестьдесят!

Поджав губы, Фан-ши снова посмотрела на госпожу Лю, но не успела она открыть рот, как та произнесла:

— Завтра принесете серебро, а об остальном вам расскажут Да-лан и Эр-лан. И не забивайте себе голову всякой чепухой. Во всем лучше слушайте своих мужей и побольше думайте головой. Я немного устала, возвращайтесь к себе. Будьте осторожны на обратном пути — только что выпал снег, на земле скользко.

Фан-ши поняла, что пути назад нет. И хотя внутри у нее все кипело, она не посмела больше пререкаться с Лю-ши. Ей оставалось лишь надеяться на то, что дома удастся устроить скандал Ци Чжао и найти другой выход.

Но на душе у Фан-ши было пусто, она невыразимо сожалела. Знала бы раньше — согласилась бы на первое предложение матушки! Зачем было соревноваться с Эр-ланом?

Если бы каждый платил свою долю, пятнадцать гуаней не были бы такой уж проблемой. А теперь сумма возросла вдвое!

Деньги-то у нее были, но в сравнении с тем, что могло бы быть... Она сама вырыла себе яму и сама же с разбегу в нее прыгнула. Это было словно вырезать кусок мяса из собственного сердца.

И как назло, Фан-ши не могла устроить сцену перед госпожой Лю. К тому же, только что прозвучавшие слова свекрови были на редкость строгими. Фан-ши понимала, что это был выпад в ее сторону, поэтому не посмела сказать больше ни слова. Сдерживая гнев, она подхватила Шитоу и, натянув на лицо улыбку, попрощалась.

Обычно, когда Фан-ши уходила, Е Цзяо отправлялась к Лю-момо учиться наносить макияж. Но в этот раз маленький женьшень не осталась. Она сказала госпоже Лю:

— Матушка, отдыхайте. Я пойду.

Слова Лю-ши об усталости были лишь отговоркой, но видя искреннюю заботу на лице Е Цзяо, она поняла, что ее вторая невестка — девушка чистая и добрая. Не желая разрушать вежливую выдумку, женщина улыбнулась ей:

— Хорошо, иди. Будь осторожна по пути.

Е Цзяо позвала Сяо Су, накинула плащ и, не взяв грелку для рук, просто плотнее закуталась и покинула двор свекрови.

Выйдя за ворота, маленький женьшень вспомнила слова Ци Юня о вкусных лепешках из цветов сливы, и решила заодно посмотреть на зимний пейзаж, о котором он говорил.

Как раз по пути она столкнулась с идущими навстречу Ци Чжао и Ци Юнем.

Хотя Ци Чжао и предстояло заплатить вдвое больше, по нему не было видно ни капли сожаления. Надо сказать, Фан-ши исключительно хорошо знала своего мужа: Ци Чжао никогда не придавал деньгам особого значения и уж тем более не считал, что жена его подставила.

Даже если Фан-ши сама вырыла эту яму и сама же в нее прыгнула, Ци Чжао все равно не стал бы ее винить.

Некоторым вещам нужно учить постепенно. Главное, чтобы потерянные сегодня деньги помогли ей стать более широкой души человеком — тогда они будут потрачены не зря. Ци Чжао всегда находил для Фан-ши самые заботливые оправдания.

Пожалуй, самым большим достоинством мужчин семьи Ци была их исключительная любовь и баловство своих жен.

В этот момент он как раз разговаривал с Ци Юнем. Заметив Е Цзяо в красном плаще, Ци Чжао не стал подходить, лишь издали обменялся с ней приветствиями и удалился. В поместье было еще много дел, и Ци Чжао торопился поскорее с ними разобраться, поэтому шагал он очень быстро.

Ци Юнь же быстрым шагом подошел к Е Цзяо, протянул руку и прикоснулся к ее щеке тыльной стороной ладони, согретой грелкой:

— Почему ты пришла сюда? Не холодно?

Е Цзяо склонила голову, прижимаясь щекой к его руке, и со смехом ответила:

— Разве ты не говорил, что цветы сливы после снегопада особенно хороши? Вот я и пришла посмотреть, насколько.

Уголки губ Ци Юня дрогнули в улыбке. Он опустил руку, поймал под плащом ладошку Е Цзяо и мягко сжал ее в своей ладони:

— Дел все равно нет, пойдем вместе.

Стоящий позади Те Цзы молча бросил взгляд на Ци Юня.

«Второй молодой господин, вы же только что говорили, что идете обсуждать дела с управляющими Суном и Дуном...»

Но, посмотрев на воодушевленную Е Цзяо, Те Цзы благоразумно проглотил эти слова. Второй молодой господин всегда прав, нечего ему соваться не в свое дело.

Ци Юнь повел Е Цзяо в сад неподалеку. Едва они миновали круглые лунные ворота, как перед ними предстала картина чистой белизны, украшенной яркими красными пятнами.

Е Цзяо казалось, что она повидала достаточно великолепных цветущих слив, но, увидев этот сад, поняла: даже сливовые деревья могут выглядеть совершенно по-разному.

Сад явно был кем-то тщательно спроектирован. Деревья располагались в живописном беспорядке, круглый каменный стол и скамейки укрыл белый снег, а неподалеку стоял какой-то деревянный каркас — непонятно, для чего предназначенный.

Но одни только цветы сливы уже приковали к себе все внимание Е Цзяо.

Красные, гордо цветущие бутоны были усыпаны крапинками белого снега. Он не только не скрывал очарования цветов, но, напротив, делал их еще более ослепительными.

Раньше маленький женьшень видела в основном дикорастущие сливы, в которых не было никакой изысканности. А вот заботливо выращенные деревья таили в себе особое очарование.

В чем именно заключалось это очарование, Е Цзяо объяснить не могла. Просто это была красота, понятная с первого взгляда. Приподняв подол юбки, она зашагала по снегу. Подойдя к дереву, она долго смотрела вверх, запрокинув голову, а затем на ее лице вдруг появилось расстроенное выражение.

Заметив это, Ци Юнь удивился. Он привел ее сюда, чтобы порадовать, а она, обрадовавшись на мгновение, вдруг надула щеки и начала злиться на что-то.

Покрепче сжав ее руку, он тихо спросил:

— Что случилось?

Е Цзяо подняла на него взгляд и скривила губы:

— Я ведь уже так долго учусь читать и писать, но мне кажется, что я все еще ничего толком не умею.

— Иероглифы можно тренировать постепенно, не спеши, — Ци Юнь решил, что она расстраивается из-за своего круглого, пухлого почерка, и невольно улыбнулся.

Как ни странно, Е Цзяо все схватывала на лету. Даже медицинские трактаты, которые, по мнению Ци Юня, обычный человек и понять бы не смог, стоило ему прочесть несколько раз — она запоминала их дословно и без единой ошибки. Она была умнее многих ученых мужей.

И только с каллиграфией у нее никак не клеилось. Иероглифы всегда получались круглыми, как колобки. Выглядело это мило, и чем больше она тренировалась, тем милее они становились. Если раньше ее иероглифы просто "полулежали", то теперь они "расселись" окончательно и даже не думали вставать.

Ци Юня это ничуть не смущало. Главное, чтобы его женушке было хорошо. А каким там почерком она пишет — неважно, круглые иероглифы — это ведь так очаровательно.

Но Е Цзяо расстраивало вовсе не это. Точнее, превращать иероглифы в шарики ей тоже не особо нравилось, но сейчас она страдала явно не из-за каллиграфии. Она указала на сливовое дерево перед собой и сказала:

— Я так долго смотрю на них, но кроме слова «красиво» больше ничего не могу подобрать.

Другие вон как складно говорят, а у маленького женьшеня в голове всплывает только «красиво» да «прекрасно», и больше ни единого словечка.

Услышав это, Ци Юнь все же не сдержался и, обняв Е Цзяо, рассмеялся. У его Цзяо-нян был удивительный дар делать любую ситуацию невероятно забавной и живой. Настоящее сокровище.

Е Цзяо подумала, что он смеется над ней. Она уже собиралась возмутиться, но тут мужчина произнес:

— А зачем тебе их хвалить? Все равно мы сейчас срежем ветки, чтобы приготовить тебе десерт. Как бы ты их сейчас ни расхваливала, лучше уж потом сказать «как вкусно», глядя на выпечку.

Ци Юнь уже отлично изучил характер Е Цзяо: она была нежной барышней, которая больше всего любила поесть и поспать. Никакие цветочки и травинки не могли порадовать ее так, как тарелка сладостей.

Как он и ожидал, после этих слов Е Цзяо тут же отбросила свои обиды. С блестящими глазами она сказала Ци Юню:

— Здорово! Разве ты не говорил, что взял с собой инструменты? Давай соберем прямо сейчас.

Мужчина поправил волосы на ее лбу, велел спрятать руки обратно под плащ, плотнее укутал ее, затем поправил свою собственную меховую шубу и обернулся к Те Цзы за ножницами и бамбуковой корзиной.

Однако, взяв инструменты и собравшись вернуться к жене, Ци Юнь замер.

Е Цзяо в ярко-красном плаще стояла под цветущей сливой. Запрокинув голову, она вытянула из-под плаща белоснежную руку и изящными пальчиками осторожно касалась цветов на ветке.

Почувствовав взгляд Ци Юня, Е Цзяо повернула к нему голову и лучезарно улыбнулась.

Цзяо-нян говорила, что не может описать красоту пейзажа. Ци Юню же казалось, что из всех прочитанных им книг он не смог бы выбрать ни одной строчки, достойной описать то, что он видел сейчас.

Ци Юнь вдруг подумал, что его шуба и впрямь отлично греет — иначе почему ему вдруг стало так жарко?

Повсюду царили покой и умиротворение. Но в этот момент в тишине сада раздался резкий, неожиданный звук.

— Ку-ка-ре-ку!

Это был крик петуха — звук, который обычно раздается лишь по утрам, но почему-то прозвучал именно сейчас. В семье Ци держали много кур, но петух был только один — Сяо Хэй.

Е Цзяо в недоумении посмотрела на Ци Юня. Тот улыбнулся ей в ответ, но, отвернувшись, крепче сжал ножницы, а во взгляде его промелькнул холод.

В этот миг Сяо Су, наблюдавшая за происходящим, вдруг поняла: ее Сяо Хэю, видимо, предстоит в самом скором времени распрощаться с жизнью и превратиться в куриный бульон...

Е Цзяо не видела выражения лица мужа; впрочем, внезапный крик петуха её тоже не особо смутил.

Ци Юню казалось, что она прекрасна, словно сошла с картины, но сама Е Цзяо, будучи героиней этого полотна, не видела в себе ничего необычного. Ей просто захотелось дотронуться до снега на цветах сливы.

Ранее мужчина обмолвился, что вода, вскипяченная с цветами сливы, становится сладкой, и Е Цзяо захотелось узнать, сладок ли снег на лепестках.

Видя, что Ци Юнь не шевелится, Е Цзяо снова повернулась и коснулась лепестка кончиком пальца.

Слива слегка дрогнула. Кончики пальцев девушки слегка похолодели, на них остались серебристо-белые снежинки. Она внимательно посмотрела на них и уже хотела отправить в рот.

А Ци Юнь в это время как раз раздумывал, что бы поесть сегодня вечером: куриный суп или курицу в соевом соусе. Он уже собирался спросить мнение Е Цзяо, как вдруг увидел, что его благоверная тянет пальцы в рот.

— Цзяо-нян, — поспешно окликнул он её, подходя и беря за руку. — В такой холод... А вдруг заболеешь, если съешь?

Однако кончик языка Е Цзяо уже коснулся снега на пальцах. Посмаковав его, она пробормотала:

— Немного холодно, но совсем не сладко.

Услышав это, Ци Юнь не знал, плакать ему или смеяться. Он спрятал руку Е Цзяо в свою меховую шубу, чтобы согреть, и произнес:

— У снега, естественно, нет вкуса. Он не только невкусный, от него еще и живот может разболеться.

Е Цзяо протянула задумчивое «о» и перевела взгляд на корзинку в руках Ци Юня.

В корзинке лежали ножницы. Уголки губ Е Цзяо приподнялись:

— Мы уже начинаем собирать цветы сливы?

— Угу, хочешь попробовать? — спросил Ци Юнь, протягивая ей ножницы.

Е Цзяо с воодушевлением взяла инструмент. Осторожно встав на цыпочки, она принялась срезать цветы, но, сделав пару движений, потеряла к этому всякий интерес.

Вернув ножницы в корзинку, маленький женьшень встряхнула руками:

— Очень утомительно.

Хотя сливовые деревья были невысокими, на нижних ветках цветы в основном росли неполные. Чтобы дотянуться до целых бутонов, Е Цзяо приходилось тянуться на цыпочках, вытягивая руки. Раз-другой — еще куда ни шло, но от долгого стояния в такой позе у нее заныли руки.

У Е Цзяо не было достаточно упрямого характера, чтобы идти напролом сквозь трудности. К тому же, этот сбор цветов не был вопросом жизни и смерти, как в случае с лечебными травами. Е Цзяо было совершенно все равно, наберут они цветов или нет, поэтому продолжать она не хотела.

Ци Юнь просто дал ей поиграться. Заметив, что Е Цзяо потеряла интерес, он передал корзинку Те Цзы:

— Передай потом на малую кухню, пусть приготовят пирожные из цветов сливы.

Те Цзы кивнул, взял корзинку и взглядом велел Сяо Су следовать за ним. Они знали друг друга с детства, были почти ровесниками. Те Цзы всегда заботился о Сяо Су и в любой ситуации старался держать ее поближе к себе.

В душе Сяо Су все еще переживала, что ее Сяо Хэя пустят на суп из-за недавнего крика. Не сбавляя шага, она поспешила вслед за другом.

В этом саду, кроме цветущих слив, ничего больше не было. Даже каменные столы и табуреты занесло снегом так, что на них нельзя было присесть. Смотреть тут было особо не на что.

Возможно, сентиментальные поэты и писатели сложили бы об этом заснеженном пейзаже бессмертные шедевры, но что до этой парочки — Е Цзяо и Ци Юня — то у одной все мысли были заняты пирожными, а у другого — собственной женой. Так что настроения любоваться видами у них не наблюдалось.

В этот момент поднялся ветерок. Несильный — он даже не мог сдуть снежинки с цветочных ветвей, — но зимой даже легкое дуновение казалось пробирающим до костей.

Ци Юнь все так же держал Е Цзяо за руку. Слегка повернувшись, чтобы заслонить ее от ветра, он произнес:

— Цзяо-нян, пойдем обратно.

— Хорошо, — кивнула Е Цзяо. Однако, уже подходя к круглым воротам, она заметила в углу какую-то вещь.

Это был каркас, собранный из бамбука, треугольной формы, прислоненный боком к стене.

Е Цзяо невольно посмотрела на Ци Юня:

— Что это?

Ци Юнь бросил взгляд и ответил:

— Похоже на бумажного змея, только недоделанного.

Е Цзяо моргнула:

— Бумажный змей? Это весело?

На этот раз Ци Юнь промолчал. В конце концов, он обычно редко выходил за ворота своего двора. Раньше — потому что ждал смерти, а после женитьбы его маршрут ограничивался двором и кабинетом. Он отчаянно стремился заработать побольше денег, чтобы отложить их для жены, поэтому развлечений в его жизни почти не было.

Конечно, он видел, как другие запускают бумажных змеев, но разве поймешь, весело это или нет, если только смотреть?

Те Цзы, проявив проницательность, сделал шаг вперед и ответил:

— Вторая молодая госпожа, запускать бумажного змея очень увлекательно. Их можно делать самых разных форм. А если прикрепить свисток, то он превратится в воздушного змея-фэнчжэн. Когда его запускаешь, он гудит, словно струны цитры чжэн, это так забавно!

Услышав это, Е Цзяо сразу же загорелась любопытством.

Ци Юнь же взглянул на Те Цзы. Обычно этот мальчишка был немногословен и не любил наживать себе неприятности, а тут вдруг проявил такую услужливость. Ци Юнь невольно слегка приподнял бровь, но промолчал.

Вслед за этим послышался голос Те Цзы:

— Иногда на хвост бумажного змея приклеивают перья. Они развеваются на ветру, и это выглядит потрясающе красиво.

Е Цзяо не знала, как должен выглядеть бумажный змей, но от слов Те Цзы в ее глазах вспыхнули любопытство и предвкушение.

Ци Юнь же посмотрел на Те Цзы с полуулыбкой, слегка прищурив глаза. Мальчишка тут же опустил голову, не смея поднять на него взгляд. Однако вскоре раздался неторопливый голос Ци Юня:

— Разве у нас дома нет петуха? Выщипните его перья, делов-то.

Сяо Су резко напряглась всем телом, но не осмелилась проронить ни звука. Те Цзы же, опустив голову, ответил:

— Хвостовые перья Сяо Хэя еще не отросли, придется еще немного подождать.

— Значит, подождем, — отозвался Ци Юнь. В душе он понимал, что Те Цзы защищает этого глупого здоровенного петуха, чтобы его не пустили на бульон. Что же до причины, то вряд ли это из-за огромной любви самого Те Цзы к птице. Скорее всего, дело было в Сяо Су, которой петух пришелся по душе. Но Ци Юнь не стал выводить их на чистую воду, а просто удовлетворил просьбу Те Цзы.

Услышав это, Сяо Су просияла. Девочка улыбнулась и звонко произнесла:

— Спасибо, второй молодой господин!

И хотя мысль о том, что хвост Сяо Хэя снова облысеет, вызывала жалость, что может быть важнее жизни?

Нет перьев — и бог с ними!

Те Цзы же опешил. Он поднял голову и, увидев, что Ци Юнь, держа Е Цзяо за руку, уже удалился, поспешно схватил Сяо Су и побежал следом. Проводив господ до двора, Те Цзы и Сяо Су не стали заходить внутрь. Ци Юнь на мгновение остановился в дверях, повернул голову и, протянув руку, легонько похлопал Те Цзы по макушке.

У мальчика екнуло сердце, и он покорно опустил голову, позволяя себя похлопать. Затем он услышал равнодушный голос мужчины:

— Украсить бумажного змея перьями... И как только ты додумался до такого.

На улице стояла зимняя стужа, но Те Цзы почувствовал, как спина покрывается испариной. Однако Ци Юнь не стал развивать тему, а лишь бросил:

— Глупый мальчишка. В первый и последний раз. Ступай, — Сказав это, он больше не взглянул на него и увел Е Цзяо в дом.

Сяо Су с легким недоумением посмотрела вслед Ци Юню, затем перевела взгляд на Те Цзы и потянула его за руку:

— Брат Те Цзы, второй молодой господин разозлился на тебя?

Мальчик покачал головой, его ломающийся юношеский голос слегка охрип:

— В этот раз не разозлился. Но в следующий раз — как знать.

То, что он сказал, не было выдумкой: на бумажных змеев действительно вешали свистки и приклеивали куриные перья. Но то, что Те Цзы специально упомянул об этом, было хитрым расчетом. Второй молодой господин все понял, но согласился, видимо, не желая с ним счеты сводить.

За то время, что Те Цзы служил у Ци Юня, он уже успел примерно изучить нрав хозяина. Сегодня он исчерпал добрую половину его терпения. Если он хочет и дальше оставаться при втором молодом господине, ему следует быть откровенным, не лгать и не скрывать от него правду.

Как и сказал Ци Юнь: в первый и последний раз.

Угнетало Те Цзы лишь одно: он только что так сильно рисковал, и все ради спасения какой-то птицы… Видя, что он молчит, Сяо Су дернула его за рукав:

— Брат Те Цзы, на улице холодно. Пойдем запечем батат?

Те Цзы повернулся и встретился взглядом с личиком девочки. Вся недавняя хандра мигом улетучилась. На его лице появилась улыбка. Из-за мороза при каждом слове изо рта юноши вырывались облачка белого пара:

— Запекать батат — это скучно. Я скопил немного вяленого мяса. Пойдем, я тебя угощу.

— Давай!

Когда бумажный змей оказался в руках Е Цзяо, праздник Сяонянь[1] уже прошел.

Те Цзы и Сяо Су смастерили двух змеев: к одному привязали свисток, ко второму — нет. Но у обоих на хвостах красовались роскошные черные перья.

Спонсором оперения выступил Сяо Хэй. Вероятно, чтобы умилостивить Ци Юня, Сяо Су скрепя сердце выщипала все хвостовые перья, которые петух с таким трудом отрастил. Удрученный этим ударом судьбы, здоровенный петух несколько дней прятался в курятнике, и даже по утрам кукарекал вяло и безжизненно.

Когда принесли бумажных змеев, у Е Цзяо как раз гостила госпожа Дун-ши. Теперь она каждые несколько дней заходила к Е Цзяо поболтать. Они вместе ухаживали за лекарственными растениями и цветами, обменивались знаниями о травах, и их отношения день ото дня становились все теплее.

Когда змеев положили на стол, Дун-ши с улыбкой произнесла:

— До замужества я тоже любила с такими играть, но после свадьбы перестала их запускать.

Е Цзяо не стала допытываться о причинах, так как понимала: Дун-ши отчаянно хочет ребенка и поэтому чрезмерно печется о своем здоровье.

Еще когда змеи были не готовы, она видела, как Сяо Су пыталась их запускать: тут нужно было и бегать, и прыгать. А ведь Дун-ши потеряла прошлого ребенка именно из-за падения. Естественно, сейчас она боялась даже пробовать.

Е Цзяо велела Сяо Су пока убрать бумажных змеев, чтобы поиграть с ними, когда вернется Ци Юнь. Затем она с улыбкой посмотрела на Дун-ши и сказала:

— Помнишь, я как-то говорила, что хочу подарить тебе кое-что?

Дун-ши кивнула, а затем увидела, как Е Цзяо выносит небольшую чашу-аквариум. Вообще это была неиспользуемая ванночка для мытья кистей Ци Юня, которую Е Цзяо выпросила себе. Она налила туда воды и поместила внутрь распустившиеся «цветы удачи».

Сейчас они ничуть не напоминали ту вялую былинку, какой были раньше. Они пышно цвели, их мясистые лепестки источали жизненную силу.

Едва взглянув на растение, Дун-ши изумленно воскликнула «Ох!» и с необычайной радостью протянула руку, чтобы потрогать листья. Она была настоящей фанаткой растений и увлекалась ими с самого детства. Видя, как трава, которую она так и не смогла вырастить, вновь обрела жизнь в руках Е Цзяо, Дун-ши в полном восторге посмотрела на девушку:

— Цзяо-нян, откуда ты знала, что ее нужно сажать в воду?

Е Цзяо улыбнулась в ответ и неспешно произнесла:

— Мне просто показалось, что она должна расти именно там.

И это была чистая правда. В прошлом, когда Е Цзяо еще была маленьким женьшенем, она часто видела подобные вещи. Дун-ши же решила, что Е Цзяо дошла до этого методом проб и ошибок, и с улыбкой на лице спросила:

— Цзяо-нян, так ты хотела подарить мне именно ее?

Е Цзяо кивнула и прямодушно заявила:

— Этот цветок полезен для здоровья. Если будешь держать его в комнате, это пойдет тебе на пользу.

Хотя Е Цзяо видела, что этот цветок полезен лисам, было неизвестно, принесет ли он пользу людям. Впрочем, стоило испробовать любые средства. И пусть Дун-ши не знала истинного предназначения «цветов удачи», раз растение подарила Е Цзяо, она, несомненно, будет тщательно за ним ухаживать.

Более того, трава, которая раньше отказывалась приживаться, вдруг ожила. Теперь Дун-ши будет беречь ее как зеницу ока, и даже если бы кто-то велел ей выбросить горшок, она бы ни за что не согласилась.

Приняв подарок Е Цзяо, Дун-ши поднялась, подсела поближе, взяла ее за руку и сказала:

— Не зря я сегодня пришла. И как хорошо, что я тоже прихватила для тебя подарок, а то получить от тебя такое сокровище просто так — моя совесть бы мне этого не простила.

Е Цзяо моргнула, вспомнив корзинку с лепестками, которую Дун-ши подарила ей в прошлый раз:

— Я еще не израсходовала те лепестки с прошлого раза.

Дун-ши же, прищурившись в улыбке, наклонилась к Е Цзяо и шепнула:

— В этот раз я дарю тебе не лепестки. Вот, держи.

С этими словами она достала из-за пазухи сверток из синей ткани.

Е Цзяо взяла его и пощупала:

— Книга?

Дун-ши улыбнулась:

— Верно, книга. На рынке такое издание днём с огнём не сыщешь. Мне досталось два экземпляра, вот я и решила подарить один тебе.

Среди замужних женщин было в порядке вещей дарить друг другу не только цветы да рассаду, но и, при близком знакомстве, кое-какие вещицы для разнообразия супружеской жизни.

К тому же, Дун-ши была наслышана о семье Е Цзяо и считала их совершенно никчемными людьми. По слухам, когда Е Цзяо выходила замуж, ее просто затолкнули в паланкин без единого сундука приданого. Разумеется, ей не дали ничего из того, что полагалось, в том числе, скорее всего, и «картинок от пожара»[2], которые обязательно должны были быть в приданом невесты.

Дун-ши видела, как Е Цзяо и Ци Юнь прекрасно ладят, как души не чают друг в друге — словно мед с маслом смешали. Так что такой подарок должен был прийтись как нельзя кстати.

Однако название книги показалось Е Цзяо в новинку, и наивный маленький женьшень не удержалась от вопроса:

— О чем она?

Дун-ши загадочно улыбнулась:

— Позже сама посмотришь — и узнаешь.

[1] Сяонянь (小年, xiǎonián) — «Малый Новый год», традиционный праздник, который отмечается за неделю до лунного Нового года и знаменует начало масштабной подготовки к главному торжеству.

[2] Картинки от пожара (避火图, bìhuǒ tú) — Исторический эвфемизм для эротических гравюр («весенних картинок»). Их традиционно клали на дно сундука с приданым невесты в качестве сексуального просвещения. Назывались они так из-за поверья, что бог огня устыдится смотреть на них и убережет дом от пожара.

В эти дни Ци Юнь был необычайно занят.

С приближением предновогодней поры, хотя лавка уже отчиталась по счетам, необходимо было позаботиться о множестве всяческих мелочей. С такими пустяками, как расчет жалованья, выдача наградных или отпуск для работников, вполне мог справиться управляющий Сун — человек он был весьма способный. Однако, помимо этих житейских деталей, имелись и важные дела, в которых управляющий Сун не смел принимать решения самостоятельно.

Он приходил к Ци Юню в строго заведенное время: вчера обсуждали название для нового вина, сегодня — выбор места для новой лавки в будущем году, а завтра предстояло подготовить серебро для подношений в управу. Всё это напрямую касалось будущего процветания винокурни, поэтому управляющий Сун не решался на своеволие и передавал дела Ци Юню.

К счастью, у Ци Юня в голове был четкий порядок. Дел было много, но он не считал их тягостными; занимаясь ими одно за другим, он хоть и чувствовал напряжение, но не впадал в суету, умея разложить всё по полочкам.

Закончив с делами на сегодня, управляющий Сун с облегчением вздохнул и с улыбкой сказал Ци Юню:

— Второй молодой господин и впрямь одарен талантом. Если бы не вы, боюсь, эти хлопоты терзали бы меня до самого следующего года.

Ци Юнь давно привык к лести управляющего Суна. Только в отличие от Е Цзяо, чья похвала каждый раз была искренней, у управляющего за семью долями правды всегда таились три доли лукавства. Трудно было разобрать, звучат ли его слова от чистого сердца или это просто способ угодить. Впрочем, это было понятно: он — хозяин, и управляющий Сун, разумеется, должен ему поддакивать.

Ци Юнь отложил кисть и негромко произнес:

— Когда определимся с местом для новой лавки, тебе тоже стоит немного отдохнуть. Всё ли уже подготовлено к Новому году?

Управляющий Сун поспешно ответил:

— Подготовлено. В этом году пожилой господин был необычайно щедр: нам, управляющим, добавили по тридцать процентов к наградным. Дома всё готово к празднику.

Причиной такой щедрости стали те самые тридцать гуаней серебра, которые внесли Ци Чжао и Ци Юнь. Эти деньги в итоге были выплачены сполна, до последнего медного гроша.

На самом деле Ци Юнь считал, что с его стороны отдать тридцать гуань — дело должное. Винокурня приносила прибыль, а раньше старший брат всегда поддерживал его, так что теперь было правильно внести больше. Но вот долю старшего брата можно было бы и уменьшить: доход с его поместья был вдвое меньше, и тридцать гуаней для него — сумма обременительная.

Однако госпожа Лю не согласилась. Сказано «установленная сумма» — значит, так тому и быть, и никаких обсуждений. Впрочем, с глазу на глаз Лю-ши шепнула Ци Чжао и Ци Юню, что из этих денег на нужды уйдет максимум двадцать гуаней, а остаток в следующем году вернется в их же поместья и лавки.

Об этом Ци Юнь не стал рассказывать Е Цзяо — он знал, что его супруге совершенно всё равно, куда тратятся деньги. А вот Ци Чжао эти слова были необходимы, чтобы успокоить Фан-ши дома. Неизвестно, насколько это помогло, но, по крайней мере, сердце у Фан-ши больше не прихватывало от огорчения.

Но всё это были семейные дела, и Ци Юнь не собирался обсуждать их с управляющим Суном. Он лишь заметил:

— Это решение моих отца и матери. В этом году урожай в хозяйстве хороший, да и доходы лавки пошли в гору. Пусть и люди, работающие на нас, встретят Новый год достойно.

Управляющий Сун, услышав это, с величайшей искренностью сложил руки в поклоне:

— Хозяин милосерден.

В этот момент у дверей послышался голос Те Цзы:

— Второй молодой господин, там человек пришел. Говорит, прислан приказчиком по фамилии Сунь. Оставил вещи и визитную карточку, ждет в переднем зале.

Управляющий Сун слегка опешил, а Ци Юнь, недолго думая, бесстрастно произнес:

— Управляющий Сун, должно быть, это семья Сунь из меняльной лавки. Ступай, встреться с ними. Если принесли подарки — принимай.

— Слушаюсь, второй молодой господин, — управляющий вышел и вскоре вернулся, неся два сундука.

Не дожидаясь, пока тот заговорит, Ци Юнь спросил:

— Они пришли из-за того случая с беспорядками на открытии?

Управляющий Сун с улыбкой ответил:

— Второй молодой господин как в воду глядит! Именно так. Посланник сказал, что приказчик Сунь был вне себя от гнева из-за случившегося. Он уже отправил людей к семье Цай и выяснил, что те по привычке любят чинить козни, прикрываясь чужими именами. В этот раз семья Сунь якобы проявила неосмотрительность и прислала подарки в знак извинения.

Ци Юнь даже не взглянул на сундуки:

— Называют это извинением, а на деле зовут нас в союзники.

Управляющий Сун в замешательстве спросил:

— Что хозяин имеет в виду?

Ци Юнь бросил на него короткий взгляд:

— Не прикидывайся при мне дурачком. Эта уловка сработала бы с кем-то другим, но не со мной. Твои способности мне известны.

И действительно, выражение недоумения мгновенно исчезло с лица управляющего Суна. Он с самого начала понимал всю подноготную этой истории. Обе стороны прекрасно знали, что зачинщиками были Цай, но никто не называл имен вслух — лишь ради сохранения «лица». Пока нет уверенности, что соперника можно окончательно раздавить, на поверхности все должны оставаться вежливыми и дружелюбными, следуя правилу «блаженного неведения».

Теперь же семья Сунь решила прояснить ситуацию и прислала дары. Это могло означать лишь одно: у них свои старые счеты с семьей Цай, но раньше не было повода нанести удар. Теперь же, когда представился удобный случай — семья Цай перешла дорогу Ци Юню, — Сунь решили, что вместе с Ци они смогут покончить с конкурентами, и первыми проявили дружелюбие.

Если судить предвзято, семья Сунь пыталась втянуть Ци в свои мутные воды. Но если посмотреть с другой стороны, в этом городке лишь две винные лавки имели хороший сбыт — Цай и Ци. И если семья Цай падет, Ци Юню это пойдет только на пользу.

Торговый путь — это не императорский двор. Во дворце важен баланс сил: даже если две фракции грызутся как собаки, никто не стремится к полному истреблению врага, ведь над ними сидит Император. Если противник исчезнет, ты сам неизбежно ослабнешь — все понимают, что равновесие важнее всего. В торговле же всё иначе. Зачистить поле от конкурентов и монополизировать дело — предел мечтаний.

Семья Сунь хотела втянуть Ци в игру, но разве Ци Юнь сам не хотел воспользоваться их деньгами, влиянием и властью?

Управляющий Сун обдумал всё это еще во время разговора с посланником. Его не удивил выбор Ци Юня — в конце концов, это было самое мудрое решение. Поразило управляющего лишь то, что сам он долго размышлял, прежде чем всё понять, а Ци Юнь принял решение в одно мгновение.

Это заставило управляющего Суна еще больше зауважать второго молодого господина. Именно поэтому он только что прикинулся простаком, давая Ци Юню возможность блеснуть умом. Теперь же, видя, что хозяину не по душе подобные игры, управляющий перестал притворяться и просто спросил с улыбкой:

— Второй молодой господин, нужно ли нам отправить семье Сунь ответные дары?

Ци Юнь прикинул даты в уме и ответил:

— Поговорим об этом, когда наступит Новый год. Всегда лучше, когда для подарка есть весомый повод.

Управляющий Сун склонил голову:

— Я запомнил.

Только тогда Ци Юнь велел открыть сундуки. Внутри было то, что обычно требуется к концу года: ткани, парча, четыре сокровища кабинета [1]... а еще изящная шкатулка из красного дерева.

Те Цзы вынул шкатулку и поставил перед Ци Юнем. Тот щелкнул медной застежкой, и взору открылись восемь прекрасных заколок для волос с жемчугом. Купцы и торговцы очень любят число «восемь» — оно созвучно слову «процветание», а в торговле успех и удача превыше всего. Эти заколки, очевидно, предназначались для Лю-ши, Фан-ши и Е Цзяо.

Ци Юнь не разбирался в девичьих украшениях, поэтому, лишь мельком взглянув на них, распорядился:

— Отнеси всё во двор матушки, пусть она сама распределит.

Те Цзы кивнул и уже собирался забрать шкатулку со стола. Но в этот миг Ци Юнь заметил среди прочих одну особенную заколку. Другие были либо перевиты золотыми нитями, либо украшены перьями зимородка, и только эта — совершенно белая, простая по форме, но вырезанная из нефрита редчайшего качества.

— Погоди, — внезапно остановил его Ци Юнь. Он протянул руку и достал из шкатулки нефритовую заколку.

Управляющий Сун, человек старый и проницательный, тут же подхватил:

— Второй молодой господин, эта заколка выглядит такой нежной и изысканной, она очень подойдет второй молодой госпоже.

Те Цзы тоже закивал. Он мало понимал в украшениях, но твердо знал: если хвалить вторую молодую госпожу, хозяин будет доволен.

И действительно, взгляд Ци Юня смягчился. Он сказал Те Цзы:

— О заколках я позже сам поговорю с матушкой.

— Понял, второй молодой господин.

Когда Те Цзы ушел, управляющий Сун тоже вовремя откланялся, не желая мешать Ци Юню насладиться минутами отдыха.

Ци Юнь, до этого сидевший в кресле чинно и спокойно, едва за ними закрылась дверь, стремительно поднялся. Он накинул подбитый мехом плащ, взял грелку для рук и поспешил к себе во двор.

Обычно в это время Е Цзяо была в спальне. Часа в три или четыре дня она всегда перекусывала сладостями — это был её полдник между обедом и ужином. Однако сегодня зашла Дун-ши, и они, должно быть, беседовали в боковом флигеле. Туда Ци Юнь и направился.

Подойдя к дверям, он еще не успел откинуть занавес, как услышал голос Дун-ши:

— Цзяо-нян, этот абрикосовый мусс остынет, если ты его сейчас не съешь.

Голос Е Цзяо из-за занавески звучал так же мягко:

— Муж скоро вернется, я подожду его, поедим вместе.

У Ци Юня на сердце потеплело. Он не стал сразу входить, а нарочно отступил на несколько шагов назад и пошел тяжелее, чтобы шаги были слышны. Только когда внутри всё стихло, он переступил порог.

Дун-ши, проявив тактичность, поздоровалась и поспешила откланяться. Уходя, она бросила на Е Цзяо многозначительный взгляд, намекая, чтобы та припрятала подаренную книгу. Но Е Цзяо не поняла намека — маленькому женьшеню всё еще не хватало опыта в чтении тайных знаков между людьми. Небрежно бросив книгу на полку Ци Юня, Е Цзяо радостно подбежала к мужу с чашей абрикосового мусса.

Ци Юнь снял плащ, повесил его и сел рядом с женой.

— Я ведь не особо люблю сладкое, — с улыбкой сказал он. — Раз тебе нравится, ешь сама.

Е Цзяо совершенно серьезно ответила:

— Нет, надо есть вместе.

Ци Юнь полюбопытствовал:

— Почему же?

Е Цзяо протянула ему ложку и пояснила:

— В твоей шкатулке пусто. Если захочешь купить — денег нет. Раз у меня есть что-то вкусное, я обязательно должна оставить для тебя.

Ци Юню захотелось сказать ей, что, когда к концу года подведут итоги прибыли и он отдаст положенную долю родителям, остатка хватит на то, чтобы заполнить все её шкатулки доверху. Но в итоге он промолчал и взял ложку.

Зачерпнув немного, он заметил, что Е Цзяо сидит неподвижно.

— Цзяо-нян, почему ты не ешь?

Е Цзяо посмотрела на него чистым, ясным взглядом:

— Ложка-то одна.

Ци Юнь посмотрел на ложку в своей руке и уже хотел позвать слуг, чтобы принесли вторую. Но тут Е Цзяо указала на свои губы:

— Ты покорми меня.

От этого предложения у Ци Юня мгновенно покраснели кончики ушей, но Е Цзяо была совершенно спокойна. Она не брезговала Ци Юнем, а он — ею. В первую брачную ночь этот человек напоил её водой из чаши, и для маленького женьшеня, не имевшего ни малейшего представления о супружеских делах, это стало весомой причиной считать, что «замужество — это прекрасно». Если тогда можно было поить водой, то сейчас можно кормить муссом — она была абсолютно невозмутима.

Ци Юнь тоже не стал жеманиться. Он зачерпнул ложку мусса и поднес к губам Е Цзяо. Сначала он смотрел, как она ест, но вскоре отвел взгляд, не смея больше смотреть ей в лицо, и втайне привычно обругал себя за все те беспорядочные мысли, что лезли в голову.

Так, ложка за ложкой, они разделили чашу на двоих, на деле показав, что значит «делить и радость, и сладость».

Когда с угощением было покончено, Е Цзяо с улыбкой повела его смотреть на два лекарственных растения, которые расцвели сегодня. Она делала это специально, чтобы Ци Юнь почаще бывал рядом с целебными травами — это шло на пользу его здоровью.

Ци Юнь смотрел на их сплетенные руки, и на губах его играла улыбка. Цзяо-нян делала для него всё возможное, и единственное, что он мог сделать для нее в ответ — это обеспечить ей безбедное будущее. Его здоровье то улучшалось, то ухудшалось, и он не знал, когда его может не стать. Но даже если он не сможет оберегать её всю жизнь, он должен оставить ей вечное процветание.

Его Цзяо-нян достойна того, чтобы прожить жизнь в достатке и радости.

Прогуливаясь по двору, Ци Юнь никак не мог найти подходящий момент, чтобы подарить жене заколку. В нем не было напускной ученой напыщенности, но ему хотелось создать особенную атмосферу для подарка. Однако темы их разговоров вращались то вокруг того, что «Шитоу сегодня снова описал лежанку», то вокруг того, что «курицы-наседки совсем заклевали маленького черного цыпленка». Ци Юнь сжимал заколку за пазухой, понимая, что момент совсем не подходящий.

И тут пришла Лю-момо передать слова Лю-ши:

— Вторая молодая госпожа, завтра госпожа собирается в храм на молебен. Не желаете ли вы поехать вместе с ней?

[1] Четыре сокровища кабинета (文房四宝, wénfáng sìbǎo) — кисть, тушь, бумага и тушечница.

Маленький женьшень не совсем понимала, что значит «молиться». Впрочем, она всегда слушалась Лю-ши, поэтому просто кивнула:

— Хорошо, я пойду.

Лю-момо не стала им мешать; она почтительно поклонилась и удалилась. Только тогда Е Цзяо вспомнила, что хотела расспросить Ци Юня:

— Сянгун, что за молебен?

Ци Юнь сжал кончики пальцев Е Цзяо и мягко произнес:

— Каждый год перед наступлением Нового года матушка отправляется в храм, чтобы загадать желание. Иногда она приглашает храмовых монахов читать сутры, надеясь, что в будущем году в семье будет царить гармония, а дела пойдут на лад. Нужно будет пожертвовать немного денег на благовония, но об этом не беспокойся — матушка подскажет тебе, что делать.

Однако из всего сказанного Е Цзяо не расслышала ничего, кроме одного слова.

Монахи.

Это слово Е Цзяо слышала не впервые. Раньше, когда она жила глубоко в горной земле, она ничего не знала о внешнем мире. Почти все её знания пришли от маленькой лисицы, и это слово тоже упомянула она. Лисичка говорила: если встретишь человека без волос на голове, обязательно обходи его стороной. Такие люди больше всего не любят нечисть — будь ты хоть добрым духом, хоть злым, если ты оборотень, тебе несдобровать.

В то время лисичка как раз столкнулась со странствующим монахом. Они не поладили и подрались, после чего она долго восстанавливала силы подле маленького женьшеня, пока не исцелилась.

Услышав, что ей предстоит встреча с монахами, Е Цзяо тут же широко распахнула глаза и подсознательно выпалила:

— Я не пойду!

Е Цзяо впервые проявила такой резкий протест, чем не на шутку напугала Ци Юня. Не спрашивая о причинах, мужчина протянул руки и крепко прижал её к себе. Поглаживая её по волосам, он успокаивающе произнес:

— Не хочешь — не ходи, не беда.

Е Цзяо вцепилась в меховую шубу Ци Юня, буквально зарываясь в его объятия. Но когда прохладные кончики пальцев мужа коснулись её щеки, Е Цзяо внезапно осознала: она теперь больше не дух женьшеня. Она человек — полноценный человек, у которого нет ни магии, ни демонической энергии.

Тогда лисичка чуть не лишилась жизни, потому что монахи ненавидят оборотней, но ведь Е Цзяо сейчас не оборотень, так что с ней ничего не должно случиться...

Её напряженное тело постепенно расслабилось. Е Цзяо потерлась о грудь Ци Юня и пробормотала:

— Матушке очень нравится туда ходить?

Ци Юнь всё еще обнимал её, его голос стал еще мягче:

— Раньше матушка не верила в это, но потом мое здоровье становилось всё хуже и хуже, и она начала поклоняться Будде. Это продолжается уже почти десять лет, она ходит туда каждый год.

Пальцы Е Цзяо дрогнули, она подняла лицо и посмотрела на него:

— Это правда... помогает?

Ци Юнь улыбнулся и, наклонив голову, коснулся своим лбом её макушки:

— В таких делах нельзя сказать наверняка. Веришь — значит что-то существует, не веришь — нет. Главное, чтобы сердце было искренним.

Е Цзяо всё еще не могла до конца осознать суть молебна, но после слов Ци Юня её мысли изменились. Она когда-то была женьшенем, обретшим сознание, что само по себе означало: у всего сущего есть душа. Но за тысячу лет — с того дня, как маленький женьшень начала осознавать себя, и до того момента, как стала человеком, — она не видела ни призраков, ни богов, кроме других оборотней.

Существуют ли на самом деле боги и Будды, маленький женьшень не знала, но что, если — да? Теперь она человек, и ей незачем бояться тех монахов. Пойти разок вместе со свекровью не должно быть проблемой. Раз уж стала человеком, нужно быть хорошим человеком.

Е Цзяо успокоила себя в мыслях, а затем мягко сказала Ци Юню:

— Я завтра хочу пойти.

Ци Юнь не знал, о чем передумала Е Цзяо за это короткое время. Он не выказал нетерпения из-за колебаний своей супруги, напротив, уголки его губ приподнялись:

— Не волнуйся, Сяо Су пойдет с тобой. Если тебе станет скучно, вернешься вместе с ней. Старшая невестка каждый раз возвращается пораньше, матушка не будет против.

Е Цзяо послушно кивнула. Затем Ци Юнь вспомнил о деньгах на благовония и спросил:

— В шкатулке совсем не осталось денег?

Е Цзяо нежно ответила:

— Осталось еще около семи-восьми цяней, я приберегла их, чтобы в конце года наградить Сяо Су и Те Цзы.

— Возьми их пока с собой. Скоро поступят деньги из лавок, и твоя шкатулка снова наполнится, — сказал Ци Юнь с улыбкой, еще плотнее прижимая её к себе.

Однако на этот раз её рука наткнулась на что-то в его одежде — что-то длинное и узкое. Е Цзяо не удержалась и пощупала:

— Эта штука на ощупь очень острая. Сянгун, не носи её постоянно при себе, вдруг уколешься.

Услышав это, Ци Юнь вспомнил, что принес сегодня подарок. Просто предыдущая тема разговора не располагала к вручению, а сейчас, когда атмосфера была подходящей, он достал нефритовую шпильку:

— Это тебе.

За последнее время Е Цзяо немало изучила украшений для волос и уже знала все жемчужные шпильки и подвески в своей шкатулке. С первого взгляда она поняла, что это шпилька-чаи [1]. Только вот руки Е Цзяо сейчас были спрятаны в меховой одежде мужа, согреваясь, и ей совсем не хотелось их вынимать. Она лишь слегка склонила голову и придвинулась к Ци Юню:

— Помоги мне надеть.

Ци Юнь никогда раньше не вкалывал шпильки, но и отказывать Е Цзяо не хотел. Он осторожно вставил нефритовую шпильку в её волосы, боясь задеть кожу своей супруги. Когда шпилька была на месте, Е Цзяо снова подняла голову и с улыбкой спросила:

— Красиво? — но не дожидаясь ответа, сама же и ответила: — Раз её надела я, значит, конечно, красиво.

На лице Ци Юня расцвела улыбка, он крайне уверенно кивнул:

— Разумеется, Цзяо-нян красавица, ей всё к лицу.

Е Цзяо была очень довольна похвалой. Она любила хвалить людей и любила слушать похвалу в свой адрес. Радостно ведя Ци Юня за собой, она продолжила прогулку возле клумб с лекарственными травами. Они прижимались друг к другу, и со стороны казалось, что они очень нежны друг с другом.

Рано утром следующего дня во дворе стало шумно. Близился Новый год, и в каждом доме царила суета: нужно было подметать комнаты, заклеивать окна, готовить праздничные угощения. Особенно в такой семье, как Ци, где было много арендаторов, к Новому году всегда готовились основательно.

Едва забрезжил рассвет, Сяо Су и Те Цзы уже хлопотали во дворе. Несмотря на старания вести себя тише, было более шумно, чем обычно. Е Цзяо не хотелось открывать глаза; она повернулась и зарылась в объятия Ци Юня. С тех пор как она обнаружила, что даже если спать с ним в обнимку, у него не поднимается жар, Е Цзяо полюбила спать, прижавшись к нему. Она была теплой, он — прохладным, вместе им было в самый раз.

Маленький женьшень зевнула и, не открывая глаз, пробормотала:

— Сянгун, который сейчас час?

Ци Юнь подоткнул ей одеяло и ответил:

— Три четверти мао-ши [2].

Так рано. Обычно, когда с утра не было дел, Е Цзяо так рано не вставала. Ей хотелось еще поспать, но тут она что-то вспомнила и открыла глаза. Ци Юнь похлопал её:

— Поспи еще немного.

Е Цзяо выдохнула, села в постели, потерла глаза и потянулась. Развернувшись, она потянулась за одеждой и сказала:

— Вчера обещала матушке составить компанию, нехорошо опаздывать.

Но прежде чем Е Цзяо коснулась одежды, она почувствовала на себе пристальный взгляд Ци Юня. Раньше, когда Ци Юнь был слаб здоровьем, он страдал бессонницей и спал чутко; он просыпался поздно, когда Е Цзяо уже давно была на ногах. Позже, когда сон Ци Юня наладился, он стал просыпаться раньше неё.

Сегодня же был первый раз, когда Е Цзяо проснулась раньше Ци Юня. Она не заметила, что завязки её ночной рубашки ослабли, обнажив изысканный узор на нательном белье, отчего уши Ци Юня снова окрасились в алый цвет. Е Цзяо почувствовала его взгляд, но не совсем понимала, на что он смотрит. Посмотрев на себя, а затем на него, Е Цзяо вдруг мягко схватила Ци Юня за воротник и слегка потянула.

Ци Юнь: «...»

Мужчина в оцепенении смотрел на неё, не в силах сразу осознать, что произошло. Е Цзяо слегка склонила голову, её улыбка была чистой:

— Сянгун, а ты ведь тоже довольно беленький, чего на меня так смотришь? — после чего она забрала одежду Ци Юня и засунула её под одеяло. — Полежит там в тепле, чтобы не была холодной, когда наденешь.

Сказав это, Е Цзяо ловко накинула стеганую кофту, перелезла через Ци Юня и спрыгнула с кровати. Пока она не задернула полог кровати, Ци Юнь так и не пришел в себя. Его только что... похвалила супруга? Но почему это не приносит радости?..

Когда Ци Эр-лан неспешно снял ночную рубашку, собираясь переодеться, полог кровати снова отодвинулся. В комнате уже разожгли жаровню с углем, стало тепло. Взгляд Е Цзяо был настолько чистым, что Ци Юнь даже не подумал прикрыться одеждой.

Маленький женьшень ничуть не смутилась его обнаженных плеч и ткнула в него пальцем:

— Как встанешь, не забудь нарисовать мне брови. — Сказав это, она еще пару раз ткнула его в плечо и с сияющей улыбкой добавила: — Тело сянгуна уже не такое худое, как раньше, это правда хорошо.

Затем она ушла умываться, оставив Ци Юня сидеть на кровати в глубоких раздумьях.

В последнее время Ци Юнь постоянно помогал Е Цзяо рисовать брови, и он уже наловчился в этом деле — брови выходили у него на редкость красивыми. Когда Е Цзяо пришла к Лю-ши, та, взглянув на неё, похвалила:

— У Цзяо-нян брови нарисованы всё лучше и лучше.

Е Цзяо не стала приписывать заслуги себе и честно ответила:

— Это сянгун нарисовал.

После этих слов рассмеялась не только госпожа Лю, но и стоявшая рядом Фан-ши. Казалось, она уже оправилась от потери тридцати гуаней; её круглое лицо расплылось в улыбке:

— У невестки завидная судьба. Сейчас здоровье второго брата становится всё лучше, у вас царит полное согласие — это же просто замечательно.

Е Цзяо моргнула и бесхитростно ответила:

— Сянгун очень добр ко мне.

Эта фраза заставила Лю-ши и Фан-ши переглянуться и улыбнуться. Эта улыбка показалась Е Цзяо знакомой — кажется, Дун-ши раньше часто смотрела на неё и Ци Юня именно так...

Так как предстоял поход в храм, где будет много благовоний, Фан-ши решила не брать с собой Шитоу. Дорога до монастыря занимала почти час. На этот раз они поехали не на воловьей повозке, а на конном экипаже. Е Цзяо было всё равно, на чем ехать, лишь бы было что поесть. Госпожа Лю была щедра: она взяла с собой целую корзину кунжутных шариков, но ела их по-прежнему только Е Цзяо. Фан-ши, хоть и поглядывала на них с аппетитом, потрогав мягкий жирок на своих руках, воздержалась.

Путь был гладким; когда они оказались у ворот монастыря, солнце уже стояло высоко. Е Цзяо чувствовала легкий страх, но, перешагнув порог и не ощутив ничего дурного, она улыбнулась. Как же хорошо быть человеком.

В этот момент к ним быстро подошла богато одетая женщина средних лет. Прежде чем заговорить, она рассмеялась и обратилась к Лю-ши:

— Третья сестра, сегодня ты прибыла позже, чем обычно. Неужели дома столько дел, что не справляешься?

Е Цзяо с удивлением заметила, что её всегда мягкая свекровь вдруг выпрямилась. Хоть она и продолжала улыбаться, эта улыбка была иной.

— Дел дома действительно немало, но, к счастью, две невестки мне помогают, так что всё в порядке, — ответила госпожа Лю, обернувшись к Фан-ши и Е Цзяо.

Фан-ши с улыбкой произнесла: «Это долг невестки». Е Цзяо тоже захотела что-то добавить, но из-за своей осторожности при переходе порога она немного отстала. Лю-ши жестом показала Е Цзяо, чтобы та шла не спеша, а сама продолжила разговор с той женщиной.

Е Цзяо потянула Сяо Су за рукав и тихо спросила:

— Кто это?

Фан-ши замедлила шаг и, услышав вопрос Е Цзяо, прикрыла рот платком, так же понизив голос:

— Её фамилия Чжан. Кажется, матушка знает её с молодости. Но она вечно соревнуеться с матушкой. Нам не стоит в это вмешиваться.

Не успела Е Цзяо обдумать это, как Чжан-ши внезапно обернулась и с улыбкой спросила:

— А где же твоя вторая невестка? Слышала, она из крестьянской семьи. Что же, третья сестра, неужели тебе стыдно выводить её в свет?

[1] Чаи (钗, chāi) — традиционная китайская раздвоенная шпилька для волос.

[2] Мао-ши (卯时, mǎoshí) — время с 5 до 7 утра.

Чжан-ши в присутствии Лю-ши всегда испытывала какое-то необъяснимое чувство превосходства.

В те времена, когда они еще не вышли замуж, из-за схожего достатка их семей — пусть те и не принадлежали к влиятельной знати, но были вполне зажиточными — девушки часто проводили время вместе.

Лю-ши тогда особенно выделялась: и внешностью, и характером она была лучшей в их кругу.

Позже пришла пора замужества. Кроме госпожи Лю, выбравшей себе в мужья обычного обеспеченного горожанина, остальные подруги вышли либо за ученых-сюцаев [1], либо за богатых местных помещиков.

Тогда они втайне посмеивались над Лю-ши за ее низкие запросы: что хорошего в этой семье Ци? Обычные мелкие землевладельцы. И пусть над ними не стоял строгий клан, который бы их контролировал, но и помочь им тоже было некому. Если уж говорить о перспективах, то они были у ученых, способных сдать государственные экзамены, да и купцы, умеющие сколотить состояние, были куда лучше семьи Ци.

В то время Чжан-ши тоже смеялась над ней. Но кто бы мог подумать, что не пройдет и пары лет, как ей станет не до смеха.

Те, кто вышли за купцов, мучились от обиды, если мужья не преуспевали, а если те богатели — им волей-неволей приходилось наблюдать, как благоверные берут в дом одну наложницу за другой.

Что же касалось вышедших за ученых: если мужчина так и не сдавал экзамены, то этому слабому ученому, не способному ни тяжесть поднять, ни мешок понести, приходилось сидеть на шее у жены, которая сама зарабатывала на их скромную жизнь. Если же он всё-таки сдавал экзамен, хлопот становилось еще больше: сколько новоиспеченных чиновников, особенно тех, кто годами добивался должности, могли смотреть с прежней любовью на постаревшую первую жену?

С годами оказалось, что лучше всех жизнь сложилась именно у госпожи Лю. Чжан-ши нередко в глубине души завидовала ей, считая, что той достались все блага. Пока она, стиснув зубы, смотрела, как муж приводит новых наложниц, Лю-ши с комфортом жила в роли госпожи семьи Ци, ни в чем не зная нужды и печали.

Пока в доме Чжан-ши наложницы рожали одного сына за другим, Лю-ши сама родила троих детей. Отец Ци оказался человеком честным и добропорядочным, жил с ней в полном взаимном уважении, и не то что о наложницах не помышлял — даже в бордели не заглядывал.

Но потом Чжан-ши всё-таки стало легче на душе, ведь здоровье второго сына семьи Ци оставляло желать лучшего.

Ци Юнь был известен своей болезненностью: с самого рождения он научился пить лекарства раньше, чем молоко. И хотя он был сообразительнее других детей, один взгляд на его хрупкое, истощенное тело ясно давал понять, что жить ему осталось недолго.

Для Лю-ши это стало единственным горем в её счастливой жизни. И хотя она никогда не выделяла никого из детей больше других, ради Ци Юня она молилась Будде, искала врачей и лекарства, делая всё, что только может сделать мать.

Но именно эта её боль стала для других поводом для злорадства.

На самом деле, Чжан-ши когда-то ей сочувствовала, но это чувство быстро уступило место зависти. Чем красивее становились наложницы в её собственном доме, тем сильнее она завидовала Лю-ши и тем чаще использовала болезнь Ци Юня, чтобы уколоть заклятую подругу в самое сердце.

Из-за этого ежегодные молебны в конце года стали любимым времяпрепровождением Чжан-ши. Стоило ей увидеть, как Лю-ши грустит, и она получала изрядную порцию тщеславного удовольствия.

Вот только в обычные дни Лю-ши не выходила со двора, а наносить визиты Чжан-ши не хотела. Единственным местом, где они могли встретиться, был храм.

Чжан-ши прибыла сюда еще три дня назад и ждала именно этого дня. А расспрашивать о Е Цзяо она начала потому, что прослышала, будто девичья семья невестки не имеет никакого веса. У той даже приданого не было — ясно же, что взятая для чунси невестка не могла блистать манерами. В открытую об этом, конечно, никто не говорил, но шептались за спиной немало.

Позже, правда, пошли слухи, что семья Ци всячески поддерживает Е Цзяо и ни в чём её не обделяет. Чжан-ши отказывалась в это верить. Ей хотелось слушать только о несчастьях семьи Ци — только тогда ей становилось легче. Естественно, она пропускала мимо ушей любые новости о недавних улучшениях в состоянии Ци Юня.

Заметив лишь старшую невестку семьи Ци и не увидев поблизости Е Цзяо, Чжан-ши резонно рассудила, что Лю-ши стыдится этой невестки-талисмана и потому не выводит её в свет.

Тем лучше! Раз стыдится, значит, девчонка совсем никчемная. Чжан-ши, разумеется, не могла упустить шанса расспросить об этом. И невдомек ей было, что Лю-ши совершенно не боится её вопросов, а наоборот, только их и ждёт.

Обернувшись, Лю-ши позвала Е Цзяо:

— Цзяо-нян, подойди.

Е Цзяо тут же приблизилась и мило улыбнулась:

— Матушка, вы звали меня?

Лю-ши кивнула, но ничего не поручила, а лишь искоса взглянула на Чжан-ши и медленно произнесла:

— Это Цзяо-нян, она недавно вошла в нашу семью. Зачем ты о ней спрашиваешь?

«Зачем? Да чтобы позлить тебя ею!» — Чжан-ши было мысленно выкрикнула эти слова, но улыбка с её лица уже начала сползать.

Она собиралась высмеять Лю-ши, сказав, что в отчаянии та хватается за соломинку, прибегая к таким нелепым методам, как чунси. И что невестка наверняка оказалась забитой дурнушкой. Но стоило Е Цзяо просто встать перед ней, как Чжан-ши почувствовала, что кровь бросилась ей в лицо.

Разве так выглядят дети из бедных семей? Да если сказать, что она — дочь знатного вельможи, любой поверит! Увидев Е Цзяо, Чжан-ши лишилась дара речи. Она захлопнула рот, а её глаза покраснели от досады.

У Е Цзяо была прекрасная внешность: тонкие черты лица, губы, словно накрашенные румянами, а нарисованные сегодня утром Ци Юнем брови придавали её облику еще больше изысканности.

На ней было недавно сшитое новое платье: синий атлас в сочетании с красным плащом делали её вид необычайно богатым и прелестным. Она просто стояла там, полная жизни и свежести — кто бы ни взглянул на неё, не мог не отметить её красоту. К тому же Е Цзяо держалась с Лю-ши исключительно почтительно. Выглядела послушной, говорила складно, голос у неё был мягкий, звонкий, и слушать её было одно удовольствие.

Чжан-ши мысленно сравнила её со своей собственной взбалмошной, вечно устраивающей скандалы невесткой, и у неё аж коренные зубы заныли. Но Чжан-ши не сдавалась и с притворной заботой спросила у Лю-ши:

— Не знаю, стало ли лучше здоровье твоего эр-лана? Скоро холода, нужно за ним хорошенько присматривать, чтобы не получилось, как в прошлые годы, когда чуть что — сразу звали врачей и варили отвары.

Лю-ши промолчала, лишь бросив взгляд на Е Цзяо.

Маленький женьшень решила, что свекровь просит её ответить. Подумав, она согласилась: ведь именно она проводит с мужем дни и ночи, а значит, ей и держать ответ. Поэтому Е Цзяо с лучезарной улыбкой обратилась к Чжан-ши:

— Благодарю вас за заботу, госпожа. Здоровье моего мужа значительно улучшилось. Думаю, к следующему году, когда откроется наш новый магазин, муж сможет сам пойти туда и всё проверить.

Как только она это сказала, уголки губ Лю-ши поползли вверх, а Фан-ши невольно прикрыла рот рукой, чтобы скрыть усмешку. На самом деле они обе знали, что Е Цзяо говорит чистую правду. Жена второго сына всегда говорила то, что думала, и никогда не пускалась в интриги.

Состояние Ци Юня действительно улучшилось, у него появилась возможность вести дела, открыть лавку и зарабатывать серебро, так что управляющие чуть ли не молились на него, как на Бога богатства.

Но именно эта чистая правда разила больнее всего. К тому же, вложить столько смысла в одну фразу — Лю-ши посчитала, что её вторая невестка оказалась весьма способной.

Как и ожидалось, лицо Чжан-ши мгновенно перекосило.

Лю-ши могла и не гадать, о чём та думает.

В их возрасте, когда уже появились внуки, а красота молодости увяла под тяжестью лет, даже наличие талантов не имело особого значения. Мерились они лишь несколькими неизменными вещами: послушны ли наложницы, почтительны ли сыновья, угодливы ли невестки.

Лю-ши хотела показать Чжан-ши: в моем доме нет наложниц, мой сын в полном порядке, а невестка — еще лучше, так что впредь поменьше выставляй передо мной свою пустую спесь.

Но сама бы Лю-ши таких слов не произнесла. Перебранка всегда означала потерю достоинства; даже простые деревенские бабы не стали бы так легко ругаться посреди улицы, что уж говорить о состоятельной госпоже вроде Лю-ши, которой претило заниматься столь постыдными делами.

Лю-ши было достаточно лишь позволить Е Цзяо постоять здесь и сказать пару слов, чтобы звонко ударить Чжан-ши по лицу!

И хотя сердце госпожи Лю уже много лет пребывало в спокойствии, и она никогда не опускалась до препирательств с такими, как Чжан-ши, теперь, глядя на лицо своей извечной завистницы, почерневшее от неловкости, она испытала глубокое удовлетворение, а на её лице заиграла улыбка. Человек всё же любит давать выход скопившейся злости, и нет ничего приятнее, чем открыто дать отпор в лицо.

Проглотившая эту обиду Чжан-ши больше не могла оставаться на месте. Изначально она хотела насладиться чужим горем, но в итоге сама стала посмешищем! Она поспешно выдумала предлог и удалилась. Лю-ши не стала её окликать, лишь медленно перебрала чётки и равнодушно произнесла:

— Этот человек обожает лезть не в своё дело, и уходит не попрощавшись. Совершенно невоспитанная. Вы обе не должны брать с неё пример. Пойдемте внутрь.

Фан-ши поняла, что Лю-ши насмехается над Чжан-ши, но ничего не сказала, лишь с улыбкой последовала за ней. А Е Цзяо и вовсе не считала, что совершила что-то из ряда вон выходящее: маленький женьшень просто сказала то, что было на самом деле, и спокойно пошла вслед за Лю-ши в главный зал.

В прошлые годы Лю-ши жертвовала этому храму немало денег на масло для лампад, так что едва они вошли, к ним подошел молодой послушник. Он стал помогать им раскладывать подушки для коленопреклонения, подавать бамбуковые гадальные палочки, и заодно косвенно подсказывал Е Цзяо, что нужно делать.

Например, что входить нужно через левую дверь, что мужчина переступает порог сначала левой ногой, а женщина — правой. Если бы он не упоминал об этих правилах, Е Цзяо так бы ничего и не узнала.

Звучало всё это довольно утомительно, но Е Цзяо следовала за Лю-ши и выполняла всё в точности. Впрочем, в отличие от Лю-ши, Е Цзяо пришла сюда лишь за компанию. Это был своего рода тест её навыков человеческой жизни. Никаких особых просьб к божествам у неё не было.

Для маленького женьшеня её нынешняя жизнь была беззаботнее, чем у небожителей. Вдоволь еды и питья, да еще и муж рядом. По сравнению с прежними днями, когда приходилось терпеть ветер, палящее солнце и питаться землей, она достигла вершины своей демонической судьбы.

Но вскоре Е Цзяо вспомнила об одной вещи, о которой всё же можно было попросить. Сделав несколько шагов вперед, маленький женьшень приподняла юбку и мягко опустилась на подушку. Устроившись поудобнее, она повторила жест Лю-ши, сложив ладони перед грудью.

Е Цзяо закрыла глаза и мысленно прошептала своё желание.

Её собственная жизнь была чудесной. Если что-то пойдёт не так, достаточно просто сказать об этом мужу, незачем беспокоить чужих, так что и у Будды ей просить было нечего.

Единственное, чего она хотела, — это помолиться за мужа. Она надеялась, что его здоровье окрепнет, что в будущем его обойдут стороной болезни, травмы и боли, и что он проживёт до ста лет... Нет, лучше до ста пятидесяти.

Мысленно она наговорила Будде много хороших слов о Ци Юне, расхваливая его словно прекрасный цветок, пытаясь убедить божество: «Посмотри, он такой замечательный, он ведь должен долго жить, правда?»

Когда она наконец поднялась, молодой послушник, прикинув потраченное ею время, решил, что эта женщина, должно быть, загадала не меньше десятка желаний...

Затем Лю-ши пожертвовала храму на благовония — на вид около пяти цяней серебра. Фан-ши положила один цянь, и Е Цзяо, последовав её примеру, тоже пожертвовала один.

Как только воскурения были закончены, женщины не стали оставаться на постную храмовую трапезу и вскоре вышли наружу.

Близился Новый год, и у каждой дома было полно хлопот: Лю-ши думала об отце Ци, Фан-ши тревожилась о Шитоу, а Е Цзяо хотела побыстрее увидеться с Ци Юнем. Поэтому они не стали задерживаться и сели в экипаж, отправляясь домой. Каждая из них держала в руках по защитному амулету.

Хотя Е Цзяо не знала, услышал ли Будда её скромную просьбу, она бережно спрятала амулет, намереваясь по возвращении положить его в парчовый мешочек Ци Юня.

Тот мешочек с прядью её волос, который она отдала ему в прошлый раз, он наверняка всё ещё носит на себе. Е Цзяо планировала засунуть туда и амулет.

Однако по пути через город повозка сделала крюк и подъехала к лавке, где Лю-ши заказывала одежду. По совпадению, это оказалась та самая лавка, где Е Цзяо до этого покупала шубу.

Просто в тот раз мерки для семьи Ци снимала жена хозяина лавки, а старуха Лю редко выходила из дома, поэтому в прошлый визит Е Цзяо хозяин её не узнал. А теперь, услышав всё от жены, хозяин понял, что к нему пожаловали важные клиенты, и тут же принялся сыпать комплиментами, не скупясь на слова.

Особенно усердно он нахваливал Е Цзяо:

— Госпожа, вы действительно нашли себе прекрасную невестку. Когда она в прошлый раз приходила сюда выбирать шубу для второго молодого господина, с первого взгляда было видно, что это замечательная жена. Вам очень повезло!

Лю-ши и без того была весьма довольна тем, как Е Цзяо непреднамеренно поставила на место Чжан-ши. Услышав же эти слова, она обрадовалась ещё больше, и её взгляд, устремлённый на невестку, стал ещё теплее.

Выходя из лавки, Лю-ши даже сказала ей:

— У эр-лана теперь водятся деньги, так что ни в чём себе не отказывай. Трать, когда нужно, и не экономь для него серебро.

Е Цзяо послушно кивнула и не стала говорить заезженных фраз об экономии ради блага мужа, а ответила:

— Я во всём слушаюсь вас, матушка. Муж тоже говорит, чтобы я ни в чём не нуждалась, ведь сколько бы я ни потратила, он сможет заработать ещё.

Эта фраза заставила Лю-ши рассмеяться. Похлопав Е Цзяо по руке, она подумала, что на этот раз они действительно привели в дом счастливую и искреннюю девушку.

Женщины не стали задерживаться: забрав наряды, они сели в экипаж. Кучер дёрнул поводья, и вскоре повозка скрылась за углом.

Однако неподалёку, словно вкопанный, стоял мужчина. Он безотрывно смотрел в их сторону и не сдвинулся с места до тех пор, пока экипаж не исчез из виду. Он был очень высок и сложен как человек, с детства занимающийся боевыми искусствами; с густыми бровями и большими глазами, он выделялся бы в любой толпе.

Но всё это время он стоял в тени, так что свекровь и невестки его даже не заметили.

— Тися Е [2], на что вы смотрите? — спросил стоявший рядом человек в одежде слуги, тоже вглядываясь вдаль. Однако повозка уже уехала, и разглядеть что-либо было невозможно.

Высокий и могучий мужчина ничего не ответил. Нахмурив брови, он напряженно думал: почему та девушка, одетая как замужняя женщина, так похожа на его младшую сестру?

Сестрёнка... разве она не должна была до сих пор ждать в девичьей спальне, пока её не выдадут замуж?

[1] Сюцай (秀才, xiùcai) — первая ученая степень в системе государственных экзаменов императорского Китая.

[2] Тися (提辖, Tíxiá) — военная должность; командующий окружными войсками, отвечающий за безопасность и порядок.

Е Пинжун уже несколько лет не знал спокойной жизни. Изначально его звали Е Да-лан. Дети из крестьянских семей чаще всего получали имена по старшинству в семье в сочетании с фамилией. А свое нынешнее имя он получил лишь после того, как ушел в армию. Благодаря боевым заслугам, а также неплохому владению кулачным боем генерал заметил его и даровал это имя.

Оно означало: «великая победа на поле боя, усмирение жун и цян» [1].

Теперь же на границе была одержана великая победа, армия с триумфом вернулась ко двору, и Е Пинжуну больше не нужно было каждый день думать о том, в какой позе его тело завернут в конскую шкуру [2]. Можно сказать, он выстрадал свое счастье.

При раздаче наград он получил должность тися седьмого ранга. Только вот официально он числился наставником-тися в областном ямэне [3], а втайне служил третьему принцу нынешнего императора, Дуань-вану [4], и звание тися было лишь прикрытием.

Сегодня он оказался в этом городке тоже как сопровождающий Дуань-вана.

Е Пинжун был очень рад оказаться здесь. Эти места находились недалеко от прежнего дома семьи Е. Е Пинжун давно не возвращался домой, к тому же прошло несколько лет, он не знал, как обстоят дела у родных, и давно хотел навестить их.

Больше всего он беспокоился о Е Эр-лане и Е Цзяо. Однако семья Е давно переехала, а Е Далан, будучи обязанным защищать Дуань-вана, не мог раскрывать своего местоположения и расспрашивать повсюду, поэтому пока так и не смог найти их новый дом.

Кто бы мог подумать, что издалека он заметит вышедшую из экипажа женщину, которая будет так похожа на его младшую сестренку.

Е Пинжун невольно пробормотал:

— Похожа, слишком похожа.

Неотступно следовавший за ним подчиненный Лю Жун спросил:

— Господин тися, кто похож?

Е Пинжун снова поднял голову и, глядя на угол улицы, где уже не было и следа экипажа, ответил:

— Та девушка, что только что была здесь, невероятно похожа на мою сестренку.

Лю Жун не раз слышал от Е Пинжуна о его младших брате и сестре. Раньше они вместе сражались на границе. Е Пинжун был человеком твердым и решительным, убивал врагов не моргнув глазом — казалось, у него железное сердце. Но стоило ему упомянуть о брате с сестрой, как его лицо тут же теплело.

Вот только Е Пинжун был выходцем из бедной семьи. Как его сестра могла ездить в экипаже и носить шелка?

В этот момент Е Пинжун сам покачал головой:

— Боюсь, я обознался. Мы не виделись несколько лет, а девочки так быстро растут и меняются. Наверное, она уже не выглядит так, как в детстве. К тому же, ей еще не время выходить замуж.

Но, сказав это, Е Пинжун снова засомневался.

Лю Жун, видя его робость перед возвращением в родные края, счел это забавным и не удержался:

— Наверное, вы просто постоянно думаете о ней, вот и показалось, что любая похожая девушка — это ваша сестра.

Е Пинжун молча кивнул. Лю Жун, глядя на него, предложил:

— Тися Е, вам сейчас нужно постоянно находиться рядом с Его Высочеством, вы не можете отлучиться. Почему бы мне не помочь вам и не разузнать, где теперь живет ваша семья? Вы говорили, что они переехали, но у местного уездного чиновника наверняка должны быть записи.

Но Е Пинжун покачал головой:

— Нельзя. Его Высочество каждый раз выходит инкогнито, не привлекая внимания. Если мы начнем расследование, то неизбежно оставим следы.

Сердце Лю Жуна дрогнуло. Хотя он не знал, почему Дуань-ван покинул столицу и отправился в эти края, нынешнему императору уже перевалило за шестьдесят, а наследник престола так и не был назначен. Испокон веков борьба за трон всегда была особенно жестокой. Во время этой поездки Дуань-ван наказал им избегать чужих глаз, так что следовало соблюдать предельную осторожность.

Если кто-то другой узнает, что Дуань-ван тайно покинул столицу, боюсь, вновь поднимется кровавая буря.

К счастью, его командир вовремя напомнил об этом. Иначе, если бы он испортил планы Дуань-вана, ему бы и трех голов не хватило, чтобы расплатиться.

Однако Лю Жун покрутил головой и добавил:

— Тогда пусть кто-нибудь тайно разузнает, не живет ли здесь поблизости семья по фамилии Е, где старший брат с невесткой воспитывают младшую сестру. Думаю, это будет не так уж сложно выяснить.

Е Пинжун немного подумал и кивнул:

— Смотри, не наследи. Будь предельно осторожен. Если ничего не выяснишь — не беда, дела Его Высочества превыше всего.

Лю Жун с улыбкой ответил:

— Будьте покойны, тися Е. — В этот момент он легонько толкнул Е Пинжуна локтем: — Его Высочество вышел из ресторана.

Е Пинжун поднялся, и они вместе издали последовали за молодым господином в бирюзовом халате, вскоре растворившись в толпе.

Е Цзяо, о которой как раз вспоминал Е Пинжун, к этому времени уже вернулась домой на экипаже и первым делом направилась к кабинету, чтобы проведать Ци Юня.

Сяо Су последовала за Е Цзяо к кабинету, но обнаружила, что ее вторая молодая госпожа не заходит внутрь, а осторожно встала у окна и замерла. Это показалось Сяо Су странным, и она не удержалась, подошла и спросила:

— Госпожа, почему вы не заходите?

Е Цзяо показала ей жестом «потише», а затем тихо ответила:

— Муж говорил, что сегодня у него весь день будут дела по лавкам. Наверное, сейчас он разговаривает с управляющим Суном. Я пришла просто послушать его голос. Убедившись, что с ним все в порядке, я успокоюсь. Если зайду, то, скорее всего, только помешаю ему.

Сяо Су недоумевала:

— Как вы можете помешать?

Е Цзяо на полном серьезе произнесла:

— Если муж увидит, что я пришла, он наверняка захочет со мной поговорить, да еще и велит принести мне десерты. Слово за слово — и мы потеряем слишком много времени.

Сяо Су задумалась и поняла, что в прошлом всё именно так и было. На её лице появилось выражение согласия:

— Вторая молодая госпожа права, похоже, так оно и есть.

Маленький женьшень совершенно искренне добавила:

— В конце концов, муж так сильно меня любит, что мне жаль его слишком сильно утомлять.

Но эти двое не знали, что, хотя окно и было закрыто, люди в комнате ясно и отчетливо слышали каждое их слово.

Письменный стол стоял прямо у окна, и с того места, где находились Ци Юнь и управляющий Сун, были отчетливо видны тени на бумаге окна, а слова девушек беспрепятственно достигали их ушей.

Управляющий Сун изо всех сил сдерживал смех, стараясь казаться невозмутимым. Но когда он услышал, как Е Цзяо с такой откровенностью заявила о любви Ци Юня к ней, управляющий Сун всё же не выдержал и прикрыл рот рукой. Он и подумать не мог, что в своем солидном возрасте будет вести себя столь неподобающим образом.

А Ци Юнь, сидевший ближе к окну, старательно сохранял серьезное выражение лица, раз за разом твердя себе: «Не смейся, нельзя смеяться. Моя Цзяо-нян не должна узнать, что я всё слышал».

Но чем больше он сдерживался, тем яснее слышал. В отличие от управляющего Суна, который просто наслаждался забавным зрелищем, Ци Юнь не испытывал ни капли смущения. Напротив, в его сердце разлилась какая-то удивительная сладость.

Его женушка любит его. Она не только проявляет свои чувства в его присутствии, но и с такой искренностью говорит об этом за его спиной. Каждое её слово словно проникало прямо в сердце Ци Юня. К тому же, Е Цзяо была права: Ци Юнь действительно любил её, любил всем сердцем.

Она же его жена, кого еще ему любить, если не её? Впрочем, Ци Юнь всё же вспомнил о цели прихода Е Цзяо. Он тихо кашлянул и произнес своим обычным низким и спокойным голосом:

— Управляющий Сун, что касается строительства новых лавок в следующем году, я уже наметил несколько участков. Пойдите, взгляните на них.

Управляющий Сун очень хотел сказать, что они уже обсудили это дело минуту назад, но старый господин оказался достаточно проницательным. Он почтительно согласился, но с места не сдвинулся.

Как и ожидалось, услышав голос Ци Юня, Е Цзяо снаружи осторожно удалилась. Вот только её силуэт отражался на окне, и как бы тихо она ни кралась, всё было видно как на ладони. Когда она ушла, Ци Юнь с облегчением выдохнул. Затем он увидел, как управляющий Сун встал, сложил руки в почтительном приветствии и произнес:

— Поздравляю второго молодого господина. Вы живете душа в душу, поистине божественная пара.

Услышав это, Ци Юнь ничуть не смутился, а наоборот, весьма откровенно кивнул:

— Благодарю вас, управляющий Сун. Между мной и Цзяо-нян всё так и должно быть.

Управляющий Сун рассмеялся и искренне добавил:

— Только когда в доме царит согласие, во всех делах будет покой, а богатство польется рекой.

Это были благопожелания, но в то же время и истинная правда. В торговом деле немало богатых людей, но по-настоящему долговечны лишь те семьи, в которых царит мир и спокойствие.

Второй молодой господин, несомненно, талантлив. Но у управляющего Суна был зоркий глаз, и он видел взаимную любовь и уважение между Ци Юнем и Е Цзяо. Только хозяин с таким характером мог вызывать настоящее доверие.

Услышав это, Ци Юнь улыбнулся и пригласил управляющего Суна сесть. Они вновь принялись обсуждать дела, связанные с новыми лавками.

Тем временем Е Цзяо быстро вернулась во двор Лю-ши, чтобы наверстать то, что пропустила сегодня. В последнее время она часто приходила во двор свекрови. И не просто посидеть и уйти, как раньше, а чтобы вместе с Лю-момо поучиться пользоваться румянами и помадой.

Но сегодня у Е Цзяо было другое дело.

Госпожа Лю пригласила её присесть и, перебирая в руках буддийские четки, мягко произнесла:

— Цзяо-нян, с сегодняшнего дня я буду учить тебя, как управлять домом и вести счета.

Услышав это, Е Цзяо немного удивилась:

— Матушка, а как нужно учиться управлять домом?

— Это просто методы управления хозяйством. Возможно, сейчас тебе это не нужно, но в будущем обязательно пригодится.

Об этом Ци Юнь не просил Лю-ши. Она просто сама ценила Е Цзяо и поэтому решила её обучить.

Обычно ведению хозяйства девушек учили еще до замужества. Жизнь простых людей, конечно, нельзя сравнивать с богатством знатных семей, но и в небольших семьях хватает забот, которые требуют тщательного обдумывания.

Например, в семье Ци госпожа Лю должна была не только заботиться в быту об отце семейства Ци и троих сыновьях, но и следить за всеми делами на женской половине дома. Семья Ци никогда не нанимала управляющего. Доверять домашние дела постороннему человеку всё-таки было боязно. К тому же хорошего управляющего найти нелегко, поэтому во всем приходилось полагаться на своих.

Мужчина отвечает за внешние дела, женщина — за внутренние. И хлопот у Лю-ши обычно было ничуть не меньше, чем у господина Ци. Сегодня нужно проверить, сколько овощей и мяса доставили на кухню, завтра — рассчитать, сколько петард понадобится на Новый год. Всевозможные мелкие и крупные дела — всё должно было пройти через руки госпожи Лю.

Фан-ши до замужества обучалась этому, а вот Е Цзяо... Лю-ши и так было понятно, что в семье Е её этому не учили.

Сегодня Е Цзяо помогла госпоже Лю сохранить лицо. К тому же, Лю-ши понимала, что бизнес Эр-лана разрастается, в будущем его ждет большой успех. Цзяо-нян не сможет вечно сидеть взаперти на женской половине, ей неизбежно придется выходить в свет, а значит, она должна научиться этим вещам. Впрочем, помимо управления домом, нужно было изучать и правила этикета, а это могло потребовать определенных усилий. Поэтому женщина добавила:

— Умение общаться с людьми и вести себя в обществе пойдет на пользу и тебе, и эр-лану. Но если ты пока не хочешь утруждать себя, правила можно оставить на потом.

Е Цзяо не стала отказываться и даже с особым энтузиазмом согласилась:

— Матушка, я не боюсь трудностей.

Маленький женьшень всегда была готова стараться изо всех сил, чтобы стать хорошим человеком. А уж раз Лю-ши сказала, что это поможет ей в будущем поддерживать Ци Юня, у нее появилось еще больше мотивации. Муж к ней так добр, значит, и она должна быть к нему добра. Если матушка говорит, что это полезно, значит, так оно и есть.

Видя такой настрой, Лю-ши улыбнулась. Её невероятно радовало отношение Е Цзяо, и она про себя одобрительно кивнула.

Как раз в этот момент подошла Лю-момо и доложила госпоже Лю:

— У третьего молодого господина начались каникулы, он уже у ворот.

Лю-ши кивнула, но, заметив на лице Лю-момо странное выражение, слегка нахмурилась:

— С каких это пор ты стала говорить загадками и что-то утаивать?

Пожилая служанка тут же опустила голову и ответила:

— Третий молодой господин-то вернулся, только вот, похоже, он повредил руку...

— Что?!

[1] Жун и цян (戎羌, Róng Qiāng) — древние кочевые племена; в тексте используется как обобщенное название врагов на границе. Отсюда смысл имени Пинжун (平戎, Píng Róng) — усмиряющий жунов.

[2] Завернут в конскую шкуру (马革裹尸, mǎ gé guǒ shī) — классическая китайская идиома, означающая героическую смерть воина на поле боя.

[3] Ямэн (衙门, yámén) — это официальная резиденция государственного чиновника в императорском Китае.

[4] -ван (王, wáng) — титул принца (ван — правитель, князь, принц крови).

Лю-ши резко вскочила, но в глазах у неё потемнело, и если бы Е Цзяо не поддержала её, она наверняка рухнула бы на пол. Дыхание перехватило, в груди словно застрял ком.

Обычно она не жаловалась на здоровье, но в последние дни хлопот прибавилось, а сегодня ещё и утомительная поездка в храм и обратно дала о себе знать. Услышав же, что младший сын может быть ранен, она едва не лишилась чувств.

Е Цзяо крепко сжала руку Лю-ши. Обычно она избегала лишних прикосновений к людям, но сейчас женщине было не до церемоний — она вцепилась в невестку, а глаза её были прикованы к Лю-момо.

— Лю-момо, ты точно видела?

Служанка медлила с ответом, боясь ещё больше напугать хозяйку. Видя, в каком состоянии госпожа Лю, она поспешила подойти и принялась поглаживать её по спине, помогая восстановить дыхание, и больше не смела произнести ни слова. Опасаясь новой вспышки тревоги, Лю-момо лишь растирала ей грудь и подавала чай, причитая:

— Наверное, я ошиблась, точно ошиблась.

Но не успела она договорить, как Лю-ши открыла глаза, и дыхание её выровнялось. Е Цзяо осторожно отпустила её руку и пошла налить чаю. Госпожа Лю тем временем перехватила руку Лю-момо:

— Быстрее, веди меня, я должна увидеть его.

Е Цзяо, видя бледность Лю-ши, обеспокоенно спросила:

— Мама, может, вы присядете отдохнуть?

— Сначала посмотрю... мой сань-лан... — Лю-ши, казалось, совсем потеряла голову от тревоги. Она вскочила, собираясь идти.

Е Цзяо поспешно накинула на неё плащ, и только тогда они вышли из дома.

От двора Лю-ши до главных ворот было недалеко. Они подошли как раз в тот момент, когда Ци Мин входил в дом, развязывая подвязь, на которой висела его рука. Заметив мать, Ци Мин замер.

Госпожа Лю, едва увидев его руку, снова судорожно вздохнула.

— Скорее, пошлите за ланчжуном [1]! — выкрикнула она, и кто-то из слуг тут же со всех ног бросился исполнять поручение.

Е Цзяо поддерживала её; маленький женьшень придвинулась ближе к Лю-ши, боясь, как бы той снова не стало плохо, а сама внимательно смотрела на Ци Мина.

Прежде чем Е Цзяо успела заговорить, Ци Мин приказал немедленно закрыть ворота, после чего подбежал к матери, подобрал полы одежд и орпустился — бух! — прямо на колени. Каменный покрытие переднего двора отозвалось глухим звуком; со стороны казалось, что это очень больно.

Однако Ци Мин даже не поморщился. Он выпростал руку из повязки и сказал:

— Мама, ваш сын не ранен, со мной всё в порядке. — С этими словами он засучил рукав, демонстрируя госпоже Лю свою тонкую, целехонькую руку.

Сначала Лю-ши всполошилась:

— Быстро опусти рукав, простудишься! — Но тут же нахмурилась: — Сань-лан, если ты цел, зачем тогда подвесил руку?

Ци Мин на мгновение замялся, не называя причины, и лишь ответил:

— Я собирался снять повязку перед самыми воротами, чтобы не волновать отца и мать, но не ожидал...

Лю-момо взглянула на госопжу Лю и повинилась:

— Госпожа, это я не разглядела и прибежала с дурными вестями, я заслуживаю наказания.

— Это не твоя вина. Я сама велела тебе ждать сань-лана у входа в переулок, в чём тут проступок? — ответила Лю-ши, не сводя глаз с сына.

Ци Мин тут же добавил:

— Это всё вина вашего сына. Я пойду и понесу наказание — постою на коленях. — Сказав это, он поднялся с земли, собираясь уходить.

Лю-ши попыталась удержать его — всё-таки ей было жаль сына:

— Это было лишь недоразумение, раз ты цел — это главное...

— Иди и стой на коленях, — внезапно раздался чей-то голос.

Все обернулись и увидели Ци Юня, на плечи которого была накинута тяжелая шуба. Ци Юнь как раз обсуждал с управляющим Суном дела новой лавки, когда услышал, что бледная госпожа Лю ушла на передний двор. Он вышел проверить, в чем дело, и издалека застал всю эту сцену.

Лю-ши баловала младшего сына, но Ци Юнь не собирался так легко спускать ему произошедшее с рук. Медленно подойдя ближе, он бесстрастно бросил Те Цзы:

— Поди принеси сань-лану плащ. — Затем он посмотрел на Ци Мина: — Постой, пока не догорит палочка благовоний, потом поднимешься. Иди.

Ци Мин, не проронив ни слова, отбежал в сторону и чинно опустился на колени.

Лю-ши, которая только что была напугана до смерти, теперь, видя, что с сыном всё хорошо, чувствовала себя намного лучше. Она обратилась к Ци Юню:

— Эр-лан, он только вернулся, зачем его наказывать?

Ци Юнь мягко ответил:

— Мама, какова бы ни была причина, он напугал родных своим видом — это неправильно. Пусть постоит немного, чтобы впредь был осмотрительнее.

Госпожа Лю понимала правоту Ци Юня, но всё равно с жалостью посмотрела на старательно выпрямившего спину Ци Мина и наказала:

— Найдите ему плащ потеплее, не дай бог замерзнет.

Ци Юнь кивнул. После этого Лю-ши в сопровождении Лю-момо вернулась к себе.

Е Цзяо всё это время молчала. Когда свекровь ушла, она тихо прошептала Ци Юню:

— На улице так холодно, а сань-лан ещё мал. Если простоит целую палочку благовоний, не заболеет ли?

Ци Юнь посмотрел на жену и вкрадчиво спросил:

— Что, уже забыла, как он в прошлый раз сказал, что у тебя почерк некрасивый?

Если бы Ци Юнь не напомнил, Е Цзяо бы и не вспомнила об этом. Но даже сейчас она не придала этому значения:

— Сань-лан просто сказал правду. К тому же сейчас я пишу гораздо лучше.

Ци Юнь промолчал, решив не разрушать её иллюзий. Те округлые закорючки, что выходили из-под её кисти, имели мало общего с понятием «красиво».

Впрочем, Ци Юнь и не собирался заставлять брата стоять всё положенное время. Когда зажигали благовоние, он незаметно отломил большую часть палочки и поставил её на сквозняке — так она прогорит максимум за время, за которое выпивают чашку чая.

Е Цзяо не стала наблюдать за наказанием и негромко сказала:

— Сянгун, я пойду ещё раз навещу маму.

Ци Юнь похлопал её по руке:

— Ступай.

— Ты тоже не стой на ветру, береги себя.

— Хорошо, я понял.

Дождавшись, пока Е Цзяо уйдет, Ци Юнь подошел к Ци Мину и, склонив голову, спросил:

— Говори правду.

В этой семье Ци Мин не боялся никого, кроме Ци Юня. Если второй брат что-то говорил, Ци Мин никогда не смел перечить, а сейчас и вовсе выложил всё как на духу:

— Второй брат, учитель в академии выдвинул меня на уездный экзамен [2].

Ци Юнь вскинул брови, но не выглядел удивленным. Нынешняя система государственных экзаменов несколько отличалась от прежних династий: чтобы получить допуск к уездному экзамену, ученику требовалось не только личное усердие, но и поручительство. Условия для поручителей были крайне жесткими, поэтому появился иной путь — рекомендация от самой академии.

То, что Ци Мин получил это место, было закономерно. Он был лучшим учеником, юным талантом, и заслуженно претендовал на участие в экзамене.

Однако Ци Юнь промолчал, выжидающе глядя на брата. Ци Мин продолжил:

— Но за два дня до возвращения кто-то толкнул меня в спину. Я чуть не скатился по склону.

При этих словах Ци Юнь нахмурился. Раз Ци Мин говорит об этом прямо, значит, это не было случайностью — кто-то намеренно целился в него, желая отобрать заветную рекомендацию. Иной человек, возможно, не поверил бы, что прилежный ученик способен на такое злодеяние, но Ци Юнь верил брату безоговорочно. В этом мире именно те, кто много читает и чьи мысли полны хитроумных изгибов, способны на «убийство без крови».

Ци Юнь невольно протянул руку и взъерошил волосы на макушке брата:

— Ты ушибся?

Ци Мин улыбнулся брату и послушно ответил:

— Нет, склон был пологий. К тому же внизу как раз проходили крепкий муж, владеющий боевыми искусствами, и господин в парчовых одеждах. Тот мастер увидел, как я падаю, взмыл в воздух и подхватил меня. Я даже не ударился.

Ци Юнь облегченно вздохнул, и голос его стал мягче:

— За то время, что мы не виделись, ты стал куда красноречивее. Этот человек спас тебя, ты поблагодарил его?

— Я хотел дать ему денег, но он отказался. Я спросил имя — он сказал, что его фамилия Е. А тот господин в парче лишь упомянул, что он третий в роду, и велел звать его сань-гунцзы. О, кстати, этот сань-гунцзы удивительно талантлив в словесности, мы обменялись несколькими парными надписями, и почерк у него превосходный...

— Ближе к делу, — Ци Юнь слегка нахмурился, видя, как брат воодушевился рассказом.

— О, — Ци Мин тут же притих и продолжил: — Когда я вернулся наверх посмотреть, кто меня толкнул, там уже никого не было. Я подумал, что раз преступник не пойман за руку, даже донос чиновникам ничего не даст. Вот и придумал этот план. Второй брат, только не говори маме, она очень испугается.

Ци Юнь подхватил мысль:

— Ты решил притвориться, что сломал руку, чтобы все решили, будто ты не сможешь сдавать экзамен, и выждать, кто выдаст себя?

Ци Мин ответил прямо:

— О рекомендации знали только я и учитель. О том, что меня толкнули, я тоже никому не говорил. Я лишь сказал учителю: тот, кто придет к нему специально разузнать о моей травме, и есть тот, кто столкнул меня.

Ци Юнь заметил:

— Может случиться, что и непричастный человек пойдет к учителю просто из любопытства. Есть риск ошибиться.

Ци Мин поднял лицо; в его чертах, ещё сохранивших юношескую мягкость, читалась твердость:

— Кто бы ни пошел к учителю с такими разговорами — он точно не желает мне добра. Я хочу посмотреть, кто ждет моей неудачи, чтобы поживиться за мой счет.

Ци Юнь не стал спорить, лишь спросил:

— А когда узнаешь, кто это — что тогда?

Ци Мин прищурился, и в этот миг его выражение лица стало точной копией лица Ци Юня:

— Я не дам ему покоя.

Если бы это услышал прямолинейный старший брат семьи Ци, он наверняка бы принялся за воспитание младшего, поучая его не искать неприятностей. Но Ци Юнь лишь погладил Ци Мина по голове и спокойно произнес:

— Бьешь змею — бей по самому больному месту. Действовать нужно решительно. Ты уже не ребенок, пора иметь собственное мнение. Не бойся последствий, знай меру, и пока ты не преступаешь закон — во всём остальном мы тебя поддержим.

Ци Мин просиял и кивнул брату.

В это время подошел Те Цзы с плащом в руках. Ци Юнь дождался, пока брат накинет его, и только тогда направился в свой двор. Спустя время, за которое можно выпить чашку чая, Ци Юнь позвал Те Цзы в комнату:

— Сань-лан сам ушел?

— Да. Я дал третьему молодому господину самый теплый плащ, он в него закутался, так что на коленях стоять было — словно на подушках. Благовоние прогорело быстро, и третий молодой господин сам ушел к себе, на вид — бодрячком, — Те Цзы даже указал на свои колени, показывая, что с Ци Мином всё в порядке.

Ци Юнь кивнул. В это время за дверью послышался голос Ли-ланчжуна.

Придя в поместье, лекарь Ли сначала заглянул к госпоже Лю. Она звала его из-за Ци Мина, но раз тот оказался цел, Лю-ши не хотела отпускать врача просто так и велела ему зайти проверить пульс у второго сына.

Ци Юнь уже привык к этим процедурам и послушно положил руку на мягкую подушечку. Ли-ланчжун прикрыл глаза, прощупывая пульс, затем внимательно осмотрел лицо Ци Юня и с улыбкой произнес:

— Второму молодому господину гораздо лучше. Лекарства нужно продолжать пить вовремя, но вот с делом, о котором спрашивала госпожа, придется повременить.

Это удивило Ци Юня:

— О чём спрашивала мама?

Поскольку в комнате они были одни, лекарь Ли ответил прямо:

— О продолжении рода, — врач тепло улыбнулся. — Желание госпожи понятно, но что касается супружеской близости, второму молодому господину не стоит спешить. Всё должно идти своим чередом.

Ци Юнь не ожидал такой прямоты. Несмотря на свою обычно невозмутимую натуру, он почувствовал смущение. Слегка кашлянув, он хотел было сменить тему, но слова застряли в горле. В итоге он спросил:

— Когда же это станет возможным?

Ли-ланчжун прикинул в уме:

— Я навещу вас после Нового года, тогда и посмотрим.

Ци Юнь кивнул и с преувеличенно серьезным видом проводил врача. Но когда за тем закрылась дверь, он почувствовал, как горят кончики его ушей.

И в этот самый миг дверь снова распахнулась. Вошла Е Цзяо и первым делом заметила покрасневшие уши мужа.

— Ой? — только и вымолвила она.

Ци Юнь, боясь её расспросов, поспешил заговорить первым:

— Как мама?

Лицо Е Цзяо озарила улыбка:

— Всё хорошо, она даже съела миску постной лапши.

Ци Юнь успокоился, кивнул и жестом пригласил Е Цзяо присесть:

— Вот свежие лепешки с красной фасолью, иди попробуй.

Е Цзяо, как и ожидалось, тут же забыла о своем вопросе. Она радостно вымыла руки и уселась напротив мужа. Ци Юнь же подумал про себя: «И вправду, для Е Цзяо нет такой проблемы, которую не решила бы лепешка с фасолью».

Заметив его улыбку, Е Цзяо моргнула:

— Сянгун, ты чего смеешься? — Она невольно провела рукой по щеке, думая, что испачкалась едой.

Ци Юнь осторожно перехватил её за запястье, а затем накрыл её ладонь своей и тихо сказал:

— Ничего. Просто подумал, что скоро Новый год, и это хорошо.

Е Цзяо тоже заулыбалась:

— Да! Я слышала от мамы, что в этом году праздник будет особенным, купили много хлопушек... — Маленький женьшень вспомнила открытие новой лавки, где помимо хлопушек были танцы драконов и львов, и спросила: — А львы будут?

Ци Юнь ответил:

— На пятнадцатый день первого месяца будут танцы драконов, я обязательно свожу тебя посмотреть.

Е Цзяо склонила голову набок:

— Пятнадцатый день первого месяца?

— Да, Юаньсяоцзе [3].

Е Цзяо тут же закивала, думая: «Как же хорошо быть человеком, даже праздники есть, когда можно поесть юаньсяо».

Ци Юнь же думал о том, что грядущий праздник Весны станет для него самым долгожданным за многие годы.

[1] Ланчжун (郎中, lángzhōng) — традиционное обращение к врачу в старом Китае.

[2] Окружной экзамен (县考, xiàn kǎo) — первый этап государственных экзаменов (кэцзюй) в имперском Китае, проводимый на уровне уезда.

[3] Юаньсяоцзе (元宵节, Yuánxiāojié) — праздник фонарей, отмечаемый в 15-й день первого месяца по лунному календарю. Сопровождается поеданием сладких шариков из рисовой муки (юаньсяо).

Чем ближе подступал Новый год, тем больше прибавлялось хлопот. Все в доме Ци с энтузиазмом принялись за уборку дворов и наведение порядка в вещах. В лавках остались лишь те работники, которые хотели подзаработать дополнительных денег к празднику, остальных же отпустили по домам. В поместье арендаторам также дали выходные и раздали праздничные премиальные серебром.

Поместье немного опустело, поэтому Ци Чжао рано вернулся домой, чтобы помочь семье с приготовлениями. Ци Мин тоже был дома, но в силу юного возраста от суетливых дел его освободили.

В эти дни юноша, наконец-то отдыхающий от усердной учебы, дал себе волю: он то сидел во дворе госпожи Лю, то бродил по саду с бумагой и кистью в руках, раздумывая, какие бы прекрасные стихи или строки ему сочинить.

Сегодня он любовался цветами, завтра — травами, всё время пытаясь поймать вдохновение.

Когда Ци Юнь спросил его о причине такого рвения, Ци Мин ответил предельно честно:

— Мы договорились с третьим молодым господином, с которым я недавно познакомился. Мы дали слово, что к следующей встрече сочиним новые стихи. В прошлый раз я проиграл ему в составлении парных надписей, но в этот раз я ни за что не уступлю.

Ци Юню оставалось лишь беспомощно вздохнуть. Он подумал, что его младший брат настолько зарылся в книги, что уже не может оттуда выбраться: с таким трудом завел друга, а в итоге они всё равно занимаются тем, что пишут стихи и обсуждают литературу.

Кто такой этот «третий молодой господин», Ци Юня совершенно не интересовало; он был просто рад, что у его брата наконец-то появился товарищ.

Праздничное оживление коснулось и слуг: премиальные в этом году оказались на несколько десятых долей больше обычного. Семьи Сяо Су и Те Цзы тоже получили немалую сумму.

А поскольку они вдвоем постоянно прислуживали Е Цзяо и Ци Юню, то получили от хозяев отдельную щедрую награду, чему, естественно, были несказанно рады.

Особенно Сяо Су: она поспешила сшить для Те Цзы новую одежду, вышила платок для Е Цзяо и даже соорудила красную цветастую накидку для Сяо Хэя — большого петуха, жившего во дворе.

Девочка с особой заботой прикрыла ему заднюю часть, тем самым скрасив его переживания по поводу отсутствия хвостовых перьев. Обретя накидку, скрывающую лысый хвост, петух по утрам снова начал кукарекать громко и звонко.

Но пока все вокруг расслаблялись, Ци Юнь не давал себе спуску.

В начале следующего года в принадлежащих ему лавках намечались большие перемены: винную лавку ждало расширение, а поскольку она и так приносила солидный доход, уделить этому вопросу больше внимания было делом естественным.

К тому же Ци Юнь пообещал управляющему Дуну, заведовавшему садом лекарственных трав, что в следующем году выделит средства на расширение и его угодий.

Хотя управляющий Дун не был таким же проницательным, как управляющий Сун, в душе он прекрасно понимал: Ци Юнь согласился на это вовсе не потому, что торговля в аптеке шла как-то особенно хорошо, а исключительно ради второй молодой госпожи.

Его дочь, Дун-ши, была в хороших отношениях с Е Цзяо, и именно поэтому второй молодой господин проявлял к нему особую благосклонность. Неважно, что на самом деле думал об этом сам Ци Юнь, управляющий Дун был твердо уверен, что греется в лучах славы Е Цзяо.

Поэтому сегодня, придя с визитом, управляющий Дун специально захватил с собой корень дикого горного женьшеня, подчеркнув, что это подарок для второй молодой госпожи, и не стал опрометчиво заводить с Ци Юнем разговор о конкретных требованиях к расширению аптекарского сада.

То, что второй молодой господин в принципе дал согласие, уже было большой удачей. Сейчас он был занят делами винной лавки, и управляющий Дун, будучи человеком догадливым, решил обсудить всё разом уже после праздников.

Выйдя из кабинета, управляющий Дун случайно увидел Е Цзяо, которая запускала в саду бумажного змея. Она стояла в том самом дворе, где росли сливовые деревья. Сейчас снег уже был начисто убран, земля ровно вымощена. Е Цзяо в своем красном плаще, с катушкой ниток в руках, издали казалась прекрасной, словно сошедшей с картины девой.

Управляющий Дун невольно вздохнул про себя: другие поговаривают, будто Е Цзяо, выйдя замуж в семью Ци, прыгнула выше головы, но разве у того, кто видел ее лично, повернется язык сказать, что в ней нет благородной стати?

Обычному человеку не под силу было бы нести звание второй молодой госпожи, а раз Е Цзяо с этим справляется, значит, ей самой судьбой предначертано жить в богатстве и почете.

Е Цзяо не замечала, что за ней наблюдают. Она натягивала нить и с улыбкой смотрела на парящего в небе бумажного змея.

Запуск змея на словах кажется делом нехитрым — просто отправить игрушку в небо, — но когда змей взлетает, а рука через нить чувствует порывы ветра и сопротивление, это кажется удивительным чудом.

Потянешь — он возвращается.

Отпустишь — взмывает еще выше.

Почувствовав в этом особый интерес, Е Цзяо повернула голову к Сяо Су и сказала:

— Какая хорошая вещь, научи-ка и меня потом такого делать.

Сяо Су, которая повсюду следовала за Е Цзяо, знала, что ее госпожа очень любит учиться новому и всегда подходит к учебе с невероятным усердием.

Будь то уроки каллиграфии с Ци Юнем или обучение премудростям управления домом с госпожой Лю, Е Цзяо всегда прилагала максимум усилий. Если она говорила, что хочет чему-то научиться, то обязательно добивалась превосходного результата.

Однако нынешняя Сяо Су уже не была той наивной, ничего не понимающей девчушкой. Раньше она бы, не задумываясь, радостно согласилась, но теперь не спешила кивать.

За время службы при Е Цзяо Лю-момо частенько наставляла ее наедине, поэтому Сяо Су теперь знала, что следует говорить, а что делать.

Услышав слова Е Цзяо, Сяо Су тут же ответила:

— Вторая молодая госпожа, делать бумажных змеев — занятие утомительное для рук, да и в обычное время, даже если научитесь, запускать их часто не будете. Если захотите нового, просто скажите мне, мы с братцем Те Цзы мигом смастерим. А если вам по душе, можете сами нарисовать на нем узоры.

Е Цзяо немного подумала, кивнула и, глядя ясными, блестящими глазами на парящего змея, с улыбкой произнесла:

— Тогда я вернусь и напишу на нем несколько слов.

Сяо Су посчитала, что иероглифы у Е Цзяо получаются такими же красивыми, как рисунки, и радостно согласилась. Про себя она решила расспросить братца Те Цзы, сможет ли он сделать круглого змея — такой бы идеально подошел к почерку второй молодой госпожи.

В этот момент управляющий Дун, стоя за оградой сада, сложил руки в приветствии и произнес:

— Вторая молодая госпожа мастерски запускает змея.

Е Цзяо обернулась и с первого взгляда узнала в нем управляющего Дуна, с которым однажды виделась в саду лекарственных трав.

Именно тогда она обнаружила там Камнепочку. Управляющий Дун произвел на нее хорошее впечатление, поэтому она передала катушку Сяо Су, чтобы та продолжила управлять змеем, а сама направилась к нему.

За эти дни Е Цзяо многому научилась у Лю-ши. Помимо ведения домашнего хозяйства, свекровь уделяла особое внимание умению общаться и принимать гостей.

Е Цзяо была сообразительной, училась быстро и запоминала крепко. Сейчас, увидев управляющего Дуна, она почти машинально одарила его мягкой улыбкой, остановилась примерно в пяти шагах и спросила:

— Управляющий Дун, вы приходили к моему мужу?

Мужчина тоже улыбнулся и ответил:

— Я как раз вышел от второго молодого господина. Увидев вас здесь, вспомнил о поручении моей дочери, вот и подошел передать словечко.

Чунлань?

В последние дни Е Цзяо не виделась с Дун-ши. Накануне Нового года у всех семей было полно забот: у Е Цзяо не было времени зайти в аптеку, а у Дун-ши — прийти в поместье.

Она лишь передала с кем-то два горшка с лекарственными цветами, но никаких вестей на словах не посылала.

Лицо Е Цзяо озарилось улыбкой:

— Как поживает Чунлань?

Управляющий Дун поспешно ответил:

— Отлично! Моя дочь — натура деятельная, без дела сидеть не может. В эти дни она так крутится в аптеке, что мне и самому с ней повидаться сложно. Когда мы виделись в последний раз, она заговорила о вас и просила передать, что «Цветок удачи» растет прекрасно, а недавно на нем распустились еще два бутона.

В одной фразе управляющий Дун и объяснил, почему дочь давно не навещала Е Цзяо, и подчеркнул, что она о ней не забывает. Всё это было чистой правдой, но то, как преподнести ее, зависело от ораторского искусства.

А с красноречием у управляющего Дуна явно всё было в порядке.

Е Цзяо не удивилась тому, что «Цветок удачи» прижился, ведь это водное растение — брось в воду, само вырастет, особого ухода не требует.

Но из слов управляющего Дуна было ясно, что Дун-ши постоянно за ним ухаживает. Если посчитать сроки, то в прошлый раз лисичке понадобилось всего два месяца ухода, чтобы получить благословение на потомство. Если это действительно работает, то и для Дун-ши счастливые вести не за горами.

И это было прекрасно.

Поскольку близился праздник, управляющий Дун произнес еще несколько благожелательных фраз и откланялся.

Маленький женьшень вернулась к запуску змея. Только когда солнце поднялось высоко, а ветерок стих, не давая змею взлететь, она с неохотой смотала нить и вернулась в свои покои.

Едва переступив порог, Е Цзяо увидела Ци Юня, который ждал ее к обеду.

Увидев, что она вернулась, мужчина с улыбкой поманил ее к себе:

— Давай обедать. На кухне сварили куриный бульон, выпей немного, чтобы прогнать холод.

Е Цзяо быстро сняла плащ, вымыла руки и радостно уселась рядом с мужем.

Обычно, когда семья собиралась за ужином, все сидели довольно далеко друг от друга. В прошлый раз, когда Е Цзяо видела, как едят Лю-ши и отец Ци, они сидели друг напротив друга.

Но Е Цзяо так не нравилось. Пусть она и переняла множество правил у госпожи Лю, переступая порог собственной комнаты, она отбрасывала все формальности. Девушка села вплотную к Ци Юню и протянула ему пиалу, а он совершенно естественно взял ее и налил ей супа.

Е Цзяо смотрела на него жалобными глазами и приговаривала:

— Не хочу грибы, хочу мясо.

Ци Юнь тут же положил ей куриную ножку, долил горячего бульона и поставил доверху наполненную пиалу перед ней.

Бульон томился всё утро, поэтому куриное мясо стало настолько нежным, что распадалось на волокна от одного прикосновения палочек. Перед Е Цзяо стояло блюдце с соусом: если обмакнуть в него белоснежный кусочек курицы и отправить в рот, аромат был просто неописуемым. Маленький женьшень сделала глоток согревающего бульона и тихонько выдохнула от удовольствия. Съев еще кусочек мяса, Е Цзяо будто что-то вспомнила и спросила:

— Сянгун, ты ведь не Сяо Хэя сварил?

Палочки в руках Ци Юня замерли. Он посмотрел на нее и мягко спросил:

— Боишься, что я пустил его на суп?

— Да нет, просто Сяо Су только-только сшила ему одежду, — ответила Е Цзяо, делая еще один глоток.

Вкуснотища.

Ци Юнь усмехнулся:

— Не волнуйся. Я еще рассчитываю на то, что он поднатужится и отрастит на хвосте новые перья.

Е Цзяо тоже улыбнулась:

— Это верно, с перьями он выглядит гораздо лучше.

Ци Юнь очень хотел сказать ей, что перья на ее волане, который она так часто пинает, уже поистрепались, и он планирует выдернуть из Сяо Хэя парочку новых, когда тот обрастет.

Но, посмотрев на Е Цзяо, Ци Юнь проглотил эту мысль. Положив ей в тарелку кусочек корня лотоса в османтусовом меду, Ци Юнь сказал:

— В последнее время сильно похолодало. Немного питательного куриного бульона пойдет только на пользу.

Е Цзяо моргнула и с улыбкой закивала. На самом деле маленький женьшень считала, что никакие кушанья на свете не сравнятся с ее собственными питательными свойствами. Но раз бульон такой вкусный, а курица такая нежная — грех отказываться!

Ци Юнь тоже налил себе бульона. За едой они негромко переговаривались. Правило «не разговаривать за едой и не болтать перед сном» годилось для чужих глаз, а жить за закрытыми дверями в полной тишине — слишком тоскливо.

Ци Юнь вдоволь нахлебался тишины за свою жизнь, а теперь у него была жена, с которой он мог говорить когда вздумается, и никто не смел его ограничивать. Когда они почти закончили с едой, Ци Юнь вспомнил об одном деле:

— Сегодня заходил управляющий Дун, принес кое-что.

Он имел в виду тот самый корень дикого женьшеня. Корень был исключительного качества, иначе управляющий Дун не примчался бы сразу же подносить его Ци Юню. Мучжина понимал, что тот хочет выслужиться, и не стал отказываться, приняв подарок.

А что до причины визита... Скорее всего, помимо обсуждения расширения аптекарского сада на следующий год, управляющий Дун хотел собственными глазами убедиться, что Ци Юнь по-прежнему в добром здравии.

Подумав об этом, Ци Юнь слегка опустил ресницы.

В прошлый раз, когда Лю-ши из-за недоразумения с ушибленной рукой Ци Мина в панике послала за лекарем, слуги тоже переполошились. Они кричали, что «молодой господин ранен», но не уточняли, который именно.

Лекарь Ли обычно следил за здоровьем Ци Юня, поэтому посторонние, увидев его, решили, что Ци Юнь снова слег.

В этом не было ничего нового: Ци Юнь годами пил лекарства вместо воды, и каждую зиму, особенно под Новый год, в доме обязательно поднималась суета из-за его здоровья. Домочадцы к этому привыкли, да и чужих людей это не удивляло.

Но в этот раз неизвестно кто раздул слухи: из «второй молодой господин семьи Ци снова заболел» разговоры превратились во «второй молодой господин семьи Ци при смерти»...

Рассказывали так красочно, будто сами стояли у его смертного одра. Хотя Ци Юнь не выходил из дома, а близкие старались ничего ему не рассказывать, у него были свои каналы для получения информации. У молодого человека не было желания ничего опровергать, и было лень с этим возиться, но он не ожидал, что слухи так напугают его управляющих. То, что сегодня он встретился с управляющим Дуном и принял подарок, должно было его успокоить.

Но о таких делах Ци Юнь никогда не рассказывал Е Цзяо, чтобы не расстраивать ее. Он лишь с улыбкой произнес:

— Управляющий Дун принес отличный дикий горный женьшень. Как-нибудь выберу время и велю сварить его для тебя.

Ци Юнь хотел как лучше, но, услышав это, Е Цзяо поперхнулась куриным бульоном. Жидкость застряла в горле, ни туда, ни сюда, и девушка закашлялась.

Мужчина перепугался, бросил палочки и принялся похлопывать ее по спине. Е Цзяо, прикрыв рот платком, прислонилась к плечу Ци Юня с растерянным взглядом.

«Сварить женьшень для меня… Я что, буду есть саму себя?»

Е Цзяо вдруг почувствовала легкое оцепенение. Она ухватила Ци Юня за запястье и сказала:

— Я не буду пить отвар из женьшеня, и тебе тоже не нужно.

Сама она не будет его есть, потому что в этом нет нужды. А Ци Юню она запретила потому, что искренне верила: разве может какой-то там женьшень сравниться с питательной силой ее тысячелетней сущности?

«У мужа уже есть я, зачем ему какой-то другой женьшень!»

Да и название только послушайте... «Дикий горный женьшень». Сразу понятно — не из приличной семьи! Е Цзяо понимала, что злится из-за пустяка, но всё равно стояла на своем.

Ци Юнь не стал допытываться о причинах. В его представлении, если жена чего-то не хочет, то и делать этого не нужно. Он тут же ответил:

— Хорошо, я просто уберу его.

Но Е Цзяо подняла голову, моргнула и тихонько спросила:

— А ты... хотел бы его выпить?

Ци Юнь улыбнулся:

— Да не то чтобы... м-м.

Не успел он договорить, как Е Цзяо слегка подалась вперед, положила руку ему на грудь и, запрокинув голову, метко впилась поцелуем в его губы.

Мягкий кончик языка скользнул по его зубам, и Ци Юнь смутно уловил легкий привкус османтуса. Но прежде чем он успел хоть как-то отреагировать, Е Цзяо отстранилась.

Маленький женьшень снова села прямо, взяла палочки и с хитрой улыбкой заявила:

— Ну вот, ты уже выпил, — и, словно желая подчеркнуть свои слова, добавила: — И впредь запрещаю тебе пить отвары из других женьшеней.

Ци Юнь сидел с палочками в руках, долго смотрел на Е Цзяо и никак не мог взять в толк, почему она его поцеловала. Но второй молодой господин Ци быстро успокоился и решил, что тот дикий женьшень он точно припрячет подальше.

Будут они его есть или нет — уже не имело никакого значения. В конце концов, то, что давала ему его нежная женушка, было куда слаще любого отвара из женьшеня.

Наступил канун Нового года — Чуси. Ранним утром Ци Юнь отправился в переднюю залу, а вернувшись, принес с собой сверток из плотной красной ткани. Когда он опустил его на стол, внутри раздался глухой перестук металла.

Е Цзяо как раз заколола волосы нефритовой шпилькой — той самой, что подарил ей муж, — и наносила румяна на щеки. Услышав звук, она обернулась и сразу приметила красный сверток. Отставив коробочку с румянами, Е Цзяо подошла к Ци Юню, помогла ему снять и повесить подбитый мехом плащ и с любопытством спросила:

— Сянгун, что это?

Ци Юнь, развязывая узел на ткани, ответил:

— Прибыль из лавок, что удалось выручить в этом году.

С этими словами он развернул сверток.

Внутри в беспорядке теснилась груда маленьких серебряных слитков и семь-восемь связок медных монет.

Глаза Е Цзяо слегка расширились. Хотя она никогда не была алчной, маленькому женьшеню, ставшему человеком, впервые довелось увидеть столько серебра разом. Посмотрев на Ци Юня, она указала на гору слитков:

— И сколько же здесь?

Ци Юнь с улыбкой усадил её рядом и сказал:

— Сто пятьдесят два ляна и восемь цяней.

«Сто пятьдесят два ляна…»

Заметив её ошеломление, Ци Юнь пояснил:

— В нашей семье заведено так: будь то лавка или поместье, в общую казну сдается фиксированная сумма. Всё, что остается сверх того — наша личная прибыль. Дела в винной лавке идут хорошо, в этом году доход вырос, вот и доля на руки вышла весомая.

Ци Юнь говорил скромно. На самом же деле, если посчитать честно, до этого лавка едва выходила в ноль, и по-настоящему прибыльной она стала меньше чем три месяца назад. То, что за такой короткий срок удалось раскрутить столь крупное дело, объясняло, почему управляющий Сун почитал Ци Юня едва ли не как бога богатства — Цай-шэня.

Е Цзяо протянула руку, перебирая маленькие слитки, и снова взглянула на мужа. Мужчина выглядел спокойным, на губах играла легкая улыбка — казалось, он ждал, что молодая жена начнет его хвалить. Но в следующую секунду он услышал:

— Сянгун, это же больше десяти цзиней веса! Ты сам это тащил? Не тяжело было? Устал? Руки не болят?

Маленький женьшень тут же принялась ощупывать и разминать предплечья Ци Юня.

Молодой человек не знал, смеяться ему или плакать. Любая другая на её месте, узнав о сотне лянов серебра, вне себя от радости была бы, а его Цзяо-нян первым делом разволновалась — не натрудил ли он руки, пока нес тяжесть.

Однако от этой мысли на душе у Ци Юня стало еще теплее. В этом и была вся его Цзяо-нян: она всегда согревала его сердце своей искренней заботой. Впрочем, признаваться ей в том, что он действительно не смог бы дотащить это сам и всю дорогу сверток нес Те Цзы, Ци Юнь не стал. Он решил сменить тему:

— Я принес столько наличного серебра, потому что скоро на улицах станет шумно и весело. Будет много красивых и интересных вещиц, так что лучше иметь монеты под рукой, чтобы сразу что-нибудь купить.

С этими словами он мягко перехватил руки Е Цзяо, которые всё еще массировали его плечи. Он совсем не устал и не хотел утруждать свою жену.

Е Цзяо посмотрела на него и спросила:

— А если не брать серебро, то чем платят?

— Бумажными деньгами, — Ци Юнь достал билет и вложил его в руку Е Цзяо.

Это была банкнота достоинством в пятьдесят лянов. Тоже часть прибыли, которую не стали менять на звонкую монету. Тонкий прямоугольный листок бумаги, исписанный иероглифами и украшенный несколькими печатями, в центре которого красовалась надпись: «пятьдесят лянов».

Е Цзяо подержала его в руках — листок казался почти невесомым. В её памяти не было и следа подобных вещей. Простые люди жили бедно, если за год удавалось скопить один лян — уже хорошо, так что нужды в банкнотах у них не возникало.

Маленький женьшень впервые слышала это слово и впервые видела такие деньги. Она серьезно посмотрела на Ци Юня:

— Не волнуйся, я всё хорошенько спрячу.

Ци Юнь погладил её по волосам и с улыбкой произнес:

— Прибери всё. Боюсь, та маленькая шкатулка уже тесновата, нужно найти ту, что побольше.

Е Цзяо окинула взглядом груду слитков и согласно кивнула. Затем она лучезарно улыбнулась мужу:

— Сянгун, ты такой молодец!

Ци Юнь именно это и хотел услышать. Теперь, когда его самолюбие было удовлетворено, он притянул Е Цзяо к себе и коснулся губами её лба:

— Спасибо тебе.

Е Цзяо вскинула голову:

— За что спасибо?

— За то, что помогаешь мне распоряжаться деньгами, — тихо ответил Ци Юнь, а затем добавил после короткой паузы: — Эти деньги, если будут просто лежать, ничем не лучше камней. Так что придется тебе, женушка, потрудиться и помочь мне их потратить.

Е Цзяо радостно закивала, словно получила важнейшее государственное поручение:

— Не волнуйся, сянгун, я буду очень стараться!

Она почувствовала, как Ци Юнь уткнулся лицом ей в шею, и, кажется, беззвучно рассмеялся.

«Чего это он?» — Маленький женьшень не успела спросить, так как снаружи их позвали в передний двор.

Сегодня был канун Нового года, и по обычаю вся семья должна была собраться вместе, чтобы лепить цзяоцзы [1].

Обычно за еду в доме Ци отвечали поварихи, но сегодня всё было иначе. В зале переднего двора заранее приготовили тесто и начинку, ожидая, когда все домочадцы приложат руку к делу.

В этом году за столом прибавилось три человека.

Болезнь Ци Юня отступила, Е Цзяо вошла в семью как молодая хозяйка, а маленький Шитоу, хоть и был совсем мал, уже старательно пытался слепить что-то свое, заставляя госпожу Лю улыбаться во весь рот.

Обычно Лю-ши была самой чинной и сдержанной, но какая мать не молит небо о здоровье детей и прибавлении внуков?

Лепя один пельмень за другим, женщина то и дело поглядывала на сына и невестку, и никак не могла на них насмотреться. В какой-то момент на её глаза даже навернулись слезы. Она вспомнила, как в прошлые годы в это же время терзалась страхом за жизнь Ци Юня, боясь, что холодный ветер унесет её любимого сына. Нынешнее оживление по сравнению с тем временем казалось настоящим чудом.

К счастью, горести остались позади. Госпожа Лю отвернулась, смахнула слезы запястьем, не испачканным в муке, и снова обернулась с улыбкой. Никто и не заметил, что она плакала.

Прелесть лепки цзяоцзы заключалась в том, что за разговорами и смехом в кругу семьи день пролетал незаметно.

Когда готовые пельмени унесли варить, Шитоу всё еще возился с кусочком теста. Малыш пришел помогать, но усидчивости ему не хватило: слепив парочку, он заскучал, и Фан-ши дала ему комок теста, чтобы он просто играл. Ребенок послушно стоял на стуле, сминая тесто пухлыми ручонками, и это занятие ему совсем не надоедало.

Е Цзяо не удержалась и спросила:

— Шитоу, а что это ты лепишь?

Мальчик посмотрел на неё и тоненьким голоском ответил:

— Кистотьку.

Е Цзяо взглянула на раскатанную колбаску из теста и удивилась:

— Кисточку для письма?

— Да, кистотьку. Буду писать буковки, — серьезно пояснил ребенок, продолжая усердно придавать форму своему творению.

Услышав это, Ци Мин тут же важно похвалил племянника:

— Шитоу, это прекрасно, что ты тянешься к знаниям. Как насчет того, чтобы твой младший дядя научил тебя читать и писать?

Малыш взглянул на него и покачал головой:

— Не хочу.

Ци Мин опешил:

— Это еще почему?

Ребенок снова взялся за тесто, пролепетав:

— Младший дядя еще ма-а-аленький. Шитоу будет учиться у взлослого.

Ци Мин, который с детства вел себя как старик и в академии учился с теми, кто был гораздо старше него, вдруг услышал от двухлетнего карапуза, что он «маленький».

— Это я-то маленький?! — возмутился он. — После Нового года мне исполнится пятнадцать!

Слова эти услышала Лю-ши и не преминула заметить:

— И то верно, сань-лану пятнадцать, самое время подумать о помолвке.

Ци Мин поперхнулся и обернулся к матери:

— Матушка, я не хочу…

— Младший дядя маленький! Он на сто-о-олько ниже папы и второго дяди! — детский голос звучал задорно, а Ци Мин лишь надулся от обиды.

Е Цзяо, забавляясь, подсела поближе:

— Шитоу, а если тетя научит тебя писать, ты согласишься?

Ци Мин очень хотел сказать: «Вторая невестка, твои каракули в кружочек нельзя показывать детям!», но к его изумлению Шитоу радостно выкрикнул:

— Да!

Ци Мин окончательно растерялся:

— Но почему ей можно, а мне нет?

Малыш ответил со всей детской прямотой:

— Вторая тетя касивее тебя.

Ци Мин лишился дара речи.

Е Цзяо вовсе не собиралась всерьез его учить — она прекрасно понимала, что её «письмо кружочками» только собьет ребенка с толку. Но слова Шитоу ей так польстили, что она чмокнула его в щеку, отчего тот принялся катать тесто с еще большим усердием.

Однако не успела Е Цзяо продолжить игру, как почувствовала, что её талию крепко обхватили. Обернувшись, она увидела, что муж молча притянул её к себе.

— Сянгун, что случилось? — прошептала она.

Ци Юнь ничего не ответил, лишь слегка склонил голову, глядя на неё в упор.

Е Цзяо огляделась: в зале, кроме них, был только увлеченный тестом Шитоу и Ци Мин, который вовсю на них пялился. Впрочем, поймав предостерегающий взгляд брата, Ци Мин тут же деликатно отвернулся.

Е Цзяо приподнялась на цыпочки и быстро клюнула Ци Юня в щеку. Тот остался доволен.

— Сянгун, тебе нужно куда-то уйти? — с недоумением спросила Е Цзяо.

Ци Юнь замер:

— Куда это?

Е Цзяо склонила голову набок:

— Тогда зачем ты заставил меня тебя поцеловать? Разве мы не делаем так только перед расставанием?

В этот момент Ци Юнь в полной мере осознал смысл поговорки «поднять камень и уронить его себе на ногу».

К счастью, в этот момент остальные вернулись в залу, и на столе появились дымящиеся тарелки с цзяоцзы. Когда вечером все уселись за круглый стол, отец Ци с улыбкой спросил:

— Шитоу, а ты знаешь легенду о чудовище Нянь?

Малышу было чуть больше года, он еще мало что смыслил, и все его внимание было приковано к ароматным пельменям. На слова дедушки он лишь растерянно покачал головой.

Отец Ци принялся рассказывать сказку о Няне, и когда он дошел до того, каким страшным был этот зверь, Шитоу вздрогнул. Заметив это, Лю-ши тут же тайком ущипнула мужа за бок:

— В таком возрасте, а всё еще детей пугаешь!

Отец Ци всегда был строг и величественен перед сыновьями, но перед женой становился кротким. Несмотря на боль от щипка, он добродушно рассмеялся:

— Хорошо-хорошо, слушаюсь, больше не буду.

Шитоу, сидевший на коленях у Фан-ши, посмотрел по сторонам и остановил взгляд на Е Цзяо. Он и так её обожал, а тут еще и подполз поближе, шепотом спрашивая:

— Вторая тетя, а тебе не стлашно?

Е Цзяо моргнула:

— Из-за Нянь? Нет, не страшно.

Глаза Шитоу округлились и стали похожи на две спелые виноградины. Он выставил перед собой пухлые ладошки, пытаясь казаться как можно более грозным:

— Но это же бальшой монстл! Оцень стлашно, ауф!

Е Цзяо рассмеялась, а вслед за ней и все взрослые. Но если остальные смеялись над милым карапузом, то Е Цзяо вспомнила своих старых знакомых — зверей, птиц и насекомых, которые обрели человеческий облик.

Если уж говорить о странных существах, то она видела лисенка, который не успел до конца превратиться в человека: с лисьей головой, человеческим телом и огромным хвостом. Вот это было зрелище!

Она погладила Шитоу по голове, думая про себя, что ко многому привыкаешь, если видишь это часто. Но иногда именно потому, что за тысячу лет она видела слишком много, нынешние дни казались ей такими драгоценными.

Е Цзяо снова посмотрела на цзяоцзы и искренне подумала: «Как же хорошо есть пельмени». Она больше никогда не хотела питаться землей.

Отец Ци первым взял палочки, за ним последовала Лю-ши, а затем и все остальные.

Белоснежные, скользкие пельмешки не выдавали своей начинки — узнать, что внутри, можно было, только откусив кусочек. А внутри было припрятано немало сюрпризов, чтобы притянуть удачу в новогоднюю ночь.

Пожалуй, из всех присутствующих Е Цзяо хотелось есть больше всех. Она впервые участвовала в таком празднике, и ей было ужасно любопытно.

Она подцепила один пельмень, подула на него, проверила губами температуру и, убедившись, что не обожжется, откусила половину. Но в следующую секунду она нахмурилась, почувствовав во рту странный сладкий вкус. Покрутив языком, Е Цзяо выплюнула косточку от финика.

Пожилая служанка Лю-момо, обладавшая острым глазом и быстрой реакцией, тут же звонко провозгласила:

— Желаю второй молодой госпоже в новом году поскорее родить благородного сына!

Ци Юнь, услышав это, прикрыл рот рукой и пару раз кашлянул, а на лице Е Цзяо отразилось понимание. Значит, финик — это к «скорому рождению сына»?

«Кто родит? Я рожу?»

Но вкус у этого пельменя был, честно говоря, так себе. Е Цзяо легонько толкнула Ци Юня локтем и прошептала:

— Сянгун, можно я не буду это доедать?

Ци Юнь тут же перестал кашлять. Как это — не доедать? Обязательно нужно съесть!

Сначала он хотел велеть ей потерпеть, но потом передумал. Цзяо-нян больше всего на свете любила вкусно поесть, и если заставлять её есть то, что ей не нравится, она расстроится.

По правилам нельзя было делить праздничный пельмень, но Ци Юнь посмотрел на оставшуюся половинку с фиником и не смог заставить свою Цзяо-нян мучиться. Он указал на свою чашу:

— Отдай мне.

Однако Е Цзяо не стала перекладывать еду, а просто поднесла оставшийся кусочек прямо к его губам. Ци Юнь опешил, покосился на родных, которые с интересом наблюдали за этой сценой, и, покраснев до кончиков ушей, съел подношение.

Е Цзяо же не видела в этом ничего особенного и с энтузиазмом подцепила второй пельмень. И снова — странный вкус…

Маленький женьшень приуныла. Она всего лишь хотела съесть обычный, ароматный мясной пельмень, почему же ей всё время попадается какая-то ерунда! На этот раз она увидела, что внутри была подтаявшая красная патока.

Лю-момо снова выкрикнула:

— Желаю второй молодой госпоже сладкой и прекрасной жизни в новом году!

Пожелание было чудесным, но вкус пельменя оставлял желать лучшего.

Е Цзяо, не раздумывая, скормила вторую половину Ци Юню, сокрушаясь о своем невезении. Она и не подозревала, что в глазах остальных это было знаком великой удачи.

Госпожа Лю и отец Ци переглянулись с улыбкой; Ци Чжао и Фан-ши тоже забавлялись, глядя на супругов. Ведь обычно Ци Юнь был холоден, немногословен и редко улыбался. И что же теперь? Даже самый твердый камень рано или поздно смягчается.

Только Ци Мин и Шитоу продолжали усердно поглощать цзяоцзы, надеясь вытянуть счастливый жребий — для детей это было сродни увлекательной игре.

Когда Е Цзяо взяла третий пельмень, она долго не решалась его откусить. Сначала финик, потом сахар… Это еще полбеды, а вдруг попадется что-то совсем странное? Поколебавшись, она хотела положить его обратно на блюдо, но Ци Юнь тихо сказал:

— То, что уже взял палочками, возвращать нельзя.

Е Цзяо тут же отдернула руку и замерла, с тоской глядя на пельмень.

Видя её мучения, Ци Юнь незаметно пододвинул свою чашу. Е Цзяо мигом переложила цзяоцзы ему, чем вызвала у мужа тихий смех. Казалось, для его Цзяо-нян никакие предзнаменования удачи не сравнятся с удовольствием от простого, вкусного обеда. Ци Юнь подцепил этот пельмень и отправил в рот.

— М-м…

Он тоже нахмурился, почувствовав на зубах что-то твердое. Это была медная монета.

— Желаю второму молодому господину в новом году процветания и несметных богатств! — голос Лю-момо прозвучал особенно торжественно и к месту. Ци Юнь теперь занимался делами, и богатство было как нельзя кстати.

Сам же Ци Юнь посмотрел на Е Цзяо, думая о том, что всё в этом мире предопределено свыше. Его новая жизнь началась именно в тот день, когда Цзяо-нян вошла в их дом.

Он протянул левую руку и нежно сжал ладонь Е Цзяо под столом. Она опустила взгляд на их переплетенные пальцы и с легким недоумением посмотрела на него. Ци Юнь прошептал:

— Подожди немного. Скоро принесут вторую партию, там уже не будет «сюрпризов». Если не хочешь ловить удачу, просто подожди.

Е Цзяо просияла и кивнула.

Постепенно все «счастливые» пельмени были найдены, и праздничный ужин подошел к концу в атмосфере тепла и согласия.

После еды все разошлись по своим покоям для Шоусуй — традиции бодрствования в новогоднюю ночь до самого часа Цзы [2]. У Ци Юня было дело к Ци Чжао и Ци Мину, поэтому он попросил Е Цзяо идти вперед.

Так повелось каждый год: братья собирались вместе примерно на полчаса, чтобы обсудить прошедший год и обменяться новостями. Для Ци Мина это было особенно важно, ведь в это время Ци Юнь проверял его успехи в учебе, и поблажек ждать не приходилось.

Е Цзяо не стала расспрашивать, вернулась в комнату и присела на мягкую кушетку. Она болтала ногами, и внезапно ей стало скучно.

Пожалуй, это был первый раз, когда с наступлением темноты она осталась в комнате одна. Она знала, что Ци Юнь скоро вернется, но даже эта короткая разлука заставляла её чувствовать себя неуютно. Она не могла объяснить это чувство, просто внутри образовалась какая-то пустота.

Маленький женьшень еще не знала, что это называется одиночеством. Она лишь подумала: «Может, я забыла поцеловать его, когда мы расходились? Обязательно нужно будет исправить это, когда он вернется».

Делать было нечего, спать еще нельзя, и Е Цзяо встала, решив поискать какую-нибудь книгу на полке. Тут ей на глаза попался сверток, который она когда-то небрежно туда положила. Это был подарок от Дун-ши, завернутый в синюю ткань. Кажется, с тех пор, как Дун-ши вручила его, Е Цзяо так ни разу его и не открыла. Если бы не скука, маленький женьшень, пожалуй, совсем бы об этом забыла…

Она сняла сверток с полки и ловко развязала узлы. В комнате было темновато, поэтому Е Цзяо взяла ножницы и аккуратно подрезала фитиль свечи на столе. Пламя вспыхнуло ярче. Только тогда она уселась поудобнее и прочитала иероглифы на обложке.

«Шесть чудес цветочного строя» [3]. Неужели книга о том, как ухаживать за цветами? Белоснежные пальчики маленького женьшеня перевернули страницу. Она просмотрела несколько листов и в замешательстве склонила голову набок.

Как подарок, книга была исполнена превосходно: качественный переплет, дорогая бумага, а текст и иллюстрации выглядели на удивление живыми. Сразу видно — стоящая вещь.

Но… почему люди на этих картинках совсем без одежды?

[1] Цзяоцзы (饺子, jiǎozi) — традиционные китайские пельмени, обязательное блюдо на Новый год.

[2] Час Цзы (子时, zǐshí) — время с 23:00 до 01:00 ночи.

[3] Шесть чудес цветочного строя (花阵六奇, Huā zhèn liù qí) — подобные названия часто носили эротические трактаты («весенние картинки») в древнем Китае, которые иногда дарили невестам в качестве «образовательного пособия».

Маленький женьшень действительно была прилежной ученицей, и это было правдой, однако стоило разделять, чему именно стоило учиться.

Книга под названием «Шесть чудес цветочного строя» звучала довольно интересно, но когда страница за страницей были перевернуты, оказалось, что большую часть занимали рисунки. А эти рисунки, по её мнению, были на редкость скучными.

Несмотря на название, настоящих цветов там было раз-два и обчелся. Но даже если цветы и были нарисованы, к ним не прилагалось никаких пояснений: что это за вид, каковы его повадки и обладает ли они лекарственной ценностью. Вместо этого в книге постоянно изображали людей, нарисованных в весьма упрощенном стиле.

Снова и снова — всего два человека, которые заполняли собой весь рисунок. Е Цзяо бросила взгляд на пару страниц и отложила книгу в сторону.

Собираясь сменить книгу на другую, Е Цзяо внезапно вспомнила слова маленькой лисички. Если тебе подарили подарок, ты должна смотреть на него и пользоваться им, иначе сердце дарителя будет ранено.

Это было точно так же, как когда Лю-ши подарила ей накидку — Е Цзяо, разумеется, должна была носить её, чтобы показать, как она ей нравится. Это делалось и для того, чтобы уважить чувства Лю-ши, и чтобы выразить собственное почтение.

Теперь вот Чуньлань преподнесла ей этот альбом в качестве подарка, причем сделала это с таким серьезным видом, обернув его синей тканью, словно боялась повредить.

А она? Мало того что долго не открывала, так еще и когда наконец спохватилась полистать — взглянула пару раз и отбросила в сторону…

В сердце маленького женьшеня внезапно шевельнулось чувство вины. Она послушно вернулась на место, пододвинула поближе к себе подсвечник и начала самым серьезным образом изучать книгу, внимательно вглядываясь в детали.

Вид у неё был строгий, а выражение лица — сосредоточенное. Когда Ци Юнь вошел в комнату, он застал свою дорогую жену именно в такой момент: она прилежно читала при свете свечи.

Раньше Е Цзяо, чтобы практиковаться в каллиграфии и больше читать медицинские трактаты о травах, каждый день выделяла час на чтение и письмо. Когда у Ци Юня было время, он составлял ей компанию: Цзяо-нян читала, а он просматривал бухгалтерские книги. Когда Е Цзяо встречала что-то непонятное, она подходила к нему с книгой в руках и мягким, нежным голосом задавала вопросы, что само по себе было большим удовольствием.

В этот раз Ци Юнь хотел было подойти и спросить, что она читает, но подумал о том, что весь день провел в заботах на переднем дворе. Цзяо-нян наконец нашла свободное время для чтения, и ему не следовало её беспокоить.

Поэтому Ци Юнь тихо поставил принесенный с собой короб для еды и ушел во внутренние покои, чтобы сменить одежду. Когда он вышел обратно, то столкнулся с пристальным взглядом Е Цзяо.

Ци Юнь на мгновение опешил, а затем с улыбкой спросил:

— Что такое? Есть что-то непонятное в тексте?

Е Цзяо покачала головой. Рисунки в книге были очень четкими, там нечего было не понимать. Её интересовало кое-что другое. Закрыв альбом и вернув его на книжную полку, Е Цзяо встала перед Ци Юнем, но её взгляд переместился с мужчины на короб для еды:

— Что там внутри?

Раньше этот короб всегда использовался для еды. Иногда Е Цзяо приносила в нем вкусные сладости, которыми её угощала госпожа Лю, чтобы поделиться с мужем.

Однако сегодня внутри были не только сладости. Когда Ци Юнь открыл крышку, сначала он достал тарелку с лепешками «Сои» [1], а затем поставил на стол кувшин с вином и две чарки из белого фарфора.

Е Цзяо не обратила внимания на вино, лишь втянула носом аромат лепешек, и уголки её губ приподнялись:

— Это выглядит очень вкусно.

Ци Юнь усадил её и ласково произнес:

— В этих лепешках «Суи» слой за слоем идут свиной жир и сахар. Их раскатывают в тонкие пласты и обжаривают до золотистой корочки. Я побоялся, что ты проголодаешься, если будешь засиживаться допоздна, поэтому принес их в качестве ночного перекуса.

Если бы Ци Юнь не упомянул об этом, Е Цзяо и не вспомнила бы о голоде, но теперь ей показалось, что в животе совсем пусто. Особенно учитывая, что Ци Юнь каждый раз рассказывал ей о способе приготовления — чем больше она слушала, тем сильнее хотелось есть.

Е Цзяо протянула руку, чтобы схватить лепешку, но на полпути Ци Юнь осторожно перехватил её за запястье. Она с недоумением посмотрела на мужчину и увидела, как он разливает вино по двум чаркам. Одну из них он вложил в руку Е Цзяо и тихо промолвил:

— Сначала выпей немного цзяобайцзю. Его принято пить в Новый год, чтобы в наступающем году отогнать дурные поветрия и избежать болезней.

Маленький женьшень никогда не слышала названия этого вина, но раз Ци Юнь сказал, что оно полезно, она приняла чарку. Однако Ци Юнь всё еще не отпускал её руку, глядя ей прямо в глаза.

В колеблющемся свете свечей черты лица мужчины, которые обычно казались посторонним холодными и резкими, стали намного мягче, а голос зазвучал почти невесомо:

— Цзяо-нян, ты знаешь, как должны пить вино люди, вступившие в брак?

Е Цзяо честно покачала головой.

Хватка Ци Юня на её запястье немного ослабла. Он взял вторую чарку, но смотрел не на Е Цзяо, а на вино в своих руках.

— Давай выпьем цзяобэйцзю, — произнес он.

Их свадьба была слишком внезапной и поспешной. Одна взошла в паланкин, ничего не понимая, а у другого за пазухой лежало письмо о разводе. Их первая встреча была мирной и любопытной. Возможно, Ци Юнь полюбил свою Цзяо-нян уже тогда, но в то время он всё еще думал о том, чтобы выбрать день и вручить ей письмо о разводе, даровав ей свободу — ему казалось, что так будет лучше для неё.

Поэтому тогда Ци Юнь даже не помышлял о том, чтобы пить свадебное вино, хотя кувшин и чарки стояли на самом видном месте стола. Он к ним даже не прикоснулся.

Но сегодня, когда из-за Нового года повсюду царила праздничная атмосфера и даже уличные фонари сменили на красные, Ци Юнь в этом окутывающем тепле внезапно вспомнил их брачную ночь. Он больше не отпустит Е Цзяо, а письмо о разводе давно сожжено и превратилось в пепел.

Однако для его Цзяо-нян всё прошло слишком просто. Ци Юнь чувствовал, что должен восполнить это. Держа чарку, молодой человек спросил очень искренне. Е Цзяо ответила не менее чистосердечно:

— Муж, а что это за «цзяобэй» такой?

Уголки губ Ци Юня дрогнули в улыбке. Другой рукой он взял Е Цзяо за предплечье и осторожно потянул к себе. Их руки переплелись, скрещиваясь. Ци Юнь придвинулся ближе, поднося чарку к губам; стоит ему слегка повернуть голову — и он увидит нежную мочку уха своей жены.

Голос мужчины был тихим:

— Это и называется «цзяобэйцзю».

Е Цзяо моргнула и, подражая Ци Юню, придвинула лицо ближе. В этом тесном соприкосновении, чувствуя дыхание друг друга, они оба осушили свои чарки.

Вино обладало чистым ароматом, но при глотке отозвалось жгучей остротой, которую невозможно было игнорировать. Е Цзяо дважды кашлянула и проворчала:

— Вино не вкусное.

Ци Юнь же улыбнулся и, воспользовавшись тем, что Е Цзяо не смотрит, коснулся поцелуем уголка её губ:

— А мне кажется, что оно сладкое.

Маленький женьшень не поняла:

— Где же оно сладкое? — сказав это, она подумала, что, может быть, ошиблась со вкусом, и кончиком языка лизнула край чарки, после чего снова сморщила нос от остроты.

Ци Юнь не ответил, лишь подумал про себя: «Сладкое, очень сладкое».

Е Цзяо не стала расспрашивать дальше, просто потянулась за лепешкой «Сои». Откусив кусочек, она почувствовала, как приторно-сладкий аромат развеял вкус вина во рту, и на её лице снова появилась улыбка.

Однако, вероятно, из-за того, что раньше она никогда не пила, даже некрепкое вино цзяобайцзю сморило её. Спустя короткое время Е Цзяо крепко уснула.

Ци Юнь не стал её будить. Положив её голову себе на колени, он накрыл девушку своим халатом и, опустив голову, принялся разглядывать спящее лицо жены. Он смотрел на неё исключительно внимательно — серьезнее, чем когда-либо изучал счета.

Е Цзяо во сне то подергивала ресницами, то что-то бессвязно бормотала губами. Казалось, каждую деталь её облика можно было рассматривать бесконечно.

Он не отрывал взгляда от Е Цзяо почти до самого часа цзы (п.п.: 23:00-01:00). Когда снаружи стало шумно, Ци Юнь наконец протянул руку и слегка похлопал её:

— Цзяо-нян, просыпайся.

Е Цзяо потерла глаза и села, слегка зевнув. Она как раз собиралась спросить, почему он разбудил её до рассвета, но её прервала череда взрывов хлопушек снаружи.

Видя, что она всё еще в прострации и, кажется, не до конца проснулась, Ци Юнь присел и надел на неё туфли. Затем он принес меховую накидку, укутал их обоих и, полуобняв Е Цзяо, вышел из комнаты.

Они не стали выходить во двор — ночной ветер всё еще был холодным. Оба стояли на галерее у дверей, слушая треск хлопушек и глядя на ослепительные фейерверки. Ци Юнь обнимал Е Цзяо и внезапно почувствовал, что этот момент — самый счастливый в его жизни.

Е Цзяо, вцепившись в одежду на груди Ци Юня и задрав лицо к расцветающим в небе огням, вдруг улыбнулась.

Ци Юнь тихо спросил:

— Чему ты улыбаешься?

Е Цзяо уткнулась лицом ему в грудь, её голос звучал по-детски мягко:

— Муж, это так красиво. Можно ли смотреть на это каждый день?

Ци Юнь со смехом ответил:

— Вряд ли получится каждый день. В конце концов, ночью все должны спать, а если постоянно шуметь, то и выспаться не удастся. — Заметив легкое разочарование Е Цзяо, он добавил: — Но через несколько дней будет праздник фонарей. В тот вечер на улицах обязательно будут запускать фейерверки, тогда и посмотрим.

Е Цзяо радостно сощурилась и крепко обхватила мужчину за талию.

Эту новогоднюю ночь семья Ци отпраздновала с размахом. Хлопушки и фейерверки стоили немалых денег, но в этом году семья Ци закупила их в избытке. Огни не гасли целый час, позволив и окрестным жителям насладиться праздником.

Когда наступил первый день нового года, количество людей, приходящих в дом Ци с подарками и поздравлениями, постепенно росло. Ци Юню волей-неволей пришлось принимать управляющих из разных лавок. В Новый год навестить хозяина — дело чести, и Ци Юнь не отказывал им. Он как раз воспользовался случаем, чтобы обсудить с ними планы на будущее.

После трудового дня Ци Юнь вернулся в комнату и снова увидел, как Е Цзяо пристально изучает какую-то книгу. Она была так же сосредоточена, но на лице отражалось некоторое недоумение.

Ци Юнь решил, что она столкнулась с какой-то трудной задачей. Закрыв дверь, он спросил с улыбкой:

— Теперь я свободен. Есть ли у Цзяо-нян вопросы ко мне?

Услышав это, Е Цзяо тут же посмотрела на него и закивала. Подбежав к Ци Юню с книгой, она открыто показала ему одну из страниц и указала на рисунок:

— Сянгун, расскажи мне, что это за цветок? Почему я раньше его никогда не видела?

В последние дни она изо всех сил пыталась разобрать, что за растения изображены на картинках. Е Цзяо была уверена: Дун-ши прислала ей это с какой-то определенной целью. Неужели ради тех двух маленьких человечков на рисунках? Маленький женьшень в это не верила. В конце концов, люди там были нарисованы слишком просто, она не понимала, чем они занимаются, и смотреть на это было скучно. Она решила, что Дун-ши хочет, чтобы они вместе любовались цветами.

Беда была в том, что многие цветы Е Цзяо не узнавала, поэтому и решила попросить помощи у мужа, чтобы не ударить в грязь лицом, если Дун-ши вдруг спросит.

Однако внимание Ци Юня было сосредоточено совсем не на том, на что смотрела Е Цзяо. Он остолбенело уставился на «весеннюю картинку» [4], которую так бесцеремонно сунули ему под нос. На этот раз у второго молодого господина Ци покраснели не только уши — всё его лицо буквально пылало.

Какое-то время Ци Юнь не знал, что и сказать. Лишь спустя долгое время он выдавил охрипшим голосом:

— Откуда это у тебя?

Е Цзяо ответила со всей искренностью:

— Чуньлань подарила. Изображение четкое, вот только нарисовано как-то небрежно. Обычно одежду рисовать труднее всего, а этот мастер молодец — просто взял и не стал её рисовать. Видно, любит лениться.

[1] Лепешки «Сои» (蓑衣饼, Suōyī bǐng) — «лепешки-соломенный плащ», слоеная выпечка, получившая название из-за множества тонких слоев, напоминающих плетение традиционного плаща из травы.

[2] Картины весеннего дворца (春宫图, Chūngōngtú) — жанр эротического изобразительного искусства в древнем Китае, часто входивший в «приданое» невесты как учебное пособие.

Если бы кто-то сказал, что Ци-эр-лан прежде не видел подобных картинок, это было бы сущей ложью.

Обычно в кабинетах то и дело можно встретить пару-тройку подобных книг. Ци Юнь уже давно перечитал все книги в доме, так что в том, что он видел нечто подобное, не было ничего удивительного.

К тому же в нынешние времена эти «картины весеннего дворца», оберегающие от огня [1], по большей части рисовались туманно и иносказательно. Их редко использовали для простого развлечения — скорее для наставления новобрачных в делах между мужчиной и женщиной, в качестве книг для начального просвещения.

Если бы такая книга просто лежала на полке, Ци Юнь, даже заметив и пролистав её, не испытал бы никакого душевного трепета. В конце концов, по-настоящему красиво нарисованных экземпляров было слишком мало; встретив подобное, Ци Юнь лишь морщился от безвкусицы и откладывал книгу в сторону.

Но теперь всё было иначе. Его сердце потянулось к Е Цзяо, и о некоторых вещах он смел только помышлять в глубине души. И вдруг его собственная молодая жена подносит ему под самый нос книгу с подобными изображениями — смысл этого жеста менялся кардинально.

Ци Юнь знал, что Е Цзяо ничего в этом не смыслит. Пожалуй, она была единственной, кто мог принять «картины весеннего дворца» за сборник зарисовок цветов и растений. Однако он не знал, как объяснить ей всё это, особенно когда на него смотрели эти ясные, чистые и прекрасные глаза. Слова так и застревали у него в горле.

Обычно такие наставления должна давать семья невесты перед свадьбой, но теперь эта задача легла на плечи Ци Юня.

Его не покидало странное чувство, будто он учит её чему-то дурному…

Но и вечно молчать было нельзя. Делать нечего, Ци Юнь взял Е Цзяо за руку, заставил её сначала закрыть книгу и отложить в сторону, а затем принялся объяснять своей жене суть ещё одного дела, которое полагается совершать после свадьбы.

Е Цзяо невольно проворчала про себя: «Замуж выходить — дело хорошее, вот только дел, которые нужно делать, что-то многовато».

Маленький женьшень была невинна, это правда, но чем чище человек, тем он смелее. Другие могли бы счесть подобные разговоры постыдными, но Е Цзяо вела себя на редкость естественно. Выслушав Ци Юня, она прямо спросила:

— И для чего всё это делается?

С этими словами она снова взяла книгу и принялась небрежно её листать.

Ци Юнь изо всех сил старался, чтобы его голос звучал мягко, и негромко пояснил:

— Пожалуй, чтобы укрепить чувства.

Маленький женьшень моргнула:

— Совместная трапеза тоже укрепляет чувства. А это выглядит как-то скучновато.

Ци Юнь подумал: «Нет, я считаю, что это очень даже интересно». Однако вслух мужчина сказал иное:

— Возможно, позже мы могли бы попробовать? Интересно это или нет, можно узнать, только испытав на себе.

Е Цзяо склонила голову набок:

— Зачем ждать «позже»? Мы уже женаты, разве нельзя попробовать сейчас?

Эти слова были сказаны прямо, просто и с некоторым любопытным азартом. От этого любопытства у Ци Юня в ушах зашумело от собственного сердцебиения, но он всё же сдержался и тихо произнес:

— Цзяо-нян, подожди ещё пару дней. Нужно дождаться, когда придёт лекарь и осмотрит меня.

Е Цзяо снова взглянула на рисунки в книге, пролистала их и с понимающим видом кивнула:

— И то верно. Судя по картинкам, это дело довольно энергозатратное. Сянгун, ты ведь только-только пошёл на поправку, так что лучше проявить осторожность. — С этими словами маленький женьшень заботливо посмотрела на Ци Юня: — Не волнуйся, я обязательно тебе помогу.

Е Цзяо имела в виду, что поможет ему как следует поправить здоровье, но в чужих ушах эти слова приобрели совсем иной оттенок.

Ци Юнь слегка кашлянул. Он постарался отстраниться от света свечи, чтобы скрыть густой румянец, заливший его щеки.

Теперь и Е Цзяо поняла, что госпожа Дун-ши прислала ей эту книгу вовсе не для того, чтобы она изучала флору. Впрочем, теперь маленький женьшень нашла в человеческом бытии ещё одну любопытную сторону. Снова открыв книгу, Е Цзяо решила, что ей стоит хорошенько всё изучить и исследовать.

Однако Ци Юнь закрыл книгу и отложил её подальше:

— Уже поздно, пора отдыхать.

Видя, как он настойчиво забирает у неё книгу, Е Цзяо не удержалась от вопроса:

— Сянгун, разве эта книга плохая?

Ци Юнь встретился с ней взглядом и медленно произнес:

— Нет. Она хорошая. Очень хорошая.

На следующее утро, когда все управляющие закончили свои доклады, Ци Юнь попросил остаться только управляющего Дун-ши.

Сегодня мужчина изначально хотел лишь спросить Ци Юня, хорош ли был тот дикий женьшень, и если да, то прислать ещё. Но не успел он и рта раскрыть, как Ци Юнь произнес:

— Вопрос с расширением аптекарского сада в следующем году пока отложим.

От этих слов сердце управляющего Дуна ушло в пятки. Однако Ци Юнь тут же добавил:

— Начало года — доброе время. Вместо того чтобы расширять сад, лучше высвободить время и людей, чтобы для начала расширить саму аптеку.

Лицо управляющего Дуна мгновенно расплылось в улыбке. Это было подобно свету в конце туннеля.

Он был управляющим сада, это правда, но настоящую прибыль приносила именно аптека. Аптекарский сад семьи Ци работал исключительно на поставки для собственной аптеки. Сады управляющего Дуна и так были немалыми, и их расширение было лишь «цветами на парче» [2]. А вот помещение аптеки семьи Ци действительно стало тесноватым.

Даже если расширить сад в восемь раз, в конечном счёте успех зависел от того, сможет ли аптека продать товар. К тому же его единственная дочь теперь была хозяйкой этой аптеки, и если аптеку расширят, управляющий Дун будет только рад.

У Ци Юня уже был готов план:

— Ещё до Нового года ходили слухи, что лавка шелков по соседству с аптекой собирается переезжать. Было бы удобно выкупить её и объединить два помещения в одно. Но если объединять, то на внутреннюю отделку и соединение задних дворов уйдет дней десять-пятнадцать.

Управляющий Дун тут же отозвался:

— Сад можно расширить в любое время. Второй молодой господин, лучше сначала заняться аптекой, чтобы не упустить благоприятный момент.

Ци Юнь был того же мнения, хотя изначально он не планировал приступать к делам аптеки так скоро. Но теперь он чувствовал, что это дело стоит поставить в расписание пораньше.

Даже если Ци-эр-лан отказывался признавать, что вчерашняя книга «Шесть чудес цветочного строя» возымела эффект, человек часто говорит не то, что чувствует.

Пожалуй, и сам управляющий Дун не подозревал, что эта нежданная радость свалилась на него благодаря книге с «картинами весеннего дворца», которую его дочь подарила Е Цзяо.

Ци Юнь сохранял спокойствие, не выдавая ни радости, ни гнева. Его пальцы мерно постукивали по столу:

— Тогда возвращайся и распорядись. Передай приказчику аптеки Фан Ли, чтобы зашёл ко мне на днях.

— Слушаюсь.

Ци Юнь немного помедлил и добавил:

— Также сообщи лекарю Ли. Пусть заглянет ко мне в эти пару дней, чтобы проверить пульс, — сказав это, Ци Юнь непроизвольно кашлянул.

Управляющий Дун прикинул про себя: зятю было сказано «на днях», а лекарю Ли — «в эти пару дней». Очевидно, визит лекаря Ли был куда более приоритетным и срочным.

Значит, нужно как можно скорее организовать приход лекаря, а дела зятя могут и подождать. Несмотря на то, что управляющему Дуну не терпелось начать расширение аптеки, как верный слуга он ставил желания хозяина превыше всего и с улыбкой согласился.

Уходя, управляющий Дун заботливо бросил Ци Юню:

— Второй молодой господин, на вас лица нет, будто вы не выспались. Хоть дел сейчас и много, ночью нужно хорошенько отдыхать.

Ци Юнь сдержанно кивнул, поблагодарил его и проводил взглядом. Но в душе второй молодой господин семьи Ци лишь тяжело вздохнул. Только прошлой ночью он узнал, что на свете действительно существуют такие вещи, как эротические сны.

Сегодня Ци Юнь не задержался в кабинете проверять счета. Пообедав с Е Цзяо, он остался в комнате, чтобы помочь ей выбрать наряд.

Хотя самыми красивыми фонари бывают в середине первого месяца на праздник Юаньсяо, улицы оживают уже с самого Нового года.

Обычно правительство строго запрещает азартные игры вне игорных домов, но в первые три дня первого месяца действует официальный «день снятия запретов». Пока ставки не превышают установленный предел, на улицах можно перекинуться в пару игр.

В эти дни также отменяется комендантский час. С наступлением темноты уличные фонари зажигаются рано, и город выглядит ослепительно красиво.

Ци Юнь уже обещал Е Цзяо, что сводит её погулять, и теперь готовился отправиться с ней в городок. Это был первый раз, когда Е Цзяо выходила в свет вместе с Ци Юнем, и она, разумеется, была счастлива. Однако, помимо радости, она проявляла крайнюю осторожность. Все утро она обустраивала повозку: повесила несколько плотных попон для защиты от ветра, постелила мягкий овечий ковер, стремясь заткнуть каждую щелочку, лишь бы Ци Юня не продуло.

Сейчас Е Цзяо прикладывала к себе одежду, приговаривая:

— Сянгун, тебе сейчас всё еще нельзя попадать под ночной ветер. Обязательно надень шубу и шапку, хорошо?

Ци Юнь с некоторым сокрушением повернул голову, глядя на наряд, который приготовила для него Е Цзяо. Шуба, купленная ею, была черной, пушистой и выглядела невероятно тёплой. А шапка из кроличьего меха, тоже чёрная, была куда больше обычных. Казалось, когда он её наденет, из-под меха будут видны только глаза и нос…

Представив, как он будет выглядеть в этом облачении, Ци Юнь не удержался:

— Цзяо-нян, ты хочешь упаковать меня, как угольный ком?

Е Цзяо надула губы:

— Какая разница, красиво это или нет? Всё равно нас никто не знает. Твоё здоровье — вот что важнее всего.

Ци Юнь тут же кивнул, ни секунды не колеблясь. Раз уж Цзяо-нян выбрала это для него, он наденет — нельзя же пренебрегать добрыми намерениями супруги.

Е Цзяо заглянула в шкаф. Госпожа Лю недавно сшила ей немало обновок. Поскольку это был их первый совместный выход, Е Цзяо хотелось найти самый красивый наряд.

Отложив нежно-голубое платье, она взяла изумрудно-зеленое:

— Разве сань-лан не говорил, что хочет пойти с нами?

Ци Юнь сидел, полулежа, опершись локтем о невысокий столик и подперев голову рукой, наблюдал за Е Цзяо:

— Сань-лан сказал мне, что у него назначена встреча с тем третьим молодым господином, с которым он недавно познакомился. К тому же тот человек, вероятно, возьмет с собой и того храбреца, что спас его. Сань-лан тоже хочет прихватить что-нибудь в подарок в знак благодарности.

Е Цзяо, казалось, осталась довольна изумрудным платьем; её глаза радостно заблестели, а голос зазвучал мягко:

— Если им по пути, можно было бы подвезти его на повозке.

— Ему нужно сначала отправиться в горы, чтобы обсудить с ними научные труды, так что он ушел еще на рассвете. Но вечером они наверняка пойдут смотреть на фонари в город, там мы и встретимся. Он вернется вместе с нами. — Сказав это, Ци Юнь на мгновение замолчал.

Если он правильно помнил, фамилией того смельчака, спасшего Ци Мина, тоже была Е.

Впрочем, Ци Юнь не придал этому значения. Фамилия Е не была редкой; в округе было целых две деревни Ецзя [3], и однофамильцев там было не счесть.

Ци Юнь лишь тихо добавил:

— Ну и хорошо, смогу заодно познакомиться с тем третьим молодым господином и Е чжуан-ши [4].

Хотя Ци Юнь не считал Ци Мина дураком, который заводит дружбу с кем попало, его младший брат был ещё слишком юн. Судя по описаниям Ци Мина, те двое явно не были простыми обывателями, так что Ци Юнь считал нужным присмотреться к ним лично.

Тем временем Е Цзяо наконец определилась с нарядом.

Она не выбрала изумрудное платье, а остановилась на комплекте цвета лунной белизны, который до этого отложила. В сочетании с плотной стёганой кофтой наряд выглядел необычайно свежим.

Цвет «лунной белизны» не был чисто белым — он отливал нежным, едва уловимым голубым оттенком. Это платье подчеркивало белизну её кожи, которая казалась прозрачной, как снег. Когда она обернулась и улыбнулась, Ци Юнь на мгновение потерял дар речи.

— Сянгун, красиво? — спросила Е Цзяо, приподнимая руки, чтобы он мог рассмотреть её со всех сторон.

С точки зрения Ци Юня, его жена была прекрасна, и в чём бы она ни была, она выглядела великолепно. Но такие слова звучат как дежурная лесть, даже если они — чистая правда.

Поэтому Ци-эр-лан уверенно кивнул:

— Красиво. У Цзяо-нян прекрасный вкус.

Е Цзяо ярко улыбнулась, приподнялась на цыпочки, чмокнула мужчину в щеку и отправилась накладывать макияж.

Ци Юнь вдыхал тонкий аромат османтуса и, сделав глубокий вдох, подумал: «Знал бы я, не стал бы договариваться с управляющим Дуном. Было бы славно, если бы лекарь Ли пришёл прямо сейчас…»

— Сянгун.

Голос Е Цзяо вернул Ци Юня к реальности.

— Иди помоги мне подвести брови, — прозвучал её нежный голос.

Ци Юнь тут же поднялся и подошел к ней, чтобы исполнить их ежедневный ритуал.

Теперь Ци-эр-лан уже умел рисовать изящные брови в стиле «далеких гор». Особых секретов у него не было — лишь ловкость рук, отточенная практикой. Если рисовать их каждый день, волей-неволей научишься.

В сумерках, когда небо едва начало темнеть, супруги сели в повозку и в сопровождении Сяо Су и Те Цзы отправились в сторону города.

[1] Обереги от огня (辟火, bìhuǒ) — в древнем Китае эротические картинки часто называли имаенно так, потому что существовало суеверие, что духи огня (считавшиеся «девственными») устыдятся смотреть на такие изображения и не тронут дом.

[2] Цветы на парче (锦上添花, jǐn shàng tiān huā) — китайская идиома, означающая «делать и без того прекрасное ещё лучше».

[3] Ецзяцун (叶家村, Yèjiācūn) — досл. «деревня семьи Е». Суффикс «-цунь» означает сельское поселение, а «-цзя» указывает на клановую принадлежность жителей.

[4] Чжуан-ши (壮士, zhuàngshì) — хабрец, богатырь, сильный и мужественный человек.

На протяжении всего пути Е Цзяо ни разу не приоткрыла занавеску, чтобы выглянуть наружу. Обычно, сидя в повозке, маленький женьшень обожала смотреть по сторонам, но сегодня она упорно этого не делала, страшась, что в щель ворвется ветер и простудит Ци Юня.

Сейчас, пока плод Белой Радуги еще не созрел и спасительное средство не было зажато в кулаке, Е Цзяо, естественно, проявляла крайнюю осторожность. Муж у нее был всего один, и его следовало беречь как сокровище.

Ци Юнь тоже видел, как Е Цзяо за него переживает. На душе у него стало тепло, он протянул руку и мягко сжал ладонь супруги.

Маленький женьшень прислонилась к мягкой подушке и, чувствуя мерную качку повозки, в итоге просто положила голову на плечо мужчины, пробормотав:

— Долго еще?

Ци Юнь прикинул время:

— Приедем максимум через время, за которое выпивают чашку чая (п.п.: 10-15 мин).

Е Цзяо не сменила позы, продолжая опираться на Ци Юня. Она нащупала в коробке для еды засахаренный фрукт и отправила его в рот. Ее щеки забавно раздулись, отчего речь стала невнятной:

— Сянгун, расскажи мне, что мы там увидим.

Ци Юнь поправил положение тела, чтобы Е Цзяо было удобнее, и начал неспешный рассказ.

По народным обычаям настоящим днем Праздника фонарей считается пятнадцатый день первого лунного месяца, Юаньсяоцзе. Однако на деле подготовка начинается еще до Нового года, и с первого дня первого месяца всё уже украшено фонарями и пропитано атмосферой радости.

Эти полмесяца — с первого по пятнадцатое число — даны простому люду для веселья.

Как писал поэт в старину: «Восточный ветер ночью заставил расцвести тысячи деревьев цветами из огней. И сдул он звезды, что падали подобно дождю. Драгоценные кони и резные экипажи наполняют дороги ароматами...» [1]. Это в точности описывало нынешнее величественное зрелище.

Фейерверки расцветали в небе, словно звездный дождь, повсюду сияли праздничные фонари, улицы были заполнены прохожими — люднее места не найти. Из-за толчеи часто случалось так, что люди шли плечом к плечу, и в разгар веселья можно было даже не заметить, как с волос упала шпилька или потерялось украшение.

Потому находились те, кто глубокой ночью с маленьким фонариком в руках бродил по улицам в поисках этих потерянных вещиц, чтобы потом их перепродать. На этом нередко удавалось сколотить небольшое состояние.

Услышав это, Е Цзяо подсознательно коснулась нефритовой шпильки в своих волосах:

— Эту мне подарил сянгун, я ни за что не смею ее потерять.

Ци Юнь крепче сжал ее руку и с улыбкой произнес:

— Пока Цзяо-нян со мной, неважно, потеряются ли какие-то вещи или нет.

Е Цзяо легонько ткнула его пальцем:

— Сянгун говорит неверно. Все эти вещи куплены на серебро, которое ты заработал. Сянгун каждый день так трудится, если что-то потеряется — разве это не значит пустить твой труд на ветер?

Ци Юнь ответил с напускной серьезностью:

— Жена совершенно права, это я проявил неосмотрительность.

Е Цзяо поняла, что он просто потакает ей, и, не удостоив ответом, отправила в рот еще один фрукт.

В этот момент повозка остановилась. Снаружи раздался голос Те Цзы:

— Второй молодой господин, вторая молодая госпожа, мы прибыли. — Голос его на мгновение затих. — Снаружи столько народу, боюсь, повозке не проехать.

Е Цзяо промолчала, лишь посмотрела на Ци Юня, ожидая его решения.

Она и не знала, что для Ци Юня это тоже был первый раз, когда он выбрался погулять на улицу, и с подобной ситуацией он столкнулся впервые. Однако Ци Юнь выглядел необычайно спокойным. Он приподнял занавеску, осмотрелся и, определив местоположение, сказал:

— Мы сойдем здесь. Те Цзы, оставь повозку в винной лавке неподалеку, заберем ее, когда будем возвращаться.

Слуга откликнулся, подставил скамеечку и помог супругам выйти.

На Е Цзяо было платье цвета лунной белизны, плотная стеганая кофта, а сверху — красный плащ. Выглядела она очаровательно и благородно.

Ци Юнь же, напротив, был закутан в пушистые меховые одежды и такую же шапку, которые закрывали его почти полностью. К тому же всё это было черного цвета — окажись он в тени, наверняка слился бы с ночной тьмой. Впрочем, на улице многие были в масках или размахивали поделками из бамбука и бумаги, так что Ци-эр-лан не чувствовал себя слишком странным.

Пока Те Цзы ушел ставить повозку, они вдвоем, сопровождаемые Сяо Су, прогулялись поблизости. Вскоре в руках у служанки появилось несколько бумажных свертков — Е Цзяо накупила безделушек. Все они были небольшими и совсем легкими.

Еду Е Цзяо покупать не стала. Видимо, искусные повара в доме Ци так избаловали ее вкус, что теперь она стала разборчива в пище.

Ци Юнь не сводил глаз с Е Цзяо, бережно ведя свою милую женушку за руку, опасаясь, как бы их не разделила толпа. Можно было потерять что угодно, но за ней нужен был глаз да глаз. Спустя некоторое время Ци Юнь заметил, что Е Цзяо остановилась перед лотком с изделиями из нефрита.

Назвать это нефритом можно было с натяжкой — скорее, посредственные безделушки: от подвесок до серег. Цены были копеечные, в основном по десять-двадцать вэней, да и качество камня явно оставляло желать лучшего.

Торговец, хоть и посчитал, что Ци Юнь из-за мехов похож на большой пушистый шар, сразу признал дорогую вещь. Увидев изысканно одетую Е Цзяо, он тут же расплылся в улыбке:

— С праздником, господин и госпожа! Не желаете ли что-нибудь выбрать? У меня тут лучшие товары, привезенные с Южных морей!

Поскольку торговец не видел лица Ци Юня, он не мог определить его возраст, но такое обращение всегда было беспроигрышным вариантом.

Ци Юнь не обратил на это внимания. Он мельком глянул на лоток, оставшись равнодушным. Хотя второй молодой человек редко бывал на улицах, он видел немало настоящих сокровищ. На вещи такого качества он обычно и смотреть бы не стал.

Но Е Цзяо сейчас пристально смотрела на камень, лежавший в самом углу, и потянула его за рукав:

— Этот очень красивый.

Ци Юнь проследил за ее взглядом и удивленно приподнял брови. Это был кусок довольно низкосортного нефрита. В отличие от других камней, белых или изумрудно-зеленых, этот имел бледно-фиолетовый оттенок, а по поверхности проходила тонкая трещина. Выглядел он как обломок, который кто-то случайно отбил.

Увидев интерес Е Цзяо, торговец еще шире заулыбался. Он всем говорил, что его камни привезены торговыми караванами из-за моря, но на деле — откуда у простого лоточника деньги, чтобы просить кого-то привезти товар из Южных морей? В лучшем случае он скупал ненужные остатки или подбирал то, что другие выбросили.

Этот камень он как раз нашел. Тот пролежал у него довольно долго, но покупателя всё не находилось. Сегодня он выложил его просто на удачу. В конце концов, цвет был невзрачным, да еще и трещина через весь камень — ничем не скроешь. Подарить кому-то было жалко, а продать — некому. И вот, наконец, нашелся желающий.

Торговец уже собрался было расписать достоинства этого «фиолетового нефрита», но не успел он открыть рот, как Ци Юнь спросил:

— Откуда у тебя этот камень?

Торговец тут же начал хвастаться:

— О, этот камень плыл на корабле через моря! Я отдал немалые деньги, чтобы выкупить его у заморского каравана. Господин, вы только посмотрите на этот цвет, на это качество, на...

— Назови цену, — сухо перебил Ци Юнь.

Торговец, увидев такой настрой, завращал глазами и выставил два пальца:

— Двести вэней. Ни медяком меньше.

Е Цзяо не знала цен на нефрит, но Ци Юнь понимал: за камень такого качества никто и ломаного гроша не даст. Торговец безбожно задирал цену.

Однако Ци Юнь спокойно обратился к жене:

— Цзяо-нян, дай мне один серебряный слиток.

Е Цзяо тут же выудила из кошелька маленький слиток. При виде него у торговца глаза полезли на лоб. Слиток был крошечным, но по весу тянул как минимум на пятьсот вэней!

Ци Юнь посмотрел на него:

— Если скажешь мне точно, откуда этот нефрит, я отдам его тебе.

Торговец, не колеблясь ни секунды, выложил всё как на духу:

— Я недавно его подобрал... то есть, купил у одного каравана! Они обычно летом уходят в море, а после осени возвращаются. Сейчас как раз отдыхают. Живут в большом поместье в городе, у хозяина по фамилии Сунь. Спросите любого — вам сразу укажут путь.

Ци Юнь кивнул, отдал серебро и, взяв камень, протянул его Е Цзяо с улыбкой:

— Это тебе.

Е Цзяо не видела ничего зазорного в том, что подарок ей куплен на ее же серебро. Ведь Ци Юнь сам отдал ей деньги на хранение — значит, это их общие средства.

Когда они отошли подальше, Е Цзяо спросила:

— Сянгун, он же просил двести вэней, зачем ты дал ему так много?

Ци Юнь никогда ничего не скрывал от нее, объясняя всё до мельчайших подробностей. Не стал исключением и этот раз:

— Мне нужен был не нефрит, а сведения. Сейчас наше дело расширяется, денег становится больше, это правда. Но некоторые вещи не так-то просто достать, нужно просить торговые караваны. О делах караванов разузнать непросто, а то, что удалось выведать у этого торговца — большая удача.

Е Цзяо моргнула:

— То есть ты купил удачу за деньги?

Ци Юнь сжал ее руку:

— Можно сказать и так. Всех выгод в мире не соберешь, но когда встречаешь доброе предзнаменование, нельзя скупиться. Иначе удача может обернуться бедой.

Е Цзяо кивнула, стараясь запомнить его слова, чтобы обдумать их позже.

В это время вернулся Те Цзы, и они направились к центру города. По обеим сторонам улиц висело множество фонарей, стояли подмостки бродячих артистов — везде было не протолкнуться. Е Цзяо крепко держала Ци Юня за руку, прижимаясь к нему и с любопытством озираясь, но и не помышляя о том, чтобы отойти хоть на шаг.

Вдруг кто-то окликнул Ци Юня:

— Уж не второй ли молодой господин семьи Ци?

Ци Юнь обернулся и увидел дородного мужчину средних лет. Сам он его не знал, но Те Цзы, часто выполнявший поручения, сразу узнал прохожего и прошептал:

— Молодой господин, это лавочник Сунь из ломбарда.

Е Цзяо, услышав фамилию, сразу вспомнила: не тот ли это лавочник Сунь, которого подставили бандиты, нанятые семьей Цай, чтобы устроить беспорядки в их винной лавке?

Лавочник Сунь тоже сначала узнал Те Цзы и лишь потом рискнул окликнуть хозяина. Увидев, что «большой черный меховой шар» остановился, он понял, что не ошибся. Он подошел ближе, добродушно улыбаясь:

— Редко вы выбираетесь в город, молодой господин Ци. То, что мы встретились — истинная судьба. — Затем он посмотрел на Е Цзяо: — Молодые господин и госпожа — поистине прекрасная пара, сама природа создала вас друг для друга. Уверен, вы доживете вместе до глубокой старости.

Видя его дружелюбие, Ци Юнь смягчил тон:

— Благодарю за добрые слова, лавочник Сунь.

Е Цзяо же с некоторым сомнением смотрела на него. Она никак не могла взять в толк: лицо ее мужа замотано так, что и глаз не видать, как этот человек разглядел в них «прекрасную пару»?

В торговых делах дружелюбие — основа основ. Встретив будущего союзника, Ци Юнь решил поддержать беседу:

— Почему лавочник Сунь гуляет в одиночестве?

Тот горько усмехнулся:

— Да разве я по своей воле один? Договорились с женой остаться в городе, посмотреть на фонари. А она где-то услышала, что здесь они краше, и потащила меня сюда. И что в итоге? Пришли, она увидела товары, забрала слуг и поминай как звали. Оставила меня одного.

Лавочник говорил так жалобно, что даже маленький женьшень почувствовала его обиду. Ци Юнь же зацепился за слова «остаться в городе» и, вспомнив рассказ торговца о поместье семьи Сунь, спросил:

— Значит, у лавочника Суня есть поместье и в самом городе?

Тот весело ответил:

— Да это всё предки постарались, оставили мне усадьбу Сунь. Если у молодого господина Ци выдастся свободное время, заходите ко мне на чашку чая полюбоваться цветами. Буду рад встретить вас как самого почетного гостя.

Значит, караван действительно остановился у этого лавочника Суня! Получив подтверждение, Ци Юнь слегка улыбнулся — за шапкой этого было не видно, но голос зазвучал спокойнее:

— Что ж, в таком случае непременно загляну.

Видя, что мужчины увлечены беседой, Е Цзяо не встревала. Она послушно стояла рядом, не выпуская руки мужа, но глаза ее продолжали изучать окрестности.

Всего в трех шагах от них она заметила лоток, над которым висел фонарь. Это был жемчужный фонарь: разноцветные бусины, сплетенные в сетку, образовывали фигуру нефритового кролика, а снизу свисали изящные кисточки. Он выглядел невероятно красиво.

Это был самый большой фонарь из тех, что Е Цзяо видела в городе, и она невольно залюбовалась им. В этот же момент еще несколько человек подошли к лотку, привлеченные тем же зрелищем.

— Тися Е, господин и госпожа велели идти смотреть фонари, — обратился Лю Жун к Е Пинжуну.

Е Пинжун следовал за принцем Дуанем, Чу Чэнъюнем, и его супругой из рода Мэн, не расслабляясь ни на миг. Услышав это, он спросил:

— Разве мы не среди фонарей?

Лю Жун указал на жемчужного кролика:

— Господин сказал, что хочет рассмотреть именно тот.

Фонарь-кролик висел на видном месте. Е Пинжун тут же скомандовал:

— Идем, следуем за ними. И передай братьям — не отходить от господина дальше, чем на два чжана (п.п. примерно 6,5 м).

— Есть!

[1] Цитата: отрывок из стихотворения Синь Цицзи (дин. Южная Сун) «Ночь праздника Юаньсяо».

[[image:/storage/reader-images/7b6c7a6e49cd1d7c80b7c0f748dbba9fc89f351b.png]]

[[image:/storage/reader-images/1dc177d4da82c8fab7163ca16c32608849df4bc8.png]]

Улыбка не сходила с лица Чу Чэнъюня с тех пор, как он въехал в город.

Он был третьим сыном нынешнего императора. Сверху — старшие братья, снизу — младшие; ни по статусу сына законной жены, ни по старшинству ему не приходилось мечтать о многом. С самого детства никто не говорил ему, что нужно бороться за трон. Целью Чу Чэнъюня всегда было оставаться праздным ваном и жить в свое удовольствие. Хотя в юности он был умен и искусен в поэзии и прозе, его натура жаждала развлечений. Он лишь ждал того дня, когда император-отец отправит его в пожалованные земли, позволив наслаждаться свободой.

Но все вышло иначе. Несколько месяцев назад здоровье императора ухудшилось. Лекари разводили руками, и хотя вслух ничего не говорилось, всем было ясно: дни монарха сочтены, ему осталось от силы года два. И тогда Чу Чэнъюнь заметил, как его некогда мягкие и любящие старшие братья стали агрессивными, а милые и послушные младшие начали сбиваться в коалиции по двое-трое.

Прежняя братская любовь и почтительность рухнули в одночасье. Чу Чэнъюнь никогда не помышлял о престоле, да и бороться за него ему было лень. На его беду, при дворе за ним закрепилась слава добродетельного человека, и особенно среди гражданских чиновников большинство находилось с ним в хороших отношениях. В результате его братья хотели либо перетянуть его на свою сторону, либо убить.

В конце концов, Чу Чэнъюнь прибегнул к не самому мудрому способу — он притворился помешанным на живописи. Целыми днями он скупал каллиграфию и картины известных мастеров, то и дело с безумной радостью или с выражением глубочайшей скорби прижимая их к груди. Однако для принца любовь к искусству не была чем-то необычным, и окружающие не видели в этом ничего странного.

Тогда Чу Чэнъюнь сменил тактику и начал свой долгий путь по доведению окружающих до белого каления. Ради этого он сжег библиотеку в доме канцлера, разгромил молельню в усадьбе министра, а потом с криком «Рыба — вот чего я желаю!» выловил всех парчовых карпов из пруда Цяньли в императорском дворце и на глазах у всех зажарил их на шампурах...

Неважно, поняли ли остальные, что он лишь прикидывается дураком, но в итоге император даровал Чу Чэнъюню титул Дуань-вана, выделил отдаленные земли и разрешил отправиться в путешествие без ограничения по времени. Иными словами: «без призыва в столицу не возвращаться». Официально это была отправка в провинцию, но на деле от него просто избавились, выбросив, как источник бед — с глаз долой, из сердца вон.

Впрочем, новоиспеченный Дуань-ван не только не расстроился, но, напротив, с превеликим удовольствием забрал свою ванфэй, собрал вещи и той же ночью покинул столицу, демонстрируя крайнее нетерпение. В конце концов, как ни крути, он оставался потомком императорского рода. Стоило лишь благополучно добраться до своих владений, и он исполнил бы мечту о беззаботной жизни — можно сказать, дело сделано. А уж учитывая, что перед отъездом он отведал восхитительного карпа, зажаренного на углях, — оно того определенно стоило.

Вот только Чу Чэнъюнь заметил, что братья не оставили его в покое: они то и дело присылали людей проверить, действительно ли он отказался от борьбы за трон, что изрядно его раздражало. И как назло, некоторые столичные сановники решили, будто он не сбегает от борьбы, а следует примеру принцев из истории, которые терпели унижения, притворяясь глупцами и скрывая свои истинные таланты. Это вызывало у них еще большее восхищение: письма с предложениями о преданности шли одно за другим. Им не терпелось прямо сейчас вознести Чу Чэнъюня на престол, чтобы обеспечить себе заслуги в возведении нового императора.

В итоге, чем больше чиновники додумывали, тем сильнее нервничали остальные принцы. Это привело к тому, что Чу Чэнъюнь начал сомневаться в душевном здоровье этих любителей строить догадки. Особенно после того, как он прошел через отравленный чай, покушения, «медовые ловушки» и прочие напасти. Чу Чэнъюнь стал вести себя еще тише, мечтая превратиться в простолюдина и бесследно исчезнуть. Братья, сановники — пусть все они катятся к черту из его жизни.

В последнее время ему это неплохо удавалось: вот уже около месяца никто не подсыпал ему яд в еду, и только поэтому Чу Чэнъюнь осмелился выйти прогуляться.

Остановка в этом городке была вызвана не попыткой от кого-то скрыться. Чу Чэнъюнь спас весьма талантливого юношу, с которым они свободно обсуждали поэзию и литературу. А услышав, что здешние праздничные фонари — просто загляденье, он решил прийти и посмотреть на это действо. К сожалению, они договаривались пойти вместе с Ци Мином, но потеряли друг друга в толпе. Е Пинжун доложил, что Ци Мин, не сумев их найти, отправился ждать в винную лавку. Чу Чэнъюнь решил, что встретится с маленьким другом после осмотра фонарей, а пока просто погуляет со своей ванфэй.

Ванфэй Мэн-ши была дочерью нынешнего канцлера. Истинная барышня из знатной семьи, невероятно хрупкая и изнеженная, она, тем не менее, согласилась покинуть столицу ради Чу Чэнъюня и теперь одевалась гораздо скромнее. Однако Мэн-ши по-прежнему оставалась женщиной, любящей красивые вещи. Увидев фонарь в виде нефритового кролика, она мягко попросила мужа:

— Сянгун, я хочу посмотреть на него.

Чу Чэнъюнь тоже приметил этого кролика. Услышав слова Мэн-ши, он тотчас согласился, и они рука об руку направились к лотку. Как раз в этот момент Ци Юнь попрощался с управляющим Сунем и вместе с Е Цзяо тоже подошел к этому прилавку.

Обе пары подошли почти одновременно, но не обращали внимания друг на друга, так как все их взгляды были прикованы к фонарю.

Чу Чэнъюнь первым спросил:

— Этот фонарь продается?

Владельцем лотка был мужчина средних лет с усами щеточкой. Услышав вопрос, он с улыбкой ответил:

— Молодой господин, этот фонарь не продается. Но вы можете испытать удачу и попробовать его выиграть.

Это было что-то новенькое. На лице Чу Чэнъюня появилось любопытство:

— Какую еще удачу?

Торговец указал на ящик перед собой и с улыбкой пояснил:

— За десять вэней можно вытащить оттуда один шарик. Предметы позади меня разделены по цветам. Если шарик черный — значит, неудача. Если любого другого цвета, сможете забрать соответствующую вещь.

Услышав это, Чу Чэнъюнь не удержался:

— Разве это не гуаньпу [1]?

Е Цзяо стояла неподалеку, также рассматривая фонарь. Услышав незнакомое слово, она тихонько спросила Ци Юня:

— Что такое гуаньпу?

Второй молодой господин Ци уже закончил разговор с управляющим Сунем и теперь стоял чуть позади Е Цзяо. Услышав вопрос, он слегка наклонил голову и ответил:

— Это когда бросают горсть медных монет на стол. Выигрыш или проигрыш зависит от того, сколько раз выпадет орел или решка.

Звучало как простая игра, но коль скоро это было связано с деньгами, суть кардинально менялась.

Однако торговец явно не испугался слов Чу Чэнъюня и уверенно заявил:

— В такие игры разрешается играть каждый год с первого по третье число первого лунного месяца. Главное, чтобы ставка за один раз не превышала пятьдесят вэней. Двор это дозволяет. — Сказав это, торговец с улыбкой предложил Чу Чэнъюню: — Молодой господин не желает попробовать?

Мэн-ши сразу поняла, что это азартная игра на призы. Она потянула Чу Чэнъюня за рукав и тихо произнесла:

— Может, не стоит?

Но Чу Чэнъюнь по натуре был игрок. Наоборот, он с энтузиазмом отсчитал пятьдесят медных монет и сказал:

— Хорошо, я попробую пять раз.

Торговец с улыбкой взял деньги и пододвинул ящик к Чу Чэнъюню. Чу Чэнъюнь опустил туда руку, пошарил внутри и достал шарик.

Черный шар.

Мэн-ши поспешила его утешить, но Чу Чэнъюнь не придал этому значения и продолжил тянуть.

Черный, черный, снова черный...

Е Цзяо понаблюдала за ними, а затем снова перевела взгляд на фонарь-кролик. Ей очень хотелось его заполучить, но она не знала как. Этот человек вытащил шар пять раз, и все они оказались черными. Кажется, игра была не из легких. Маленький женьшень долго размышляла, но так и не придумала хорошего способа.

В этот момент Е Пинжун, всю дорогу следовавший за Чу Чэнъюнем, шагнул вперед. Не беспокоя своего господина, он лишь слегка расставил руки, словно преграждая путь зевакам, чтобы те не подходили слишком близко. Но тут взгляд Е Пинжуна непроизвольно скользнул в сторону, и впервые он оторвал глаза от Чу Чэнъюня, пристально посмотрев на женщину в красном плаще.

Этот плащ был ему знаком — именно эту женщину он встретил на улице в прошлый раз. Тогда он лишь мельком бросил взгляд: ему смутно показалось, что она похожа на его младшую сестру, но он рассмотрел лишь черты лица, не разглядев остального. Однако теперь, присмотревшись, он понял: эти брови, эти губы, весь ее облик — это совершенно точно один и тот же человек!

Сердце Е Пинжуна екнуло. Заметив, что волосы Е Цзяо уложены в прическу замужней женщины, он подумал: «Моя сестренка действительно вышла замуж? Но почему она сегодня одна на улице? Сегодня второе число, день, когда замужняя дочь должна навещать родителей. Почему муж не сопровождает ее?» Очевидно, старший сын семьи Е полностью проигнорировал стоящего позади Е Цзяо второго сына семьи Ци, укутанного в меха.

Ему хотелось расспросить Е Цзяо, но поскольку его господин был в самом разгаре веселья, Е Пинжун решил пока понаблюдать за ситуацией. При этом по лицу тися Е невозможно было прочесть ни малейшего намека на этот внутренний монолог: оно оставалось равнодушным и суровым, невозмутимым, словно скала.

В это время Чу Чэнъюнь спросил:

— Самый главный приз здесь — тот фонарь?

Торговец кивнул:

— Верно.

Чу Чэнъюнь уже несколько раз доплачивал. Глядя на двадцать черных шаров, выложенных перед ним, он сорвал с пояса кошель:

— Назови цену, я покупаю его.

Мэн-ши на мгновение опешила, а затем на ее лице появилась улыбка, хотя рукой она попыталась остановить мужа. Она была счастлива, что ее принц хочет купить для нее этот фонарь. Однако Мэн-ши понимала, что торговец вряд ли так просто расстанется с ним. Этот нефритовый кролик, должно быть, служил приманкой для клиентов. Разве мог он так легко его продать? Если продать его сейчас, чем он будет завлекать людей в следующие дни?

Как и ожидалось, торговец с улыбкой проигнорировал предложение, начав говорить о другом. Заметив Е Цзяо, он сам предложил:

— Этой госпоже, видимо, тоже приглянулся фонарь. Не желаете испытать удачу?

— Я? — Е Цзяо не ожидала, что он обратится к ней, и бессознательно посмотрела на Ци Юня.

Ци Юнь кивнул ей. Эти игры на призы были чем-то вроде метания колец — просто развлечение, ничего страшного, если она немного поиграет. Он рассудил, что в конечном итоге она, скорее всего, ничего не выиграет. Но это было неважно: неподалеку продавались другие фонари, и он просто купит один для своей Цзяо-нян.

Е Цзяо подошла ближе, посмотрела на ящик, затем перевела взгляд на двадцать черных шаров Чу Чэнъюня и, немного помедлив, сказала:

— Я попробую пять раз.

Торговец заговорил с ней лишь для того, чтобы сменить тему. Увидев, что намечается заработок, он с радостью согласился, с улыбкой забрал пятьдесят вэней и протянул ей ящик.

Чу Чэнъюнь отошел в сторону вместе с Мэн-ши. Он не обращал внимания на Е Цзяо, прокручивая в голове, сколько нужно предложить денег, чтобы хозяин уступил фонарь. Но в этот самый момент он услышал удивленный голос торговца:

— Желтый шар, одна штука. Пара глиняных фигурок.

А?..

Чу Чэнъюнь удивленно посмотрел на Е Цзяо. Е Пинжун тоже замер, а взгляд Ци Юня приковался к жене. Честно говоря, после того как Чу Чэнъюнь двадцать раз подряд потерпел неудачу, Ци Юнь был уверен, что хитрый торговец засунул внутрь сотни черных шаров и лишь парочку цветных. Но теперь... как ей удалось вытащить цветной с первого раза?

Однако Е Цзяо лишь отложила желтый шарик в сторону. Ей не нравились глиняные фигурки, поэтому она не удостоила их взглядом и вновь опустила свою изящную руку в ящик.

Когда рука показалась вновь, в ней был зажат синий шарик.

В голосе торговца уже слышалось смятение:

— Это... синий шар, одна штука. Керамическая статуэтка.

Маленький женьшень моргнула и снова опустила руку.

— Зе... зеленый шар, одна штука. Это... подставка для кистей... — голос торговца дрогнул. Отдав выигрыш, он поднял ящик и потряс его, опасаясь, что случайно сбил все цветные шары в одну кучу.

Однако в этот раз Е Цзяо не стала тянуть шар. Своим мягким голоском она спросила торговца:

— А чтобы получить этот фонарь, какой цвет нужен?

Торговец обернулся, чтобы свериться с бумажкой, наклеенной под фонарем, и ответил:

— Красный.

Е Цзяо кивнула. Сама она не находила ничего удивительного в своей удаче; она просто спросила на случай, чтобы торговец ее не обманул, вдруг он сам придумывает правила на ходу. Такого допустить было нельзя.

Когда-то, поедая пельмени, маленький женьшень хотела лишь съесть пельмени, и все остальное её не волновало. Сейчас было то же самое. Она хотела только фонарь, поэтому все прочие вещи не имели для неё значения. Но она не заметила, как вокруг повисла звенящая тишина.

Рука нырнула в ящик и снова появилась на свет.

Е Цзяо разжала ладонь и сначала сама украдкой заглянула в нее. А затем торговец, который тоже это увидел, просто осел на землю. Е Цзяо невольно произнесла: «Ой», и на ее лице наконец-то заиграла улыбка.

А в её подобной нефриту ладони тихо и мирно покоился ярко-красный шарик.

[1] Гуаньпу (关扑, guānpū) — древняя китайская игра на удачу (распространенная во времена династии Сун), где участники ставили деньги, предсказывая падение монет, либо вытягивая жребий на призы.

Когда Е Цзяо держала в руках тот самый фонарик в виде нефритового кролика, улыбка на ее лице была исключительно искренней.

Хотя в этот раз она вытаскивала только выигрышные шары, маленькому женьшеню, кроме этого фонарика-кролика, ничего больше и не хотелось. Она от природы была простодушной, ее желания отличались предельной простотой, и жадность ей была чужда. Теперь, когда желанная вещь оказалась у нее в руках, продолжать игру она не собиралась.

Видя, что Е Цзяо остановилась, хозяин лавки подумал, что должен бы радоваться, но радости почему-то не испытывал… Он рассчитывал, что его дело прокормит его еще несколько дней, а в итоге за один вечер у него выиграли столько добра, что впору было расплакаться.

Однако Е Цзяо не испытывала к нему ни малейшего сочувствия. Маленький женьшень хоть и была наивна, но глупой ее назвать было нельзя.

Когда Ци Юнь только что объяснял ей суть гуаньпу, Е Цзяо поняла, что проигравших у этого торговца наверняка гораздо больше, чем счастливчиков. Раз уж открыл дело — прибыль и убытки зависят от воли небес; решился на игру — умей достойно принять поражение.

И все же, держа фонарик и взглянув на Чу Чэнъюня, Е Цзяо заметила в глазах этого человека откровенную зависть и восхищение.

Когда фонарик еще стоял на витрине, Чу Чэнъюнь мог позволить себе сказать, что хочет его купить. Но теперь, когда вещь перешла в руки Е Цзяо, он не проронил ни слова.

Не отбирать у других то, что им дорого — таков путь благородного мужа. Дуань-ван тоже не был из тех, кто привык добиваться своего силой или хитростью, но запретить себе любоваться он не мог.

До чего же красив… Некоторые вещи кажутся еще прекраснее именно потому, что их невозможно заполучить.

Е Цзяо видела, что фонарик действительно очень приглянулся Чу Чэнъюню. Она не собиралась отдавать ему свой выигрыш, но глядя на него, почувствовала легкую жалость. Подумав, Е Цзяо обратилась к хозяину лавки:

— У меня ведь есть еще одна попытка, верно?

Торговец к этому моменту уже почти отчаялся. Его усы, торчавшие щеточкой еще совсем недавно, теперь уныло обвисли, а вместе с ними поползли вниз и уголки губ.

Так или иначе, самый ценный приз Е Цзяо уже забрала. Торговец не был бесчестным пройдохой, поэтому он лишь вздохнул и протянул ей коробку:

— Прошу вас, фужэнь. Встретить сегодня человека с такой невероятной удачей — это тоже, можно сказать, моя судьба.

Услышав это, Е Цзяо улыбнулась, а Ци Юнь одарил торговца внимательным взглядом. Хоть содержание подобной лавки для гуаньпу и не назовешь самым благородным занятием, но умение так легко принимать потери говорило о широте души этого человека.

Однако маленький женьшень не стала тянуть жребий сама. Она повернула голову к Чу Чэнъюню и сказала:

— Эту попытку я дарю вам.

Чу Чэнъюнь опешил:

— Почему?

Е Цзяо посмотрела на него, рассудив, что прямо сказать «вы выглядите таким жалким» будет не слишком вежливо. Вместо этого она вспомнила недавние слова Ци Юня и повторила их:

— Всю выгоду в этом мире не соберешь. Когда тебе сопутствует удача, нельзя быть скупым, иначе благословение обернется бедой. — Пересказав слова своего мужа, Е Цзяо изогнула губы в улыбке. — Вот я и поделюсь с вами одним разом, чтобы не прослыть жадной.

Ци Юнь не знал, плакать ему или смеяться: он никак не ожидал, что его Цзяо-нян так быстро применит его наставления на практике.

Но Ци-эр-лан не стал останавливать Е Цзяо. Он видел: заполучив фонарик-кролика, она потеряла к игре всякий интерес, так почему бы не уступить эту возможность другому?

Чу Чэнъюнь впервые слышал подобную философию и впервые в жизни получал такой подарок от постороннего человека. Пока он пребывал в оцепенении, Е Цзяо взяла свой фонарик и, потянув за собой укутанного в меха Ци Юня, пошла прочь.

Поскольку Ци Юнь был закутан очень плотно, никто не заметил, как они с Е Цзяо держались за руки. Сама же Е Цзяо, не отрывая взгляда от фонарика, не обратила на Е Пинжуна ни малейшего внимания.

Однако, когда она поднимала фонарик, край рукава слегка соскользнул вниз, обнажив ее белоснежное запястье.

А на нем — золотой браслет.

Браслет выглядел старинным, с простым и строгим узором. Е Пинжун с первого взгляда узнал его: это была вещь его покойной матери! Мужчина заволновался, но, помня о своем долге защищать Чу Чэнъюня, не посмел безрассудно броситься вслед за девушкой.

Е Пинжун не заметил задумчивого взгляда, брошенного на него ванфэй Мэн-ши. Сама Мэн-ши промолчала о своих догадках и лишь мягко обратилась к Чу Чэнъюню:

— Сянгун, раз уж это сделано от чистого сердца, вам следует принять этот дар.

Чу Чэнъюнь кивнул, хотя в душе был уверен, что, скорее всего, снова уйдет ни с чем.

Трагический опыт с двадцатью черными шарами подряд заставил Чу Чэнъюня сильно усомниться в собственной удачливости. Он даже начал подумывать: а не было ли ошибкой вылавливать всю рыбу из пруда "Тысячи карпов" его императора-отца, иначе с чего бы ему так не везло?

Вероятно, именно из-за отсутствия надежды он сунул руку в коробку очень быстро, а вытащив ее, замер.

Это был белый шар. С виду совершенно обычный, но Чу Чэнъюню показалось, будто в его ушах зазвучала музыка распускающихся цветов. Для человека с такой «тяжелой рукой» внезапный проблеск удачи был настоящим событием!

Торговец вяло произнес:

— Один белый шар — один складной веер. — С этими словами он протянул веер, тяжело вздыхая. — Впервые вижу, чтобы удача была заразной. Возьмите, гунцзы, это веер с костяком из пятнистого бамбука мэйлу. Эх, видать, сегодня просто не мой день.

Веер из бамбука мэйлу был вещью хорошей, но Чу Чэнъюнь с самого детства привык к роскоши. В его коллекции было несколько вееров из белого нефрита, и в любой другой день он бы на этот бамбуковый даже не взглянул.

Но сейчас Чу Чэнъюнь бережно убрал веер в чехол и повесил себе на пояс.

Это вызвало недоумение у Мэн-ши:

— Ты действительно собираешься носить этот веер?

И ведь спрятал его с такой торжественностью! Стоит ли говорить, что один только этот чехол, расшитый золотой нитью, стоил как целая телега подобных бамбуковых вееров.

Чу Чэнъюнь сжал руку Мэн-ши и с улыбкой ответил:

— Хуэй-эр, я хочу носить его с собой как постоянное напоминание о том, что удача иногда имеет огромное значение. Пусть он будет при мне для самоанализа.

Мэн-ши посмотрела на него со смехом и безжалостно раскрыла его истинные мотивы:

— Скажи честно: ты просто радуешься, потому что это первая вещь, которую ты выиграл в своей жизни.

Чу Чэнъюнь тихо кашлянул и пробормотал:

— Главное, что мы понимаем друг друга... не стоит говорить об этом вслух.

Мэн-ши с улыбкой поджала губы, решив не развивать эту тему. Ее взгляд скользнул к Е Пинжуну, и она вдруг сказала:

— Сянгун, раз вы приняли добро от той фужэнь, вам следует отблагодарить ее. Но здесь слишком людно, самому идти неудобно. Почему бы не послать тися Е передать благодарность от вашего имени?

Услышав это, Е Пинжун мгновенно взбодрился и устремил на Чу Чэнъюня полный надежды взгляд.

Чу Чэнъюнь, недолго думая, кивнул:

— Пинжун, в таком случае, прошу тебя сходить. С нами останется Лю Жун, так что не беспокойся. Встретимся позже в винной лавке.

Е Пинжун немедленно отозвался, после чего, с трудом сдерживая нетерпение, отвел Лю Жуна в сторону, дал ему подробные наставления по охране и лишь затем поспешно скрылся в толпе.

Тем временем Е Цзяо вместе с Ци Юнем стояли у реки, держа в руках фонарик.

Ци Юнь грел ее руку под своей меховой накидкой и нежно говорил:

— В этом городке такие роскошные фонари не только потому, что здесь много лавок и люди живут в достатке, но еще и благодаря этой реке, протекающей через весь город.

Е Цзяо с любопытством вытянула шею:

— А что в ней такого особенного?

Не успела она договорить, как заметила россыпь мерцающих огней на поверхности воды. Е Цзяо слегка опешила, потерла глаза, силясь разглядеть, откуда на воде взялись эти искорки.

Вскоре она поняла, что огни находились не на самой воде — это было лишь их отражение. Подняв голову к ночному небу, она увидела множество парящих в воздухе фонариков.

Фонари умеют летать?

Е Цзяо изумилась. Бессознательно вцепившись в руку Ци Юня, она с восторгом указала ему на небо:

— Сянгун, смотри, они летают!

Ци Юнь предвидел, что Е Цзяо понравится это зрелище, и тоже улыбнулся.

Раньше он не совсем понимал, почему его старший брат Ци Чжао вечно старается угодить своей жене Фан-ши и рассмешить ее. Теперь же Ци Юнь начинал это осознавать: видеть радость собственной жены — уже само по себе огромное счастье.

Он привлек Е Цзяо к себе и тихо произнес:

— Это фонарики Кунмина, их еще называют небесными фонарями. Если хочешь, я куплю один, и мы запустим его вместе?

Об одном Ци Юнь ей не сказал. В народе верили: если написать на таком фонаре свое желание и отпустить его в небо, оно непременно сбудется. Раньше Ци Юнь не верил в подобные приметы, но сейчас ему отчаянно хотелось запустить этот фонарик вместе с Е Цзяо.

Девушка тут же закивала, всем своим видом показывая нетерпение:

— Я пойду с тобой!

Но Ци Юню хотелось устроить ей сюрприз, поэтому он ответил:

— Подожди меня здесь, заодно перекусишь.

Усадив ее в чайной лавке у реки, он наказал Сяо Су и Те Цзы присматривать за ней, а сам ушел.

Чайная была предназначена для отдыха путников. Здесь горели жаровни с углем, отчего внутри было гораздо теплее, чем на улице, вот только и цены на чай кусались, превышая обычные в два-три раза. Из-за этого желающих передохнуть здесь находилось немного.

Е Цзяо выбрала место у окна. Она была готова терпеть прохладу, лишь бы иметь возможность издалека наблюдать за Ци Юнем.

Она заказала три чашки горячего чая, чтобы Сяо Су и Те Цзы тоже могли согреться. Сладости, стоящие на столе, они принесли с собой из поместья. Пусть они уже остыли — пирожки с красной фасолью были вкусны как горячими, так и холодными.

Но не прошло и немного времени, как Е Цзяо начала беспокойно ерзать на месте. Она то и дело выглядывала на улицу, наблюдая, как Ци Юнь стоит у лотка неподалеку. Из-за пушистого меха на его накидке узнать его в толпе не составляло труда. И все же Е Цзяо не удержалась и спросила Сяо Су:

— Давно ли ушел мой муж?

Услышав это, Сяосу засмеялась:

— Шаонайнай [1], вы, должно быть, соскучились по второму молодому господину?

Е Цзяо ответила предельно честно:

— Он сказал, что пойдет искать фонарик Кунмина, но отправился совсем один. Ни ты, ни Те Цзы не пошли с ним, я боюсь, как бы чего не вышло.

Сяо Су невольно перевела взгляд на Ци Юня, который в этот момент как раз выписывал стихи на фонарике. Юная служанка еще не ведала любви и совершенно искренне не понимала: зачем так переживать за человека, если он находится на виду?

Те Цзы поспешил успокоить ее:

— Второй молодой госпоже не о чем тревожиться. По пути сюда я прихватил из винной лавки двоих парней, владеющих боевыми искусствами. Рядом со вторым молодым господином точно есть охрана, так что можете быть спокойны.

Е Цзяо собиралась что-то сказать, но вдруг услышала неподалеку голос:

— Цзяо-нян?..

Маленький женьшень, моргнув, повернула голову и встретилась взглядом с мужчиной.

Е Пинжун стоял на пороге чайной. Увидев, как Е Цзяо обернулась, он на мгновение лишился дара речи, слова застряли у него в горле.

Е Цзяо внимательно разглядывала его. Старший сын семьи Е ушел из дома много лет назад. Внешне он уже мало напоминал того неоттесанного деревенского парня: черты его лица приобрели суровость, сам он возмужал и вытянулся, изменившись до неузнаваемости.

Однако человеческий голос изменить не так-то легко. Узнав голос Е-да-лана из своих воспоминаний, маленький женьшень моргнула и неуверенно спросила:

— Ты... старший брат?

От этих слов у Е Пинжуна защипало в глазах.

В своих мыслях он бессчетное количество раз представлял, как воссоединится со своей семьей. Он думал о том, что они могут пройти мимо друг друга как чужие, что перед ним закроют дверь и откажутся признавать. Е Пинжун обдумывал даже самые худшие исходы.

Но когда кто-то в самом деле назвал его старшим братом, он впал в ступор. Сделав несколько шагов вперед, он остановился в трех шагах от Е Цзяо, не в силах подобрать нужные слова.

О его жизни за последние годы рассказывать было особо нечего: сплошные битвы с врагами да погони за злодеями. Такие кровавые истории совершенно не подходили для того, чтобы пугать ими младшую сестренку.

В конце концов, он смог лишь выдавить из себя:

— Столько лет не виделись... Цзяо-нян, почему ты уже вышла замуж?

Те Цзы на эти слова никак не отреагировал, а вот Сяо Су сердито надула щеки. Хоть она и была юна, но работала в доме семьи Ци уже порядочное время, и знала все обстоятельства, предшествовавшие появлению Е Цзяо в семье, поэтому ее возмущало, как у этого человека вообще поворачивается язык задавать такие вопросы.

«Как это ‘почему вышла замуж’? Да это же вы, семья Е, отдали эту добрую и красивую девушку свирепому и жуткому второму молодому господину для обряда чунси! ...Правда, теперь второго молодого господина уже не назовешь свирепым демоном, но виноваты все равно вы! А теперь еще и смеете спрашивать об этом молодую госпожу!»

Сяо Су искренне негодовала за свою госпожу, но сама Е Цзяо и не думала жаловаться. Прожив среди людей достаточно долго, маленький женьшень уже научилась отличать хороших людей от плохих.

Е-эр-лан и вторая невестка Е действительно выгнали ее из дома, но Е-да-лан не имел к этому никакого отношения. Он много лет не появлялся дома, и в воспоминаниях Е Цзяо именно старший брат относился к ней лучше всех. Он был хорошим человеком.

Только вот маленький женьшень до этого момента ни разу его не видела и понятия не имела, как ответить на этот вопрос. Пожалуй, если бы Е-да-лан спросил Е-эр-лана, он получил бы свой ответ.

Заметив ее молчание, Е Пинжун мгновенно встревожился и спросил:

— Неужели тебе сейчас плохо живется?

Е Цзяо покачала головой и с улыбкой ответила:

— Я живу очень хорошо.

Видя ее нежную улыбку, Е Пинжун тоже заулыбался и сказал:

— Глядя на тебя, кажется, ты вышла замуж по любви.

При мысли об этом Е-да-лан почувствовал облегчение, полагая, что его младшая сестра обвенчалась, потому что встретила дорогого ее сердцу человека.

Кто же знал, что Е Цзяо посмотрит на него и совершенно искренне покачает головой:

— На самом деле я не хотела выходить замуж.

Эта единственная фраза заставила двоих мужчин затаить дыхание.

Одним был Е Пинжун, а другим — Ци Юнь, который как раз возвращался с фонариком Кунмина в руках.

На бумажных боках фонарика он старательно вывел стихи о птицах с общим крылом и деревьях со сплетенными ветвями [2]. Он уже собирался вернуться и запустить его вместе со своей любимой Цзяо-нян, но не успел переступить порог чайной, как услышал слова Е Цзяо.

В одно мгновение сердце Ци Юня ухнуло вниз. Рука, сжимавшая фонарик, мелко задрожала, и внезапно он почувствовал, как его окрепшее тело сковал необъяснимый холод. Казалось, даже тяжелая меховая шуба не могла защитить его от пронизывающего ледяного ветра.

Но уже в следующее мгновение снова раздался мягкий голос Е Цзяо:

— Но он — самый лучший человек из всех, кого я встречала, с тех пор как выросла. Стать его женой в этой жизни — величайшее счастье для меня.

[1] Шаонайнай (少奶奶, shàonǎinai) — обращение к молодой жене хозяина, невестке в богатом доме.

[2] Птицы с общим крылом и деревья со сплетенными ветвями (比翼连理, bǐ yì lián lǐ) — классическая поэтическая метафора супружеской верности и неразлучной любви (отсылка к поэме Бо Цзюйи "Вечная печаль").

Ци Юнь в полной мере прочувствовал, что значит пережить великое горе и великую радость. Ещё мгновение назад его пронзал ледяной ветер, несущий колючую крошку, а теперь вокруг него расцвела теплая весна.

Хватка его пальцев ослабла, и небесный фонарик — кунмин — упал на землю, но у Ци Юня не было времени беспокоиться о нём. В носу у мужчины защипало; он зажмурился и, отступив на полшага, прислонился к столбу у чайной лавки, медленно выдыхая.

Ци Юнь и представить не мог, что когда-нибудь слова одного-единственного человека заставят его так глубоко растрогаться. Слишком долго он жил с холодным и бесстрастным сердцем. Даже когда его начали окружать заботой, он не сразу это осознал, но именно в этот миг он почувствовал, как бьётся его сердце и как трудно стало дышать.

Он не заходил внутрь, потому что не знал, как выразить Е Цзяо то, что сейчас чувствовал, и боялся напугать свою Цзяо-нян чересчур бурным порывом чувств. Ци Юнь втайне порадовался, что его здоровье поправилось. Будь он всё тем же «бумажным человеком», как раньше, он наверняка лишился бы чувств ещё на первой половине фразы Е Цзяо.

От раздумий Ци Юня отвлёк взметнувшийся вдали столб огня!

Неизвестно, что произошло, но это внезапное зарево явно перепугало толпу, любовавшуюся фонарями. Люди, до того мирно прогуливавшиеся, занервничали, и на улице возникла неразбериха.

Ци Юнь на мгновение замер, выпрямился и посмотрел в ту сторону, но почти сразу ощутил, как мимо пронёсся порыв ветра. Следом раздался голос Е Цзяо:

— Осторожно!

Ци Юнь тут же вошёл в чайную и схватил Е Цзяо, которая уже собиралась выскочить наружу. Он не знал, кто был тот мужчина, с которым она говорила, но по её беспокойству понял: это кто-то из её старых знакомых. Однако Ци Юнь не стал расспрашивать, его больше волновала безопасность Е Цзяо:

— Погоди, снаружи сейчас слишком людно и неспокойно.

Только тогда Е Цзяо заметила, что Ци Юнь вернулся. Глядя на него сияющими глазами, она обхватила его руками. Маленький женьшень уткнулась лицом в его пушистую меховую шубу и легонько ударила кулачком в грудь:

— Ты меня до смерти напугал!

Ци Юнь оторопел и лишь издал недоумённое:

— А?

Е Цзяо задрала голову, и, решив, что ударила его слишком больно, поспешно опустила руки, после чего крепко обхватила его за талию:

— Я всё время смотрела на тебя, но ты вдруг исчез. А когда снаружи начался переполох, я ужасно испугалась, что с тобой что-то случилось, и как раз собиралась бежать искать тебя.

Выходит, то «осторожно», что она крикнула, предназначалось ему? На сердце у Ци Юня стало невероятно тепло. Он тоже обнял Е Цзяо за талию и, прислонившись лбом к её макушке, с улыбкой объяснил:

— Я увидел, что с тобой кто-то говорит, и решил немного постоять у входа.

Е Цзяо не стала ничего скрывать и прямо ответила:

— Это мой брат, — она сделала паузу. — Да-лан, он вернулся с войны.

Ци Юнь знал, что у Е Цзяо два брата, но до этого слышал лишь о том, что Е-да-лан погиб на поле боя. Е-эр-сао тоже говорила это семье Ци, из-за чего Е-эр-лан, как единственный оставшийся мужчина в семье Е, взял на себя право распоряжаться судьбой Е Цзяо и выдал её замуж.

Теперь же, когда Е Цзяо сказала, что Да-лан вернулся, Ци Юнь ни на секунду не усомнился в её словах. Вспомнив недавние известия о великой победе на границе, он слегка похлопал её по спине:

— Возвращение близкого человека, которого считали погибшим — это великая радость.

Маленький женьшень кивнула и тихо произнесла:

— Да-лан — хороший человек, он заслужил право жить долго и счастливо.

Ци Юнь спросил:

— Почему же он так поспешно убежал? Раз уж вы встретились, следовало пригласить его к нам в гости.

Е Цзяо мягко ответила:

— Мы перекинулись парой слов, а когда снаружи начался беспорядок, он сказал, что с человеком, за которым он следует, могло что-то случиться. Сказал, что найдёт меня позже, и ушёл.

«С человеком, за которым он следует»?

Ци Юнь слегка нахмурился. Слова «следовать за кем-то» не бросают на ветер. Е-да-лан выглядел крепким и сильным, и его одежда не походила на платье слуги, особенно чиновничьи сапоги — Ци Юнь разглядел их совершенно отчётливо. Раз он состоит на службе, то тот, за чью безопасность он так переживает, должно быть, человек знатный или богатый.

Тем временем суматоха снаружи начала утихать. Те Цзы, всё это время дежуривший у дверей, вбежал внутрь и доложил:

— Это бродячие артисты случайно опрокинули жаровню и подожгли лавку, оттого и дым повалил. Сейчас огонь уже потушили, ничего серьёзного.

Толпа на улице постепенно успокоилась, и поверхность реки, до того слегка померкшая, вновь засияла огнями. Е Цзяо вспомнила про фонарик и потянула Ци Юня за рукав:

— Сянгун, а где тот фонарь, за которым ты ходил?

Ци Юнь, очевидно, напрочь забыл о фонаре, который бросил на землю. Опасаясь, как бы его не растоптали, он велел Сяо Су:

— Погляди скорее за дверью, не там ли он.

Сяо Су откликнулась и выбежала на поиски. Она обнаружила несчастный, не зажжённый фонарик, сиротливо приткнувшийся к стене. Он одиноко трепетал на холодном ветру, а на бумаге виднелось несколько грязных следов от ног.

Увидев это, Те Цзы не позволил Сяо Су нести испорченный фонарь внутрь, чтобы не портить господам настроение, а крикнул с порога:

— Молодой господин, я схожу и куплю новый.

Ци Юнь всё понял и кивнул ему. Вскоре Те Цзы вернулся с новым фонарём и передал его Сяо Су. Девушка внесла его в чайную, и Ци Юнь, взяв его, не сразу отдал Е Цзяо. Он одолжил у хозяина лавки кисть и начертал на бумаге две поэтические строки.

Е Цзяо подошла ближе и увидела написанные красивым почерком в стиле «маленький устав размером с мушиную голову» [1] слова:

«В изящную кость игральную вложен боб любви ярко-красный,Ведома ль тебе та тоска, что пронзает до мозга костей?» [2]

На самом деле, когда Ци Юнь заносил кисть, он не знал, что написать, но, обернувшись и увидев преданный взгляд своей Цзяо-нян, вывел именно эти строки. Она думала о нём, но разве он не чувствовал того же? Раньше Ци-эр-лану подобные стихи о любви казались вычурными, но теперь они ощущались такими точными, словно проникали в самую глубину сердца.

Е Цзяо прочла их вслух, задумалась и вдруг сказала:

— Когда запустим фонарик, давай вернёмся домой. Я хочу супа из красных бобов.

Ци Юнь на мгновение замер, а затем рассмеялся. Он крепче прижал Е Цзяо к себе, и в его голосе зазвучала нескрываемая радость:

— Хорошо.

Е Пинжун спешил обратно, опасаясь, что произошедшее — не случайность, а чей-то злой умысел. Хоть он и беспокоился о сестре, сейчас его опорой и тем, от кого зависела его жизнь, был Дуань-ван Чу Чэнъюнь. Раз уж он нашёл младшую сестрёнку, то в будущем всегда сможет её отыскать. Но если что-то случится с Чу Чэнъюнем, для Е Пинжуна, охранявшего его, это обернулось бы катастрофой.

Обливаясь холодным потом, Е Пинжун добрался до винной лавки и увидел, что с Чу Чэнъюнем всё в порядке. Наконец он с облегчением выдохнул и поклонился. Чу Чэнъюнь промолвил:

— Ты опоздал на шаг. Ци-сань-лан только что ушёл. Он хотел дождаться тебя и поблагодарить, но ты всё не возвращался, а ему нужно было искать родных, вот вы и разминулись.

Е Пинжун прекрасно знал, за что Ци Мин хотел его поблагодарить, и, стараясь сохранять самообладание, ровным голосом ответил:

— Это был лишь пустяковый жест, подчинённый лишь исполнял свой долг по защите господина.

В конце концов, на него летел живой человек, откуда Е Пинжуну было знать — обычный ли это прохожий или подосланный убийца? Разумеется, первым делом нужно было его перехватить. Так, по воле случая, он и спас Ци Мина.

Чу Чэнъюнь лишь улыбнулся:

— Ступай, приготовься. Народу снаружи всё больше, нам пора возвращаться.

Стоявшая рядом Мэн-ши кивнула и, нежно взяв Чу Чэнъюня за руку, поднялась с места. Е Пинжун вышел за дверь, где его окликнул Лю Жун.

Вид у Лю Жуна был странным, а голос — приглушённым:

— Тися Е, только что ванфэй позвала меня и велела передать это тебе. Сказала, что это подарок от имени вана.

С этими словами Лю Жун протянул Е Пинжуну записку. Тот удивился: обычно он никак не пересекался с ванфэй Дуань-вана, Мэн Хуэйжоу, лишь подчинялся общим приказам. Мэн-ши никогда не вступала с ним в личную переписку в обход мужа.

Когда Е Пинжун развернул записку, он увидел там адрес. Это место было ему незнакомо. Пока он пребывал в замешательстве, Лю Жун добавил:

— Ванфэй сказала, что там живёт твой младший брат.

От этих слов лицо Е Пинжуна выразило крайнее изумление, а в глазах сверкнула острота. Лю Жун, давно служивший под его началом, отлично знал этот взгляд и поспешил оправдаться:

— Я тут ни при чём! Я только велел парням разузнать, я тебя не продавал… то есть, я господам ничего не докладывал!

Видя его суетливые объяснения, Е Пинжун невольно усмехнулся и успокаивающе похлопал его по плечу:

— Я знаю. Даже если бы ты промолчал, хозяин всё равно бы узнал. Я просто не ожидал, что ванфэй действительно поможет мне в этом деле.

Лю Жун опешил:

— Ты хочешь сказать, ванфэй пытается тебя переманить или она в чём-то тебя подозревает?

— Вовсе нет. Она сказала тебе, что сведения от вана. Даже если это попытка завоевать чью-то преданность, она делает это ради мужа.

Лю Жун немного подумал и лишь вздохнул:

— У нашего вана на уме одни забавы. Хорошо, что рядом с ним есть такая ванфэй, которая приглядывает за делами. Честно говоря, как вану удалось заполучить в жёны такую прекрасную?..

Е Пинжун бросил на него строгий взгляд:

— Обсуждаешь господ? Языка лишиться захотел?

Лю Жун тут же замолк и заискивающе улыбнулся. Е Пинжун не обратил на него внимания; он ещё раз впился глазами в записку, запоминая адрес, а затем смял её и поднёс к пламени свечи. Бумага вспыхнула и превратилась в пепел.

Но на его лице играла улыбка.

«Столько времени не виделись, интересно, изменился ли младший брат? Сердце за него болело все эти годы. И сестрёнка… правда ли у неё всё хорошо, или она просто меня успокаивает? Она такая мягкосердечная, что даже если ей живётся тяжко, она вряд ли признается».

Е Цзяо, о которой так сокрушался брат, в этот момент не чувствовала ни капли грусти. На обратном пути она купила две связки танхулу: одну отдала Ци Мину, как только тот сел в повозку, а вторую оставила себе. Эти танхулу были сделаны из крупных сушёных красных фиников без косточек. Хрустящие, ярко-красные плоды были покрыты слоем прозрачной сахарной глазури. Когда откусываешь кусочек и начинаешь жевать, кажется, что на свете нет ничего слаще этого лакомства.

Ци Юнь не любил сладкое, но, не желая расстраивать Е Цзяо, взял один финик из её рук и медленно разжевал. Е Цзяо же, довольная, уселась в сторонке и принялась с аппетитом уплетать угощение.

А в это время в повозке Ци Мину приходилось изо всех сил продолжать свою роль «однорукого ученого». Ци-сань-лан явно был человеком дела: раз уж он решил притвориться раненым, чтобы заманить в ловушку того, кто причинил ему вред, он не допустит ни малейшей оплошности. Напротив, эта игра, казалось, приносила ему истинное удовольствие.

Держа связку танхулу здоровой рукой, Ци Мин на ходу говорил Ци Юню:

— Второй брат, когда я давеча беседовал с третьим молодым господином, он упоминал тебя и вторую невестку.

— Хм? — Ци Юнь, чьи глаза вместе с нежной улыбкой до этого были прикованы к Е Цзяо, невольно перевёл взгляд на Ци Мина.

Ци-сань-лан всегда говорил брату всё как есть, и этот раз не стал исключением:

— Он сказал, что выиграл бумажный веер, который ему уступила некая дама, взявшвшая в игре фонарь. А ещё добавил, что рядом с той дамой был какой-то «пушистый чудак».

Голос Ци Мина на мгновение затих. Он сначала посмотрел на фонарик-нефритовую крольчиху в руках Е Цзяо, который был размером побольше толстого праздничного фонаря, а затем перевёл взгляд на самого Ци Юня, плотно закутанного в меховую шубу с капюшоном.

Взгляд говорил сам за себя. На всей улице, кто ещё мог сойти за «пушистого чудака», кроме Ци Юня?

Лицо Ци Юня помрачнело, а вот Е Цзяо рассмеялась и даже протянула руку, чтобы погладить мех на его шубе. Это заставило уголки губ молодого человека снова поползти вверх: «Раз это смешит мою жену, пусть буду чудаком».

Когда они добрались до дома, была уже глубокая ночь. Е Цзяо, обняв Ци Юня, быстро уснула, а на следующее утро спозаранку отправилась в дворик к госпоже Лю.

— Матушка, это вам, — Е Цзяо знала, что Лю-ши в свободное от молитв Будде время любит заниматься цветами. Любуясь фонарями вчера, она не забыла о свекрови и купила для неё белоснежный фарфоровый горшок.

Сяо Су передала горшок Лю-момо. Свекровь с улыбкой кивнула:

— Выглядит чудесно. Цзяо-нян, ты очень внимательна.

Лю-момо тоже заулыбалась. На самом деле у Лю-ши уже скопилась целая гора подобных горшков, но ей было дорого само отношение Е Цзяо. Особенно на фоне Фан-ши, которая умела только брать и никогда ничего не давала, Е Цзяо казалась необычайно почтительной и любящей невесткой.

Е Цзяо присела рядом, сняла плащ и, передав его Сяо Су, спросила:

— А где старшая невестка?

Лю-ши ответила:

— Вчера был день хуэймэнь. Фан-ши ещё вчера забрала Шитоу и уехала к родителям. Сказала, что останется там на ночь и вернётся только сегодня после полудня.

Хуэймэнь? Маленький женьшень не знала всех этих тонкостей и обычаев, но упоминание о родном доме натолкнуло её на мысль:

— Вчера я тоже встретила своего старшего брата.

Лю-ши удивлённо воскликнула:

— О? И как поживает Да-лан из семьи Е?

Е Цзяо мягко улыбнулась:

— Выглядит хорошо. Стал куда крепче, чем раньше.

Лю-ши довольно улыбнулась:

— Слышали мы, что твой брат ушёл на войну. То, что он вернулся целым и невредимым — это благословение небес. Нужно будет пригласить его к нам в гости.

Е Цзяо кивнула:

— Сянгун сказал то же самое. Только вчера мы встретились в спешке и так же быстро разошлись, боюсь, он не сразу меня отыщет.

— Это пустяки. Твоя свадьба была пышной, времени прошло немного — стоит ему поспрашивать, и он сразу всё узнает. А когда встретитесь, если он захочет, может вместе с Эр-ланом заняться торговлей, это тоже доброе дело, — госпожа Лю ласково утешала невестку, но про себя подумала совсем о другом.

Раз Да-лан вернулся, первым делом он должен искать не Е Цзяо, а Е-эр-лана — ведь эти двое мужчин и есть корень семьи Е. Учитывая те скверные дела Е-эр-лана, о которых Лю-ши успела разузнать, братьям предстоит непростой разговор. Цзяо-нян теперь замужем в семье Ци, и ей ни к чему впутываться в дрязги семьи Е. К тому же госпожа Лю считала Е Цзяо существом в высшей степени добрым, и если та станет свидетельницей раздоров в родном доме, сердце её наверняка заболит.

Свою невестку нужно беречь самой, тем более такую замечательную. Подумав об этом, Лю-ши добавила:

— То, что ты не попала домой на хуэймэнь, пусть тебя не тревожит. Чуть позже я велю Лю-момо отвезти в ваш дом яиц и мяса. Будем считать, что ты их навестила, и никто не посмеет тебя упрекнуть.

Е Цзяо кивнула, принимая заботу.

Вскоре Лю-момо с помощниками на воловьей повозке отправилась к дому семьи Е. Когда они уже почти подъехали, увидели у ворот плечистого, рослого детину. Пожилая служанка хотела было крикнуть ему, чтобы посторонился, но тот, не дожидаясь окрика, сам отошёл в сторону и присел у лотка с вонтонами.

Решив, что это просто прохожий, Лю-момо не стала на него смотреть. Стоило повозке остановиться, как она сошла на землю и уже собиралась постучать, как вдруг из-за двери донёсся резкий женский крик:

— Нам самим денег не хватает, а ты ещё вздумал в долг давать! Жить так невозможно!

— Семья Чжан совсем голодает, а когда мы были в нужде, они нам помогали, ты…

— Сказала «нет» — значит нет! Иди и забери серебро обратно! Сейчас же!

Лю-момо не имела ни малейшего желания слушать супружескую перепалку. Она с силой забарабанила в ворота и громко выкликнула:

— Вторая невестка семьи Е! Наша вторая молодая госпожа велела доставить вам гостинцы!

После этих слов за дверью мгновенно воцарилась тишина.

Ворота открыла Е-эр-сао. Хоть она и злилась, что Е Цзяо живёт припеваючи, дармовым подношениям была всегда рада. Увидев две корзины, полные яиц и мяса, она расплылась в улыбке.

Позади неё поспешно выбежал Е-эр-лан. Он даже не взглянул на продукты, а лишь высматривал младшую сестру. Не увидев её, он хотел было спросить, но Лю-момо опередила его:

— Это наша вторая молодая госпожа велела привезти.

Сказав это, она приказала немедленно выгрузить корзины прямо у порога и, не задерживаясь ни на миг, вернулась в повозку и уехала. Лю-ши велела ей лишь доставить вещи и передать слова, а в остальное служанка ввязываться не желала.

Е-эр-сао только что попрекала мужа за растраты, но теперь, завидев корзину яиц и добрый кусок жирного мяса, тут же просияла. Как только Лю-момо скрылась из виду, невестка перетащила корзины во двор, заперла ворота и проговорила:

— Пусть и болтают, что Ци-эр-лан вот-вот помрёт, он, видать, ещё поскрипит.

Е-эр-лан, считая её слова кощунственными, возразил:

— Если зятю станет лучше, то и для Цзяо-нян это благо. Она ведь по натуре своей удачливая…

— Тьфу! Удачливая? Если она такая удачливая, что ж у тебя, пока она в нашем доме жила, любая торговля прахом шла? — Е-эр-сао терпеть не могла добрых слов о Е Цзяо. Вспомнив кое-что, она прищурилась: — Кстати, те деньги, что ты у меня брал, сколько от них осталось?

Е-эр-лан промолчал. Е-эр-сао вытаращила глаза:

— Опять всё спустил?! — Видя его молчание, она ткнула в него пальцем: — Ты и впрямь торговал или опять всё раздал?! Отвечай! Если не скажешь, я от тебя уйду!

В это время из дома на шум выбежал маленький Е Бао, крича:

— Мама, мама!

Он запнулся и всем телом повалился прямо на корзину. Е Бао был уже не маленьким, а из-за того, что мать его баловала, рос довольно упитанным. От такого удара корзина перевернулась, и яйца разбились!

Земля тут же покрылась липкой желто-прозрачной жижей. Е-эр-сао в ярости схватила Е Бао и принялась его тузить. В мгновение ока двор наполнился криками женщины и плачем ребёнка, которые были слышны даже на улице.

Старик у лотка с вонтонами покачал головой и пробормотал:

— Эта семейка сроду добродетели не знала. Сестру продали, а всё не успокоятся — день-деньской грызутся. И чего им по-человечески не живётся?

Не успел он договорить, как раздался громкий «крах!». Старик вздрогнул, обернулся и увидел, что тот самый плечистый мужчина, который только что присел к нему, вдребезги разбил свою чашку о землю.

Прежде чем старик успел возмутиться, мужчина поднялся, протянул ему десять медных монет и глухо произнёс:

— Прошу прощения. Это за разбитую посуду.

Старик, собиравшийся было ругаться, увидел десять монет — на них можно было купить несколько новых чашек — и тут же расплылся в улыбке:

— Ничего страшного, господин. Не желаете ли ещё порцию вонтонов?

Е Пинжун качнул головой и тихо бросил:

— Нет.

Сказав это, он развернулся и ушёл. Он ещё несколько раз бросил на ворота дома семьи Е свирепые взгляды, после чего повернулся и зашагал прочь тяжёлой походкой.

Пока в доме Е царил хаос и крики, в поместье Ци всё было тихо и спокойно. Позже Е Цзяо снова отправилась смотреть на фонари, на этот раз вместе с Дун-ши, с которой давно не виделась. Вернулись они, как только стемнело.

Если бы Ци Юнь знал, он наверняка захотел бы её сопровождать, но Е Цзяо понимала, что дела с торговым караваном отнимают у него все силы. Крупных караванов было мало, а по-настоящему успешных — и того меньше. Ци Юнь, наладив связь с приказчиком Сунем, не собирался упускать эту возможность и все эти дни был крайне занят. Е Цзяо не хотела его беспокоить и даже не стала ничего говорить, чтобы он не волновался, а просто договорилась с Дун-ши.

Вернувшись, Е Цзяо ещё не успела войти, как увидела выходящего из комнаты лекаря Ли. Он шёл через боковую дверь двора. Е Цзяо заметила лишь его спину и не успела окликнуть, как он скрылся.

Она замерла, и сердце её тревожно сжалось. В последнее время здоровье Ци Юня пошло на поправку, и лекарь не заходил уже давно. Что же случилось, раз он внезапно явился? Неужели супругу снова стало хуже?

Е Цзяо в спешке толкнула дверь и увидела Ци Юня. Он сидел за столом и что-то внимательно изучал. Заметив вошедшую Е Цзяо, он с улыбкой спросил:

— Цзяо-нян, ты ведь читала эту книгу снова?

Увидев, что он в порядке, Е Цзяо выдохнула. Закрыв за собой дверь и развязывая завязки плаща, она подошла посмотреть:

— Какую книгу?

И тут её глаза наткнулись на обложку, где каллиграфически четко были выведены четыре слова:

«Шесть чудес цветочного строя».

[1] Маленький устав размером с мушиную голову (蝇头小楷, yíngtóu xiǎokǎi) — каллиграфический стиль, отличающийся особой четкостью и изяществом.

[2] Стихотворные строки — отсылка к стихотворению поэта Вэнь Тинъюня (династия Тан). Здесь используется игра слов: «красные бобы» (хун ду) — символ тоски по возлюбленному. В древности игральные кости делали из кости, вырезая точки и заполняя их красной пастой или бобами. Фраза «пронзает до мозга костей» (жу гу) созвучна с «вложенными в кость» бобами.

Эту книгу Е Цзяо узнала — ту самую, которую она поначалу приняла за исследование трав и цветов, а та оказалась пособием по делам супружеским. Маленький женьшень совершенно спокойно подошла к Ци-эр-лану, оперлась на его плечо и кивнула:

— Да. Это подарок от Чуньлань, конечно, я должна была его просмотреть.

Возможно, для Е Цзяо это был просто подарок или графическое руководство к некоему событию в будущем, но Ци Юнь, очевидно, был еще не готов так же непринужденно обсуждать с любимой супругой «весенние картинки».

Слегка покраснев кончиками ушей, Ци Юнь обнял Е Цзяо за талию и тихо спросил:

— И какие же выводы ты сделала после прочтения?

Е Цзяо естественным движением чуть повернулась, позволяя Ци Юню опереться на свою грудь. Она протянула руку, быстро пролистала несколько страниц и, указав на один из рисунков, произнесла:

— Мне кажется, это крайне неразумно. Разве может человек так вывернуться?

Ци Юнь: «...»

Изначально он хотел лишь подразнить её этой книгой, но теперь Ци-эр-лан чувствовал, что подразнил самого себя.

Заметив, что у Ци Юня покраснели уши, и вспомнив, как поспешно ушел лекарь Ли, Е Цзяо испугалась, не случилось ли чего с его здоровьем. Она поспешно схватила мужчину за запястье руки, лежавшей у неё на талии.

Тщательно прощупав пульс, Е Цзяо облегченно вздохнула.

Судя по биению крови, тело Ци Юня стало куда крепче, чем раньше. Хотя ему всё еще требовалась осторожность, он больше не был тем человеком, которого могло свалить порывом ветра. Похоже, лекарь Ли заходил лишь для повторного осмотра, и ничего серьезного не произошло.

Вот только в голове Ци-эр-лана сейчас роилось куда больше странных мыслей, чем обычно. Когда Е Цзяо внезапно обхватила его запястье, его чувства обострились. Например, когда мягкие подушечки пальцев женщины скользили по внутренней стороне его запястья, Ци Юню казалось, что его сердце колотится, словно барабан.

Он быстро захлопнул книгу и, задрав голову, посмотрел на Е Цзяо:

— Нянцзы.

Е Цзяо к этому времени закончила проверять пульс и собиралась отпустить руку. Услышав обращение, она машинально взглянула на него. Раньше Ци Юнь чаще называл её Цзяо-нян и редко — нянцзы, поэтому такое внезапное обращение заставило её на миг оцепенеть.

Впрочем, она быстро пришла в себя и ответила улыбкой, а её голос так и сочился сладостью, подобно меду:

— Сянгун.

Ци Юнь хотел что-то сказать, но это приторно-сладкое слово застряло у него в горле.

Как раз в этот момент Сяо Су постучала в дверь:

— Второй молодой господин, вторая молодая госпожа, накрывать на стол?

— Входи, — Е Цзяо уже проголодалась. Она весь день провела на ногах, в животе было пусто, так что возможность поесть её обрадовала.

Ци Юнь тоже не хотел морить жену голодом, поэтому отпустил её и поднялся вместе с ней.

За ужином им подали два вида супа: один — куриный, который любила Е Цзяо, а другой — из воловьих хвостов.

Ци Юнь взглянул на него и спросил:

— Откуда этот суп из воловьих хвостов?

Сяо Су тут же ответила:

— Госпожа велела приготовить на малой кухне. Сказала, что второй молодой господин в последнее время много трудился, да и вторая молодая госпожа эти дни была в заботах, вот и приказала сварить суп из воловьих хвостов, чтобы вы могли восстановить силы.

Ци Юнь кивнул. Сяо Су поспешно удалилась, прикрыв за собой дверь, а Ци Юнь налил Е Цзяо чашку супа.

Е Цзяо же, подперев подбородок ладонью, смотрела на Ци Юня с некоторым недоумением:

— И в каких же это заботах я была в последнее время?

Она перебрала в уме свои недавние дела: кроме еды и развлечений, единственным неожиданным событием была встреча с Е Пинжуном. Вспомнив о брате, Е Цзяо вдруг осознала, что так и не рассказала ему о Е-эр-лане. Е Пинжун не знает, насколько хорош её муж; при следующей встрече нужно будет обязательно его похвалить.

Пока она размышляла, Ци Юнь поставил перед ней чашу с супом. Его голос звучал с той нежностью, которую он приберегал только для неё:

— Пей побольше, чтобы не переутомляться.

Однако вплоть до конца ужина Е Цзяо так и не смогла придумать, где же она успела устать.

Когда после умывания наступило время переодеваться в ночное платье, Е Цзяо вдруг повернулась к Ци Юню:

— Сянгун, ты мне так и не сказал, правду ли рисовали в той книге.

Ци-эр-лан, который до этого не знал, как начать разговор, мгновенно поднялся, подошел к ней и, обняв за талию, притянул к себе:

— В той книге есть и правда, и вымысел. Кое-чему можно верить, а чему-то — нет.

Е Цзяо слегка склонила голову — ей показалось, что она слышит сердцебиение Ци Юня, которое было куда быстрее обычного. Но поскольку она только что проверяла его пульс и знала, что со здоровьем всё в порядке, то решила, что в комнате слишком жарко натоплено.

— Сянгун, а как же узнать, что там правда, а что — нет? — спросила она.

Ци Юнь склонился и прижался своим лбом к её лбу. Его голос был тихим и неспешным:

— Мы попробуем, и тогда узнаем.

Е Цзяо моргнула и мгновенно всё поняла. Если бы она была прежним маленьким женьшенем, она бы не догадалась, но Ци Юнь уже объяснял ей картинки, да и сама она их внимательно изучала, так что о сути дела могла догадаться.

Но первым делом Е Цзяо не засмущалась, а снова протянула руку и схватила Ци Юня за запястье, намереваясь еще раз проверить, достаточно ли он крепок для такого.

Ци Юнь решил, что она просто стесняется, и спокойно ждал, пока она вертит его руку так и эдак.

Убедившись, что здоровью Ци Юня ничего не угрожает, Е Цзяо улыбнулась ему, и голос её звучал по-прежнему нежно и мягко:

— Тогда научи меня.

Возможно, из-за того, что Е Цзяо говорила так открыто, остатки нервозности Ци Юня испарились. Уголки его губ приподнялись, он склонился и поцеловал её в висок:

— Хорошо.

Хотя это была уже не первая их брачная ночь, тогда всё было в спешке и без должных приготовлений — даже традиционное вино они пили позже. Е Цзяо, возможно, не придала этому значения, но Ци Юнь помнил об этом всегда.

Сегодня Е Цзяо ходила смотреть на праздничные фонари. Ци Юнь лишь притворился, что не знает об этом, хотя, расспросив Те Цзы или Сяо Су, он быстро выяснил правду. Но он не стал её разоблачать, а провел весь день дома, готовясь.

Красные свечи мерцали, согревая светом полог кровати, а на окна были наклеены алые иероглифы «двойное счастье». Из-за того, что в сумерках в спальне не зажигали огней, их не было видно, но теперь, при свете свечей, эти ярко-красные знаки выглядели необычайно празднично. Сейчас, во время празднования Нового года, красный цвет не казался неуместным, напротив, эти яркие краски наполняли привычную комнату особенным, чарующим чувством.

Когда благоухающая и мягкая Е Цзяо легла на ярко-красное одеяло, она почувствовала, что спине что-то мешает. Просунув руку под матрас, она выудила горсть красных фиников и сушеного лонгана.

Она с недоумением посмотрела на Ци Юня:

— Зачем это положили под матрас? Какая расточительность.

Ци Юнь поцеловал её в лоб:

— Их положили только с краю, в других местах нет.

Е Цзяо немного подвинулась, потерлась о постель и действительно, прижавшись к Ци Юню, перестала чувствовать неровности.

Ци Юнь задул свечи в спальне, но оставил гореть красные свечи в покоях. Благодаря их мерцанию в комнате не было кромешной тьмы — придвинувшись ближе, можно было разглядеть черты лица друг друга.

— Теперь, когда всё сделано как должно, это и есть юаньфан [1], — прошептал Ци Юнь.

Исполнив супружеский долг, он по-настоящему возьмет на себя ответственность за всю жизнь своей нянцзы, чтобы не обмануть её доверия.

Маленький женьшень, услышав это, решила, что он собирается спать, и поспешно сказала:

— Сянгун, ты же говорил, что научишь меня!

Как же так — еще не научил, а уже спать? Да еще и насыпал столько орехов и сухофруктов там, где она обычно спит, что теперь и не прилечь нормально.

Услышав эти слова, Ци Юнь почувствовал, как кровь прилила к лицу. В спальне с погашенными углями внезапно стало невыносимо душно. Для него это было впервые, и для его нянцзы — тоже. Сначала Ци Юнь немного робел, но эта фраза, произнесенная её звонким голоском, прозвучала для него как призыв. Он решительно опустил полог кровати, перевернулся, коснулся губами уголка рта своей жены и тихо прошептал:

— Тогда я научу тебя, а ты учись прилежно.

Е Цзяо, увидев его таким, необъяснимо испугалась. Однако маленький женьшень давно привыкла полагаться на него. Привычка — страшная вещь: раньше она была маленьким духом, привыкшим питаться землей, а теперь стала изнеженной барышней, которой мешает даже малейшая крошка под одеялом.

Ей было тревожно, но её первым порывом было прижаться к мужу. Мягкие руки обвились вокруг шеи мужчины, а голос звучал нежно:

— Сянгун, та книга такая толстая... Что, если я не успею всё выучить?

Но вскоре ей стало не до вопросов. Она хотела напомнить Ци Юню, чтобы он не приближался так сильно — вдруг его снова сверх меры переполнит жар? Но после недолгой возни она напрочь об этом забыла.

Сначала было больно, но после боли пришло странное удовольствие, и из горла невольно вырвался стон. Е Цзяо уже слышала подобные звуки раньше — та маленькая лисичка и её муж-ученый часто прятались в доме и издавали такие звуки, а вскоре лисичка целыми днями обнимала «цветы удачи» и родила пухлого младенца. Тогда маленькому женьшеню эти звуки казались раздражающими, но теперь, когда она познала их прелесть, в её голове осталась лишь одна мысль: «Выходить замуж — это действительно хорошо».

Спустя некоторое время послышалось тяжелое дыхание мужчины:

— Ничего страшного, мы будем учиться понемногу, когда-нибудь да выучим всё.

Е Цзяо была словно в тумане. Боль прошла, и теперь ей было так хорошо, что она лишь что-то пробормотала в ответ — то ли расслышала, то ли нет, просто покорно согласилась.

Когда красные свечи начали «плакать» воском, а луна поднялась над верхушками деревьев, они наконец затихли. Один за другим раздались два вздоха, полных удовлетворения.

Прошло еще немного времени, и послышался голос Ци Юня:

— Цзяо-нян, ты научилась?

— Научилась, — едва слышно ответила Е Цзяо.

Спустя мгновение она добавила мягко:

— Сянгун такой способный.

Мужчина усмехнулся. Маленький женьшень протянула руку и похлопала его:

— Ты устал? Если нет, давай поучимся еще.

Ци Юнь: «А?!..»

Пока в доме Ци за пологом наслаждались весенней ночью, на другой стороне Е-да-лан был далек от мирных мыслей.

Он давно покинул деревню семьи Е. Поскольку Е-эр-лан переехал, и соседи сменились, никто не узнал Е-да-лана по возвращении. Однако Е Пинжун был высок, обладал волевым лицом и производил впечатление надежного человека. К тому же нравы в деревне были простыми — стоило ему немного поспрашивать, как он тут же разузнал все новости.

Тем более что история с замужеством сестры Е-эр-лана наделала много шума. Как бы семья Е ни пыталась это скрыть, семья Ци устроила пышное торжество с музыкой и песнями, на которое сбежались жители всех окрестных деревень. Разумеется, разузнать подробности не составило труда.

Е Пинжун не сомневался, что жизнь Е-эр-лана была несладкой. Он знал, что брат трусоват по натуре: раньше он был под защитой старшего, но после того как Пинжун ушел на службу, бедняге пришлось столкнуться с трудностями.

Однако Е Пинжун и в страшном сне не мог представить, что его брат — которого он помнил пусть и трусливым, но честным и простым — ради двух серебряных слитков продаст родную сестру!

Возможно, для чужих людей это преподносилось как замужество в богатый дом ради безбедной жизни, но Е Пинжун, расспросив соседей Е-эр-лана, пришел к однозначному выводу: брат прогорел в делах, кредиторы пришли за долгами, и в итоге вторая невестка надоумила мужа запихнуть золовку в свадебный паланкин.

Без приданого, без свадебного пира — вот так, кое-как, её спровадили из дома!

Он там, на чужбине, рисковал жизнью, не щадя себя — разве не для того, чтобы обеспечить брату и сестре достойную жизнь? В итоге он вернулся: люди живы, но семья развалилась в прах.

Е-эр-лан — каков молодец — ну и подлец!

Е Пинжун порывался пойти и прибить Е-эр-лана одним ударом, но всё же он был военачальником, закаленным годами службы, и голова у него работала как надо.

Сестренка, должно быть, через силу улыбалась ему при встрече... При этой мысли Е Пинжун снова закипал от ярости. Но сорвать зло было не на ком, и даже когда он просто сидел, вид у него был пугающий.

Лю Жун видел, как Е Пинжун с самого возвращения сидит и копит в себе гнев. И хотя тот не проронил ни слова и не бушевал, глядя на его налитые кровью глаза и искаженное лицо, Лю Жуну действительно хотелось развернуться и сбежать.

Этот «бог смерти»... Пусть сейчас он вернулся с границы и обычно ведет себя степенно, Лю Жун никогда не забудет, как тот выглядел, когда был весь в крови врагов. Если этот человек придет в ярость, никто его не остановит.

Намереваясь ускользнуть, Лю Жун вдруг услышал голос Е Пинжуна:

— Лю Жун, разузнай для меня, что здесь в почете в управе: закон или деньги.

Вопрос был не в новинку. Хоть сейчас и были времена спокойные и ясные, если хотелось решить дело в управе не официально, нужно было знать, чем прокладывать путь — монетой или правдой; всё зависело от того, какой порядок установил местный уездный чиновник.

Только Лю Жун не совсем понимал:

— Тися Е, разве вы сами не говорили, что нельзя выдавать местонахождение Ванъе? Не слишком ли опрометчиво вот так сразу идти в управу?

Е Пинжун холодно ответил:

— Я поговорю с Ванъе. Лично я там не появлюсь. Я лишь заставлю второго брата подписать одну бумагу.

Лю Жун замер, не понимая, почему этот человек, который всегда так дорожил братом и сестрой, вдруг заговорил о нем так официально. Однако он не стал задавать лишних вопросов, а лишь спросил:

— Какую бумагу?

Е Пинжун закрыл глаза, и слова его прозвучали так, будто их выдавливали сквозь зубы:

— О разрыве отношений между нами, двумя братьями. С этого момента мы разделены. Ни слава, ни позор друг друга нас более не касаются. В жизни и в смерти мы теперь чужие люди.

[1] Юаньфан (圆房, yuánfáng) — досл. «округление комнаты», старинный китайский эвфемизм для первой брачной ночи. В китайской культуре круг — символ гармонии, полноты и единства. Пока супруги не вступили в интимную близость, их брак считается «незавершенным», как бы не имеющим формы. Когда же происходит близость, «углы» исчезают, и союз становится целостным (круглым).

На следующий день Е Цзяо проснулась рано. Зевнув и услышав громкий крик Сяо Хэя, она невольно улыбнулась. Еще совсем недавно Сяо Хэй был так подавлен, что не издавал ни звука, а по утрам кукарекал совсем вяло. Теперь же, судя по всему, маленькая одежка, сшитая Сяо Су, пришлась петуху по душе. Она прикрыла его лысый хвост, и Сяо Хэй снова стал самым красивым в курятнике.

Однако, отсмеявшись, Е Цзяо почувствовала легкую ломоту в пояснице. Болела не только поясница, но и спина: тело, давно не испытывавшее таких интенсивных физических нагрузок, явно еще не привыкло. После пробуждения всегда наступает момент легкой растерянности, и эта легкая ноющая боль заставила Е Цзяо прийти в себя.

Она протянула руку и слегка помассировала поясницу. Изучение медицинских трактатов позволило ей хорошо разбираться в акупунктурных точках. Слегка отрегулировав силу нажатия, она почувствовала облегчение, и вскоре ей стало гораздо комфортнее. Вот только после того, как боль утихла, она почувствовала голод.

Е Цзяо погладила свой мягкий животик, подняла голову и посмотрела на профиль спящего Ци Юня. Ей не хотелось так просто вставать. Протянув руку и слегка коснувшись ресниц мужчины, маленький женьшень тихонько рассмеялась и прошептала:

— Сянгун и впрямь невероятен.

Но крепко спящий Ци Юнь, очевидно, никак не мог ответить на похвалу Е Цзяо. Маленький женьшень не придала этому значения и продолжила играть с его ресницами, однако заметила, что Ци Юнь по-прежнему спит глубоким сном. Сердце Е Цзяо екнуло: она подумала, не слишком ли утомила его, и, протянув руку, осторожно коснулась запястья мужчины. А затем от удивления широко распахнула глаза.

Если раньше состояние её сянгуна можно было описать как временное спасение с края гибели, то теперь оно по-настоящему стабилизировалось. Пусть он по-прежнему был намного слабее обычного человека, но достичь стабильности в его нынешнем состоянии уже было нелегким делом. Е Цзяо не стала глубоко копаться в причинах, на ее лице уже заиграла улыбка.

Вот только улыбалась она не только потому, что Ци Юню стало лучше, но и потому, что прошлой ночью ей было действительно очень хорошо. Маленький женьшень всегда называла вещи своими именами: раз уж это дело не вредит ему, а наоборот, приносит пользу, значит ли это, что в будущем, чем больше, тем лучше? Однако Е Цзяо также понимала: вчера ей было хорошо, а вот для Ци Юня это оказалось слишком сильным «питательным средством».

Но почему-то раньше, когда он получал слишком много «питания», у него поднималась высокая температура, до смерти пугая ее, а сейчас, получив избыток, он лишь крепко спал без каких-либо отклонений, да и по пульсу не было заметно ничего странного. Возможно, основа здоровья сянгуна стала стабильнее, и он смог сам всё это усвоить?

Е Цзяо была немного сбита с толку и, не зная, что предпринять, не стала вставать. Она лишь слегка повернулась на бок, лежа рядом с Ци Юнем, и осторожно убрала закинутые на мужчину руки и ноги, чтобы не давить на него. Крик Сяо Хэя постепенно стих, и вокруг снова воцарилась тишина. Е Цзяо тихо лежала рядом со своим сянгуном, глядя на него широко открытыми глазами, держа его за руку и внимательно наблюдая за изменениями пульса.

То ли из-за того, что было слишком тихо, то ли из-за того, что пульс Ци Юня оставался неизменным, Е Цзяо немного замечталась. Холодное равнодушие ее мужа к посторонним и его мягкую нежность к ней самой Е Цзяо уже испытала в полной мере. Неизменным оставалось лишь то, что, когда этот человек бодрствовал, с кем бы он ни был, он всегда казался погруженным в раздумья. Он всегда был спокоен, в его голове таился блестящий ум, а в сердце — великолепные планы. Маленький женьшень инстинктивно видела в нем опору, но никогда не разглядывала его внимательно во время сна.

Сейчас, глядя на него, она видела, что даже во сне он сохранял правильную позу, однако лицо его было расслабленным. Выражение его лица было спокойным и безмятежным, под глазами исчезли темные круги, на бледной коже было не так много румянца, но она больше не казалась болезненно мрачной. Приподнявшись, Е Цзяо смотрела на него и чувствовала, что никак не может наглядеться. Ее сянгун просто красавец.

Почувствовав утреннюю прохладу за пределами одеяла, Е Цзяо снова легла, но от всех этих движений почувствовала, что проголодалась еще сильнее. И хотя в глубине души она понимала, что с Ци Юнем ничего страшного не случится, она все равно не хотела вот так просто вставать. Оставлять его одного в постели было как-то тревожно. Подумав, маленький женьшень стрельнула глазками, повернулась на бок и засунула руку под внутреннюю часть матраса. Пошарив там, она достала горсть сухофруктов. Е Цзяо тайком заглянула под одеяло и увидела красные финики и лонган. Вполне съедобно.

В обычное время Е Цзяо ни за что бы не стала есть в постели — убирать потом хлопотно, но сейчас обстоятельства вынуждали. Она осторожно потянула к себе платок, придвинула прикроватный столик, расстелила платок и стала осторожно брать сухофрукты и есть. Они хрустели на зубах, и вкус был совсем неплох.

Съев половину, Е Цзяо заметила, как дрогнули ресницы Ци Юня — казалось, он вот-вот проснется. Она тут же зажала рот рукой и вытянула шею в его сторону. Поняв, что мужчина лишь слегка пошевелился, но не проснулся, она с облегчением выдохнула. Впрочем, это также значительно успокоило Е Цзяо: раз он не впал в беспамятство, значит, с организмом нет серьезных проблем.

Больше не задерживаясь в постели, чтобы пялиться на него, она убрала руку, села, накинула на себя верхнюю одежду, затем аккуратно убрала за собой, и только после этого спустилась на пол. Встав перед кроватью, маленький женьшень задумалась: почему вообще под одеялом были спрятаны эти вещи? Ци Юнь ничего толком не объяснил, но Е Цзяо догадывалась, что это связано с какими-то правилами или обычаями. Моргнув, она осторожно сунула свернутый платок с отходами обратно под матрас.

Опустив полог кровати и разжегши угольную жаровню, Е Цзяо дождалась, пока в комнате станет тепло, как весной, и лишь затем принялась за туалет. Накинув плащ, она вышла за дверь и направилась ко двору Лю-ши. Было уже не рано, и Е Цзяо пришла как раз в тот момент, когда госпожа Лю молилась Будде. Не желая мешать, она пошла к Лю-момо, чтобы поучиться наносить румяна. Теперь Е Цзяо уже могла четко различать качество различных румян, а также сама мастерила хуадянь [1] для украшения лица, вникая во все тонкости.

Когда Лю-ши вышла, Е Цзяо как раз приклеивала один хуадянь между бровей. Лю-ши взглянула на нее и невольно сказала:

— Тебе очень идет.

Услышав ее голос, Е Цзяо поняла, что свекровь уже закончила молиться. Она с улыбкой поднялась, подошла, чтобы помочь женщине сесть, и весело произнесла:

— Матушка, научите меня, как его вырезать?

Лю-ши велела ей сесть напротив и ответила не сразу, а сначала обратилась к Лю-момо:

— Сходи в чайную комнату, я велела подогреть закуски, принеси их сюда.

И только после этого госпожа Лю сказала Е Цзяо:

— Эти хуадянь такие крошечные, если вырезать их самой — не миновать лишней мороки. Если захочешь какой-то узор, просто купи. А если не сможешь купить, достаточно нарисовать эскиз, и мастера все сделают. В крайнем случае, можно просто нарисовать их киноварью, эффект будет тот же.

Е Цзяо внимательно все запомнила и с улыбкой кивнула. Лю-ши тоже улыбнулась, заведя разговор о домашних делах. Когда Лю-момо вернулась с закусками, Е Цзяо как раз спрашивала:

— Матушка, а почему под матрас прячут финики, лонган и тому подобное?

Услышав это, Лю-ши инстинктивно поднесла платок к губам, скрывая улыбку, а затем мягко ответила:

— Это такой обычай, добрая примета. Благословение на то, чтобы жизнь была процветающей и сладкой, а также пожелание скорейшего рождения благородного наследника.

Е Цзяо моргнула:

— Скорейшего рождения благородного наследника?

— Да, красные финики, арахис, лонган и семена лотоса — все вместе это и значит «скорейшее рождение благородного наследника», — с улыбкой объяснила Лю-момо.

Однако Е Цзяо помнила, что Ци Юнь положил только финики и лонган, а арахиса и семян лотоса там не было. Впрочем, Е Цзяо не стала расспрашивать дальше. Раз уж это обычай, она решила вернуться и, пока Ци Юнь еще не проснулся, восполнить то, что тайком съела.

Как только Е Цзяо ушла, госпожа Лю поднялась и вернулась в маленькую молельню. Она чинно опустилась на колени на молитвенную подушку, не в силах сдержать улыбку на лице, и тихо прошептала:

— Хвала Бодхисаттве, хвала Бодхисаттве.

Стоявшая рядом Лю-момо была в некотором недоумении:

— Госпожа, случилось что-то хорошее?

Лю-ши посмотрела на нее:

— Эр-лан сегодня ведь встал поздно, не так ли?

Лю-момо подтвердила:

— Судя по тому, что брови второй молодой госпожи не были тщательно прорисованы, второй молодой господин, должно быть, еще не вставал.

К настоящему времени то, что Ци-эр-лан любит рисовать брови своей жене, уже не было секретом. В конце концов, это была красивая история, не табуированная тема, и, упоминая ее, можно было лишь похвалить второго молодого господина семьи Ци за супружескую гармонию. Эр-лан встал поздно, а невестка начала расспрашивать о таких вещах — сложив одно с другим, разве трудно догадаться?

С улыбкой на лице госпожа Лю снова посмотрела на статую Бодхисаттвы, мягко перебирая в руках четки. Но, погрузившись в мысли, женщина проронила слезу, хотя улыбка так и не сошла с ее губ. В это же время в прошлом году она каждый день переживала, что ее второй сын уснет и больше не проснется. В таком постоянном страхе Лю-ши прожила много лет, не зная покоя.

Теперь состояние ее Эр-лана стабильно, Цзяо-нян покладистая и послушная, о чем еще можно просить? Снова перебрав четки, Лю-ши слегка прикрыла глаза и больше не проронила ни слова.

Тем временем, проснувшись, Ци Юнь первым делом потянулся на другую половину кровати. Обычно он просыпался раньше Е Цзяо, и первым делом по утрам проверял, спокойно ли спала его Цзяо-нян. Несколько раз он видел, как ночью Е Цзяо сбрасывала одеяло, а потом, замерзнув, натягивала его обратно, или же зарывалась к нему в объятия, так что Ци Юнь уже почти привык спать в обнимку с ней. Вставая по утрам, Ци-эр-лан любил проверять, хорошо ли укрыта жена, и если одеяло сползло, он заботливо подоткнет его.

Однако сегодня его рука нащупала лишь пустоту. Ци Юнь мгновенно проснулся, приподнялся на локтях и повернул голову в сторону. Комната уже была согрета жаровней, так что, даже откинув одеяло, он не почувствовал холода, но в памяти живо всплыли все события вчерашнего дня. Минувшей ночью красавица впервые ответила взаимностью, поддавшись чувствам, и одеяло с утками-мандаринками [2] пошло красными волнами.

Ци Юнь мгновенно покраснел, но тут же заставил себя успокоиться, подумав, а не приснилось ли ему все это. С тех пор, как они с Цзяо-нян начали делить ложе, такие сны снились ему нередко. Однако вскоре Ци Юнь почувствовал, что под матрасом что-то лежит. Сунув туда руку, он вытащил платок, развернул его и увидел горстку фруктовых шкурок.

Ци Юнь: «...»

На мгновение Ци Юнь растерялся, не зная, как на это реагировать, но в конце концов уголки его губ слегка приподнялись. Положив платок на прикроватный столик, он встал, откинул полог и увидел Е Цзяо, которая как раз открывала дверь. В руках девушки была зажата горсть «припасов», которые она собиралась сунуть обратно, пока Ци Юнь не проснулся, но кто же знал, что она столкнется с ним лицом к лицу.

Поспешно спрятав руки за спину, маленький женьшень забегала глазами:

— Сянгун, ты проснулся? Не голоден? Я сейчас же велю подать завтрак.

Но не успела Е Цзяо договорить, как увидела, что Ци Юнь подзывает ее рукой. Она мелкими шажками подошла и присела на край кровати. Ци Юнь протянул руку, мягко нажал на ее спину и поясницу и с улыбкой спросил:

— Устала?

Маленький женьшень послушно кивнула, а затем покачала головой:

— Утром была уставшей, но сейчас уже нет. Сянгун, откуда ты знаешь, что я устала?

А знал Ци Юнь потому, что сейчас его собственная спина и поясница слегка ныли, особенно когда он вспоминал, как вчера его жена настойчиво просила продолжения... Но вслух он этого, конечно же, не скажет. Ни за что.

Мужчина выпрямился, перевел взгляд на то, что держала Е Цзяо, и слегка приподнял брови. Выглядело знакомо. Разве не такой же свернутый платок он только что вытащил из-под матраса? С улыбкой глядя на Е Цзяо, Ци Юнь тихо спросил:

— Цзяо-нян, что это у тебя?

Поняв, что отвертеться не удастся, Е Цзяо медленно протянула свой сверток мужу. Развернув его, Ци Юнь увидел внутри четыре вида плодов: красные финики, лонган, арахис и семена лотоса. Ци Юнь на секунду замер, а затем посмотрел на Е Цзяо и услышал ее мягкий голосок:

— Я слышала от матушки, что их нужно туда положить. Утром я так проголодалась, что съела довольно много, вот и подумала восполнить...

Ци Юнь даже не знал, что и чувствовать. Ему хотелось рассмеяться: в конце концов, он впервые слышал о том, чтобы тайком съеденное восполняли. Но в то же время в нем зарождались какие-то необъяснимые эмоции. Ведь последние два вида плодов он туда не клал. Мужчина протянул руку, нежно сжал кончики пальцев Е Цзяо и хрипло спросил:

— Ты знаешь, что они означают?

Е Цзяо кивнула:

— Я спросила у матушки.

В этот момент Ци Юнь был тронут, но не смел надеяться на большее. Сейчас у него было гораздо больше, чем он мог когда-либо ожидать, и о других вещах Ци Юнь даже не мечтал. Больше не говоря ни слова, он просто протянул руки и привлек Е Цзяо в свои объятия.

Е Цзяо позволила ему обнять себя, попутно взяв его за запястье, чтобы проверить пульс. Убедившись, что с ним все в порядке, она послушно прильнула к груди мужа. Но вскоре Е Цзяо опомнилась. Точно, маленькая лисичка ведь тоже, занявшись этим делом, вскоре обзавелась детенышем. Наверное, это очень забавно — иметь малыша. Маленький Шитоу казался таким послушным, она подумала, что было бы здорово тоже родить ребенка.

Но...

На самом деле маленький женьшень уже бессчетное количество раз проверяла: теперь она человек, а не дух женьшеня, как раньше. И все же она невольно задалась мыслью:

«Если у меня и вправду появится ребенок, что делать, если у него на голове вырастет трава?»

[1] Хуадянь (花钿, huādiàn) — традиционное женское украшение для лица (в виде цветка или узора), которое рисовали или наклеивали на лоб между бровями.

[2] Одеяло с утками-мандаринками (鸳衾, yuānqīn) — утки-мандаринки в китайской культуре символизируют неразлучную пару и супружескую верность. Упоминание такого одеяла — метафора брачного ложа и страсти.

Дни текли неспешно. Как только миновал праздник Юаньсяо [1], вновь наступила пора забот.

В виную лавку наняли новых людей, чтобы справляться с растущим числом покупателей, а у аптеки, которую планировалось расширить, тоже стало оживленно. Объединить две лавки в одну на словах казалось делом простым, но хлопот по факту вышло немало. Нужно было не только снести перегородки между дворами, но и перепланировать фасад, а также переставить уже готовые аптекарские шкафы и ящики.

Каждое лекарственное сырье — истинное сокровище, у каждого свои свойства. И переработка, и хранение — процессы далеко не простые, поэтому внутреннее обустройство требовало немалых усилий. Раз Ци Юнь решил расширять аптеку, он, разумеется, не стал делать это наспех. Для контроля над каждой деталью пригласили специалистов. Управляющий аптекой Фан Ли, подобно управляющему Суну, почти каждый день заходил в поместье Ци повидаться с Ци Юнем и доложить о ходе дел.

Сегодня сразу после завтрака пришел Те Цзы и сообщил:

— Управляющий Фан уже ждет молодого господина в кабинете.

Ци Юнь как раз подкладывал еду в тарелку Е Цзяо. Услышав это, он равнодушно ответил:

— Пусть посидит немного. Я скоро буду. Вели подать ему чаю.

— Слушаюсь, молодой господин.

Е Цзяо дождалась, когда Те Цзы уйдет, и только тогда потянула Ци Юня за рукав:

— Почему он всегда приходит к тебе так рано?

Раньше Е Цзяо не вмешивалась в дела Ци Юня. Во-первых, она в этом ничего не смыслила, а во-вторых, она полностью доверяла мужу. Ей казалось, что за что бы ни взялся её супруг, у него всё получится, и её беспокойство было бы напрасным — лучше уж наслаждаться спокойной жизнью. Но этот управляющий Фан вечно заявлялся спозаранку: часто Ци Юнь еще не успевал закончить завтрак, а тот уже тут как тут.

Е Цзяо с особым трепетом относилась к здоровью Ци Юня и всегда следила, чтобы он плотно завтракал. Правда, со временем всё свелось к тому, что Ци Юнь подкладывал ей кусочки повкуснее. Договаривались, что Е Цзяо будет сопровождать Ци Юня, а вышло наоборот — теперь он составлял ей компанию. Впрочем, обоим это было в радость: одна не могла наесться, другой не мог наглядеться — полная идиллия.

Услышав, что Фан Ли снова подпирает двери, Е Цзяо не то чтобы рассердилась, но забеспокоилась, что он мешает Ци Юню спокойно поесть.

Молодой человек положил ей в тарелку еще порцию нежных побегов бамбука и мягко произнес:

— Фан Ли не такой, как управляющий Сун. Тот уже в летах, он очень проницателен, знает толк в общении и всегда понимает, что и когда уместно делать. Фан Ли же моложе, он человек строгих правил и излишне педантичен, поэтому в тонкостях мирских приличий разбирается слабее.

Е Цзяо несколько раз виделась с Фан Ли. Это был худощавый, спокойный мужчина в длинном халате. Он не походил на дельца, скорее от него веяло книжной ученостью. По одному его виду было понятно, что натура у него прямая и он не умеет хитрить — в паре с такой пылкой и бойкой женой, как госпожа Дун, они отлично дополняли друг друга.

Однако Е Цзяо стало любопытно:

— Сяньгун, ты мог бы поговорить с ним, и он бы исправился.

Уголки губ Ци Юня слегка приподнялись, а голос зазвучал ласково:

— Исправить это легко — достаточно мне сейчас не выходить и заставить его прождать полдня. Но он управляет аптекой, сейчас самая горячая пора, и медлить нельзя. К тому же я и не хочу, чтобы он менялся. Незнание светских манер — невелика беда. Мне как раз и нужен его прямой, негибкий характер. Аптека имеет дело с вопросами жизни и смерти, здесь нельзя допускать небрежности. Его нрав — именно то, что нужно.

Ци Юнь всегда всё доходчиво объяснял Е Цзяо. Она всё поняла и больше не спорила, а вместо этого очистила для мужа вареное яйцо и сказала:

— Сяньгун, кушай.

Увидев, как Е Цзяо заботится о нем, Ци Юнь тепло улыбнулся и кончиком палочки разломил яйцо пополам. Положив сверху кусочек маринованного артишока, он поднес яйцо ко рту и спросил:

— С чего это ты решила почистить мне яйцо?

Обычно Е Цзяо больше всего не любила возиться со скорлупой, и эта обязанность всегда ложилась на плечи Ци Юня.

Е Цзяо с сияющей улыбкой наблюдала, как он отправляет кусочек в рот, и нежно ответила:

— Ты сам говорил, что вареные яйца — самые питательные. Ты вчера вечером так трудился, тебе обязательно нужно подкрепиться.

Ци Юнь: «...»

После этих слов молодой человек внезапно почувствовал, что кусок застрял у него в горле. С трудом проглотив его, он разразился кашлем. Пришлось сделать глоток чая, чтобы прийти в себя. Наконец успокоившись, Ци Юнь встретил изумленный взгляд Е Цзяо и с некоторым сокрушением произнес:

— Цзяо-нян, в следующий раз, прежде чем говорить такое, предупреждай меня заранее.

Маленький женьшень не видела в своих словах ничего странного. В последнее время у Ци Юня и правда было много дел. Вчера вечером ему наконец выпало полдня отдыха. Увидев мужа после купания в распахнутых одеждах, Е Цзяо, поддавшись чувству, прильнула к нему и затеяла «возню», в ходе которой они даже одежду порвали. Супруг вполне мог утомиться.

Но раз Ци Юнь сказал, что не стоит болтать об этом просто так, она послушно запомнила, однако всё же заставила его доесть вторую половинку яйца.

Когда завтрак был окончен, Ци Юнь собрался уходить. Е Цзяо, встав на цыпочки, чмокнула его в щеку, а затем проводила взглядом у дверей. Рассчитав время, она накинула плащ, подхватила цветочный горшок и вышла следом. Хотя в последнее время у Ци Юня не проявлялась лихорадка от избытка питательных сил, Е Цзяо всё равно оставалась настороже.

Раньше днем Е Цзяо либо заглядывала к госпоже Лю, либо оставалась в комнате практиковаться в каллиграфии и чтении. Теперь же она то и дело прогуливалась по саду — лишь бы иметь возможность издали приглядывать за Ци Юнем в кабинете, боясь, что если с мужем что-то случится, её не окажется рядом. Она не заходила внутрь, чтобы не мешать ему работать, но и далеко не уходила. Обычно, как только Ци Юнь уходил в кабинет, она выходила следом со своей Камнепочкой, давая растению погреться на солнышке и заодно охраняя супруга.

Ци Юнь об этом не знал. И если бы сегодня он не вспомнил, что забыл бухгалтерскую книгу в спальне, то, пожалуй, так и пребывал бы в неведении.

Е Цзяо тоже не ожидала, что он вернется. Они столкнулись: один стоял на веранде у кабинета, другая — в саду. Встретившись взглядами, они на мгновение замолчали.

Ци Юнь приоткрыл рот и негромко спросил:

— Цзяо-нян, почему ты вышла так рано?

Е Цзяо моргнула и тихо ответила:

— Я немного волновалась, вот и пришла взглянуть на тебя.

На самом деле Ци Юнь не понимал, почему Е Цзяо вдруг стала так за него тревожиться, но, видя заботу супруги, любой почувствовал бы тепло на душе. Он подошел к ней и вложил свою ручную грелку ей в ладони, с улыбкой в голосе произнеся:

— Со мной всё в порядке, не беспокойся. Давай так: впредь я буду обсуждать дела в малой комнате нашего двора. А в кабинет вернемся, когда потеплеет, хорошо?

Обычно малая комната предназначалась для приема гостей. Ци Юнь перебрался в кабинет, чтобы не тревожить дневной покой Е Цзяо, но теперь решил вернуться, чтобы успокоить любящую жену.

Е Цзяо, конечно, была рада. Она кивнула, но вернула грелку в руки Ци Юня:

— Сяньгун, возьми сам. Я не боюсь холода.

Ци Юнь не стал отказываться и забрал грелку.

В этот момент издалека донесся звонкий детский смех. Е Цзяо обернулась и увидела Фан-ши, которая прогуливалась по саду с Шитоу на руках. Хоть ребенок и был еще мал, глазки у него были зоркие. На Е Цзяо был ярко-красный плащ, в котором её было легко узнать. Он захлопал в ладоши и закричал:

— Вторая тетушка!

Услышав это, Е Цзяо расплылась в улыбке. Поставив горшок с каменным ростком, она подошла и погладила малыша по щеке:

— Шитоу, какой ты молодец.

Затем она поздоровалась с Фан-ши, и та с улыбкой кивнула в ответ.

Шитоу в последнее время редко видел Е Цзяо и теперь так и льнул к ней. Он протянул ручки:

— Вторая тетушка, возьми на ручки!

Е Цзяо взглянула на Фан-ши. Увидев, что та со спокойным лицом передает ей ребенка, Е Цзяо не стала отказываться. Она спрятала малыша под свой плащ и ласково спросила:

— Шитоу, с чего это ты решил попроситься к тетушке на ручки?

Ребенок, задрав голову, ответил:

— На улице холодно-холодно, а вторая тетушка теплая и пахнет вкусно.

При этих словах Ци Юнь помрачнел. Ему в тот же миг нестерпимо захотелось вытащить мальчишку из объятий жены и всучить его обратно Фан-ши. Но Е Цзяо стояла спиной к Ци Юню и не видела перемены в его лице. Услышав ответ, она прижала малыша еще крепче и со смехом сказала:

— Ах ты, милый. Мой двор совсем рядом, там как раз греются мясные вонтоны, пойдем поедим.

С этими словами Е Цзяо подняла взгляд на Фан-ши.

Женщина как раз шла от госпожи Лю, дел у неё всё равно не было, так что она с улыбкой согласилась:

— Тогда побеспокоим тебя, младшая невестка. Шитоу, скорее поблагодари тетушку.

Мальчик звонко выкрикнул:

— Спасибо, вторая тетушка!

— Какой послушный Шитоу.

Е Цзяо велела Сяо Су забрать горшок с растением и следовать за ней, а сама, улыбнувшись Ци Юню, унесла ребенка с собой. Ци Юнь остался стоять на веранде с бесстрастным лицом, погруженный в свои мысли. Сяо Су за время службы у Е Цзяо уже не раз видела подобное выражение на лице молодого господина. Боясь попасться под горячую руку, она осторожно подхватила горшок и, не мешкая ни секунды, поспешила за хозяйкой.

Тем же вечером маленький Шитоу получил подарок от второго дяди Ци — книгу «Троесловие» [1], что немало удивило Фан-ши. Ци Чжао, напротив, был только рад:

— Второй брат так внимателен. Наш Шитоу подрастает, после Нового года ему исполнится два, пора учить его иероглифам и чтению. Нынче образованные люди в почете, наш малыш не должен отставать.

Фан-ши была дочерью ученого-сюцая, поэтому ценила образование превыше всего. Раньше она боялась, что Ци Чжао не захочет так рано утруждать ребенка учебой, но видя его согласие, она улыбнулась:

— Я сама займусь его начальным обучением. Наш Шитоу в будущем непременно станет чжуаньюанем [2].

Ци Чжао тоже был полон уверенности. В конце концов, Шитоу был его единственным сыном, а кто из отцов не мечтает, чтобы сын «стал драконом»?

Маленький Шитоу, лежа на кровати и грызя кулачок, смотрел на родителей и искренне, лучезарно улыбался.

[1] Саньцзыцзин (三字经 — Sānzìjīng) — «Троесловие», классический учебный текст для детей в древнем Китае, где каждая строчка состоит из трех иероглифов.

[2] Чжуаньюань (状元 — zhuàngyuán) — звание, присваивавшееся тому, кто занял первое место на высшей ступени государственных экзаменов (кэцзюй).

Этим утром к Ци Юню пришел управляющий Сун. Сначала он заглянул в кабинет, но, никого там не застав, направился во двор второго молодого господина. Едва он переступил порог, как Те Цзы провел его в небольшую комнату.

Войдя, управляющий Сун увидел, что Ци Юнь просматривает несколько счетных книг. Обычные люди для проверки использовали счеты, но Ци Юню было достаточно лишь пробежаться по ним в уме, чтобы узнать точные цифры без единой ошибки — ему требовались только глаза и острый разум.

Заметив приход управляющего Суна, Ци Юнь отложил гроссбух и произнес:

— Присаживайся. Что привело тебя ко мне в такую рань?

Управляющий Сун сначала огляделся по сторонам:

— Управляющий Фан еще не пришел?

— На днях аптека должна открыться заново, так что он сейчас очень занят, — ответил Ци Юнь и добавил: — Если будешь свободен, загляни туда тоже.

Управляющий Сун прекрасно понял скрытый смысл слов Ци Юня. Тот хотел, чтобы он привел своих людей и поддержал авторитет Фан Ли. В конце концов, аптека Фан Ли не приносила таких солидных доходов, как винная лавка, и нанимали туда в основном простых работников. Найти среди них тех, кто мог бы уладить конфликт, было действительно сложно.

А вот в винной лавке управляющего Суна таких людей хватало: именно они в прошлый раз скрутили хулиганов, нанятых семьей Цай.

Если бы кто-то другой попросил управляющего Суна одолжить людей, он бы непременно отказал. Жалованье у этих молодцев было высоким, и платить им из своего кармана за помощь чужакам было совершенно невыгодно.

Но стоило Ци Юню лишь намекнуть, не произнося просьбу вслух, как управляющий Сун с улыбкой согласился:

— Я все понял. Через пару дней, когда аптека снова откроется, я приведу людей. Гарантирую, что все пройдет гладко.

Это немного удивило Ци Юня. Управляющий Сун обычно был человеком расчетливым и скупым, поэтому Ци Юнь ожидал, что придется уговаривать. Кто бы мог подумать, что в этот раз тот проявит такую щедрость.

С выражением удовлетворения на лице Ци Юнь велел подать чай, а управляющий Сун ответил легкой улыбкой.

На самом деле в последнее время, когда управляющие собирались вместе, они негласно сравнивали свои успехи. Управляющий Сун, без сомнения, был среди них самым успешным. Однако теперь и управляющий Дун не отставал: его аптекарский сад привлек внимание Ци Юня, а аптека дочери и зятя вот-вот должна была расшириться. Было очевидно, что их дела идут в гору.

Остальные управляющие думали, что умудренный опытом, но на редкость мелочный Сун непременно начнет ревновать. Но тот, напротив, вел себя на удивление миролюбиво: поддерживал прекрасные отношения с управляющим Дуном и часто давал полезные советы Фан Ли.

Другим это было невдомек, но управляющий Сун прослужил под началом Ци Юня дольше всех и, естественно, видел ситуацию глубже. В будущем их второго молодого господина неминуемо ждали великие дела, так зачем же ему мертвой хваткой держаться за одну лишь винную лавку? К тому же сейчас поручения Ци Юня касались не только лавки, но и множества других дел.

«Если однажды я, Сун, стану главным управляющим при Ци Юне, — размышлял он про себя, — то никакие винные или аптечные лавки не сравнятся с той свободой и влиянием, что ждут меня впереди!»

Подумав об этом, управляющий Сун наконец вспомнил о цели своего визита:

— С делом о караване наметился прогресс. Кажется, управляющий Сунь всерьез настроен сотрудничать с нами.

Ци Юня это не удивило. Еще в прошлый раз, когда управляющий Сунь так прямолинейно пригласил его в свой дом, он уже предвидел подобный исход. Однако неизменно осторожный Ци-эр-лан не спешил соглашаться:

— Удалось выяснить, что за вражда между ними и семьей Цай?

Управляющий Сун кивнул:

— До того как разбогатеть, эти две семьи были соседями. Больше тридцати лет назад, во время строительства дома, семья Цай захватила часть их земли и срубила старое баньяновое дерево. С тех пор они и затаили обиду.

Возможно, для нынешних семей Сунь и Цай один-два чжана земли ничего не значили, но тогда это была не просто земля, это был вопрос их чести и лица! Более того, срубив дерево семьи Сунь, семья Цай буквально перерубила их корни. Неудивительно, что эта вражда длится до сих пор. Личную вражду разрешить трудно, она длится до самой смерти. Похоже, у этих двух семей не было пути к примирению.

Впрочем, для Ци Юня это были хорошие новости. Он посмотрел на управляющего Суна:

— Требования, которые семья Сунь выдвинула в прошлый раз, все еще в силе?

— Да. Но поскольку теперь в дело втянут торговый караван, управляющий Сунь намекнул, что хотел бы получить больше выгоды, — произнес Сун, внимательно следя за выражением лица Ци Юня.

Лицо Ци-эр-лана оставалось бесстрастным. Заметив заминку управляющего, он сказал:

— Говори как есть.

Мужчина тут же ответил:

— Управляющий Сунь сказал, что готов помочь с семьей Цай. Но если мы хотим участвовать в делах каравана, то должны пообещать, что в будущем все лавки семьи Ци в городе будут осуществлять обмен векселей и серебра только через меняльную контору семьи Сунь.

Дело было нешуточным, поэтому управляющий Сун и колебался.

Заручиться поддержкой семьи Сунь — это, безусловно, прекрасно. Но отдать все финансовые операции их конторе означало даром преподнести им огромную выгоду. Никто не понимал блестящие перспективы этих лавок лучше, чем управляющий Сун.

«Лакомый кусок, — проворчал про себя Сун. — Управляющий Сунь раскатал губу, не боится, что лопнет?»

Но тут он услышал голос Ци Юня:

— Я принимаю их условия.

Управляющий Сун опешил:

— Второй молодой господин, может, стоит еще подумать?..

— Нет нужды, — со спокойным видом ответил Ци Юнь, глядя на него. — Он лишь сказал, что хочет вести дела с лавками семьи Ци в этом городе, и ничего более. Верно?

Управляющий Сун кивнул.

Голос Ци Юня звучал ровно:

— Неизвестно, какую колоссальную прибыль может принести торговый караван. Раз управляющий Сунь готов уступить нам часть выгоды, я, естественно, должен дать ему что-то взамен. Отдать дела городских лавок — не проблема. В конце концов, в будущем наши лавки будут открываться далеко за пределами этого города. Управляющий Сунь тоже это понимает. Таким образом, он оставил пространство для маневра нам обоим.

Услышав это, глаза управляющего Суна загорелись:

— Молодой господин, вы хотите сказать...

Но Ци Юнь не стал вдаваться в подробности. Пока дело даже не началось, не стоило кормить подчиненных пустыми обещаниями. Он сменил тему:

— Есть еще кое-что, что я хочу поручить тебе.

Управляющий Сун тут же поднялся:

— Не смею прекословить, этот Сун ждет ваших указаний.

Кончики пальцев Ци Юня слегка постучали по столу, затем он произнес:

— Встречался ли Сань-лан недавно с каким-то молодым господином в твоей винной лавке?

Управляющий Сун задумался:

— Во второй день месяца? Да, верно. В тот день я был в лавке. Около шести-семи человек ждали третьего молодого господина. Третий молодой господин называл их главаря «сань-гунцзы». С ним была супруга и слуги. На вид — люди из богатой семьи.

Но Ци Юню не казалось, что это обычный сынок богатеньких родителей. Хоть они и виделись лишь мельком, Ци Юнь смог разглядеть его незаурядную выправку и манеры.

Одежду легко сменить, но внутренняя аура людей сильно различается. Те, кто долгое время жил в роскоши и почете, естественно, излучают благородство. Иными словами, человека, привыкшего к прислуживанию, и того, кто вынужден зарабатывать на кусок хлеба тяжелым трудом, обычно можно различить с первого взгляда.

К тому же Ци Юнь уже видел его раньше у палатки для игры в гуаньпу. В каждом слове и жесте этого человека сквозило нечто особенное. Женщина рядом с ним не проронила ни слова, но была на редкость осмотрительна и внимательна.

Что касается слуг, сопровождавших этого человека, укутанный с ног до головы Ци Юнь тогда не обратил на них внимания. Но судя лишь по внешнему виду этой пары, Ци Юнь понимал: друг, которого на этот раз завел его младший брат, скорее всего, очень непрост.

Это заставляло Ци Юня быть еще более осторожным. Он не стал делиться подозрениями, а лишь сказал управляющему:

— Эти люди, должно быть, находятся где-то недалеко от города. Пусть твои подчиненные присматривают за ними. Не нужно делать это слишком явно, просто доложите мне, если заметите их.

Управляющий Сун повиновался.

Когда Сун ушел, Ци Юнь посмотрел на солнечные часы во дворе. Убедившись, что время еще раннее, он поднялся и, взяв ручную жаровню, спросил:

— Те Цзы, где Цзяо-нян?

Слуга заглянул в дверь:

— Молодой господин, только что пришла Дун-нянцзы из аптеки. Сейчас они со второй молодой госпожой беседуют в комнате.

Ци Юнь замер на месте. Он знал, что Дун-ши и Е Цзяо в хороших отношениях, поэтому ее визит был вполне обычным делом. Вот только Ци Юнь вспомнил подарок, который Дун-ши преподнесла Е Цзяо в прошлый раз. Та красочная книга весенних картинок и впрямь принесла им огромную пользу.

Ци Юнь молча поставил жаровню на место и обратился к слуге:

— Пусть посекретничают. Вели маленькой кухне приготовить закуски и отнести им. И проследи, чтобы подали горячими.

Те Цзы тут же умчался мелкой рысцой.

Для их молодого господина любая мелочь, касающаяся молодой госпожи, была делом первостепенной важности, и промедление тут недопустимо!

А в это время тема разговора между Е Цзяо и Дун-ши была совершенно невинной. Расставив на столе несколько горшков с цветами, они увлеченно их изучали.

— То, что ты смогла вырастить этот цветок, Цзяо-нян, — настоящая удача, — с улыбкой произнесла Дун-ши, и слова ее звучали абсолютно искренне.

Она была страстно увлечена лекарственными растениями и сама частенько выращивала цветы и травы. Но теперь многие целебные растения, которые раньше не приживались, расцветали буйным цветом в руках Е Цзяо, что, безусловно, приводило Дун-ши в восторг.

Е Цзяо улыбнулась:

— Когда знаешь подход, это несложно. Чунлань, если тебе нравится, забирай. Ты ведь и так подарила мне несколько кустиков, будет справедливо, если этот вернется к тебе.

Дун-ши не стала церемониться с Е Цзяо и с улыбкой приняла цветок.

В этот момент в комнату вошла Сяо Су, неся в руках коробку с едой. Почувствовав аромат, Е Цзяо тут же посмотрела на нее:

— Что это?

— Танъюани из рисовой муки. Второй молодой господин велел маленькой кухне приготовить для вас что-нибудь горячее, — ответила Сяо Су, расставляя пиалы.

Услышав это, Дун-ши не удержалась:

— Вы с мужем так любите друг друга.

Е Цзяо лишь улыбнулась, взяла ложку и подвинула одну пиалу гостье.

Горячие сладкие шарики танъюань согрели живот, разливая тепло по всему телу. Маленький женьшень счастливо сощурила глазки.

Съев несколько штук, Е Цзяо отложила ложку и удовлетворенно погладила себя по животу.

Дун-ши тоже отодвинула пиалу и достала платок, чтобы промокнуть губы. Взгляд Е Цзяо скользнул по лицу женщины, она слегка склонила голову:

— Ты прекрасно выглядишь. Цвет лица стал намного лучше, чем до Нового года. — Не дожидаясь ответа, она тут же спросила: — Как там горшок с цветком удачи?

— Цветет великолепно! Особенно в последние дни. Я держу его в комнате: он вырос таким красивым, а аромат просто восхитительный, очень приятный. — Сказав это, Дун-ши огляделась по сторонам и с любопытством спросила: — Цзяо-нян, ты так любишь цветы и травы, почему же в твоей комнате стоит только одно растение?

Е Цзяо с улыбкой посмотрела на Камнепочкиу, греющуюся на солнце под окном:

— Сын моей старшей невестки любит приходить в гости. Дети непоседливы, стоит им увидеть цветок, как они тут же тянутся к нему ручками.

Это растение она обычно ставила так высоко, что малыш его не замечал. Но поставь она сюда что-нибудь поярче, он бы наверняка вырвал растение с корнем.

Маленький женьшень, держа в руках пиалу с танъюанями, проговорила:

— Погубленный цветок можно вырастить снова. Но конкретно этот обладает лечебными свойствами. Если ребенок случайно проглотит его и ему станет плохо, проблем не оберешься. Детский организм такой хрупкий, лучше быть осторожнее.

Дун-ши заморгала, в ее глазах промелькнула зависть. У нее самой до сих пор не было детей. Но, обладая живым и жизнерадостным характером, она не питала черной злобы к чужому семейному счастью, а наоборот, очень любила слушать такие хлопотливые истории.

С надеждой взглянув на Е Цзяо, она спросила:

— А этот малыш сейчас к вам заходит?

Е Цзяо покачала головой, и в ее мягком голосе послышалось сожаление:

— Редко заглядывает. После Нового года ему исполнилось два года, и невестка начала учить его грамоте.

Дун-ши удивилась:

— Так рано?

Обучение чтению и письму было делом нелегким. В обычных семьях детей отдавали в учение только к четырем годам. Начинать учить иероглифы в два года было действительно рановато.

Е Цзяо тоже считала, что это слишком рано. Как-то она заходила проведать Шитоу: этот пухленький карапуз с таким обиженным видом пытался заучить «Троесловие», что, наверное, сам не понимал ни слова из того, что бубнил.

Впрочем, Е Цзяо смотрела на вещи оптимистично:

— Начать пораньше тоже неплохо. Мой муж рассказывал, что когда-то сам начал обучать Сань-лана грамоте в два года. Раз Сань-лан смог, то и Шитоу тоже справится.

Дун-ши не могла не восхититься:

— Братская любовь в семье хозяина вызывает искреннюю зависть.

Маленький женьшень с предельной искренностью ответила:

— Это правда, у них прекрасные отношения. Муж рассказывал, что ему тогда было скучно и нечем заняться, а Сань-лан рос невыносимо озорным. Вот он и заставлял его зубрить книги, говоря, что это помогает воспитывать характер и успокаивать дух.

Дун-ши: «...»

Ей показалось, что здесь что-то не так. Неудивительно, что третий молодой господин в таком юном возрасте ведет себя как маленький старичок. Так вот, оказывается, откуда ноги растут!

Но Е Цзяо не видела в этом ничего странного. Она как раз думала о том, что раз уж маленький Шитоу в последнее время усердно грызет гранит науки и редко заходит, то можно перенести Цветок удачи в комнату. Неважно, пригодится или нет, но аромат в спальне точно освежит.

Решив так, Е Цзяо обратилась к Сяо Су:

— Принеси цветочные горшки из боковой комнаты.

Служанка послушно отозвалась и вышла.

Дун-ши рассмеялась:

— Ты все время просила меня держать Цветок удачи при себе, а сама-то, оказывается, на него и не смотришь. Зато эту бесполезную Камнепочку бережешь как зеницу ока... Ой.

Е Цзяо как раз подносила ко рту очередной танъюань. Заметив, что голос Дун-ши внезапно оборвался, она проследила за ее взглядом.

И увидела, что Камнепочка, залитая солнечным светом, все так же стояла, раскинув свои тонкие изящные стебельки и листья. С виду — ничего необычного.

Но лепестки цветов на ней медленно опадали. Три цветка осыпались догола в мгновение ока.

Е Цзяо резко вскочила. Дун-ши отчетливо услышала громкое «глык» — нетрудно было догадаться, что Е Цзяо только что проглотила танъюань целиком.

Эти рисовые шарики были мягкими и клейкими, очень вкусными, но в то же время невероятно вязкими. Если такой прилипнет к горлу — жди беды. Дун-ши поспешно налила воды, боясь, как бы Е Цзяо не подавилась.

Однако Е Цзяо даже не взглянула на нее. Она просто отставила пиалу и, подобрав подол юбки, бросилась к окну. Но не успела она подойти и внимательно присмотреться, как на ее глазах последний лепесток, кружась, упал на землю.

Лепестки Камнепочки были красными. Пусть цветы и распускались мелкими, они привлекали своим ярким, выразительным цветом. Еще мгновение назад они казались огненно-красными, но стоило им коснуться земли, как они тут же утратили свои сочные краски и выглядели поблекшими.

От этого зрелища Е Цзяо буквально оцепенела.

Камнепочка была первым лекарственным растением, которое она вырастила, и в то же время — самым важным. Плод Белой радуги, который она могла принести, был спасительным средством, и Е Цзяо с нетерпением ждала момента, когда сможет заполучить его в свои руки.

Возможно, в самом начале Е Цзяо хотела сохранить жизнь Ци Юню лишь потому, что маленькому женьшеню не на кого было опереться, и оставалось лишь крепко держаться за своего новоиспеченного мужа. Но теперь, после долгого времени, проведенного вместе, Е Цзяо радовалась ему от всего сердца и тем более не желала впустую упускать шанс, который мог спасти жизнь Ци Юню.

Чем бы она ни занималась в обычные дни, даже в самую суматошную новогоднюю пору, Е Цзяо каждый день выносила растение погреться на солнышке, что наглядно доказывало, как сильно она им дорожила.

По своей природе этот цветок должен был расти бок о бок с высокосортным женьшенем, чтобы приносить плоды. Маленький женьшень теперь была обычным человеком, но, к счастью, сохранила свою духовную сущность, что позволяло ей выращивать Камнепочку. Но как же так вышло, что после столь тщательного ухода она вынуждена смотреть, как цветок увядает?

Сердце Е Цзяо бешено колотилось, в ушах стоял шум. Опустившись на корточки, она слегка дрожащими пальцами потянулась к растению.

Стоящая в стороне Дун-ши смотрела на это с болью в сердце. Хотя она и не знала, почему Е Цзяо придает такое значение этому хрупкому и слабому растению, раньше ей никогда не доводилось видеть ее такой встревоженной и опечаленной. Чем лучезарнее и нежнее женщина в обычное время, тем сильнее щемит сердце, когда она плачет. Дун-ши хотела подойти и утешить ее парой слов, но не знала, что сказать.

Но в этот момент она вдруг увидела, как сидящая на корточках Е Цзяо резко наклонилась к растению, а затем и вовсе обеими руками обхватила цветочный горшок, словно что-то высматривая.

Вскоре Е Цзяо обнаружила три белые точки, спрятавшиеся под нежными ветвями и листьями. Маленькие, круглые, все еще сохранившие зеленоватый оттенок молодых побегов, но совершенно очевидно, что они уже сформировались!

Это плоды Белой радуги, Е Цзяо была в этом абсолютно уверена. Раньше она росла бок о бок с этой травой тысячелетиями, поэтому, естественно, не могла ошибиться. И пусть сейчас они только-только появились и были совсем крошечными, сам факт их зарождения уже успокоил Е Цзяо. Дальше оставалось лишь дождаться, когда они вырастут.

Она тут же поставила горшок обратно на пол. С улыбкой на лице она повернулась к Дун-ши и сказала:

— Чунлань, со мной все в порядке. Хотя цветы и опали, но завязались плоды, а это к лучшему.

Дун-ши было совершенно неважно, принесет ли плоды Камнепочка. В конце концов, она не знала, для чего они нужны, главное, что с Е Цзяо все было хорошо. Увидев, что к ней вернулась улыбка, Дун-ши тоже улыбнулась и, подойдя, помогла ей подняться:

— Ты меня только что до смерти напугала. Сидишь там на корточках, словно ребенок, не то плачешь, не то смеешься. Я даже слова боялась проронить, чуть сама вместе с тобой не расплакалась.

Е Цзяо сжала руки Дун-ши, ее глаза смешливо изогнулись:

— Я просто сама испугалась. И тебя тоже напугала? Тогда давай съедим еще по пиале танъюаней.

Дун-ши рассмеялась. Она уже поняла: для Е Цзяо нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить вкусной едой.

За разговорами и смехом обе женщины не заметили, как Сяо Су внесла внутрь горшок с Цветком удачи и отнесла его во внутренние покои, аккуратно поставив на прикроватный столик. Выйдя оттуда и услышав, что Е Цзяо снова хочет есть танъюани, Сяо Су испугалась, что они уже остыли, и у хозяйки может заболеть живот. Поэтому девочка быстро убрала оставшиеся шарики в коробку и побежала на малую кухню, чтобы подогреть их. В этой суматохе она напрочь забыла упомянуть о том, что только что принесла цветок.

Е Цзяо и Дун-ши тем временем снова уселись за круглый стол. Наливая чай, Дун-ши произнесла:

— Цзяо-нян, через пару дней наша аптека снова откроется. Не хочешь ли прийти посмотреть?

Маленький женьшень уже слышала об этом от Ци Юня, а теперь, услышав и от Дун-ши, заинтересовалась:

— А это чем-то отличается от открытия винной лавки?

На самом деле — ничем... Процесс открытия лавок всегда примерно одинаков: запускают петарды, разбрасывают медные монеты, устраивают танец дракона и льва. В прошлый раз Е Цзяо уже должна была всё это видеть.

Но в этот раз Дун-ши искренне хотела пригласить Е Цзяо. В конце концов, на открытии аптеки, если никто из семьи хозяина не появится, это неизбежно вызовет пересуды. Дун-ши ответила:

— В общих чертах все будет так же. Но я приглашу жен некоторых торговцев, чтобы мы могли вместе поболтать и развлечься, просто ради удовольствия.

Е Цзяо моргнула и посмотрела на нее прямо:

— Ты хочешь, чтобы я пришла?

Дун-ши немного поколебалась, а затем честно кивнула:

— Да, Цзяо-нян. Я хочу, чтобы ты пошла и поддержала меня.

И хотя Е Цзяо не понимала, как ее присутствие сможет оказать поддержку, Дун-ши сказала это прямо. Девушке нравилось, что та с ней не лукавит, поэтому ответила:

— Я скажу об этом мужу. Если не будет других дел, то сходить и посмотреть на праздник будет неплохо.

Дун-ши рассмеялась и, поднявшись, искренне поблагодарила Е Цзяо. Та усадила ее обратно и спросила:

— А ты уже говорила об этом с моим мужем?

Сейчас здоровье Ци Юня значительно улучшилось. Недавний поход на праздник фонарей не вызвал никаких осложнений. Погода становилась теплее, на ветвях деревьев пробивались почки. И пусть весенние холода еще давали о себе знать, в воздухе уже чувствовалось тепло, так что Ци Юнь вполне мог выходить на прогулки.

Вот только Дун-ши, хоть и осмелилась обратиться к Е Цзяо, к Ци Юню подойти не решалась. Возможно, Е Цзяо и не боялась Ци Юня, однако авторитет второго молодого господина Ци был немалым. Дун-ши побаивалась его, поэтому тихо сказала:

— Пойдет ли второй молодой господин — не моя забота, пусть об этом спросит мой муж.

Дун-ши подумала про себя: в любом случае, если небо рухнет, Фан Ли его подопрет. Иначе зачем выходить за него замуж? Разве не для того, чтобы в таких ситуациях он брал удар на себя?

Е Цзяо, видя ее осторожность, поняла, что та боится Ци Юня. Она лишь улыбнулась и больше ничего не сказала, снова потянув Дун-ши изучать расставленные на столе цветы.

К тому времени, как Ци Юнь вернулся, Дун-ши уже ушла, прихватив с собой подаренный Е Цзяо цветок в горшке.

Увидев вошедшего Ци Юня, девушка поднялась, чтобы помочь ему снять накидку. Заметив, что его руки пусты, она не удержалась от вопроса:

— А где грелка для рук?

Выражение лица Ци Юня было мягким:

— Я посмотрел, что погода хорошая и на улице потеплело, поэтому не стал брать.

Е Цзяо сжала руки мужчины и, почувствовав, что его пальцы слегка холодные, покачала ими:

— Лучше бы взял. Греть руки полезно.

Ци Юнь, ощутив мягкие и теплые ладони женщины, кивнул в знак согласия:

— Слушаюсь жену, в следующий раз обязательно запомню.

Е Цзяо улыбнулась, подвела его к столу, усадила и достала из коробки подогретую фарфоровую супницу:

— Танъюани из клейкой рисовой муки очень вкусные, я оставила для тебя пиалу.

Ци Юнь взял её, но перед тем как съесть, сказал:

— Эти танъюани делаются из теста на основе муки водного помола. Начинка из кедровых орешков, свиного жира, грецких орехов и сахара. Их варят и добавляют медовый сироп с османтусом — только тогда они становятся по-настоящему сладкими и ароматными.

Е Цзяо только что их ела, поэтому, конечно, знала, что внутри за начинка. Но ей просто нравилось слушать, как Ци Юнь ей всё это рассказывает. Каждый раз она слушала с огромным удовольствием, и хотя сама умела только есть, а не готовить, ей было приятно это слышать:

— Как так получается, что ты всё на свете знаешь?

Ци Юнь улыбнулся и ничего не ответил, лишь зачерпнул ложкой один танъюань и поднес его к губам Е Цзяо. Она открыла рот, съела его и так сладко улыбнулась, что глаза превратились в щелочки. Вдвоем они, угощая друг друга по очереди, прикончили пиалу. В конце концов, было даже не сказать, кто съел больше. В любом случае: одна любила поесть, а другой любил кормить, так что оба получили удовольствие.

Неизвестно, из-за того ли, что Камнепочка начала плодоносить, но настроение у Е Цзяо весь день было прекрасным. Когда наступил вечер и они готовились ко сну, Е Цзяо, сидя перед зеркалом и распуская прическу, сказала:

— Сянгун, сегодня Чунлань сказала мне, что аптека скоро откроется, и пригласила прийти посмотреть. Ты пойдешь со мной?

Ци Юнь в это время полулежал, опираясь на изголовье кровати, и держал в руках книгу. Впрочем, неизвестно, читал ли он ее вообще. Все-таки его взгляд был неотрывно прикован к спине жены, и до чтения ему не было никакого дела. Услышав слова Е Цзяо, Ци Юнь ответил:

— Если хочешь пойти, просто возьми с собой Сяо Су. Мне же нужно смотреть по обстоятельствам. Как-никак каждый год, при смене зимы на весну, мое здоровье может дать сбой. И если...

Услышав это, Е Цзяо сразу поняла, что он опять собирается завести свои разговоры о жизни и смерти. Раньше она слушала их и пропускала мимо ушей, не придавая значения, но сейчас маленький женьшень не выносила подобных речей больше всего на свете. Бросив гребень, она встала, подошла к кровати и закрыла Ци Юню рот ладонью.

Встретив удивленный взгляд мужчины, Е Цзяо с серьезным выражением лица сказала ему:

— Не смей произносить это слово! Мама говорила, что во время Нового года приходит удача, и нельзя болтать о плохом. К тому же, раз уж я здесь, ты обязательно будешь жить долго и счастливо.

На самом деле Ци Юнь давно привык к тому, что другие обсуждают его жизнь и смерть, да и сам он ежесекундно был готов к тому, что может в любой момент испустить дух. Иначе он не стал бы так поспешно браться за дела в лавках — все это было ради того, чтобы в случае чего у Цзяо-нян была опора.

Но теперь, услышав слова жены, Ци Юнь почувствовал лишь невероятное тепло на душе. Он мысленно вздохнул. Они прожили с Цзяо-нян бок о бок уже несколько месяцев и, казалось бы, знали друг друга как нельзя лучше, но Е Цзяо все равно умудрялась говорить слова, от которых у него щипало в носу от подступающих слез умиления. До чего же ему повезло!

Обхватив запястье Е Цзяо, Ци Юнь нежно поцеловал ее ладонь и ровным голосом произнес:

— Хорошо. Раз Цзяо-нян здесь, я не хочу уходить.

Только тогда на лице девушки появилась улыбка. Подражая ему, она взяла руку Ци Юня и дважды клюнула губами его ладонь. Если бы Ци Юнь проделал подобное с Е Цзяо, он не придал бы этому значения. Но стоило ролям поменяться, как кончики ушей Ци Юня тут же заалели. Теперь он уже не был тем, кто ничего не смыслит в делах постельных, к тому же ему до безумия нравилась сидящая перед ним девушка. От малейшего заигрывания внутри него вспыхивало пламя.

Ци Юнь слегка приподнялся, обнял Е Цзяо и тихо проговорил:

— Цзяо-нян, пора отдыхать.

Е Цзяо естественным движением положила руку мужчине на затылок и опустила на него взгляд. Заметив его покрасневшие уши, она на мгновение замерла:

— Сянгун, тебе жарко? — Затем Е Цзяо покачала головой: — Этого не может быть. Угли в жаровне погасли, с чего бы тебе было жарко?

У Ци Юня промелькнула мысль, и он тихо ответил:

— Мне не жарко. Мне холодно.

Услышав это, Е Цзяо тут же раскинула руки и сгребла мужчину в объятия, словно так ему больше не будет холодно. Но не успели уголки губ Ци Юня изогнуться в улыбке, как Е Цзяо внезапно отстранилась. Маленький женьшень, слегка склонив голову набок, посмотрела на него:

— Если тебе холодно, так и нужно говорить.

Ци Юнь кивнул:

— Хорошо.

«Разве я только что не сказал?» — подумал он.

В следующее мгновение он увидел, как Е Цзяо направляется к стоящему неподалеку шкафу из палисандра и открывает дверцу. Вплоть до того момента, пока Е Цзяо, пыхтя от натуги, не навалила на него целых три одеяла, мужчина так и не смог прийти в себя. А маленький женьшень тем временем похлопала по плотно укутанному одеялами Ци Юню и с сияющей улыбкой спросила:

— Все еще холодно?

Ци Юнь, боясь, что она добавит еще одно одеяло, поспешно ответил:

— Больше не холодно.

Только тогда Е Цзяо удовлетворенно закрыла шкаф. Сбросив туфли, она перебралась через гору одеял на Ци Юне к внутренней стороне кровати, натянула на себя лежащее с краю парчовое одеяло и послушно легла на бок рядом с Ци Юнем.

— Сянгун, давай спать, — мягко произнесла она.

Сказав это, Е Цзяо закрыла глаза и крепко уснула.

Ци Юня, покрывшийся потом от жары, не смел пошевелиться. Ему оставалось лишь отсчитывать время, и только когда он почувствовал, что Е Цзяо уснула, он осторожно откинул одеяла. Однако, сбрасывая их, в состоянии напряжения Ци Юнь внезапно уловил какой-то необычный аромат.

В комнату принесли какие-то цветы? Запах довольно приятный.

Впрочем, вскоре Ци Юню стало не до комнатных цветов. Он с легкой обреченностью посмотрел на Е Цзяо. Его прежний романтический настрой как ветром сдуло, и он лишь мысленно рассуждал: «Древние говорили: "Если человек не заслуживает доверия, не знаю, на что он вообще годится". Воистину, лгать не стоит, предки не обманывали».

Но пока он возился с одеялами, Е Цзяо медленно открыла глаза. Глаза у маленького женьшеня были яркими, большими и ясными. И когда она уставилась ими на Ци Юня, то по какой-то неведомой причине заставила его почувствовать уколы совести из-за своей лжи.

Е Цзяо же сонно пробормотала, спрашивая его:

— Тебе больше не холодно?

Ци Юнь на мгновение замер, вцепившись в два одеяла: укрываться ими не хотелось, но и не укрываться было как-то неловко. Е Цзяо тоже села, зевнула и потянула его на себя:

— Тогда почему не спишь?

В душе Ци-эр-лана промелькнула борьба, но в итоге он предпочел сказать правду:

— Я думал кое о чем.

Е Цзяо хлопнула ресницами:

— О чем же?

— …О тех картинках, что ты мне в прошлый раз показывала. Правильные они в конце концов, или нет.

Услышав это, Е Цзяо сразу поняла, что речь идет о той самой «картинке, отводящей огонь». Откуда ей было знать, правильные они или нет? Но какой бы наивной ни была маленький женьшень, к сегодняшнему дню она уже научилась улавливать скрытый смысл в словах этого человека.

Снова лениво зевнув, Е Цзяо подняла глаза на Ци Юня, протянула руку и одним рывком повалила его на кровать. Не успел Ци Юнь опомниться, как почувствовал, что к нему в объятия протиснулось мягкое, теплое тело. А затем прямо над ухом раздался обдающий жаром, нежный голосок:

— Давай попробуем, и узнаешь.

Когда буря облаков и дождя [1] постепенно улеглась, и Е Цзяо крепко уснула, Ци Юнь, удовлетворенно обнимая свою Цзяо-нян, подумал:

«И все-таки говорить жене правду — лучше всего».

[1] Облака и дождь (云雨, yún yǔ) — древнекитайский поэтический эвфемизм для обозначения интимной близости.

В день открытия аптеки Е Цзяо встала ни свет ни заря.

Ци Юнь к тому времени уже проснулся. Он надеялся еще немного понежиться в постели вместе с молодой женой, но Е Цзяо поднялась столь стремительно и энергично, что ему ничего не оставалось, как одеться и встать следом.

— Сянгун, поспи еще немного, — Е Цзяо протянула руку, пытаясь мягко уложить его обратно на кровать.

Будь это обычный день, Ци Юнь воспользовался бы моментом: повалился бы на подушки, утянув её за собой, и еще долго бы возился, прежде чем окончательно встать. Но сегодня всё было иначе. Ци Юнь поднялся, нежно запечатлел поцелуй на лбу женщины и сказал:

— Разве ты не собиралась присматривать за открытием аптеки? Я встал пораньше, чтобы помочь тебе выбрать наряд и подвести брови.

Услышав это, Е Цзяо с улыбкой коснулась его нижней губы, а затем отступила:

— Я принесу горячей воды. А ты не выходи просто так — по утрам еще холодно, береги себя.

Ци Юнь кивнул. Прежде чем выпустить её из комнаты, он достал подбитый мехом плащ и заботливо укутал её. Хотя плащ был мужского кроя, он превосходно защищал от пронизывающего утреннего ветра. Поскольку они находились в своем дворе, Е Цзяо часто выходила так по утрам, плотно завернувшись в теплые одежды.

На маленькой кухне уже грелась вода. Сяо Су, услышав шаги, заранее всё подготовила. Когда Е Цзяо вошла, в тазу уже была вода идеальной температуры.

Е Цзяо коснулась воды рукой, а затем с улыбкой обратилась к служанке:

— Сегодня предстоит много дел, так что иди сначала поешь.

Сяо Су отозвалась, помогла госпоже донести воду, но тут же вернулась на кухню. Она решила дождаться, пока приготовятся мясные баоцзы [1] в пароварке, и только потом завтракать.

Тем временем Е Цзяо и Ци Юнь закончили умывание. Она ловко уложила волосы в пучок, заколола их нефритовой шпилькой и послушно уселась на стул, приподняв лицо к Ци Юню. Тот взял камень для подкрашивания бровей и, слегка придерживая её за подбородок другой рукой, сосредоточенно принялся выводить две изящные дуги.

Раньше Е Цзяо всегда закрывала глаза, боясь, что её пристальный взгляд заставит Ци Юня нервничать и рука дрогнет. Но теперь он набрался опыта, и она просто смотрела на него. Маленький женьшень знала, что Ци Юню нравится любоваться ею, но и ей самой очень нравилось смотреть на него. Особенно когда он был поглощен делом — будь то проверка счетов или подведение бровей — в моменты сосредоточенности он был необычайно хорош собой.

Ци Юнь почувствовал на себе её взгляд. Его рука на мгновение замерла, а на лице появилась улыбка:

— Цзяо-нян, что ты там высматриваешь?

Е Цзяо не шевелилась, опасаясь испортить рисунок бровей, лишь её мягкие губы едва заметно шевельнулись:

— На тебя смотрю.

Ци Юнь принялся за вторую бровь, неторопливо спросив:

— И что же ты увидела?

— У сянгуна глаза красивые, будто светятся.

Ци Юнь понял, что она хвалит его, но всё же решил поддразнить:

— Светятся? Это у кошек глаза светятся.

Это была лишь шутка, но Е Цзяо ответила со всей серьезностью:

— Кошки не такие красивые, как ты. Правда.

Маленький женьшень могла поклясться: она видела множество духов в человеческом обличье и немало людей, но её муж был самым красивым из всех. При этой мысли она невольно поджала губы в улыбке.

Ци Юнь отложил камень и внимательно оглядел результат, проверяя симметрию, но стоило Е Цзяо улыбнуться, как её глаза превратились в полумесяцы, и оценивать работу стало трудно. Мужчина с усмешкой легонько ущипнул её за щеку. Ощутив приятную мягкость кожи, он ущипнул еще пару раз и спросил:

— Отчего ты опять смеешься?

Е Цзяо склонила голову, прижавшись щекой к его ладони:

— Как же хорошо, что я вышла за тебя замуж.

Ци Юнь слегка наклонился, обхватил её лицо руками и, глядя в глаза девушке, тихо произнес:

— Это мне по-настоящему повезло, что я смог взять тебя в жены.

На мгновение они замерли, глядя друг на друга с нежностью. Стоявшая в дверях Сяо Су не знала, войти ей или уйти. Она обменялась взглядом с застывшим рядом Те Цзы, и они молча решили пока не мешать. Если они прервут их сейчас, то со второй молодой госпожой проблем не будет, а вот второй молодой господин с его непростым характером может снова начать строить козни против Сяо Хэя. Помимо своей жены, Ци Юнь ни к кому не проявлял особой мягкости, а Сяо Су очень хотелось, чтобы их общипанный петух прожил еще хоть несколько дней.

Слугам оставалось только вздыхать про себя: иногда излишняя нежность хозяев доставляла немало хлопот.

После завтрака Е Цзяо собралась ехать в аптеку вместе с Сяо Су. Ци Юнь не сказал прямо, поедет он или нет, лишь попросил жену не беспокоиться о нем — если он решит выбраться, его будет кому сопроводить.

Садясь в экипаж, Е Цзяо напутствовала кучера:

— Сначала отвези меня, а потом возвращайся и жди сянгуна.

Услышав это, Сяо Су тихо спросила:

— Вторая молодая госпожа, второй молодой господин не говорил, что приедет. Что если мы захотим вернуться? Перед выходом он велел мне проследить, чтобы для вас нашли хороший экипаж.

— У Чунлань есть повозка, попросим их подвезти, если что. Обычным наемным экипажам я не доверяю, а наш домашний хорошо защищен от ветра и закрыт со всех сторон. Здоровье сянгуна — это самое важное, — договорив, Е Цзяо оперлась на руку Сяо Су и поднялась в повозку.

Раз госпожа так распорядилась, Сяо Су успокоилась. В конце концов, второй молодой господин всегда слушался вторую молодую госпожу.

В корзинке для еды у Сяо Су были заготовлены горячие мясные баоцзы — размером на два укуса, с мягким тестом и плотной начинкой. Из них не вытекал лишний жир, который мог бы запачкать платье, но аромат стоял восхитительный. Е Цзяо съела две штуки, а третью сунула в руку Сяо Су. Смакуя вкус, она поинтересовалась:

— А что это за мясо?

Сяо Су с улыбкой ответила:

— Ослятина. Нам прислали кусок во двор, и молодой господин велел часть пустить на начинку для вас, а остальное оставить на вечер — будем готовить шуаньгоцзы [2].

Е Цзяо довольно закивала и с аппетитом отправила в рот еще один баоцзы.

Когда они прибыли к аптеке семьи Ци, час торжественного открытия еще не настал, но во дворе уже было оживленно. Многие приглашенные члены семей торговцев приехали заранее. Дун-ши, обладавшая талантом к светскому общению, чувствовала себя среди дам как рыба в воде. Заметив экипаж Е Цзяо, она поспешила навстречу.

Едва Е Цзяо сошла на землю, Дун-ши подхватила её под руку. Е Цзяо взглянула на неё и улыбнулась:

— Чунлань, ты сегодня выглядишь необыкновенно красиво.

Каждому приятна похвала, тем более что Е Цзяо по натуре не умела лгать. Лицо Дун-ши озарилось яркой улыбкой:

— Сегодня лавка открывается заново, нужно одеться поярче, чтобы привлечь удачу.

Ци Юнь утром говорил Е Цзяо то же самое, поэтому маленький женьшень выбрала наряд светло-желтого цвета, который прекрасно сочетался с ярко-красным платьем Дун-ши.

Когда они вошли во внутренние покои, то увидели, что в главном зале уже собралось немало людей. Большинство из них Е Цзяо не знала, но ей и не нужно было проявлять инициативу — на всем пути к ней подходили первыми. В кругах жен торговцев общение часто строилось исходя из положений их мужей.

Большинство дам пришли сюда не столько ради Дун-ши, сколько из-за того, что это была аптека семьи Ци. Возможно, еще несколько месяцев назад семья Ци не пользовалась таким авторитетом, но сейчас они внезапно стали самыми востребованными торговцами в городке. Винокурня Ци уже захватила почти половину местного рынка, а теперь еще и аптека, сумевшая поглотить соседние помещения — такой размах впечатлял. К тому же, дом семьи Сунь заранее прислал поздравительные подарки, явно демонстрируя свое расположение. Остальные, разумеется, последовали их примеру.

Еще до прибытия Е Цзяо все знали, что приедет жена второго сына Ци. Хотя у многих оставались сомнения, действительно ли Ци Юнь при смерти, в делах торговых это было вторично. Сейчас семья Ци была «на волне», и окружающие стремились наладить отношения — если не стать союзниками, то хотя бы оставить о себе добрую память.

В итоге, не успела Е Цзяо появиться, как её окружили вниманием и улыбками. Одна хвалила её шпильку, другая — искусный макияж. Слова лились рекой, и ни одно сравнение не повторялось. Дун-ши активно помогала Е Цзяо, чтобы та не растерялась, но та чувствовала себя на удивление непринужденно. У неё не было груза ответственности за дела мужа, из-за которого нужно было бы из кожи вон лезть в разговорах. Ци Юнь всегда говорил ей не беспокоиться и просто развлекаться, так что сейчас она воспринимала происходящее как занимательное зрелище.

Благодаря своей природной красоте и наряду, тщательно подобранному Лю-ши, Е Цзяо выглядела благородно и заметно выделялась на общем фоне. Жены торговцев, привыкшие видеть много людей, оценили её достоинство, и их улыбки стали более искренними.

Когда Е Цзяо присела, она заметила рядом знакомое лицо.

— Это вы? — она с удивлением посмотрела на кроткую женщину. Она отчетливо помнила её — это была супруга того господина у игорного лотка.

Мэн-ши улыбнулась:

— Госпожа Ци, мы снова встретились.

Дун-ши, сидевшая с другой стороны от Е Цзяо, тихо пояснила:

— Это хозяйка недавно открывшейся в городе аптеки Мэн.

В городе открыть аптеку могли только очень богатые или влиятельные люди. Возможно, для принца Дуаня, Чу Чэнъюня, это было лишь вопросом выделения серебра на покупку лавки, но для простых людей владелец такого заведения был фигурой значимой. Мэн-ши пришла поздравить конкурентов с открытием, и Дун-ши, разумеется, приняла её с почетом.

Е Цзяо улыбнулась ей:

— Называйте меня просто Цзяо-нян.

Мэн-ши мягко кивнула:

— Цзяо-нян, моё детское имя — Хуэйжоу, можешь звать меня Хуэй-нян.

Обычно при первой встрече детскими именами не обмениваются, но Мэн-ши намеренно искала сближения, а Е Цзяо не придавала значения условностям. Так они быстро перешли на имена.

Дун-ши сегодня была хозяйкой праздника, дел у неё было невпроворот, и она не могла постоянно оставаться подле Е Цзяо. Маленький женьшень не стала её задерживать и, перекинувшись парой фраз, с улыбкой отпустила встречать других гостей. Сама же Е Цзяо сосредоточилась на угощениях, неторопливо пробуя десерты.

Мэн-ши наблюдала за тем, как серьезно она ест, и в её глазах промелькнула теплота. Она выросла в столице; пока была девушкой, её отец занимал пост канцлера, а выйдя замуж, она стала супругой принца Дуаня. Её жизнь прошла в переходах из одних знатных покоев в другие, и она видела бесчисленное множество интриг. Хуэйжоу была умна, решительна и умела разбираться в людях — только благодаря этому она прочно удерживала свое положение рядом с принцем. Она сразу поняла, что перед ней девушка бесхитростная. Еще тогда, когда она помогла принцу заполучить веер, было ясно, что у неё чистая душа. Люди с тонким и сложным умом часто предпочитают общество тех, чьи помыслы прозрачны. Мэн-ши была именно такой.

Она налила чашку чая и подала её Е Цзяо, чем заставила стоявшую рядом служанку округлить глаза. Разве их ванфэй подавала кому-то чай, кроме самого принца?

Но Мэн-ши не видела в этом ничего зазорного. Глядя на Е Цзяо, она заметила:

— Цзяо-нян, твоя шпилька удивительно хороша.

Обычно дамы начинают разговор с обсуждения украшений. Но маленький женьшень в этом совершенно не разбиралась:

— Это подарок сянгуна. У него всегда безупречный вкус.

Мэн-ши, слушая, как она хвалит Ци Юня, невольно бросила взгляд в сторону выхода. Одной из причин её визита, помимо желания развеяться, было знание того, что Цзяо-нян — сестра Е Пинжуна. Е Пинжун был человеком большого таланта; Мэн-ши слышала от своего отца, министра Мэна, что тот в бою проявляет невероятную храбрость, и командующий генерал уже проложил ему путь к повышению. Его назначение тися при принце Дуане было инициативой императора, который хотел воспитать верного соратника для своего третьего сына, Чу Чэнъюня.

Сам Чу Чэнъюн не стремился к власти, но Мэн-ши как его супруга должна была просчитывать всё наперед. Если муж решит остаться праздным принцем, она готова следовать за ним хоть на край света. Но если когда-нибудь он вступит в борьбу за престол, она обязана подготовить почву. Поскольку Е Пинжун рассматривался как доверенное лицо, ей нужно было привязать его к их дому. Сначала они дали ему адрес семьи Е, а теперь привели на встречу с сестрой — всё это были милости, оказанные принцем.

Однако, согласно её сведениям, Е Цзяо выдали замуж за Ци Юня для «отпугивания болезней», и жизнь её должна была быть безрадостной. Но сейчас, слушая её, Мэн-ши видела совсем иную картину.

Е Цзяо доела кусочек лакомства и больше не притрагивалась к тарелке. Сегодня главным были разговоры, а десерты — лишь фоном. К тому же, когда они остыли, стали суховаты. Привыкнув к горячим сладостям в доме Ци, она с трудом мирилась с подсохшим угощением. Маленький женьшень, чей вкус стал весьма разборчивым, вытерла руки платком, сделала глоток чая и совершенно естественно взяла чайник, чтобы долить себе и обновить чай в чашке Мэн-ши.

В этот момент одна из дам обратилась к Е Цзяо:

— Госпожа Ци очень миловидна, и этот макияж «ленивой красавицы» вам к лицу. А брови в стиле «дальних гор» прорисованы просто мастерски.

Обсуждение макияжа — верный способ сократить дистанцию. Мэн-ши тоже заметила, как удачно накрашена Е Цзяо. Будучи женщиной, она не была чужда любви к прекрасному, поэтому с любопытством спросила:

— Цзяо-нян, чем ты их подводишь? Обычной синей краской или заморской лоцзы-дай [3]?

Е Цзяо моргнула и с улыбкой ответила:

— Я и сама не знаю. Обычно меня красит сянгун. Когда вернусь, обязательно у него спрошу.

В зале на мгновение воцарилась тишина. Это не была зависть — чужое семейное счастье их не касалось. Просто каждая в этот миг невольно сравнила своего мужа с господином Ци и пришла к выводу, что её благоверный далеко не так заботлив. Многие мысленно решили, что по возвращении домой им будет о чем серьезно поговорить с супругами.

Мэн-ши промолчала, лишь подумав, что слухам верить нельзя. «Даже принц ни разу не подводил мне брови...» — промелькнуло у неё в голове.

Тем временем на переднем дворе почтенные торговцы и не подозревали о мыслях своих жен. Они обменивались приветствиями, и атмосфера казалась исключительно гармоничной. Вдруг со стороны улицы донесся стук копыт.

Управляющий аптеки Фан Ли вышел к дверям и увидел рослого, статного мужчину, ведущего коня под уздцы. Лицо этого человека было ему незнакомо, но, помня о вежливости, сулящей прибыль, Фан Ли сложил руки в приветственном жесте:

— Добрый молодец, вы кого-то ищете?

Е Пинжун ответил поклоном:

— Я охранник из городской аптеки семьи Мэн. Пришел за своей госпожой.

[1] Баоцзы (包子, bāozi) — китайские паровые пирожки с начинкой.

[2] Шуаньгоцзы (涮锅子, shuànguǒzi) — китайское «хого» (горячий котелок), где тонко нарезанное мясо варят прямо за столом в кипящем бульоне.

[3] Лоцзы-дай (螺子黛, luózidài) — редкая и дорогая тушь для бровей, поставлявшаяся из-за границы, упаковка которой была выполнена в форме ракушек.

Фан Ли был человеком честным и прямым, это правда, однако за свою жизнь он повидал немало людей, прибывавших и с юга, и с севера.

Пусть Е Пинжун и был одет как обычный простолюдин, но рядовые обыватели редко обладали столь статной и мощной фигурой. Особенную настороженность вызывал его ледяной, пронзительный взгляд — Фан Ли инстинктивно почувствовал, что этот человек пришел с недобрыми намерениями.

Ранее, когда винная лавка только открылась, сюда уже наведывались местные задиры, чтобы устроить беспорядок, и Фан Ли опасался, не из их ли числа этот гость. Прямо высказать свои подозрения он не мог, поэтому лишь слегка помедлил, собираясь подозвать людей, пришедших с управляющим Суном, чтобы те хорошенько расспросили незнакомца.

В этот момент из внутренних комнат вышла Дун-ши, желавшая помочь мужу, и случайно услышала слова Е Пинжуна. Она выступила вперед и, приветливо улыбнувшись, спросила:

— Кто хозяин твоего дома?

На самом деле, если бы Е Пинжун хотел увидеть младшую сестренку, ему достаточно было сказать: «Я — старший брат вашей хозяйки». Но в сердце Е-да-лана все еще жила уверенность, что брак Е Цзяо и Ци Юня не продлится долго. Он не желал иметь ничего общего с семьей Ци, поэтому спокойно ответил:

— Моя... хозяйка по фамилии Мэн. Хозяин беспокоится, вот и прислал меня разузнать, как дела.

Услышав это, Дун-ши сразу поняла, что человек действительно пришел из аптеки семьи Мэн, и подала Фан Ли знак глазами. Тот мгновенно все понял и с улыбкой пригласил Е Пинжуна войти. Сама же Дун-ши, отдав распоряжения, вернулась во внутренние покои.

Едва она присела рядом с Е Цзяо, как вошли еще две гостьи. Подняв глаза от чашки с чаем, Е Цзяо узнала в идущей впереди женщине Чжан-ши, которую видела в храме перед молебном. За ней следовала девушка в водянисто-зеленом платье; ее лицо скрывала тонкая газовая вуаль, а сама она казалась хрупкой и нежной, точно ива на ветру.

В храме эта Чжан-ши враждовала с Лю-ши. И хотя сама Е Цзяо не осознавала, что помогла свекрови «нанести ответный удар», дух маленького женьшеня прекрасно видела, что отношения между ними натянутые. Поэтому, когда Чжан-ши вошла, Е Цзяо сделала вид, что не заметила ее: не встала и не проронила ни слова.

Дун-ши тоже не спешила их приветствовать. Заметив взгляд Е Цзяо, она вполголоса пояснила:

— Я не обязана кланяться каждому встречному. Среди присутствующих они — величины незначительные, да и семейное дело у них невелико. Позже подойду, чисто из вежливости кивну.

Е Цзяо не особо интересовали дела семьи Чжан, ее внимание привлекла женщина с вуалью.

— Зачем она закрывает лицо? — полюбопытствовала она.

Дун-ши взглянула в ту сторону и, прикрыв рот платком, прошептала:

— Это ее невестка, Цянь-ши. Вечно мнит себя писаной красавицей, шагу не ступит без вуали из тончайшего шелка — боится, как бы кто лишний раз на нее не посмотрел.

Е Цзяо моргнула и с любопытством спросила:

— И насколько же она хороша?

Дун-ши, даже не глядя больше на невестку Чжан-ши, окинула взглядом Е Цзяо и Мэн-ши:

— Куда ей до Цзяо-нян и Хуэй-нян.

Е Цзяо и впрямь была очаровательной и яркой, а Мэн-ши — утонченной и изящной, так что слова Дун-ши не были пустой лестью. Маленький женьшень совсем запуталась:

— Если так, то зачем же ей прятаться?

Дун-ши задумалась:

— Может, боится привлечь лишнее внимание?

— Боюсь, ее намерения прямо противоположны, — негромко произнесла Мэн-ши. — Как говорится, истинный мудрец скрывается в толпе: чем обычнее ты выглядишь, тем меньше на тебя смотрят. Все вокруг ведут себя естественно и непринужденно, и только она кутается в шелка. Кажется, будто скрывается, а на деле — только притягивает взгляды. Видимо, очень уж хочет, чтобы никто не упустил из виду ее «несравненную красоту».

Е Цзяо слегка склонила голову набок:

— Но ведь Чунлань сказала, что она нам и в подметки не годится.

Мэн-ши лишь прикрыла рот рукой, скрывая улыбку, и не стала продолжать, переведя разговор на цветы и травы.

Тем временем на другой стороне комнаты Чжан-ши втайне скрежетала зубами. Ее невестка Цянь-ши была девицей высокомерной, но, к несчастью, происходила из заурядной семьи. Не сумев выйти замуж за знатного господина, она была вынуждена довольствоваться сыном Чжан-ши.

Однако и после свадьбы Цянь-ши не перестала капризничать: то примется лить слезы средь бела дня, то начнет играть на цине в полночь, во всем подражая роковым красавицам из любовных романов. Одевалась она исключительно в белое или бледно-серое, что выглядело, честно говоря, тоскливо.

Семья Чжан занималась торговлей. Пусть их дело не было огромным, но на жизнь хватало. Невестку брали в надежде, что она, будучи грамотной и сообразительной, поможет в семейном бизнесе. Кто же знал, что эта Цянь-ши предпочтет оплакивать засохшие ветки, вместо того чтобы палец о палец ударить ради дома? Да еще и вечно носила траурные цвета, что для торговцев было дурной приметой.

Будь она дочерью из знатного или богатого рода — делай что хочешь, семья обеспечит любую прихоть. Но муж Чжан-ши был владельцем маленькой лавки, и каждый грош доставался им упорным трудом. Откуда у этой девицы взялись замашки небожительницы, не ведающей земных забот?

Когда разгневанная Чжан-ши пыталась ее урезонить, та лишь важно заявляла, что не желает осквернять свою чистую душу «запахом меди». Чжан-ши этого искренне не понимала: если бы не этот самый «запах меди», откуда бы взялись ее наряды и дорогая бумага? С неба упали? Получалось, они в дом не невестку взяли, а бодхисаттву на алтарь возвели.

Беда была в том, что сын Чжан-ши души не чаял в жене и во всем ей потакал. Ради нее он не раз ссорился с матерью. Чжан-ши, любя сына, была вынуждена смириться.

На самом же деле Цянь-ши не была никакой утонченной поэтессой. Вся эта театральность служила лишь одной цели — казаться особенной, чтобы иметь повод отлынивать от домашней работы. Зачем напрягать мозги ради семейного дела, если можно жить на всем готовом?

При этом она действительно верила в свою исключительную красоту. Собираясь в аптеку семьи Ци, она нацепила лучшие шпильки и надела самое нарядное платье, намереваясь затмить всех присутствующих дам. Знай Чжан-ши, о чем думает ее невестка, она бы, наверное, отправила ее обратно к родителям в тот же миг.

Но стоило им войти, как Цянь-ши первым делом увидела Е Цзяо и Мэн-ши. В плане природной красоты они были свежее, в плане украшений — изысканнее. Она проигрывала им по всем статьям. Задуманный эффект — снять вуаль и услышать восторженные вздохи — пошел прахом. Цянь-ши начала тихонько всхлипывать, отчего у Чжан-ши запульсировало в висках.

Поскольку вокруг было много любопытных глаз, Чжан-ши, не желая устраивать сцену, вывела невестку из залы в коридор у сада и зашипела:

— Дома можешь ныть сколько влезет, но не смей позорить меня на людях!

Цянь-ши чувствовала себя безмерно обиженной, хотя и не могла толком объяснить почему. От выговора ей стало еще горше. Чжан-ши едва сдерживалась, чтобы не отвесить ей пощечину, но помнила, как сын дрожит над этой «хрупкой фиалкой». Старший сын Чжан-ши как раз беседовал с другими купцами впереди, и если бы он узнал, что мать обидела его жену, поднялся бы шум на всю округу.

— Вытри слезы, — сквозь зубы велела Чжан-ши. — Я знаю, что ты хотела показать себя, но не стоит так убиваться. Если Да-лан увидит тебя в таком состоянии, у него сердце разорвется.

Цянь-ши обиженно взглянула на свекровь и прошептала:

— Матушка, мне просто не по себе.

«Не по себе от чего? От того, что другие красивее тебя?» — подумала Чжан-ши. Какая глупость — завидовать тому, что дано от природы. Но вслух она сказала другое:

— Твой Да-лан всегда рядом с тобой, а что есть у этой Е-ши? Около Нового года ко второму молодому господину Ци снова звали лекаря. Говорят, он при смерти. Какой бы красавицей она ни была, скоро станет вдовой.

Чем больше Чжан-ши говорила, тем больше сама в это верила, вспоминая обиду, нанесенную ей Лю-ши в храме. Наверняка та просто делала хорошую мину при плохой игре.

Цянь-ши замерла, а затем на ее лице промелькнула тень улыбки:

— Правда?

— Стану я тебе врать, — Чжан-ши решила воспользоваться моментом, чтобы наставить невестку. — Если будешь добра к Да-лану, впереди тебя ждет долгая и счастливая жизнь. Он у нас здоров и крепок, грех жаловаться. Зачем тебе мериться с той, чья судьба столь печальна?

Цянь-ши закивала, ее слезы мгновенно высохли. Казалось, чужое несчастье чудесным образом исцелило ее душевные раны. Успокоившись, свекровь и невестка вернулись обратно, словно ничего не произошло, не подозревая, что их разговор от начала до конца слышал Е Пинжун, стоявщий в тени за углом.

Е-да-лан прищурился, его кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки, а челюсти свело от ярости.

В зале на появление и уход Чжан-ши с невесткой никто не обратил особого внимания — они не были важными гостями. До наступления благоприятного часа оставалось еще немного времени, и Дун-ши распорядилась подать новые угощения.

На этот раз гостям поднесли горячий десерт из красной фасоли. Фасоль была разварена до нежнейшего состояния, протерта через сито, чтобы избавиться от шелухи, и смешана с мелкозернистым сахаром. В каждой чаше плавали белоснежные шарики из клейкого риса, украшенные россыпью измельченных цукатов. Блюдо было густым, сладким и удивительно согревающим.

Многие гости про себя отметили, что семья Ци, должно быть, заработала немало денег. Сахар был дорогим удовольствием, и даже в зажиточных домах такие сладости не ели каждый день, а здесь ими щедро угощали всех подряд.

Е Цзяо не придала этому значения. Утром она съела несколько мясных булочек, поэтому была не слишком голодна. Отведав одну порцию ради интереса, она отставила чашу. Мэн-ши тоже лишь пригубила десерт. Заметив мелькнувшую за окном тень, она посмотрела на Е Цзяо и, увидев, что та закончила, отложила ложку.

— Цзяо-нян, если ты не занята, не согласишься ли составить мне компанию в саду? — с улыбкой спросила она. — Погода чудесная, и мне очень любопытно посмотреть, как выглядят эти «Цветы удачи», о которых вы говорили.

Е Цзяо повернулась к Дун-ши:

— Чунлань, ты пойдешь с нами?

— Идите пока вдвоем, — улыбнулась та. — Я закончу здесь с делами и присоединюсь к вам.

Е Цзяо радостно кивнула и вместе с Мэн-ши и служанкой Сяо Су направилась в задний сад. Однако Мэн-ши пришла туда вовсе не ради цветов. Она лишь хотела оказать услугу Е Пинжуну. Увидев его фигуру в отдалении, Мэн-ши замедлила шаг и остановилась.

Е Цзяо с удивлением посмотрела на него:

— Брат? Что ты здесь делаешь?

Она не видела его раньше у лотка для игры в гуаньпу и не знала, что он служит охранником у Чу Чэнъюня и Мэн-ши. Е Пинжун не хотел втягивать сестру в свои дела, поэтому не стал ничего объяснять. Он лишь слегка поклонился Мэн-ши:

— Госпожа, могу ли я переговорить с сестрой наедине?

Мэн-ши кивнула — именно ради этого она и привела Е Цзяо — и, не задавая вопросов, отошла в сторону, делая вид, что увлеченно разглядывает бутоны.

Е Цзяо подошла к брату. Не успела она открыть рот, как Е Пинжун глухо произнес:

— Цзяо-нян, сколько же ты натерпелась за эти годы...

Е Цзяо опешила. Она подняла голову и увидела, что глаза сурового воина наполнились слезами, а смотрит он на нее с нескрываемой болью и жалостью.

Маленький женьшень плакала редко — разве что когда сильно переживала за Ци Юня. В остальное время ее жизнь была вполне комфортной, и причин для слез не находилось. Видеть, как этот огромный мужчина готов разрыдаться, было для нее в новинку. Она поспешно протянула ему свой платок:

— Мне вовсе не было тяжело, правда! Моя жизнь сейчас очень хорошая. Брат, не плачь, на улице холодно, глаза воспалятся.

Ее мягкий, полный искренней заботы голос заставил Е Пинжуна расчувствоваться еще сильнее. За долгие годы на войне он привык ходить по краю могилы. О его жизни никто не заботился, и сам он ее не ценил. Кто бы мог подумать, что кто-то проявит к нему такую простую нежность?

Только его маленькая сестренка могла так за него переживать. А он... он не защитил ее перед уходом, оставил на растерзание подлому второму брату, из-за которого она столько перенесла.

В своем воображении Е Пинжун уже нарисовал картину горькой судьбинушки сестры, но усилием воли сдержал слезы. Он не был человеком сентиментальным, просто чувства на мгновение взяли верх. Не решаясь осквернить чистый платок сестры, он просто вытер глаза пальцами и серьезно произнес:

— Цзяо-нян, тебе не нужно бояться семьи Ци. Сейчас я — тися седьмого ранга. Пусть я и не гражданский чиновник, но нахожусь на жалованье у казны. Если я настою на вашем хэли [1], семья Ци не посмеет удерживать тебя силой.

— Хэли?.. — Е Цзяо замерла и решительно покачала головой. — Брат, я не хочу расторгать брак.

Е Пинжун, уже убедивший себя в ее страданиях (особенно после того, как наслушался слухов о больном Ци Юне), решил, что сестра просто слишком добра и не хочет обременять его своими проблемами.

— Все знают, что Ци-эр-лану недолго осталось, — убеждал он. — Наш второй брат — подонок, но я тебя в обиду не дам. Если захочешь, я буду заботиться о тебе всю жизнь. Захочешь жить самостоятельно — помогу тебе оформить статус женского домохозяйства.

Е Цзяо не совсем понимала, что такое «женское домохозяйство», но она видела, что брат впал в глубокое заблуждение. Он искренне любил ее, просто эта любовь приняла немного странную форму. Маленький женьшень не любила недомолвок — если есть недопонимание, его нужно устранить сразу.

Она посмотрела прямо в глаза брату и серьезно ответила:

— Брат, каждое мое слово — правда, я тебя не обманываю. Раньше муж и впрямь был слаб здоровьем, но сейчас он совсем поправился. Свекровь меня любит, в семье мир и согласие между братьями. Клянусь, меня никто не обижает.

Е Пинжун молчал, внимательно изучая ее лицо. Е Цзяо не боялась его неверия, она знала только одно:

— Я не соглашусь на хэли. Я хочу прожить с мужем всю жизнь.

Голос ее звучал мягко, но в нем была такая твердость и ясность, что уверенность Е Пинжуна пошатнулась.

В этот момент Сяо Су, которая не смела мешать их разговору, заметила вдалеке Те Цзы, машущего ей рукой. Она поспешила к хозяйке:

— Вторая молодая госпожа, второй молодой господин прибыл!

Лицо Е Цзяо мгновенно озарилось радостью, словно у нее за спиной выросли крылья.

— Брат, пусть муж сам тебе все скажет! — воскликнула она. — Он всегда говорит очень разумно, он объяснит тебе все гораздо лучше меня.

Е Пинжун был потрясен известием о приезде Ци Юня. Согласно слухам, тот был прикован к постели и дышал на ладан, ожидая своего часа. И вдруг этот человек самолично приехал сюда?

Увидев, как Е Цзяо вместе с Сяо Су бежит к воротам, Е Пинжун размашистым шагом последовал за ними.

Для остальных гостей появление экипажа Ци Юня тоже стало огромным сюрпризом. Те сплетни, что слышал Е Пинжун, были известны всем. Ци Юнь так долго не показывался на людях, что даже хвалебным речам управляющих никто не верил. В народе говорили, что он либо живой труп, либо выглядит настолько ужасно и свирепо, что одним своим видом может до смерти напугать ребенка.

Любопытство взяло верх: даже знатные дамы, сидевшие в зале, вышли на галерею, вытягивая шеи, чтобы взглянуть на таинственного Ци-эр-лана.

Как раз когда Е Цзяо подбежала к воротам, карета Ци Юня остановилась. Те Цзы бросился вперед, подставил скамеечку и откинул полог, намереваясь помочь хозяину выйти, но изнутри раздалось спокойное:

— Не нужно.

Голос мужчины был глубоким и приятным; в нем больше не было болезненной хрипоты — он звучал чисто и ясно, подобно звону камня, упавшего в родниковую воду.

Когда Ци Юнь вышел из кареты, вокруг на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Е Пинжун невольно замедлил шаг и замер, ошеломленно глядя на своего названого зятя.

Ци Юнь стоял перед ними — спокойный, статный, с ясным взглядом. Прекрасный и благородный, словно нефритовое дерево, овеваемое весенним ветром.

[1] Хэли (和离, hélí) — расторжение брака по взаимному согласию сторон.

[[image:/storage/reader-images/a8115f3951b596693566beab158073d5551c752a.png]]

В глубине души Е Пинжун много раз представлял себе, что же за человек этот Ци Юнь. Одни говорили, что он неизлечимо болен, другие — что его лицо отвратительно, третьи и вовсе утверждали, что он от рождения уродлив и покалечен. В общем, он никак не походил на нормального человека.

Впрочем, Е Пинжун прекрасно понимал: как только начинают ходить слухи, они неизбежно теряют свой первоначальный вид.

Однако то, что этот человек с рождения слаб здоровьем и постоянно сидит на отварах да пилюлях, было чистой правдой. Е Пинжун по умолчанию считал, что это, должно быть, тощий и иссохший доходяга.

Он не хотел, чтобы его младшая сестренка жила с человеком, балансирующим на грани жизни и смерти. В этот раз, тайно приехав к Е Цзяо, он и не собирался позволять ей возвращаться обратно. Е Пинжун изначально планировал сам пойти к семье Ци на переговоры и заставить их подписать письмо о полюбовном разводе, а ванфэй Мэн-ши уже пообещала, что позволит его младшей сестре остаться при ней.

Но теперь, стоило Ци Юню появиться, как все его прежние фантазии разбились в пух и прах!

Надо сказать, что хотя Ци Юнь и родился больным, это не помешало ему вырасти. Он был высокого роста и выглядел весьма статным. Когда Е Цзяо впервые увидела его, если бы Ци Юнь не стоял на коленях во время свадебной церемонии, будучи не в силах подняться, маленький жэньшэнь, вероятно, даже не поняла бы, что этот высокий мужчина неизлечимо болен.

Теперь же маленький жэньшэнь так хорошо выходила Ци Юня, что благодаря здоровому сну у него даже исчезли темные круги под глазами. И хотя его лицо оставалось бледнее, чем у обычных людей, в нем больше не было мрачности и болезненной желтизны.

К тому же, он от природы был хорош собой, а привлекательные люди всегда производят совершенно иное впечатление.

Раньше, когда цвет его лица был плохим, его немногословность казалась мрачной и жестокой. Но теперь, когда его лицо приобрело более здоровый оттенок и стали заметны его красивые, выразительные черты, этот тихий человек стал казаться просто спокойным и невозмутимым. И даже легкий холодок между бровей теперь делал его похожим на благородного мужа, прекрасного, как нефрит.

Впрочем, многие люди, вдоволь наахавшись над тем, что Ци-эр-лан красив, как Пань Ань [1], мысленно ворчали:

«И кто сказал, что Ци-эр-лан при смерти? Разве он похож на умирающего?»

«А еще говорили, что его видом можно пугать плачущих по ночам детей. Да ладно вам, кого можно напугать такой внешностью?»

«Говорят, раньше семья Ци, подыскивая жену для второго молодого господина, сваталась ко многим семьям, но все отказывали. В итоге, повезло какой-то деревенской девчонке. Теперь, глядя на него, право, непонятно, о чем думала семья Ци! Вывели бы они этого второго господина Ци на люди пораньше, глядишь, очередь из желающих выдать за него свою дочь растянулась бы до самого конца улицы!»

Особенно когда Ци Юнь спускался с повозки, и из-под мехового плаща показался его белый парчовый халат — трудно было не задуматься о том, насколько красивым и одухотворенным будет этот человек, если снимет тяжелые меха.

Сам же Ци Юнь совершенно не обращал внимания на окружающих. Сойдя с повозки, он лишь целеустремленно искал глазами свою Цзяо-нян.

Ему было абсолютно безразлично, что о нем думают другие. В конце концов, если бы людская молва действительно могла плавить золото, он бы уже давно умер от их пересудов, и не дожил бы до сегодняшнего дня.

Но Ци Юнь очень дорожил своей женой. Пусть даже Ци-эр-лан не знал, как именно его маленький жэньшэнь смогла его выходить, он понимал: только женившись на Цзяо-нян, он пошел на поправку.

Будь то из-за того, что Цзяо-нян приносила большую удачу, или по какой-то иной причине — так или иначе, Ци Юнь признавал только Е Цзяо, и в его глазах больше никого не существовало.

Он только что отправил Те Цзы первым сойти с повозки и разыскать Е Цзяо именно потому, что немного за нее волновался.

На самом деле, Е Цзяо выходила из дома не в первый раз. Будь то поездка к Дун-ши или поход на праздник фонарей — Е Цзяо всегда брала с собой Сяо Су и уходила, так что повода для беспокойства совершенно не было.

Хотя Ци Юнь каждый раз давал ей множество наставлений, в дороге за ней присматривал кучер, а на месте заботилась Дун-ши, поэтому он не слишком ее контролировал. В конце концов, он не был из тех мужей, кто ежеминутно следит за женой, безо всякой на то причины лишая ее свободы.

Но в этот раз Ци Юнь во второй раз покинул пределы поместья Ци. В прошлый раз его сопровождала Е Цзяо, и путь показался ему коротким. А теперь он ехал один, и та же самая дорога до города показалась ему невероятно длинной.

К тому же Ци Юнь с каждой минутой волновался все больше, боясь, что Е Цзяо будет плохо питаться, плохо одеваться и не сможет поладить с окружающими.

И вот, еще не доехав до места, он велел Те Цзы поскорее спуститься и посмотреть. Даже когда слуга вернулся и сказал, что с Е Цзяо все в порядке, Ци Юнь все равно захотел увидеть свою жену в первую же секунду.

А у входа в аптеку Е Цзяо уже протиснулась сквозь толпу.

Е Пинжун пристально разглядывал Ци Юня и вдруг смутно припомнил, что уже видел эту шубу раньше. Просто он никак не мог вспомнить, где именно. Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как его сестренка уже побежала к Ци Юню.

На Е Цзяо была красная накидка с белой меховой оторочкой на воротнике, которая забавно подрагивала, когда она бежала. Выглядела девушка очаровательно.

Ци Юнь же бессознательно раскинул руки и подхватил бросившуюся к нему Е Цзяо. Его фигура слегка пошатнулась.

К счастью, маленький жэньшэнь помнила, что ее муженек слаб здоровьем, и быстро потянула его за руку, помогая обрести равновесие. Затем она подняла голову и спросила:

— Сянгун, почему ты не надел шапку?

В прошлый раз, когда они с Ци Юнем выходили в город, она так хорошо его одела, укутав плотно-плотно, чтобы не продуло. А теперь на Ци Юне не было той шапки из кроличьего меха.

У Те Цзы от этих слов дрогнул уголок глаза.

Качество той шапки было превосходным, вот только она сидела слишком уж плотно. Если ее надеть, кроме глаз и рта, ничего не было видно.

Те Цзы всегда восхищался своим молодым господином. Независимо от того, был ли Ци Юнь здоров или болен, раньше мальчик восхищался тем, как мужественно он боролся за жизнь во время болезни, испытывая при этом некий трепет. А теперь он восхищался тем, как мастерски тот управляет столь обширным торговым делом.

Но как бы там ни было, Те Цзы считал, что огромный меховой шар выглядит действительно немного странно. В этот раз они приехали, чтобы поддержать Фан Ли в аптеке. Если укутать Ци Юня так же пушисто, как в день праздника фонарей, эффект будет прямо противоположным.

Услышав ее слова, Ци Юнь не удержался и, протянув руку, погладил свою Цзяо-нян по макушке, мягко произнеся:

— Ничего страшного. На улице заметно потеплело, и сегодня нет ветра. Мне захотелось почувствовать себя немного свободнее.

Если бы это был кто-то другой, Е Цзяо прислушалась бы к этим доводам, но когда дело касалось Ци Юня, она волей-неволей начинала нервничать.

Взяв руку Ци Юня и согревая ее в своих ладошках, Е Цзяо тихо сказала:

— Тогда давай поскорее зайдем внутрь, не стоит задерживаться на улице. Чунлань приготовила суп из красной фасоли, он отлично согревает. Я знаю, что ты не любишь сладкое, но в этот раз тебе нужно немного поесть, чтобы согреться.

Ци Юнь едва заметно приподнял уголки губ:

— Хорошо, я слушаюсь Цзяо-нян.

Е Цзяо не стала задерживаться возле него. Как обычно дома: если у Ци Юня были дела, Е Цзяо ему не мешала.

Ци Юнь же подробно проинструктировал Сяо Су, велев ей заботиться о Е Цзяо, и только после этого отпустил ее руку. Сам же он отправился искать управляющего Фан Ли, а также приветствовать купцов, пришедших поздравить с открытием аптеки.

Возвращаясь, Е Цзяо не увидела Е Пинжуна и немного удивилась. Но вскоре она встретила Мэн-ши и вместе с ней вернулась в главную залу.

К этому моменту в комнате уже не было так спокойно, как раньше — там царило необычайное оживление.

Когда Е Цзяо и Ци Юнь только что разговаривали, все присутствующие женщины это видели. Ци Юнь оказался красивым и одухотворенным, совсем не таким, как в слухах, но это не заставило бы их сильно переживать.

Каким бы красивым он ни был, это чужой муж, и к ним он не имеет никакого отношения. Максимум — это повод для сплетен и лишнее подтверждение того, что слухам нельзя слепо верить.

Но видя, как искренне он заботится о Е Цзяо, они подумали, что недавние разговоры о том, что он каждый день рисует ей брови, должно быть, правда. Вот это уже задело дам из внутренних покоев за живое.

Каждая первая хотела расспросить Е Цзяо о ее искусстве управления мужем. Они мечтали научиться этому прямо сейчас, чтобы, вернувшись домой, приструнить своих собственных благоверных, которые целыми днями только и думали о том, чтобы взять себе наложницу потоньше станом да помоложе.

Дун-ши разгадала их мысли и, опередив их, вместе с Мэн-ши усадила Е Цзяо, устроившись по обе стороны от нее. Они завели беседу, с виду обсуждая цветы и травы, но на самом деле их целью было заткнуть рты остальным, чтобы те не донимали девушку.

К счастью, большинство присутствующих дам были тактичны. И хотя им было любопытно, они не стали назойливо приставать с вопросами. Вскоре в комнате восстановилась прежняя атмосфера.

Вот только среди них была Цянь-ши, которая не отрываясь смотрела в окно, совершенно неподвижно. Окружающим даже становилось больно за ее шею.

Чжан-ши на самом деле тоже немного злилась. В конце концов, она много лет использовала слабое здоровье Ци Юня, чтобы бить по больному месту Лю-ши. А теперь, когда она вживую увидела Ци-эр-лана, и он оказался столь выдающимся юношей, раздражение Чжан-ши было вполне естественным.

Она всегда думала, что, хотя во всем остальном уступает Лю-ши, уж в здоровье детей она точно может ее превзойти.

Кто бы мог подумать, что теперь и в этом она проиграет! Чжан-ши, естественно, чувствовала досаду.

Но какой бы досадной ни была ситуация, она не теряла лица. В отличие от ее невестки Цянь-ши, которая смотрела наружу, словно обезумевшая. Чжан-ши несколько раз дернула ее за рукав, но так и не смогла вернуть душу этой женщины обратно в тело. В конце концов, Чжан-ши ничего не оставалось, как сильно ущипнуть Цянь-ши, чтобы та пришла в себя.

Цянь-ши от боли чуть не расплакалась, слезы смкопились в уголках ее глаз. Но в итоге пролились они вовсе не из-за этого щипка.

В свое время, будучи еще незамужней девицей в родительском доме, она знала, что второй молодой господин из семьи Ци собирается жениться. В то время все говорили, что Ци-эр-лан свиреп, словно злой дух, и вообще не похож на человека. Конечно, Цянь-ши смотрела на него свысока. Тем более, все вокруг твердили, что семья Ци ищет невесту для «чунси». Как могла гордая и надменная Цянь-ши согласиться стать женой для отведения беды?

На самом деле, таких, как Цянь-ши, было немало. Теперь же остальные просто вздыхали о том, как повезло Ци-эр-лану: он выкарабкался, и теперь его ждет светлое будущее. А может, заодно хвалили и Е Цзяо за то, что она хорошо о нем заботится, и называли ее добродетельной женой.

Если говорить о настоящем сожалении, то вряд ли кто-то действительно жалел. В конце концов, тогда Ци Юнь был так болен, что находился при смерти. Кто бы по своей воле бросился выходить замуж за человека, который стоял одной ногой в могиле?

То, что он теперь выздоровел — это удача самого Ци Юня и счастливый жребий Е Цзяо. Будь на ее месте любая из них, она бы уже давно стала вдовой.

Но Цянь-ши была другой. У нее были огромные амбиции, но при этом мелочный ум. То, что другие считали само собой разумеющимся, ей казалось личной потерей. В ее голове билась только одна мысль: если бы тогда она согласилась на брак с семьей Ци, разве этот прекрасный, как нефрит, мужчина не был бы сейчас ее мужем?

Чем больше она об этом думала, тем обиднее ей становилось. Слезы градом покатились из глаз, смачивая тонкую вуаль на ее лице.

Чжан-ши не знала, что ее невестка страдает от неразделенной любви к чужому мужу, но ей казалось, что та плачет совершенно неподобающим образом. Окружающие смотрели на них со смехом. У Чжан-ши не было выхода, кроме как схватить Цянь-ши и увести. Похоже, по возвращении домой им не избежать скандала.

Они сидели далеко от Е Цзяо, и маленький жэньшэнь даже не взглянула в их сторону. Она увлеченно говорила Дун-ши:

— Ты хочешь разбить на заднем дворе сад с лекарственными растениями и цветами? Это здорово! Когда он будет готов, я хочу прийти посмотреть. Обязательно нужно посадить что-нибудь хорошее.

Дун-ши, естественно, согласилась:

— Даже если бы ты не попросила, я бы все равно позвала тебя. Цзяо-нян, за что бы ты ни взялась, все пускает корни и расцветает, это просто удивительно.

Мэн-ши с улыбкой добавила:

— Цзяо-нян и в гуаньпу раньше выигрывала каждый раз. Одно это уже говорит о том, что она родилась под счастливой звездой.

Тем временем на улице стало шумно. Дун-ши поднялась и сказала:

— Приближается благоприятное время. Наверное, снаружи уже подготовили петарды, а также танцы дракона и льва. Пойдемте посмотрим вместе.

Дамы во внутренней зале также стали подниматься и подходить к окнам, чтобы насладиться зрелищем и приобщиться к праздничной атмосфере.

В передней же части двора Ци Юнь прекрасно ладил с различными купцами. Одной лишь принадлежащей ему винной лавки было достаточно, чтобы многие подходили к нему завязать разговор и наладить связи.

Однако, когда начали взрывать петарды, Ци Юнь не стал выходить наружу и присоединяться к суматохе. Хоть он уже и не был настолько слаб, чтобы падать от легкого дуновения ветра, здоровье его все еще было хрупким. Запах порохового дыма вызывал у него неприятные ощущения, поэтому он заранее удалился, уйдя на задний двор.

Но как только он вошел туда, то увидел стоящего там высокого мужчину.

Остановившись, Цинь встретился с этим человеком сложным взглядом. Ци-эр-лан едва заметно улыбнулся и ровным голосом спросил:

— Цзяо-нян сейчас в задней комнате. Вы ищете ее?

Е Пинжун невольно вскинул брови:

— Вы меня знаете?

— Ранее я находился возле чайной, — прямо ответил Ци Юнь, ничего не скрывая. Подразумевалось, что он видел момент, когда брат с сестрой признали друг друга.

Только теперь Е Пинжун вспомнил, что тоже видел Ци Юня. Просто тогда Ци Юнь был укутан так плотно, что не было видно даже лица, и он почти сливался с ночной темнотой. Неудивительно, что Е Пинжун не смог его узнать сейчас.

Однако в этот раз Е Пинжун пришел не к Е Цзяо, а специально искал его:

— Я только что виделся с Цзяо-нян и хотел убедить ее развестись с тобой по обоюдному согласию.

Выражение лица Ци Юня не изменилось, лишь на дне его глаз мелькнул холодный блеск. А Е Пинжун продолжил:

— Но она ответила, что останется с тобой на всю жизнь.

[1] Пань Ань (潘安, Pān Ān) — известная историческая личность, древнекитайский литератор, чье имя стало нарицательным эталоном невероятной мужской красоты.

Ци Юнь на мгновение опешил; морщинки между его бровей разгладились, а уголки губ слегка приподнялись.

Для него Е Пинжун был старшим братом Е Цзяо, поэтому он, естественно, должен был относиться к нему с уважением. К тому же, одного взгляда на Е Пинжуна было достаточно, чтобы понять: он человек непростой, сдержанный и опытный.

Ци Юнь прекрасно знал, что Е-эр-лан нехороший человек, да и вся та семейка насквозь прогнила. Поэтому возвращению Е-да-лана Ци Юнь был искренне рад. В конце концов, этот человек — родня его Цзяо-нян. Что бы ни случилось с ним самим в будущем, у Цзяо-нян будет на кого опереться, и это уже большое благо.

Вот только Е Пинжун при первой же встрече потребовал от них хэли. В этот миг сердце Ци Юня ушло в пятки. Когда до этого в чайной лавке Е Цзяо обмолвилась, что этот брак был заключен не по ее воле, Ци Юнь испытал лишь удивление и печаль, но ни капли гнева. Ведь это была Цзяо-нян, та, кого он хранил в самом сердце, та, кого он будет защищать во что бы то ни стало.

Но сейчас, когда об этом заговорил Е Пинжун, первой мыслью Ци Юня было — как заставить его замолчать? В мгновение ока в его голове пронеслось несколько планов.

К счастью, Е Пинжун добавил следующую фразу, отчего омрачившееся было настроение второго молодого господина Ци вновь прояснилось, словно солнце выглянуло из-за туч. И все же, после столь резких перепадов от отчаяния к радости, в выражении лица Ци Юня скользнула легкая беспомощность:

— Неудивительно, что вы с Цзяо-нян — родные брат и сестра.

Услышав это, Е Пинжун хмыкнул и лишь затем спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Ци Юнь ничуть не рассердился, лишь слегка улыбнулся:

— Ваши слова бросают из одной крайности в другую, до смерти пугая людей.

Е Пинжун, услышав это, тоже опешил.

А затем вспомнил, как Е Цзяо тогда в чайной лавке порывисто изъяснялась. Не нужно было много думать, чтобы понять: его новоиспеченного зятя в тот момент, должно быть, прошиб холодный пот. Особенно если учесть, что этот человек, только что демонстрировавший перед чужими людьми благородство и непоколебимость, терял всю свою невозмутимость при одном лишь упоминании о Е Цзяо. Было ясно, что девушку занимает значительное место в его сердце.

Подумав об этом, Е Пинжун невольно приподнял уголки губ.

На самом деле Е-да-лан уже растерял все то недоумение и гнев, с которыми пришел. Он не был безрассудным грубияном, не желающим слушать доводы рассудка. Его прежнее недовольство Ци Юнем во многом основывалось на уличных слухах. Теперь же, когда стало ясно, что слухам нельзя верить безоговорочно, а Е Цзяо глубоко привязана к Ци Юню, у него не осталось причин заставлять ее согласиться на хэли.

В конечном итоге, все поступки Е Пинжуна были продиктованы заботой о Е Цзяо — он ни на йоту не желал, чтобы она страдала. И теперь, видя, что Ци Юнь статен, учтив в речах и находится в прекрасных отношениях с Е Цзяо, ему совершенно не было нужды становиться злодеем, разлучающим влюбленных.

Однако Е Пинжун быстро взял себя в руки, улыбка исчезла, и он вновь принял серьезный вид.

Заметив это, Ци Юнь понял: хотя этот человек и оставил мысли разлучить его с Цзяо-нян, как родственник со стороны жены, Е Пинжун просто обязан был проявить строгость и сделать ему внушение. В конце концов, изначально семьи Е и Ци нельзя было назвать равными по статусу, и Цзяо-нян, по сути, не имела поддержки со стороны своей семьи.

Но теперь вернулся Е Пинжун. И хотя Ци Юнь все еще не знал точно, каково его положение, было очевидно, что теперь он не тот, что прежде. Разумеется, нужно было расставить все по своим местам, чтобы семья Ци знала: у Е Цзяо тоже есть крепкий тыл.

Е Далан устремил свой тигриный взор на Ци Юня и произнес глубоким голосом:

— Я отсутствовал много лет и мало знаю о том, как живет моя младшая сестра. Найдется ли у зятя время поговорить со мной об этом?

Ци Юнь как раз тоже нуждался в возможности поговорить с Е Пинжуном начистоту, поэтому согласился:

— Хорошо, давай найдем тихое место, присядем и побеседуем. — Сказав это, Ци Юнь повернул голову к Те Цзы: — Не ходи за нами.

Те Цзы вообще-то собирался пойти следом, но, услышав слова Ци Юня, так и застыл на месте, беспомощно глядя, как Е Пинжун и Ци Юнь уходят вдаль. Постояв немного на месте, он развернулся и зашагал в сторону заднего зала.

К этому времени большинство дам уже разошлись. Остались в основном те, кто вел дела с аптекой семьи Ци — они планировали воспользоваться случаем и перекинуться еще парой слов с Дун-ши.

Кому угодно было ясно: аптека семьи Ци сейчас процветает как никогда. Того факта, что три заведения объединились в одно, было достаточно, чтобы понять — в будущем дело будет расширяться. И сейчас — самый лучший момент для того, чтобы наладить с ними торговые связи.

Дун-ши обычно не вмешивалась в дела лавок, в основном оставляя управление Фан Ли. Сама же она занималась исключительно закупкой и отправкой лекарственных трав. Учитывая, что управляющим садом целебных трав был ее отец, ей было удобно вести эти дела.

Впрочем, общение между дамами нынче было устроено именно так: связи, налаженные во внутренних покоях, чаще всего приносили пользу делам мужей, поэтому к этому нельзя было относиться халатно.

Но эти негласные правила никак не связывали Е Цзяо и Мэн-ши.

Мэн-ши — потому что по статусу она была ванфэй. Пусть сейчас из-за безвыходного положения она скрывалась среди простых горожан, но в глубине души она никогда не планировала становиться женой торговца. Выходы в свет были для нее лишь способом развеять скуку.

Что же касается Е Цзяо, то Ци Юнь сейчас находился на пике успеха. Как к его жене, остальные и так не успевали к ней подлизываться, так что Е Цзяо не было нужды вникать во все эти хитросплетения.

Вот только главной героиней сегодняшнего дня была Дун-ши. Поэтому она была загружена заботами, а Е Цзяо и Мэн-ши казались совершенно свободными.

Мэн-ши маленьким молоточком колола грецкие орехи. Выудив целое ядро, она протянула его сидевшей рядом Е Цзяо.

Е Цзяо взяла орех с некоторым удивлением:

— Хуэй-нян, какие у тебя ловкие руки! Как тебе удается достать его совершенно целым? Я каждый раз разбиваю в крошку.

Мэн-ши едва заметно улыбнулась, взяла платок, чтобы вытереть руки, и ответила:

— Просто дело привычки. Иногда дни тянутся так скучно, что начинаешь вникать в такие мелочи — вот и появляется опыт.

— Будет время — научи меня, — Е Цзяо разделила орех на две половинки, одну отдала Мэн-ши, вторую оставила себе и отправила в рот.

Мэн-ши, однако, есть не стала. Она посмотрела на Е Цзяо и с улыбкой спросила:

— Цзяо-нян, мне вот любопытно, как ты обычно ладишь с молодым господином Ци, раз уж у вас царит такая супружеская гармония?

Е Цзяо моргнула и, казалось, всерьез задумалась:

— Хорошо едим, хорошо спим, здоровье мужа поправилось — вот и живется нам хорошо.

Эти слова Е Цзяо произнесла совершенно искренне. В конце концов, маленький женьшень только и занималась тем, что утром думала, что поесть в обед, в обед — что на ужин, а в перерывах заботливо выращивала свои целебные цветы да каждый день держала мужа за руку, исцеляя его недуг.

Здоровье Ци Юня всегда было главной заботой Е Цзяо. Что касается остального, она не считала, что делает что-то особенное. Но для ушей Мэн-ши эти слова прозвучали так, что ее лицо слегка обдало жаром. Маленький женьшень с некоторым удивлением посмотрела на нее:

— Хуэй-нян, тебе жарко?

Мэн-ши слегка покачала головой, вытерла лицо платком и ответила:

— Ничего страшного. Наверное, просто паста из красных бобов, которую я только что ела, оказалась горячей, вот меня немного и бросило в жар.

Услышав это, Е Цзяо улыбнулась:

— Но если говорить о моих повседневных делах, то Чунлань на самом деле здорово мне помогла.

Дун-ши, только что закончившая общаться с дамами и с трудом вырвавшаяся, чтобы выпить чаю и перевести дух, услышав, что говорят о ней, со смехом спросила:

— Что это вы обо мне говорите? Если шепчетесь у меня за спиной и говорите гадости, я этого так не оставлю!

Маленький женьшень с улыбкой склонила голову:

— Говорю о том, что ты мне подарила. Это очень помогло и отлично скрашивает время! Разве Хуэй-нян не говорила, что ей скучно? Почему бы тебе не подарить ей то же самое, чтобы ей было чем заняться?

От этих слов Дун-ши опешила.

Подарила она? И это скрашивает время...

Первое, что пришло на ум Дун-ши, была книга «Шесть чудес цветочного строя», которую она подарила ей еще до Нового года. Книга эта и правда занятная, может прогнать скуку и весьма способствует супружеской гармонии, но… Дун-ши невольно тихонько откашлялась:

— Цзяо-нян, такие вещи кому попало не дарят.

Е Цзяо удивилась:

— Разве? Мы ведь недавно вырастили целую клумбу целебных цветов. Некоторые из них очень легко сажать, да и просто посмотреть на них приятно.

Так вот о чем шла речь.

Дун-ши дважды сухо кашлянула, мысленно отругав себя за то, что средь бела дня ей в голову лезут всякие непристойности. Однако на ее лице расцвела улыбка:

— Ах, ты про целебные цветы! Я как раз собиралась подарить их сегодняшним гостьям. Хуэй-нян, если они тебе по душе, выбери потом те, что полегче приживаются. И пусть они не такие яркие, как розы или пионы, зато большинство из них полезны для здоровья. Посадишь — будет тебе забава.

Мэн-ши с улыбкой кивнула, встала, чтобы поблагодарить, а затем снова села и взялась за молоточек колоть орехи.

В этот момент Е Цзяо заметила вошедшего Те Цзы. Вот только слуга всегда неотступно следовал за Ци Юнем. Увидев его одного, Е Цзяо поманила его рукой и спросила:

— Почему ты один? Где сянгун?

Те Цзы честно ответил:

— Только что молодой господин встретил на заднем дворе высокого и крепкого мужчину, который назвался братом второй молодой госпожи. Молодой господин сказал, что им нужно кое-что обсудить, и не велел мне идти за ними.

Услышав это, Е Цзяо сразу поняла, что столкнулись Е Пинжун и Ци Юнь. Маленький женьшень мысленно сравнила комплекцию обоих, и ее тут же охватила тревога. Она ведь не знала, что Е Пинжун уже признал Ци Юня. Все ее мысли занимала непреклонность старшего брата, когда он заговорил о хэли, и его высокий, могучий вид.

Ее муж был хорош всем, вот только телосложением слабоват, да и болезнь еще не до конца отступила — сейчас он был совсем хрупким. Старший брат, конечно, любит ее, это правда. Но если они не сойдутся в словах и вспыхнет ссора, брату-то ничего не сделается, а вот мужу придется туго!

Е Цзяо торопливо скомандовала:

— Быстро возвращайся! Иди и присмотри за ним, как бы чего не вышло.

— Но, молодая госпожа, молодой господин запретил мне...

— А я велю тебе идти! Живо!

Те Цзы остолбенел. Ему-то казалось: ну что может случиться, если родственники собрались поболтать? Но видя такой настрой Е Цзяо, он немедленно развернулся и побежал.

В конце концов, молодой господин всегда слушается молодую госпожу. Конечно, молодой господин бывает страшен в гневе, но если не послушаться молодую госпожу, гнев молодого господина будет по-настоящему пугающим.

Однако не успел Те Цзы выбежать, как вскоре вернулся обратно.

Е Цзяо поспешно спросила:

— Ты почему опять вернулся?

Мальчик указал на улицу:

— Молодой господин велел мне позвать молодую госпожу. Сказал, что уже поздно и пора возвращаться. Экипаж ждет снаружи.

Дун-ши видела, что Е Цзяо переживает за Ци Юня, поэтому поднялась и произнесла:

— Цзяо-нян, я тоже смотрю, что время уже позднее. Не буду тебя сегодня задерживать, на днях сама к тебе загляну.

Мэн-ши ничего не сказала, но тоже встала и ободряюще похлопала Е Цзяо по руке, чтобы та не волновалась. К счастью, девушка еще помнила наставления Лю-ши, поэтому, чинно попрощавшись с обеими, она торопливым шагом покинула зал.

Глядя ей вслед, Дун-ши с улыбкой сказала:

— В наши дни редко встретишь таких дружных супругов, как они.

Мэн-ши кивнула, на ее губах играла улыбка. Она тихо ответила:

— Да, и таких чистых душой девушек тоже осталось немного. Это и вправду прекрасно.

А Е Цзяо, выйдя из задней комнаты, сразу же перешла на легкий бег, так что Сяо Су едва поспевала за ней. Заметив впереди экипаж, девушка даже не стала ждать помощи — сама оперлась на перекладину, откинула полог и юркнула внутрь. Только увидев, что Ци Юнь целым и невредимым сидит на своем месте, она облегченно выдохнула.

Заметив, что она бежала так быстро, что на лбу выступила испарина, Ци Юнь поспешно опустил занавеску экипажа, достал платок и стал вытирать ей пот, приговаривая:

— Куда ты так торопишься? А если бы тебя продуло на ветру, что тогда делать?

Е Цзяо попросту навалилась всем телом на грудь Ци Юня, слегка коснувшись пальцами его запястья, и мягко спросила:

— Я так волновалась... Что сказал тебе старший брат?

Услышав это, Ци Юнь сначала с улыбкой постучал по стенке кареты, и лишь когда экипаж медленно тронулся с места, он обнял Е Цзяо и неспешно произнес:

— Твой брат велел мне впредь хорошенько о тебе заботиться. А в остальном мы просто поговорили о том, как ты живешь. Не волнуйся, я говорил о тебе только хорошее — мою Цзяо-нян, разумеется, нужно от души хвалить.

Лицо девушки озарилось улыбкой, она обхватила Ци Юня за талию и подумала: «А муж-то у меня молодец».

До этого она дважды виделась со старшим братом, все слова исчерпала, а он ей так и не поверил. А тут муж встретился с ним впервые — и сразу же отговорил брата от этих разговоров о хэли.

Она крепче сжала его в объятиях. С таким замечательным мужем она ни за что не согласится на хэли. Вслух же маленький женьшень радостно произнесла:

— Я столько всего наговорила старшему брату, а он не верил! Но стоило сказать тебе, и он сразу послушался.

Ци Юнь склонил голову, нежно поцеловал ее в гладкий лоб, а затем, глядя ей прямо в глаза, сказал:

— Раз уж ты сказала, что хочешь провести со мной всю жизнь, я сообщил ему, что между нами уже есть клятва — никогда не разлучаться. Я поклялся защищать твое благополучие до конца дней, а если нарушу обет, то пусть не потерпят меня ни Небо, ни Земля.

И хотя Е Цзяо в прошлом была духом-оборотнем, она тоже понимала всю тяжесть клятв. Она невольно выпрямилась, уперлась руками в колени мужчины и с недоумением спросила:

— Мог бы просто нормально с ним поговорить, зачем давать такие тяжелые клятвы?

Ци Юнь смотрел на нее ясным, открытым взглядом:

— Но я говорил серьезно. Ты посвятила мне свою жизнь, и я должен посвятить тебе свою. Только так будет честно.

Е Цзяо улыбнулась его словам, кивнула и переплела свои пальцы с его. Для кого-то другого эти слова прозвучали бы как сладкие речи, о которых можно вспоминать еще долго.Но для них это была лишь простая правда. Слова были сказаны, но не вызвали бурных эмоций или особых слез умиления — в них просто не было нужды.

Вскоре Ци Юнь заговорил о другом:

— Но перед уходом он упомянул об одном деле. Примерно в конце первого месяца года он собирается привести его в исполнение. Изначально он не хотел, чтобы я тебе говорил, но я решил, что раз это касается твоей семьи, тебе лучше об этом знать.

Е Цзяо спросила:

— О чем речь?

Ци Юнь протянул руку, ласково коснулся волос у ее виска и тихо ответил:

— Он сказал, что хочет разделить семью.

В обычных семьях не принято делить имущество и жить врозь. Взять, к примеру, семью Ци: даже если у троих братьев будут разные пути и судьбы, пока живы отец Ци и Лю-ши, их дом останется единым целым.

Если же дело доходит до раздела, это обязательно должно быть заверено официальными бумагами, так что скрыть подобное от людей невозможно. Того, кто выступает зачинщиком раздела, непременно будут поносить за спиной, и клеймо «непочтительного сына» останется с ним до конца дней.

Однако семья Е была иного рода. Родители давно скончались, оставив после себя лишь троих детей. Других старших родственников у них не было, и только благодаря тому, что Е-да-лан тянул на себе младших брата и сестру, их не продали.

Теперь, если они решат разделиться, отсутствие старейшин и клановой родни играло им на руку: достаточно было просто подписать бумаги в ямэне [1], чтобы покончить с этим делом. С этого момента каждый мог жить своей жизнью, не имея друг к другу никаких претензий.

К тому же, Е Пинжун всегда был опорой семьи Е, и именно он отправился на военную службу вместо брата, а значит, имел полное право принимать решения. Даже если Е Пинжун так и не рассказал Ци Юню, каким чином он обладает сейчас, одного того, что он «ел казенный паек», было достаточно, чтобы стоять на голову выше обычных простолюдинов. Раз уж Е Пинжун сказал, что семье пора разделиться, у Е-эр-лана просто не оставалось возможности возразить.

Ци Юнь приобнял Е Цзяо, укутывая их обоих одной меховой шубой, и негромко произнес:

— По правде говоря, такой вопрос, как раздел семьи, — это дело двух братьев. Ты уже вышла замуж, и согласно нынешним законам, какие бы перемены ни происходили в доме Е, тебя они касаться не должны. Но твой старший брат очень дорожит тобой: даже разделяя имущество, он хочет выделить долю и тебе.

Е Цзяо теснее прижалась к груди Ци Юня, согревая его ладони в своих руках, и мягко ответила:

— Раз уж старший брат всё обдумал, пусть делятся. А достанется мне что-то или нет — это не так уж важно.

Маленький женьшень читала своды законов. Раз уж она решила стать настоящим человеком, то прилагала недюжинные усилия, учась читать и писать. Книги в кабинете Ци Юня она меняла каждые несколько дней, просматривая их с завидным усердием. И среди них был кодекс законов нынешней династии, так что слова мужа были ей понятны.

Сладко зевнув, Е Цзяо пристроила голову на груди Ци Юня и добавила:

— В этих делах старший брат волен распоряжаться сам. Мне всё равно, разделятся они или нет. Пожалуй, так даже лучше — по крайней мере, никто не будет его обременять.

Эти слова немного удивили Ци Юня:

— Отчего же ты так думаешь, Цзяо-нян?

Е Цзяо лениво отозвалась:

— Многого я не знаю, но одно мне известно: старший брат — хороший человек, он добр ко мне. А вот второй брат и его жена — люди недобрые. Они плохо ко мне относились, и, думаю, к старшему брату относятся не лучше. Разве их расставание не к добру?

Услышав это, Ци Юнь посмотрел на заспанное лицо Е Цзяо, и уголки его губ слегка дрогнули в улыбке:

— М-м, ты совершенно права.

Слова, которые он готовил заранее, так и остались несказанными. На самом деле, пока он ждал Е Цзяо, он придумал множество доводов, чтобы убедить её. Он мог бы и вовсе скрыть это от супруги, ведь Е Пинжун тоже не собирался ей ничего говорить; к тому времени, как она узнала бы, всё было бы уже кончено. Но Ци Юнь никогда ничего не таил от Е Цзяо. Супружеский путь строится на искренности, а недомолвки рано или поздно приводят к беде.

В глубине души Ци Юнь надеялся, что Е Цзяо согласится. Е-эр-лан казался слабохарактерным, но раз он позволил своей жене продать Е Цзяо, значит, под человечьей шкурой скрывалось сердце волка. Лучше было оборвать все связи как можно скорее. Боясь, что жена окажется слишком мягкосердечной, Ци Юнь заготовил целую гору аргументов, но кто же знал, что Е Цзяо согласится так просто и решительно? А её доводы оказались сильнее любых других.

Его Цзяо-нян — истинное сокровище.

Перехватив пальцы жены, Ци Юнь поправил подушки, чтобы ей было удобнее лежать и меньше чувствовалась тряска экипажа.

— Спи, — тихо проговорил он. — Я разбужу тебя, когда приедем домой.

Е Цзяо что-то промычала в ответ и закрыла глаза. Однако вскоре она снова их приоткрыла:

— Сянгун, я проголодалась.

Мясные баоцзы, приготовленные в дорогу, к этому времени уже остыли. В них было много жира, и если съесть их холодными, мог разболеться живот.

— Поспи немного, — утешил её Ци Юнь. — Как приедем домой, возьмемся за шуаньгоцзы [2].

Только тогда маленький женьшень вспомнила, что Сяо Су обещала вечером сварить ослиное мясо в горячем котелке. Она радостно сощурилась, обняла Ци Юня и вскоре крепко уснула. Ци-эр-лан смотрел на неё и улыбался. Будь на её месте кто-то другой, извелся бы от тревоги из-за раздела родительского дома, а она спит себе спокойно.

Е Цзяо была чиста душой: если она в чем-то уверена, то не колеблется, а если ей что-то безразлично, то это действительно так. Чем проще человек, тем он счастливее — это было как раз про неё.

Когда карета остановилась, Е Цзяо проснулась почти мгновенно. Она потерла глаза:

— Приехали?

— Приехали, — кивнул Ци Юнь.

Е Цзяо первой откинула полог, выглянула наружу, а затем обернулась к мужу с сияющей улыбкой:

— Пойдем, муж, пора обедать!

Однако Ци Юнь, попытавшись приподняться, лишь тихо охнул и остался сидеть. Всю дорогу он не сводил глаз с Е Цзяо, словно не мог наглядеться. Долгий путь пролетел незаметно, но тело не обманешь: от долгого неподвижного сидения в одной позе кровоток замедлился. Стоило ему шевельнуться, как ноги пронзило острой болью и покалыванием. Из-за слабого здоровья он восстанавливался дольше обычных людей.

Е Цзяо, заметив его состояние, решила, что ему снова плохо, но Ци Юнь поспешил её успокоить:

— Ничего страшного, просто ноги затекли.

Маленький женьшень, услышав это, откинула занавеску, присела рядом с мужем и закатала рукава. Ци Юнь с недоумением наблюдал, как её белые, словно ростки лука, пальцы прижались к его ногам. Движения Е Цзяо были немного неумелыми, но, к счастью, она хорошо заучила расположение акупунктурных точек — каждое её нажатие попадало точно в цель, вызывая то облегчение, то легкую щекотку.

Ци Юнь тихо выдохнул и больше не произнес ни слова.

— Стало лучше? — с улыбкой спросила Е Цзяо.

Он кивнул.

Поняв, что всё делает правильно, Е Цзяо сосредоточенно продолжила массаж. Обычное онемение вскоре прошло, и Ци Юнь почувствовал себя гораздо лучше. Е Цзяо вытерла платком пот с его лба, но в процессе засмотрелась на лицо мужа. «А ведь мой муж и вправду красавец», — подумала она. Чем дольше смотришь, тем краше он кажется. Особенно сейчас, когда после массажа на его щеках проступил здоровый румянец, он выглядел необычайно мужественно.

Почувствовав, что Е Цзяо замерла, Ци Юнь решил, что она боится, как бы он не простудился на улице. Он достал из дорожного сундучка шапку из кроличьего меха:

— Просто надень это.

Е Цзяо приняла шапку и изящно водрузила её ему на голову. В этот момент до Ци Юня донесся её мягкий голос:

— Сянгун, ты и сегодня вечером будешь изучать бухгалтерские книги?

Ци Юнь покачал головой:

— Нет, вчера я закончил со всеми счетами, так что пару дней буду свободен. У тебя какое-то дело?

Е Цзяо улыбнулась ему с ясным, сосредоточенным взглядом:

— Тогда давай сегодня вечером снова поисследуем ту книгу, хорошо?

О какой книге шла речь, было понятно без лишних слов. Ци Юнь посмотрел на неё, пытаясь понять: как его Цзяо-нян удается говорить о таких вещах столь непринужденно и открыто?

Но вслух он ответил почти мгновенно:

— Хорошо.

Довольная Е Цзяо вышла из кареты вместе с ним и, ведя за руку укутанного в мех мужа, вернулась в комнату. Когда подали шуаньгоцзы, Е Цзяо подкладывала ему много мяса:

— Ешь побольше, а то скоро тебе придется потрудиться.

Ци Юнь: «Ох…»

Свой вопрос Ци Юнь решился задать только ночью. Но задан он был в самый ответственный момент, когда в ушах Е Цзяо его тяжелое дыхание смешивалось с её собственными тихими стонами. Где уж тут разобрать слова? Она чувствовала, что он что-то спрашивает, но смысл ускользал.

И в самый сладкий миг мужчина вдруг остановился, оставив её в томительном ожидании. Е Цзяо приоткрыла затуманенные влагой глаза, обхватила его нежными руками и капризно прошептала:

— Ну же, двигайся...

Ци Юнь склонился к её уху и тихо спросил:

— Сначала ответь мне.

Е Цзяо слегка прикусила его за уголок губ:

— На что отвечать?

— Почему ты вечно говоришь мне такие дразнящие слова? — Ци Юнь поддразнивал её намеренно, и ответ как таковой его не слишком заботил.

Е Цзяо смотрела на него блестящими глазами, не заметив подвоха. Она только собралась ответить, как он внезапно возобновил движение. Слова рассыпались на бессвязные звуки. Маленький женьшень наконец разгадала его умысел и в отместку укусила его за кончик пальца. Впрочем, она не посмела кусать сильно — лишь слегка поскребла зубами и отпустила. Видя, что он снова замер, она, задыхаясь, вымолвила:

— И тебе приятно, и мне приятно... Разве это — дразнить? Я... я ведь спрашивала тебя, и ты сам сказал, что сегодня свободен...

Что она говорила потом, Е Цзяо уже не помнила. Когда буря утихла и она погрузилась в полусон, в голове промелькнула смутная мысль: мясо, которым она кормила мужа за ужином, не пропало зря.

Ци Юнь притянул её к себе, плотно укрывая их обоих одеялом. Его Цзяо-нян была так прекрасна, что он хотел провести с ней всю жизнь, до последнего вздоха. Если раньше он боялся смерти из-за того, что Е Цзяо останется без опоры, и стремился накопить побольше богатств для её безбедной жизни, то теперь его мысли изменились. Он не хотел умирать. Он хотел жить, жить долго и счастливо, чтобы вместе с ней дожить до седых волос.

С улыбкой на губах Ци Юнь уснул. На следующее утро он снова проспал до полудня. Увидев Е Цзяо, которая уже давно встала и, подперев щеки руками, ждала его к завтраку, он невольно улыбнулся. Если бы каждый день был таким, то и сотни лет жизни показалось бы мало.

В последующие дни у Ци Юня было немного свободного времени. Хотя со счетами было покончено, аптека только открылась, и дел было невпроворот. Дела в винной лавке тоже шли в гору, и почти каждый день к нему приходили люди для разговора. Е Цзяо ему не мешала. Пока Ци Юнь был занят делами, она либо заходила посидеть к Лю-ши, либо практиковалась в каллиграфии у себя в комнате. Дни текли мирно и беззаботно.

В мгновение ока настал день, когда Ци Мину пора было возвращаться в академию. Однако ранним утром он не собирал вещи у себя, а примчался во двор ко второму брату. Е Цзяо и Ци Юнь как раз завтракали. Когда Ци Мин вошел, Ци Юнь неспешно катал по столу вареное яйцо. Он взглянул на брата и слегка приподнял бровь.

Е Цзяо тоже обернулась и, поприветствовав Ци Мина, удивленно воскликнула:

— Сань-лан, почему ты снял повязку?

На самом деле у Ци Мина и не было никакой травмы, но юноша стойко терпел всё праздники, не снимая повязки с руки. Теперь же он опустил руку, и в его движениях не было ни малейшего признака увечья.

Ци Мин посмотрел на Ци Юня и твердо произнес:

— Второй брат, вторая невестка, я знаю, кто меня подставил.

Ци Юнь сначала дочистил яйцо, положил его в чашу Е Цзяо и только после этого перевел взгляд на младшего брата:

— Ты уверен?

— Уверен. Это тот человек по фамилии Цай, больше некому.

[1] Ямэнь (衙门, yámen) — резиденция чиновника, местный орган управления и суд в феодальном Китае.

[2] Шуаньгоцзы (涮锅子, shuànguōzi) — китайский самовар (хого), способ приготовления пищи, при котором тонкие ломтики мяса и овощей варят в кипящем бульоне прямо за столом.

Ци Юнь вытирал руки. Услышав слова брата, он на мгновение замер, затем жестом велел ему сесть и произнес спокойным голосом:

— Какая именно семья Цай? Рассказывай яснее.

Е Цзяо велела Сяо Су подать Ци Мину приборы. Ци Мин не стал церемониться: первым делом он схватил рисовый колобок «матань» [1] и в два счета съел его, затем влил в себя полмиски каши. Почувствовав, что немного насытился, он заговорил:

— Та самая семья Цай, что держит винную лавку в городке. Столкнул меня с горы их двенадцатый сын, Цай-шиэр-лан. Мы с ним однокашники. Когда я возвращался домой с подвязанной рукой, именно он первым побежал докладывать учителю.

Ци Юнь, выслушав это, подумал, что в этом мире редко случаются столь идеальные совпадения. Чаще всего таковые подстроены людьми.

Хотя сам он еще не сталкивался с семьей Цай лицом к лицу, одного того, что они пытались строить козни, которые были вовремя раскрыты, и того, что винная лавка Ци переманила у Цай немало покупателей, было достаточно, чтобы вражда укоренилась. На торговом поприще всегда полагались на умения, но в мире никогда не было недостатка в тех, кто желает вытеснить конкурента окольными путями. Было ли дело в зависти Цай-шиэр-лана к Ци Мину или в мести за семейные дела — причина была не важна. Ци Юнь знал одно: теперь два дела слились в одно, что было весьма удобно.

Ци Мин, хоть и не вмешивался в семейные дела, в общих чертах знал, что Ци Юнь и семья Цай — не попутчики. Это было легко понять: в одном городке и ты продаешь вино, и я продаю вино. Покупателей конечное число: если купят у тебя больше, у меня купят меньше, и следом неизбежно возникнут трения между лавками. Между собратьями по ремеслу таится самая глубокая ненависть.

Потому Ци Мин и прибежал пораньше, чтобы рассказать обо всем Ци Юню — и в известность поставить, и совета попросить.

Е Цзяо всё это время молчала, подцепляя кончиками палочек яйцо. Услышав рассказ, она невольно посмотрела на Ци Юня с изумлением в глазах. Муж всегда был с ней предельно искренен. Заметив её взгляд, он отбросил холодность, смягчил черты лица и тихо спросил:

— О чем хочет сказать Цзяо-нян?

Он полагал, что Е Цзяо тоже удивлена тем, что за обоими происшествиями стоит одна и та же семья. Кто же знал, что внимание маленького женьшеня привлечет совсем другое:

— Двенадцатый сын? Неужели в их семье двенадцать детей? Как много!

Ци Мин: «...»

Ци Юнь: «...»

Впрочем, Ци-эр-лан среагировал быстро. Вероятно, он давно привык к тому, что внимание Е Цзяо сосредоточено на вещах необычных. Он тут же с улыбкой пояснил:

— В обычных семьях есть родовые кланы. Если вести счет по общему порядку старшинства в роду, то двенадцатый номер — не редкость.

Ци Мин добавил:

— Но у этой семьи Цай нет родового счета. Просто глава семейства набрал трех наложниц, вот детей и стало много. Да только толку-то? Выжило всего двое или трое. На заднем дворе сплошной разброд, а когда в доме нет покоя, о каком светлом будущем может идти речь?

Вскоре Ци Мин наткнулся на взгляд Ци Юня и тут же, проявив сообразительность, замолчал. Ци Юнь знал, что брат говорит правду, но порой правда звучит не слишком приятно.

В нынешние времена взять наложницу — дело непростое. Если не считать императорскую семью, то в знатных домах число наложниц не должно превышать девяти. Обычным же людям за наложницу нужно платить: кому-то тридцать лянов, кому-то — несколько сотен. Рядовым обывателям такие расходы не по карману. Семья Цай накупила наложниц, те нарожали детей, но распри в их доме никогда не утихали. Согласно законам нынешней династии, у наложниц нет статуса; тех, кого покупают и продают, немало, и в борьбе за право на жизнь они превращаются в «глазастых петухов», готовых выклевать друг другу очи. В доме неспокойно, мужчина не может навести порядок, и в итоге из десятка детей выжило едва ли трое.

Ци Юню претило говорить о дрязгах в чужих женских покоях, и в то же время он не хотел, чтобы об этом знала Е Цзяо. Не из жалости к семье Цай, а из опасения, что такие подробности могут напугать его супругу. В доме Ци царило согласие, Е Цзяо была доброй девушкой, умеющей ценить то, что имеет. Их жизнь должна быть прекрасной, к чему ей слушать о всякой грязи, что портит настроение?

Тем не менее, Ци Юнь добавил:

— В обычных семьях не берут наложниц без разбора. Наша семья — самая обыкновенная.

Ци Мин тоже понял, что сболтнул лишнего, и поспешил поддакнуть:

— Верно. Если считать на три поколения назад, в семье Ци никто не брал вторую жену. Жизнь всегда была мирной, так что не бери в голову, невестка.

Е Цзяо перевела взгляд с одного брата на другого. На самом деле она и не думала переживать — она не из тех, кто любит искать повод для расстройств. Они говорили о чужих делах, а значит, к ней это не имело отношения; нет нужды примерять чужие беды на себя. Однако раз уж они так старательно объясняли, Е Цзяо с улыбкой отщипнула кусочек матаня, поднесла его к губам Ци Юня и сказала:

— Быть «обыкновенной семьей» — это очень хорошо.

Ци Юнь улыбнулся, съел угощение и в ответ положил в тарелку жены побег бамбука, мягко произнеся:

— Да. Мне в этой жизни достаточно одной лишь Цзяо-нян.

Ставший невольным свидетелем этой сцены супружеской нежности, Ци Мин надул губы. Он вспомнил слова А-му [2]: та обещала подыскать ему невесту, как только он сдаст экзамены на степень цзюйжэня [3]. Лю-ши всё продумала: только получив статус цзюйжэня, он сможет рассчитывать на партию из равной по положению семьи. К тому же, если он добьется успеха, то станет чиновником, а жена чиновника должна быть человеком понимающим. Поэтому со сватовством не спешили.

Раньше Ци Мин не придавал этому значения, всё его внимание занимали книги мудрецов. Но сейчас, глядя на любящую пару перед собой, он вдруг тоже захотел, чтобы кто-нибудь кормил его матанями. Третий сын семьи Ци твердо решил: нужно усердно учиться, успешно сдать экзамены, ведь обзавестись женой — это и есть истинное счастье в мире людей!

Раз уж было решено проучить семью Цай, и второй брат его поддержал, Ци Мин отложил возвращение в академию и остался дома, чтобы обсудить план действий.

Е Цзяо не стала во всё это вникать. Ей приятнее было присматривать за своим лекарственным садом. Особенно за Камнепочкой — на ней уже начали завязываться плоды. Е Цзяо не смела расслабляться и каждый день строго по часам выносила горшок на солнце. Ци Юнь, глядя на это, подшучивал над ней: мол, видел он людей, что гуляют с птицами в клетках или с собаками на поводке, но его жена — особенная: она «выгуливает» цветы, прижимая горшок к груди.

Лю-ши, пользуясь тем, что после Нового года наступили спокойные дни, принялась обучать Е Цзяо играм, в которые обычно играли женщины, чтобы разогнать скуку. Сегодня она позвала Е Цзяо и Фан-ши поиграть в тоуху [4].

Для этой игры нужно было немногое: медный кувшин с узким горлышком и двумя «ушками», а также несколько длинных тонких деревянных стрел с острыми наконечниками и тупыми оперениями. В кувшин насыпали красную фасоль, чтобы стрелы при попадании не выскакивали, а затем соревновались, кто забросит больше. В девичестве Лю-ши очень любила эту забаву, но позже, когда домашних дел прибавилось, редко бралась за стрелы. Теперь же, вернувшись к игре, она обнаружила, что её меткость ничуть не померкла с годами.

Е Цзяо и Фан-ши играли еще неумело. Впрочем, это было лишь развлечение, никто не гнался за победой, и смех делал игру по-настоящему приятной. Бросив еще пару раз, Лю-ши присела отдохнуть, вытирая лоб платком.

— Годы берут свое, — вздохнула она. — Раньше могла метнуть два десятка стрел и не устать, а сейчас после пяти-шести уже дыхание сбивается.

Услышав это, Фан-ши тут же отложила стрелы и подошла налить Лю-ши чаю. На её круглом лице сияла улыбка:

— Матушка, даже так вы умудрились попасть прямо в ушко кувшина! Мы с Цзяо-нян вдвоем бросили больше тридцати, и кроме двух случайных попаданий, всё остальное улетело мимо.

Лю-ши понимала, что Фан-ши просто хочет её порадовать, но такое внимание со стороны невестки было ей приятно. Е Цзяо не умела говорить такие красивые слова, как Фан-ши, но маленький женьшень была натурой деятельной. Она отложила стрелы, вымыла руки и, вернувшись к столу, поставила на него принесенную с собой корзинку для еды. Вынимая тарелки, она сказала:

— Обычно я прихожу к матушке поесть сладостей, но сегодня Эр-лан вернулся пораньше и принес мне гуйхуагао [5] из лавки «Фэнхэчжай». Они еще теплые.

Лю-ши улыбнулась. Ей было приятно не только то, что Е Цзяо помнит о ней, но и то, что Ци Юнь балует жену подарками — это значило, что в их союзе царит гармония. Как свекровь, Лю-ши не походила на тех старух, что находят удовольствие в издевательствах над невестками. Напротив, она всегда была к ним добра. Она считала, что именно жены будут спутницами её сыновей всю оставшуюся жизнь. Быть доброй к Фан-ши и Е Цзяо означало проявлять любовь к собственным сыновьям. Больше всего Лю-ши ценила мир в доме, и счастье Ци Юня и Е Цзяо было для неё лучшей наградой.

Только когда Лю-ши взяла кусочек гуйхуагао, Фан-ши и Е Цзяо тоже потянулись к тарелке. Е Цзяо осторожно сжала сладость, боясь раскрошить её. Когда нежный вкус коснулся языка, маленький женьшень зажмурились от удовольствия.

Лю-ши тем временем спросила:

— Новый год прошел, но на улице еще не потеплело по-настоящему. Я знаю, что у эр-лана в лавке много дел, но ты, Цзяо-нян, должна напоминать ему, чтобы он берег себя. Здоровье превыше всего.

Е Цзяо послушно кивнула с кроткой улыбкой:

— Как раз в эти дни сянгун возвращается домой пораньше. Я обязательно передам ему ваши слова, матушка.

Фан-ши, услышав это, добавила:

— У Да-лана в поместье сейчас тоже затишье, он возвращается рано. Не собраться ли нам всем вместе за общим столом?

Лю-ши согласно кивнула, на её лице отразилась радость. Е Цзяо запомнила это предложение, чтобы позже передать его мужу.

А тот, о ком только что говорили, в это время находился в дворике Ци Мина. По чистой случайности туда же направлялся Ци Чжао. Старший брат семьи Ци сегодня тоже освободился пораньше. Он подумал, что еще не поздно позвать третьего брата прогуляться: хоть Ци Мин и прилежен в учебе, о здоровье и крепости тела тоже забывать нельзя, нечего сидеть в четырех стенах.

Но едва войдя во двор, Ци Чжао услышал голос Ци Юня:

— Я почти всё подготовил. Когда вернешься в академию, должен четко знать, что говорить и что делать. Не бойся последствий.

— Второй брат, в академии я сам справлюсь, но что ты собираешься делать с семьей Цай...

— Впредь в этом городке никакой семьи Цай не будет.

Ци Чжао широким шагом вошел внутрь:

— Эр-лан, Сань-лан, о чем это вы тут толкуете?

Братья не ожидали появления Ци Чжао. Поприветствовав друг друга, они услышали требование старшего брата говорить правду. В этой семье, хоть братья и занимались каждый своим делом, Ци Чжао как старший всегда проявлял о них заботу. Ци Юнь и Ци Мин не стали бы намеренно ничего от него скрывать. Поначалу они молчали лишь потому, что знали: характер старшего брата — прямой и честный. Он был человеком добродушным и не любил ввязываться в дрязги, вот они и оберегали его покой, боясь, что он не одобрит их затею.

Но теперь, когда вопрос был задан в лоб, Ци Мин преданно уставился на Ци Юня, и тот решил выложить всё как есть. Выслушав рассказ, Ци Чжао сурово нахмурился:

— Сань-лан действительно упал с обрыва? Почему же вы не рассказали об этом раньше?

Ци Мин поспешил оправдаться:

— Не хотели, чтобы ты и родители за меня переживали. К тому же я не хотел, чтобы ты...

— Кхм-кхм, — Ци Юнь негромко кашлянул, бросив на него холодный, предостерегающий взгляд.

Ци Мин тут же послушно склонил голову, проглатывая оправдания. Вид у него стал на редкость кротким:

— Старший брат, я признаю свою вину.

Ци Чжао махнул рукой:

— Оставь признания на потом. Сань-лан, сейчас с тобой всё в порядке?

Ци Мин продемонстрировал ему целую и невредимую руку:

— Всё хорошо, не волнуйся, брат.

После этого Ци Чжао перевел взгляд на Ци Юня:

— И как ты намерен поступить с семьей Цай?

Раз уж карты были раскрыты, Ци Юнь ответил прямо:

— Покончу с ними раз и навсегда.

Услышав это, Ци Мин похолодел: «Всё пропало!». Он решил, что прямолинейный старший брат сейчас устроит им нагоняй и сорвет все планы. Кто бы мог подумать, что Ци Чжао лишь серьезно кивнет:

— Хорошо. Эр-лан, Сань-лан, если понадобится помощь старшего брата — только скажите.

Ци Юнь опешил, а Ци Мин и вовсе уставился на брата с нескрываемым изумлением:

— Брат... ты... ты не будешь нас ругать?

— За что же вас ругать? — Ци Чжао взъерошил волосы на голове Ци Мина, его лицо оставалось строгим. — В обычных делах доброта к людям — лучший путь. Но семья — это граница, за которую заступать нельзя. Теперь, когда они посмели обидеть вас, если я не смогу защитить даже собственных близких, то какой из меня человек?

[1] Матань (麻团 má tuán) — жареные шарики из клейкой рисовой муки, покрытые кунжутом.

[2] А-му (阿妈妈 ā māma) — ласковое обращение к матери.

[3] Цзюйжэнь (举人 jǔrén) — ученая степень, дававшая право занимать государственные должности.

[4] Тоуху (投壶 tóuhú) — старинная игра «метание стрел в кувшин».

[5] Гуйхуагао (桂花糕 guìhuā gāo) — традиционное китайское пирожное из рисовой муки с добавлением цветов османтуса.

Изначально они планировали собраться всей семьей, но из-за того, что трое братьев семьи Ци внезапно оказались по уши в делах, эту затею пришлось временно отложить. Они лишь успели вместе поужинать перед тем, как Ци Мин покинул дом, и посидели вполне душевно.

После отъезда Ци Мина, Ци Чжао и Ци Юнь постоянно уходили и возвращались вместе. Вернувшись, они сразу же запирались в маленькой комнате, обсуждая дела, и эти разговоры могли длиться весь день.

Обсуждали они, разумеется, дела, связанные с семьей Цай.

У Ци Чжао в поместье были свои люди; когда требовалось передать весточку, именно эти крестьяне-арендаторы справлялись быстрее всех.

Ци Юню же помогал управляющий Сун. Он напрямую вмешался в дела нескольких ресторанов, которые вели бизнес с семьей Цай, но не поднимал шума, действуя тихо и незаметно.

Время пролетело быстро, и первый месяц по лунному календарю подошел к концу.

— Сегодня снова уходишь? — спросила Е Цзяо после завтрака, поправляя пояс Ци Юня.

Мужчина кивнул:

— Да, дело подошло к решающему моменту, расслабляться нельзя.

Е Цзяо не стала расспрашивать дальше, лишь поправила ему воротник и сказала:

— Тогда будь осторожен и не простудись. Обязательно возвращайся дотемна, на улице очень холодно, ни в коем случае не снимай меховую накидку.

Возможно, для других зима уже сменилась весной, но для Ци Юня погода все еще оставалась стылой, поэтому следовало быть осмотрительнее.

Ци Юнь улыбнулся и, накрыв своей ладонью руку Е Цзяо, ответил:

— Хорошо, я запомнил.

Тем временем Е Цзяо нащупала шелковый мешочек, привязанный к его поясу. С первого взгляда она узнала вещь, которую когда-то подарила ему сама — внутри лежала прядь ее волос.

Есть ли хоть какой-то прок от того, что он носит с собой ее волосы, Е Цзяо не знала. До сих пор они ни разу по-настоящему не разлучались, поэтому и проверить это было невозможно.

Однако, заметив этот мешочек, Е Цзяо вспомнила кое о чем и сказала Ци Юню:

— Подожди-ка немного, у меня кое-что для тебя есть.

С этими словами она развернулась и ушла во внутренние покои.

Вскоре она вернулась, держа в руках пинъань-фу [1].

Потянувшись, чтобы отвязать шелковый мешочек с пояса мужа, Е Цзяо принялась его расшнуровывать, приговаривая:

— Я вымолила его еще до Нового года, но все забывала тебе отдать. Впрочем, сейчас тоже самое время.

Ци Юнь невольно поинтересовался:

— О чем же ты молилась?

Е Цзяо как раз осторожно вкладывала талисман внутрь, стараясь не спутать лежащие там волосы, и на автомате ответила:

— Молилась о твоем здоровье и благополучии, и чтобы ты дожил со мной до ста лет.

Ци Юнь не видел, что лежало внутри, он лишь неотрывно смотрел на макушку Е Цзяо, слегка поджав губы. И только когда Е Цзяо, приподнявшись на цыпочках, оставила легкий поцелуй на его щеке, к Ци Юню вернулся голос. Тихо произнеся: «Вечером я вернусь пораньше», он наконец ушел.

Маленький женьшень не поняла, какой именно смысл он вложил в слова «вернусь пораньше». Подумав лишь о том, что если сянгун вернется пораньше, они смогут раньше поужинать, она обрадовалась.

Проводив Ци Юня, Е Цзяо взяла в охапку Камнепочку и вышла на улицу погреться на солнышке. Это было ее обязательным ежедневным занятием, и сегодняшний день не стал исключением.

Сяо Су следовала за Е Цзяо по пятам, сопровождая ее на прогулке:

— Вторая молодая госпожа, на улице холодно, и цветочный горшок тоже совсем ледяной. Может, лучше я его понесу?

Е Цзяо с улыбкой покачала головой:

— Эффект будет только в том случае, если его держу я.

Камнепочка могла хорошо расти, лишь в присутствии женьшеня. Окажись она в руках кого-то другого — вероятно, не пережила бы и одной зимы.

Сяо Су прошлась вместе с ней по двору и вдруг, словно о чем-то вспомнив, спросила:

— Госпожа, а у вас в этом месяце еще не было красных дней?

При одном упоминании об этом Е Цзяо бессознательно поджала губы.

Если спросить, в чем прелесть быть человеком, маленький женьшень могла бы назвать сотню-другую причин, ни разу не повторившись. Но если спросить о недостатках человеческой жизни, то эти ежемесячные кровотечения занимали бы первое место. От одного только упоминания у Е Цзяо начинала болеть голова.

Из-за того, что ее тело, когда она жила в семье Е, было истощено недоеданием и плохой одеждой, цикл был нерегулярным: то наступал, то нет. Но позже, когда здоровье поправилось, они стали приходить стабильно, раз в месяц, без пропусков.

Менструальные пояса, которыми она пользовалась, были гораздо лучшего качества, чем в обычных семьях: сшитые из тонкого шелка, легкие и не вызывающие сильного дискомфорта. И всё же, из-за появления лишнего предмета без видимой на то причины она всегда чувствовала себя неловко.

Ночью она даже боялась лишний раз перевернуться, опасаясь проснуться и увидеть постель, залитую выделениями.

Услышав сейчас вопрос Сяо Су, Е Цзяо ответила:

— Просто задерживаются на пару дней, ничего страшного, не волнуйся.

Поскольку раньше у Е Цзяо уже бывали сбои в цикле, Сяо Су не придала этому особого значения и лишь сказала:

— Вторая молодая госпожа, я приготовила для вас менструальный пояс, он лежит в шкафу во внутренних покоях.

Е Цзяо кивнула, показывая, что поняла, и, отвернувшись, тут же выкинула это из головы.

Ближе к вечеру, когда только-только начало смеркаться, Ци Юнь вернулся домой. После ужина он, вопреки обыкновению, не стал просматривать счетные книги, а потянул Е Цзяо за собой, усаживая на мягкую кушетку.

Посмотрев на него, маленький женьшень сразу поняла: ему нужно что-то ей сказать. Она не стала начинать разговор первой, ожидая, пока он сам заговорит.

Ци Юнь сначала протянул ей кусочек пирожного из османтуса и лишь затем произнес:

— Цзяо-нян, ближайшие несколько дней не выходи из дома.

Е Цзяо взяла пирожное, но не стала его есть сразу. Повертев его в руках, она спросила:

— Что случилось?

Ци Юнь посмотрел на нее и спокойным голосом ответил:

— Винодельне семьи Цай приходит конец. Но под их началом скопилось немало местных хулиганов и пройдох. Чтобы со всеми ними разобраться, потребуется некоторое время. Эти люди, по сути, не представляли из себя ничего серьезного, но вытрепать нервы и нагадить могли мастерски. Когда семья Цай падет, они сами собой разбегутся. Но в эти несколько дней Цаи еще могут натравить их, чтобы создать нам проблемы.

Е Цзяо было уже не до еды. Отложив пирожное с османтусом в сторону, она прямо посмотрела на Ци Юня:

— А ты? С тобой ничего не случится?

Уголки губ Ци Юня невольно поползли вверх. Он привлек ее к себе и обнял:

— Ничего не случится. Не волнуйся, Цзяо-нян. Я должен беречь себя изо всех сил, чтобы заработать побольше денег для своей нянцзы.

Но на этот раз Е Цзяо не стала смеяться вместе с ним. Она крепко обхватила Ци Юня за талию и тихо произнесла:

— Неважно, заработаешь ты деньги или нет. Главное, чтобы ты был цел и невредим.

Услышав это, Ци Юнь не перестал улыбаться, лишь еще крепче прижал Е Цзяо к своей груди. Возможно, чтобы успокоить Е Цзяо, Ци Юнь решил рассказать ей обо всем, чем занимался в последнее время:

— Проблемы, которые семья Цай создает нашему дому, не ограничиваются тем, что на виду. Они твердо решили выжить меня из города. Если сейчас ничего не предпринять, то потом справиться с ними будет еще сложнее.

Е Цзяо подняла голову и посмотрела на него:

— Они совершили плохой поступок?

— Да. Семья Цай первой попыталась сжить со свету Сань-лана, так что пусть теперь не обессудят.

Люди, занимающиеся торговлей, стараются быть в хороших отношениях со всеми, это правда. Однако Ци Юнь был не из тех, кто станет молча сносить обиды и глотать ущемления.

Напротив, с самого детства Ци-эр-лан отличался мстительностью — он затаивал обиду и никогда не терпел пренебрежительного отношения к себе. В некоторых делах можно либо сносить все до конца, либо жить в мире и наживать богатство, третьего не дано.

Маленький женьшень потянула его за манжет:

— Значит, на этот раз ты обязательно должен с ними расправиться, верно?

Ци Юнь немного помедлил и кивнул. Он колебался вовсе не потому, что чувствовал неуверенность в своих силах. Напротив, в этот раз он был уверен на все сто процентов.

Такая семья, которая любит создавать проблемы на пустом месте, в прошлом просто не могла быть кристально чистой. Найти на них компромат не составляло труда — чтобы разобраться с ними, достаточно было обратиться в ямэнь. Ци Юню же требовалось лишь вытеснить их из города, да так, чтобы они больше никогда не смогли подняться.

Настоящей причиной его колебаний был страх. Страх того, что Е Цзяо будет его бояться. На самом деле Ци-эр-лан ничуть не изменился. Он остался прежним: скрытным, расчетливым и мстительным. Но Е Цзяо была светом в его жизни, и всё своё тепло он отдавал только своей Цзяо-нян.

В то же время Ци Юнь старательно прятал свои мрачные помыслы, никогда не показывая их жене. Его Цзяо-нян такая добрая и хорошая... Если она увидит эту сторону его натуры, то непременно испугается.

На этот раз он не хотел ничего скрывать от Е Цзяо, но, едва договорив, слегка пожалел об этом. Он не смел посмотреть ей в глаза из страха увидеть в них испуг и отчуждение. Если бы так на него смотрел кто-то другой, Ци Юнь никак бы не отреагировал — в конце концов, в прошлом почти все смотрели на него, как на привидение. Но Ци Юнь ни за что на свете не хотел увидеть подобное выражение в глазах Е Цзяо. Он тоже боялся. Безумно боялся.

Однако вскоре Ци Юнь услышал мягкий голос Е Цзяо:

— Угу. Раз ты всё обдумал, сянгун, так и поступай. Только будь поосторожнее.

А?..

Эта на удивление спокойная реакция заставила Ци Юня с изумлением посмотреть на нее:

— Цзяо-нян, тебе не страшно?

Маленький женьшень моргнула:

— Чего мне бояться?

— Бояться того... что я слишком жесток.

Услышав эти слова, маленький женьшень расплылась в нежной улыбке.

Е Цзяо действительно была добросердечной, это правда. Однако раньше она обитала в глубоких горах и густых лесах, питалась духовной энергией Неба и Земли, и за тысячу лет повидала немало.

В этот раз маленький женьшень поняла всё предельно ясно:

— Бьешь змею — бей по самому большому месту, в самое сердце. Если промахнешься с первого удара, она непременно укусит в ответ, и вылечить этот укус будет крайне сложно.

Маленькая лисичка как-то чуть не умерла от укуса змеи. Она была единственной подругой маленького женьшеня, поэтому Е Цзяо, естественно, хорошо это запомнила. В тот раз один ученый ударил змею именно в сердце и спас маленькую лисичку, из-за чего та втайне отдала ему свою любовь.

И вот теперь ее собственный сянгун занимался тем, что бил змею. По мнению Е Цзяо, бить нужно было наверняка; если бы он начал проявлять слабость и нерешительность, это выглядело бы странно.

Ци Юнь пристально смотрел на нее, и этот взгляд длился очень долго. Е Цзяо не совсем понимала, на что он так смотрит, и невольно спросила вполголоса:

— Сянгун, я сказала что-то не так?

Ци Юнь, глядя на нее с улыбкой, тихо произнес:

— Нет, Цзяо-нян, ты права. Абсолютно права.

То ли колеблющееся пламя свечи озаряло всё вокруг особенным, теплым светом, то ли еще что, но эта улыбка казалась такой же светлой, как распускающиеся весенние цветы.

Е Цзяо тоже улыбнулась. Она встала, собираясь подойти к бронзовому зеркалу, чтобы распустить волосы, и проговорила:

— Тогда дай мне еще одно пирожное с османтусом, я хочу съесть его.

Но, договорив, она не услышала ответа.

Е Цзяо слегка удивилась. Подняв голову, она тут же оказалась в теплых объятиях.

Ци Юнь всегда согревался небольшой ручной жаровней, к тому же в комнате на нем была меховая накидка, поэтому от него, естественно, исходил жар. Когда он заключил Е Цзяо в объятия, она почувствовала лишь приятное тепло.

Однако, когда лицо мужчины прижалось к ней, она все же почувствовала, что его кожа немного холодна.

Тело Ци Юня было слабым, и температура его тела была ниже, чем у обычных людей, что было вполне нормально. Е Цзяо приподнялась на цыпочках, протянула обе руки и прижала ладони к щекам мужчины, желая согреть их.

Но Ци Юнь обнял её вовсе не для того, чтобы согреться. Прежде чем ладони Е Цзяо коснулись его лица, Ци Юнь опустил голову и нежно прихватил губами её губы.

Е Цзяо на мгновение опешила, забыв, как нужно реагировать. А когда она пришла в себя, её руки, которые изначально должны были греть его лицо, уже крепко обвились вокруг его шеи, а Ци Юнь обхватил Е Цзяо за талию, накрепко прижав к себе.

Маленький женьшень слегка оттолкнула его. Когда они отстранились друг от друга, она слегка задыхалась, её глаза были затуманены. Е Цзяо недовольно посмотрела на него:

— Сянгун, я же еще не доела пирожное с османтусом.

Да, она еще не доела пирожное с османтусом. Неудивительно, что во рту его нянцзы всё еще оставался сладкий аромат османтуса.

Маленький женьшень всё еще стояла на цыпочках. Потеряв равновесие, она была вынуждена опереться руками о стол позади себя.

Когда свечи были задуты, Е Цзяо почувствовала легкий аромат. Это... Цветок удачи, да? Запах очень приятный.

Ци Юнь протянул руку и осторожно вытащил нефритовую заколку из волос Е Цзяо. Когда её длинные волосы рассыпались по плечам, мужчина заправил выбившуюся прядь ей за ухо и прошептал:

— Пирожное с османтусом съешь завтра, а сегодня поедим кое-что другое.

Услышав слова мужа, Е Цзяо машинально перевела взгляд на стол:

— А что поедим? — Неужто сянгун принес сегодня еще какие-то сладости?

Ци Юнь неспешно ответил:

— Тебя.

— ...Сянгун, я человек, меня нельзя есть.

На этот раз Ци Юнь не ответил ей, а у Е Цзяо уже не было времени требовать ответа.

В пылу страсти, зажатая между мужчиной и мягкой кушеткой, Е Цзяо что-то пробормотала. Ци Юнь наклонился поближе, чтобы расслышать:

— Это куда утомительнее... чем есть пирожные с османтусом.

— Тогда остановимся?

— Только попробуй... я тебя укушу...

Остальные слова, тихие и бессвязные, уже нельзя было разобрать.

На следующий день Е Цзяо первым делом доела столь желанное пирожное с османтусом, а затем старательно очистила два вареных яйца и с самым серьезным видом протянула их ему:

— Сянгун, ешь.

Сяо Су не совсем понимала, почему сегодня второй молодой господин должен съесть целых два — обычно он съедал только одно.

К тому же, пока он ел… почему его уши вдруг покраснели?..

[1] Пинъань-фу (平安符, píng'ān fú) — даосский или буддийский талисман-оберег на мир, спокойствие и защиту от бед.

В последующие несколько дней в семье Ци царило затишье, и Е Цзяо совершенно не ведала о том, какие бури бушуют за стенами поместья.

Впрочем, маленький женьшень никогда не тревожилась понапрасну, или, вернее сказать, она питала к Ци Юню необъяснимое доверие. Ей всегда казалось, что если он чего-то захочет, то вряд ли найдется то, чего бы он не смог добиться. А уж как он собирался действовать и что именно делать — Е Цзяо совершенно не волновало.

Вот только погода в эти дни стояла неважная: небо всё время хмурилось, но ни снега, ни дождя не было. В такие пасмурные дни Е Цзяо не особо хотелось гулять по двору. Большую часть времени она оставалась в комнате, где жарко топили углем, держала рядом с собой горшочек с Кампепочкой, ухаживая за ней, да писала иероглифы, чтобы хоть как-то скоротать скуку.

Изредка Лю-ши звала Фан-ши и Е Цзяо поиграть в тоуху или просто поболтать о домашних делах. Но, в отличие от Е Цзяо, Фан-ши постоянно тревожилась о Ци Чжао. Во время бесед она всегда, прямо или косвенно, пыталась выведать у Е Цзяо, чем заняты оба брата.

Е Цзяо же была ни сном ни духом — она и вправду ничего не знала. Однако постоянные расспросы Фан-ши утомляли её. Лю-ши, заметив, что Фан-ши изводит себя напрасными волнениями, велела им пока не приходить и просто сидеть по своим дворам.

Пожалуй, больше всех этому радовался маленький Шитоу. Все мысли Фан-ши в последнее время были заняты Ци Чжао, поэтому у неё не оставалось времени постоянно за ним следить. Наконец-то получив возможность на несколько дней оторваться от книг, Шитоу сегодня заглядывал сюда, завтра бродил там, а время от времени наведывался во двор Е Цзяо, сладко зовя её «вторая шэньшэнь», что заметно оживляло их будни.

Ци Юнь тоже нечасто выходил из дома. В основном он принимал управляющего Суна и Фан Ли в небольшой комнате во дворе, а всё остальное время проводил с Е Цзяо.

Рано утром в один из таких дней Ци Юнь остался в спальне, просматривая счетные книги. У Е Цзяо же, как назло, не было времени составить ему компанию — она играла во дворе с Шитоу.

Мальчик был еще мал, но энергии в нем было хоть отбавляй: пробежавшись пару раз, он весь взмок от пота. Е Цзяо уже хотела отнести его обратно в комнату, когда Ци Юнь молча достал «Троесловие» и, увидев вошедшего Шитоу, невозмутимо произнес:

— У меня как раз выдалась свободная минутка. Иди сюда, Шитоу, шушу [1] научит тебя иероглифам.

Шитоу, у которого теперь от одного слова «иероглифы» начинала болеть голова, тут же перестал цепляться за Е Цзяо, вцепился в принесшую его момо и заголосил:

— Шитоу хочет спать! Хочу к маме!

Е Цзяо не стала его удерживать, лишь с некоторым удивлением посмотрела вслед служанке, уносящей мальчика:

— Обычно Шитоу с радостью здесь остается, а сейчас вдруг так сильно соскучился по да-сао.

А ведь она только что послала служанку к Лю-момо, чтобы та приготовила миску миндального киселя (п.п. ранее – чай) и подала Шитоу на десерт.

Ци Юнь же со спокойным лицом вернул «Троесловие» на книжную полку и мягко сказал:

— В конце концов, мать и сын связаны незримой нитью.

Е Цзяо немного подумала и согласилась с этим объяснением.

После обеда Ци Юнь велел убрать со стола, а Сяо Су поручил достать из шкафа доску для игры в вэйци [2].

Е Цзяо, держа в руках пиалу с горячим миндальным киселем, самозабвенно ела. Заметив, что Ци Юнь велел принести шахматную доску, она выжидающе посмотрела на него:

— Будем играть?

— Угу. В ту игру, которой я учил тебя в прошлый раз — «собери пять камней». — С этими словами Ци Юнь поставил доску на стол.

Если говорить о вэйци, Ци Юнь и впрямь был весьма искусен в этом деле. Что уж говорить о Е Цзяо, которая была в этом полным профаном, — даже старые мастера из шахматных клубов вряд ли смогли бы его обыграть. Однако Ци Юнь предложил жене сыграть партию вовсе не ради победы, а просто для развлечения.

Развлечений, которыми можно было заняться в четырех стенах, было не так уж много, а поскольку в прошлый раз Е Цзяо как раз научилась правилам «пяти камней», скоротать время за этой игрой было отличной идеей.

Он расставил доску, поставил под руку две чаши с черными и белыми камнями и сел напротив Е Цзяо. Протянув руку, он слегка сжал кончики её пальцев:

— В эти дни тебе приходится сидеть дома без возможности выйти, да и небо на улице хмурится. Боюсь, как бы ты не заскучала. К счастью, сегодня у меня есть время, и сыграть с тобой партию будет только в радость.

Как правильно называется такая игра Е Цзяо не знала, но была рада заняться чем угодно, лишь бы вместе с Ци Юнем. Когда муж рядом, любое занятие становится интересным.

Впрочем, маленький женьшень не собиралась переводить оставшийся миндальный кисель. Она придвинулась к Ци Юню, заодно взяв чашу с черными камнями и поставив её перед собой, и, усевшись рядышком, поднесла ложку к его губам:

— Съешь.

Ци Юнь вообще-то не любил сладкое, да и зная, как Е Цзяо обожает миндальный кисель, не собирался отнимать у неё лакомство. Но только он открыл рот, чтобы что-то сказать, как ложка Е Цзяо юркнула ему прямо в рот.

Легкий аромат с еле заметной горчинкой и медовая сладость заставили Ци Юня проглотить слова отказа. Так они и сидели вплотную друг к другу, деля миндальный кисель ложка за ложкой и делая ходы свободными руками.

«Пять камней» были куда проще обычного вэйци — достаточно выстроить пять камней в ряд, и победа твоя.

Ци Юнь мастерски строил стратегии, продумывать игру на десять ходов вперед вошло у него в подсознательную привычку. Но на этот раз он столкнулся с такой прямолинейной и нелогичной Е Цзяо, которая шла напролом и ставила камни как вздумается, что это совершенно сбило его с толку.

Если в прошлый раз Е Цзяо только-только научилась и всё ещё пыталась придерживаться правил, о которых говорил Ци Юнь, то сегодня маленький женьшень полностью раскрепостилась и играла по зову сердца, получая от процесса огромное удовольствие. К тому же, у Е Цзяо был зоркий глаз, быстрые руки и сообразительный ум, так что она не упускала ни единого шанса для атаки.

Изначально Ци Юнь лишь хотел развлечь Е Цзяо и помочь ей скоротать время, ради чего и достал доску для этой нехитрой игры. Кто же знал, что он умудрится проиграть две партии подряд! В итоге Ци-эр-лан всё-таки собрался с мыслями и выиграл у Е Цзяо пять партий кряду.

Только после этого Ци Юнь осознал, что, кажется, выиграл слишком много раз…

Хотел порадовать жену, а вышло так, будто это она составила ему компанию, чтобы он поразвлекся. Это заставило Ци Юня с тревогой взглянуть на Е Цзяо, но он обнаружил, что его супруга с энтузиазмом убирает камни с доски, готовясь сыграть с ним ещё партию.

Ци Юнь негромко произнес:

— Цзяо-нян, прости.

Услышав это, Е Цзяо удивленно посмотрела на него:

— А что такое?

По её реакции Ци Юнь понял, что Е Цзяо и впрямь не волнует результат — она радовалась вне зависимости от того, выигрывала или проигрывала. Он протянул руку, помогая ей разбирать камни, и мягко спросил:

— Разве ты не любишь побеждать?

— Люблю, — Е Цзяо отставила пиалу в сторону и с улыбкой посмотрела на него.

Пальцы Ци Юня на мгновение замерли:

— Тогда почему ты не злишься, что только что проиграла?

Этот вопрос показался маленькому женьшеню немного странным. В её понимании, в любой игре есть победитель и проигравший, и то, что она уступила Ци Юню, было в порядке вещей:

— Сянгун такой молодец и так здорово играет! К тому же, если выиграю я — обрадуюсь я, если выиграет сянгун — обрадуется сянгун. Разве это не здорово?

От этих слов Ци Юнь не смог сдержать улыбки и крепко поцеловал Е Цзяо в лоб. Поцелуй вышел таким звучным, что раздался звонкий чмок.

Маленький женьшень оттолкнула его:

— Я только утром наклеила хуадянь, не смажь его!

Ци Юнь со смехом протянул руку и слегка поправил украшение:

— Всё, вернул на место.

— Правда?

— Только он немного помялся.

— Хм!..

Подурачившись немного, Ци Юнь заново наклеил ей хуадянь, и только тогда маленький женьшень успокоилась. Однако после всей этой возни веки Е Цзяо отяжелели. Она зевнула и потянула Ци Юня за рукав:

— Я спать хочу. Вздремну немного, а ты полежи со мной.

Ци Юнь внимательно посмотрел на неё и, приобняв, помог подняться:

— В последнее время тебя постоянно клонит в сон.

Раньше Е Цзяо тоже любила поспать днем, но этот послеобеденный сон был скорее старательно привитой привычкой: обычно она лежала, разглядывая всё вокруг, и засыпала лишь спустя долгое время. А в последние дни она то и дело жаловалась на сонливость. Уснув в полдень, она часто просыпалась лишь к вечеру, а ночью снова спала как убитая.

Е Цзяо же только потерла глаза:

— Наверное, из-за того, что похолодало. Спать сейчас так приятно.

Ци Юнь посмотрел на неё. Уж не из-за того ли, что Е Цзяо в последнее время так много спала, она больше не казалась такой худенькой, как раньше. Хотя по сравнению с обычными людьми она всё еще была хрупкой, но, обнимая её, он чувствовал, что она стала гораздо мягче…

Дальше думать об этом не стоило, иначе он потревожит спокойный сон своей жены. Ци Юнь подвел её к кровати и уложил, укрывая одеялом:

— Спи сладко. Если что-то случится, я тебя разбужу.

Е Цзяо снова зевнула, кивнула и, повернувшись на бок и обняв его за руку, вскоре крепко уснула. Ци Юнь посмотрел на её спящее лицо, и уголки его губ слегка приподнялись.

В этот момент он услышал тихий стук в оконную раму. Приоткрыв полог кровати, он увидел за окном человеческий силуэт. Судя по росту и тому, как были собраны волосы, Ци Юнь понял, что это Те Цзы.

Обычно, когда они с Е Цзяо были вместе, ни Сяо Су, ни Те Цзы не осмеливались их беспокоить. Раз уж он постучал в окно, значит, случилось что-то срочное.

Ци Юнь слегка повернулся, намереваясь встать с кровати, но почувствовал, что женщина крепко прижимает к себе его руку. От мягкости, которой коснулся его локоть, кончики ушей Ци Юня покраснели. Он тут же замер, боясь потревожить Е Цзяо.

Он попытался осторожно высвободить руку, но маленький женьшень держала крепко, да еще и вцепилась в его рукав. Стоило ему шевельнуться, как Е Цзяо, не открывая глаз, что-то недовольно пробормотала.

Мужчина немного подумал, а затем попросту развязал пояс своего халата и снял его, оставив в руках Е Цзяо. Высвободившись, Ци Юнь подоткнул ей края одеяла, приоткрыл полог и на цыпочках вышел.

Взяв меховую накидку и плотно прикрыв дверь во внутренние покои, Ци Юнь вышел из спальни и направился в небольшую смежную комнату. Те Цзы последовал за ним и протянул письмо, которое держал в руках:

— Второй молодой господин, письмо от третьего молодого господина.

Ци Юнь взял письмо, распечатал его, достал лист бумаги и, развернув, внимательно вчитался в написанные иероглифы.

Содержание было предельно ясным: двенадцатого молодого господина Цай уже выгнали из академии. Семья Цай пыталась подкупить руководство, чтобы те не заявляли властям, но их с позором выставили вон. Со дня на день об этом деле доложат в ямэнь.

Ци Юнь положил письмо на стол и встал:

— Иди позови старшего брата. Скажи, что мне нужно с ним поговорить.

Похоже, все его приготовления за последние дни наконец-то принесут плоды. На лице Те Цзы появилась улыбка. Он почтительно отозвался и легкой трусцой выбежал за дверь.

Когда Е Цзяо проснулась, она увидела, что обнимает скомканный халат. В недоумении протерев глаза, она выглянула из-за полога и увидела Ци Юня, который сидел на мягкой кушетке и читал книгу.

Встретившись с ней взглядом, Ци Юнь улыбнулся:

— Завтра обещают ясную погоду. Цзяо-нян сможет выйти на прогулку.

Е Цзяо моргнула и, не ответив напрямую, просто потянула к нему руки. Ци Юнь отложил книгу, подошел и присел на край кровати. Обняв свою жену, он услышал её мягкий голосок:

— Змея убита?

Мужчина тихо ответил: «Угу».

Е Цзяо прислонилась к груди Ци Юня и улыбнулась. Она так и знала, что её сянгун самый лучший.

На следующий день действительно выдалась ясная погода, и пронизывающий холод немного отступил. Пользуясь столь редким солнечным днем и возможностью выйти из дома, Е Цзяо села в экипаж и отправилась в гости к Дун-ши, а заодно проверить, как там цветут её растения.

Но едва они въехали в город, Е Цзяо услышала, как снаружи кто-то обсуждает:

— Семья Цай пала.

[1] Шушу (叔叔, shūshu): обращение к дяде (младшему брату отца).

[2] Вэйци (围棋, wéiqí): традиционная настольная игра, более известная в мире под японским названием «го».

Падение семьи Цай произошло на редкость внезапно.

Они возвысились двадцать лет назад. Разбогатев почти в одночасье, Цай монополизировали большую часть торговли спиртным в городке благодаря своему вину, сладкому, словно мед. Никто не знал, откуда именно брался их знаменитый напиток, чей аромат разносился на десять ли (п.п.: 5 км), но простые обыватели не слишком задумывались о том, чье именно вино продается в лавках. Семья Цай быстро пустила корни.

В те годы в городке то и дело появлялись мелкие виноторговцы, желавшие получить свою долю прибыли, но все они неизменно терпели неудачу. Одному сегодня ломали ногу, другому завтра сносили стену — словом, вести дела им не давали. До того как открылась лавка Ци Юня, семья Цай единолично удерживала весь местный рынок.

Нынешние же беды начались из-за слухов о том, что рецепт рисового вина Цай попросту украли. Это было вовсе не то же самое, что кража денег или вещей. Проверенные временем рецепты считались способом выживания и ремеслом, и присвоение чужого наследия считалось делом крайне постыдным и запретным. Вскоре в ямэнь посыпались жалобы: торговые дома, некогда пострадавшие от притеснений семьи Цай, один за другим подавали иски.

В нынешние времена нельзя было подать прошение просто так: если бы выяснилось, что обвинение ложное, истцу грозило наказание, равное тому, что предназначалось обвиняемому. Если бы на произвол семьи Цай жаловался лишь один человек, власти могли бы не придать этому значения, но в деле оказались замешаны более десяти семей, и ямэню пришлось открыть расследование.

По роковому стечению обстоятельств именно в этот момент из внутреннего двора поместья Цай сбежала наложница, не вынеся унижений. Когда ее поймали как беглую рабыню, она в слезах и с причитаниями закричала, что ее сын погиб несправедливой смертью. Это признание вскрыло всю грязь и жестокость, творившуюся за закрытыми дверями семьи Цай.

В ту же ночь банкир из семьи Сунь подговорил счетовода семьи Цай разоблачить их в уклонении от налогов. Были предъявлены квитанции, доказывающие сокрытие огромных сумм недоимок, что стало последней соломинкой, переломившей спину верблюда.

Главу семьи Цай бросили в тюрьму, женщин из внутреннего двора арестовали за причастность к убийству, а слуги разбежались кто куда. Всего за одну ночь семья Цай, еще вчера кичившаяся своим могуществом, бесследно исчезла.

При этом никто не связывал произошедшее с семьей Ци. В суд подавали обиженные торговцы, разоблачением занимались их давние враги Сунь, а что касается дел внутреннего двора — они сами загубили невинное дитя и надеялись, что это сойдет им с рук? За убийство положено платить жизнью.

Единственной ниточкой, связывавшей их с Ци, была зависть двенадцатого молодого господина Цай к Ци-сань-лану, из-за которой тот столкнул его с горного склона. Но в этой истории третий молодой господин Ци был лишь несчастной жертвой. Люди лишь вздыхали, сочувствуя семье Ци, которой чудом удалось избежать большой беды, и считали, что во всем остальном они ни при чем.

Е Цзяо всю дорогу слушала эти сплетни с большим интересом. Уличные пересуды всегда полны прикрас и преувеличений, но звучали они чрезвычайно занимательно. Описание того, как вчера ночью стражники ямэня опечатывали лавки Цай, было настолько захватывающим, что Е Цзяо даже попросила остановить экипаж, чтобы дослушать рассказчика в чайной лавке.

Когда она добралась до аптеки, на ее лице все еще сияла улыбка. Дун-ши, заметив это, поспешила помочь ей выйти из экипажа и с любопытством спросила:

— Цзяо-нян, неужели ты встретила по пути что-то веселое?

Е Цзяо помнила наставления Ци Юня и не стала выдавать правду, лишь улыбнулась в ответ:

— Сидела в экипаже и слушала, о чем люди болтают. Словно сказку слушала, очень занятно.

Дун-ши решила, что речь о какой-то шутке, и рассмеялась:

— Если тебе нравится слушать истории, давай, когда потеплеет, я свожу тебя в чайный дом к сказателям? Недавно там появилась одна женщина-рассказчица, говорит просто чудесно.

— Что за истории? Давай-ка...

Дун-ши покраснела и поспешно перебила ее:

— Те истории вот так просто не пересказать.

Е Цзяо понимающе кивнула:

— И то верно. Если там и слов-то мало, то и рассказывать особо нечего.

Дун-ши лишь промолчала. В ее словах была своя логика.

Однако, когда они, взявшись под руки, входили в двери, неподалеку, сидя в чайной, за ними наблюдал человек. Это был Е-эр-лан, который уже несколько дней бродил по городку.

Мужчина давно не видел свою младшую сестру. С тех пор как Е Цзяо в прошлый раз навестила родной дом, их пути не пересекались. И дело было не в том, что Е Цзяо избегала его — это Е-эр-лан намеренно прятался. Он знал, что семья Ци открыла в городе винную лавку и аптеку, и знал, что сестра будет там в дни открытия. Но каждый раз он уходил в тень.

Когда на открытии семья Ци разбрасывала медные монеты на удачу, многие деревенские сбегались поглазеть и потом в красках расписывали, как торжественно всё прошло и как статно выглядит Ци-эр-лан. Е-эр-лан всё это слышал. Но сколько бы ни говорили люди, он лишь слушал и представлял это в своей голове, не смея подойти и признать родство. И все же ему было приятно это слышать.

Когда говорили, что жизнь Ци-эр-лана наладилась, Е-эр-лан радовался. Казалось, так он мог убедить себя, что выдал Е Цзяо замуж ради ее же блага и счастья. Но по-настоящему увидеть сестру он боялся, опасаясь, что ее холодность вмиг разрушит его хрупкие фантазии.

Но на этот раз у Е-эр-лана действительно не осталось выбора. Несколько дней назад к нему пришел Е Пинжун. Другие, возможно, и не узнали бы того, чей облик претерпел такие изменения, но Е-эр-лан, выросший с ним бок о бок, узнал брата с первого взгляда.

Не успел он обрадоваться встрече, как Е Пинжун швырнул ему документ на подпись и ушел, не проронив больше ни слова. Е-эр-лан и его жена были почти неграмотны: кроме собственных имен, они едва ли знали пару иероглифов. Зато их сын, Е Бао, знал немало — хоть он и не слишком прилежно учился, но из страха перед линейкой учителя кое-как зазубрил «Троесловие».

Когда Е Бао, запинаясь, прочитал бумагу и Е-эр-лан осознал ее смысл, он не на шутку встревожился и бросился искать старшего брата, чтобы объясниться. Вот только Е Пинжун, уходя, велел лишь подписать документ и отнести его в ямэнь, больше не сказав ни слова.

Е-эр-лан не знал ни того, чем сейчас занимается старший брат, ни где он живет. Ему оставалось лишь бродить по округе в надежде на случайную встречу. Сегодня он не нашел Е Пинжуна, зато увидел Е Цзяо.

Глаза его блеснули. Он подумал: «У сестренки самое мягкое сердце. Раньше, как бы ни грубила моя жена, Е Цзяо терпела всё ради меня. Мы всё еще одна семья. Если я попрошу её поговорить с братом, он обязательно передумает». О том, как он сам когда-то предал Е Цзяо, Е-эр-лан почему-то совершенно не помнил. Он годами лгал самому себе, чтобы усыпить совесть, и со временем сам поверил в собственную ложь.

Увидев, что Е Цзяо зашла в аптеку, он вскочил, но тут же снова сел. Он был косноязычен, и ему нужно было подготовить речь. Е-эр-лан не заметил, что за ним пристально наблюдает человек.

Лю Жун следовал за Е-эр-ланом не по приказу Е Пинжуна, а по просьбе Мэн-ши. Супруга принца Дуаня была в курсе вражды между братьями Е и догадывалась, что Е-эр-лан не согласится на раздел имущества и разрыв связей. Она велела Лю Жуну присматривать за ним, чтобы тот не натворил дел. Если бы в это дело вмешался Е Пинжун или стоящий за ним принц, всё стало бы слишком сложно.

Заметив, что Е-эр-лан уставился на драгоценную сестренку его начальника, Лю Жун проявил осторожность. Он подозвал подчиненного и негромко скомандовал:

— Ступай, доложи тися о том, что здесь происходит.

— Сообщить ванфэй?

— Сначала тися. Если он не придет, тогда скажешь госпоже. Живо.

— Слушаюсь.

Отдав распоряжение, Лю Жун поднял голову и обнаружил, что Е-эр-лан исчез. Взглянув вперед, он увидел, что тот уже входит в аптеку.

Тем временем в задней комнате аптеки Е Цзяо рассматривала шкатулку с хуадянь, которую недавно приобрела Дун-ши.

— Эти хуадянь еще называют «мэйцзы», их чаще всего наклеивают между бровей. Вот эти сделаны из прессованных цветов чайного дерева, а есть из золотой фольги. Но золотые нужно крепить на специальный клей из рыбьих пузырей, это немного хлопотно, — рассказывала Дун-ши, доставая украшения для Е Цзяо.

Е Цзяо разглядывала их: алые, изящные, узоры на них были куда сложнее тех, что хранились у нее дома. Дун-ши заметила, что Е Цзяо сегодня уже наклеила хуадянь, поэтому и решила показать свою коллекцию. Она поправила рукава, легонько коснулась лба девушки и с улыбкой предложила:

— Хочешь, я выберу один и приклею тебе для пробы?

Маленький женьшень кивнула и послушно замерла, ожидая. Но не успела Дун-ши приступить к делу, как вошел работник:

— Госпожа, снаружи какой-то мужчина по фамилии Е просит аудиенции с молодой госпожой Ци. На вопросы не отвечает, говорит только, что у него дело.

Услышав фамилию, Дун-ши инстинктивно взглянула на Е Цзяо. Та решила, что это Е Пинжун, и сказала:

— Должно быть, мой старший брат. Пойду взгляну. Чунлань, подожди меня здесь.

Дун-ши, однако, тоже поднялась:

— Я пойду с тобой.

Она прекрасно знала, как сильно второй молодой господин Ци дорожит своей женой. Кем бы ни был этот человек, Дун-ши должна была быть рядом. Если с Цзяо-нян что-то случится в ее лавке, о расширении дела можно забыть — второй молодой господин просто сравняет это место с землей.

Е Цзяо не возражала. Стоило ей переступить порог главного зала, как она замерла, удивленно глядя на гостя:

— Ты? Почему ты здесь?

Е-эр-лан, завидев сестру, расплылся в улыбке. Он хотел подойти поближе, но не решился и тихо проговорил:

— Это... Цзяо-нян, я... мы давно не виделись… пришел узнать, как ты поживаешь…

Глаза Е Цзяо сияли, но в них не было ни тепла, ни раздражения. Голос ее оставался мягким:

— Второй брат, у меня всё хорошо.

При этих словах Дун-ши нахмурилась. Семейные дела Е Цзяо не были секретом, особенно после того, как дела Ци Юня пошли в гору. История о свадьбе ради исцеления больного стала темой для пересудов во многих домах. Но теперь Е Цзяо не высмеивали, ей завидовали. Она оказалась благословенной женщиной, сумевшей обратить беду удачей. Болезненный Ци Юнь стал завидной опорой, и люди гадали, кто из них двоих принес в дом больше счастья.

А вот к Е-эр-лану уважения никто не питал. Для женщины брак — это вторая жизнь. То, что Е Цзяо живет хорошо — ее заслуга, но то, что родные братья хладнокровно продали её за серебро, вызывало у городских дам лишь отвращение. Е-эр-лан и не подозревал, что эти дамы, пересказав историю своим мужьям со всеми красками, давно испортили ему репутацию. Разве могли у него пойти дела в торговле?

Услышав обращение «второй брат», Дун-ши поняла, что перед ней тот самый Е-эр-лан. Она не могла вмешиваться в семейный разговор, будучи лишь управляющей, но её острый ум тут же подсказал решение. Она отступила на несколько шагов, сделав вид, что берет чайник, и, прикрыв рот платком, шепнула помощнику:

— Я слышала, второй молодой господин сегодня проверяет счета в винной лавке. Беги туда и скажи, что к его жене пришли родственники. Пусть немедленно идет сюда. Скорее!

Мальчишка со всех ног бросился выполнять поручение. Дун-ши, как ни в чем не бывало, вернулась к Е Цзяо и с вежливой улыбкой произнесла:

— Цзяо-нян, не стой, присядь. — Затем она взглянула на мужчину: — Вы тоже присаживайтесь.

Маленький женьшень почувствовала усталость — в последнее время она утомлялась быстрее обычного — и опустилась в кресло. Е-эр-лан же не находил себе места, его так и распирало от тревоги. Видя, что сестра не прогоняет его, он приободрился и сделал два шага вперед:

— Сестренка, я пришел просить тебя о помощи.

Е Цзяо грела руки о чашку с чаем и спокойно спросила:

— О чем именно?

Е-эр-лан, забыв о присутствии посторонних, выпалил:

— Старший брат... он вернулся. Он нашел меня и заставляет подписать бумаги в ямэне. Говорит, что хочет отделиться и жить своей семьей.

Дун-ши мысленно похвалила старшего брата Е. Но реакция Е Цзяо была неожиданной. Она не выказала ни удивления, ни жалости к брату.

— Я читала законы, — ровным голосом произнесла она. — После смерти родителей вы и так фактически разделили хозяйство. Брат лишь не оформлял это официально, чтобы нести за тебя повинность в армии.

Дун-ши притворно удивилась:

— Цзяо-нян, ты даже законы изучаешь?

Маленький женьшень кивнула:

— Да, на полке у мужа нашла. По ним иероглифы тренировалась писать.

Дун-ши улыбнулась:

— Какая ты умница. — И это была чистая правда. Многие используют книги для прописей, но мало кто запоминает содержание.

Е-эр-лан, видя, что они отвлеклись, торопливо вставил:

— Сестренка, дело не просто в разделе имущества. Он... он принес бумагу о полном разрыве отношений!

В комнате воцарилась тишина. Дун-ши пораженно уставилась на Е-эр-лана. Полный разрыв связей — это не просто слова. Это официальный документ с печатью ямэня. Такой разрыв означает, что люди становятся чужими друг другу, а зачастую и врагами. Даже считая Е-эр-лана подлецом, Дун-ши не ожидала от старшего брата такой решительности.

Но Е Цзяо знала, что Пинжун поступит именно так. Она поставила чашку на стол и посмотрела на Е-эр-ланя. Тот почувствовал неладное, но отступать было некуда.

— Цзяо-нян, ради нашей братской любви, поговори со старшим, а? Прошу тебя!

Дун-ши поняла, что сейчас начнутся семейные дрязги. Она мысленно обругала мужчину: «Вспомнил о любви, когда жареным запахло! А когда сестру продавал, о любви не думал?»

Несмотря на неловкость ситуации, она не уходила, боясь оставить Е Цзяо одну.

И тут Е Цзяо ответила, всё так же спокойно:

— В этом деле я тебе не помощница. Старший брат прав.

Е-эр-лан остолбенел. Он не понимал: ведь раньше все обиды исходили от его жены, а у него с сестрой вроде бы были неплохие отношения. Почему же теперь она так непоколебима?

Он открыл было рот, чтобы возразить, но из-за двери донесся громовой голос:

— Е-эр, кто дал тебе смелость приходить и беспокоить мою младшую сестру?

Е Цзяо обернулась и увидела Е Пинжуна, стремительно входящего в зал. Следом за ним, с лицом мрачнее грозовой тучи, шел Ци Юнь.

Увидев их, Дун-ши поспешно скрылась в задних комнатах. Это было личным делом хозяина. Ранее Дун-ши не решалась уйти, боясь, что Е-эр-лан может обидеть Е Цзяо или причинить ей вред. Хоть рядом и была Сяо Су, Дун-ши всё равно не могла успокоиться, а потому оставалась поблизости.

Теперь же, когда пришел Ци Юнь, у Е Цзяо появилась опора, и Дун-ши сочла за лучшее не подслушивать чужие семейные дрязги. Несмотря на добрые отношения с Цзяо-нян, она понимала, что остается посторонним человеком, и во избежание неловкости буквально убежала прочь.

Е Цзяо не заметила ухода Дун-ши. Она не ожидала, что эти двое появятся так быстро. Первым делом маленький женьшень выпрямилась и преданно уставилась на Ци Юня.

Ци Юнь был вне себя от ярости, особенно после того, как, подойдя ко входу, услышал слова Е-эр-лана. Однако, встретившись с ясным взглядом Е Цзяо, он тут же подошел и нежно сжал кончики её пальцев. Девушка перевернула ладонь, их пальцы крепко переплелись, и на её лице заиграла улыбка.

Е Пинжун, наблюдая за ними, подумал, что ему следовало бы радоваться гармонии между сестрой и зятем. Но всё же именно он вошел первым, а Цзяо-нян видела только Ци Юня… Крупный, плечистый мужчина почувствовал легкое разочарование.

Впрочем, Е Цзяо вскоре поднялась и отвесила Е Пинжуну легкий поклон. Голос её звучал мягко:

— Старший брат.

Е Пинжун кивнул ей без лишних приветствий и быстро перевел взгляд на Е-эр-лана.

Тот изначально ошивался в городке в надежде разыскать Е Пинжуна, заставить его забрать документ обратно и заявить, что не желает раздела семьи. Он хотел убедить брата, что они и впредь должны жить дружно. Эти слова мужчина мог высказать Е Цзяо, будучи уверенным в её мягкосердечии и доброте — он верил, что ради кровных уз она обязательно ему поможет.

Но теперь, столкнувшись лицом к лицу с Е Пинжуном, Е-эр-лан почувствовал, как все слова застряли у него в горле.

Е Пинжун уже не был прежним. Его лицо стало суровым, тело — мощным и крепким. Хоть он и носил одежду из грубой ткани, чтобы скрыть свою личность, исходящую от него ауру закаленного в боях воина было не спрятать.

Раньше он, возможно, просто хотел разорвать отношения с Е-эр-ланом и забыть о нем. У Е Пинжуна был решительный характер: как бы сильно он ни дорожил кем-то в прошлом, если человек стал ему не нужен — значит, он не нужен. Отныне они чужаки, без привязанности и без ненависти.

Но с тех пор, как Лю Жун передал ему, что Е-эр-лан осмелился явиться к Е Цзяо и умолять её, Е Пинжун не чувствовал ничего, кроме отвращения.

Сделав несколько стремительных шагов, он оттащил Е-эр-лана подальше от сестры и глухо спросил:

— Тот документ… ты его подписал?

Е-эр-лан поспешно затараторил:

— Не подписал, я не хочу подписывать! Брат, мы же братья, родные братья! Как можно говорить о разрыве отношений?

Ответ Е Пинжуна был беспощаден:

— Перед уходом я поручил тебе заботиться о младшей сестре, но ты нарушил свое слово. — Увидев, что Е-эр-лан собирается возразить, Пинжун махнул рукой. — В этом есть и моя вина: я доверил её тебе, не разглядев твоего волчьего сердца. Я больше не могу быть твоим старшим братом, а ты мне больше не младший брат. Разрыв всяких связей пойдет на пользу всем.

Ци Юнь тем временем прошептал на ухо Е Цзяо:

— Я люблю тебя, и ты любишь меня. А их слова просто слушай в пол-уха.

Е Цзяо, покраснев, легонько ударила его кулачком.

Е-эр-лан сжал пальцы, его лицо заалело. Он не отличался красноречием; многие мысли роились в голове, но не облекались в слова. Лишь спустя долгое время он выдавил:

— Брат, это всё дела моей женушки… Я и сам не хотел…

— Если бы ты не хотел, разве села бы Цзяо-нян в свадебный паланкин? — в глазах Е Пинжуна промелькнула насмешка. — Кажется, будто зло чинила она, но если бы ты хоть раз воспротивился, младшую сестру не смогли бы выдать замуж!

Эта фраза сорвала с Е-эр-лана последнюю маску, обнажив его истинные помыслы. Он знал, что Е-эр-сао недокармливала Е Цзяо, но не вмешивался, потому что жалел сына. Сестра в конце концов станет чужим человеком, а сын — плоть от плоти, и каждый кусок еды должен доставаться ему.

Он знал, что Е-эр-сао продала Е Цзяо семье Ци, но лишь вздыхал и не препятствовал, потому что его долги не могли больше ждать. Не будь этих денег, кредиторы явились бы к дверям и погубили бы всю семью.

Он всё время твердил себе, что это не его вина, что это жена по своему невежеству творила зло. Е-эр-лан даже думал, что если наступит день, когда брат вернется, он сможет отделаться этими же словами. Но он не ожидал, что Е Пинжун вернется и увидит его насквозь. Его волчье сердце под овечьей шкурой в конце концов было выставлено на свет.

Е-эр-лану было неловко и страшно, его тело дрожало, но он продолжал бормотать:

— Брат, я не хочу раздела, не хочу разрыва… Я не подпишу документ, не подпишу…

Е Пинжуну надоело препираться, но он не собирался устраивать сцену в аптеке. Это было заведение семьи Ци. Его сестра только-только наладила жизнь в новой семье, и он не мог позволить себе доставить хлопот её родне.

Как с самого начала Е Пинжун не хотел впутывать Е Цзяо, так и теперь по-прежнему не желал говорить лишнего при ней. Их отношения с мужем были гармоничны; пусть начало было не самым лучшим, но сейчас они — прекрасная пара, и нет нужды ворошить прошлое.

Однако нежелание говорить при Е Цзяо не означало, что он отпустит Е-эр-лана. Протянув руку, Е Пинжун схватил брата за ворот и, стиснув зубы, процедил:

— Поговорим у тебя дома, нечего мешать людям вести дела.

Сказав это, он с легкостью приподнял Е-эр-лана и посмотрел на Ци Юня:

— Зять, у меня есть незаконченное дело. Позаботься о Цзяо-нян, чтобы она больше не пугалась.

Ци Юнь кивнул. Даже без чужих просьб он бы защитил свою жену.

В этот момент в аптеку поспешно вошел управляющий Фан Ли. Он собирался осмотреть лекарственный сад, но по пути узнал от слуги, что в лавку нагрянуло много людей и что его жена Дун-ши тоже там. Опасаясь, как бы она не сболтнула лишнего или не попала в беду, он развернул коня и примчался назад.

Едва переступив порог, он увидел Е Пинжуна, тащившего Е-эр-лана к выходу. Фан Ли уже встречал Е Пинжуна во время повторного открытия аптеки, а потому произнес:

— Разве этот почтенный воин не охранник из аптеки семьи Мэн? По какому делу вы прибыли? Управляющий Мэн хочет что-то передать?

В прошлый раз Е Пинжун представился лишь охранником, так как планировал устроить развод сестры с Ци Юнем. В таком случае он не имел бы отношения к семье Ци, и родство со «вторым молодым господином» афишировать не стоило. Но теперь, когда сестра и Ци Юнь были влюблены друг в друга, он перестал скрываться, хотя истинное имя посторонним открывать по-прежнему не спешил.

— Управляющий Фан, меня зовут Е-да. Сегодня я пришел навестить младшую сестру и заодно увести этого негодяя, который её напугал. Прошу прощения, если потревожил вас.

Фан Ли проследил за его взглядом, увидел Е Цзяо и вздрогнул от неожиданности. Поняв, что это родственник второй молодой госпожи, он сразу стал куда почтительнее:

— Так вы воин из семьи Е! Прошу простить мою неосведомленность.

После этого Фан Ли быстро подошел поприветствовать Ци Юня и Е Цзяо. Е Пинжун не стал тратить время на вежливость и, волоча Е-эр-лана за шиворот, покинул помещение.

Е Цзяо за всё время не проронила ни слова. Она крепко сжимала руку Ци Юня и лишь когда мужчины ушли, тихо сказала:

— Сянгун, он меня не напугал.

Голос Ци Юня был ровным, в нем не чувствовалось ни гнева, ни радости:

— То, что Е-эр пришел к тебе — уже недопустимо. Свои дела они должны решать сами. Явившись сюда, он явно хотел заставить тебя страдать от невозможного выбора. Трусливое ничтожество, умеющее лишь обижать слабых.

Помолчав, Ци Юнь приобнял Е Цзяо, но взгляд его устремился на Сяо Су.

Девочка мгновенно побледнела, но на этот раз не стала искать защиты, а прямо произнесла:

— Второй молодой господин, я виновата. Я приму наказание.

Ци Юнь слегка приподнял бровь, словно удивившись, и холодно спросил:

— В чем же твоя вина?

Сяо Су заломила пальцы и после недолгого раздумья ответила:

— Когда тот человек пришел, я не смогла вовремя сообщить второму молодому господину и не сумела помочь второй молодой госпоже.

Услышав это, Ци Юнь смягчился и медленно кивнул. Сяо Су была еще почти ребенком, неудивительно, что она растерялась. Раньше Ци Юнь мог бы оставить это без особого внимания, но теперь дела шли в гору, Е Цзяо часто выходила в свет, и сопровождающие её люди не могли быть столь беспомощными. Он и так планировал проучить Сяо Су, поэтому не собирался спускать дело на тормозах:

— Когда вернемся домой, найди Лю-момо. Получишь десять ударов по ладоням, и пусть она разъяснит тебе, как следует поступать.

Лицо Сяо Су оставалось бледным, но она не стала просить пощады, а покорно склонила голову. Стоявший рядом Те Цзы с облегчением выдохнул.

По правилам, дети арендаторов, приходящие в дом хозяина, считались просто вольнонаемными помощниками. Их не продавали в рабство, хозяева не могли их безнаказанно бить, но и важные дела им не доверяли. Обычно, когда они подрастали, их отпускали: парней — пахать землю, девушек — выдавали замуж. Это была обычная участь крестьянских детей.

Раньше на оплошности Сяо Су закрывали глаза не из милосердия, а потому что не собирались оставлять её при господах надолго и не видели смысла в обучении. Теперь же Ци Юнь решил доверить её воспитание Лю-момо, а значит, он действительно намерен оставить её на службе. Имея за спиной такую опору, как семья Ци, Сяо Су ждет безбедное будущее, так что нынешнее наказание — лишь во благо.

Е Цзяо не понимала всех этих тонкостей, но верила, что у Ци Юня есть свои причины. Она не стала возражать, лишь ласково погладила Сяо Су по голове, а затем подняла глаза на мужа:

— Как думаешь, старший брат сможет с ним разделиться?

— Если твой брат не справится, я сам найду способ их разделить. Не беспокойся об этом, я всё улажу, — Ци Юнь улыбнулся. — Твое хуадянь сегодня очень красиво. Это новый узор?

Е Цзяо послушно кивнула с ответной улыбкой:

— У Чунлань есть еще много красивых. Я посмотрела только половину, как всё началось. Пойду взгляну еще раз.

— Я подожду тебя.

— Хорошо.

Их разговор был полон нежности и супружеского согласия, но у стоявшего рядом Фан Ли по спине пробежал холодок. О том, что Ци Юнь сделал с семьей Цай посторонние могли не знать, но он, как управляющий аптекой, приложил к этому руку и знал об изнанке дела. Если бы Фан Ли не навел нужные мосты, семья Сунь не смогла бы так легко разузнать адрес счетовода семьи Цай.

Фан Ли полагал, что сделал лишь малость, и не ожидал, что семья Цай рухнет в одночасье! Если раньше Ци Юнь казался ему лишь «богом богатства», то теперь в глазах управляющего этот бог не только сиял золотом, но и был обагрен кровью. В нём скрывалась беспощадность, заставлявшая сердце трепетать.

Разумеется, Фан Ли был рад, что его хозяин — Ци Юнь. Иметь господина, который умеет и принимать решения, и зарабатывать деньги — удача для любого управляющего. Но в душе он надеялся, что дела семьи второй молодой госпожи закончатся миром. Пусть Е-эр-лан будет благоразумен и делает всё, что ему велят, иначе, если Ци Юнь возьмется за него всерьез, обычным рывком за шиворот дело не обойдется.

Тем временем Е-эр-лан, притащенный братом домой, не мог вымолвить ни слова. Он задыхался и кашлял так сильно, будто готов был выплюнуть легкие. Е Пинжун был высок, длинноног, шел быстро и обладал недюжинной силой — для него пройти сотню ли (п.п.: 50 км) в день не составляло труда. Е-эр-лан же всегда был ленив, выглядел тщедушным, и после такой «прогулки» у него не осталось сил даже на вздох.

Когда его швырнули во двор, он вцепился в деревянную подставку и зашелся в сухом кашле. От того, с какой силой Е Пинжун распахнул калитку, поднялся шум, и из дома выскочила Е-эр-сао. Увидев несчастного мужа, распластавшегося на подставке, она подбежала и обняла его. Окликнув его пару раз и не получив ответа из-за его рвотных позывов, Е-эр-сао уставилась на Е Пинжуна.

Она вышла замуж не по сговору старшего брата; когда она вошла в семью Е, Е Пинжун уже два года как покинул дом. О старшем девере она слышала лишь обрывки фраз от мужа и соседей. Сейчас она не узнала его, но, несмотря на вечные попреки в адрес мужа, в душе она защищала его. Даже вид крепкого и рослого мужчины не испугал её.

Женщина загородила собой Е-эр-лана и закричала:

— Ты еще что за тварь! Среди бела дня врываешься в чужой дом, бьешь моего мужа! Уж не грабеж ли ты задумал средь бела дня?!

Е Бао хотел было высунуться и посмотреть, что происходит, но, завидев грозного гостя, тут же спрятался обратно.

Е Пинжун запер за собой калитку и окинул Е-эр-сао взглядом. На его лице не было ни радости, ни гнева. Он рванул Е-эр-лана к себе:

— Раз уж я доставил тебя домой, второй брат, давай-ка проясним некоторые вещи.

К этому моменту мужчина наконец отдышался. С мольбой в голосе он схватил Е Пинжуна за руку:

— Брат, брат, ты наконец вернулся! Мы, братья, с таким трудом воссоединились, зачем же нам разделяться? Давай не будем, а?

Услышав это, Е-эр-сао округлила глаза. Это Е-да-лан? Разве не говорили, что он давно сгинул на войне? Как он мог вернуться?

Но Е Пинжуну не хотелось тратить время на пустую болтовню. Всё, что должно было быть сказано и сделано, уже свершилось. Сейчас каждое лишнее слово казалось ему утомительным. Он просто запустил руку за пазуху Е-эр-лана, вытащил тот самый документ, встряхнул его и разложил перед братом:

— Писать не обязательно, просто приложи палец.

Затем Е Пинжун достал сверток с серебром и бросил его перед ним:

— Это серебро сможешь забрать, как только поставишь оттиск.

Эти деньги Е Пинжун приготовил для брата давно. Когда-то давно, когда все трое еще не были женаты, он поклялся на могиле родителей, что защитит младших и вырастит их. Но обещание он не сдержал: брат превратился в человека с волчьим сердцем, а сестре пришлось пережить невзгоды без его защиты. Как старший брат, он чувствовал вину перед сестрой и родителями, и считал, что в нынешнем облике второго брата виновато его отсутствие и недостаток воспитания.

Раздел семьи и разрыв уз — если делать это, то решительно. Нужно было выплатить долг по крови и покончить с этим.

— Это серебро, которое я добыл на войне. Я разделил его на три части. Оно изначально предназначалось тебе. Ставь отпечаток, и оно твое.

При виде серебра Е-эр-лан замолк, а глаза его жены алчно заблестели. Если раньше ей было всё равно на раздел, то теперь она считала, что это просто необходимо! Как можно не взять серебро? Какая польза от внезапно объявившегося брата?

Однако Е-эр-сао была мелочной и расчетливой. Она тут же вставила:

— Погодите, почему на три части? У вас же только двое братьев, мой муж — твой единственный родственник.

Е Пинжун холодно ответил:

— У меня еще есть младшая сестра.

Женщина скривила губы:

— Она уже замужем, какая она семья?

Смысл был ясен: серебро нужно делить на двоих, а не на троих.

Е Пинжун усмехнулся:

— Это мои деньги, и я волен распоряжаться ими как хочу. Если тебя не устраивает — я заберу их назад. — Он потянулся к свертку.

Е-эр-сао могла храбриться перед Е Цзяо, но перед этим громилой не смела. Она быстро заулыбалась:

— Устраивает, очень устраивает! — и подтолкнула мужа, побуждая его принять условия.

Е-эр-лан уже потянулся к документу, но, вспомнив, как управляющий аптекой величал его брата, попытался изобразить искренность:

— Брат, ты сейчас служишь охранником в этой аптеке Мэн, жизнь твоя наверняка нелегка. Забери деньги себе, я не могу их принять.

Это были лишь дежурные слова вежливости, за которыми скрывалось желание поскорее заграбастать сверток. Услышав их, Е Пинжун окончательно избавился от остатков жалости. В его сердце осталась лишь пустота.

Е-эр-сао занервничала и, дернув мужа за рукав, зашептала:

— Твой брат всего лишь охранник, о чем тут беспокоиться? Аптека Мэн — место безвестное, вряд ли там большие доходы. К тому же он там просто прислуга на побегушках, будущего никакого. Зачем ты за него цепляешься?

Мужчина еще колебался:

— Но… он же мой брат…

— Да ему дела до тебя нет! О чем ты думаешь? А твои долги? А сын? Ты об этом подумал?!

Эти слова, похоже, убедили Е-эр-лана. Он посмотрел на Е Пинжуна и почти всхлипнул:

— Брат, неужели другого пути нет?

Е Пинжун смотрел на него как на умелого актера и с холодным лицом бросил ему коробочку с киноварью для печатей. От чрезмерной спешки ни Е-эр-лан, ни его жена не обратили внимания на саму коробочку. Будь у них хоть капля рассудка, они бы заметили, что она сделана из превосходного голубого фарфора, который не по карману простым людям. Но сейчас все их мысли были заняты серебром.

Е-эр-лан обмакнул большой палец в киноварь, всё еще медля, но Е-эр-сао сама схватила его за руку и прижала палец к бумаге. Едва отпечаток был поставлен, Е Пинжун выхватил документ, сложил его и спрятал. Затем он подобрал коробочку и сухо бросил:

— Серебро ваше. Забирайте.

Е-эр-лан скорчил плаксивую мину, изображая горе от разрыва с братом, а Е-эр-сао с сияющим лицом схватила деньги, думая о том, какая это удача. Про себя она посмеивалась над «глупым Е-да», который, будучи простым наемником, раздает деньги направо и налево.

Е Пинжун не ушел сразу. Он пристально посмотрел на Е-эр-лана:

— Раз уж между нами больше нет ничего общего, то осталось еще одно дело, которое я должен прояснить.

Мужчина машинально спросил:

— Какое дело?

В следующее мгновение Е Пинжун шагнул вперед и с силой ударил его кулаком по лицу.

Этот удар Е-да-лана пришелся точно в цель — честный, тяжелый, без малейшей тени притворства. Е-эр-лан даже не успел среагировать: он замер, забыв уклониться, и принял на себя всю силу удара.

Кулак Е Пинжуна был не чета рукам обычных людей — в нем таилась недюжинная мощь. К тому же сейчас он не собирался щадить чувства брата и вложил в удар половину своей силы. Лишь половину — потому что Е Пинжун все же не желал ему смерти — он смог бы одним ударом свалить быка.

Однако и этой половины хватило, чтобы Е-эр-лан рухнул на землю, а его рот мгновенно наполнился кровью. Дважды кашлянув, он сплюнул на землю белый зуб, ярко выделившийся на фоне алой жижи.

Это до смерти напугало Е-эр-сао. Она все еще судорожно прижимала к груди серебро, но тут же бросилась к мужу, вперив яростный взгляд в Е Пинжуна:

— Что ты творишь?! Убить его вздумал?!

Е Пинжун с бесстрастным лицом отстранился:

— Если бы я хотел его убить, он не выдержал бы и одного удара.

Глаза Е-эр-сао покраснели от гнева:

— Как-никак… как-никак эр-лан твой единоутробный брат! Ему продолжать род семьи Е, как ты мог…

— С этого момента мы больше не братья. Черная тушь на белой бумаге и красный оттиск пальца — никто не сможет забрать слова назад.

Е Пинжун оставался пугающе спокойным, будто и не он только что сокрушил человека одним движением.

Теперь он уже не был простым простолюдином. На его плечах лежали обязанности Тися, а за спиной стоял сам принц Дуань. Ради интересов господина он должен был обдумывать каждый шаг и не потакать слепой ярости. Сегодняшняя расправа была запланирована заранее, поэтому он ограничился лишь одним ударом.

Глядя на скорчившегося на земле Е-эр-лана, который никак не мог подняться, Е Пинжун произнес размеренно:

— Я ударил тебя за то, что ты подставил мою младшую сестру.

При этих словах Е-эр-лан даже кашлять стал тише, а Е-эр-сао виновато забегала глазами. Куда только делась ее недавняя наглость — сейчас она старалась казаться тише воды, ниже травы.

Голос Е Пинжуна звучал ровно:

— Эту женщину ты выбрал сам. У нее дурное сердце, это правда, но ты — ты по-настоящему бессовестный и неблагодарный. Теперь узы между нами разорваны, о чем свидетельствует документ. Но младшая сестра…

— Младшая сестра все еще моя сестра, я не откажусь от нее, — пробормотал Е-эр-лан окровавленным ртом, выглядя крайне жалко.

Е-эр-сао уже хотела было огрызнуться — зачем ему сдалась эта «обуза»? Но тут же осеклась, вспомнив, что Е Цзяо теперь — вторая молодая госпожа семьи Ци, и впереди у нее горы золота и серебра. Этот Е-да-лан всего лишь охранник в аптеке, по сути — слуга, с ним можно и не считаться. Раз разделили семью, так тому и быть.

Но Е Цзяо, которая раньше ела их хлеб задаром, теперь имела завидного мужа. Вспомнив корзины с яйцами и мясом, которые семья Ци присылала им на Новый год, Е-эр-сао решила, что такую родню терять нельзя. Она прикусила язык, подумав про себя: «А муж-то мой дальновиднее будет. Е Цзяо нужно признавать, обязательно нужно!»

Однако Е Пинжун даже не посмотрел на нее. Скрыв в глубине глаз вспышку жестокости, он продолжил все тем же мирным тоном:

— Младшая сестра — только моя сестра. Больше не твоя. Раз ты взял деньги, значит, родство прервано. Этот удар я нанес не за себя, а за Цзяо-нян.

Е-эр-лан опешил:

— Цзяо-нян никогда не винила меня… Почему же ты бьешь меня за нее?

— Цзяо-нян — человек, а не бодхисаттва в золоте. То, что она не высказала обиду вслух, говорит лишь о чистоте ее сердца, а то, что ты пользовался этим и притеснял ее, делает тебя подобным шакалу, — Е Пинжун спрятал документ за пазуху. — Считай, что этим кулаком Цзяо-нян вернула тебе долг. Отныне ты не имеешь к ней никакого отношения. И не дай бог мне увидеть, как ты докучаешь ей. Буду бить при каждой встрече.

Лицо Е-эр-лана побледнело. В глубине души он все еще надеялся на сытую жизнь, оставив себе лазейку. Е-да-лан, по его мнению, был бесполезен — что может быть за душой у простого охранника? А вот Е Цзяо — другое дело. Она никогда не говорила ему грубого слова и ни в чем не отказывала. Е-эр-лан полагал: ну, нет больше старшего брата, так и раньше его подолгу не бывало. Поплачет немного, время пройдет — глядишь, брат и забудет старые обиды.

Но с сестрой все иначе. Е Цзяо вышла в богатый дом, а семья Ци умеет вести дела. Даже если он сам не придет, они не забудут прислать подарки на праздники. А теперь Е Пинжун рубанул сплеча, ясно дав понять: между тремя семьями больше нет никаких связей! Выходит, лазейка, на которую он так рассчитывал, захлопнулась у него перед носом.

Е-эр-лан хотел было возразить, но, взглянув на железный кулак брата, побоялся издать и звук. Рот кровоточил, левая щека нещадно ныла. Удар оглушил его, а слова брата лишили опоры. Он замер в растерянности, не зная, как реагировать.

Е-эр-сао порывалась устроить скандал, но тяжесть серебра в руках удерживала ее. Глядя на свирепого Е Пинжуна, она испугалась, что криками может спугнуть нежданное богатство, и тоже промолчала.

Е Пинжун посмотрел на них с растущим презрением и развернулся, чтобы уйти. Лишь у ворот он обернулся и бросил последнюю фразу:

— Е-эр, как только я переступлю этот порог, нашему братству конец. Отныне ни слава, ни позор друг друга нас не коснутся. Жизнь и смерть каждого — теперь только его забота.

На этот раз он ушел без тени сожаления. Напротив, в душе родилось чувство долгожданного освобождения. Выйдя со двора, он еще услышал, как Е-эр-сао утешает мужа:

— Да кто он такой? Всего лишь охранник, кроме силы в руках ничего и нет. А этих денег немало, небось все свои закрома выскреб. Прибереги их, откроешь свое дело — разве не найдешь дорогу в жизни?

Вслед ему донесся приглушенный плач Е-эр-лана. Раньше, услышь Е Пинжун плач младшего брата, он бы вмиг примчался и с тревогой начал расспрашивать, что случилось. Но сегодня ему хотелось только смеяться. И он действительно улыбнулся.

Е Пинжун шел легким шагом, пока не столкнулся с Лю Жуном. Улыбка в мгновение сошла с его лица, он нахмурился и тихо спросил:

— Ты почему здесь? Если ты тут разгуливаешь, кто присматривает за ванъе и ванфэй?

Лю Жун поспешно ответил:

— Тися Е, я здесь не по своей воле. Ванфэй велела мне приглядеть за вами, боялась, как бы вы чего не натворили.

Е Пинжун приподнял бровь:

— Что? Неужто боялась, что я кого-то до смерти забью?

Лю Жун хмыкнул, про себя подумав: «А как не бояться? Этот бог смерти, когда видит кровь, и глазом не моргнет. Убийство — дело нешуточное».

Е Пинжун, однако, спокойно посмотрел на него:

— Я лучше тебя понимаю, что сейчас на кону. Великое дело ванъе еще не завершено, нам нельзя действовать опрометчиво. Если ванфэй спросит, так ей и передай. Она поймет, что я имею в виду.

«Великое дело? Какое еще дело? — подумал Лю Жун. — Наш ванъе только и мечтает о том, чтобы быть праздным принцем… Разве это великое дело?» Но он был человеком простым и не стал ломать голову. Запомнив слова Е Пинжуна, он увидел, что тот уходит, и поспешил вдогонку:

— Тися, вы сразу к ванъе?

— Ты возвращайся, охраняй господ. Мне нужно повидаться с сестрой… Нет, лучше сперва вернусь, дела ванъе не терпят отлагательств.

— А как же ваша сестра?..

— Ее муж о ней позаботится, я спокоен.

Тем временем Е Цзяо и Ци Юнь уже вернулись в поместье Ци. Е Пинжун лишь передал им записку, что все прошло гладко. Он и не догадывался, что это короткое послание убедило Ци Юня в «благоразумии» Е-эр-лана, и тот решил не тратить время на месть, чем косвенно уберег второго брата от новых бед.

После окончания первого месяца года все пошло как по маслу. И лавки Ци Юня, и его аптечное дело процветали. Ци Мин начал сдавать уездные экзамены. Все пять туров кто-то из домашних сопровождал его, и вести приходили добрые: Ци Мин справлялся отлично.

Казалось бы, время радоваться, но Ци Юню было не по себе. В последнее время Е Цзяо выглядела необычайно сонной: она могла уснуть в самый неожиданный момент. Прошел месяц, но ее сонливость не только не прошла, а стала еще сильнее.

Сегодня они ездили к Дун-ши осмотреть цветы, и на обратном пути в экипаже Е Цзяо уснула мертвым сном. Возле дома она ненадолго пришла в себя и даже сама дошла до комнат, но едва переступив порог, сбросила туфли и юркнула в постель.

Такое поведение наконец не на шутку встревожило Ци Юня. Кроме сонливости, в Е Цзяо не было ничего странного, и он не мог понять — добрый это знак или дурной. Он подозвал Те Цзы:

— Слушай внимательно. Сходи за лекарем Ли, пусть осмотрит Цзяо-нян.

Что бы ни происходило, ему нужно было мнение врача для собственного спокойствия. Те Цзы уже готов был сорваться с места, когда Ци Юнь добавил:

— Не спеши так. Если кто спросит, не говори, что зовешь к хозяйке. Скажи, что это мне нездоровится.

Те Цзы сразу все понял. Визит врача в такой дом, как семья Ци, всегда становился поводом для сплетен. Стоило лекарю переступить порог ради простого осмотра, как за спиной начали бы строить догадки. Ци Юнь решил принять все пересуды на себя: о нем и так постоянно говорили, что он одной ногой в могиле — парой слухов больше, парой меньше. Главное, чтобы злые языки не трогали Е Цзяо.

В этот момент Е Цзяо, протирая глаза, проснулась. Те Цзы тактично удалился. Ци Юнь с улыбкой посмотрел на жену:

— Хорошо ли спалось?

Е Цзяо взглянула на него и сладко зевнула:

— Очень хорошо, — она тут же села. — Я не пропустила ужин?

Ци Юнь рассмеялся:

— Нет-нет, успокойся, Цзяо-нян. На улице еще светло, как ты могла пропустить ужин? Я велел маленькой кухне потушить ребрышки, как раз к вечеру.

Е Цзяо улыбнулась в ответ и потянулась к нему, чтобы обнять. Ци Юнь позволил жене прильнуть к себе, ласково поглаживая ее по спине. Е Цзяо закинула голову, заглядывая ему в глаза, и вдруг рассмеялась. Ци Юнь и сам не понимал, что так развеселило его супругу.

И тут снаружи донесся шум и суета. Хотя семья Ци была лишь богатым купеческим домом, и не принадлежала к знатному сословию, порядки здесь соблюдались строгие. Без серьезной причины никто бы не посмел так шуметь.

Ци Юнь нахмурился, собираясь встать и проверить, в чем дело, но Е Цзяо крепко держала его. Делать нечего, он приказал Сяо Су:

— Выйди, разузнай.

Сяо Су со всех ног бросилась к дверям, но едва успела их открыть, как в комнату влетел запыхавшийся Те Цзы.

— Что там за шум? — спросила Е Цзяо, так и не выпустив мужа из объятий.

Те Цзы, тяжело дыша и забыв о приличиях, громко выпалил:

— Второй молодой господин, вторая молодая госпожа, великая радость! Третий молодой господин сдал уездный экзамен! Говорят… говорят, он первый в списке! Как там… аньшоу [1], точно, аньшоу!

[1] Аньшоу (案首, ànshǒu) — Звание ученика, занявшего первое место на уездном уровне государственных экзаменов.

Весть о том, что третий сын семьи Ци, Ци-сань-лан, занял первое место и получил звание аньшоу, быстро разлетелась по округе.

В нынешние времена грамотных людей было не так уж много. Обычные семьи мечтали лишь о том, чтобы благополучно вырастить детей, дабы те могли помогать по хозяйству и кормить семью. Зачастую только те, у кого водились деньжата, задумывались о том, чтобы отправить ребенка учиться чтению и письму.

За Ци Мином с самого детства приглядывал его второй брат, Ци Юнь. Мальчик и сам любил учиться, издавна славился умом, вот только рано уехал в школу и редко бывал дома, поэтому мало кто знал, каковы на самом деле его успехи.

И кто бы мог подумать, что он вот так, без лишнего шума, сдаст экзамен и вернется домой, принеся семье Ци такую огромную честь!

Гонец с радостной вестью опередил Ци Мина. Всю дорогу он кричал о том, что Ци-сань-лан сдал экзамен и стал первым, разнося эту новость повсюду.

Когда Ци Мин переступил порог дома, он увидел, что все уже суетятся: развешивают большие красные фонари и готовятся закатить пир в его честь.

Это заставило юношу немного смутиться:

— Матушка, уездный экзамен — это лишь первое испытание. В апреле предстоит еще экзамен на уровне управы. Если я сдам его плохо, разве не пропадут даром ваши нынешние приготовления?

Мысль Ци Мина была проста: в успешной сдаче экзаменов никогда нельзя быть уверенным наверняка. Хорошо или плохо написано экзаменационное эссе — целиком и полностью зависит от решения экзаменатора.

Сейчас он стал аньшоу, но не мог с уверенностью сказать, что непременно пройдет следующий экзамен. А если не пройдет, разве не обманет он ожидания Лю-ши?

Госпожа Лю в это время вместе с Е Цзяо и Фан-ши как раз обсуждала блюда, которые подадут на предстоящем банкете. Услышав слова Ци Мина, она бросила на него строгий взгляд:

— Хватит болтать о дурном, Сань-лан, а ну-ка быстро сплюнь три раза.

Ци Мин послушно выполнил сказанное.

Фан-ши же искренне рассмеялась:

— Третий брат, не стоит так волноваться. Хотя уездный экзамен — это только первый шаг, кто знает, сколько людей не могут пройти даже его. А ты сейчас получил звание аньшоу — это же первый шаг к «саньюаню» [1]! За последние десять лет в нашей округе ты такой один. Отпраздновать это — святое дело.

Лю-ши уловила скрытый смысл в словах невестки: как-никак, десять лет назад аньшоу на уездном экзамене стал именно отец Фан-ши.

Впрочем, Лю-ши не видела в таком хвастовстве ничего предосудительного. Все-таки это родной отец Фан-ши добился таких успехов, так почему бы об этом не упомянуть — вполне логично.

Однако Фан-ши, видимо, испугавшись, что свекровь может не так ее понять, поспешно добавила:

— Тем более что третьему брату после Нового года исполнилось всего пятнадцать. Стать аньшоу в столь юном возрасте — это поистине великое благословение.

Е Цзяо тоже согласно закивала. Ци Юнь только что рассказывал ей, что получить это звание третьему брату было совсем непросто. Муж в общих чертах поведал Е Цзяо о так называемом пути к государственным должностям: что такое провинциальные и столичные экзамены. Маленький женьшень слушала как в тумане, запомнив лишь самую суть.

Она подсчитала в уме: до звания чжуанъюаня [2] Сань-лану осталось сдать всего пять экзаменов. Это уже скоро.

Очевидно, что маленький женьшень питала слепую веру в Ци Мина, этого ученика, воспитанного Ци Юнем.

Лицо Ци Мина залилось румянцем. Хотя он отличался относительно спокойным нравом, а в учебе и написании эссе был одним из лучших, в душе он оставался лишь подростком. Кожа на лице у него была тонкая, и, не выдержав столь бурных похвал прямо в лицо от матушки и невесток, он покраснел как рак и поспешно сбежал.

Лю-ши с улыбкой посмотрела ему вслед:

— Сань-лан все-таки еще ребенок. Ему предстоит еще многому научиться и закалить свой характер.

Фан-ши отложила в сторону меню и заговорила о другом:

— Матушка, к слову, Сань-лан уже не мал. Не пора ли подыскать ему невесту?

Для Фан-ши этот вопрос не был праздным: как старшая невестка, она обязана была поднять эту тему в разговоре с госпожой Лю.

Но Лю-ши лишь покачала головой:

— Сань-лан умен, а теперь еще и стал аньшоу уездного экзамена. В будущем его ждет великая судьба. Если однажды он действительно станет чиновником, то будет уже не чета простым людям. С его женитьбой лучше повременить и всё тщательно обдумать.

Услышав это, Фан-ши кивнула и больше не возвращалась к этой теме.

Е Цзяо же просто слушала, не высказывая своего мнения. В конце концов, эти дела ее не касались, и все внимание маленького женьшеня было сосредоточено на списке блюд в ее руках.

Семья Ци отличалась от других: для банкетных угощений они не нанимали поваров со стороны, а обходились своими кухарками. Блюда не были какими-то запредельно дорогими и мало чем отличались от повседневной еды.

Просто в семье Ци привыкли питаться хорошо, и даже обыденные блюда, выставленные на стол, выглядели невероятно соблазнительно.

Е Цзяо пробежалась глазами по списку, поняла, что большую часть этих блюд она никогда не пробовала, и почувствовала, как в животе заурчало от голода. Затем она выглянула во двор, словно прикидывая время.

Она проголодалась и хотела есть.

Однако Лю-ши неправильно истолковала взгляд Е Цзяо. Заметив, как невестка с тоской смотрит на улицу, она решила, что та скучает по Ци Юню. Улыбнувшись про себя, она с деланным равнодушием произнесла:

— Время уже позднее, не буду вас больше задерживать. Вам здесь делать нечего, момо сами со всем управятся. Идите к себе, переоденьтесь, а как начнется пир — приходите.

Услышав это, обе невестки поднялись, поклонились и разошлись по своим дворам.

Едва Е Цзяо переступила порог своего двора, как увидела Те Цзы, возвращающегося снаружи. Она окликнула его:

— Куда ты ходил?

Услышав ее голос, мальчик тут же остановился и почтительно ответил:

— Отвечаю второй молодой госпоже: я только что ходил за лекарем Ли...

От этих слов Е Цзяо бросило в жар.

Лекарь Ли регулярно приходил в дом семьи Ци, чтобы проверить здоровье Ци Юня. Разница была лишь в том, что раньше Ци Юнь то и дело хворал. Особенно в прошлом году, когда он слег и не мог подняться с постели — тогда лекарь Ли приходил каждый день, делая всё возможное и уповая на волю небес.

Но теперь всё было иначе. Здоровье Ци Юня значительно улучшилось, и лекарь Ли заглядывал лишь раз в десять дней, просто чтобы убедиться, что всё в порядке.

Е Цзяо помнила, что сегодня не день визита лекаря. И раз уж Те Цзы пошел за ним, ее первой мыслью было: Ци Юню стало хуже!

Не дожидаясь, пока Те Цзы договорит, Е Цзяо подхватила подол юбки и сорвалась с места.

Сяо Су поспешно бросилась за ней, крича на ходу:

— Молодая госпожа, помедленнее, помедленнее, не упадите!

Те Цзы тоже побежал вдогонку, боясь, как бы с Е Цзяо чего не случилось.

Услышав шум, Ци Юнь поспешно открыл дверь и тут же оказался в объятиях своей жены.

Мужчина поспешно обхватил ее, одной рукой ухватившись за дверной косяк, чтобы удержать равновесие, а другой прижав Е Цзяо за талию к себе, и произнес:

— Зачем же ты так бежишь? А если бы упала, что тогда? Чтобы больше так не делала.

Е Цзяо схватила Ци Юня за руки, отстранилась от него и начала торопливо ощупывать мужа, а голос ее слегка дрожал от волнения:

— Сянгун, где у тебя болит? Замерз, перегрелся, ударился?

Ци Юнь опешил, а затем, увидев подоспевшего Те Цзы, понял, в чем дело. Он обнял Е Цзяо за плечи и с улыбкой сказал:

— Всё в порядке, я просто захотел, чтобы лекарь Ли осмотрел меня, со здоровьем у меня проблем нет.

Е Цзяо с недоумением посмотрела на него:

— Раз всё в порядке, зачем звать лекаря?

Ци Юнь хотел было сказать, что вызвал его для нее, но Цзяо-нян не выглядела больной. Если он скажет об этом, то только заставит ее беспокоиться без причины. Поэтому он утаил правду и лишь произнес:

— Весна же наступила. Погода стоит хорошая, и через некоторое время я хочу поехать с тобой прогуляться в наш горный сад. Потом вызвать лекаря Ли будет непросто, вот я и решил перенести осмотр на пораньше.

Услышав это, Е Цзяо с облегчением выдохнула, обвила руками шею мужа и пробормотала:

— В следующий раз предупреждай заранее, ты меня до смерти напугал.

Ци Юнь похлопал ее по спине:

— Моя вина, больше такого не повторится. Обещаю впредь всё заранее объяснять Цзяо-нян.

Е Цзяо улыбнулась, а затем вспомнила о предстоящем банкете и потянула Ци Юня за собой, чтобы он помог ей выбрать наряд.

Тем временем Те Цзы отвел Сяо Су в сторонку.

В последнее время Сяо Су училась манерам у Лю-момо, и это принесло свои плоды: находясь рядом с Е Цзяо, она стала гораздо сдержаннее. Но перед Те Цзы она по-прежнему невольно вела себя как маленькая девочка:

— Братец Те Цзы, там уже есть что-нибудь вкусненькое?

Мальчик усмехнулся и легонько щелкнул ее по лбу:

— Только о еде и думаешь. Не волнуйся, твой кусок от тебя не уйдет. — Затем он посмотрел на пару, выбирающую одежду, и снова перевел взгляд на Сяо Су: — У меня к тебе поручение.

Девочка кивнула:

— Говори, братец Те Цзы.

— Скоро второй молодой господин пойдет в главный зал, а ты со второй молодой госпожой останешься на женской половине. Если что-нибудь случится, сразу беги за мной в главный зал.

— Хорошо.

— И еще: только что молодой господин послал меня за лекарем Ли именно для второй молодой госпожи. Причины я не знаю, но лекарь Ли придет как раз к началу банкета.

Сяо Су похлопала глазами:

— Тогда... мне сказать, что молодой господин позвал его для обычного осмотра?

Те Цзы улыбнулся:

— Верно. Скажи, что это инициатива молодого господина. Главное — не проговорись, что лекарь пришел специально ради второй молодой госпожи. Не нужно лишний раз тревожить ее и портить настроение.

Сяо Су кивнула, запоминая, после чего Те Цзы вышел ждать снаружи, а служанка отправилась заваривать свежий чай.

Спустя примерно час кто-то пришел сообщить, что снаружи уже собираются гости с поздравлениями. Ци Юнь как раз заново подрисовывал Е Цзяо брови. Сосредоточенно глядя на ее лицо, он невольно понизил голос:

— Сегодня придет много управляющих и богатых торговцев. Скоро я пойду вперед, чтобы вместе с отцом, старшим и младшим братьями встречать гостей. А ты оставайся в задних комнатах и во всем слушайся матушку.

И хотя все мысли Е Цзяо были заняты едой, услышав слова Ци Юня, она потянула его за рукав:

— Только не стой у главных ворот, там ветер сильный. Жди в передней комнате.

Взгляд Ци Юня потеплел, и он согласился.

Закончив с макияжем и заколов ей волосы шпилькой, Ци Юнь отправился в главный зал, а Е Цзяо пошла на женскую половину двора.

Народу собралось немало. Во-первых, чтобы поздравить Ци-сань-лана, а во-вторых — чтобы воспользоваться шансом и наладить отношения с семьей Ци. Если раньше семья Ци считалась просто богатым домом, то теперь в глазах окружающих у нее были безграничные перспективы.

Поместья Да-лана приносили стабильный доход, лавки Эр-лана процветали, а теперь еще и Сань-лан получил звание аньшоу, прославив род. Все три молодых господина семьи Ци вызывали всеобщую зависть.

И таких людей, как семья Цай, которые искали повод навредить, было меньшинство. Большинство же стремилось наладить добрые отношения, надеясь на взаимную поддержку в будущем. Гости по большей части приходили с семьями, выражая тем самым уважение к дому Ци.

Госпожа Лю вместе с двумя невестками осталась на женской половине развлекать гостий. Дел было немного: в основном шутили да болтали, так что устать они не успели.

Дун-ши тоже помогала по мере сил. По натуре она была женщиной расторопной, к тому же женой одного из управляющих лавками семьи Ци, так что помочь хозяевам было ее прямой обязанностью. Когда появилось время присесть, Е Цзяо поманила ее рукой, приглашая сесть рядом.

Дун-ши оглянулась и, увидев, что с одной стороны от Е Цзяо сидит Мэн-ши, опустилась на свободное место с другой.

В семье Ци не придавали особого значения строгим правилам. Время перед застольем отводилось для бесед, гостям то и дело приходилось вставать, поэтому к рассадке относились просто.

Поскольку время ужина еще не пришло, на столах стояли лишь фрукты и сладости. Однако на этот раз Е Цзяо не стала тянуться за десертом.

Это немного удивило Дун-ши:

— Цзяо-нян, тебе не по вкусу этот пирог с османтусом?

Е Цзяо взглянула на пирог. Она тоже считала османтусовые сладости вкусными. Особенно ей запомнилось, как в прошлый раз из-за одного кусочка такого пирога Ци Юнь устроил ей изрядную взбучку, что оставило неизгладимое впечатление об этом десерте.

Но сейчас все ее мысли были заняты предстоящим пиром, и она, разумеется, не собиралась забивать живот сладостями.

Мэн-ши, казалось, разгадала мысли Е Цзяо, но промолчала, лишь с теплой улыбкой произнеся:

— Тот Цветок удачи, что вы мне подарили, цветет просто чудесно и пахнет прекрасно. Вот только лепестки постоянно опадают.

Дун-ши посмотрела на Е Цзяо. На самом деле, у нее с цветком была та же проблема, но она все терпела и не решалась спросить.

А Е Цзяо не увидела в этом ничего странного:

— Этот цветок боится холода. Чуть дунет ветер — лепестки опадают. Если перенесешь его в дом, он будет цвести как надо.

Мэн-ши кивнула и велела стоявшей рядом служанке запомнить это, а затем хотела перевести разговор на другую тему. Но как раз в этот момент раздался голос:

— Третья сестра, поздравляю! Твой Сань-лан такой молодец, далеко пойдет.

Е Цзяо обернулась на голос и увидела знакомое лицо. Чжан-ши.

Она почти не помнила Чжан-ши. В памяти отложилось лишь то, что это так называемая «подруга» матушки Лю-ши, не более того. В конце концов, в прошлый раз, когда Е Цзяо поставила ее на место, она сама не поняла, как ей это удалось, потому и не придала значения этому человеку.

А вот Дун-ши, заметив их, удивленно выдохнула:

— И как у нее только хватило совести снова притащить с собой Цянь-ши?

Е Цзяо невольно перевела взгляд на женщину в скромных одеждах, стоявшую позади Чжан-ши. На этот раз ее лицо не скрывала вуаль, но по бледным тонам платья было легко узнать Цянь-ши.

Дун-ши была искренне поражена. Она не знала о старых счетах между Чжан-ши и Лю-ши, но прекрасно помнила, какую сцену эти свекровь и невестка закатили на открытии их аптеки.

Тогда Дун-ши не вникала в суть происходящего — раз обошлось без скандала, она и не придала этому значения. Но позже работники пересказали ей всё во всех подробностях, и она узнала, в какую нелепую ситуацию попали эти дамы.

По логике Дун-ши, Чжан-ши пришла ради соблюдения приличий — это еще куда ни шло. Но зачем было тащить с собой Цянь-ши, которая совсем недавно так опозорилась? К тому же вид у Цянь-ши по-прежнему был скромный и забитый — она явно не усвоила урок.

Но они не знали, что у Чжан-ши была веская причина взять Цянь-ши с собой.

Сразу после того как накрыли на стол, Е Цзяо увлеченно разглядывала блюда, пытаясь угадать, где здесь томленое мясо с ветчиной, а где — тушеная курица. И вдруг услышала голос Чжан-ши:

— Невестка, тебе опять нездоровится? Я же говорила, ты теперь в положении, тебе нельзя есть что попало. Давай, выпей немного бульона, он легкий.

От этих слов все присутствующие уставились на Цянь-ши.

Обычно в браке и рождении детей не было ничего необычного, это естественный ход вещей. Но крайне редко об этом заявляли так прямолинейно. Особенно сейчас, на празднике в честь получения звания аньшоу третьим молодым господином семьи Ци. Внезапное объявление о беременности невестки казалось совершенно неуместным.

Но раз уж слова прозвучали, Лю-ши как хозяйка дома не могла проигнорировать их. На ее лице появилась легкая улыбка:

— Ребенок — это счастье. Прибавление в семье — большое благословение. — Сказав это, она отдала распоряжение: — Лю-момо, свари для нее лапши, чтобы сбить тошноту.

Цянь-ши покорно опустила голову в знак благодарности, но глаза ее были устремлены на Е Цзяо.

Зачем Чжан-ши привела ее сюда, Цянь-ши не знала, но сама она пришла с одной целью: уколоть Е Цзяо. Она была гордой, но, чувствуя, что во многом уступает другим, затаила в душе обиду.

Однако, бросив на Е Цзяо взгляд, она обнаружила, что та не только не смотрит на нее, но и не переставая уплетает еду палочками, выглядя при этом абсолютно довольной жизнью.

У Цянь-ши дрогнули губы. Она прикрыла рот платком, словно ей стало еще хуже.

А вот Фан-ши этот спектакль пришелся не по вкусу. Дома она могла быть мелочной и придирчивой, но на людях всегда помнила, что она — старшая невестка семьи Ци, и всеми словами и поступками защищала интересы своей семьи. Заметив, что Чжан-ши намеренно пытается испортить им праздник, она обратилась к Лю-момо:

— Я смотрю, токсикоз у нее сильный. Не вари лапшу на курином бульоне, просто брось туда пару листиков зелени. Много она всё равно не съест, от простой постной лапши ей станет легче.

В ее словах читался явный намек: Цянь-ши слишком привередничает и не заслуживает особого обращения.

Но Чжан-ши словно не замечала колкостей, продолжая счастливо улыбаться:

— И то верно! Жизнь скучна, только с появлением ребенка в доме становится шумно и весело. Раньше у нее всё не получалось, я уж думала, не судьба. Какое счастье, что небеса всё же смилостивились над моей невесткой.

Вот только эти слова не тронули ни госпожу Лю, ни Е Цзяо. Зато ранили других.

Мэн-ши, которая из-за интриг на заднем дворе когда-то лишилась возможности иметь детей, услышав это, слегка прикрыла лицо платком, пряча холодное выражение.

А у сидевшей по другую сторону Дун-ши, которая давно мечтала о ребенке, но никак не могла забеременеть (это стало ее постоянной навязчивой идеей), лицо потемнело, и улыбка исчезла без следа.

Е Цзяо знала о душевной боли Дун-ши. Услышав слова Чжан-ши, она наконец отложила палочки и с беспокойством посмотрела на подругу:

— Ты в порядке?

Дун-ши через силу улыбнулась, но по ней было видно, что на душе у нее кошки скребут.

Е Цзяо хотела утешить ее и накрыла своей рукой запястье Дун-ши. Кто бы мог подумать, что от этого прикосновения она почувствует нечто необычное. Е Цзяо моргнула, переместила руку, осторожно прощупала пульс на запястье Дун-ши и в изумлении расширила глаза.

Пульс был ровным, скользящим и округлым, словно жемчужины перекатывались на нефритовом блюде [3]. В точности как тогда, когда маленький женьшень проверяла пульс у лисички с помощью листочка.

А всего через пару месяцев после этого у лисички родился пухлый детеныш. Неужели сейчас... Чунлань тоже в положении?

В этот момент Цянь-ши — то ли ей и впрямь стало дурно, то ли она притворялась — прижала ладонь ко рту, лицо ее побледнело. Лю-ши слегка нахмурилась: не то от беспокойства, не то от раздражения. И как раз в эту минуту кто-то подошел к ней и доложил:

— Госпожа, пришел лекарь Ли. Он ожидает в коридоре.

[1] Cаньюань (三元, sān yuán) — неофициальный почетный титул того, кто занял первые места на трех начальных этапах экзаменов.

[2] Чжуанъюань (状元, zhuàng yuán) — высшее звание, присуждаемое кандидату, занявшему первое место на самом последнем, дворцовом экзамене.

[3] ...словно жемчужины перекатывались на нефритовом блюде (如珠滚玉盘, rú zhū gǔn yù pán) — классическая метафора из китайской традиционной медицины. Описывает скользящий пульс (хуамай), который является одним из главных признаков беременности.

[[image:/storage/reader-images/7e154f2cf48117d0de40d435855f7c3b9eb06c06.png]]

[[image:/storage/reader-images/32216cc0e080b624bef19c2a6b42f82827f110ac.png]]