Государство это мы?
Unknown

Лёша учится на политолога в Луганске. Для практики ему поручили изучить местные политические силы — но чем глубже он в это влезает, тем меньше понимает, где чужие идеи, а где его собственная жизнь. Коммунисты, консерваторы, анархисты, философы: митинги на улицах, бесконечные споры о том, как устроить справедливый мир, и ни одного простого ответа. Пытаясь разобраться в чужих головах, парень окончательно путается в своей. Это история про то, как молодость ищет истину и натыкается на любовь, разочарование и надежду; про иронию и честный самоанализ, где политика — лишь фон, а главный вопрос один: сумеешь ли ты изменить мир, если сам ещё не понял, кто ты?

====================

Перед рассказом

Дорогие читатели, перед тем как вы откроете первую главу, я хочу сказать вам пару слов от себя. Если вы читали мои прошлые работы, то, честно признаюсь, сейчас мне за них даже немного неловко — я сам считаю их довольно слабыми и сырыми. Но это был мой самый первый, робкий опыт, на котором я только учился нащупывать свой стиль и совершал неизбежные ошибки новичка. К этому же рассказу я подошел совершенно иначе. Я готовил его очень долго, тщательно прорабатывал персонажей, спорил сам с собой над деталями сюжета и старался сделать так, чтобы история получилась по-настоящему качественной, глубокой и живой. Я вложил в этот рассказ много сил и времени, поэтому искренне надеюсь, что он вам понравится и вы заметите, насколько вырос уровень моей работы. Приятного вам чтения, и спасибо, что вы со мной!

[[image:/storage/reader-images/60f41d55ecbdccff00c12e236419bf757e945b44.png]]

----------

Практика

Меня зовут Лёша. Я обычный парень из Луганска, из района Каменный Брод. С самого детства я любил историю и философию. Пока другие дети во дворе спорили, кто сильнее — Бэтмен или Человек-паук, я спорил с учителями о причинах падения Римской империи. Иногда даже выигрывал. В школе я постоянно участвовал в олимпиадах по истории и обществознанию. К моему удивлению, иногда занимал призовые места. К ещё большему удивлению — добровольно.

После школы я поступил в институт имени Матусовского на политологический факультет. Именно там я наконец почувствовал, что нахожусь среди своих. Я завёл друзей, которых у меня почти не было в школе, стал гораздо общительнее и даже начал выходить из дома не только за хлебом.

Однажды преподаватель выдал нам индивидуальное задание.

— Практика, — важно сказал он.

Слово «практика» звучало серьёзно. Я уже представил себя на заседаниях парламента, международных конференциях и в телевизионных студиях.

Реальность оказалась немного другой.

Мне поручили обойти местных общественных деятелей и политические организации, поговорить с ними, задать вопросы и написать отчёт.

— Ваша задача, — продолжил преподаватель, — изучить различные политические взгляды.

Звучало интересно.

В список попали коммунисты, анархисты, монархисты, либералы и консерваторы.

— Сделайте выводы об их идеях и деятельности.

Я уверенно кивнул.

В тот момент я ещё не знал, что это задание станет самым странным приключением в моей жизни. И что после общения с некоторыми из этих людей мне придётся перечитывать учебник по политологии, чтобы убедиться, что я всё ещё понимаю значение слова «логика».

Но отступать было поздно.

Я открыл блокнот, взял ручку и отправился навстречу политической науке.

Как выяснилось позже, политическая наука тоже

не была готова к встрече со мной.

----------

Встреча с коммунистами

Это был тёплый летний день, 5 июня. Пока школьники радостно шли домой наслаждаться каникулами и заниматься своими важными школьными делами, вроде бесконечных компьютерных игр и просмотра мемов, мне предстояло отправиться на первую практику.

Моей первой остановкой стали коммунисты.

Как ни иронично, их организация располагалась недалеко от памятника Ворошилову. Я подошёл к зданию и невольно остановился.

Картина была довольно своеобразная. Облупившаяся краска на стенах, слегка покосившийся забор, трава, которая явно победила в борьбе с благоустройством. Но над всем этим гордо развевался красный флаг.

— Ну что ж, — подумал я. — Главное ведь не внешний вид, а содержание.

Как выяснилось позже, с содержанием тоже были некоторые сложности.

Я поднялся по лестнице. Лестница скрипела так, будто предупреждала меня об опасности. В коридоре царил полумрак. Где-то в углу виднелось пятно плесени размером с небольшое государство.

— Возможно, это просто историческая атмосфера, — попытался успокоить себя я.

Наконец я открыл дверь.

Внутри сидело около двадцати человек. Судя по выражениям лиц, спор у них шёл уже давно и успешно пережил несколько исторических эпох.

— Здравствуйте, — осторожно начал я. — Я студент политологического факультета. Мне нужно провести небольшое интервью для практики.

Никто меня не услышал.

Потому что в этот момент двое коммунистов выясняли, кто более настоящий коммунист.

Один утверждал, что это был Сталин.

Другой говорил, что Мао.

Третий неожиданно заявил, что все они ошибаются.

После чего ещё десять человек одновременно объяснили ему, почему именно он ошибается.

Я сел на стул и стал ждать.

Прошло тридцать минут.

Теперь обсуждали, почему Троцкий был плохим.

Ещё через тридцать минут обсуждали, почему ревизионизм плохой.

Потом ещё полчаса выясняли, кто именно является ревизионистом.

К концу спора ревизионистами оказались примерно все присутствующие.

Затем началась дискуссия о том, насколько хорош был Сталин.

Один из участников так эмоционально рассказывал о величии своего любимого исторического деятеля, что я начал подозревать, что он лично присутствовал на всех событиях прошлого века.

Спустя примерно два часа лидер собрания наконец заметил моё существование.

— Молодой человек, вы что-то хотели?

— Да, вообще-то хотел задать несколько вопросов.

— Задавайте.

Я открыл блокнот.

— Как, по вашему мнению, должно выглядеть справедливое общество?

Лидер задумался.

— Очень просто. Все будут равны.

— Хорошо.

— Кроме некоторых.

— Каких именно?

— Ну, это мы потом определим.

Я записал ответ и задал следующий вопрос.

— А как вы относитесь к исторической науке?

— Отлично относимся.

— Ко всей?

— Нет.

— А к какой?

— К правильной.

— А какая правильная?

— Та, которая с нами согласна.

Я задумчиво записал и это.

После ещё нескольких вопросов и ещё более странных ответов я наконец попрощался и направился к выходу.

На улице светило солнце.

Пели птицы.

Лёгкий ветерок колыхал деревья.

Никогда ещё обычный городской воздух не казался мне таким прекрасным.

Уходя, я сделал первую запись в своём отчёте:

«Коммунисты очень любят единство. Настолько сильно, что уже два часа не могут договориться между собой, что именно под ним понимается».

[[image:/storage/reader-images/b06149b1d17da6995553101efbcb31c76fe33a43.jpg]]

----------

Коммунистическое преследование

После встречи с коммунистами я решил немного расслабиться и проветрить голову.

Два часа споров о том, кто является более правильным коммунистом, оказались серьёзным испытанием для психики неподготовленного студента.

Поэтому я отправился гулять по городу и вскоре оказался в парке Горького.

К самому Горькому я всегда относился с уважением. Особенно мне нравилась легенда о Данко. Честно говоря, из всех деятелей, связанных с большевиками, он вызывал у меня наибольшую симпатию. По крайней мере, он писал книги, а не трёхчасовые доклады о том, кто недостаточно правильно понимает Маркса.

Я неспешно шёл по аллеям парка, наслаждаясь тишиной. Светило солнце, шумела река, пели птицы.

Наконец-то никакой политики.

Как же я ошибался.

Впереди я заметил небольшую толпу. В центре стоял человек с красным флагом и что-то очень эмоционально рассказывал прохожим.

Я прислушался.

— Товарищи! Нам необходимо объединиться против буржуазного мэра!

«О нет», — подумал я.

Судя по всему, дух коммунизма действительно бродил не только по Европе, но и по луганским паркам.

Оратор продолжал:

— Капиталисты уничтожают промышленность! Народ угнетают! Всё разворовывают!

Я решил не вмешиваться.

После недавнего собрания мой запас политических дискуссий был исчерпан примерно до следующего семестра.

Поэтому я спокойно пошёл мимо.

Но тут произошло страшное.

Агитатор заметил меня.

— Молодой человек! Молодой человек!

Я ускорил шаг.

— Молодой человек!

Он ускорился тоже.

Через несколько секунд мы уже стояли друг напротив друга.

— Как вы считаете, наш мэр хорошо выполняет свои обязанности?

Я вздохнул.

Отвечать всё равно придётся.

— Думаю, он делает то, что может в рамках своих полномочий. Кроме того, на решения местной власти часто влияют более крупные игроки.

Коммунист замер.

Его лицо выражало такой ужас, словно я только что предложил приватизировать Луну.

— Что вы такое говорите?! — воскликнул он.

Прохожие обернулись.

— Вы не понимаете! Всё это заговор!

— Какой заговор?

— Капиталистов!

— Каких именно?

— Всех!

— И местных?

— Да!

— И иностранных?

— Да!

— И российских?

— Да!

— И американских?

— Особенно американских!

С каждым ответом его голос становился всё громче.

Казалось, ещё немного — и ближайшие голуби тоже будут записаны в агенты мирового капитала.

— Они все заодно! — продолжал он. — Они управляют нами! Они влияют на всё!

Я посмотрел на реку.

Посмотрел на мост.

[[image:/storage/reader-images/72ae4d2f6c854ef8ff065bc0c7ad2c5ec9d47e22.jpg]]

Посмотрел на дорогу, ведущую подальше отсюда.

И понял, что это лучший политический выбор за сегодняшний день.

Поэтому я молча развернулся и пошёл дальше.

За спиной ещё долго доносились слова о капиталистическом заговоре, мировом империализме и неизбежной революции.

В блокнот я записал ещё одно важное наблюдение:

«Если долго искать капиталистов, рано или поздно ими станут вообще все окружающие».

----------

Отдых от забот

После всех этих приключений я решил устроить себе заслуженный выходной.

Никакой политики.

Никаких партий.

Никаких собраний.

Никаких споров о том, кто является более правильным последователем очередного великого мыслителя.

Я даже решил не идти в институт и провести весь день дома.

Проснулся я бодрым июньским утром. За окном светило солнце, пели птицы, а моя нервная система постепенно приходила в себя после знакомства с местным политическим активом.

Первым делом я заварил себе чай.

Посмотрел на кружку.

Посмотрел на чай.

Снова посмотрел на чай.

— Интересно, — подумал я. — Этот чай гораздо более монолитен, чем современное коммунистическое движение.

Разумеется, это была ирония.

Хотя после вчерашнего дня я уже ни в чём не был уверен.

Устроившись поудобнее, я открыл книгу Томаса Гоббса.

Читать философию после общения с политическими активистами было удивительно приятно. По крайней мере, Гоббс не перебивал сам себя каждые пять минут и не объявлял собственные предыдущие мысли ревизионизмом.

Пока я читал, мне невольно пришла в голову мысль:

«Интересно, что бы сказали вчерашние коммунисты, увидев меня с Гоббсом?»

Наверное, они объявили бы его буржуазным мыслителем.

Потом реакционером.

Потом агентом капитализма.

А затем начали бы спорить между собой, насколько именно буржуазным реакционером он был.

Впрочем, я решил не углубляться в эти размышления. Моя психика ещё не до конца восстановилась.

Допив чай, я решил посмотреть фильм.

Фильм оказался посвящён консерваторам.

По сюжету группа консерваторов решила прийти к власти через революцию, чтобы спасти традиционные ценности.

Уже на этом моменте я слегка удивился.

Обычно революции ассоциируются несколько с другими политическими течениями.

Но дальше было ещё интереснее.

Герои фильма почти добились успеха и установили своё правительство.

Однако сразу после этого началось восстание.

И угадайте кого?

Правильно.

Других консерваторов.

Оказалось, что новые власти были недостаточно консервативными с точки зрения ещё более консервативных консерваторов.

После этого третья группа консерваторов объявила вторую группу недостаточно консервативной.

Я сидел перед экраном и чувствовал странное дежавю.

Где-то я уже видел подобное.

Очень недавно.

Только там вместо консерваторов были коммунисты.

Внезапно я пришёл к философскому выводу.

Политические движения очень похожи на большую семью.

Все постоянно спорят между собой.

Все считают остальных неправыми.

И каждый уверен, что именно он знает единственно верный путь.

Я выключил фильм.

Посмотрел в окно.

И тяжело вздохнул.

Завтра меня ждала встреча с настоящими местными консерваторами.

Почему-то мне казалось, что фильм был не предупреждением.

Он был спойлером завтрашнего дня.

----------

Консерваторы

И вот настал мой судный день.

После знакомства с коммунистами меня ожидала встреча с консерваторами.

С утра я оделся, обулся, взял блокнот и отправился в путь.

Выйдя из своей старенькой хрущёвки, я направился к штабу местных консерваторов.

И тут меня ждало первое открытие.

Если коммунисты заседали в здании, которое выглядело так, будто пережило несколько пятилеток без ремонта, то штаб консерваторов располагался в новом элитном жилом комплексе.

Я остановился и задумался.

— Интересно получается...

Но потом решил не делать поспешных выводов.

В конце концов, внешность бывает обманчива.

Хотя, если честно, после встречи с коммунистами я уже начал сомневаться и в этой мудрости.

Я вошёл внутрь.

Всё выглядело весьма прилично: чистые стены, аккуратные коридоры, современная мебель.

Никакой плесени.

Никаких скрипящих лестниц.

Даже немного непривычно.

Я постучал в дверь зала заседаний.

Мне открыл мужчина в дорогом костюме.

Я внимательно посмотрел на него.

Потом ещё раз.

Потом снова.

Что-то не сходилось.

По моему наивному представлению консерватор должен был выглядеть как минимум вдвое более традиционно.

Хотя бы борода.

Или старинный костюм.

Или какая-нибудь вышиванка.

Или хотя бы огромная книга с надписью «Традиции» под мышкой.

Но передо мной стоял человек, который больше напоминал успешного менеджера или либерального экономиста.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

После обмена любезностями меня пригласили на собрание.

Народу здесь оказалось заметно меньше, чем у коммунистов.

Зато атмосфера была похожей.

Обсуждали развитие русской культуры, традиций и духовных ценностей.

И тут я внезапно вспомнил, что в городе существует ещё одна организация похожего консервативного толка, только с совершенно другим взглядом на те же самые вопросы.

Перед глазами сразу всплыл вчерашний фильм.

Там английские консерваторы спорили с шотландскими консерваторами.

Здесь, кажется, намечалось что-то похожее.

Я даже начал подозревать, что все политические движения существуют по одному и тому же сценарию, просто меняют декорации для него.

Когда заседание закончилось, я подошёл к руководителю.

— Можно задать несколько вопросов?

— Конечно.

Я открыл блокнот.

— Как вы относитесь к культуре нашего города?

— Очень положительно. Мы считаем необходимым развивать русскую культуру, русские традиции и православную церковь. Это основа наших ценностей.

Я записал ответ.

Потом задал следующий вопрос.

— А какие именно традиции являются правильными?

— В смысле?

— Ну, в Луганске есть не только православные. Есть армяне, есть евреи, есть представители других культур и традиций. Их традиции тоже часть истории города.

Человек на секунду задумался.

Мне показалось, что вопрос оказался сложнее, чем ожидалось.

Но затем он быстро ответил:

— Это всё пришлое.

Я кивнул.

А потом вспомнил, что значительную роль в развитии города играли люди самого разного происхождения.

Но спорить уже не хотелось.

После нескольких дней практики я начал понимать одну важную истину.

Когда человек слишком сильно любит свою идею, факты начинают вызывать у него аллергию. Поэтому я просто поблагодарил собеседника, закрыл блокнот и направился к выходу.

По дороге домой я сделал очередную запись.

Она была короткой.

Очень короткой.

«Консерваторы — двоюродные братья коммунистов.

Одни спорят о светлом будущем.

Другие — о светлом прошлом.

Но спорят они одинаково.

----------

Библиотека

По дороге к монархистам меня внезапно заинтересовала одна вещь.

Недавно в городе открылся новый книжный магазин. По слухам, там можно было найти труды западных историков, социологов, философов и политологов, которых я давно хотел прочитать.

Конечно, всё это давно можно было найти в электронном формате.

Но настоящая книга — это настоящая книга.

Её можно подержать в руках.

Понюхать.

Открыть на случайной странице.

И почувствовать себя учёным, даже если пять минут назад ты смотрел Наруто, и ел мивину.

Поэтому я свернул с маршрута и направился к магазину.

Внутри было довольно уютно.

Не сказать, что помещение выглядело ультрасовременно, но чувствовалось, что владельцы действительно любят книги.

Покупателей было немного.

Впрочем, для только что открывшегося магазина это было вполне нормально.

Я начал медленно бродить между стеллажами.

История.

История.

Ещё история.

Снова история.

Я начал подозревать, что попал в рай для историков, а точнее: для Каллимаха из Кирены.

Иногда попадались книги по политологии, но ничего особенно интересного я не находил.

И вот наконец в самом дальнем углу обнаружился отдел философии, социологии и политической мысли.

Тут-то всё и произошло.

На полке я заметил сборник эссе Кропоткина.

Не самый известный его труд, поэтому мне сразу захотелось посмотреть, что там внутри.

Я протянул руку к книге.

И в тот же момент почувствовал, как чья-то другая рука коснулась моей.

Я вздрогнул.

Вторая рука тоже вздрогнула.

Мы одновременно посмотрели друг на друга.

Передо мной стояла девушка примерно моего возраста.

Несколько секунд мы оба держались за одну и ту же книгу.

Наверное, именно так начинаются самые странные истории.

— Ой, извините, — сказала девушка.

— Ничего страшного, — ответил я. — Вам тоже интересен Кропоткин?

Её глаза сразу загорелись.

— Конечно! Я его очень люблю.

— Правда?

— Да. Я анархистка.

На секунду мне показалось, что судьба решила помочь мне с практикой.

Сначала коммунисты.

Потом консерваторы.

Теперь анархистка.

Если так продолжится, то к концу месяца я найду монархиста прямо в очереди за шаурмой.

— Очень интересно, — сказал я. — Я вообще студент-политолог. Мне как раз поручили изучать разные идеологии.

— Сочувствую, — ответила девушка.

— Почему?

— Потому что политические активисты обычно гораздо страннее самих идеологий.

Я задумался.

После последних дней спорить с этим утверждением было трудно.

— Кстати, меня зовут Арина.

— Лёша.

— Очень приятно.

— Взаимно.

Мы ещё немного поговорили о книгах.

Оказалось, что Арина читает не только анархистов, но и философов самых разных направлений по типу аналитической философии.

Что уже выгодно отличало её от некоторых людей, с которыми мне пришлось познакомиться на практике.

— А у вас есть какой-нибудь кружок или организация? — осторожно спросил я.

— Есть. Мы иногда собираемся и обсуждаем книги, историю и политику.

— Правда?

— Да.

— Можно как-нибудь прийти?

— Конечно.

Я попытался сохранить спокойное выражение лица.

Но внутри меня уже праздновал победу маленький студентик ждавший момента побыстрее закончить практику.

Практика буквально сама шла мне навстречу.

— Тогда договорились, — сказала Арина.

— Договорились.

Мы обменялись контактами и вышли из магазина.

Я ещё не знал, что это знакомство окажется одновременно самым приятным и самым

опасным событием всей моей практики.

Именно тогда началось моё невероятное, странное и местами трагикомическое знакомство с анархистами.

----------

Приключения в институте

Утром я проснулся в очень странном настроении.

Всю ночь мне снился какой-то сон.

Точнее, не какой-то.

Мне снилась девушка.

Она сидела рядом со мной и гладила меня по голове так, словно я был маленьким щенком или очень уставшим котом.

Почему-то это казалось невероятно приятным и умиротворяющим.

Я открыл глаза.

Несколько секунд смотрел в потолок.

Потом задумался.

— Так... а к чему вообще был этот сон?

Ответа не последовало.

Потолок хранил молчание.

Впрочем, философия пока не придумала способа получать ответы от потолков, уверен, меня бы точно покритиковал за эту попытку Джон Локк.

Я сел на кровати.

И тут внезапно вспомнил Арину.

Кстати, имя Арина означает «мир» или «спокойствие».

Что, на мой взгляд, совершенно не соответствовало человеку, который добровольно называет себя анархисткой.

Хотя, возможно, именно поэтому её так и назвали.

Для баланса во вселенной.

Я взял телефон и решил написать ей.

Потом передумал и позвонил.

После нескольких гудков она ответила.

— Привет.

— Привет, Арина.

— Как жизнь, политолог?

— Пока без революций. Слушай, предложение насчёт вашего собрания ещё в силе?

— Конечно!

Судя по голосу, она обрадовалась так, словно я согласился вступить в тайный орден массонов.

— Где встречаемся?

— Около краеведческого музея. Нас будет человек шесть.

— Всего шесть?

— Для анархистов это уже почти массовое движение.

Я засмеялся.

— Хорошо, буду.

Мы попрощались.

После разговора я решил провести остаток дня максимально продуктивно.

То есть заняться тем, чем обычно занимаются политологи.

Читать книги, спорить мысленно с авторами и делать вид, что всё понимают.

Поэтому я открыл Мизеса.

Некоторое время читал его рассуждения об экономике.

Потом понял, что если продолжу читать без перерыва, то начну видеть рыночные механизмы даже в работе холодильника.

Поэтому решил всё-таки сходить на занятия.

Это оказалось ошибкой, которая может сравниться только с 1 мировой.

Потому что сегодня нас ждала лекция по экономической мысли.

И конкретно по Адаму Смиту.

Лекция длилась шесть часов.

Шесть.

Часов.

К концу третьего часа я уже мысленно торговал акциями.

К концу четвёртого начал понимать, почему люди изобрели кофе.

К концу пятого мне показалось, что сам Адам Смит сидит рядом и читает лекцию вместе с преподавателем.

На шестом часу я окончательно перестал понимать, кто из них говорит.

Когда занятия закончились, я героически добрался домой.

Открыл дверь.

Бросил рюкзак.

Дошёл до кровати.

И рухнул на неё так же стремительно, как рухнула экономика Советского Союза в конце восьмидесятых.

Последней моей мыслью перед сном было:

«Интересно, анархисты хотя бы умеют проводить собрания короче шести часов?..»

Уже засыпая, я почему-то вспомнил Арину.

И это показалось мне гораздо более интересным вопросом.

----------

Собрание анархистов

На следующий день мы договорились встретиться около часу дня возле краеведческого музея.

Июнь в Луганске всегда казался мне каким-то особенно спокойным временем года. Учебный год ещё не закончился окончательно, но уже чувствовалось приближение лета. Воздух становился тяжелее, деревья гуще, а люди — немного добрее.

Когда я подошёл к музею, Арина уже стояла возле входа.

Она сидела на невысоком каменном ограждении и что-то читала в телефоне.

Увидев меня, она подняла голову.

— Привет.

— Привет.

— Давно ждёшь?

— Минут десять.

— А остальные где?

Арина улыбнулась.

— Подойдут.

— Насколько скоро?

— Они напоминают наступление Антанты в Гражданскую войну. Формально движутся в нужную сторону, но крайне медленно.

Я невольно рассмеялся.

Странно.

С ней было легко смеяться.

Даже над вещами, которые в исполнении любого другого человека показались бы мне странными.

Мы ещё немного поговорили о какой-то ерунде.

О погоде.

О сессии.

О том, как сложно заставить студентов читать политическую философию.

Вернее, как сложно заставить студентов читать вообще что-либо длиннее комментариев в социальных сетях.

Я поймал себя на мысли, что разговор затянулся уже минут на десять, а мне почему-то совершенно не хочется его заканчивать.

К счастью или к сожалению, именно в этот момент начали подтягиваться остальные участники кружка.

И тут реальность вернулась.

Появился парень с зелёными волосами.

Потом девушка с несколькими значками на рюкзаке.

Потом ещё двое.

Потом ещё один.

В итоге нас собралось человек шесть или семь.

На мой взгляд, выглядели они именно так, как выглядел бы анархист в воображении человека, который никогда в жизни не видел анархистов.

Тёмная одежда.

Нашивки.

Значки.

Какие-то символы.

У одного даже красовалась огромная буква «А».

Я посмотрел на него и невольно задумался.

Интересно, что бы сказал на это Кропоткин?

Хотя ещё интереснее было бы услышать мнение самого Махно.

Впрочем, благоразумие подсказывало мне держать подобные размышления при себе.

Моя практика и без того развивалась достаточно драматично.

Мы расположились неподалёку от музея.

Люди начали обсуждать новости, какие-то местные инициативы, политические события.

Поначалу я просто слушал.

Собственно, именно для этого я и пришёл.

Слушать.

Наблюдать.

Записывать.

Изучать.

Но постепенно я начал замечать одну проблему.

Я всё реже слушал выступающих.

И всё чаще смотрел на Арину.

Сначала это произошло случайно.

Потом ещё раз.

Потом ещё.

Она почти не говорила.

Иногда вставляла короткие комментарии.

Иногда спорила.

Иногда просто слушала остальных.

Но почему-то её реплики запоминались мне гораздо лучше любых других.

Я попытался объяснить это самому себе.

Наверное, потому что именно она пригласила меня сюда.

Или потому что она была единственным человеком среди анархистов, которого я уже немного знал.

Да.

Наверное.

Скорее всего.

Возможно.

Но почему-то эти объяснения не выглядели убедительными даже для меня самого.

В какой-то момент я заметил ещё одну деталь.

Парня по имени Денис.

Он сидел напротив Арины.

И слишком часто смотрел в её сторону.

Настолько часто, что это было заметно даже мне.

Сначала я не придал этому значения.

Потом начал замечать чаще.

Потом ещё чаще.

А потом вдруг поймал себя на совершенно идиотской мысли.

"А она это замечает?"

Я сразу мысленно одёрнул себя.

Какая вообще разница?

Я пришёл сюда изучать анархизм.

Не Дениса.

Не Арину.

Не чужие отношения.

Я политолог.

Будущий исследователь.

Человек науки.

Почему меня вообще волнуют подобные вещи?

Но после этого Денис почему-то начал раздражать меня гораздо сильнее.

Самое неприятное заключалось в том, что я даже не понимал почему.

Тем временем обсуждение становилось всё горячее.

Под раздачу успело попасть практически всё человечество.

Капитализм.

Либерализм.

Консерватизм.

Марксизм.

Неолиберализм.

Государство.

Парламент.

Корпорации.

Бюрократия.

Чиновники.

Иногда мне казалось, что если бы на собрании случайно появился рецепт борща, то через пять минут он был бы разоблачён как инструмент системного угнетения овощей.

Некоторое время я молчал.

Честно молчал.

Очень старался молчать.

Но потом всё-таки не выдержал.

— Можно вопрос?

Все повернулись ко мне.

— Конечно.

— Если современное общество построено на рыночных отношениях, то каким образом вы собираетесь создать систему без них?

На несколько секунд наступила тишина.

Ответил Денис.

Конечно же Денис.

Почему-то именно это меня совершенно не удивило.

— Капитализм необходимо преодолеть, — уверенно сказал он. — Корпорации разрушают общество.

— Хорошо. А что придёт ему на смену?

— Самоорганизация.

— Каким образом?

— Через горизонтальные связи.

— Каким образом будут распределяться ресурсы?

— Через общество.

— Как именно?

Денис замолчал.

Нахмурился.

Посмотрел на меня.

Потом посмотрел на Арину.

И наконец произнёс:

— Ты занимаешься демагогией.

Я даже немного удивился.

Не каждый день слышишь слово «демагогия» на молодёжных собраниях.

Возможно, античная философия всё ещё жива.

— Я просто пытаюсь понять механизм, — спокойно ответил я.

Но если честно, в тот момент я уже спорил не ради механизма.

И не ради исследования.

И даже не ради практики.

Проблема заключалась в том, что я сам этого ещё не понимал.

— Лёша.

Голос Арины прозвучал неожиданно.

Я повернулся.

— Достаточно.

— Но я просто задаю вопросы.

— Нет.

Она покачала головой.

— Ты уже споришь.

И именно в этот момент мне стало неловко.

Потому что она оказалась права.

Абсолютно права.

Я пришёл наблюдать.

Но незаметно для самого себя превратился в участника.

Хуже того.

Я перестал быть объективным.

Для человека, который собирался посвятить жизнь изучению политики, это было довольно неприятное открытие.

После этого разговор постепенно угас.

Собрание закончилось.

Люди начали расходиться.

Смеяться.

Обсуждать что-то своё.

Прощаться.

Через несколько минут возле музея остались только мы с Ариной.

Она подошла ко мне.

— Скажи честно.

— Что?

— Ты действительно пришёл просто наблюдать?

Я задумался.

На этот раз серьёзно.

— Наверное, уже нет.

Она тяжело вздохнула.

— Тогда зачем ты вмешиваешься туда, где тебя никто не просил?

Я хотел ответить.

Правда хотел.

Но неожиданно понял, что не знаю ответа.

Потому что настоящий ответ звучал слишком странно даже для меня самого.

Поэтому я просто промолчал.

Между нами повисла пауза.

Короткая.

Но неприятная.

Такая пауза бывает между людьми, которые ещё не поссорились, но уже начали отдаляться друг от друга.

— Ладно, увидимся.

— Пока.

Мы разошлись в разные стороны.

Всю дорогу домой меня преследовало странное чувство.

Сначала я убеждал себя, что думаю об анархистах.

Потом о споре.

Потом о Денисе.

Но чем дольше шёл по вечерним улицам Луганска, тем очевиднее становилась правда.

Меня расстроил не спор.

Не анархизм.

И даже не то, что я потерял объективность.

Меня расстроило то, что Арина была недовольна мной.

----------

Кризис

На следующее утро я проснулся раньше обычного.

Вернее, проснулся — это слишком громкое слово.

Для начала нужно было заснуть.

А с этим в последние дни возникали определённые сложности.

Я открыл глаза и некоторое время просто смотрел в потолок.

За последние недели потолок стал одним из моих самых постоянных собеседников.

К сожалению, он по-прежнему не отвечал.

Хотя, возможно, именно поэтому наши отношения складывались так хорошо.

Он не спорил.

Не критиковал.

Не задавал неудобных вопросов.

Просто существовал.

В отличие от большинства людей.

Я тяжело вздохнул и перевернулся на спину.

За окном уже давно началось утро.

Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда.

Проехала машина.

Кто-то выгуливал собаку.

Город жил своей жизнью.

А я лежал и пытался понять, почему ощущаю себя так, словно проиграл какую-то войну.

Самое смешное заключалось в том, что никакой войны не было.

Не было поражения.

Не было катастрофы.

Не было даже серьёзного конфликта.

Но внутри всё равно оставалось неприятное чувство.

Будто что-то пошло не так.

Очень сильно не так.

Я попытался подойти к вопросу рационально.

В конце концов, именно этому меня учили.

Проблема номер один.

Практика.

Я сел на кровати и начал мысленно перечислять факты.

За всё время общения с анархистами я практически ничего не выяснил.

Почти ничего не записал.

Не получил ответов на большинство вопросов.

Не понял, каким образом они собираются реализовывать свои идеи.

Не продвинулся в исследовании ни на шаг.

Более того.

Кажется, я умудрился сделать невозможное.

Прийти изучать идеологию и вместо этого устроить спор.

Поссориться с людьми.

Испортить впечатление о себе.

И поставить под угрозу всю свою практику.

Я невольно усмехнулся.

— Молодец, Лёша.

— Очень профессионально.

Где-то в глубине души мне хотелось обвинить обстоятельства.

Но проблема заключалась в том, что виноват был именно я.

Меня никто не заставлял спорить.

Никто не просил превращать наблюдение в дискуссию.

Никто не просил доказывать свою правоту.

Я сделал это сам.

Потому что не смог удержаться.

Потому что оказался слишком самоуверенным.

Потому что решил, что обязан вмешаться.

Я встал и подошёл к окну.

Во дворе играли дети.

Кто-то выносил мусор.

Обычное утро.

Обычная жизнь.

А у меня в голове происходил маленький личный кризис.

Я снова попытался проанализировать ситуацию.

И почти сразу понял, что обманываю самого себя.

Потому что дело было вовсе не в практике.

Вернее, не только в ней.

Главная проблема заключалась в другом.

В Арине.

Я замер.

Даже мысленно произносить её имя оказалось почему-то странно.

Словно я признавал что-то, чего признавать не хотел.

После того разговора мы почти не общались.

Несколько раз я открывал переписку.

Смотрел на экран.

Пытался придумать сообщение.

Потом закрывал.

Через десять минут открывал снова.

Потом снова закрывал.

Если бы нерешительность была олимпийской дисциплиной, я бы уже давно представлял страну на международных соревнованиях.

Самое раздражающее заключалось в том, что я не понимал самого себя.

Всю жизнь я считал себя человеком рациональным.

Я любил историю именно потому, что в ней всё можно объяснить.

Причины.

Следствия.

Закономерности.

Контекст.

Даже самые страшные события обычно имели какую-то логику.

Политика тоже подчинялась логике.

Экономика.

Социология.

Философия.

Но чувства...

Чувства были отвратительны именно тем, что не подчинялись никакой системе.

Я не мог построить таблицу.

Не мог составить схему.

Не мог вывести закономерность.

Не мог даже понять, что именно происходит.

Мне нравилась Арина?

Или нет?

Я задавал себе этот вопрос уже который день подряд.

И каждый раз получал новый ответ.

Иногда мне казалось, что да.

Иногда казалось, что нет.

Иногда я убеждал себя, что это просто дружеская симпатия.

Иногда вспоминал её улыбку и начинал сомневаться.

Я сел за стол.

Передо мной лежала книга Платона.

Очень символично.

Человек, который несколько тысяч лет назад рассуждал о любви.

Наверное, сейчас он бы очень смеялся надо мной.

Я открыл книгу.

Прочитал страницу.

Потом вторую.

Потом вдруг понял, что вообще не понимаю прочитанное.

Потому что думаю совершенно о другом.

Не о Платоне.

Не о философии.

Не об университете.

Не о практике.

Я думал о том, как Арина посмотрела на меня в конце собрания.

О том, как вздохнула.

О том, как сказала:

— Ты действительно пришёл просто наблюдать?

И почему-то именно эта фраза продолжала сидеть в голове.

Словно заноза.

Словно я разочаровал человека, мнение которого внезапно стало для меня важнее, чем хотелось бы признать.

Я закрыл книгу.

Потом открыл блокнот.

Потом закрыл блокнот.

Потом снова открыл.

Иногда мне кажется, что вся история человечества состоит из людей, которые делают великие открытия.

А моя личная история состоит из человека, который бесконечно открывает и закрывает одни и те же предметы.

В конце концов я заставил себя сосредоточиться.

Практика всё ещё существовала.

Работа всё ещё существовала.

Идеологии всё ещё существовали.

Поэтому нужно было двигаться дальше.

В городе оставалась ещё одна анархистская организация.

Более крупная.

Более организованная.

Хотя словосочетание «организованные анархисты» по-прежнему звучало как философская шутка.

Я написал им сообщение.

Ответ пришёл на следующий день.

Они согласились встретиться.

Это должно было меня обрадовать.

И действительно немного обрадовало.

Но совсем немного.

Потому что вечером, когда я сделал запись в блокноте:

«Завтра встреча с новыми анархистами. Необходимо сосредоточиться на исследовании идеалогии»,

я почти сразу поймал себя на другой мысли.

Интересно, как там Арина?

Я отложил ручку.

Посмотрел в окно.

И вдруг понял одну неприятную вещь.

Кажется, впервые в жизни я изучал не политическую теорию.

А самого себя.

И пока что результаты исследования выглядели крайне противоречиво.

----------

Любовь ли это?

На следующий день я наконец решил закончить свою эпоху прогулов.

По крайней мере, именно так я сказал себе утром. Впрочем, примерно то же самое я говорил себе и неделю назад, и позавчера, и три дня назад. Если бы политические режимы существовали по моим обещаниям самому себе, они бы разваливались быстрее, чем правительства некоторых государств в разгар революции.

Однако на этот раз я всё-таки дошёл до университета. Сам факт моего появления на парах уже можно было считать маленькой победой человеческой воли над ленью. Или, что куда вероятнее, победой страха перед преподавателями над естественным желанием поспать ещё хотя бы часов пять.

Весь день прошёл как в тумане. Преподаватели что-то рассказывали, студенты что-то записывали, кто-то спорил, кто-то дремал, а кто-то изображал интеллектуальную деятельность с таким усердием, что вполне заслуживал отдельной научной степени по актёрскому мастерству. Я же сидел на своём месте и время от времени ловил себя на том, что вообще не слушаю лекцию. Мысли упрямо ускользали куда-то в сторону, каждый раз возвращаясь к одному и тому же — к Арине.

К тому разговору после собрания.

К её взгляду.

К тому короткому вздоху.

К этому нелепому, раздражающему чувству вины, которое почему-то никак не проходило.

Меня это бесило. Не потому, что было особенно неприятно, а потому, что было непонятно.

Я вообще всегда любил понятные вещи. История была понятной. Философия — тоже. Политика, как ни странно, тоже была понятной. Даже если ответы оказывались сложными, сам механизм поиска ответа всё равно оставался ясным: нужно собрать факты, изучить контекст, проанализировать, а затем сделать вывод. Это была честная система, пусть и не всегда приятная.

Но чувства…

Чувства были устроены каким-то совершенно варварским способом. Они не подчинялись логике, не строились в таблицы, не укладывались в схемы и, что особенно оскорбительно, совершенно не желали становиться предметом внятного анализа. Это раздражало меня почти физически.

После занятий я ещё некоторое время бесцельно ходил по коридорам, сам толком не понимая, чего именно жду. Потом внезапно осознал, куда хочу пойти.

К Эдуарду.

Профессору философии и этики. Человеку, который, казалось, родился уже пожилым, мудрым и слегка ироничным. Если кто и мог помочь мне разобраться в происходящем, то, пожалуй, именно он.

Его кабинет находился в старой части корпуса. Там всегда пахло книгами, старой бумагой, пылью и ещё чем-то трудноуловимым — чем-то таким, что невозможно было описать точнее, но что неизменно ассоциировалось у меня со временем. Будто сами стены этого кабинета помнили куда больше, чем все студенты факультета вместе взятые.

Я постучал.

— Войдите.

Эдуард сидел за столом, окружённый книгами так плотно, словно они выполняли функции крепостной стены. Увидев меня, он улыбнулся поверх очков — с той мягкой, чуть насмешливой добротой, которая всегда казалась мне его особой привилегией.

— Здравствуй, Лёшенька.

— Здравствуйте, профессор.

— Давненько тебя не было, — заметил он. — Я уже начал подозревать, что ты окончательно ушёл в политику и теперь где-нибудь свергаешь правительства.

— Пока только спорю с анархистами.

— Это почти одно и то же.

Я невольно усмехнулся.

Эдуард указал на стул напротив.

— Садись. Рассказывай.

И я рассказал.

Не только про Арину — вообще про всё. Про практику. Про коммунистов. Про консерваторов. Про анархистов. Про бесконечные споры, в которые я зачем-то влезал с таким упорством, будто от них зависела судьба человечества. Про ощущение, что я всё время совершаю какую-то ошибку, хотя и не могу до конца понять, в чём именно она заключается.

Он слушал молча, не перебивая. Лишь иногда кивал, как кивают люди, давно понявшие, что большинство человеческих проблем невозможно решить за пять минут, но выслушать человека до конца — уже почти половина помощи.

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина. За окном шумели деревья, где-то в коридоре хлопнула дверь, а Эдуард задумчиво снял очки и несколько секунд смотрел на них так, будто искал ответ именно в стекле.

— И что именно тебя беспокоит больше всего? — наконец спросил он.

Я некоторое время молчал, разглядывая край его стола, заваленный бумагами. Потом всё-таки поднял взгляд и, чувствуя себя редкостным идиотом, произнёс:

— Как понять, что это любовь?

Вопрос прозвучал настолько нелепо, что мне самому захотелось немедленно провалиться сквозь землю — желательно этажом ниже, а лучше сразу в подвал. Я ждал улыбки, шутки, какого-нибудь язвительного замечания. Чего угодно. Но профессор остался совершенно серьёзен. Он лишь немного откинулся на спинку стула и задумчиво посмотрел куда-то в сторону.

— Знаешь, Лёшенька… древние греки различали несколько видов любви.

Я тяжело вздохнул.

Разумеется. Если рядом находится философ, древние греки появляются максимум через тридцать секунд. Это закон природы.

— Сторге, — продолжил Эдуард, не обращая внимания на моё выражение лица. — Любовь семьи.

— Филия — любовь друзей.

— Эрос — любовь между мужчиной и женщиной.

— Агапэ — любовь жертвенная.

Он ненадолго замолчал, а потом внимательно посмотрел на меня поверх очков.

— А теперь скажи мне честно: сколько раз за день ты думаешь об этой девушке?

Я открыл рот. Закрыл. Задумался.

И почти сразу понял, что лучше не отвечать.

Эдуард усмехнулся.

— Вот видишь.

— Это плохой признак?

— Это признак того, что ты живой.

Я промолчал.

— Понимаешь, Лёша, твоя проблема не в чувствах, — сказал он уже мягче. — Твоя проблема в том, что ты пытаешься превратить их в научную работу.

Я вопросительно поднял бровь, а он чуть улыбнулся.

— Ты хочешь классифицировать всё происходящее. Дать определение. Разложить по полочкам. Создать систему координат. Найти причинно-следственные связи. Как историк. Как политолог. Как философ. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Любовь крайне неуважительно относится к логике.

Я рассмеялся — впервые за несколько дней совершенно искренне, без раздражения, без внутреннего напряжения. Эдуард тоже улыбнулся, будто только этого и добивался.

— Ты ищешь диагноз там, где нужен опыт, — продолжил он. — Ищешь теорию там, где нужна практика. Ищешь определение там, где необходимо просто прожить сам процесс.

Я опустил взгляд и задумался. Наверное, впервые за всё время его слова не хотелось оспаривать. Не хотелось спорить, уточнять, цепляться к формулировкам, выстраивать контраргументы. Потому что где-то глубоко внутри я и сам понимал: он прав.

Всю жизнь я пытался понять мир. Разобрать его на составные части, объяснить, почему люди совершают те или иные поступки, как рождаются идеи, как рушатся государства, как одни эпохи сменяют другие. Мне казалось, что если достаточно долго думать, достаточно внимательно анализировать, то можно найти ответ почти на всё.

Но сейчас я столкнулся с вещью, которую невозможно понять только разумом.

Через неё можно было лишь пройти.

Когда я вышел из университета, уже начинало темнеть. Город медленно погружался в вечернюю синеву. Люди спешили домой, автобусы проезжали мимо, где-то смеялись дети, а над крышами домов растекался тёплый, почти неподвижный свет уходящего дня.

----------

Нигилизм или спасение?

Я не помню, сколько времени пролежал на кровати после разговора с Эдуардом.

Час. Два. А может, и весь вечер.

В такие моменты время вообще перестаёт существовать. Оно не движется вперёд, не складывается в минуты и часы, а просто лежит где-то рядом с тобой мёртвым грузом, тяжёлым и неподвижным, как будто тоже устало жить.

За окном постепенно темнело. Где-то на улице шумели машины, во дворе кто-то смеялся, хлопнула дверь подъезда, и этот обыденный городской шум почему-то особенно сильно подчёркивал мою неподвижность. Кто-то жил своей жизнью, куда-то спешил, с кем-то разговаривал, строил планы на завтра, влюблялся, ругался, мирился, а я просто лежал и смотрел в потолок, будто от этого взгляда зависело, смогу ли я удержаться ещё хотя бы один день.

Наверное, самое страшное в человеке — это даже не ненависть к другим.

Самое страшное — ненависть к самому себе.

Людей я никогда по-настоящему не ненавидел. Меня раздражали их поступки, их глупость, их жестокость, их поразительная способность уничтожать всё хорошее вокруг себя — просто так, из упрямства, из скуки, из страха или из желания почувствовать хоть какую-то власть. Но при всём этом я продолжал ими восхищаться. Изучать их. Пытаться понять. В каком-то странном, болезненном смысле — любить.

Наверное, именно поэтому мне и было так больно.

Потому что невозможно по-настоящему ненавидеть человечество, если ты посвятил половину своей жизни попыткам его понять.

Я закрыл глаза, и почти сразу в памяти начали всплывать десятки чужих голосов, комментариев, споров, ссор, бессмысленных конфликтов, в которых я застревал с тем же упорством, с каким люди иногда продолжают давить на сломанный замок, хотя уже понимают, что дверь всё равно не откроется.

Сколько раз мне говорили, что я ничего не понимаю.

Что мои статьи бесполезны.

Что мои идеи смешны.

Что мои исследования никому не нужны.

Что я слишком много думаю о вещах, до которых никому нет дела.

Я всегда делал вид, что мне всё равно. Смеялся. Отшучивался. Отвечал иронией. Иногда даже нарочно говорил ещё жёстче, чем следовало, лишь бы никто не заметил, что какая-то случайная фраза попала точно в цель. Со стороны это, наверное, выглядело как уверенность. Или как высокомерие. Или просто как привычка спорить ради самого спора.

Но где-то внутри каждая такая фраза всё равно оставалась.

Как маленький осколок под кожей.

Снаружи его почти не видно. Ты можешь жить, ходить, разговаривать, даже улыбаться, но стоит только неловко задеть это место — и боль мгновенно напоминает о себе. А потом осколков становится слишком много. Настолько много, что уже не понимаешь, где заканчивается чужая жестокость и начинается твоя собственная привычка причинять себе боль воспоминаниями.

Иногда мне казалось, что люди ненавидят сам факт того, что кто-то пытается думать. Что их раздражает не конкретная идея, не аргумент, не позиция, а само существование человека, который всерьёз относится к словам, к смыслам, к истории, к причинам и следствиям. Будто мысль сама по себе уже выглядит вызовом. Будто любой, кто пытается разобраться в мире чуть глубже, чем принято, автоматически становится подозрительным.

Иногда мне казалось, что они хотят не спорить с идеями, а уничтожить самого человека, который эти идеи высказывает.

Но потом приходила другая мысль.

Гораздо хуже.

А вдруг они правы?

Что, если я действительно ничего не стою?

Что, если всё, что во мне есть, — это только знания?

История. Философия. Книги. Статьи. Мысли. Цитаты давно умерших людей, которые почему-то понимали меня лучше, чем большинство живых.

А если убрать это?

Если однажды отнять у меня всё, за что я привык цепляться, всё, чем объяснял самому себе собственную ценность, — что тогда останется?

Я долго смотрел в потолок, словно надеялся прочитать ответ на его трещинах.

Но ответа не было.

У меня были друзья. Люди, которым я был дорог. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Были разговоры до ночи, общие шутки, споры, встречи, редкие моменты, когда мне действительно казалось, что я не один. И всё же где-то глубоко внутри постоянно сидело ощущение собственной ненужности — липкое, унизительное, почти детское по своей природе. Словно я случайно оказался в мире, который изначально предназначался не для меня. Словно всех остальных заранее научили, как жить, как любить, как принимать себя, как не разрушаться изнутри, а мне эту инструкцию попросту забыли выдать.

Наверное, именно поэтому я так отчаянно цеплялся за знания.

История никогда не предавала.

Философия никогда не смеялась.

Книги никогда не говорили, что я недостаточно хорош.

Они не ждали от меня правильных интонаций, не требовали лёгкости, не упрекали за неловкость, не уставали от моей тяжести. Они просто были рядом. С самого детства. Терпеливые, молчаливые, надёжные — как люди, которых никогда не существовало рядом со мной по-настоящему, но которые всё равно почему-то оказывались ближе многих живых.

Я усмехнулся, не открывая глаз.

Получается, что за двадцать лет моей жизни самыми верными друзьями оказались давно умершие люди.

Аристотель. Гоббс. Маркс. Вебер. Милль.

Неплохая компания для одиночества.

За окном окончательно стемнело. Комната постепенно растворялась в сумраке, предметы теряли очертания, и мне вдруг стало казаться, что так даже честнее. В темноте всё выглядело менее определённым, а значит, и менее требовательным. Темнота ничего от тебя не хотела. Она не просила быть сильным, не требовала собраться, не задавала вопросов, на которые у тебя всё равно не было ответов.

И именно тогда я поймал себя на мысли, что устал.

Не физически — физическая усталость всегда понятна, почти благородна. От неё можно выспаться, выпить кофе, выйти на улицу, заставить себя что-то делать, и она отступит. Нет, это было что-то гораздо глубже.

Так устают старые дома, которые слишком долго стоят под ветром.

Так устают мосты, по которым годами проходит слишком много тяжести.

Так устают города после долгих войн, когда снаружи ещё стоят стены, ещё ходят люди, ещё работают фонари, но внутри уже что-то надломилось и больше не может восстановиться до конца.

Я не хотел смерти.

По крайней мере, не в буквальном смысле.

Я просто хотел, чтобы хотя бы ненадолго исчез этот постоянный внутренний шум. Этот бесконечный суд над самим собой. Это изматывающее ощущение, будто ты всё время недостаточно хорош для мира, а мир, в свою очередь, недостаточно хорош для тебя. Словно между вами с самого начала заключён какой-то дурной договор о взаимном разочаровании, который нельзя расторгнуть, даже если очень захочешь.

Наверное, именно это и было самым тяжёлым.

Не боль.

Не одиночество.

Не страх.

А эта бесконечная война человека против самого себя.

Война, в которой невозможно победить, потому что любой твой удар всё равно приходится по тебе же.

И, лёжа в темноте, я вдруг с пугающей ясностью понял, что уже давно не уверен, на чьей стороне в этой войне сражаюсь.

----------

Вода и человек

На следующий день я проснулся рано.

Удивительно рано для человека, который в последние недели вёл себя так, будто посещение университета было не обязанностью, а какой-то факультативной рекомендацией, оставленной на усмотрение совести. Голова после вчерашних размышлений была тяжёлой — не от недосыпа, не от усталости, а именно от мыслей. Иногда мысли весят больше камней. Их нельзя отбросить, нельзя просто оставить в стороне, как ненужную вещь; они лежат внутри тебя, давят, медленно врастая в сознание, пока не начинают казаться чем-то почти материальным.

Я долго сидел на кровати, глядя в окно. За стеклом был обычный утренний свет, спокойный и равнодушный, такой, каким он бывает в дни, когда миру совершенно безразлично, что именно происходит у тебя внутри. Потом я вдруг понял, что больше не могу находиться в четырёх стенах. Мне нужен был воздух. Настоящий воздух. Не университетские коридоры, пропахшие пылью и чужими разговорами. Не квартира, в которой мысли только сильнее отражались от стен. Не шумные улицы с их бесконечной суетой. А что-то другое — просторное, холодное, молчаливое, способное хотя бы ненадолго вынуть меня из самого себя.

Поэтому я собрался и поехал к Исаковскому водохранилищу.

Дорога заняла не так много времени, но этого оказалось достаточно, чтобы город начал постепенно растворяться. Сначала исчезли многоэтажки, потом шум автомобилей, потом вывески, реклама и вся та человеческая суета, которая в повседневной жизни кажется неотменимо важной, а стоит только отъехать чуть дальше — и она сразу теряет свой вес, превращаясь в нечто далёкое, почти ненастоящее. И в какой-то момент осталось только небо, вода, ветер и тишина.

Настоящая тишина. Та, которую невозможно услышать в городе.

Я медленно шёл вдоль берега. Водохранилище лежало передо мной огромным зеркалом, тяжёлым, спокойным, почти неподвижным. Лишь изредка ветер проходил по его поверхности лёгкой рябью, словно невидимая рука проводила пальцами по стеклу. Над водой кружили птицы, где-то в камышах что-то шуршало, а солнце медленно поднималось всё выше и отражалось в воде длинной золотой дорожкой, уходившей куда-то к самому горизонту.

Я остановился и вдруг подумал о том, насколько всё-таки прекрасен мир.

Странная мысль.

Человек способен одновременно видеть красоту мира и знать, насколько этот мир жесток. Способен любоваться утренним светом на воде и в ту же секунду помнить о войнах, нищете, голоде, насилии, о человеческой подлости, о бессилии перед историей, о том, как легко всё хрупкое ломается и как редко справедливость успевает прийти вовремя. Наверное, именно поэтому мне всегда было так трудно жить.

Потому что я слишком хорошо видел обе стороны.

Я сел на большой камень у самой воды. Ветер трепал волосы, где-то далеко плеснула рыба, и мысли снова начали своё медленное, привычное движение — уже не такое мучительное, как вчера, но всё ещё тяжёлое, будто внутри меня продолжал работать какой-то механизм, который невозможно было остановить до конца.

Я часто задавал себе один и тот же вопрос: почему меня вообще так волнуют люди? Почему мне не всё равно? Ведь гораздо проще было бы жить только ради себя. Строить карьеру. Зарабатывать деньги. Думать исключительно о собственном благополучии, о своём удобстве, о том, как обустроить жизнь так, чтобы в ней было поменьше тревоги и побольше комфорта. Миллионы людей так живут — и, возможно, они действительно счастливее меня.

Но я никогда не мог. Даже в детстве.

Сколько себя помню, мне всегда хотелось сделать что-то полезное. Не для семьи. Не для друзей. Даже не для тех, кого я знаю лично. А для людей вообще — для незнакомцев, которых я никогда не увижу, для тех, кто будет жить после меня, для тех, чьи имена я никогда не узнаю. Иногда мне кажется, что именно это и является моим проклятием.

Любовь к людям.

Потому что чем сильнее любишь человечество, тем больнее видеть, что оно делает с самим собой.

Я изучал историю и с каждым годом всё яснее убеждался в одном и том же: человеческий род способен создавать величайшие произведения искусства и величайшие преступления одновременно. Одни люди строят библиотеки, другие строят лагеря. Одни пишут симфонии, другие начинают войны. Одни спасают жизни, другие уничтожают их. И всё это — в рамках одного вида, одного человечества, одной странной, прекрасной и чудовищной цивилизации, которая никак не может решить, кем она хочет быть на самом деле.

Я посмотрел на воду.

Она оставалась спокойной, будто ей было безразлично всё, что происходит на берегах мира. Рабство. Голод. Нищета. Войны. Насилие. Ненависть. Вода пережила тысячи поколений людей и переживёт нас тоже. Наши государства, идеологии, границы, наши споры, наши трагедии, наши великие надежды — всё это исчезнет, а она останется. Будет так же блестеть под солнцем, так же шуметь в камышах, так же отражать облака, как будто человечество со всеми его катастрофами было лишь коротким эпизодом в её долгой памяти.

И всё же я не мог смириться.

Мне всегда казалось неправильным принимать страдание как норму. Неправильно пожимать плечами и говорить: «Так устроен мир». Нет. Мир устроен так, каким его делают люди. А значит, люди способны сделать его лучше. Медленно, неуклюже, с тысячей ошибок, с бесконечными откатами назад — но способны.

Я невольно улыбнулся собственным мыслям.

Наверное, именно поэтому я никогда не мог поставить одну нацию выше другой. Меня одинаково интересовали разные культуры, разные языки, разные народы. Если справедливость вообще существует, то она не может заканчиваться на государственной границе. Справедливость не бывает русской, украинской, польской или немецкой. Она либо существует для всех, либо её нет вовсе.

Я всегда мечтал путешествовать. Увидеть пустыни Африки, леса Амазонии, горы Кавказа, улицы Праги, площади Варшавы, побережье Средиземного моря. Но не потому, что люблю красивые фотографии или мечтаю собрать коллекцию впечатлений, как сувениры с чужих вокзалов. Нет. Мне хотелось понять людей. Увидеть, как они живут. Услышать их истории. Понять, о чём они молчат, чего боятся, во что верят, ради чего терпят, ради чего продолжают вставать по утрам. Наверное, в этом и заключалась моя настоящая мечта.

Не власть. И не карьера. И даже не известность.

А понимание.

Ветер усилился, и вода зашевелилась сильнее. По её поверхности побежали длинные тёмные полосы, и в этот момент я вдруг вспомнил одного человека — нашего земляка, краеведа, исследователя, который годами ездил по Луганщине, собирая воспоминания стариков, фотографируя храмы, разговаривая со священниками, изучая исчезающие традиции и культуры. Он не был президентом. Не был министром. Не был миллиардером. Но он сохранил память о тысячах людей, которые иначе исчезли бы бесследно. И этого оказалось достаточно, чтобы оставить после себя след.

Я задумался о том, что может быть, величие вообще не связано с властью.

Может быть, оно связано только с тем, сколько добра ты успел оставить после себя.

Ведь тот человек тоже понимал, что смертен. Как и все мы. Сто лет — в лучшем случае. Мгновение по меркам истории. Пыль по меркам планеты. Песчинка по меркам Вселенной. Но разве именно поэтому наши поступки не становятся ценнее? Разве не потому, что жизнь коротка, каждый прожитый день приобретает особый вес? Если времени мало, значит, любое добро, любое усилие, любая попытка сделать мир хотя бы немного лучше становятся почти священными — просто потому, что совершаются вопреки конечности.

Я посмотрел на бесконечную гладь воды и впервые за долгое время почувствовал спокойствие.

Да, я смертен.

Да, я не успею сделать всё.

Да, мир полон несправедливости, и, скорее всего, даже целой жизни не хватит, чтобы изменить хотя бы малую часть того, что в нём сломано.

Но пока я жив, у меня остаётся возможность хоть что-то изменить.

Пусть совсем немного.

Пусть даже для нескольких людей.

В конце концов, история человечества всегда начиналась с тех, кто однажды решил, что маленьких изменений не существует.

Я поднялся с камня. Солнце уже стояло высоко над водохранилищем, ветер почти стих, и вода снова стала спокойной, будто только что выслушала всё, что мне было нужно сказать, и не осудила ни за одну мысль.

И впервые за много дней мне показалось, что будущее ещё не проиграно. Ни для меня. Ни для людей, которых я так упрямо продолжал любить.

----------