[[image:/storage/reader-images/669eb1f3dddd6a1f6b9bacd8428275ba1871c1ea.jpg]]

Том 1. «Там, откуда ты звонила»

Однажды ночью один старшеклассник, Ёсуке Фукамачи, отвечает на странный звонок из телефона-автомата. В трубке он слышит голос женщины, которая бросает ему вызов: она сотрёт с его лица родимое пятно, кажущееся ему причиной многих проблем, а он за пятьдесят дней завоюет сердце девушки, которую считает недосягаемой. Фукамачи принимает его. Да начнётся же незабываемое лето!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: в новелле присутствуют суицидальные мотивы. Также курение и алкоголь вредят вашему здоровью.

❈

Глава 1: Клянусь жизнью

Лето наступает только раз в году.

Обыкновенно мы проживаем его каждый год своей жизни, посему нет никого, кто смог пережить лето несколько сотен раз. Учитывая среднюю продолжительность жизни в Японии, можно утверждать, что мы встретим его примерно восемьдесят раз, прежде чем умрём.

Я не уверен, много это или мало. «Жизнь может показаться слишком длинной, когда ничего не происходит, или слишком короткой, когда что-нибудь случается», — так писал Ацуши Накаджима. Восемьдесят раз — слишком много для людей, которые не могут насладиться летом, и слишком мало для тех, которые на это способны. Да, вероятно, всё так и есть.

Я встретил лето чуть меньше двадцати раз. И ни одно из них не было похоже на другое. Каждое лето было по-своему прекрасно. Не сказать, что какое-то прошло лучше или хуже остальных. Сравнивать одно лето с другим — будто заявлять, что определённая форма облаков качественно превосходит другие.

Разложив в ряд одно моё лето за другим, будто стеклянные шарики, можно заметить, что два из них необычных цветов. Лето 1988-го года и лето 1994-го. Первое было самым холодным летом моей жизни, а последнее — самым жарким. Одно окрашено в тёмно-синий цвет — нечто среднее между синью неба и моря, — а второе, янтарное, подобно тусклому закату.

❈

Сейчас я собираюсь рассказать вам историю жарчайшего лета в моей жизни.

❈

Однако всё должно стоять на своих местах. Пожалуй, мне стоит рассказать об обстоятельствах, ему предшествующих, верно?

Вернёмся от лета 1994-го к 20-му марта того же года в день выпускной церемонии (1) средней школы Южной Минагисы.

С этого момента и начнётся моя история.

❈

Я умыл лицо холодной водой и проверил в зеркале свою ранку. Под глазом кровоточила царапина в сантиметр длиной. Больше ничего особо примечательного не было. Правда, ещё на правой стороне лица находилось большое пятно, но, в отличие от царапины, оно не просто так там появилось. Оно всегда там было; я родился с ним.

В последний раз я смотрелся в зеркало чуть больше месяца назад, и мне показалось, что с тех пор моё родимое пятно только сильнее потемнело. Естественно, мне так только казалось. Но после этого я старался избегать встречи со своим отражением: существование этой родинки всегда отбивало у меня желание взглянуть на своё лицо. Но на самом деле ничего и не менялось.

Я продолжил смотреть в зеркало. Родинка отливала тёмно-синим и выглядела так, будто кожа на её месте уже отмерла. Она казалась мазком сажи или пятнышком плесени, или, если присмотреться поближе, рыбьей чешуёй.

Даже я думал: какое пугающее пятно.

Я насухо вытер лицо рукавом своей формы, взял с края раковины свидетельство об окончании школы и вышел из уборной. После стойкого запаха аммиака в туалете воздух снаружи казался сладковатым. У платформы на скамейках сидели, переговариваясь, школьники, которые, как и я, держали в руках тубусы со своими свидетельствами.

Когда я открыл дверь, на меня пахнуло жаром, как от печки. Я собирался подождать здесь, пока не прибудет поезд, но на станции было слишком тесно, она была полна школьников, которые веселились до поздней ночи после церемонии — ужасно шумно и неприятно. Вынужденный выбирать между теплом и тишиной, я в конце концов решил поспешить на платформу.

В середине марта ночи всё ещё холодные. Я решил застегнуть пиджак, но обнаружил, что вторая пуговица отсутствует. Я не мог припомнить, чтобы отдавал её на память какой-нибудь девушке (2). Возможно, её просто оторвали в драке.

Я забыл причину потасовки. Пытаясь вспомнить, я только выматываю себя.

После церемонии я праздновал выпускной со своими друзьями. Они и без того разгорячились, поэтому приносить алкоголь оказалось не лучшей идеей. Я всего лишь завёл разговор на нейтральную тему, но каким-то образом он перерос в спор, а затем и в драку четыре на три. Те четверо уже искали работу, в то время как трое, включая меня, только стали старшеклассниками. Это было нечто.

Драки были для меня обычным делом. Нет, даже не так — каждый сезон у нас происходила какая-нибудь масштабная стычка, как у котов по весне. Может быть, так мы боролись с затхлой аурой нашего сельского городка, оторванного от остальной реальности, с беспокойством о размытом будущем и так далее.

Как только драка завершилась, я поймал себя на мысли, что это, вероятно, была "битва за уважение", и помрачнел. Она окончилась без каких-либо заключений, не считая соглашения на ничью. Когда мы вышли, те четверо, что были без пяти минут работниками, прогнали нас, старшеклассников. Тот, кому особенно сильно прилетело, орал о том, что мы за это поплатимся. Наша стычка действительно подошла к концу. Этим и закончился мой последний год в средней школе.

Когда поезд наконец подъехал, и я опустился на сиденье, я заметил двух девушек лет двадцати с хвостиком, которые стояли у дверей и тыкали в меня пальцем. Одна, что повыше и постройнее, носила очки без линз, а у низенькой и пухлой лицо было закрыто медицинской маской.

Эти двое как-то не к месту шептали всякие гадости. Конечно о моей родинке, как же иначе. Вот насколько она выделяется.

Я пнул пяткой своё сиденье и метнул на них взгляд, который так и норовил спросить: «Какие-то проблемы?» — и они, стушевавшись, отвели глаза. Люди вокруг посмотрели на меня и будто бы намеревались что-то сказать, но никто так и не озвучил никаких претензий.

Я прикрыл глаза и задумался. Тц. В следующем месяце я собираюсь пойти в старшую школу, но сколько ещё я буду вести себя так по-идиотски? Столь резко реагировать на обстоятельства, которые просто меня раздражают — лишь пустая трата времени и сил. Мне следовало бы поучиться терпению.

Мои судорожные попытки заниматься окупились, когда несколькими днями ранее меня приняли в Первую старшую Минагисы. Эта школа известна на всю префектуру своей подготовкой к университету, и там я намеревался начать всё сначала. Немногие смогли перейти из моей школы в Первую старшую. Другими словами, вряд ли кто-то из тех, кто знал меня в средней школе, окажется там. Это идеальная возможность представить себя в ином свете.

За те три года, проведённые в средней школе, моя вспыльчивая натура подставляла меня во множестве споров. И неважно, побеждал я или проигрывал, она всё равно приводила не к лучшим последствиям. Мне хватило этого сполна. В старшей школе я хотел приучить себя оставаться равнодушным к незначительным разногласиям и жить тихой, спокойной жизнью.

К стремлению в Первую старшую Минагисы изначально меня подвигла мысль, что в более продвинутых школах возникает меньше конфликтов. Конечно, не всегда можно сравнивать образование людей с их личностными качествами, но те, кто многое потерял, не особо любят неприятности.

Судя по слухам, уровень подготовки в Первой старшей Минагисы явно выше среднего, поэтому учёба будет преследовать меня во сне и наяву, на клубную деятельность и развлечения не останется времени, а молодость незаметно пройдёт мимо. Но меня это совершенно не волновало, я ведь изначально не думал, что смогу прожить юность хотя бы на самом заурядном уровне. Мысль о том, что я заведу хорошие отношения с одноклассниками и найду замечательную девушку, была чужда моему разуму.

Потому что, пока у меня на лице есть это отвратительное родимое пятно, люди никогда не примут меня по-настоящему.

Я тихо вздохнул.

Знаешь, я подумал, что тем девушкам, которые пялились на меня, повезло. Те, кому не нравится нижняя половина своего лица, носят маски. Те, кому не нравится верхняя — очки. А тем, кому не нравится правая половина, ничего не поможет. Несправедливость, хах.

Поезд остановился с раздирающим уши скрипом. Я вышел на платформу и вдохнул свежий весенний воздух.

Седой контролёр лет сорока открыто глазел на меня, принимая билет. Его относительно недавно приняли на эту должность, и так происходило всегда, когда я проходил мимо. Я остановился, намереваясь высказать ему всё, но вдруг осознал, что за мной ещё стоят люди, и, передумав, покинул станцию.

Мой путь пролегал через торговый район поблизости. Вокруг не было ни души, и только эхом отдавались шаги. Большинство магазинов были закрыты, потому как уже надвигалась ночь. Торговый центр, построенный на окраине города два года назад, постепенно опустел, и главная улица превратилась в сплошной ряд закрытых жалюзи. Магазин спортинвентаря, кафе, магазин электроники, мясная лавка, фотосалон, галантерейный магазин, банк, салон красоты… Я разглядывал каждую поблёкшую вывеску, представляя, что находится там, по ту сторону витрин. В центре района находилась потрёпанная статуя русалки, которая с тоской смотрела в сторону своего дома.

…Это произошло, когда я проходил мимо табачного магазина, располагавшегося между кондитерской и магазином аксессуаров.

Рядом с витриной зазвонил телефон-автомат. Этот звонок будто ждал своего часа в течение многих десятилетий.

Я остановился и посмотрел в сторону его светодиодного экрана, который слабо мерцал в темноте. Кабинка была старая: в ней не было ни двери, ни освещения.

Я знал, что изредка общественные телефоны принимают звонки. Я вспомнил случай в начальной школе, когда мой приятель ради шутки набрал 112 (3) в таксофоне и очень удивился, когда ему тут же перезвонили. Мне стало любопытно, и я выяснил, что у каждого телефона-автомата есть свой собственный номер.

Тем временем таксофон не прекращал трезвонить. Он звонил громко и решительно, как бы крича: «Я знаю, что ты здесь!»

Часы на витрине парикмахерской показывали 9:38.

Обычно я наверняка бы проигнорировал это и прошёл мимо. Но что-то в этом навязчивом звуке заставило меня подумать: «Этот звонок только для меня и ни для кого другого». Я оглянулся и убедился, что действительно тут один.

Я неуверенно поднял трубку.

«У меня есть предложение», — без каких-либо прелюдий сказал человек на другом конце провода.

Голос был женский. Наверное, где-то в диапазоне от двадцати до тридцати лет. Она говорила спокойно, выделяя каждый слог. Говорил не робот — я определил это по дыханию. Я слышал, как позади неё завывает ветер, возможно, означавший то, что она находилась снаружи.

Я подумал, что, может, эта женщина по некому стечению обстоятельств узнала номер таксофона и решила попугать прохожих. Скорее всего, она откуда-то наблюдала за теми, кто отвечал на звонок, наслаждаясь их реакцией на свои внезапные заявления.

Я не ответил, ожидая её первого шага. Затем она прошептала, будто рассказывая секрет:

«Внутри тебя всё ещё теплится любовь, от которой ты не можешь отделаться. Я права?»

Погоди-ка секундочку. Как я могу спокойно отнестись к подобному заявлению? Я грубо бросил трубку и пошёл своей дорогой. Телефон позади снова зазвонил, но я даже не взглянул на него.

❈

Три старшеклассника расселись посреди дороги, попивая пиво из банок. Не такая уж и редкость в городе Минагиса. Он кажется прекрасным, только когда его называют тихим приморским городишком, но в этом месте, полном пивнушек и закусочных без единого намёка на развлечения, молодёжь помирает со скуки. Те, из кого энергия так и прёт, быстро начинают тянуться к пиву и сигаретам. К лучшему или к худшему, в этом городе несовершеннолетним доступно множество способов заполучить сие удовольствие.

Искать другой путь было слишком напряжно, поэтому я попытался пройти мимо них. Один из этих парней тут же вскочил, когда я задел ногой его спину. Он слишком остро среагировал и схватил меня за плечо. Я не хотел нарываться на проблемы, уже поучаствовав в одной крупной стычке. Но когда он начал ржать над моей родинкой, я нашёл в себе силы врезать ему.

К несчастью, парень, которого я ударил, видимо, имел опыт рукопашного боя, и в следующее мгновение я уже лежал на земле. Они поглядывали на меня сверху вниз и выдавали мерзкие оскорбления, но мой разум совсем заплыл, и я мог только слышать их глухие голоса, которые доходили до меня, будто сквозь толщу воды.

К тому времени, когда я решил дать сдачи, те трое испарились, оставив на прощание пустые пивные банки. Я упёрся руками в колени и попытался встать, но в висках заныло, словно туда воткнули отвёртку, и я застонал.

Лёжа лицом вверх, я смотрел на звёзды. Ну, звёзд я не видел, но время от времени я мог разглядеть луну, проглядывающую сквозь облака. Я проверил задний карман и обнаружил, что бумажник, как и ожидалось, пропал, но сигареты были в сохранности. Я вынул одну из мятой пачки и поджёг зажигалкой.

Внезапно я подумал о Юи Хаджикано.

Три года — с четвёртого по шестой класс — я учился с ней в одном классе. Всякий раз, когда я дрался и получал по голове, как сейчас, она беспокоилась обо мне, будто бы это были её собственные ссадины. Она была сантиметров на двадцать ниже меня, но всё равно, вставая на цыпочки, гладила меня по голове и наставляла: «Не ввязывайся больше в драки!»

Затем она оттопыривала мизинчик и требовала, чтобы я пообещал — такой у Хаджикано был метод. И когда я неохотно протягивал мизинец, она довольно улыбалась. Я ни разу не сдерживал обещание и за считанные дни умудрялся пораниться, но она раз за разом терпеливо пыталась уговорить меня.

Оглядываясь в прошлое, я почувствовал, что Хаджикано была единственной, кто воспринимал меня всерьёз.

Она была хорошенькой девочкой. И я, и она привлекали внимание людей, но по разным поводам: я — своим уродством, а она — красотой.

В нашей захолустной начальной школе, полной посредственных детишек, появление Юи Хаджикано с её идеальной внешностью и кучей талантов казалась настоящей жестокостью. Многие девчонки избегали находиться даже в её тени, и многие мальчишки безответно влюблялись в неё, и их сердца всегда разбивались сами собой.

Хаджикано одним лишь своим присутствием вынуждала людей опускать руки. Дети, учившиеся в том же классе, что и она, думали только о том, что в этом мире все находятся в неравном положении, и ничего с этим не поделать, сколько ни борись. Постепенно многие начали полагать, что, когда они поступят в среднюю школу и посветят себя учёбе, своим увлечениям и романтике, у них всё будет валиться из рук, будто бы она стоит рядом. Слишком рано, ещё в начальных классах, мы узнали жестокую правду. Хотя я понял это ещё раньше благодаря своей родинке.

Все были озадачены тем, как такая настолько потрясающая личность, как Хаджикано, столь дружелюбно вела себя с таким мальчиком, как я. По всеобщему мнению, я и она были полными противоположностями. Но если бы нас спросили, мы бы ответили, что мы едины в том, как к нам по-особенному относятся, хоть и по разным поводам. Эта отстранённость от остального общества и связала нас.

Без понятия, о чём мы говорили, когда были вместе. Наверняка ни о чём особенном. Ну, может, большую часть времени мы тратили не на разговоры, а просто находились рядом. Тишина, в которой я сидел вместе с Хаджикано, как ни странно, расслабляла, а не смущала — нам казалось, что так мы только укрепляем нашу дружбу. Когда она молча смотрела вдаль, я наблюдал за ней со стороны.

Я ясно помню лишь один наш разговор.

«Я считаю, что твоя родинка замечательная, Фукамачи».

Так Хаджикано ответила на колкость, брошенную мной по поводу своего родимого пятна. Разумеется, у меня просто вырвалось нечто вроде: «Я впечатлён, что ты дружишь с таким, как я».

«Замечательная? — переспросил я. — Это, должно быть, сарказм. Просто взгляни на неё. Она настолько страшная, что вполне сможет кого-нибудь напугать».

Хаджикано приблизилась к моему лицу и посмотрела на родинку в упор. С дурацки серьёзным выражением лица она вглядывалась в неё чуть больше двадцати секунд.

Затем внезапно она коснулась её губами, совершенно не колеблясь.

«Напугать?» — она расплылась в озорной улыбке.

Абсолютно точно. До смерти напугать.

Я не знал, как на это отреагировать. Хаджикано же, как ни в чём ни бывало, сменила тему, не подарив возможности разузнать о значении её действий. Может быть, ничего они и не значили. В любом случае, этот инцидент нисколько не изменил наши с ней отношения. Мы так и остались хорошими друзьями.

Не думаю, что я особенно нравился ей таким, каким был. Просто у Хаджикано были более добрые намерения, и она знала, как оные осуществить. Если бы люди заполучали любовь так просто, то они бы слишком восторгались ей и постоянно благодарили, поэтому она должна была быть осторожной, собирая вокруг тебя тех, кто не производит много шума.

Хаджикано не знала, как от каждого её действия начинало трепетать моё сердце.

Когда мы окончили начальные классы, я пошёл в государственную школу в нашем районе, как и большинство моих одноклассников — среднюю школу Южной Минагисы. Она из тех школ, где у входа припаркованы мотоциклы, учителей выгоняют в коридоры, а в спортзале все стены изрисованы граффити. Если у вас остались хоть какие-то зачатки здравого смысла, то это свело бы вас с ума недели за две. У меня здравого смысла не было и в помине, поэтому я остался в порядке.

Хаджикано поступила в частную школу для девочек где-то далеко. Средняя школа Митсубы — одна из лучших школ. Я не знаю, как ей там жилось. До меня не доходило никаких слухов, да и я не особо хотел узнавать. Я и она находились в разных мирах.

Я ни разу не видел её с тех пор.

«Ясно, — кивнул я себе, — только не говорите мне, что это и есть любовь, от которой я не могу отделаться, как и сказала та женщина из таксофона».

Тогда она несомненно имела в виду Хаджикано.

❈

Докурив сигарету, я оставил свои слезливые воспоминания и встал. Всё моё тело ныло. В горле слабо покалывало. Должно быть, я простудился.

Что за ужасный день, подумал я.

Но эти полные невезения сутки ещё не закончились.

Когда я, возвращаясь домой, проходил мимо гостиницы, предназначенной под снос — была уже ночь и, естественно, её работников здесь и в помине не было — кое-что случилось.

Вокруг здания было поставлено временное ограждение из плоских панелей метра два в высоту. Где-то за ним раздался зловещий грохот. Я счёл это подозрительным, но продолжил идти. Внезапно оттуда донёсся громкий взрыв, и в следующее мгновение одна из панелей повалилась на меня.

Плохие дни остаются таковыми до самого конца.

Почему меня окончательно не раздавило, кто набрал 119 (4), что случилось после прибытия скорой помощи — я ничего из этого не помню. Я очнулся в больничной палате с загипсованными ногами. Через пару мгновений я ощутил боль, разливающуюся по всему телу, такую, что мне захотелось кричать. В глазах потемнело, и меня прошиб холодный пот.

Снаружи весело чирикали утренние пташки.

И вот так, прежде чем пойти в старшую школу, я получил серьёзную травму, от которой мне потребовалось восстанавливаться четырнадцать недель. Обе ноги были серьёзно переломаны, и сразу после того, как я очнулся, меня отправили на операционный стол и ввели штыри. Мне сделали рентген: переломы были впечатляющие, в самый раз для пособий начинающим медикам. На последующую жизнь они никак не повлияли бы, и беспокоиться об осложнениях было незачем, но из-за этого я сильно отсрочил себе начало учёбы.

Ну, думал я, попасть в больницу из-за травмы не так уж необычно. В лучшем случае я мог начать посещать школу в июне, а к тому времени весь класс уже сдружился бы. Но я не был уверен, что вообще найду в старшей школе настоящих друзей. С другой стороны, если подумать, в палате проще сосредоточиться на занятиях, чем в классе.

И в самом деле, эти три месяца я был невероятно прилежен в учёбе. Я раз за разом перечитывал учебники, включая любимую музыку на плеере, спокойно отдыхал, когда выматывался — в целом, жил простой и честной жизнью. Палата была полностью белая — я будто находился на минималистской выставке; да и из окна не было видно ничего стоящего, поэтому математика и английский были интересны мне больше всего остального.

Я всегда двигался в своём собственном темпе, поэтому мог рассматривать это, как идеальное стечение обстоятельств. Подобный образ жизни казался более эффективным, чем попытки справиться с сонливостью, отчаянно переписывая слова и формулы с доски.

В конце мая в мою палату подселился парень шестнадцати лет по имени Хашиба: у него была сломана рука. Кажется, ему нравилось, как я спокойно занимаюсь, и всякий раз, когда мы пересекались взглядами, он говорил, улыбаясь: «Спрашивай, если с чем-нибудь возникнут трудности». Я много чего не понимал в английской грамматике, поэтому советовался с ним несколько раз, и он вполне доступно объяснял, так, как не смог бы обычный преподаватель. Я поинтересовался у него насчёт этого, и он ответил, что хочет стать учителем. А у его кровати стояла приличная стопка произведений западной литературы.

Одним дождливым днём Хашиба вскользь спросил меня:

«Что для тебя значит эта родинка?»

Он впервые задал мне подобный вопрос, поэтому мне пришлось немного подумать над ответом.

«Она порождение истинного зла, — сказал я ему. — Если бы не эта родинка, думаю, процентов восемьдесят проблем я смог бы избежать. Она настраивает окружающих против меня и заставляет считать меня отвратительным, но более насущный её минус в том, что я не могу полюбить себя. Никто не будет из кожи вон лезть ради того, кто ему даже не нравится. Неспособность полюбить себя подразумевает нежелание стараться».

«Мгм», — подтвердил Хашиба.

«С другой стороны, когда я во всём виню свою родинку, всем вокруг кажется, что я отказываюсь смотреть на то, чего видеть не хочу. Возможно, я просто обманываю сам себя, выставляя её причиной реальных проблем, которые я мог бы преодолеть, приложив достаточно усилий. …Но так или иначе, я не сомневаюсь, что она негативно на мне сказалась».

Он медленно кивнул: «Ясно. Добавишь ещё что-нибудь?»

«Нечего добавлять. В этом нет ничего хорошего. Не думаю, что комплекс неполноценности помогает людям расти. Как правило, подобное — лишь отправная точка для сломанной жизни. Некоторые могут преодолеть это, чтобы добиться успеха, но даже их потом мучает чувство осознания собственной ущербности».

«Всё, что ты говоришь, звучит убедительно, — сказал Хашиба. — Но глядя на тебя, я думаю: серьёзные недостатки помогают подняться предусмотрительным обладателям оных. Конечно, это лишь слова того, кто сам не может отвести взгляда от этих самых недостатков».

«Ты уверен, что не спутал неполноценность с предусмотрительностью?»

«Не спутал», — улыбнулся он.

Когда меня выписывали из больницы, он дал мне книгу: оригинал "Хлеба с ветчиной" Чарльза Буковски. Позже я начал читать её по пять страниц в день с английским словарём в одной руке.

В конечном счёте я был готов пойти в старшую школу в начале июля. К тому времени все ученики должны были уже написать промежуточные контрольные, освободиться от напряжения, а их сердца — пуститься в пляс с мыслями о приближающихся летних каникулах.

Лето в старшей школе. Многие назовут это время лучшими днями своей жизни. Но великолепие лета ощущается уже весной. Будучи откинутым в мир запаха антисептиков и белоснежных стен, я чувствовал себя так, будто заявился на день рождения к незнакомому человеку.

Сумею ли я удержаться в этом мире?

Вечером в воскресенье, после выписки я прогулялся по побережью: просто я лёг в кровать в десять часов вечера, но чувствовал себя необычно бодрым, поэтому схватил костыль и вышел из дома через заднюю дверь. Я нервничал так же, как и любой другой, кому завтра нужно идти в новую школу.

Я остановился у ближайшего магазина и купил сигареты в автомате. Уже на пляже я сел на волнорез и около часа любовался океаном под сиянием растущей луны. Я долгое время не был на берегу, но ничего нового не увидел. Разве что чистотой пахло чуть сильнее, чем обычно.

Возвращаясь домой через тихий жилой район, я услышал, как вдалеке звонит телефон.

Сначала я решил, что звук исходит из какого-то дома. Но чем дальше я шёл, тем сильнее становился звон.

Я подошёл к телефонной будке на автобусной остановке. Он исходил оттуда.

Нечто подобное случалось ранее. Я особо не задумывался о том звонке, потому что он больше походил на розыгрыш.

Но даже после того, как я прервал его, изо дня в день слова той женщины отдавались в моей голове всё отчётливей.

Внутри тебя всё ещё теплится любовь, от которой ты не можешь отделаться.

Действительно ли то был лишь розыгрыш?

И если нет, что она пыталась этим сказать?

…Подумав об этом, я почувствовал, что всё это время я ждал, когда она мне перезвонит.

Я поднял трубку и услышал знакомый женский голос.

«Видимо, ты понял, что я не пыталась разыграть тебя».

С опозданием на три месяца я ответил: «Я признаю поражение. Я не могу отделаться от мыслей о кое-ком».

«Да, это так, — удовлетворённо сказала мне девушка. — Мисс Юи Хаджикано. Ты всё ещё отказываешься отпустить её».

Я не особенно удивился, услышав, как она назвала имя Хаджикано. Она могла определить моё местоположение и позвонить на ближайший телефон-автомат. То, что она знала о моём увлечении, не казалось мне странным.

«Итак, что за предложение, о котором вы говорили?»

«Ах… — кажется, она была впечатлена. — Как хорошо ты запомнил то, что было три месяца назад».

«Просто этот случай не выходит у меня из головы».

«Что ж, перейдём к делу. Насчёт предложения, которое я хотела сделать ранее… Давай заключим пари?»

«Пари?» — переспросил я.

«Мистер Фукамачи, — она произнесла мою фамилию крайне небрежно, — однажды летом, когда тебе было 10, ты влюбился в Хаджикано. Привыкнув к тому, что все вокруг заранее настроены против тебя, ты поразился тому, что она проигнорировала твоё родимое пятно и стала относиться к тебе как к равному, и начал почитать её, словно богиню. Естественно, ты подумывал о том, что хотел бы с ней встречаться, далеко не один или два раза».

Женщина на мгновение перестала говорить.

«…Но она являлась для тебя недостижимой целью. "У меня нет права любить её", — думал ты и поэтому скрывал свои чувства к ней».

«И?» — бросил я, даже не отрицая этого.

«Ты думал, что не имеешь права любить её… Но в тоже время ты считал, что если бы у тебя не было этой родинки, то, может, отношения между вами стали бы немножечко другими».

«Конечно, — согласился я. Бесспорно, она могла видеть меня насквозь, даже знала про родинку. — Но так происходит со всеми. Если бы я только был чуточку выше, если бы мои глаза были чуточку больше, если бы зубы были чуточку ровнее… Необычно, скорее, не иметь таких мыслей».

«Ну, тогда давай попытаемся удалить эту родинку, — прервала она мои рассуждения. — Если сможешь завоевать сердце Хаджикано, ты победил, а это пятно навсегда исчезнет с твоего лица. С другой стороны, если её чувства останутся неизменными, выиграю я».

Я наморщил лоб и закрыл глаза.

О чем эта женщина говорит?

«Эта родинка никуда не денется, — раздражённо пробубнил я. Я испробовал все виды лечения. Но ни один не сработал. Она особенная. Так что этому не бывать. К тому же, я не пересекался с Хаджикано целых три года с тех пор, как мы выпустились из начальной школы и пошли разными дорогами. Я не знаю даже, как она теперь живёт».

«А если твоя родинка испарится, и вы с Хаджикано внезапно воссоединитесь, ты заключишь со мной пари?»

«Да, конечно. Если только подобное чудо произойдёт».

Она тихо фыркнула и сказала: «Ну, что до временных рамок… Посмотрим-ка. Я даю тебе пятьдесят дней. Через несколько часов наступит 13-е июля, и пари вступит в силу. Ты должен успеть до 31-го августа. Пожалуйста, расположи к себе Хаджикано до этой даты».

Вдруг звонок прервался. Некоторое время я стоял у телефона, не двигаясь.

Я с надеждой посмотрел в боковое зеркало машины, припаркованной под фонарём, но родинка осталась такой, какой и была всегда. Она нисколько не уменьшилась и даже не посветлела.

Значит, всё-таки это был розыгрыш. Кто-то, обладающий подробными сведениями обо мне, играл с моими чувствами с необыкновенной настойчивостью, тщательно проработав план. Смириться с этим было непросто, но я не смог придумать другого объяснения. Многие люди были озлоблены на меня, да и в городе, который истосковался по чему-то необычному, где "скука" никогда не исчезает, те, кто помоложе, залезут в любые дебри ради сиюминутных острых ощущений. Им просто нечем заняться. Я не счёл странным, что кто-то раздобыл номера всех таксофонов только ради того, чтобы посмеяться надо мной.

Я вздохнул и упёрся руками в колени. Неожиданно мне поплохело — наверное, после госпитализации у меня резко снизилась выносливость.

В одном я был уверен: я удивился собственному разочарованию. Я возненавидел себя за то, что в самом деле пошёл и посмотрел в зеркало.

Я что, правда не могу никак отделаться от этого?

Я вернулся домой, принял горячий душ и завалился спать. Часы рядом с постелью показывали три часа ночи. Я обрёк себя клевать носом в первый день учёбы.

Я закрыл глаза и пожелал провалиться в небытие как можно скорее. Именно в такие моменты тиканье секундной стрелки начинает становиться громким, как звук метронома, а дыхание ускоряется в такт ему. Я решил повернуться на другой бок, но это ничего не изменило. Даже с открытым окном в комнате было необычно влажно, а в горле пересыхало.

Я смог уснуть только засветло, когда проснулись птицы и застрекотали цикады.

Считанные минуты сна. Но, благодаря этой маленькой передышке сознания, в моей жизни произошли глобальные изменения.

Чудеса всегда случаются, пока никто не смотрит.

???

(1) Японский учебный год начинается в апреле и заканчивается в марте.

(2) В Японии у выпускников мужского пола существует традиция дарить девушке, которая нравится данному ученику, вторую пуговицу от пиджака своей школьной формы (потому как она ближе всех к сердцу).

(3) 112 — номер вызова полиции в Японии.

(4) 119 — номер вызова скорой помощи в Японии.

Глава 2: Быстротечное лето

Зеркала не всегда говорят правду. Когда люди смотрят на своё лицо в зеркало, световые лучи отражаются от его поверхности, преломляются роговицей, проходят через зрачок, повторно преломляются в хрусталике, проецируются на сетчатку, преобразуются в нервные импульсы и наконец отправляются в зрительный центр головного мозга. Тем не менее как раз перед моментом осознания они могут исказиться призмой нарциссизма.

Короче говоря, не существует такого человека, который способен смотреть на себя объективно. Человеческие глаза видят только то, что хотят видеть, и на этой основе восстанавливают окружающий мир так, как считают нужным. Подходя к зеркалу, подсознательно смотришь под таким углом и с таким выражением, чтобы выглядеть красивее, и зацикливаешь внимание на тех частях лица, в которых наиболее уверен. Большинство людей, которые говорят: «Я плохо получаюсь на фотографиях», просто не могут принять тот факт, что изображение их лучших сторон, которое они видят в зеркале, не совпадает с реальностью. По крайней мере, я так думаю.

Многие не признают существование этой призмы, пока не достигают достаточного возраста, чтобы различить её. Невезучие люди — или, наоборот, невероятно везучие — всю жизнь даже не подозревают о ней. Мало кто думает о себе не как о Золушке, а как об одной из её сводных сестёр. В молодости поголовно все принцы и принцессы. Тем не менее с возрастом мы начинаем разрываться между собственным видением и мнением окружающих, и нам не остаётся ничего, кроме как понизить свою самооценку. Я не принцесса. Я не принц.

Я рано осознал это: летом в четвёртом классе. Мы обсуждали распределение ролей в пьесе для школьного фестиваля в сентябре. До того дня я думал о своей родинке только как об отметине. Даже если одноклассники дразнили меня из-за неё, я думал, что не отличаюсь от детей в очках или пухляшей — ничего особо странного я не замечал. Даже когда мне давали соответствующие клички, я не сильно огорчался. В какой-то степени я наслаждался этим, считая дразнилки доказательством того, что со мною можно легко поладить.

Но заявление одного мальчика показало мне другую сторону.

«Как насчёт "Призрака Оперы"?»

Он поднял руку, указывая на меня.

«Посмотрите, Ёсуке идеально подходит на роль Призрака!»

На уроке музыки несколько дней назад мы полчаса смотрели запись мюзикла "Призрак Оперы". Призрак носил маску на правой стороне лица, чтобы скрыть своё уродство, поэтому тот мальчик, вероятно, провёл параллель со мной, когда смотрел.

Это была лишь спонтанная шутка. Послышалось несколько тихих смешков, и даже я подумал про себя: да, я понял.

Так или иначе, когда наша вечно ласковая классная руководительница услышала эту шутку, она взорвалась от злости. Она ударила по столу и гневно прокричала: «Вы хоть понимаете, о чём говорить можно, а о чём нельзя?!» — а затем схватила шутника за шкирку и поставила перед доской, чтобы серьёзно отчитать. Нотации утихли только со звонком на обеденный перерыв. Его глаза совсем покраснели от слёз, а атмосфера в классе давила на всех. Им казалось, что это я свёл на нет их радостные приготовления к фестивалю.

В том кабинете, где никто не говорил ни слова, а только позвякивала посуда, я познал правду. Ох. Так моя родинка — не то, над чем можно посмеяться и забыть. Этот изъян настолько ужасен, что даже взрослые жалеют меня. В сравнении с "недостатками" вроде очков, полноты или веснушек, которые можно полюбить, он относится к иному виду неполноценности — он делает меня откровенно жалким.

С того дня меня неожиданно стали заботить чужие взгляды. Как только я всё понял, то увидел, что гораздо больше людей, чем я предполагал, обращают внимание на моё родимое пятно. Может, я просто накручивал себя, или пылкая речь учительницы послужила тому причиной, но большинство моих одноклассников стали хуже относиться к нему. Я ничего не мог с этим поделать, поэтому просто возненавидел эту отметину на своём лице.

Я искал в библиотеках, как можно свести родинки, но причина возникновения моей была иной, нежели у распространённых наследственных пигментаций вроде невуса Ота и монгольского пятна (1), потому я не мог найти эффективного способа удалить её. Были случаи, когда подобные пятна пропадали сами, но даже такие чудеса, казалось, происходили с менее яркими родинками, чем у меня.

Когда я был ребёнком, мама водила меня по разным больницам, но всегда безрезультатно. В течение многих лет эта тема не поднималась в моей семье, но, увидев тем летом, как я отчаянно пытаюсь хоть что-то разузнать, мама снова начала искать лечение. Я помню мелодию, которая играла в каждой больнице, в которую мы приходили. У людей в залах ожидания всегда были внешне различимые дефекты кожи, и всякий раз, когда они видели пациента, чьё состояние было хуже, чем у них, они, казалось, находили в этом утешение.

Пройдя всех этих дерматологов, я узнал, что существуют те, кто страдают от более серьёзных проблем с кожей, чем я. Но этот факт нисколько не утешил меня. Я наоборот ощутил, что сыт по горло этими непонятными болячками. Моё положение было далеко не из худших. Но это совсем не означало, что со мной всё в порядке.

С усилением скопофобии (2) моё поведение становилось всё страннее: я решил, что выгляжу чудаковато, и стал бояться чужих взглядов — так продолжалось долгое время, и я почти ни с кем не разговаривал, когда приходил в школу. Я был одержим манией преследования, думал, что противен каждому, и никому не верил, даже если мне дружелюбно улыбались.

Однажды ночью я проснулся оттого, что по неизвестной причине меня вдруг начал бить озноб. Я не был простужен, а на улице было больше 20-ти градусов, но меня невыносимо сильно трясло. Я поспешил к шкафу, достал оттуда ватное одеяло, положил на кровать и нырнул под него.

Даже утром дрожь не прекратилась. Из-за неё я пропустил уроки и на следующий день с неохотой надел в школу зимний свитер. Мама заподозрила, что это атаксия, и посетила со мной несколько больниц, но там не имели ни малейшего представления о том, как меня вылечить и посоветовали не ходить в школу некоторое время. К счастью, других симптомов помимо озноба не обнаружилось, и это никак не повлияло на мою жизнь: я просто начал тепло одеваться.

Так начались мои преждевременные летние каникулы.

То лето показалось мне ужасно холодным. Когда вокруг вовсю пели цикады, я пил горячий чай, свернувшись под толстым одеялом. По ночам я спал, обнимая бутылку, наполненную горячей водой. Когда родители уходили на работу, я выходил на улицу подышать свежим воздухом. Интересно, что думали соседи, наблюдая за тем, как я в двухслойной одежде стоял под палящим солнцем?

Когда мама поняла, что причиной моей атаксии является стресс, вызванный переживаниями о родинке, она прекратила расспрашивать меня о школе.

«Просто хорошенько отдохни, — только и сказала она. — Не беспокойся, что медленно поправишься. На самом деле лучше бы нам придумать, как побороть твой озноб раз и навсегда».

Что бы со мной стряслось, если бы такое состояние продлилось до зимы? Даже летняя жара за 30 казалась полярной зимой. Если бы температура на улице опустилась ниже нуля, наверное, я бы насмерть замёрз. Или меня начал бы мучить жар, и я стал бы голым валяться в сугробах.

Но мне не выпало шанса проверить. День на двадцатый моих преждевременных каникул дрожь прекратилась, будто её и не бывало.

Я бы сказал, что это всё благодаря Юи Хаджикано.

❈

Когда я впервые пошёл в старшую школу, стояла хорошая погода.

Просунув руки в рукава светлой летней формы и переобувшись в новые туфли, я открыл дверь и был охвачен жаром, исходящим от влажного асфальта. Старичок по соседству поливал газон у входа, а потемневшая от воды дорога радостно сверкала на солнце. Деревья и столбы электропередач отбрасывали длинные тени, а разросшийся на пустыре лопух испускал терпкий запах.

У меня даже голова закружилась от стольких ощущений. В этом году мне исполнялось 16, но начало лета всё ещё казалось мне чем-то необычным. Я почувствовал, что и в этот раз к нему не готов.

Лето переполняет всё вокруг жизненной силой. Солнце светит в десять раз сильнее, дождевые тучи разлетаются кто куда, растения чудовищно быстро растут, насекомые стрекочут, как полоумные, а люди, ликуя, пляшут в зной. А ещё, когда жизнь обретает чрезмерное могущество, то же происходит и со смертью. Страшные истории о призраках неразрывно связаны с летом, вероятно, просто потому, что помогают забыть о жаре. Может быть, мы все подсознательно понимаем, что, чем сильнее полыхает пожар, тем быстрее он выгорит. Ради такой яркой жизни нам приходится брать силы в долг у самих себя, после чего мы должны его вернуть.

Во всяком случае, воспоминания об этом питают нас до следующего лета, но с течением времени они всё сильнее и сильнее ослабевают. Поэтому мы каждый раз удивляемся, осознавая, какое же лето яркое.

Я наивно полагал, что вышел из дома с большим запасом времени, однако пришёл на станцию как раз перед тем, как поезд тронулся. Пассажиры уже высыпали на платформу, и я услышал, как визжат тормоза.

Когда я показал контролёру свой проездной и прошёл через турникет, то услышал жизнерадостное: «Доброго пути!» Я обернулся на голос и понял, что это тот самый человек, который постоянно сверлил взглядом мою родинку.

Найдя это странным, я сел на поезд. Меня окутал запах пота и сигарет, обеспечив отвратительное начало дня.

Оглядываясь вокруг в поисках свободного места, я заметил двух девушек у дверей, одетых в форму другой старшей школы, которые указывали на меня, смеясь над моей родинкой. Я застонал и взглянул на одну из них, будто интересуясь, всё ли с ней в порядке. Она, смутившись, отвела глаза и робко улыбнулась.

На меня крайне редко так реагировали, это выбило меня из колеи, как и приветствие контролёра на станции. Может, мир стал чуточку прекрасней с того момента, как я оказался в больнице? Я потряс головой; нет, такого произойти не могло. Может, просто наступившее лето подняло всем настроение.

Я сошёл с поезда три остановки спустя, смешался с толпой людей в одинаковой форме и минут тридцать шёл до школы. По всей видимости, рядом находилась начальная школа, потому что мимо меня прошло много младшеклассников. Примерно треть из них обращали внимание на моё лицо и здоровались с улыбкой. Я колебался, но всё же отвечал им.

На той же улице, что и станция, в тесном жилом районе за железнодорожным переездом стояла школа, в которую я поступил: Первая старшая Минагисы. Само здание было просто найти, но главные ворота были такими маленькими, что их можно было легко спутать с чёрным ходом — тем, кто был здесь впервые, приходилось несколько раз обходить ржавый забор, чтобы их обнаружить.

На серых абсолютно одинаковых стенах висело три плаката, гласящих о незначительных достижениях каких-то мелких клубов. Карнизы, не помнящие дождя, остались грязными даже после чистки и казались совершенно убогими. Я посещал эту школу только второй раз, но, без сомнений, она была лишена изящества.

Примерно на полпути от станции до школы я краем глаза заметил странное шевеление. Я остановился, обернулся и встретился взглядом с собой в дорожном отражателе. Оказалось, я просто заметил, как дёрнулось моё собственное отражение.

Я собирался продолжить идти, но что-то меня остановило.

Навязчивое, беспокоящее ощущение.

Я отошёл, оглядел себя. Проверил одежду. Школьная форма была в полном порядке. Рубашка застёгнута на все пуговицы. Штаны надеты не задом наперёд, ремень застёгнут.

И всё равно я обернулся снова и вгляделся в зеркало.

Что-то было не так. И я искал, что именно.

Само собой, я смотрел в тот же отражатель, у которого у меня и возникло это чувство.

Не боясь замарать руки, я протёр грязное зеркало и взглянул на своё отражение ещё раз.

И тогда я понял.

Человек, смотрящий на меня из отражателя, был похож на меня. Но это был не я. У него была внешность моего идеала, моего "если бы я только был таким", того, кого я представлял себе время от времени.

От огромного родимого пятна не осталось и следа, будто его взяли и смыли.

Мир вокруг в тот же миг отошёл на задний план. Я в оцепенении замер перед зеркалом.

Я пребывал в глубоком замешательстве.

Кто-то задел меня сзади, и я чуть не грохнулся на землю. Я слышал извинения, но сейчас мне не было до них никакого дела. Я с подозрением глянул на себя, продолжающего пялиться в зеркало, и ушёл.

Я с опаской тщательно ощупал место, где находилась родинка. Я убедился, что это не было вызвано игрой света или искажением, вызванным грязным отражателем.

Интересно, есть ли безошибочный способ определить, сон это или реальность? Сны, в которых исполняются желания, встречаются крайне редко. Большинство снов основано на человеческих мечтах и скрытом беспокойстве. Сны, в которых вы преодолеваете свой комплекс неполноценности, вероятно, являются самым показательным примером. Пока я не переволновался, мне нужно было подтвердить, что это взаправду.

Я закрыл глаза на десять секунд. Может, так происходит только со мной, но, когда я закрываю глаза или уши во сне, чтобы перехватить поток информации, цепь образов часто рвалась, и я просыпался. Всегда, когда мне снились кошмары, и я осознавал, что это они и есть, я использовал этот метод.

Но спустя десять, двадцать, тридцать секунд, ничего не изменилось. Я по-прежнему ясно ощущал мир.

Я открыл глаза и посмотрел в зеркало. Родинки я, конечно же, не увидел.

Это не сон. Я должен поразмыслить над этим. Итак, следующий вопрос.

Что происходит?

Я отчаянно пытался придумать причину. То, что мне никак не удавалось выдвинуть теорию, которая достойна называться теорией, было вызвано не только недосыпом. Где-то в глубине души я знал — до тех пор, пока не переменился ход моих мыслей — я знал, что не получу ответа, если просто буду нервничать. Не желая верить в одно абсурдное предположение, в попытках придумать другое обоснование я просто бродил по кругу.

Но я был не в силах согласиться с этим. Я не смог бы принять это заключение, не услышав подтверждение из её собственных губ.

Я хотел пойти куда-нибудь, где есть телефон-автомат. Но я не имел ни малейшего понятия, как я сделаю это на территории школы, где совсем не ориентируюсь. Тем не менее внутри должен быть хотя бы один. Возможно, лучше всего будет просто продолжить идти. В любом случае, я не могу вечно стоять посреди дороги. Вокруг уже не было ни души, и если я в ближайшее время не сдвинусь с места, то не успею совершить задуманное до начала первого урока.

Я неохотно отвернулся от отражателя и устремил взгляд в сторону школы, маячившей в просветах между домами.

Несмотря на то что школа только открыла мне навстречу свои двери, она потеряла для меня всякий смысл. Даже классного руководителя в насквозь пропахшей растворимым кофе учительской я слушал вполуха. Обо всём он говорил страстным тоном, явно излишне усердствуя. «Теперь влиться в коллектив будет сложно, но класс хороший, поэтому отнесись к этому серьёзно, и всё получится», «тебе нужно познакомиться со всеми до начала летних каникул, поэтому удачи» и тому подобное.

Он был честным человеком лет тридцати с блестящими приглаженными волосами. Его звали Касай. Спустя пять минут с того момента, как он начал говорить, пришёл какой-то другой сутулый преподаватель и что-то шепнул ему. Как-то даже поникнув, он велел мне подождать здесь и покинул учительскую.

Как только Касай ушёл, я без спроса вышел из кабинета и направился в служебный туалет. Убедиться в том, что родинка сошла совсем. Я не мог избавиться от предчувствия, что, когда я взгляну на неё, всё вернётся в норму. Потому что так же просто, как исчезла, она может появиться вновь.

Конечно, это беспокойство было беспочвенно. Естественно, она сошла. Я уперся руками в стену, как будто был готов рухнуть, и продолжил смотреть в зеркало.

Я много лет так не вглядывался в собственное лицо.

Оно не кажется таким уж плохим, подумал я, если бы только оно не принадлежало мне.

Я уже не мог сдвинуться ни на шаг с места, где стоял. Полагаю, я был одержим навязчивой идеей задержать свой взгляд ещё на мгновение, чтобы этот образ отпечатался в моей памяти. Если я отвернусь, вернётся ли родинка? Если я прекращу смотреть и не буду воспринимать "себя без родинки" как норму, заметит ли разум то, что моё тело не соответствует моим представлениям о нём, и воссоздаст её? Я не мог выбросить эти сомнения из головы.

Прошла пара минут, прежде чем Касай открыл дверь в туалет и окликнул меня, или, может, минут двадцать. Благодаря его: «Эй, Фукамачи», — я окончательно пришёл в себя. «Я понимаю, что ты нервничаешь в свой первый день, но не пропадай так внезапно».

Я нисколько не нервничал, мне было плевать на людей, с которыми я должен был встретиться — но мне не хотелось объясняться. Я извинился за неожиданное исчезновение, и Касай потрепал меня по плечу: «Не накручивай себя. Всё пройдёт хорошо».

Я не помню, что я говорил, представляясь классу. Думаю, я сморозил что-то более или менее связное, и, кажется, я подобное уже слышал где-то прежде. Голова была забита мыслями о внезапном исчезновении родинки, поэтому времени на подготовку речи у меня не было. Если судить по мрачной физиономии Касая, представился я так себе. Я чувствовал, что среди студентов появилось какое-то шевеление.

Я произвёл не лучшее первое впечатление. Всё же, я никогда и не хотел подружиться со своими новыми одноклассниками, поэтому не собирался возражать, если они меня возненавидят.

Тот факт, что моё родимое пятно действительно пропало, и мне не привиделось, подтвердился. В основном, когда люди впервые встречают меня, они несколько секунд глядят на меня с любопытством или отводят взгляд и стараются не смотреть мне в глаза. Но никто из моих одноклассников так не отреагировал. Видимо, они решили, что я просто парень с плохими социальными навыками.

После моего простенького приветствия и сдержанных хлопков, Касай указал на пустующее место у дальней стены и сказал сесть там. В двух рядах ближе к окну было по семь парт, а в остальных пяти сидело по шесть человек. Поэтому мне пришлось сесть за одну из двух самых дальних парт.

Взгляды, которые я ловил, пока шёл до своего места, отличались от тех, что были прежде. Были то любопытные взгляды, обращённые к однокласснику, появившемуся на три месяца позже обычного, или насмешливые в сторону парня, который не смог даже нормально представиться, я не мог сказать точно.

Было озвучено ещё несколько новостей, и утреннее собрание подошло к концу, а на замену Касаю пришёл другой преподаватель, который без промедления начал урок. Учительница английского, женщина лет двадцати пяти с короткой стрижкой, казалось, не обратила внимания на новое лицо, внезапно появившееся в её классе. Я не особо слушал её, глядя в пустую тетрадь и думая о своей родинке.

Я слышал чёрных цикад, которые стрекотали на деревьях, окружавших велосипедную парковку. Все ученики с одинаково серьёзными лицами слушали учителя. Если они не могли с чем-то справиться, их выражения принимали обеспокоенный вид и светлели, когда они понимали то, чего не знали прежде. Они сильно отличались от тех, с кем я учился в средней школе.

Урок пролетел, не успел я и глазом моргнуть, и наступила перемена. Меня не окружила толпа любопытствующих, желающих задать мне вопрос. Некоторые кидали на меня косые взгляды, пока я сидел, абстрагировавшись, и ни с кем не разговаривал, но на этом дело ограничивалось. Половина учеников разбилась на группы, и я услышал их болтовню. Другая половина сидела над открытыми учебниками и тетрадями. Я собирался было искать телефон-автомат, но за десять минут обнаружить хоть один в школе, которую я никогда не осматривал прежде, не представлялось возможным. Мне оставалось только дождаться обеда.

Устав от солнечного света, я оглядел пустое место справа наискосок от меня. Хозяин парты, кажется, не пришёл, поэтому внутри ничего не было. На задней спинке стула перманентным маркером было написано число "1836". Что оно значит? Определённо, это не номер парты.

Прозвенел звонок, ознаменовавший конец перерыва, и ученики поспешили занять свои места. Вскоре после начала второго урока то ли из-за отсутствия сна прошлой ночью, то ли из-за странных событий, произошедших этим утром, на меня навалилось тяжёлое, как мокрое полотенце, ощущение сонливости. Не желая уснуть на уроке в первый же день, я ущипнул себя за лоб и отчаянно пытался бороться со сном, но, к сожалению, в считанные минуты мои веки сомкнулись.

Я спал только минут двадцать, но увидел необычно яркий сон. Сон, в котором моя родинка вернулась. Умывая лицо, я поднял взгляд и увидел её. Ах, слава богу, это был всего лишь сон, подумал я, и плечи опустились с облегчением.

Во сне я был удручён этим, но также чувствовал и облегчение. Может, я, прожив так долго со столь ненавистным недостатком, всё же начал немного любить его. Или, возможно, оно было вызвано освобождением от давления отсутствия отговорок, которые порождало это родимое пятно.

Я проснулся от тычка в предплечье. Это позволило мне понять, что я больше не в больничной палате и даже не дома. Я нахожусь в классе, поэтому меня разбудил не смотритель и не родители.

Я посмотрел направо. Меня подняла девчонка, сидевшая на соседнем месте, а теперь смотрела на меня, будто бы поражённая неосторожностью того, кто задремал ранним утром в первый день учёбы. Интересуясь, сколько времени я проспал, я выпрямился и взглянул на настенные часы. Второй урок уже заканчивался. Скорее всего, она разбудила меня прямо перед прощанием.

Я склонил голову и поблагодарил её, но она уже устремила свой взгляд на доску. Такое чувство, будто она демонстративно меня игнорировала. Как будто пыталась сказать: «Не нужны мне твои благодарности». Может, она разбудила меня не из добрых намерений, а потому что учительница накричала бы на меня за сон на уроке, и она хотела избежать подобной сцены в классе.

Мой взгляд остановился на ней. Аккуратные ушки были обрамлены чёрными волосами по грудь — правильной формы лицо и тонкая шея выделялись на их фоне. На первый взгляд черты лица довольно простенькие, но, если приглядеться, ярко выраженные. Матроска Первой старшей школы Минагисы сидела на ней, как влитая. Эта девочка выглядела до смешного серьёзной, глядя на доску, создавая впечатление упрямой и не особо податливой девушки. У неё была необычно прямая осанка, будто она находилась на чайной церемонии, и всё же была ниже остальных девушек, сидевших рядом.

Проще говоря, такие, как она, далеко стоят от хулиганов вроде меня. Я сомневался, что мы сможем поговорить с глазу на глаз хоть о чём-нибудь, пусть даже о том, как держать палочки для еды.

Урок закончился. Я немного тревожился из-за своего сна. Когда я встал со своего места, чтобы пойти в туалет и снова проверить свою родинку, девушка, что разбудила меня, промямлила что-то в мою сторону.

Сначала я не заметил, что ко мне кто-то обратился. Если перечислять всех людей, которые заговорили бы со мной сами, то я бы назвал Хаджикано и кучку бездарностей, тоже отринутых обществом. Я и мечтать не мог о том, что кто-то вроде неё — той, которую уважают учителя и одноклассники — решит достучаться до меня.

«С твоими ранами теперь всё в порядке?» — непринуждённо спросила она, будто разговаривала со старым другом.

Сперва я счёл её голос обычным шумом, но внезапно моё внимание привлекло слово, напрямую со мной связанное. Я спешно проиграл у себя в голове эту фразу, и, рассматривая возможность, что обращались действительно ко мне, неуверенно взглянул на неё.

Наши глаза встретились.

«Ты со мной говоришь?» — поинтересовался я.

«Да, — кивнула она. — Я мешаю?»

«Нет, ничуть, просто, эм… — неопределённо пробубнил я. — Неожиданно, что девушка вроде тебя заговорила со мной при первой же встрече».

Задумавшись над смыслом моих слов, она огорчённо улыбнулась.

«Я похожа на человека, которому не интересны другие люди?»

«Нет, я не это имел в виду».

«Тогда что ты имел в виду?»

«Ну, просто… я подумал, что ты меня недолюбливаешь».

С тем же выражением лица она склонила голову: «Почему? Мне не может понравиться или не понравиться человек, с которым я ни разу не говорила».

«Значит, ты возненавидишь меня чуть позже».

Она умолкла на пару секунд, обдумывая мой ответ. Затем внезапно зажмурилась и хихикнула. Она определённо восприняла это как шутку, сказанную с серьёзным лицом.

«Как пренебрежительно, — произнесла она. — Или у тебя плохо с людьми, которым ты нравишься?»

«Да не знаю. Не имею опыта».

«Что, правда?»

Она изящно улыбнулась, чуть сдвинув уголки губ. И эта фраза, видимо, тоже была воспринята, как шутка.

«Я не лгу. Я действительно никогда не был любим».

«Да-да, я поняла», — девушка недоверчиво кивнула.

Сдерживая гнев, я вздохнул: «Ну а ты, ты-то, небось, прокачана в этой области».

«Я не знаю. Не имею опыта», — помрачнев, сказала она.

Без сомнений, это ложь. Я даже уверен, что не удивлюсь, если каждый раз, когда она заходит в поезд или автобус, на неё наваливаются некоторые люди.

Я сидел, не двигаясь, и молчал. Тогда она потянулась к сумке, достала длинную прямоугольную бумажку и положила на мою парту.

«Что это?», — спросил я.

«Танзаку (3), — сказала она, крутя в пальцах другую такую же. — Их вешают в холле. Я взяла одну запасную, но отдам тебе».

«Танзаку, хех? Ну, по григорианскому календарю Танабата завершилась неделю назад, а по лунному не рановато ли?»

«С точки зрения Орихимэ и Хикобоши лишняя неделя или месяц в пределах погрешности».

«Так это работает?»

«Да, так. Раз уж мы друзья по несчастью, давай попросим у них, чтобы нас кто-нибудь полюбил».

Немного поразглядывав голубое танзаку, я вернул её девушке.

«Мне она не нужна. Можешь использовать её для себя».

«Эм, не думаю, что Орихимэ или Хикобоши вообще исполнят моё желание, — сказала она, сжав в руках ручку и уставившись на пустое место. — Но это хороший шанс подумать о том, что же ты ищешь. Люди, которые счастливы такими, какие есть, и не знают, чего хотят, никогда ничего и не получат. Молитвы созданы для того, чтобы мы могли сформулировать, какое желание хотим исполнить».

«Глянь, не похоже, чтобы я ненавидел молитвы, — ответил я. — По правде говоря, моё желание уже исполнилось. Моя давняя мечта воплотилась в реальность всего несколько часов назад. Мне кажется, что я буду наказан, если пожелаю что-нибудь ещё».

«Поздравляю, — произнесла она, положив ручку с тихим стуком, — я тебе завидую …Ты пожелал избавиться от травм? Или, может, пойти в старшую школу?»

«Ни то, ни то. Это желание более личное».

«Ясно. Тогда мне не следует копать глубже».

«Буду признателен».

«Тогда, — она указала на танзаку в моей руке, — загадай желание для меня».

«Что пожелать?» — спросил я.

«Свободу», — ответила она.

«Пожалуйста, попроси свободу для меня».

Теперь пришёл мой черёд удивляться её словам. Хотя её мягкая улыбка так и подначивала принять это за шутку, где-то в голосе прослеживался намёк на искренность.

«Ладно», — только и сказал я, взяв ручку.

А ещё спросил: «Кстати, а как тебя зовут?»

«Чигуса. Чигуса Огиэ, — ответила она, не сводя глаз с танзаку. — А ты Ёсуке Фукамачи»

«Ага, я знаю».

На следующей перемене мы снова завели разговор. Если верить словам Чигусы, к счастью, я не пропустил никаких тем за рамками моего самообучения.

На обеденном перерыве я вышел из класса. Я завернул в уборную и в третий раз убедился, что ничего не изменилось. Тогда я пробился сквозь толпы школьников в коридорах и на лестницах, спустился на первый этаж и нашёл-таки телефон. Он находился около торгового автомата — выбор там был ужасный — прямо в холле.

Вот тут-то и начались трудности. Я не знал, как самостоятельно позвонить той женщине. Я ожидал, что когда буду находиться в радиусе слышимости, она позвонит мне, но сейчас телефон молчал.

Я сел рядом с фонтанчиком для питья на другой стороне холла и вытер пот со лба. Прямо за окном, будто соревнуясь в громкости, трещали цикады. Ученики один за другим подходили к торговому автомату, чтобы купить любимой еды.

Возможно, ничего не происходило, потому что вокруг были люди. Если подумать, та женщина звонила мне только тогда, когда я был совершенно один, и никак иначе. Наверное, доставило бы определённые неудобства, если бы кто-нибудь помимо меня услышал нашу беседу.

После десяти минут ожидания я немного проголодался. Я подумал, что мне следует пока сдаться и пойти пообедать уже. Казалось, я мог вечность здесь просидеть, а телефон так и будет молчать. Возможно, у меня просто должно возникать это особенное чувство крайнего беспокойства, когда она звонит.

На втором этаже я купил остатки мятных онигири, затем зашёл в туалет проверить родинку. Который раз я это делаю? Учитывая то, что прежде я никогда не смотрел на себя в зеркало, возможно, сегодняшний день компенсировал два минувших года.

Выйдя из туалета, я направился в класс на четвёртый этаж. Большинство одноклассников ели и весело болтали с друзьями, но я нигде не видел Чигусу. Может, она вышла, чтобы увидеться с друзьями из другого класса.

Я сел, а парень, сидевший передо мной, повернулся ко мне и положил локоть на парту. У него были длинные тёмные волосы и дружелюбное лицо. Заметив, как накачаны его ноги, я предположил, что он играет в футбол.

«У тебя были ужасно долгие весенние каникулы, ага? — произнёс он, наклонившись вперёд: расстояние между нами сократилось до 30-ти сантиметров. — Эй, кажется, ты понравился Огиэ, круто, круто. Блин, я завидую!»

Ошеломлённый его фамильярным отношением, я всё же ответил: «Мы только пару слов сказали. Не обязательно я ей понравился».

Тот парень театрально мотнул головой: «Ты так говоришь только потому, что не знаешь Чигусу Огиэ. …Разве беседа с ней тебе не показалась чутка странной?»

Услышав это, я подумал о нашем с Чигусой маленьком разговоре.

«Да, она странноватая, если ты об этом. Она слишком стремится показаться вежливой».

«Так и есть, — ответил он, подняв указательный палец и противно ухмыльнувшись, — она у нас королевишна. Не знаю подробностей, но очевидно, её семья достаточно богата».

Это было просто представить. По сравнению с обычными старшеклассниками Чигуса была лучше воспитана. Она дышала другим воздухом, ела другую еду и выросла, воспитанная другой философией.

«Я не могу одного понять, — задал я вслух вопрос. — Зачем богатой девочке ходить в захолустную школу вроде этой?»

«Мы тоже считаем это странным. А ты как думаешь, почему? Может, пытается набраться опыта?»

«Тут можно получить разве что опыт предвзятого отношения к себе».

Не знаю точно, когда Чигуса вернулась в класс и встала позади того парня.

«Ох, ты слышала», — удивился он, стараясь скрыть неловкость.

«Если ты хочешь посплетничать о ком-то, пожалуйста, делай это там, где тебя не услышат».

Парень несколько раз пригладил волосы на затылке и уверенно откинулся на спинку стула.

«Я должен спросить напрямую, пока у меня есть возможность. Зачем ты поступила в эту школу, Огиэ?»

«Чтобы набраться опыта», — с серьёзным видом ответила Чигуса.

«Кое-кто тебе завидует, — пошутил он, криво улыбнувшись. — Освободи немного места в своём сердце. Иначе ты никогда никому не откроешься».

«Я пытаюсь ему открыться, — указала она на меня. — И ты мешаешь».

«Тем хуже для меня», — пожал он плечами.

Кто-то из кучки человек из пяти в углу класса окликнул его: «Нагахора, поспеши!» Парень ответил им, сказал: «Что ж, оставляю тебя наедине с Огиэ», — похлопав меня по плечу, и пошёл к друзьям.

Возможно, не такой уж он и плохой. Похоже, у него нет явной неприязни к Чигусе.

«Он тебе рассказал ещё что-нибудь странное?» — спросила меня она.

«Он сказал, что для него честь — учиться в одном классе с самой красивой девушкой школы».

«Уверена, он не говорил такого, — фыркнула Чигуса. — Скажу только во избежание каких-либо недоразумений: я не особо богата. Этот слух был правдив много лет назад, но сейчас моя семья совершенно обычная».

Размышляя о том, насколько велика разница между её "обычной семьёй" и тем, что я представил, я укусил онигири и запил чаем. Чигуса достала из сумки коробку с обедом. Она выглядела довольно старой, но была покрыта причудливыми узорами.

«Почему тебе не сказать об этом, э-э… Нагахоре?»

«Действительно, почему? — она наклонила голову. — Наверное, мне хочется, чтобы они продолжали ошибаться. Мне комфортнее, если они думают, что я богата, и держат дистанцию. …Кстати, Фукамачи, не хочешь пообедать вместе?»

«Мне без разницы, но… Эм, я тебя не побеспокою?»

Чигуса взглянула на меня одураченным взглядом, а потом прикрыла губы и засмеялась так, будто обнаружила что-то крайне забавное: «Вообще-то это я должна была спрашивать. Гм, Фукамачи, я тебя не побеспокою?»

«Ничуть. На самом деле я благодарен».

«За то, что обедаешь с самой красивой девушкой школы?»

«Ага».

«Даже зная, что это шутка, ты счастлив».

Чигуса подошла к моей парте, поставила стул сантиметрах в 30-ти от меня и села, придерживая рукой юбку. Её воротник с двумя белыми полосками слегка съехал.

Я услышал тихое: «Приятного аппетита».

После уроков Чигуса показала мне школьный двор. Не знаю, сделала она это по собственному желанию или по наставлению того пронырливого учителя, но её это как минимум не раздражало.

«Если ноги начнут болеть, не стесняйся мне сказать», — произнесла она.

«Думаю, я буду в порядке», — я шагнул пару раз, чтобы размять их, и не почувствовал боли или других неприятных ощущений.

Из открытых окон коридора до моих ушей доносились крики клуба лёгкой атлетики, звон металлических бит, отбивающих бейсбольные мячи, я слышал, как кто-то репетирует на тромбоне и пытается настроить расстроенную гитару в клубе лёгкой музыки. Приближались межшкольные отборочные соревнования и культурный фестиваль, поэтому все были заняты настолько, что изнуряющая жара в здании казалась чем-то само собой разумеющимся.

«Кстати, Огиэ, ты состоишь в каком-нибудь клубе?»

«Не волнуйся, — она положила руку на грудь и покачала головой. — Официально он называется "клуб садоводства", но что до того, чем мы занимаемся… в основном мы просто сидим и болтаем. …И да, Фукамачи, ты уже решил, в какой клуб вступишь?»

«Думаю, я вообще никуда не вступлю».

«Ну конечно, ты же только оправился от травм».

«Нет, ноги-то в порядке. Я просто не могу представить, что буду хорошо проводить время в подобном месте».

«Ты накручиваешь себя».

«Может и так. Но мои опасения, как правило, подтверждаются».

Чигуса остановилась и взглянула на моё лицо. Она приоткрыла рот, затем, передумав, закрыла. Ей потребовалось некоторое время, чтобы подобрать слова и заговорить:

«На самом деле, Фукамачи… По правде говоря, я тоже в своём роде опоздала. Моё здоровье находилось в плачевном состоянии, поэтому я не ходила в школу до начала мая. Только недавно я смогла передвигаться самостоятельно; ещё полмесяца назад я использовала инвалидное кресло. Поэтому я понимаю твоё недоумение. Будто бы мир оставил тебя позади».

Чигуса вздохнула и улыбнулась, чтобы поддержать меня.

«Но я могу гарантировать: всё будет нормально, Фукамачи. Я уверена, у тебя всё сложится. У меня нет доказательств, но такое уж у меня предчувствие».

«Спасибо, — сказал я ей, — теперь я чувствую себя лучше».

Мы продолжили идти. Мы прошли мимо кучи людей, пока обходили школу, но ни один не покосился на меня, как если бы родинка осталась на месте. Может, меня просто не заботили чужие взгляды, когда мне было хорошо. Однако я правда был благодарен за то, что родинка исчезла. Меня поразило то, насколько проще мне стало жить в этом мире после небольшой перемены во внешности.

Обойдя всё здание, мы переобулись у входа и вышли на улицу. Чигуса показала мне расположение клубных комнат и второго спортзала, а затем похлопала по плечу и указала на кого-то на поле. Я посмотрел туда и увидел махающего нам Нагахору с бутылкой в другой руке. Как я и предполагал, он оказался членом футбольного клуба. На нём была грязная форма для тренировок.

«Полагаю, он ждёт твоего ответа», — прошептала мне на ухо Чигуса.

Я, сомневаясь, помахал ему, и Нагахора показал мне большой палец, довольно улыбаясь. Тут же им что-то прокричал тренер, поэтому он поспешил присоединиться к сокомандникам.

«Он не такой уж и плохой, — поведала мне Чигуса, — если закрыть глаза на то, что он распускает слухи».

«Наверное», — кивнул я.

Когда наша экскурсия закончилась, было уже 7 часов вечера. Всё вокруг заволокла мгла, проснулись вечерние насекомые, на поле зажгли освещение, и клуб игры на духовых инструментах начал репетировать.

Направившись прямо к школьным воротам вместе с Чигусой, я сказал ей спасибо.

«Ты сильно помогла мне сегодня. Я благодарен».

«Нет-нет, я была очень счастлива, проводя время с человеком, который, как и я, слишком много отдыхал, — сказала она, почтенно склонив голову. — Однако я уверена, что не будь меня, кто-либо другой с радостью занял бы моё место».

«Я так не думаю. Сегодня со мной заговорили только ты и Нагахора».

«Но все смотрели на тебя так, будто хотели поболтать с тобой».

«Со мной? — я не мог скрыть растерянность в голосе. — Я доставил им проблем?»

«Ты истинный пессимист, Фукамачи», — рассмеялась Чигуса.

Мы в тишине дошли до реки. Больше половины фонарей по обе стороны дороги вышли из строя или мерцали, а вокруг самых ярких кружили комары и жуки-скарабеи. На ближайшем рисовом поле нескончаемо квакали лягушки, и слышался скрежет тормозов приближающегося поезда. Из вентиляции какого-то дома пахло жареной рыбой.

Я совершенно не ожидал, что буду возвращаться и школы вместе с кем-то в самый первый день.

Когда наши пути должны были разойтись, Чигуса глубоко вздохнула: «Эм…Фукамачи».

«Чем могу быть полезен?» — ответил я вежливо до глупости, и в её глазах заиграла улыбка.

«Ну… Если тебя что-то беспокоит, не стесняйся и скажи мне. Будем беспокоиться вместе».

«Ах, ясно. Необязательно было говорить, что ты к этому готова».

«Ладно. Как показывает практика, один человек для другого может сделать совсем немного».

«Абсолютно верно», — согласился я.

❈

Возможно, лишь возможно, я смог бы зажить правильной жизнью.

Об этом я думал, шагая по дороге от станции. Чигуса и Нагахора привязались ко мне, и никто из класса не казался мне плохим. С уроками у меня также не должно возникать проблем. Я не мог сказать точно, проучившись только один день, но пока ничего меня не тревожило.

Нет — если и была причина для беспокойства, так это возвращение моей родинки.

Слова Чигусы: «Всё будет нормально, Фукамачи», — правда обрадовали меня. Но она говорила это, не подозревая о моей настоящей внешности. Не подозревая о том, какой я мерзкий. Я не знал, как долго будет сохраняться мой теперешний вид. Если в назначенный день сердце Хаджикано не будет принадлежать мне, моё лицо вновь станет прежним.

Если родинка появится завтра, что скажет Чигуса, взглянув на меня? Сможет ли по-прежнему гарантировать: «Всё будет нормально, Фукамачи»?

Может, я слишком пессимистичен, и она всё же скажет так. Отсутствие или присутствие родимого пятна на моём лице ничего не изменит в долгосрочной перспективе. Возможно, у меня не возникнет столько проблем, сколько я себе навыдумывал, и на самом деле до этого момента я просто пал жертвой неудачных обстоятельств…

Начинаю повторяться, как и обычно. Размышления о том, что обо мне думают другие, никогда ни к чему не приводили. И всё же я не мог не думать об этом.

Я ждал, когда зазвонит телефон. Я о многом хотел спросить ту женщину. Как далеко мне нужно зайти с Хаджикано, чтобы удовлетворить "условие победы" в нашем споре? Что важнее, я вообще с ней увижусь? Когда? Стоит ли мне начинать её искать?

Я остановился. Я просто хотел срезать по пути домой, но, кажется, заблудился. Дорога, по которой я шёл, была тёмной и настолько узкой, что я не мог нормально обойти торговые автоматы, а трава на обочинах так разрослась, что скорее напоминала забор. Путь был мудрёный, хотя, как мне казалось, я не слишком сбился с курса, поэтому продолжил идти в надежде рано или поздно выйти на знакомую улицу.

Проблуждав минут сорок, я всё же оказался в месте, которое я знал. Оказывается, я сделал круг и вернулся к школе. Она уже давно закрылась, поэтому везде, помимо учительской на первом этаже, свет был потушен, и только обозначения выхода кое-где светились зеленоватым цветом.

Тогда-то я осознал, что за школой находится храм. Когда я повернул за угол, намереваясь обойти здание, передо мной появились ярко-красные тории. По обе стороны врат стояли статуи Инари, а за ними начинались ступеньки, ведущие к другим большим ториям на вершине.

Учитывая то, что в этой лестнице наверняка больше ста ступеней, мне явно не хватит сил подняться по ней. Храмы у меня особого интереса не вызывали, и я не думал, что сокращу так путь до станции.

И всё же, будто ведомый чем-то, я ступил на неё.

Подъём по лестнице стал тяжёлым испытанием для моих костей. Я уже не помнил, сколько иду, а рубашка пропиталась потом. По обе стороны возвышались кедры и своими длинными корнями сдвигали каменные плиты. После восьмидесятой ступеньки я перестал считать. Я уставился в пол, упёрся руками в колени, опустошил голову от мыслей и просто продолжил идти. Ноги начинали болеть, но я не мог повернуть назад, взойдя так высоко.

Преодолев последнюю ступень, я оказался на плоской поверхности площадью чуть шире 25-метрового бассейна. Кажется, территория храма выступала в качестве парка: по углам скромно разместились качели, горки и скамейки, трава под которыми выросла до невероятных размеров. Я сомневался, что сюда приходит много людей.

Позади меня открывался вид на всю округу Первой старшей Минагисы. Я сел на ступень и глубоко вздохнул, разглядывая школу, дома и супермаркеты вдали. Холодный ветер очень кстати подсушил моё вспотевшее тело.

Почувствовав, что сыт по горло этим видом, я поднялся, чтобы обойти это место ещё раз перед уходом, но вдруг позади меня раздался звук. Будто ржавый металл тёрся обо что-то — скрежет, заставивший меня испытать неподдельный ужас.

Убеждая себя, что это просто случайный скрип, я сглотнул и огляделся.

Увидев источник странного звука, я чуть не закричал.

На раскачивающихся качелях кто-то сидел.

Было слишком темно, чтобы разглядеть лицо, но из роста и контуров силуэта я мог сделать вывод, что передо мной девушка примерно моего возраста. На ней была свободная слегка поношенная блузка и короткая юбка, потому можно было подумать, будто она ненадолго выбежала из дома. Девочка, сидящая на качелях в такое время, в таком месте, в такой одежде была поистине странным зрелищем.

Мне не требовалось спрашивать себя: «Бога ради, что она здесь забыла?»

Она откинулась назад и смотрела вверх. Там, куда был направлен её взгляд, висела верёвка.

Один её конец был завязан кольцом, как для занятий гимнастикой. Это само по себе казалось странным, да и сама петля была слишком большой.

Да, даже с первого взгляда можно было понять, что петлю завязала та девушка, собираясь повеситься. Верёвка располагалась не прямо над качелей, а немного в стороне. Под ней покоилась стопка старых книг, наверняка привезённых с местной свалки. Книги, выступая в качестве пьедестала, лежали чуть позади так, чтобы, вложив голову в петлю, можно было шагнуть и позволить силе тяжести закончить начатое.

Она была близка к моменту осуществления задуманного. Она медленно сошла с качелей и сняла сандалии. Осторожно встав на книги, она дотянулась до верёвки и затянула её вокруг шеи.

Налетел сильный ветер, и деревья зашелестели.

Как оказалось, она пока не заметила, что в парке есть кто-то помимо неё. Я постепенно приблизился к качелям. Чтобы отговорить её, оттолкнуть или сделать ещё что-нибудь, мне нужно было встать там, где я смог бы быстро среагировать, если она что-то выкинет.

Пока я сосредотачивался на себе, чтобы не создавать лишнего шума, сверчки застрекотали только громче. Прислушиваясь к их неизменному стрёкоту, я потерял чувство времени. Если бы я не был осторожен, то мог бы запросто всё испортить. Превозмогая головокружение, я двинулся вперёд мелким шагом.

Когда я уже был практически рядом, она внезапно заметила крадущуюся тень и посмотрела прямо на меня.

Я надеялся, что, прежде чем "что-нибудь выкинуть", она немного растеряется.

Так и произошло, и она повалилась назад. Если бы она попыталась умереть до того, как я её остановлю, она бы шагнула вперёд. Может, я её испугал, и она оступилась в попытке освободить шею, но в спешке недостаточно ослабила верёвку. Когда она потеряла равновесие, петля только плотнее стиснула горло. Стопка книг повалилась на бок, и её ноги теперь болтались в воздухе.

Натянутая верёвка только скрипнула.

На мгновение я остолбенел. Прежде, чем мысль о том, что я должен спасти её, посетила меня, меня охватило желание в ужасе бежать отсюда как можно скорее. Я впервые оказался в ситуации, когда чья-то жизнь висела на волоске. Я понимал, что, если не попытаюсь помочь ей, мутная чёрная аура смерти коснётся и меня. Поэтому мои рефлексы с задержкой начали обгонять ход моих мыслей.

Я метнулся к ней и подхватил правой рукой за бёдра, чтобы удержать на весу. Левой же я нащупал шею и схватил петлю. Но она только туже затянулась под тяжестью тела, и ослабить её оказалось делом нелёгким. Девушка сильно закашлялась.

Пока я вслепую шарил в поисках узла, она лупила меня по руке. Так сильно, что я недоумевал, откуда в её маленьком тельце взялась такая мощь, да и развязывать верёвку, пытаясь противиться ей, стало только труднее. Пока я тужился, она отчаянно боролась в ответ.

Когда я ощутил, что через считанные секунды моя правая рука отвалится, мне наконец удалось развязать петлю. Ослабив хватку, но всё же держа девушку, я повалился вперёд.

Прежде чем я осознал это, её лицо оказалось чрезвычайно близко к моему. Под лунным светом, привыкнув к темноте, я смог разглядеть его.

Однако я не мог поверить своим глазам.

Я убеждал себя, что такое не могло произойти, упорно отрицая то, что увидел. Но одновременно я думал:

Что ж, время пришло.

Я позвал её по имени. Впервые за столько лет.

«Хаджикано».

Девушка открыла глаза. Пропитанные потом волосы липли к её шее и щекам, а взгляд из-за сильного кашля не мог сфокусироваться.

«…Ёсуке?» — хрипло произнесла Хаджикано.

Сначала я решил, что не в силах произнести ни слова из-за сбившегося дыхания. Но даже перестав задыхаться, я не мог говорить. В горле пересохло, будто я выпил ведро морской воды.

Я думал, что при встрече слова переполнят меня, что, когда я вновь встречусь с Хаджикано, я о стольком захочу сказать, что не смогу придумать, с чего начать. Таковы были мои ожидания.

Но реальность была им полностью противоположна. Я не мог даже пикнуть.

Я не мог принять того, что предстало передо мной.

Там, на лице Хаджикано, появилось огромное родимое пятно.

«Подвинься», — сказала она.

Придя в чувство, я понял, что до сих пор держу её за спину, и встал, будто отступая. Хаджикано медленно поднялась, упершись руками в колени, и отряхнула грязь с одежды. Она пару раз кашлянула и, не проронив ни слова благодарности за спасение, направилась к выходу из парка.

Я не мог последовать за ней. Я не мог даже отвернуться и стоял, как идиот, наблюдая, как со скрипом раскачиваются качели.

Я не знаю, сколько слушал это.

Когда моя голова заработала, я уже потерял из виду Хаджикано, и почти готов был поверить в то, что произошедшее было просто сном. Но верёвка, свешивающаяся с перекладины качелей, и развалившаяся стопка книг на земле не позволяли этого сделать. Они твёрдо настаивали на том, что кто-то искал здесь смерти.

Облака загородили луну, и парк погрузился в кромешную тьму. Качели в конце концов остановились, но отзвук скрежета ржавого металла останется здесь навсегда.

Я услышал, как вдалеке зазвонил телефон.

Ноги понесли меня сами собой. Я безрассудно полетел вниз по каменным ступеням, будто ещё одна травма, которая будет заживать четырнадцать недель, ничего не значит для меня. Через последние десять ступеней я перепрыгнул. Пытаясь отдышаться, я внимательно искал телефон.

«Что ты творишь? — раздался голос в моей голове. — Какова твоя главная цель? Ты разве не можешь сосредоточиться на поисках Хаджикано, не спрашивая об этом ту девку? Что ты действительно должен делать? То, что её попытка самоубийства провалилась, ещё не гарантирует того, что она наберётся смелости повторить её только спустя некоторое время. Хаджикано ушла прочь и теперь может повеситься где угодно прямо сейчас. И главная проблема в том, что не Хаджикано убежала от тебя. Это ты убежал от Хаджикано. Ты оробел, увидев, как она изменилась. Ты решил, что это тебя не касается, и отступил. Хаджикано ушла, даже не посмотрев на тебя — ага, теперь-то тебе полегчало. "Я рад, что она не заговорила со мной", — подумал ты. Если ты не пойдёшь за ней сейчас, ты сбежишь и в следующий раз. И в следующий после следующего, и в следующий после следующего после следующего. Тебе этого достаточно? Тебе этого правда достаточно?

Спрошу ещё раз. Какова твоя главная цель?»

Я остановился.

Я слышал, что звон исходит из телефонной кабинки на углу улицы.

Если я и имел какие-либо мысли вроде той, почему я слышу этот звук, когда его источник находится так далеко внутри будки, их мгновенно сдуло: вниз, вдоль фонарей, убегала маленькая далёкая фигурка Хаджикано. Если я побегу так быстро, как только могу, может, я ещё догоню её. Но в то же время я задавался вопросом, что я буду делать, когда это произойдёт. Что я скажу ей? Как вообще возможно утешить девушку, которая пару минут назад чуть не убила себя?

Пока я медлил, положив руку на ручку двери кабинки, Хаджикано уходила вдаль. Когда я уже сдался и сказал себе, что она слишком далеко, я заметил брошенный велосипед по левую сторону дороги. Скорее всего, он прицеплен и абсолютно бесполезен — я выбросил эту мысль из головы. «Эй-эй-эй, — запаниковал мой внутренний голос, — почему ты говоришь так, даже не попробовав? Взгляни, просто взгляни, ты где-нибудь видишь замок? Может, какая-то мелочь угнала его и бросила здесь — какой замок? И если всё так, разве ты не можешь ответить на звонок, поговорить с той женщиной и устремиться за Хаджикано? Почему ты не хочешь так сделать?

Прими, ты не хочешь пойти за ней».

Хаджикано растворилась в темноте.

Я зашёл в телефонную кабинку и обессилено поднял трубку.

«Ну что, как ощущения без родинки?» — спросила женщина.

«Я уже и забыл о ней. Сегодня произошли более значимые события».

«Ясно, — усмехнулась она, — в любом случае, моя часть условий исполнена. Твоя родинка исчезла, и ты встретился со своей возлюбленной. Я с нетерпением жду 31-ое августа».

Я неуверенно вздохнул.

«Эй, я хотел спросить…»

«О чём?»

«О лице Хаджикано, — произнёс я. — Откуда, чёрт возьми, там взялась та родинка?»

Я услышал щелчок и короткие гудки.

Я вернул на место трубку, сполз по стене будки на пол и уставился в потолок.

И пяти секунд не прошло, как телефон снова зазвонил. Я потянулся к нему, чтобы ответить.

«Я забыла сообщить тебе об одной важной вещи».

«Не беспокойся, не только об одной».

«С днём рождения».

И она повесила трубку.

«И на том спасибо», — ответил я в пустоту.

Я вышел из телефонной кабинки и достал из кармана мятую пачку. Я поднёс ко рту гнутую сигарету и поджёг её. Фильтр прилип к высохшим губам, отшелушивая кожу, и кровь оставила на сигарете следы, будто от помады.

Это всё становится большой проблемой, подумал я, словно будучи просто посторонним наблюдателем, и сделал первую затяжку.

Так началось моё шестнадцатое лето.

???

(1) Невус Ота — темно-синее пятно неправильной формы, которое располагается в районе глаза, щеки или верхней челюсти. Монгольское пятно — синеватая окраска кожи в области крестца.

(2) Скопофобия — боязнь быть осмеянным окружающими, патологический страх привлечения к себе внимания.

(3) Танзаку — кусочек цветной бумаги с пожеланием, который вешают на бамбуковые ветви на Танабату. Танабата — традиционный японский праздник, когда встречаются разлучённые звёзды-божества Орихимэ (Вега) и Хикобоши (Альтаир).

Глава 3: Русалка Агохамы

Открыв дверь, я почувствовал неприятный запах гнилых овощей. Я снял рубашку и носки, чтобы закинуть в стиральную машину, и в гостиной увидел свою маму, уснувшую с диванной подушкой под головой. Везде была разбросана арахисовая шелуха, а ликёр из опрокинутого стакана растёкся по всему столу и капал на пол. Вокруг лампы кружили мотыльки, а по телевизору шли новости.

Я снял скатерть и вытер со стола, бумажными салфетками несколько раз обмакнул пятна на ковре. Пока я ходил туда-обратно от кухни до гостиной, мама и не собиралась просыпаться. Сколько я ни тёр, столешница оставалась всё такой же липкой, поэтому я в конце концов сдался.

Открыв холодильник, я увидел кочан капусты, который уже начинал чернеть и спасать который было уже слишком поздно, ещё неделю назад просроченные яйца и открытую банку фасоли. Когда я размораживал на сковороде кусок мороженой свинины и нарезал овощи, мама наконец проснулась и нетрезвым голосом позвала: «Воды, прошу».

Я налил в кружку холодной воды и отнёс ей. Она села, залпом всё выпила, извинилась и снова повалилась на диван.

После ужина, когда я мыл посуду, она зашла на кухню и встала рядом, не пытаясь помочь, и просто сонно смотрела на моё лицо. Спустя секунд тридцать она наконец заметила изменения, произошедшие с её сыном.

«Ох, твоё лицо…»

«Ага, — ответил я, — когда я встал сегодня утром, её не было».

Она подошла ближе и детально рассмотрела меня. Возможно, она подозревала, что я скрыл родинку косметикой.

После тщательного осмотра она радостно похлопала меня по спине.

«Ну разве это не чудесно? Лечение всё же подействовало. Все эти походы в больницы стоили того».

Не будь дурой, подумал я про себя, это не какой-нибудь прыщ или веснушки. Все доктора, которых мы посещали, недовольно хмурились и намекали, что мне нужно смириться и жить с этим. Они говорили нам, что, даже если мне пересадят здоровую кожу, пятно с большой вероятностью снова появится в том же месте. И когда оно исчезло без следа за одну ночь, ты называешь это "лечение всё же подействовало"?

«Ты не думаешь, что это странно? — спросил я. — В последний раз мы были у дерматолога больше двух лет назад».

«Да-да. Это крайне необычно. Я была бы уверена, что это эффект от терапии, если бы она зарастала в течение долгого времени. Но то, что она пропала за ночь — ненормально. Может, нам стоит назвать это чудом».

Мама сделала глоток из своей кружки и закинула в рот три орешка.

«Но, Ёсуке, теперь ты должен забыть об этой родинке. Когда случается такая огромная удача, нужно просто позволить всему идти своим чередом. Говори, мол, просто повезло, ничего особенного».

Я почувствовал, что в этом есть доля правды. Но это касается только тех случаев, когда не знаешь, откуда взялась эта удача. Источник же моей был предельно ясен.

«Тебе следует показать, как ты этому рад. Не бойся, что, если начнёшь преждевременно праздновать, позже разочаруешься. Празднование с осознанием возможного разочарования — это умный поступок».

Вместо ответа я указал на её чашку: «Разве ты не собиралась бросить пить к июлю?»

«Это вода, — пыталась она обмануть, — просто вода».

Я забрал кружку и глотнул её содержимое. Горло обожгло, а во рту отдался привкус картофеля. Мне смутно захотелось блевать. Вот честно, разве это вкусно?

«Что за непоседливый сын», — отругала меня мать, вновь наполняя чашку ликёром.

«Это просто вода», — настоял я.

Я лежал на боку с закрытыми глазами, но проблески событий последних нескольких часов не давали мне уснуть. Я пошёл в гостиную, достал из второго снизу ящика комода пачку сигарет и вернулся к себе. Выключив свет, я закурил. Не дожидаясь, пока дым заполнит комнату, я открыл окно, высунул наружу голову и вдохнул запах влажного грунта.

Лицо Хаджикано вспыхнуло у меня перед глазами. На нём был огромный синяк. Сине-чёрная отметина, вылитая моя родинка.

Я решил не думать о том, как это произошло. Может, естественным путём, может, нет. Не сказать, что я не делал никаких предположений… но простые размышления не могли дать исчерпывающего ответа. Единственное, о чём стоит думать, так это о том, что по некоторой причине это пятно у неё появилось.

Я мог точно сказать, что Хаджикано пыталась умереть в том парке. Это родинка подвигла её на подобные действия? Она была настолько зациклена на своей внешности, что решила повеситься?

Со всей скромностью, Хаджикано была воистину одна из красивейших девушек города. Все желали её, все оберегали её, все ей завидовали. Она должна была хотя бы немного осознавать это. Она не была равнодушна к нежным чувствам. Она не могла не знать, что её красота искажала сам смысл слова "красота", в разы его превосходя.

Что она почувствовала, когда её красота исчезла? Я не мог этого даже вообразить. Если сравнить моё родимое пятно с пятном на ковре, её же будет пятном на белоснежном платье. Одинакового цвета и размера, они имели совершенно разные значения. Психолоческое воздействие второго несравнимо с воздействием первого. Мысль, что Хаджикано потеряла веру в собственное будущее, вполне обоснована.

С другой стороны, я чувствовал, что где-то ошибся. Совершила бы Хаджикано самоубийство только из-за этого? Красота была лишь частью её очарования. С тех пор, как познакомился с ней, я знал, что она многое понимает, особенно для младшеклассницы. Её слова источали мудрость, она была прилежной и даже достаточно спортивной. Она прочитала множество книг и слушала музыку, которая была старше её родителей. Она была как минимум раз в двадцать лучше меня.

Неужели кто-то вроде неё решит умереть просто из-за того, что его красота перестала что-то значить?

Я решил, что пойду искать Хаджикано завтра после школы. О чём бы я ни задумывался, мне не хватало информации. Когда мы встретимся и поговорим, всё разъяснится, и мы сможем выбрать, в каком направлении действовать дальше.

Мне было неловко, но часть меня ликовала при мысли о встрече с Хаджикано. Несмотря на то, как это произойдёт, я должен снова стать частью её жизни. В день выпуска из младшей школы я думал, что быстро забуду её, когда наши пути разойдутся. Тем не менее, срывая покровы теперь, я обнаружил, что мои чувства за эти три года стали только сильнее.

На самом деле я всё время ждал, когда наступит этот день.

Я затушил сигарету и снова пошёл в гостиную, чтобы выкинуть её. Затем я опустился на колени перед зеркалом на комоде и проверил лицо.

У людей, которые ничего не имеют, есть один плюс: им нечего терять. Как только приобретаешь нечто ценное для себя, начинаешь бояться это потерять.

Например, страх терзал и меня. Страх появления родинки и возвращения к прежней однообразной жизни.

❈

На следующее утро я пришёл к классу 1-3 и застыл снаружи.

Я никогда не любил открывать классную дверь. Эта особенность с возрастом стала только ярче.

Всё вполне могло измениться за одну ночь. И я увижу все эти изменения, когда откроется дверь. То, что было спокойным вчера, может обернуться болью; те, кто вчера находились в центре внимания, могут стать изгоями; вчерашние добрые знакомые уже сегодня могут подставить… Короче говоря, то, что было таким вчера, не обязательно останется таким сегодня. Поэтому, каждое утро вставая у двери, я будто находил камень на побережье. Он может скрывать в себе ракушки, сверкающие подобно драгоценному камню, а может быть облеплен морскими паразитами.

Сделав глубокий вдох, я открыл дверь. Я не увидел Чигусы, но Нагахора заметил меня и подманил к себе. Я кивнул, положил сумку на парту и подошёл к нему.

В его компании, не считая его самого, было две девушки и трое парней, которые болтали и смеялись. Видимо, он хотел предложить мне присоединиться к ним. Я знал, что он делает это с добрыми намерениями, но в глубине души понимал, что мне это надоело. Как минимум мне не нравилось разговаривать со столькими людьми сразу.

«Фукамачи, так? — сказала одна из девушек, высокая и с резкими чертами лица. Твои ноги в порядке? Поговаривают, что ты долгое время лежал в больнице».

«Они уже полностью здоровы, — ответил я. — Я достаточно восстановился к концу июня. Я просто ждал, пока пройдут экзамены».

Все пятеро рассмеялись, а Нагахора ткнул меня в плечо: «Неплохо, чувак!»

«Мы обсуждали проверку на смелость, — сказал смуглый парень с короткой стрижкой, который был по-настоящему похож на бейсболиста. — Слыхал о заброшенной гостинице у подножия горы?»

«А, Развалины с красной комнатой, да?» — выпалил я, и все смолкли. Я сказал что-то глупое? Я занервничал.

«С красной комнатой?» — переспросил Нагахора.

«Ага. В глубине гостиницы есть красная комната».

«Впервые слышу… — в отличие от предыдущей девушки, эта была низкая, а на округлом лице за очками сверкали глаза. — Что там с ней?»

«Это не особо интересно. Просто комната, в которой кто-то красным баллончиком раскрасил угол. Немного неожиданно наткнуться на него в темноте, но что есть, то есть — просто красная комната».

«Ты уверенно рассказываешь об этом, — вставил стриженый парень. — Ты там был?»

Я немного колебался, но решил ответить честно: «Да. Мы с другом ходили туда в средней школе».

«Я хочу узнать больше», — попросила девочка в очках.

«В центре комнаты стоял стул, на нём сидел манекен, — постепенно я разговорился, будто это родинка мешала мне нормально вести беседы. — Видимо, кто-то периодически приходит его переодевать, поэтому он то в форме Первой старшей, то в матроске».

Коротко стриженый парень хлопнул в ладоши: «Звучит круто! В этом есть свой элемент неожиданности!»

«Это не всё, — продолжил я, увидев их реакцию. — В следующей комнате стоит старая, но вполне чистая кровать, а вокруг неё валяется куча штуковин, которые вряд ли хоть раз вскрывали».

Парни повеселели, а девочка в очках сдвинула брови, но особо не возмущалась.

Высокая девушка, казалось, была единственной, кто не понял. «Что валяется?» — наивно спросила та.

«Ну, это явно не печеньки или лотерейные билеты… — тихо заговорил второй парень, блёклой и самой обычной наружности, который до этого не раскрывал рта. — И не леденцы».

«Я не догоняю. Ты надо мной смеёшься?» — посмотрела на него она.

«Ночью, — сказал Нагахора. — Я не могу больше ждать. Ночью мы пойдём и посмотрим на это. Фукамачи, будешь нашим проводником».

«Ночью? — переспросил я. — Ой, простите, но сегодня после школы…»

«Эй, а разве там не Фукамачи зовут?» — девочка в очках приложила ладонь к уху.

Мы все вдруг замолкли. Моё имя в самом деле повторяли по школьной радиосвязи.

«Это голос Касая», — сказал парень с блёклой внешностью.

«Прямо на самом интересном месте, — вставила девочка в очках. — Увидимся, Фукамачи».

Нагахора спросил мне вслед, когда я уходил: «Ты не сможешь этой ночью пройти с нами проверку на смелость?»

«К сожалению, — подтвердил я. — Однако без сопровождающего в ней будет больше смысла».

Покинув класс, я с облегчением положил руку на грудь.

Сегодняшний камень таил в себе скорее ракушки, чем паразитов.

❈

«Ты знаешь, почему я тебя позвал?»

За всю свою жизнь я, должно быть, слышал подобную фразу как минимум раз тридцать. «Как ты думаешь, зачем я позвал тебя?» «Ты знаешь, что я собираюсь сказать, верно?» «Ты можешь сам сказать, что сделал неправильно?» Интересно, откуда все учителя знают эти обходные речевые обороты? Они их заранее проговаривают, или отчитывать учеников похожими фразами вполне естественно?

В отличие от вчерашнего дня, сегодня Касай был холоден и безразличен ко всему. Он сидел, положив локоть на стол и опёршись подбородком на руку, и щёлкал ручкой с нервозностью заядлого курильщика, который весь день не держал во рту сигареты.

«Я не знаю», — ответил я. Я не мог понять, почему именно, но Касая я раздражал. Лучше будет не говорить много и просто наблюдать.

«Ясно, — он опустил голову будто в разочаровании, повернувшись на стуле лицом ко мне. — Но попробуй подумать ещё немного. Я бы не позвал тебя без причины, так? У меня нет времени на подобное».

«Тогда, пожалуйста, просто скажите мне. Я говорю, что не знаю, и я никак вдруг не узнаю этого. Лично я не припоминаю ничего, за что меня следовало бы винить».

По утрам в учительской сновало множество людей, и некоторые исподтишка смотрели на то, как я стоял перед Касаем, обращая в его сторону беспокойный взгляд. Подобное сложно назвать подходящей ситуацией. Мне хотелось бы разобраться с этим, пока никто из моих одноклассников не увидел меня.

«Полагаю, это не так уж и странно, — Касай глотнул кофе из кружки. — Хорошо, я ускорюсь. Ты знаешь, кто сидит впереди тебя на соседнем ряду?»

Он сказал, что ускорится, но по-прежнему задавал наводящие вопросы. Но на этот я мог ответить. Я вспомнил вчерашнюю рассадку класса. Нагахора сидел передо мной, Чигуса по правую руку, а место между ними пустовало.

«Не знаю. Кто бы это ни был, вчера его на уроках не было».

«Да, — кивнул Касай. — И, по-видимому, сегодня тоже. Мы звонили её родителям ранее».

Я не понимал, что происходит. Какое отношение ко мне, тому, кто вчера в первый раз пришёл в школу, имеют прогулы этого ученика?

«И?» — не утерпел я.

«Так ты даже не знаешь, что… — Касай выглядел озадаченным; он почесал затылок и вздохнул. — Недавно она высказала неожиданную просьбу. "Переведите меня в другой класс, почему — не важно". "Я не могу назвать причину, но позвольте мне покинуть класс". Конечно же, мы не должны удовлетворять пожелания каждого студента. Если мы сделаем одно исключение, то будем вынуждены сделать другое и, в итоге, будем стелиться перед каждым. Поэтому мы попросили её обождать год. И, кажется, она согласилась».

Сказав это, Касай внимательно посмотрел на меня, будто ждал, что я в чём-нибудь расколюсь.

«Но сегодня утром нам позвонили, и мы наконец узнали причину того, почему ей столь отвратителен этот класс, и почему она не возражала до недавнего времени».

Я молча ожидал итога.

«Судя по словам её матери…» — Касай наконец дошёл до главного.

«Юи Хаджикано отказывается находиться в одном классе с Ёсуке Фукамачи».

Мне катастрофически стало не хватать воздуха.

«Что ты ей сделал?»

Еле слышно закашлявшись, я начал хватать затхлый воздух учительской, но через некоторое время мне удалось произнести:

«Хаджикано Юи? Хаджикано Юи в классе 1-3?»

Касай фыркнул. Он, наверное, решил, что я пытаюсь притвориться невиновным.

«Ты должен был получить список ещё в апреле. Ты ни разу в него не заглянул? У тебя было достаточно времени в больнице для этого».

У меня в голове крутилась парочка догадок, но опасаясь, что они всплывут на моём лице, я просто сказал: «Так она…»

«Что? — немедленно надавил он. — Позволь мне спросить снова: ты знаешь, почему Хаджикано хочет держаться от тебя подальше?»

В памяти непроизвольно всплыли события прошлой ночи. Длинная каменная лестница, заброшенный прихрамовый парк, качели, стопка книг, натянутая верёвка и родимое пятно на её щеке.

Подумав о родинке, я забыл вовремя ответить. Касай не упустил этого. После этой секундной паузы он понял, что некоторые соображения у меня всё же имелись.

«Я бы предпочёл узнать об этом сам, — сказал я как можно естественней, — я не пересекался с Хаджикано после поступления в среднюю школу. В младших классах мы недолго были вместе, но, думаю, мы считали друг друга хорошими друзьями. Без понятия, почему она меня избегает».

«Тогда как ты объяснишь её прогулы?»

«Я не знаю. Пожалуйста, спросите её сами».

Касай прижал ручку к виску.

«Я знаю, что копаться в прошлом не особо честно, но… Я знаю, сколько неудобств ты причинял в средней школе, поэтому у меня нет выбора, кроме как копнуть глубже. Ты понял?»

Ага. Так поэтому он так уверенно держался. Наверняка он напридумывал себе что-то о том, как я и мои друзья издевались над Хаджикано в младшей школе, и о чём-то в этом духе.

«Я понимаю, о чём вы. Вполне разумно подозревать меня, — частично согласился я. — Однако, что до этого, то я настаиваю, что это, должно быть, какая-то ошибка. Пожалуйста, спросите об этом Хаджикано».

«Конечно, так и сделаем».

Как только беседа себя исчерпала, прозвенел звонок на урок.

«Можешь идти, — разрешил он мне, — хотя я считаю, что мне стоит поговорить с тобой ещё раз позже».

Я молча повернулся и вышел из учительской.

Когда я вернулся на место, Чигуса посмотрела на меня так, будто собиралась что-то сказать. После разговора с Касаем я был готов ко всему. Может, ей тоже есть в чём меня обвинить.

«Утречка», — попытался отвлечься я.

«Доброе утро», — кивнула она. Какое-то холодное приветствие.

«Эм, спасибо за вчерашнее», — с опаской сказал я.

«Не стоит благодарности», — механически ответила она.

Повисла напряжённая тишина.

Я даже подумал, что беспочвенный слух о том, что я издевался над Хаджикано, как-то просочился наружу. Затем я решил, что нечаянно расстроил Чигусу, и начал прокручивать в памяти разговоры с ней, как вдруг она равнодушным голосом произнесла:

«Фукамачи, кажется, ты уже чудно развлёкся сегодня».

Видимо, она имела в виду мой разговор с Нагахорой и его друзьями о тех развалинах, прежде чем Касай вызвал меня в учительскую. Его расспросы напрочь согнали всю ту лёгкость, что я ощущал до этого.

Я вдруг понял причину её угрюмого настроения. Скорее всего, ей не нравились приятели Нагахоры или то, что они собираются вместе. Я был уверен, что не особо горю желанием стать частью этой компании.

«Мы говорили о разрушенной гостинице, — пояснил я. — Они собираются сходить туда, чтобы испытать свою смелость. Я рассказал им, что делал нечто подобное в средней школе, и как это всё выглядит, и они прямо-таки загорелись этой идеей».

«Ты идёшь с ними?»

«Неа. Они меня звали, но у меня есть дела после школы».

«Ясно».

Она прочистила горло.

«Эмм, Фукамачи, давай сначала?»

Я в недоумении наклонил голову. Чигуса сказала: «Фукамачи, доброе утро», — и мягко улыбнулась.

А, понял.

«Эм, спасибо за вчерашнее», — сказал я снова.

«Не стоит благодарности, — её глаза довольно засияли. — Прошу, не бойся полагаться на меня».

«Конечно. Кстати… — я указал на пустующее место по диагонали от меня, — это парта Хаджикано?»

Чигуса прикрыла глаза, а затем кивнула.

«Да, это её парта, но тебе ещё предстоит… — она умолкла и подняла взгляд. — Ты знаешь её?»

«Ага. В младшей школе мы учились в одном классе».

«Правда?»

Чигуса проследила, как изменилось моё лицо, и задумчиво кивнула.

«Если так посмотреть, то не похоже, что вы были только одноклассниками».

«Неа, — я слабо мотнул головой, — просто одноклассники».

Я вообще не понял, о чём были первые несколько уроков. Я глядел в свою пустую тетрадь и представлял разговор с Касаем. Чигуса разговаривала со мной на каждой перемене, но я с неохотой отвечал ей.

На третьем уроке, который должен был проходить в спортзале, я заговорил с Нагахорой в раздевалке:

«Слушай, я хотел спросить о девочке, которая сидит рядом с тобой…»

«Рядом со мной… Юи Хаджикано? — переспросил он, расстёгивая рубашку. — Девочка с большим синяком на лице?»

«Синяком?» — повторил я, не задумываясь.

Это было неожиданно. Если Нагахора знает о синяке, то он, вероятно, появился несколько раньше.

«Так что насчёт Хаджикано?»

«Ох, она просто старая знакомая».

«Хммм, — он снял рубашку и вместо неё надел футболку. — Тогда в чём вопрос?»

Я задумался на секунду, и спросил: «С каких пор у неё этот синяк?»

«С каких пор? — он замолчал, чтобы поразмыслить. — Не знаю. Когда я её встретил, он уже был».

«Ясно… Спасибо».

«Пожалуйста», — кивнул Нагахора.

Если он сказал мне правду, то родинка появилась на лице Хаджикано в апреле. Я запутался ещё сильнее.

Стоит попытаться разложить всё по полочкам. Хаджикано, как мне сказали, не хочет встречаться со мной. И сегодня утром подобное не стало неожиданностью: с недавних пор — возможно, тогда, когда она узнала, что будет в одном классе со мной — она периодически просила об этом Касая. Следовательно, то, что Хаджикано избегает меня, и события прошлой ночи никак не связаны. Она не злилась на меня за прерванное самоубийство и не боялась взглянуть мне в глаза после того, как я стал свидетелем столь позорного поступка.

Тогда за что же Юи Хаджикано невзлюбила Ёсуке Фукамачи?

Не имею понятия, хотел бы я сказать, но у меня была одна теория.

Не являются ли родинка Хаджикано и та, что исчезла с моего лица, одной и той же?

Возможно ли, что её красота является залогом в моём споре?

Если подумать, та женщина назвала его "пари", но ставки озвучены не были. Но что, если она получила "плату" без моего ведома? И что, если взяли её не прямо через меня, а косвенно, через Хаджикано?

И что произойдёт, если Хаджикано обнаружит, что является лишь частью нашего пари?

Но всё это было лишь моей фантазией. В конце концов, её родинка появилась до того, как сошла моя. Моя теория имеет место быть, только если одно из следующих высказываний истинно:

1. Женщина из телефона перемотала время, чтобы взять залог.

2. Женщина из телефона знала, что я приму вызов, задолго до него.

И на этом моменте моя теория разваливалась на куски. Но опять же, о какой "логике" может идти речь, когда с моего лица сошла родинка, которая никак сойти не могла? Глупо ожидать связности в событиях, которых коснулось наше пари. Наверное, если я оценю её действия и попытаюсь понять, "что она, скорее всего, предпримет", я раньше приближусь к истине.

Поэтому я попытался представить. Однажды ночью Хаджикано куда-то идёт в одиночестве и слышит звонок из телефона-автомата. Она поднимает трубку, которая будто бы притягивает её к себе, и слышит женский голос: «Я забираю твою красоту в качестве залога для пари с Ёсуке Фукамачи». Хаджикано хмурится, посчитав это грубой шуткой, и обрывает разговор. На следующее утро она замирает перед зеркалом. На её лице — она предчувствовала это — появилась омерзительная отметина. Она трёт её с мылом, но та не смывается.

Тем же днём она, взволнованная после посещения врача, получает второй звонок. Та женщина сообщает ей: «Эта родинка раньше принадлежала Ёсуке Фукамачи».

Меня охватили сомнения насчёт того, чем был мотивирован этот поступок. Я поставил себя на место той женщины и пришёл к достаточно убедительному заключению.

Вероятно, она пыталась что-то проверить. Например, буду ли я относиться к Хаджикано, утратившей свою красоту, так же, как и она ко мне когда-то.

«Фукамачи, — Чигуса толкнула меня в плечо, — ты ещё долго будешь залипать?»

Ко мне вновь вернулось ощущение реальности, а вместе с ним и царящая в кабинете суматоха. Незаметно для меня наступила большая перемена.

«Не, — ответил я и слегка потянулся, откинувшись на спинку стула, — я уже всё».

Чигуса усмехнулась и наклонилась к моей парте.

Когда мы поели и немного поболтали, из магазина вернулся Нагахора, и, обронив: «Я не помешаю?» — пододвинул к нам свой стул. «Да ты уже мешаешь», — сказала Чигуса, но всё же отодвинула коробку с остатками обеда, чтобы ему было куда пристроиться. Они поладили.

Когда мы все втроём покончили с едой, Нагахора произнёс:

«Вам не кажется, что сегодня несколько оживлённо?»

«Серьёзно?» — удивилась Чигуса и осмотрелась.

«Фукамачи мог и не заметить, потому что второй день как в школе, но сегодня все немного взвинчены. Скоро будет одно важное событие».

Я задумался над тем, какие в июле проводятся мероприятия.

«Событие… А, ты о спортивном турнире в субботу?»

«Да, и это тоже. Но сейчас я не об этом».

Чигуса ответила за меня: «Скоро объявят результаты Мисс Минагисы».

«О, ясно», — кивнул я. Я совершенно забыл о существовании подобного соревнования.

«В этом конкурсе красоты могут выбрать любую ученицу. Впечатляет, что его продолжают проводить ежегодно».

«Кстати, я проголосовал за Огиэ», — невзначай вставил Нагахора.

«Да мне плевать».

Чигуса уставилась на него, но он не уделил этому внимания и обратился ко мне.

«Фукамачи, а за кого бы ты отдал свой голос?»

Я оглядел класс, а затем вновь обратил взгляд в сторону Чигусы.

«Посмотрим… Скорее всего, я бы тоже проголосовал за Огиэ».

Пока мы исключаем Хаджикано, мысленно добавил я.

Нагахора закинул на меня руку и самодовольно посмотрел в сторону Чигусы: «Видишь?»

«Почему именно я?» — спросила она, а её щёки слегка порозовели.

«Ты похожа на хорошего пловца», — откликнулся я.

«Что это значит?»

«Это значит, что ты также самая милая», — объяснил ей Нагахора.

«Ну… Спасибо», — вздохнула она.

Так повелось, что на летнем фестивале, который проводится с 26-го по 28-е августа в Минагисе, в ночь второго дня победительница "Мисс Минагисы" рассказывает городскую легенду о русалке и поёт так называемую "Русалочью песнь". Эта роль считается главной на фестивале, и, чтобы её получить, вы должны быть необручённой девушкой, родившейся в Минагисе.

Её ежегодно избирают среди учениц Первой Старшей Минагисы… и поскольку в сельском городишке вроде нашего не быть обручённой довольно постыдно, все остальные шарахались от этой роли как от чумы. Стать Мисс Минагисы означало крикнуть миру: «Я не обручена!» К тому же, многие сказки о русалках имеют печальный конец, и эта не исключение. Поэтому эта роль резко снижала шансы девушки на замужество.

Если попроще, то легенда о русалке Агохамы была похожа на сказку о Яо Бикуни, которую рассказывают в префектуре Фукуи и "Русалочку" Ганса Христиана Андерсена одновременно.

В "Яо Бикуни" говорится о девочке, которая съела мясо русалки и, став бессмертной, скиталась по земле в течение восьмисот лет. Русалочка же всплывает на поверхность моря в свой пятнадцатый день рождения и влюбляется в человека. А "Русалка Агохамы"… основана на том, что произошло бы, будь на месте ведьмы из "Русалочки" Яо Бикуни.

Что интересно, если записи не врут, "Русалка Агохамы" появилась на два столетия раньше "Русалочки". И опять же, если сравнить эти две истории, первая расскажет, как всё выглядело со стороны ведьмы, а не русалки. Именно поэтому в Минагисе безуспешно пытаются привлечь туристов, строя повсюду статуи русалок и называя город "русалочьим". Но я ни разу не видел здесь хоть какого-нибудь количества приезжих.

Легенда рассказывает, будто бы перед смертью Яо Бикуни вернула себе облик пятнадцати-шестнадцатилетней девушки. Русалочка влюбилась в человека в свой пятнадцатый день рождения. Это ещё одна причина выбрать на роль русалки Агохамы старшеклассницу.

Мне показалось, что титул Мисс Минагисы больше подходит Чигусе, потому как ореол невезения, которым она была окружена, хорошо сочетался с трагической натурой русалки. Естественно, я не говорил ей этого в лицо. Скорее всего, ей не будет приятно получить подобный комплимент.

Нагахора заметил верно: в конце обеденного перерыва по школьной радиосвязи объявили результаты выборов Мисс Минагисы. Голос после небольшого вступления назвал имя победительницы.

«Чигуса Огиэ из класса 1-3».

Лицо Чигусы застыло.

На мгновенье в кабинете воцарилась тишина. Но в неё вдруг врезались аплодисменты Нагахоры. Большая часть класса, ведомая его действиями, сделала то же самое.

Казалось, каждый в глубине души радовался её победе, настолько эти аплодисменты были громкие. Они выбрали её не чтобы насолить. Хотя и я оказывался в центре внимания не по злому умыслу, пришло мне на ум. Нет, они все проголосовали за неё, поняв, что Чигуса, прекрасная, но немного невезучая, является лучшей кандидаткой на роль печальной героини. То же увидели в ней я и Нагахора.

Сама же Чигуса посреди всего этого шума склонила голову и побледнела. Мы окликнули её несколько раз, но она не ответила. Я решил подойти с другой стороны. Мы обычно звали её Огиэ, а я назвал её Чигусой.

Она вдруг подняла глаза на меня.

«Прости, я была немного ошарашена. Всё в порядке».

«Если не хочешь выступать перед толпой, ты можешь отказаться. Никто не будет винить тебя», — сказал я ей.

«Мне не трудно. Я просто удивилась, вот и всё».

«Не нужно волноваться, — игриво вставил Нагахора, — если ты не захочешь, я тебя заменю».

«Что-то ты не похож на незамужнюю девушку», — ответила она, страдальчески улыбнувшись. Но благодаря нему ей немного полегчало.

Остаток дня Чигуса, казалось, была далеко отсюда. Во время занятий она была невнимательна, и всё время смотрела в окно с хмурым выражением лица. К концу шестого урока она так и не пришла в норму. Когда же я сказал ей: «Что ж, увидимся завтра», — она встряхнулась, будто возвратилась к реальности, но затем лишь натянуто улыбнулась и помахала рукой: «Да, увидимся».

В тот раз я решил, что ей поплохело от мысли, что придётся выступать перед людьми. Но чуть позже мне стало ясно, что я ошибся, но ничего уже не мог с этим поделать. Мысль о том, что я смогу в полной мере представить, каково ей было, в самом деле была на грани абсурда.

Да, Чигуса так побледнела не только от того, что её избрали на пост Мисс Минагисы. На это повлияло столько всего, о чём я на тот момент даже не подозревал. Подсказки были разбросаны повсюду, но у меня не было достаточно времени, чтобы уделить каждой достаточно внимания.

❈

Курение на самом деле сильно ездит по нервам. Необычайно трудно найти место, где тебя никто не увидит, даже несмотря на небольшое население — такова сущность сельских городов. Люди настолько изголодались по чему-то неожиданному, что проводят дни напролёт, сидя у окна и наблюдая за прохожими, и радостно выбегают на улицу при виде малейших изменений. И как только выскочит один человек, остальные почуют, что грядёт нечто интересное, и начнут подтягиваться один за другим. И тогда вы проведёте незабываемые несколько часов посреди шумной толпы, не до конца уверенные в том, реально ли всё это или просто какая-то ошибка.

Я затушил ногой сигарету и, выйдя из общественного туалета, в котором ужасно сильно воняло аммиаком, вдохнул полную грудь свежего воздуха. Асфальт под ногами источал удушливый запах, а придорожные заросли пахли чем-то приторно-горьким. Я стёр пот, стекающий по щеке, и продолжил искать дом Хаджикано.

Я помню звук дождя. То был не абы какой дождик, а такой, в который вымокнешь до нитки, даже если возьмёшь с собой зонтик. Впервые я пришёл к ней домой в похожий дождь в середине июля, которая прославилась своей переменчивой погодой.

В тот день случился сильный шторм, ставший неожиданностью даже для метеорологов. Ленивые люди вроде меня, которые не хотели каждый раз таскать зонты из дома, просто оставляли их в школе, но таковых было немного, поэтому большая часть учеников была вынуждена ждать родителей.

Хаджикано, как правило, уносила все свои вещи домой, так что она оказалась в числе последних. Но когда она обнаружила, что у меня есть зонт, она стала повторять: «Я точно была бы счастлива, если бы кто-нибудь проводил меня домой… Стоять здесь два часа, пока папа не приедет, очень скучно!»

Поэтому я решил довести Хаджикано до дома. Большинство мальчишек отчаялись пойти домой и отправились в спортзал; большинство девочек разбрелись по группам и болтали; те, у кого не было друзей, смылись в библиотеку; а те, что с шилом в заднице, босиком носились по мокрому полу. Но изо всех этих людей только я и Хаджикано направились к выходу.

В тот раз, что довольно нечасто происходило, мы… не то чтобы подрались, но немного повздорили, и оказались в ситуации, когда заговорить друг с другом было сложно. Я долго злился на неё, прежде чем простить, но всё же искал путь к примирению.

Думаю, она находилась в похожем положении. А затем начался ливень. И, когда я смотрел в окно, Хаджикано подошла ко мне чуть ближе, чем всегда. «Прогноз соврал», — сказала она. «Сегодня я наконец вспомнил, что нужно взять зонт», — ответил я.

Пару минут спустя мы уже находились на обычном расстоянии друг от друга.

Мы вышли из школы, и я открыл зонтик. Хаджикано шмыгнула под него и рассмеялась, будто ей было щекотно.

Только мы вышли из-под козырька, крупные капли дождя застучали по зонту. Вода окатывала наши ноги при каждом шаге, и каждый порыв ветра наклонял зонт и стряхивал с него воду. По дороге, на которой среди возвращающихся домой школьников обычно было не продохнуть, шли мы одни.

Если бы не дождь, думаю, мы бы помирились гораздо позже.

Время от времени её левая рука касалась моего бока, но сильнее всего запомнилось ощущение хлюпающей воды в ботинках. Я ещё не мог нормально заговорить с Хаджикано, но тогда почему-то думал о цикадах. Куда они деваются во время ливней? Конечно, я не знал этого и о воробьях, бабочках, кошках и медведях, но больше всего я беспокоился за цикад. Каково им, когда целый день их жизни оказывается испорчен дождём? Они ведь живут даже меньше месяца.

Было уже три часа дня, а видимость оставалась настолько плохой, что проезжающие мимо велосипедисты были вынуждены включать ближний свет. Подниматься и спускаться по склону было терпимо, но когда мы вышли на ровную дорогу, не прошло и пяти минут, как нас три раза окатило водой из-под колёс проезжающих мимо машин. В первый раз я оказался ближе к автомобилю, выступая в качестве стены для Хаджикано, так что она не промокла. Но после второго мы так вымокли, что раскрывать зонтик вообще казалось дурацкой идеей. На третий раз мы уже ничего по поводу этого не думали.

Но я так и не выпустил из рук зонт, и только прижался к Хаджикано. Дождь размывал окружающие нас предметы, и я мог даже забыть о родинке, уверенный, что никто не смотрит. Вот бы мир всегда был таким, думал я. Жизнь становится только сложнее, когда видишь некоторые вещи чётко. Если бы мир был чуть более тусклым и расплывчатым, может, люди стали бы чуть справедливее судить окружающих, лишённые возможности опираться на то, что видят их глаза.

«Вот здесь», — произнесла Хаджикано, и я остановился. По обе стороны от калитки под тяжестью капель дождя раскачивались цветы гортензии разных цветов. Очевидно, это и был её дом.

«Спасибо за то, что сопроводил меня», — склонила она голову.

«Но от зонтика не было никакого смысла, хах. Мы выглядим так, будто только что из реки вынырнули».

«Да всё в порядке. Было весело».

Хаджикано открыла дверь, но вдруг вспомнила о чём-то и обернулась.

«Может, переждёшь внутри?»

«Спасибо, но нет. До моего дома бегом совсем недолго».

Я же не мог сказать, что сомневаюсь, будут ли её родители рады тому, что она пригласила войти мальчишку с отвратительной родинкой на лице, назвав его своим другом.

«Ладно… Надеюсь, это будет честно», — она почесала пальцем подбородок.

«Конечно. До завтра».

Когда я повернулся, чтобы уйти, Хаджикано вцепилась в мой рукав.

Она шепнула мне на ухо: «Ты не злишься?»

«Ни в жизнь. А ты?» — спросил я её в ответ.

«Я вообще не злилась», — и она отпустила меня, а в её взгляде читалось облегчение.

«Счастливо оставаться».

«Ум-гу. Береги себя».

После расставания дождь сразу как-то поутих и меньше чем за пять минут прекратился вообще. Но я особо не думал о чём-то вроде: «Если бы я посидел в школе ещё немного, то не промок бы совсем».

С того случая, как бы незначителен он ни был, наша дружба стала крепчать. Например, мы начали ходить в школу вместе. Каждое утро я заходил за Хаджикано. Проходило не больше дести секунд после того, как я нажимал на кнопку звонка, и она выходила. Когда дверь открывалась, до меня всегда доносился необычный запах. Каждый дом пахнет по-своему, но запах, что исходил из дома Хаджикано, делал меня чуть счастливее (почему-то я считал именно так). Я думал, что если бы счастье имело свой аромат, то он был бы примерно таким.

Хаджикано надевала туфли, проверяла, всё ли в порядке, и никогда не забывала крикнуть родителям в гостиной, что она ушла. С первого взгляда её одежда казалась достаточно взрослой, и можно было заметить, что она выглядит более изящно, чем любые другие вещи, которые продаются в округе. Мне было любопытно, относится ли к ней её мама, как к разодетой куколке. Любой, имея подобную дочь, испытывал бы желание пройтись по магазинам.

Я приходил к Хаджикано каждое утро, но никогда не заходил дальше входной двери. Если бы я сказал, что хочу войти, она наверняка позволила бы. И если бы она пригласила меня, я бы так и сделал. Но необходимости пока не возникало. На самом деле мне казалось, что если мы сможем спокойно заходить домой друг к другу, наши отношения только упадут в цене. И поэтому я никогда не видел её родителей. Я решил, что если они никогда не узнают, что их дочка дружит с кем-то настолько противным, им не будет больно.

Почему я так трясся о нашей с Хаджикано дружбе? Может, я просто не хотел, чтобы эта хрупкая телепатическая связь между нами обуславливалась лишь нашей близостью. Другими словами, я хотел, чтобы наши отношения можно было описать словами: «…Но всё же мы понимаем друг друга», — вместо: «…Поэтому мы понимаем друг друга». Чем дальше люди находятся друг от друга, тем ощутимее становится связь между ними.

Хотя ничего особо и не изменилось, прийти домой к Хаджикано впервые за четыре года было так же сложно, как прийти домой к абсолютно незнакомому человеку. Этот тёмный деревянный домик в традиционном японском стиле неплохо содержался, но с течением времени кое-где неизбежно появились пятна и трещины.

Когда я позвонил в дверь, на сердце стало только тяжелее. Я расправил рукава рубашки, ожидая ответа, но никто так и не откликнулся. Я позвонил во второй раз и опёрся на косяк.

Рядом с дверным звонком висела табличка, на которой были выведены имена всех членов семьи. Огромное дерево в саду облюбовали цикады, и их стрёкот, доносившийся с кроны, казалось, раскачивает ствол. Я решил, что, возможно, в тот ненастный день они нашли укрытие здесь. Мне хотелось потянуться в сумку за сигаретой, но я не мог быть уверен на сто процентов, что мама Хаджикано не откроет дверь в ту же секунду, как я закурю. Поэтому я терпеливо ждал под палящим солнцем, пока кто-нибудь покажется.

Наконец я услышал, как кто-то спускается по лестнице. Девушка лет двадцати открыла дверь. Её волнистые каштановые волосы были спутаны, лицо измазано в косметике, а рубашка ужасно измята — она создавала впечатление неряшливого человека. На секунду я подумал, что эта заспанная девушка и Хаджикано как-то связаны, предположил, что это её подруга, но потом вспомнил список имён на табличке. Скорее всего, это её старшая сестра.

Она протёрла глаза и сонно произнесла: «Чего тебе?»

«Юи Хаджикано сейчас дома?»

«Кто знает. Может и так, — она сладко зевнула и вгляделась в меня. — Ты её парень?»

«Нет», — твёрдо заявил я.

«Тогда сталкер?»

«Просто друг. Мы вместе учились в начальной школе».

«Друг, ха, — насмешливо сказала она и почесала затылок. — Если вы с Юи давние друзья, то ты тем более не должен видеть её сейчас. Не знаю, как объяснить, короче, Юи Хаджикано, которую ты знал, здесь больше нет».

«Да, я понимаю, — кивнул я. — Поэтому я и пришёл сюда, чтобы кое-что прояснить».

«Скажи сейчас. Я передам ей, что это от тебя».

«Мне хотелось бы поговорить с ней напрямую. Хотя бы скажите ей, что Ёсуки Фукамачи пришёл с ней повидаться».

Она только покачала головой. «Прямо сейчас Юи не хочет никого видеть».

«И это мне тоже известно. Однако я хочу встретиться с ней именно потому, что она этого не хочет».

Повисла тишина. Взглянув на эту девушку, можно было понять, что она всё взвешивает.

«Ну ладно, — фыркнула она, — мы и так уже намучились с ней. Ёсуке, да? Если думаешь, что сможешь что-то сделать, то вперёд! Хотя я очень в этом сомневаюсь».

«Спасибо вам огромное».

Я снова взглянул на дверную табличку. Рядом с именем "Юи", было написано: «Ая». Ая Хаджикано. Так её зовут.

«Я проспала целый день. Я уже вечность не брала отгул».

Провожая меня, Ая призналась, что спит с самого полудня.

«Я застряла в лаборатории почти на полмесяца. Прошлой ночью всё устаканилось, и я подумала, что теперь смогу спокойно выспаться… А потом заявился ты. Прямо-таки подорвал меня».

«Извините», — я должен был попросить прощения.

«Дал бы мне отдохнуть хоть денёк. Не мог ты подождать пару дней?»

«Не мог».

Внезапно она принюхалась ко мне: «От тебя пахнет дымом. Разве ты не в старшей школе?»

«У меня вся родня курит. Скорее всего, поэтому».

«Знаешь, мне не охота обсуждать твои проблемы».

Поднявшись по лестнице, Ая остановилась у двери.

«Это комната Юи, — сообщила она мне. — Хвост не поджал ещё?»

«Конечно нет».

Ая постучала: «Юи! Ты же там?»

Ответа не последовало.

«Так сложились обстоятельства. Мне нужно, чтобы ты открыла, — она продолжила колотить в дверь. — У тебя минута, и я открываю дверь. Это не пустая угроза, я её правда открою. Дошло?»

Как и ожидалось, нет ответа. Ая досадливо щелкнула языком, чтобы было слышно за дверью.

«Игнорирует меня. И так со всей семьёй».

Мне сложно было даже представить, как Хаджикано, которую я знал, игнорирует своих родственников. То, что она кардинально изменилась, стало ясно по истечении десяти минут после нашей встречи прошлой ночью, но, услышав об этом от её сестры, я признал, что всё приняло несколько другой оборот. Кто же знал, что когда-нибудь настанет день, когда нашу Хаджикано будут считать обузой?

Я продолжил сверяться с часами, но на 52 секунде Ая сказала: «Я вхожу», — и открыла дверь. А она сильна, поражённо подумал я, следуя за ней. Я и не сомневался, что она сможет распахнуть её, даже закрытую.

Комната выглядела отталкивающе: в ней было невообразимо темно для середины дня, крайне жарко и душно. Шторы были задёрнуты, все светильники выключены, но из коридора пробивалось достаточно света, чтобы что-то разглядеть. Комната Хаджикано была полностью выполнена в японском стиле, что необычно для девочки-подростка, и слегка пахла тростником.

Хаджикано лежала на футоне спиной к нам. На её худых плечах болтались лямки от серой майки, тонкие хлопчатобумажные шорты совершенно не скрывали, насколько бледны её ноги, а блестящие чёрные волосы рисовали на простынях плавные кривые. Просто взглянув на неё сзади, я увидел ту её красоту, которая достигла своего пика, но продолжила расти, не ограничиваемая ничем, кроме одного изъяна.

Дверь позади меня закрылась. Я обернулся и увидел, что нас оставили одних. Ая была ужасно деликатна.

«Что это такое?» — произнесла Хаджикано и обернулась, уверенная в том, что в комнату заходила только её сестра.

«Это я».

Повисла тишина.

Нахождение в тёмной комнате посреди лета навевало воспоминания о том, как нам в младшей школе в спортзале показывали фильм, занавесив окна. Я совершенно забыл, о чём он был, помню только, что в сценах без звука присутствовало постоянное жужжание. Когда фильм закончился, занавески сняли, и сквозь окна внутрь полился свет… Шведская стенка, баскетбольное кольцо, футбольные ворота, волейбольный мяч, застрявший в обшивке под потолком — я будто видел это впервые, хоть всё и казалось знакомым. Будто темнота и фильм сговорились перекрасить реальность.

Монотонное пение цикад прекратилось будто бы по команде. Хаджикано устало перевернулась на другой бок и взглянула на меня, словно на солнце. Её волосы прилипли к щеке и рассыпались по майке, но она не обратила на это никакого внимания.

Было сложно разглядеть что-то в темноте, но родинка на лице оставалась неизменной.

Хаджикано вяло поднялась и подошла ко мне неуверенной походкой. Она остановилась так близко, что мы могли ощутить тепло, исходящее от наших тел.

Она медленно протянула руку и дотронулась до моей щеки. Её холодные нежные пальцы касались меня чуть ниже глаза. Она ощупывала это место снова и снова, пытаясь отыскать то, чего там уже не было. Может, она решила, что если продолжит, то ненастоящая кожа сойдёт и откроет точно такое же родимое пятно, что есть и у неё. Сначала она просто мягко поглаживала, но теперь напрягала пальцы всё сильнее.

Внезапно я ощутил жжение. Я быстро понял, что она впилась в мою щёку ногтями. Когда моё лицо исказила боль, Хаджикано одёрнула руку, придя в чувство. Она отступила на пару шагов и рухнула на татами. Яркая полоска, пробивающаяся сквозь занавески, осветила ту половину её лица, на которой отметины не было. Я заметил маленькую точку у неё под глазом.

Послышались всхлипы. Хаджикано сидела на коленях, растопырив ноги, и плакала, стараясь не издавать ни звука. Я сильно сомневался, что она плачет из-за того, что сделала мне больно.

Я покорно ожидал, пока её рыдания прекратятся. Я не придумал ничего лучше, чем просто ждать. Я коснулся царапины и почувствовал кровь на пальцах. В комнате было невыносимо душно, и я распахнул окно, оставив шторы закрытыми. Я понимал её стремление остаться в темноте: она находила в ней то же утешение, что и я во время сильных ливней.

Занавески всколыхнулись, и внутрь ворвался прохладный ветерок, зашелестев страницами блокнота, который лежал на столе. Хаджикано встала, закрыла его и убрала в ящик. Она немного порылась в нём, взяла что-то и подошла ко мне. Я был готов к чему угодно, но в её руке оказался всего лишь пластырь. Она осторожно наклеила его поверх моей царапины и тихо сказала: «Прости».

Я почувствовал, что сейчас она готова выслушать меня.

«Я слышал, что ты не приходишь в школу, потому что не хочешь находиться со мной в одном классе. Это правда?»

«Да, — ответила она, успокоившись. — Раз ты уже знаешь, тем лучше. Я не желаю видеть твоё лицо, Ёсуке. Пожалуйста, уходи».

Я подготовил себя к подобному, но от столь резкого заявления у меня перехватило дыхание.

«Ты можешь хотя бы сказать мне, почему?»

«Нет особой причины. Это не твоя вина. Я просто решила возненавидеть тебя».

Она практически выплёвывала слова. Но я не хотел сдаваться.

«Почему ты попыталась сделать то, что сделала прошлой ночью?»

Ответа на мой вопрос не последовало.

«Всё из-за этого?» — спросил я.

«Тебе необязательно это знать, — произнесла Хаджикано. — …Ты вылечил свою родинку. Это хорошо. Что ж, до свидания».

Её слова не были направлены на то, чтобы ранить меня, но от них у меня в сердце закололо. К тому же, слово "вылечил" сюда совершенно не подходило.

Я повернулся к Хаджикано спиной и уже собирался покинуть комнату, но прежде чем сделать шаг за дверь, я спросил у неё напоследок:

«Эй, Хаджикано, ты помнишь, что ты сказала о моей родинке в младшей школе?»

Она медленно покачала головой:

«Нет».

Этим словом она разбила в дребезги это святое воспоминание, и я буквально вылетел прочь из комнаты. Ая ждала меня снаружи и смотрела на меня, будто спрашивая: «Ну, как прошло?» Я обессиленно мотнул головой. Она пожала плечами, а взгляд ответил: «Разве я не говорила?»

❈

Я и Ая сидели на крыльце и курили.

«Ужасает, правда? — сказала она. — Это пятно вдруг появилось зимой, когда она училась на втором году в средней школе. Юи полностью изменилась с тех пор. Летом третьего года… она начала прогуливать занятия. Она не так много пропустила, чтобы не выпуститься, но ей пришлось смириться с тем, что ей придётся учиться в школе намного хуже желаемой. Подобные взлёты и падения показывают, как много значит внешность для людей».

Зима, второй год в средней школе… — повторялось в моей голове. Даже если женщина из телефона видела будущее и знала, что я соглашусь на пари (или вернулась назад во времени, чтобы взять залог), налеплять родинку на лицо Хаджикано за полтора года до сделки было бы слишком рано. Возможно, все мои мысли по поводу того, что пятно передалось от меня к ней — сплошное заблуждение.

«Не нужно больше ей досаждать, — Ая затушила сигарету в блюдце со спиралью от комаров. — Может, вы и были раньше хорошими друзьями, но от прежней Юи осталась только оболочка. Встречи с ней только лишь разрушат твои светлые воспоминания».

«Иди, когда закончишь», — сказала она мне и ушла. Я скурил ещё сигарету, бросил обе на блюдце, осторожно коснулся лейкопластыря и направился прочь оттуда.

По пути домой я услышал звон из телефонной кабинки на углу улицы в жилом районе. Теперь это даже не удивляло. Я зашёл туда и ответил на звонок.

«Алло?»

«Итак, каковы твои мысли после встречи с Хаджикано? — спросила женщина. — Способен ли ты полюбить её такую, какая она сейчас — отвратительную?»

Я хлопнул трубкой и вышел. Могу ли я любить безобразную теперь Хаджикано? Конечно могу. Как будто я влюбился в неё просто за то, как она выглядит. То, смогу ли я полюбить её с родинкой — не основная проблема. Главная загвоздка в том, сможет ли она полюбить меня без неё.

Из динамиков по всему городу доносилась мелодия, которую играют каждый день в 5 вечера, на мотив Русалочьей песни. До заката оставался час или чуть больше. Вокруг верхушек деревьев сновали вороны, и ободряюще трещали цикады. Какой-то кучке детей объясняли правила пожарной безопасности.

Я понял, что если подумать, то всё, что происходило прежде, кажется необычным. Дружба с Хаджикано является результатом обыкновенных совпадений, поэтому в действительности довольно естественно, что она так ко мне относится. Даже мысль, что я могу её любить и такой, не сможет утешить Хаджикано так же. Думая, что она "принадлежит мне", я показываю лишь неосведомлённость о текущем положении вещей.

Казалось, я вполне мог оправиться от её отказа. Эта мысль заставила меня ощутить себя совершенно бесхребетным. Некогда сверкающее прошлое сменило свой цвет: я столько всего повидал в одиночку, и для Хаджикано никогда ничего не значил как друг.

Вся моя самоуверенность испарилась в один миг, и я почти отчаялся выиграть в этом споре. Конечно, конечно, я знаю, что вы пытаетесь мне сказать. Исчезновение моей родинки не воплотит мою мечту в реальность. Это не так просто. Это лишь игра, в которой я не смею даже надеяться на победу. И я осознавал это, когда соглашался на пари.

Но если взглянуть с другой стороны, всё может пойти по-другому: показав свою беспомощность во всей красе, в обмен я получил замечательный шанс. На данный момент моё положение в школе не такое уж и плохое. Если я построю крепкие доверительные отношения с Чигусой и Нагахорой, то, возможно, смогу сохранить эту связь, когда моё родимое пятно всё же вернётся. Да, это просто идеальная возможность.

Та женщина сказала, что крайний срок — 31 августа. Так что мои страдания откладываются почти на месяц. Я получил достаточно времени.

Я представил себе, как Чигуса и Нагахора принимают меня даже с родинкой на лице и я наконец могу забыть о ней и беззаботно смеяться со своими одноклассниками.

Подобное будущее не так уж и ужасно.

❈

Я был наивен. Когда женщина из телефона объясняла условия пари, она — возможно, намеренно — не упомянула об одном важном моменте. Она ничего не сказала по поводу наказания, которое я получу, если проиграю. Она знала, что если расскажет это, я не буду с ней сотрудничать.

Вспомним историю о русалке. Не о русалке Агохамы. Не о Яо Бикуни. О сказке Ганса Христиана Андерсена.

Его жизнь была полна горя и разочарований, и в его ранних работах у него особенно ярко проявляется тенденция писать трагедии, которые оканчиваются смертью главного героя. "Русалочка" — наглядный тому пример. С точки зрения самого Андрсена в то время, его талант был малоизвестен и находился в упадке, поэтому неудивительно то, что в этой сказке смерть изображается единственным спасением. Столь пессимистичный взгляд на мир несомненно отразится на работе.

Насколько я помню, история о Русалочке начинается так:

На своё пятнадцатилетие русалка впервые всплывает на поверхность моря и влюбляется в принца на корабле. Им запрещено показываться перед людьми, но она не хочет отказываться от своей любви к нему. Поэтому она приходит с просьбой к ведьме и в обмен на свой прекрасный голос обретает человеческое тело. И ведьма предупреждает её: «Если принц женится на другой девушке, ты превратишься в морскую пену».

Разве я не нахожусь в похожем положении?

И как закончится эта сказка о Русалочке?

Это пусть пока остаётся без ответа.

Глава 4: Посмотри на звёзды

За несколько дней до летних каникул я решил забыть о пари и жить жизнью обычного старшеклассника. Это задание было достаточно простым. Мне нужно было лишь имитировать поведение людей, которые обычно смотрели на меня с отвращением, хотя часть меня всё ещё хотела чего-то добиться. В языке, который сильно отличается от вашего родного, вы явственнее осознаёте его структуру. Примерно поэтому же я знал множество их неписаных правил даже лучше, чем правила, которые действуют в моих кругах.

Я стал чаще проводить время с Чигусой, Нагахорой и его друзьями. Я влился в класс в кратчайшие сроки. Спортивный турнир сразу перед началом каникул явственно дал мне понять, насколько сильно изменилась моя жизнь. Когда я заполнял форму участия, то не был уверен, не попаду ли после него в больницу снова, поэтому записался в качестве запасного игрока в команду по софтболу.

Возможность сыграть выпала мне сразу в первой игре. Когда я вышел на поле в качестве пинч хиттера, болельщики внезапно повеселели. Я заоглядывался, пытаясь понять, что случилось, пока не осознал, что их возгласы направлены в мою сторону. Некоторые волейболистки, которые довольно быстро продули свою игру, особенно оживились и, во что с трудом верилось, хором выкрикивали моё имя. Из-за этого свою первую подачу я провалил. Подбадривать стали только громче.

За второй подачей последовал страйк, и стало поспокойней. Максимально сосредоточившись в страйк-зоне, я принял третью подачу серединой биты и отправил мяч в полёт по голубому небу. Однажды в средней школе я прикинулся больным и ушёл с уроков пораньше прямо в городской бейсбольный центр, где делал ставки с моими "друзьями" на тех и на этих. Но я по-прежнему думаю иногда, что получил там опыт, который единожды в своей жизни применил.

Неторопливо приближаясь ко второй базе, я обернулся, чтобы глянуть на толпу. Я не впервые делал длинный удар, но шум был такой, будто я набрал решающие очки. Даже девчонки, с которыми я прежде не разговаривал, махали мне и кричали моё имя.

После этого даже я со всеми своими волнениями должен был признать, что, кажется, Ёсуке Фукамачи приняли в этом классе.

Увы, несмотря на все свои усилия, класс 1-3 проиграл во всех соревнованиях во втором раунде, и не принимал участия в церемонии закрытия. Половина из нас пошла смотреть на игру других классов, пока остальные оставались в кабинете, смакуя атмосферой фестиваля и весело болтая.

Я вёл бессвязную беседу с Нагахорой, но вскоре, подталкивая друг друга, пришли те девушки, что поддерживали меня в течение игры, и осыпали меня вопросами всех вкусов и расцветок: «Где ты живёшь?», «У тебя есть братья или сёстры?», «Почему ты три месяца пролежал в больнице?», «Ты не отстал по программе?», «В каком ты клубе?», «У тебя есть девушка?» — и так далее. Я не был уверен, как ответить на каждый, и попытался найти помощь у Нагахоры, но тот сказал мне: «Они спрашивают тебя, Фукамачи!»

Когда они ушли, Чигуса, всё это время стоявшая чуть в отдалении, подошла и села рядом со мной, а затем стала задавать те же вопросы, что и девушки ранее. Она вынудила меня повторить прошлые ответы один за одним. Когда же она ушла со своего места, Нагахора спросил её: «На что ты надеялась, Мисс Минагисы?» — и Чигуса дала ему немного невразумительный ответ: «Кто знает. Может, я просто хотела проверить, получу ли те же ответы, если спрошу то же самое».

Как-то так я нагнал всех после моего трёхмесячного больничного. Я пообещал Чигусе составить ей компанию на репетиции летнего фестиваля и решил с Нагахорой и его друзьями сходить на пляж. Я будто бы планировал чужие каникулы. Хаджикано в школе так и не появилась, и её место наискосок от меня продолжало пустовать, но я насильно гнал из головы мысли о ней. К счастью, Касай меня больше к себе не вызывал, и я больше не получал звонков из телефона-автомата.

18-го июля прошла церемония закрытия, и летние каникулы начались взаправду. Я буквально пылал. На этих каникулах я сделал всё, что должен был. Трудно было назвать происходящее идеальным, но оно по-прежнему оставалось моим главным достижением.

Естественно, часть меня насмехалась над столь резким переворотом. Я забыл о том, кто я, забыл о том, как мало могу, забыл, что весомых изменений в своей жизни не видел лет с 14-ти — то, что я забыл обо всём этом, когда исчезло моё родимое пятно, наводило на мысль, что внешность — это на самом деле всё для людей. Но в зависимости от вашей точки зрения вы можете также решить, что мои усердные занятия в больнице незаметно улучшали меня или что мне просто подходят люди, которых я встретил в старшей школе. Я же думаю, что даже если моя родинка вернётся, ещё можно будет остановиться прежде, чем моя жизнь обернётся трагедией.

❈

В первые два дня каникул я воспользовался возможностью побыть некоторое время наедине с собой. Для музыканта время, когда он слушает музыку, и время, когда он занят чем-то другим, примерно равнозначно; для меня же время, проведённое в одиночестве, так же важно, как и время, проведённое в компании, если не важнее. Я решил, что за эти два дня я должен взрастить в себе стремление к другим людям.

Рано утром я сел на поезд без особой цели; я просто смотрел в окно, наблюдая, как окружающий пейзаж проносится мимо меня. С каждой остановкой пассажиров становилось всё меньше, а тон разговоров, что долетали до моих ушей, становился всё более серьёзным. В конце концов, остались только я и двое старичков, разговаривающих о чём-то, что мне было совершенно неинтересно. Когда и они вышли на следующей станции, я последовал за ними.

Я взглянул на знак с названием станции и обнаружил, что оказался на горячих источниках. Выбор был огромный, и я решил посетить самый маленький и дешёвый. В вестибюле рядом с небольшой витриной одиноко стоял выключенный автомат-кран с игрушками. В крошечном открытом бассейне никого не было, и я смог расслабиться хотя бы на час. Птицы, цикады, вода, небо и облака — не было ничего лишнего.

Два дня пролетели в одно мгновение. На следующий день — один из тех, которых я ждал больше всего — я собирался пойти с Нагахорой на пляж поплавать. Я с давних пор практически ежедневно хожу на море, но никогда мне и в голову не приходило наведаться туда с друзьями. Через неделю состоится репетиция летнего фестиваля. Между этими двумя событиями ничего не планировалось, но для меня они были важнее трёх прошлых летних каникул вместе взятых.

Это лето достаточно увлекало меня.

Когда ночью зазвонил мой домашний телефон, в голову пришло лицо Чигусы. После церемонии закрытия, когда мы расходились, Чигуса прошептала мне на ухо кое-какие цифры. Это был её домашний номер.

«Никогда не знаешь, когда планы могут вдруг измениться, поэтому…»

Поэтому она спросила и мой номер. И теперь я надеялся, что она всё же позвонит мне.

Но когда я услышал в трубке голос той женщины, меня будто тупым предметом по голове огрели. Такой поворот событий для прежнего меня был в принципе невообразим. Я старался защитить себя от любых нападок, сколь неожиданными бы они ни были, но умиротворяющее спокойствие минувших недель слишком изнежило меня.

«Прости за беспокойство, — произнесла она таким чистым голосом, что можно было подумать, будто это звонок с телефонной станции, если бы я не знал наверняка. — Ты расстроен, что это не звонок от твоей одноклассницы?»

«Нет, я понимал, что рано или поздно вы позвоните», — соврал я.

«Если так, — хихикнула она, — то как продвигаются дела? С Хаджикано всё хорошо?»

«Вы спрашиваете об этом, хотя и знаете всё о сложившейся ситуации, верно?»

«Хотелось бы узнать, как всё это видишь ты».

Я только крепче сжал трубку.

«Так же, как и вы. У меня нет ни единой чёртовой возможности понравиться Хаджикано. Теперь и моя тупенькая головка до этого допёрла. Вы предложили мне пари, изначально осознавая, что я не имею шансов на успех».

«Как жестоко. Я только хотела, чтобы всё было справедливо».

«Оправдывайтесь как угодно. Но я не отступлю. Может, это и бесполезно, но я не хочу просто так признавать поражение. Я буду держаться до конца».

«Да, знаю. До конца спора ты можешь делать всё, что тебе угодно, — её голос не выражал никаких признаков обиды. — Получить прекрасные воспоминания, пока можешь — действительно хороший выбор».

Что-то в этой фразе меня насторожило. Прежде чем я смог определить, какая именно часть показалась мне странной, она опередила мои мысли: «Кстати… Мне ужасно жаль, но я забыла объяснить одну вещь».

«Две, — поправил я её. — Вы забыли много о чём. Серьёзно, и это вы зовёте справедливым?»

Женщина спокойно продолжила: «Касаемо стартового взноса».

«Взноса?»

«Представь, будто это покер, — предложила она. — Я уже сказала, что ты получишь, если выиграешь. Однако я пока не касалась того, что ты потеряешь, если проиграешь. Я убрала твою родинку не просто так. Можно сказать, что я поставила "ставку". И, честно говоря, я уже забрала у тебя твой взнос участника».

«Не суть важно, — помотал я головой, — что вы забрали?»

«Твою душу. Один маленький кусочек».

Я несколько секунд не мог осознать смысл её ответа.

Мою душу?

Женщина продолжила, накидывая в кучу ещё больше несуразностей:

«Если выражаться яснее, я взяла только стартовый взнос отдельно от доли, что я могу получить. В настоящее время частички твоей души содержаться в неком сосуде. Тем не менее, если ты проиграешь, я заберу всё себе».

«И что тогда произойдёт?»

«Ты знаком с "Русалочкой" Андерсена, так?»

«С "Русалочкой"…»

Спрашивать, что я получу в качестве наказания, не было нужды.

Я родился в городе, тесно связанном с русалками, поэтому в одно мгновение понял, какую цель она преследует.

Русалочка обрела человеческую форму, но не смогла выйти замуж за принца. И в конце…

Она превратилась в пену и исчезла.

«Желаю удачи».

Звонок прервался так же внезапно, как и всегда.

И теперь я осознал, в каком положении нахожусь.

Тогда-то и сменились мои приоритеты.

Буду честен. Узнав о том, что мне придётся вновь столкнуться с проблемой Хаджикано, я сперва подумал: «Ну замечательно — я тут пытаюсь сблизиться с Чигусой и с Нагахорой, и тут это!»

Да, с этого момента я начал считать Хаджикано, свою первоначальную цель, обузой. Короче, я не хотел никогда больше беспокоиться по поводу неё. Откровенно говоря, мне хватило.

Что насчёт моей симпатии к ней? Возможно, кто-нибудь, кто был добр ко мне, занял бы её место. В конце концов, разве меня не пленяет Чигуса Огиэ? И если у меня нашлось время бесперебойно пытаться поговорить с Хаджикано, разве не лучше ли было провести его с Нагахорой и его компанией?

…Чтобы хоть как-то самооправдаться, стоит сказать, что человек, который впервые в жизни сделал мне поблажку, просто выбросил меня, заставив забыть о действительно важном. Думать так было ошибкой, столь же глупо, как отрезать руку, чтобы избавиться от боли в пальце. На самом деле, первопричиной моего стремления стать лучше было желание стать тем, кого Хаджикано сочтёт за равного. Но в какой-то момент мелкие задачи стали целью. Я потерял из виду самое главное.

Пока я бродил в растерянности, ноги привели меня к дому Хаджикано. Да, я действительно хотел укрепить свою связь с Нагахорой и остальными. Но это мне ничего не даст, если я умру. У меня не было выбора. Другого способа спастись, кроме как завоевав любовь Хаджикано, не существовало.

Было 8 вечера. Когда я уже пересёк мост, по путям проехал состав из двух вагонов. Когда поезд ушёл, ненадолго повисла тишина, но когда мои уши к ней привыкли, стрёкот насекомых начал помаленьку возвращаться.

У меня не было плана, хоть сколько-нибудь похожего на план. То, что кто-либо сможет сдвинуть теперешнюю Хаджикано с мёртвой точки, казалось мне невозможным. Она сама себя заперла. Спряталась в своём мирке, оборвала все связи. Отчаялась настолько, что готова была затянуть петлю на шее. Что кто-то вроде меня может сказать кому-то вроде неё?

Да даже не так было важно, что будет сказано, а то, кто скажет. Потому что именно Хаджикано успокаивала меня в начальных классах словами: «Я считаю, что твоя родинка замечательная, Фукамачи». Если бы это сказал кто-то другой, это звучало бы как дешёвое утешение. То, что это произнесла Хаджикано, которой не нужно было выслуживаться или кого-то ублажать, придавало искренности тем словам. Она позволила мне поверить, что в этом мире есть хотя бы один человек, который не осуждает моё родимое пятно.

Смогу ли я сделать нечто подобное? Ну скажу я, что её родинка замечательная. Но сомневаюсь, что достигну хоть какого-то результата. И прежде всего: разве я действительно считаю её родинку таковой? То, что, когда я увидел её лицо в лунном свете, меня заставило содрогнуться ощущение запятнанного прекрасного, неоспоримо. Что важнее, разве не был я вне себя от радости, осознав, что моё собственное родимое пятно исчезло? Я наконец смог вести полноценную жизнь, как только оно сошло… Разве могу я сказать что-то хорошее о точно таком же на лице Хаджикано?

На меня давило со всех сторон. Пойти домой к Хаджикано означало согласиться со смертным приговором. Даже если я смогу встретиться с ней, я только утвержусь в том, как сильно она меня ненавидит. Мои воспоминания и так запятнаны, я разочарован, а это лишь напомнит о том, что девочки, которую я обожал, больше нет.

Ноги наливались тяжестью, и шаги с каждым разом становились всё короче. Тем не менее через некоторое время, как бы долго я ни плёлся, я в конце концов дошёл. Стоя у входной двери дома Хаджикано, я нажал кнопку звонка с мыслью о том, какое же это безрассудство. Если ответят её родители, что мне сказать им? И если они через дверную цепочку скажут мне больше не приходить сюда, что мне следует сделать? На этот случай у меня в голове не было никакой стратегии. Думаю, только смириться.

Но за дверью появилась сестра Хаджикано, Ая.

«А, это ты, — вспомнила она меня. — Зачем ты пришёл сюда в такой час?»

«Я снова собираюсь поговорить с Юи».

«Разве я не велела тебе больше её не беспокоить?»

«Мисс Ая, — не растрачивая время, я сразу обратился к своему козырю, — вы знаете, что Юи единожды уже пыталась совершить суицид?»

Выражение её лица не изменилось, но на деле как раз это и отразило её беспокойство.

Немного обдумав мои слова, она агрессивно ответила:

«Да, знаю. И что с того?»

Держа руки за спиной, она закрыла дверь, залезла в правый карман, затем проверила левый и достала мятую пачку сигарет. Она закурила; дым имел резкий запах перечной мяты.

«Если честно, мне плевать, что она не ходит в школу или пытается убить себя. Раз не хочет идти, пусть не ходит. Раз хочет сдохнуть, пусть умирает».

«…Значит, вы не воспринимаете это серьёзно?»

«Нет, вполне воспринимаю, я тебе скажу. Ёсуке Фукамачи, так? У тебя были братья или сёстры, которые во всём преуспевали?»

«Нет», — покачал я головой.

«Когда твоя сестра во всём лучше тебя, откровенно говоря, хочется удавиться. Я тысячи раз слышала, как люди говорят за моей спиной: "Почему старшая такая посредственная, когда младшенькая — просто прелесть?", "Сёстры? Ха, да вы же совсем непохожи!" — насмехались они. Это не такая редкость. Все родственники виляли перед ней хвостом, не обращая на меня внимания. …Но время шло, и меня перестало заботить чужое мнение. Теперь я вполне могу сказать, мол, думайте, как хотите».

Посмотрев вдаль, Ая выпустила облако дыма.

«К тому же, по сравнению с жизнью моей сестры, моя просто зашла в тупик. Пока я невероятными стараниями склоняла в свою сторону одного человека, она успевала завоевать десятерых. Только я подумаю, что какой-то симпатичный парень решил заговорить со мной, тут же слышу: "Познакомь меня со своей сестрой". Я задницу рвала, чтобы поступить в старшую школу, которую она рассматривала в качестве запасного варианта. Как тебе такое? Даже если она это не со зла, разве не естественно желать, чтобы она вдруг исчезла?»

«…Но пусть так, — удалось мне перебить её, — разве вам и правда будет всё равно, если ваша собственная сестра убьёт себя?»

«Именно так. Не сомневаюсь, что почувствую облегчение, — ответила она, ничуть не колеблясь. — Такие дела. Прости, тебе пришлось преодолеть весь этот путь, но не мог бы ты уйти?»

Затушив сигарету, Ая молча повернулась ко мне спиной и направилась к двери, но затем обернулась и спросила:

«Что важнее, что ты вообще можешь? В прошлый раз ты ничего не сделал. Ты просто запутал её ещё сильнее и ушёл. Если после этого ты не сдался, то у тебя, возможно, есть особый план, а?»

Заметив, что отвечать я не собираюсь, Ая фыркнула и захлопнула дверь прямо у меня перед носом.

Опершись на каменную стену, я взглянул на июльское ночное небо. Несмотря на свет фонарей неподалёку, я смог различить несколько десятков звёзд. Из окон ближайших домов доносилось бурчание телевизоров. Откуда-то пахло готовящимся карри.

Я повернулся и взглянул на окна второго этажа. У Хаджикано свет не горел. Возможно, уже уснула… Или, может, наблюдает за небом из своей тёмной комнаты? Последнее кажется более вероятным. У меня не было оснований так думать, но всё же.

Силы покинули меня. Я понял, что такими темпами не дойду до дома. И только я закрыл глаза и прислушался к стрёкоту насекомых, на меня накатилась приятная усталость.

Пока я дремал, перед глазами проносились события недельной давности. Тёмная комната, светлая полоска пробивается из-за двери, Хаджикано гладит мою щёку, её лицо освещает солнечный лучик, она сидит на полу и рыдает, место, которое она мне оцарапала, кровоточит…

На этом месте я остановился и вернулся в своих воспоминаниях на пару секунд.

Что-то не давало мне покоя.

Обыкновенная мелочь. Будто фальшивая игра одного единственного инструмента в оркестре. То, что можно слёту и не заметить.

Я внимательно искал её.

Только ли родимое пятно исказило её? Может, выделялось что-то ещё? Сколько раз ты неосознанно вглядывался в её лицо в начальной школе? Сравни те воспоминания с её прежней внешностью — были ли ещё изменения, которые невозможно объяснить взрослением?

Когда игра в "найди отличие" наконец закончилась, я почти кричал.

У неё под глазом была родинка (1).

Я читал много работ по дерматологии, поэтому знал, что появление новых родинок с возрастом — не такая уж и редкость. Но в её случае я не мог просто отмахнуться, сославшись на обычное совпадение. В конце концов, подобная так называемая "плачущая родинка (2)" для нас с Хаджикано имела особое значение.

Я вспомнил наш разговор четырёхлетней давности:

«Какая отвратительная ссадина», — сказала Хаджикано, глядя на моё разбитое колено. Ссадина без преувеличения выглядела ужасно. В тот раз я поцапался со старшеклассниками, которые смеялись над моей родинкой, и они толкнули меня прямо на землю.

«Она не болит?»

«Неа, болит».

«Ты не выглядишь так, будто тебе больно».

«Выглядел бы, только если от этого она бы быстрее заживала…»

Хаджикано присела и уставилась на мою коленку. Она к ней не прикасалась, но мне вдруг стало от этого щекотно, и я сказал ей так не пялиться.

Она поднялась и взглянула мне в глаза.

«Ёсуке, даже если случается что-то плохое, по твоему лицу это незаметно».

«Разве это плохо?»

«Определённо не хорошо, — она вытянулась, чтобы погладить моё лицо. — Если уж у тебя есть такая привычка, то тебе будет сложно попросить помощи, когда возникнут трудности».

«Это здорово».

«Нет же, плохо, — она помотала головой и положила руки мне на плечи. — Давай так! Ёсуке, когда у тебя будут неприятности, но ты будешь чувствовать, что не в силах ни к кому обратиться, ты можешь подать мне знак».

«Знак?»

Хаджикано достала из пенала фломастер, и, велев мне стоять смирно, поставила у меня под глазом чёрную точку.

«Что это?» — спросил я.

«Плачущая родинка, — она убрала фломастер обратно. — Когда тебе понадобится помощь, нарисуй родинку у себя под глазом. Если я её увижу, тебе не нужно будет ничего говорить, чтобы я помогла».

«Ясно. Что-то вроде сигнала бедствия», — смущённо улыбнулся я, потирая щёку.

В тот раз я счёл это шуткой. Мы больше не затрагивали тему плачущей родинки, и я так никогда и не воспользовался этим знаком. Поэтому это полностью выветрилось из моей головы.

Конечно, может, родинка Хаджикано не была нарисована, и на её месте вскочила настоящая. Возможно, я сильно ошибся, и она не помнит об этой глупости, произнесённой четыре года назад.

Но пока всё было замечательно. Даже если это не так, ещё не всё потеряно. Осознанно или нет, она нуждалась в помощи и пыталась показать это знаком, который только я мог понять, используя способ, который мы изобрели, когда были близки. Прямо сейчас я мог спокойно убедить себя в этом.

Моё отчаяние испарилось. Я ощутил, что могу ещё немного попытаться.

На следующее утро меня растолкала Ая.

«Не говори мне, что ты стоял тут ночь напролёт», — поразилась она.

«Кажется, так».

«Ты совсем дурак?»

«Кажется, так».

Суставы ныли после сна стоя, но, как ни странно, мне было приятно. Я стоял и потягивался. Прикрыв глаза и прислушавшись, я услышал, как поют птицы и шуршит листьями утренний ветерок. Было где-то часов 6. Воздух ещё не успел наполниться влагой и только ласкал мою кожу тёплыми прикосновениями.

«Я ждал вас. Мне кажется, что убедить вас, мисс Ая — самый быстрый способ добраться до Юи».

«До сих пор не сдался?» — нахмурилась она.

«Так точно. Вы же видите, что Юи нуждается во мне».

«Хмпф. Ага, это просто замечательно, — она схватила меня за плечо и легонько оттолкнула в сторону. — Покеда, я кой-куда спешу».

«Хорошего дня. Я подожду здесь, пока вы не вернётесь».

Ая уставилась на меня, будто намереваясь сказать: «Ну, как знаешь…» — но осознав, что я не отступлюсь, сдержалась.

Спустя некоторое время она только смиренно вздохнула.

«Моя бессонница до сих пор меня не отпускает, — сказала она, указывая на мешки под глазами. — Почему же, спросишь? Потому что систематически в два часа у задней двери кто-то шуршит. Видимо, она удирает из дома каждую ночь и куда-то идёт».

«В два часа? В два ночи?»

«Да. Не знаю, куда она ходит, и мне не особо хочется дознаваться. Но, может, ты благодаря этому сможешь лучше понять её; возможно, сие знание поможет тебе».

Сказав это, она собралась уходить. Я склонил голову.

«Огромное спасибо вам, мисс Ая!»

«Ты действительно совсем дурак. Ты просто можешь найти себе другую, — она опустила руку мне на голову и потрепала по волосам. — Покеда, Ёччан».

Только Ая ушла, и её темно-коричневые волосы всколыхнулись на ветру, я широко зевнул. Нет, даже я не смогу простоять тут до двух часов ночи. Я решил, что лучше будет вернуться домой и нормально поспать.

Я направился в сторону дома. На утреннем воздухе я ощутил себя настолько легко, что полностью выпрямился. Мимо меня пробегали дети с болтающимися на шеях календариками. В канавах со стоячей водой плавала тина. По городскому радио транслировались объявления, но, чтобы понять хоть одно слово в общем шипении динамиков, приходилось ломать себе мозг. И так всегда. Даже когда наступит конец света, о нём объявят так же неразборчиво, и никто ни о чём не узнает.

Дома в одиночестве завтракала мать. Отец уже ушёл на работу. «Ты где был?» — спросила она меня, и я соврал, что ходил гулять, потому что встал необычно рано. Она, кажется, поверила.

Запихав в себя еды ровно столько, сколько не позволит мне грохнуться в обморок от голода, я принял душ, надел сухую одежду и заснул часов на пять.

Я проснулся уже за полдень и позвонил Нагахоре.

«Знаю, мы собирались пойти на пляж, но у меня появились другие планы, извини. Надеюсь, что вы впятером повеселитесь за меня».

«Обидно, мы так все этого ждали, — внезапно появившиеся у меня проблемы нисколько не раздражали его, и он с готовностью смирился с их возникновением. — Мы не против, если ты припозднишься, так что дай нам знать, если сможешь придти».

«Конечно. Прости, что предупредил в последнюю минуту».

Я положил трубку, повернулся к столу и начал делать домашку на лето. Даже если впереди начинает маячить смерть, мы не можем избегать своих ежедневных обязанностей, пока не столкнёмся с ней лицом к лицу. Как же это нелогично.

Когда солнце наконец закатилось, я направился в гостиную ужинать, уселся напротив матери и начал есть якисобу (3), в который было столько капусты, что она перебивала любой вкус. По телевизору шёл бейсбольный матч, но мы особенно не болели ни за одну из команд, поэтому, если подающая команда показывала особенно хорошие результаты, мы просто поддерживали отбивающую.

«Интересно, чем люди руководствуются, когда выбирают, за какую команду болеть? — спросила вдруг мама, наливая ликёр в чашку. — Они ведь никого из игроков не знают лично».

«Обычно болеют за команду своего региона, за любимого игрока или за команду, чью игру увидели первой; иногда за команду, которая играет хорошо или, наоборот, плохо… Думаю, можно перечислять до бесконечности».

«Ясно! Как интересно, — мой ответ, кажется, впечатлил её. — Напоминает причины, по которым люди влюбляются друг в друга. Её дом находится по соседству, у неё похожие увлечения, она была первой девочкой, которую ты встретил, она заслуживает доверия или ты просто не можешь представить, что оставишь её одну…»

«Не думаю, что "первая девочка, которую встретил" подходит на эту роль».

«Да? А я считаю, что вполне, — настаивала она. — Я в том смысле, что в ту же секунду, когда ты её увидел, ты ощутил, что она единственная, кого ты в своей жизни когда-либо встречал. И в тебя будто молния ударила: кровь закипает, сердце начинает биться так быстро, будто оно и не твоё, в горле пересыхает… Тогда-то и понимаешь, что это любовь».

«Не об этом ты должна говорить, хлебая алкашку из чайной чашки», — ухмыльнулся я.

«А разве в такой ситуации это не звучит более убедительно? По крайней мере, я сказала это искренне, в отличие от всяких мечтательных старшеклассниц в модных кафешках».

Я поужинал, помыл посуду, и у меня всё ещё оставалось пять часов. Я вернулся в комнату, сделал зарядку, завёл будильник на 12, выключил свет и заснул крепким сном.

И вот, время пришло. Чтобы стать менее заметным при преследовании, я надел чёрную рубашку и тёмные джинсы и покрепче завязал шнурки своих самых удобных кроссовок. Чтобы замаскироваться ещё лучше, я отыскал очки в чёрной оправе. Линзы оказались такими грязными, что мне пришлось долго их оттирать. Я купил их в средней школе в надежде скрыть свою родинку, но, став их носить, понял, что просчитался. Сине-чёрное пятно на лице сливалось с оправой, и создавалось впечатление, что оно только расползается; и лишь я осознал это, очки тут же направились в ящик стола на постоянное хранение. К счастью, моё зрение с тех пор не сильно изменилось, потому линзы мне всё ещё подходили.

До дома Хаджикано я добрался меньше чем за двадцать минут. У каменной стены вокруг её дома имелись не только главные ворота с южной стороны, а ещё и небольшая калитка на востоке, через которую Хаджикано предположительно и проходила. Я отважился спрятаться внутри, за воротами. Там на меня не светили бы фонари, да и спрятаться в кустах казалось неплохой идеей.

Время шло медленно. Ночь выдалась ужасно влажной, и, даже сидя в тени, я умудрился вспотеть. К тому же, пока я ждал Хаджикано, комары меня чуть не съели. Только на ногах красовалось более десяти укусов. В заключение стоит упомянуть сверчков, которые назойливо трещали под ухом. Мало приятного, но отодвинуться я не мог — только здесь Хаджикано не могла меня увидеть, выходя через заднюю дверь. Я не знал, когда именно она покажется, поэтому закурить определённо не мог. Я жалел, что не использовал спрей от насекомых.

Как и сказала Ая, Хаджикано появилась около двух часов ночи. Она беззвучно открыла дверь и вышла, чем-то напоминая мне лунатика. На ней была льняная майка вроде той, что я видел ранее, юбочка и с виду неудобные для ходьбы сандалии. Направляясь летней ночью куда-то далеко, никто так одеваться не будет. Её цель должна быть где-то рядом.

Следовать за ней было просто. Люди, если уверены, что их незачем преследовать, не проверяют, идёт ли кто за ними, и идут спокойно. Прятаться необязательно: нужно лишь держаться на определённой дистанции и не топать слишком громко.

Когда я наконец догадался, куда она направляется, меня не отпускало ощущение судьбоносности всего этого. Миновав рисовые поля и несколько туннелей, она сошла с дороги и начала спускаться по склону вниз, к лесу.

Любой нормальный человек на этом моменте занервничал бы, но мне этот маршрут был немного знаком.

За деревьями шла дорога, которую давным-давно забросили. Если идти прямо по тропе, выстланной опавшей листвой вперемешку с грязью, то вскоре наткнётесь на перекинутый через реку красный мостик. Но мало кто осмелится назвать эту конструкцию мостом. За ним никто не ухаживал, и, естественно, он заржавел, а добрая половина досок вообще сгнила. От него остался только металлический каркас сантиметров 15 шириной да перила, которые находились в таком состоянии, что могли в любой момент просто развалиться.

Хаджикано спокойно перешла мост.

Впереди находилось место, куда она стремилась. Развалины с красной комнатой, о которых я однажды рассказал Нагахоре и его друзьям.

Вообще, это здание называлось гостиницей Масукава. Хотя в настоящее время она разрушена и поросла плющом, раньше она была довольно популярна, но её закрыли после того, как один из постояльцев закурил в постели, вызвав пожар, в котором погибло немало народу — так гласит легенда, которую каждый школьник в Минагисе слышал хотя бы единожды. Но то всего лишь сплетни скучающей школоты, на деле же владелец гостиницы просто внезапно исчез, когда прибыль пошла на спад. Какое-то время она выступала в качестве притона местных хулиганов, поэтому все окна давным-давно разбиты, пол завален мусором, а стены изрисованы граффити. Но поскольку здание уже довольно старое, пол начинал проседать, а потолки — обваливаться, поэтому даже хулиганы сюда больше не наведываются.

Хаджикано проскользнула в гостиницу, имея при себе один лишь фонарик. Без сомнения, она привыкла сюда захаживать. Здание с последнего моего визита значительно потрепалось: с коридорами всё было нормально, но в комнатах на полу зияли дыры. Она направилась прямо к лестнице, поднялась на второй, на третий этаж. Проход на лестницу выше был перетянут цепью с прикреплённой на неё табличкой: "Посторонним вход воспрещён". Хаджикано переступила её и направилась дальше.

В отличие от номеров с подгнившей мебелью, шелушащимися потолками, кроватями и коврами, которые выглядели совершенно непригодными для дальнейшего использования, крыша осталось такой, какой была во время работы гостиницы. Если Хаджикано не собиралась отсюда прыгать, то именно здесь её путь и оканчивался.

Посреди крыши стоял стул. Довольно знакомый стул с подлокотниками. Скорее всего, кто-то принёс его из "красной комнаты". Хаджикано села на него, сложила руки на подлокотники, вытянула ноги и расслабилась.

Это её особенное место.

Подобная сцена выглядела странно, но в то же время вызывала чувство ностальгии. Девочка в пижаме сидит на единственном пригодном для этого стуле посреди мрачной крыши и смотрит на звёзды. Это казалось столь неестественным, но этим и притягивало. Из-за отсутствия логики в этой картине создавалось впечатление, будто я нахожусь во сне. Да, именно это я почувствовал бы, окажись я в чьём-то сне.

Если не обращать внимания на различного рода опасности, которым подвергаешь себя, это место идеально подходилодля того, чтобы смотреть на звёзды. Не мешают ни деревья, ни линии электропередач, ни внезапные всполохи света. Когда вслед за ней я взглянул наверх, мне открылись сотни звёзд. Я ведь не так далеко отошёл от жилых кварталов — так почему тут совершенно иной вид? Может, прогулка в кромешной темноте помогла моим глазам разглядеть те бледные огоньки, что ранее я не замечал?

Я наблюдал за Хаджикано из-за колонны. Она сидела и не двигалась. За это время я мог бы скурить порядка пяти сигарет.

Тогда я услышал песню.

Сначала она звучала зажато. Голос был тих и слаб, но постепенно становился громче и ярче. В печальной мелодии звучала теплота.

Русалочья песнь. В Минагисе не было человека, который не знал бы её.

Я вслушивался в пение Хаджикано. Её чистый голос звучал в унисон шуму деревьев и стрёкоту насекомых, растворяясь в горячем летнем воздухе.

Я сохраню эту ночь в тайне, подумалось мне. Да, я обязан был как минимум сообщить Ае, куда всё время уходит её сестра и что там делает, но я не хотел сдавать её.

Здорово, что я единственный храню столь обворожительный секрет.

По истечении часа со своего появления на крыше Хаджикано медленно поднялась. Я не следовал за ней. Я был убеждён, что она пойдёт прямо домой, никуда не сворачивая.

Только-только она ушла, оставив меня в одиночестве, я сел на её место и взглянул на звёзды. Я ещё мог ощутить её тепло.

Следующей ночью и далее Хаджикано выходила из дома примерно в то же самое время и шла смотреть на звёзды. Днём же я обходил развалины, чтобы удостовериться, что она не поранится: топал на гнилых половицах, делая дыры в полу более заметными, и сметал щепки и осколки стекла там, где она обычно ходила.

По комнатам было разбросано множество всяких разных вещей: бутылки с оставшимися ещё на донышке напитками, битая посуда, рваные занавески, грязные матрасы, сломанные вентиляторы, телевизоры с разбитыми экранами, верёвки, которые неведомо для чего использовались, груды журналов для взрослых и сломанные зонтики. Я ожидал увидеть здесь рассадник крыс и тараканов, но к собственному удивлению не встретил хотя бы паука. Возможно, даже тараканы побаиваются этого места.

Тогда я ещё не знал об этом, но лето 1994-го года было очень важным для астрономов. В 1993-ем году в Паломарской обсерватории в округе Сан-Диего штата Калифорния 24-го марта трое исследователей: Юджин Шумейкер, его жена Кэролин и Дэвид Леви — обнаружили вытянутую комету в районе созвездия Девы. Она получила название "Шумейкеров-Леви 9" (ШЛ-9).

Выяснилось, что в 1960-х она попала под влияние гравитации Юпитера, после чего в 1992-м распалась на цепь из порядка двадцати фрагментов. С 16-го по 22-е июля 1994-го года комета врезалась в южное полушарие Юпитера. После этого ещё несколько месяцев, имея даже слабый телескоп, можно было увидеть пятна на его поверхности. Это событие стало историческим в области астрономии и было освещено в газетах и на ТВ, но нас с Хаджикано новости не интересовали, поэтому мы даже не подозревали об этом.

Но появление этой кометы не ограничилось одной только радостью для астрономов-любителей. Столкновение ШЛ-9 с Юпитером доказало, что ранее рассматривавшееся предположение о том, что комета может врезаться и в Землю, имеет место быть. После этого множество специалистов начали наблюдение за объектами, сближающимися с Землёй, тем самым лишив любителей возможности первыми открыть какую-нибудь комету.

Предположим, что Хаджикано знала, какое великое событие происходит среди звёзд, на которые она смотрела. …Хотя, я всё ещё сомневаюсь в этом. Она не показывала особенного интереса к астрономии, наблюдениям и фотографии. Ей просто нравилось смотреть на небо и рассеянно любоваться звёздами, чьих имён она даже не знала.

На следующую ночь она снова сидела на крыше разрушенной гостиницы и смотрела на них, слушала их голоса. Я наблюдал за ней из тени. Я понимал, что это не повернёт ситуацию в мою пользу, и предчувствие приближающегося дня окончания пари становилось всё сильнее, но я просто не мог заставить себя заговорить с ней. Я бы ни за что не посмел лишить её этой тайной радости.

А летние каникулы тем временем день за днём утекали в никуда.

???

(1) Здесь следует различать родимое пятно и обычную родинку. Здесь родимое пятно — это дефект кожи, а родинка — очень маленькое пигментное образование (см. обложку).

(2) "Плачущая родинка" — родинка на щеке под глазом. В гаданиях означает проблемы со счастьем и возможные сильные страдания.

(3) Якисоба — жареная гречишная лапша.

Глава 5: Девятая комета

«И так ясно, что она не так хорошо общалась со своими одноклассниками».

Сегодняшняя Ая кардинально отличалась от той, что я встречал прежде. Тогда я узрел её недостатки, потому что она постоянно была сонной и растрёпанной, но аккуратно накрашенная, в выглаженной белой рубашке, она очаровывала не меньше своей сестры. Полагаю, она прекрасно знала, что способна выглядеть обаятельно, и это её умение несомненно опиралось на комплекс неполноценности, который в ней пробудила её же сестрёнка.

«Но помимо этого я ни черта не знаю, — пожала она плечами. — На третьем году средней школы Юи вдруг взялась пропускать занятия и не объяснила мне, почему. Ничего не сказала ни друзьям, ни учителям, ни семье. Когда родители спрашивали её, что произошло в школе, она всегда отвечала: "Ничего". Может, просто умные и скромные дети привыкли переживать всё в себе и не полагаться на остальных».

«Она никогда не горела желанием рассказывать другим о своих проблемах».

«Всё так. Поэтому извини, Ёччан, не думаю, что буду особо полезна. И я сомневаюсь, что родители знают больше».

Ая стала более дружелюбной, чем раньше. Возможно, причиной послужило то, что она наконец выспалась, или же её характер зависит от того, накрасилась она или нет. Приобретая уверенность в себе, становишься милее к остальным.

У меня была причина снова навестить Аю. Еженощно преследуя Хаджикано, я отметил некоторые моменты в её поведении, пересекающиеся с действиями Хаджикано прошлой. Пусть она казалась совершенно иной снаружи, я смог увидеть те её особенности, что не слишком изменились с течением времени и только укоренились в ней. И чем сильнее я в этом убеждался, тем больше сомнений возникало у меня в голове.

Неужто Хаджикано отчаялась только из-за этого родимого пятна?

Несмотря ни на что я не мог представить, что один единственный недостаток может подвигнуть её аж на самоубийство, потому что это всё та же Хаджикано, которая в начальной школе смогла примириться с моей родинкой. Разве может чьё-то отношение так основательно перемениться за полтора года? Или, может, принять чужой дефект гораздо легче, чем собственный?

Вероятно, её разочарованность в жизни имела причины более глубокие. Возможно, мы зациклились на том, что лежит на поверхности, и не замечаем самого важного. Может, за те полгода между появлением родинки и регулярными пропусками школы с ней произошло нечто значимое?

Если моё предположение о том, что её отчаянье вызвано чем-то помимо родинки, верно, то, чтобы узнать правду, прежде всего я должен залезть Хаджикано в душу. Поэтому сперва я отправился к Ае, самому близкому ей человеку.

«Если ты и правда так хочешь узнать, то почему бы тебе прямо не спросить её одноклассников? — внезапно произнесла Ая после долгого молчания. — Наверняка в твоей школе найдётся хоть одна девочка из Средней Митсубы. Может, она знает, почему Юи такой стала».

«Я тоже об этом подумывал, но сейчас каникулы, и все уже разбежались».

«Тогда отправься туда, где ты скорее всего сможешь их найти».

«Полагаю… я поступлю так, как вы и говорите, мисс Ая. Обойду все людные места и зайду в школу, чтоб уж наверняка. Может, я смогу поспрашивать у ребят, которые заняты в клубах».

«Рада помочь и всё такое, но… — она сложила руки и закусила губу, — я планирую сегодня встретиться с парочкой школьных друзей…»

Ая остановилась и заглянула за моё плечо. Я обернулся и увидел, как на улице остановилась синяя машина с доской для сёрфинга на крыше и включёнными сигнальными огнями. Автомобиль был ужасно старый, и краска на капоте уже вся выгорела на солнце, а двигатель ужасно громко тарахтел.

Водительская дверь открылась, и из неё вышел мужчина примерно того же возраста, что и Ая. Он был чуть повыше меня, с дешёвым ожерельем на шее и в тёмных очках, напоминающих глаза мухи, загорелый и мускулистый, что подчёркивала тесноватая ему рубашка. Он направился к Ае, а сандалии шлёпали по земле. «Эй, — помахал он ей, и будто только что меня заметил, взглянул на меня и спросил, — кто этот парниша?»

«Друг моей сестры, — ответила она. — Так что ты здесь забыл?»

«Разве я не предупреждал, что заеду за тобой, Ая? — он снял свои солнечные очки и скорчил удивлённую мину. — Обещал быть сегодня в час».

«Нежели я не предупредила, что у меня другие планы?»

«Неа».

«Что, правда? Что ж, на деле я хотела встретиться сегодня со своими друзьями со старшей школы. Я не могу отвлечься на тебя».

«Ах да! — воскликнула Ая, словно придумала чудесный план, пока тот мужчина в недоумении стоял с полуоткрытым ртом. — Гляди, этому мальчику нужно прошвырнуться по городу, чтобы кое-то разузнать. И ты, Масафуми, ему с этим поможешь. Ты ведь весь день свободен, так?»

«Я?» — замешкался Масафуми, его голос дрогнул.

«Если не хочешь, то ладно».

«Ладно, как скажешь», — вяло ответил он и сник.

Его звали Масафуми Тотсука. 23-летний выпускник колледжа, который был с Аей в одной группе. Кажется, он что-то к ней чувствовал, но она каждый раз ему отказывала. Он только-только начал заниматься сёрфингом и потому с трудом держался на волнах.

«Эй, как думаешь, Ая когда-нибудь будет дружелюбна ко мне? — спросил Масафуми (моё положение его явно не волновало). — Ты ведь с ней в хороших отношениях, так?»

«Нет, мы только встретились».

«Но мне кажется, что она тебе доверяет. Разве нет?»

«Вам это только кажется. Когда мы впервые пересеклись, она решила, что я сталкер её сестры».

«Но ты ведь занимаешься чем-то подобным».

«Не отрицаю».

«Тогда у нас есть что-то общее, — добавил Масафуми. — Оба вертимся вокруг Хаджикано».

Автомобильное радио было настроено на волну местной станции, где проигрывали попсу. После последовала коротенькая новостная сводка. Сказали, что это лето станет самым жарким за последние двадцать лет. Видимо, 13-го июля сезон дождей прекратится по всей стране. Как бы в контраст прогнозу, кондиционер в машине нас решил просто заморозить, и мне приходилось постоянно потирать руки, чтобы согреться. Когда же я вышел к моему первому месту назначения — старшей школе, по моему телу, которое и забыть успело, что на улице лето, ударила жара, и за считанные минуты я вспотел как чёрт.

Я обошёл школу, и где бы ни встречал первогодок, начинал беспорядочно их расспрашивать. На удивление, в школе даже на летных каникулах было полно детей, которые были заняты совершенно разными вещами: теннисисты сидели в душной комнате и играли в настольные игры; бейсболисты сражались с полчищами жуков во дворе; парочки из библиотеки не реагировали ни на прикосновения, ни на пристальные взгляды; художники, загоревшие посильнее членов спортивных клубов, всё рисовали снаружи; девчонки в пустом кабинете с занавешенными окнами просто разговаривали друг с другом; а парень из музыкального клуба, который вышел глотнуть свежего воздуха, валялся на носилках. Я спросил где-то двадцать человек, и никого из Средней школы Митсубы среди них не было.

«Та школа для капризных девчонок, да? — произнёс один мальчик. — Никто не перейдёт по своей воле из такого места сюда. Ты не там ищешь».

Всё было так, как он и сказал. Я окинул школу взглядом и вернулся к машине. Масафуми откинулся на спинку кресла и читал журнал про кино. Когда же я сказал ему, что не получил никаких результатов, он только безразлично фыркнул, бросил журнал на заднее сиденье и завёл двигатель.

Он сказал, что голоден, и остановился рядом с раменной. Я не особо хотел есть, но неохотно пошёл за ним. Вокруг магазина носились мухи, да и рамен, который там подавали, по вкусу был как быстрая лапша с маслом. Масафуми заказал две порции и умял их в одно мгновение.

После еды он снова попросил меня разъяснить ситуацию. Я опустил подробности и сказал ему, что пытаюсь узнать причину, почему моя бывшая хорошая подруга Хаджикано перестала ходить на уроки.

«Почему ты тут проводишь целые расследования, когда можешь просто спросить её об этом? — озадачился он. — Или в том, чтобы бродить вокруг да около, есть смысл?»

«Спорный вопрос, — ответил я. — На карте некоторые дороги кажутся прямыми и короткими, но на деле они могут оказаться самыми извилистыми».

«Не знаю, в чём проблема, но я бы спросил у неё прямо».

«Согласен, — вмешался владелец магазина из-за прилавка, — девочки любят поговорить, так? Если они видят, что ты готов слушать, они расскажут тебе больше, чем ты спросил».

«Что-то я в этом сомневаюсь, — возразила его жена. — У каждого есть парочка секретов, о которых никому не рассказывают, так ведь?»

«Не у меня», — пробурчал владелец магазина.

«О, правда? — с сомнением спросила она его. — Я думала, что у тебя их много».

Выйдя из магазина, мы наведались в немноголюдный торговый район, на набережную и в другие похожие места. Поспрашивав пару ребят, набивавших себе щёки лапшой на стоянке супермаркета, я понял, что мой энтузиазм улетучился. Всё, умываю руки, — подумал я.

В конце концов я не узнал ничего полезного. Я предполагал, что так и будет, но не только не встретил ни одной ученицы Средней школы Митсубы, но и никого, кто кого-то оттуда хотя бы знал. Да и вообще, кто из столь престижной школы может вдруг оказаться в Минагисе? Никого такого, помимо Хаджикано, я не знал.

«Мы просто потратили кучу времени», — сказал Масафуми с водительского сиденья.

«Извините. Спасибо, что помогли сегодня».

«Не за что. Ты же скажешь Ае, что я был полезен, да?»

Как я и думал, возвращались мы тем же путём, и тут машина притормозила у бара. Я с подозрением глянул на Масафуми.

«Давай завернём. Ты прошатался целый день, небольшая передышка не повредит», — с этими словами он потащил меня в бар.

Потыкивая скумбрию, пока Масафуми рядом пил сакэ, я хлебал собу со слишком уж наваристым бульоном. Я впервые был в баре и волновался, как бы кто не спалил, что я старшеклассник, но ко мне, кажется, и не собирались придираться, пока я не притрагивался к выпивке. И кстати, как Масафуми собирается после этого добираться домой? Бросит ли он здесь машину или переночует прямо в ней, или, конечно же, сядет за руль пьяным? Не знаю, о чём он думал, но как пассажир я имел право беспокоиться.

Чуть погодя Масафуми покинул меня и прошёлся по ресторану, болтая с некоторыми людьми, похожими на постоянных посетителей этого местечка. Я же поглядывал в телевизор в углу бара. Там шло что-то про призраков, рассказывали заезженные истории вроде тех, что про ночные завывания в заброшенных школах.

Я положил локоть на стойку и начал было клевать носом, как Масафуми вернулся с кем-то ещё. То был вполне неглупого вида мужчина в очках со стаканом виски в руке.

«Эй, ты, тебе бы лучше поблагодарить меня, — сказал Масафуми, в стельку пьяный и оттого раскрасневшийся, — младшая сестра этого парня из Средней Митсубы».

«Здравствуй, — с вежливой улыбкой произнёс тот, — ты что-то хотел узнать у выпускницы Митсубы?»

«Да, всё так, — ответил я, — но есть одна особенность: я ищу кого-то, кто выпустился оттуда в прошлом году…»

Мужчина улыбнулся ещё шире.

«Так это точно моя сестра».

Там я с Масафуми и разделился. Он рухнул в водительское кресло, сказал, что останется здесь, и бесцеремонно помахал мне рукой. Я, пройдя пешком порядка 20-ти минут, пришёл домой к мужчине в очках, Ядомуре. Он ушёл, чтобы позвать сестру, но затем вернулся один.

«Видимо, её уже нет дома, — извиняющимся тоном сказал он мне, — бьюсь об заклад, она ушла в лес».

«В лес? — повторил я. — Вы про тот, что у побережья?»

«Верно. Полагаю, там она ищет духов».

Духов?

Я точно не ослышался, Ядомура сказал про духов. Но больше не затрагивая эту тему, он поведал мне простые инструкции, как добраться туда, где предположительно находилась его сестра. Я всё равно спросил его: «Эм, так что насчёт духов?» — и он ответил: «Если любопытно, можешь спросить у неё самой».

Пройдя по тропинке меж рисовых полей, я обнаружил вход в перелесок. К ночному лесу не привыкнуть, сколько бы раз ты его ни посетил. Особенно летом. У меня не было ни лампы, ни фонарика, и только лишь тонкие полоски лунного света пробивались сквозь ветви и листья, а нескончаемые таинственные шорохи со всех стон вызывали только беспокойство. Если честно, мне было трудно поверить, что ученица престижной школы для девочек пришла сюда.

Я шёл по тропинке дальше и увидел поляну с перекрёстком. Если верить Ядомуре, его сестра должна была находиться здесь. Только мои глаза чуть привыкли к такому освещению, я увидел маленькую девочку, сидящую на пне. Ни один её мускул не двигался, поэтому сначала я решил, что она часть этого пенька.

«Добрый вечер, — поздоровался я с ней, — твой брат рассказал мне об этом месте. Я искал ученицу Митсубы, чтобы кое-что спросить».

Спустя некоторое время из темноты послышался ответ: «Твоё путешествие окончено. Хорошая работа».

«Ты знаешь девочку по имени Юи Хаджикано?»

«Юи Хаджикано… — ответила она, будто ощупывая слова. — Да, я знаю её. Девочка с родимым пятном на лице?»

«Верно, с большой родинкой слева, — подтвердил я, еле сдерживаясь, чтобы не запрыгать от радости. — Я бы хотел узнать о ней кое…»

«Это всё, что я могу о ней сказать, — перебила она меня. — Мы не особенно дружили, да и к тому же были в разных классах, так что о мисс Хаджикано я ничего не знаю. Я запомнила её имя, разглядывая фотографии и выпускном альбоме, из-за её выразительной родинки, но я никогда с ней не разговаривала».

«Ясно…»

Я старался скрыть разочарование в своём голосе, но сестра Ядомуры легко это поняла.

«Извините. Я была бы рада познакомить вас с кем-нибудь, но с социализацией у меня проблемы, поэтому я даже и не знаю, к кому вас отправить».

«Нет, всё в порядке, — ободрил я её, как мог, — на самом деле мне гораздо интереснее послушать про всяких духов».

«Это мой брат об этом сказал?» — с горечью в голосе заговорила она.

«Да. Ты ищешь призраков, так ведь?»

«…Честно говоря, я в них особо и не верю, — она надула губы. — Да и не обязательно в призраков. НЛО, экстрасенсы, криптиды (1) — что угодно. Если по существу, я хочу найти разлом в нашем мире».

Я обдумал её слова и заключил, что могу это переформулировать как "вещи сверх человеческого понимания".

«Послушайте, мистер, — кажется, она ошибочно предположила, что я старше её, — Я же понимаю, вы знаете, что все эти так называемые духи — обычные видения, которые возникают у людей в мозгу. Но пусть это просто иллюзия или галлюцинация, мне как-то всё равно. Думаю, если я смогу засвидетельствовать хоть что-нибудь, что существует вне законов реальности, это привнесёт немного смысла в мою жизнь».

Затем она притихла, будто бы задумалась о чём-то. Мои глаза наконец полностью привыкли к столь тусклому освещению, и я смог её увидеть. Она была похожа на куколку, а её длинные волосы, спускавшиеся прямо до талии, казались тяжеловатыми.

«…Другими словами, если хотя бы единожды вы увидите, как ночью игрушки вылезли из коробки и начали разговаривать, не изменит ли это ваше отношение к игрушкам, которые вы увидите после? Подобного перелома я и жду».

Она объясняла свою мотивацию поиска духов, используя подобные примеры, минут двадцать. И только она пришла к некому заключению, то внезапно замолчала, будто бы у неё села батарейка, и что-то пробурчала.

«Я что-то заговорилась».

Это прозвучало так, словно она хотела исчезнуть. Если бы только не было так темно, уверен, я бы смог ясно увидеть, как она краснеет.

«Было очень интересно», — сказал я ей, не подразумевая сарказма в принципе.

Её голос стал только слабее: «Обычно я ни с кем не разговариваю, поэтому, когда появляется возможность, я говорю так много. Когда я вернусь домой, меня ожидает рефлексия».

«Я знаю, каково это».

«Лжец. Вы не можете понять. Вы похожи на человека, у которого много друзей».

Я горько улыбнулся, пробормотав про себя: «Вообще нет». В младшей школе я раз за разом промахивался подобным образом перед Хаджикано. После долгих каникул, вернувшись в школу, я мог поговорить с ней и рассказывал столько всего, о чём она меня даже не спрашивала, а после ходил подавленный. Я упрекал себя в том, каким же безнадёжным неудачником был, и клялся вести себя поскромнее.

«Эй, мистер, — спросила девочка, когда я уходил, — как вы считаете, я увижу призрака?»

«Скорее всего, — повернулся и ответил ей я. — Мир переполнен гораздо большим количеством занимательных феноменов, чем ты думаешь. Могу тебе это гарантировать. Ты можешь столкнуться с чем-то более необычным, пока будешь искать духов».

«…Спасибо. Если вы так говорите, я продолжу этим заниматься чуть дольше».

Она улыбнулась, или я просто так решил.

«Уже поздно, будь осторожна», — предупредил я её и вышел из леса.

Возвращаясь по дороге обратно, я заметил несколько зелёных огоньков, мерцающих близ ирригационного канала. Не знаю, могут ли светодиоды светиться ровнее светлячка. Никакое декоративное освещение не может загораться и потухать так естественно.

Я остановился и наблюдал за этими сказочными бледно-зелёными переливами, не чувствуя усталости.

Я забыл упомянуть это, разговаривая с сестрой Ядомуры, но честно говоря, я тоже бродил по побережью в поисках… не призраков, конечно, но кое-чего другого.

Это началось после странного происшествия на пляже.

Было лето, мне исполнилось семь лет. Я пошёл с приятелем на пляж и босиком бегал у воды, как и всегда. Мне нравилось наступать на влажный песок после того, как волна откатила, поэтому я занимался этим столько, сколько мог, пока меня не останавливали.

Тем временем моему приятелю надоела эта простенькая игра, и он стал искать себе новое развлечение. Он закатал штаны до колен и пошёл прямо в море. Я последовал за ним, особо не задумываясь.

«Хочешь узнать, как далеко мы сможем зайти? — спросил он. — Даже если мы промокнем, при такой погоде мы высохнем быстрее, чем вернёмся домой».

«Звучит прикольно», — согласился я.

Мы кинули свои сандалии на берег и осторожно зашагали в океан.

Небо было до умопомрачения ясным. Песок весь высох, океан отливал белым, и далеко, прямо у линии горизонта, виднелись облака, похожие формой на "Большую волну в Канагаве" (2).

И как только вода стала доставать мне до груди, стоять стало очень трудно. Даже если я и мог достать стопами до песка, любая волна могла оторвать их от него. Нам следовало бы повернуть назад прямо там, но мы, ещё не приученные бояться моря, оптимистично полагали, что если всё станет слишком плохо, то мы вернёмся по своим следам.

Это произошло в мгновение. Дно внезапно ушло вниз, и мои ноги потеряли опору. Когда я осознал опасность, было уже поздно: моё тело уносило в открытое море. Я попытался встать на цыпочки и вернуться на берег, но только продолжил двигаться в направлении, обратном желаемому.

К тому моменту, как вода достигла рта, мои мысли опустошил ужас. Я старался плыть назад, но, когда бы ни останавливался, чтобы вдохнуть, глотал воду и только сильнее начинал паниковать. Я знал, что, когда тонешь, нужно всплыть лицом вверх и ждать помощи, но эти знания куда-то испарились, когда я в самом деле начал тонуть. Не имея возможности отыскать нужный путь, я бился в воде, только усугубляя ситуацию.

Я уже начал думать, что мне не хватит воздуха, чтобы выжить, как внезапно меня за запястье схватила рука и с невообразимой силищей потянула.

Конечно, мне, скорее всего, это просто привиделось от страха, а на деле я просто запутался в каких-нибудь водорослях или типа того. Но тогда я не мог судить трезво. Меня определённо кто-то хочет утащить в море, содрогнулся я, однако у меня не было сил выскользнуть.

Впервые в своей жизни я познал, что такое близость смерти. Странно то, что стоило мне осознать это, чувства ужаса и раскаяния ослабли. Осталась лишь покорность. Я ощутил, что теперь я постиг истинное значение слова "непоправимый".

Мне захотелось узнать, кто же держит моё запястье, и я попытался схватить его в ответ. Но там ничего не было. Я даже не понял, как рука, сжимающая меня, исчезла.

И тогда мои пальцы коснулись земли.

Я медленно поднялся и обнаружил, что нахожусь на отмели, где вода не доходила мне даже до пояса. Я услышал чаек. Где-то вдалеке мой приятель звал меня. Былой ужас будто рукой сняло: это обыкновенный спокойный день. Я немного постоял, глядя на запястье, которое недавно кто-то держал. Во мне пробудился запоздалый страх. Пульс участился, тело затряслось. Я помчался на берег, рухнул на сухой песок и стал ждать, пока судороги пройдут.

На следующий день я пришёл к выводу по поводу того чуда, что произошло на пляже.

Тогда меня спасла русалка.

После этого я ежедневно приходил смотреть на море. Вероятно, я считал, что если буду так делать, то встречу ту, что спасла меня. Или, может, я не мог забыть тех острых ощущений, связанных с нахождением на грани смерти. Я подчистую забыл, о чём тогда думал семилетний я.

День за днём я наведывался на берег, однако, естественно, никакой русалки не видел. Постепенно моя первоначальная цель перестала быть такой значимой — я забыл о русалке, и у меня осталась только привычка ходить на пляж. Да, я долго не вспоминал об этом, но мои походы к морю вытекали из давней надежды найти русалку.

❈

На следующий день я встретился с Чигусой на площади около станции. Я пообещал составить ей компанию, когда она будет репетировать для летнего фестиваля Минагисы. Несмотря на то что уже прошла половина летних каникул, она усердно соблюдала идиотское школьное правило и пришла на место встречи в школьной форме.

В Минагисе условия магазинов и помещений, где можно просто посидеть и расслабиться, весьма скудны, и больше половины из них под завязку забиты отдыхающими школьниками, поэтому мы неохотно организовали привал в супермаркете. В одном углу несколько старшеклассников занимались армреслингом за сок в качестве приза, а в другом две старшеклассницы ели мороженое и сплетничали о своих бесхребетных ухажёрах.

Прислушиваясь к мелодичному голосу Чигусы, я раздумывал, где смогу наиболее удачно поспрашивать. Где будет много выпускниц Средней школы Митсубы. Первым и самым очевидным вариантом была Страшая Митсубы. Митсуба соединяла в себе среднюю и старшую школы, и бóльшая часть выпускниц поступала в неё же. Если я отправлюсь туда, то наверняка встречу тех, кто знал Хаджикано.

Если у вас возник вопрос, почему я не пошёл туда в первую очередь — а вы будете правы, если возникнет, — я отвечу, что просто это слишком далеко. Хаджикано поступила в Среднюю Митсубы потому, что переехала в дом к бабушке по маминой линии. До туда от Минагисы час на поезде. Если по существу, мне хотелось уладить всё здесь, если смогу, но это не представлялось возможным. Видимо, завтра утром я буду собираться в Старшую школу Митсубы, чтобы поспрашивать там.

Но проблема в том, что будет выглядеть немного подозрительно, если я появлюсь в этой привилегированной школе для девочек сам. С тех пор, как туда стали приходить люди посмотреть, какого "сорта" девчонки в Митсубе, в ней стали особенно суровы по отношению к чужакам, выставляя охрану следить за главными воротами. Парень с другой школы окажется целью номер один, которую стоит сторониться.

«…И тогда девушка оборвала все связи с русалкой и человеком и осталась на морском дне, время от времени вспоминая о минувшем и рыдая, — Чигуса оторвалась от сценария. —…Конец. Фукамачи, ты слушаешь?»

«Да, конечно, — подтвердил я и зааплодировал ей, дабы скрыть свою невнимательность, — Я прямо-таки втянулся. Это потрясающе. Ты можешь без проблем прямо сейчас взять и подняться на сцену».

«Спасибо тебе огромное, — рассмеялась Чигуса, потряхивая плечами, — но похвали меня ещё, пожалуйста».

«Не будет лестью, если я скажу, что твой голос в разы прекрасней, чем у ребят из клуба радиовещания».

«Я ликую в душе».

«Это здорово, — кривовато улыбнулся я. — Кстати, а тебе не нужно повторить песню?»

«Я уже повторяла. Но пусть так, я ещё не готова к тому, чтобы люди это слышали. И я не собираюсь позволить её услышать до выступления».

«Почему?»

Чигуса склонила голову и промямлила: «Потому что это смущает».

Трижды перечитав сценарий, мы решили сделать перерыв. Мы купили сок в автомате и, вернувшись к столику, обнаружили, что рядом с нами ухахатываются четыре безвкусно одетых светловолосых мужика.

«Давай сменим дислокацию», — предложил я, и Чигуса кивнула.

Я бегло глянул на её лицо. Она сверлила тех парней ужасающе холодным взглядом.

Я ощутил себя неловко, лишь представив себе, что бы она обо мне подумала, если бы узнала, что раньше я был одним из таких людей. Наверняка она смотрела бы на меня так же равнодушно, разве нет?

Мы закончили повторять и решили прогуляться по тропинке у реки. Я случайно посмотрел на другой её берег и увидел в закатном свете силуэты детей, поднимающихся на холм, и провода, протянутые меж столбов линии электропередач, которые отпечатались на небе искажённой музыкальной партитурой.

Внезапно в моей голове возник план.

Я остановился и величаво произнёс: «Эй, Огиэ».

«Да, — решительно повернулась ко мне Чигуса, широко улыбаясь, — что такое?»

«Ты не против, если я попрошу у тебя кое-что странное?»

«Попросишь у меня что-то? — Чигуса смущённо отвела от меня глаза и уставилась на кончики волос, струившихся по её груди. — Да, конечно».

«По правде говоря, у меня есть одна важная просьба к тебе».

«А?.. — она выпрямилась с застывшим лицом. — Просьба?»

«Но только если у тебя найдётся время».

«Найдётся», — ответила она, ни о чём более не спросив.

«Спасибо. Видишь ли, завтра я планирую съездить в Старшую школу Митсубы и хочу, чтобы ты поехала со мной».

«В Старшую Митсубы? — Чигуса выглядела полностью обескураженной. — Гмм, конечно, я составлю тебе компанию… но что ты там забыл?»

Я обобщённо объяснил ей всё. О том, что моя одноклассница Юи Хаджикано была мне другом в начальной школе; о том, что сейчас она выглядит подавленной (естественно я не упомянул про попытку суицида) и что причина этого всё ещё неясна; а также о том, что её бывшие одноклассницы со средней школы могут об этом что-то знать.

«Понятно, — кивнула Чигуса. — Вполне достойная цель».

«Вчера я прошёлся по Минагисе, но нашёл только одну выпускницу Средней Митсубы. Скорее всего, бесполезно искать где-то, помимо Старшей Митсубы, верно?»

«Вообще-то, ты ошибаешься», — произнесла она, серьёзно посмотрев на меня.

«О чём ты?», — спросил я её.

«О том, Фукамачи, что тебе не нужно преодолевать весь этот путь до Старшей Митсубы, — ответила она. — Чтоб ты знал, выпускница Средней Митсубы стоит прямо перед тобой. Мало того, на третьем году она ещё и была в одном классе с Хаджикано».

Как только она сказала мне это, я понял, что это не так уж и необычно. Мне в самом деле следовало сперва спросить её. Если в Старшей школе Минагисы я кого и знал, кто напоминал о Митсубе, так это только Чигусу Огиэ.

«Ладно, Огиэ, ты знаешь, почему Хаджикано перестала…»

«Может и знаю, — перебила она, заговорив так, будто хотела поскорее от этого отделаться, — однако рассказать об этом не могу».

Проигнорировав мои слова, Чигуса твёрдо объяснила:

«В конце концов, Хаджикано даже родителям об этом не сказала, верно я говорю? Я просто не могу разбазаривать то, что она так хотела скрыть».

«Ты полностью права, Огиэ, — произнёс я спустя пару мгновений. — Пусть так, но вот что я думаю: может, оставлять всё в секрете — для Хаджикано тяжёлое бремя. Что если обязанность нести его в одиночку, никому не рассказывая, и давит на неё сильнее всего? Поэтому-то я и должен знать».

«…Возможно, грубовато об этом спрашивать, но… — Чигуса понизила голос, — как тебе кажется, Фукамачи, как далеко ты сможешь зайти ради неё?»

«Давным-давно она помогла мне. Я хочу отплатить ей тем же».

Чигуса повесила голову и задумалась.

«Понятно, — сказала она, выпрямившись. — Но ты никому не должен об этом рассказывать. Если это возможно, действуй так, будто ты о ней ничего не знаешь».

«Приму к сведению. Спасибо».

«И ещё… — сказала она с полуулыбкой на лице, — я хочу попросить тебя кое о чём взамен».

«О чём?»

«Ещё не решила. Я подумаю», — повеселела она.

Высокие подсолнухи, растущие на поле и освещаемые заходящим солнцем, бросали на дорогу свои тени. Их бесчисленные почерневшие головы, словно огромные глаза, смотрели на запад.

Подсолнухи следуют за солнцем, только пока растут. Лишь их цветки раскрываются, они перестают двигаться, и только гнутся к земле, как бы кланяясь, когда вызревают семена. После активных поисков непостоянного света они увядают, уставившись себе под ноги. Это будто аллегория на людей, думаю я каждый раз, когда их вижу.

Чигуса стала рассказывать медленно, подбирая слова: «Возможно, я местами говорила самонадеянно, но, по правде, мне не так много известно. Все мои одноклассницы рассказали бы то же самое. Уверена, они знают не больше моего».

Я кивнул и попросил её продолжать.

«Ты, должно быть, уже знаешь, что родимое пятно появилось на лице у Хаджикано зимой её второго года средней школы. Сперва оно было маленьким, словно крупинка, однако с течением времени оно росло, увеличившись до текущего размера меньше, чем за месяц. Сама Хаджикано действовала так, будто оно её нисколько не отягощало, но это изменение во многом повлияло на её окружение. Кто-то жалел её, но были и те, кто смеялся и говорил, что это послужит ей уроком, а кто-то просто оплакивал её потерянную красоту. Но я верю, что в большинстве своём люди ей сочувствовали».

Тут Чигуса прервалась.

«Фукамачи, вероятно, тебе хочется знать, не повлекло ли за собой появление той родинки издевательства в девчачьей школе?»

«…Разве нет?»

Она покачала головой: «Хаджикано оставалась такой же, как прежде, по крайней мере, до июля следующего года. До этого у неё была потрясающая внешность, и — хотя в том нет её вины — она была в своём роде неприступна. Но, возможно, потому, что появившаяся родинка немного поубавила это, её только сильнее полюбили одноклассницы. Насколько я знаю, над ней никогда не издевались».

Чигуса говорила так, что я не мог обвинить её в предвзятости. Она будто бы пыталась посвятить меня в реальные факты жизни Хаджикано, настолько близко к "общепринятой точке зрения", насколько то было возможно. Наверняка она чувствовала себя виноватой, обсуждая её у неё за спиной.

«Итак, — произнесла она, подходя к главной теме. Я подготовился к худшему, — я не помню точной даты, но это случилось прямо перед летними каникулами, а значит, скорее всего, в середине июля прошлого года. Хаджикано не появлялась в школе четыре дня подряд. Когда же она снова вернулась, я осознала, что эта Хаджикано не та, что была прежде».

«На этом мой рассказ окончен, — сказала Чигуса. — Никто не знает, что произошло за эти четыре дня. Во всяком случае, нечто за столь короткий отрезок времени полностью переменило её. Она не говорила со своими подругами, не смотрела никому в глаза, и, только закончились каникулы и начался новый триместр, она стала систематически пропускать уроки. Вскоре по школе стали ходить разнообразные слухи и догадки, но в конечном счёте никаких фактов, что звучали бы убедительно, так и не появилось».

Закончив, Чигуса вздохнула и бросила на меня сочувствующий взгляд, не зная, что ещё сказать.

«Мои извинения, кажется, я только больше тебя запутала. …Однако, если ты поспрашиваешь в Старшей школе Митсубы, наверняка ничего кроме этого не услышишь».

«Нет, этого хватит. Спасибо».

Я поднял глаза к небу. Ничего из того, что я обнаружил, не привело меня к решению, и загадок стало только больше.

Ещё долго после мы шли в тишине. У меня было, о чём подумать, и Чигуса, должно быть, тоже думала о чём-то своём. Когда мысли в моей голове разложились по полочкам, она открыла рот:

«Мой дом совсем рядом, так что…»

Прежде, чем я смог это заметить, воздух наполнился свежестью. Мы достаточно близко подошли к морю.

«Мы и так далеко ушли. Огромное тебе спасибо за сегодня», — она низко склонила голову.

«Да, если подумать, мы и правда проделали длинный путь, — сказал я, задумавшись о том, сколько мы прошли. — Ты не устала, Огиэ?»

«Я в порядке. Мне нравится гулять, как видишь».

«Мне тоже. Спасибо за сегодня. Увидимся».

«Да, поскорее бы».

Чигуса повернулась ко мне спиной и зашагала прочь. Но вскоре она остановилась, повернулась и позвала: «Фукамачи!»

«Сегодня ты поступил со мной жестоко. Ты хоть понимаешь?»

«Жестоко?» — переспросил я.

Чигуса широко улыбнулась: «Шучу. До свидания».

Тогда я не задумывался, почему я "поступил с ней жестоко". Я решил, что это просто бессмысленная шутка и моментально забыл о ней.

Если бы я отнёсся к этому более спокойно и рассудительно, то, скорее всего, смог бы легко понять смысл её слов. Но моя голова была забита Хаджикано, и я не мог даже представить себе возможность, что кто-то пытается мне намекнуть о своём хорошем расположении. Жестокость не так часто бывает осознанной, гораздо чаще люди её проявляют по невнимательности.

❈

Той ночью я снова посетил гостиницу Масукава. Последние несколько дней я старался не ходить за Хаджикано от самого её дома, а ожидал уже на развалинах. Даже если на улице моросило или было безветренно и душно, она не ходила никуда, кроме этого места. Раз уж я это знал, необязательно было рисковать, преследуя её.

Я уже давно достиг своей первоначальной цели узнать, почему она ночами уходит из дома, и чуть лучше стал понимать её. Если по существу, то ей просто нравилось смотреть на звёзды с развалин гостиницы. Пытаться выудить из её действий больше смысла было бесполезно, но я всё ещё продолжал следовать за ней по ночам.

В первую очередь мне нужно было узнать, что произошло за те "непонятные четыре дня", о которых поведала мне Чигуса. Но косвенных способов добычи информации вроде преследования и опрашивания всех вокруг было недостаточно, ибо они остались непостижимой загадкой даже для Чигусы, которая была достаточно близка Хаждикано.

Я не мог придумать ничего получше, чем просто прямо спросить её об этом… Хотя и осознавал, что, скорее всего, на это неспособен, потому как хочу вечно тайком смотреть, как она наблюдает за звёздами.

Следующим утром… Хотелось бы мне так сказать, но на деле был уже почти полдень. Просто со своими походами на развалины я перешёл на ночной образ жизни: стал засыпать под утро и просыпаться в полдень.

Меня разбудил телефон. Его перезвон в пустом доме вызвал у меня ложное чувство, будто бы это звонит будильник, чтобы отправить меня в школу, хотя у меня выходной. Я не спеша спустился по лестнице, не беспокоясь о том, что могу не успеть, и ответил на звонок.

Это была не женщина.

«Алло, это Фукамачи?»

Это мой учитель, Касай. Как бы поласковей… не лучший голос, который я мог услышать сразу после пробуждения. Я уже раскаялся в том, что не проигнорировал его и не продолжил сладко спать.

«Извини, что так внезапно, но не мог бы ты прийти сейчас в школу?»

Расположение Касая было не таким, как обычно. Казалось, будто между нами увеличилось расстояние, будто бы он отступил на шаг назад. Это был не тот Касай, которому было ко мне дело, а кто-то другой.

«Понял, — сонно ответил я. Я хотел спросить, почему мне позвонили, но его тон намекал мне, что он не желает выслушивать никаких вопросов, — приду, как только буду готов».

«Хорошо. Тогда до свидания».

И звонок завершился. Я принял душ, надел форму, позавтракал ломтиками лосося и супом мисо с вакамэ (3), слушая радио, и ушёл из дома, почти ничего с собой не взяв. Синоптики обещали обычный день для разгара лета, и яркое солнце жгло мою кожу.

В учительской Старшей Минагисы было оживлённо даже несмотря на жару, поэтому в этом непроветриваемом кабинете было столь же жарко, как и на улице. Учителя, обращённые к своим столам с измученным видом, и цветы около подоконника единственные проявляли признаки жизни.

Касай ждал меня снаружи. Он привёл меня по просьбе другого преподавателя. Меня звал Эндоу, завуч по воспитательной работе. Он выглядел обескураживающее — гигантская дочерна загорелая туша с посаженной на неё гладко выбритой головой, за что он получил множество прозвищ среди учеников, но никто ими его не называл в его присутствии. Эндоу не только раздражали самые незначительные проступки, но также его ужасно боялись: раз в несколько дней он отчитывал опоздавших и заставлял их становиться на колени и извиняться, или кричал на девочек, чьи юбки были чуть короче нормы, доводя тех до слёз. Возможно, такой человек действительно нужен в школе, но его определённо хотелось по возможности избегать.

Касай вернулся к своему столу, а Эндоу посмотрел на меня так, будто я был неодушевлённым предметом. Хотя пора было уже начинать разговор, задавать вопросы было строго под запретом. Учителя вроде него ненавидят тех, кто заговаривает самостоятельно чаще, чем требуется.

«Ёсуке Фукамачи», — холодно прочитал Эндоу, уставившись в бумаги на своём столе. Затем он повернулся на стуле, уставился на меня и грозно заговорил:

«Чем ты занимался вчера поздно ночью?»

Меня не впервые спрашивали о чём-то подобные учителя-деспоты. В средней школе меня вызывали в учительскую десятки раз, так что отношение Эндоу ко мне могло даже вызвать в голове гору воспоминаний. Могу уверить, что он был готов закричать на меня. Может, у него даже есть достойный повод для этого.

Я предположил, что, должно быть, Эндоу вызвал меня, чтобы отругать за поход на развалины. Всё из-за того, что я, старшеклассник, еженощно там шныряю?

«Я выходил на улицу прогуляться», — сперва ответил я ему. Лгать было бесполезно, но раскрываться, не узнав, как много ему известно, также не значило повести себя мудро.

«Ты осведомлён, что по закону юношам не позволяется выходить на улицу позже 11-ти вечера без сопровождения, ведь так?»

«Да».

«Тогда почему ты решил пойти погулять?»

Мне хотелось сказать: «Разве тут возможны какие-то другие ответы помимо: "Потому что я хотел погулять"?» — но я проглотил эти слова. Мне не оставалось выбора кроме как повесить голову и молча стоять.

Эндоу заговорил раньше, чем я ожидал: «Но отложим это. Вот главный вопрос: знаешь ли ты о разрушенной гостинице у подножия горы?»

«Вы имеете в виду гостиницу Масукава?»

«Именно. Прошлой ночью там был пожар».

Вдруг по моей спине пробежал холодок. Но вспомнив всё, что я видел прошлой ночью с того момента, как мы с Хаджикано пришли и ушли оттуда, я вздохнул с облегчением. Вероятнее всего, Эндоу говорит о чём-то, что произошло после того, как мы покинули это место.

«Он был не особо крупным, — продолжил он, — но ещё чуть-чуть, и он мог бы перекинуться на всю гору».

«То есть, если вкратце, — перебил я, желая, чтобы это поскорее закончилось, — вы подозреваете, что причина его — я?»

Эндоу с раздражением посмотрел на меня: «Этим утром нас известили, что во время пожара школьник из окна своего дома видел проходящего мимо юношу. По счастливой случайности, он также узнал в нём Ёсуке Фукамачи. Поэтому тебя сюда и вызвали. …Посему спрошу тебя снова. Что ты делал прошлой ночью?»

Я промедлил с ответом. В первую очередь я решил не упоминать Хаджикано. Мне придётся отвечать за любое сомнительное высказывание, но я не хотел вовлекать её в это. Но если я скажу: «Я пошёл на развалины, чтобы посмотреть на звёзды», — разве Эндоу мне поверит? Без сомнений, он начнёт только пуще меня подозревать.

Он постучал по столу кулаком, поторапливая меня, пока я искал подходящий способ отступления: «Что такое? Почему ты не можешь объясниться? Ты не можешь о чём-то мне рассказать?»

В такие моменты нужно ограничить себя лишь одной ложью. Исходя из своего опыта, могу сказать, что если солгать два раза или больше, то вырыть себе яму будет в разы проще. А если я могу солгать лишь единожды, то этой ложью я скрою присутствие Хаджикано в том месте.

И только я начал говорить: «Да, той ночью я…» — внезапно кто-то перебил меня.

«Он ходил со мной посмотреть на звёзды».

Я и Эндоу одновременно обернулись на этот голос.

Сначала я обратил внимание на тёмно-синее родимое пятно в пол-лица. Если подумать, я впервые увидел его в дневном свете.

«Уверена, поджог произошёл после нашего ухода, — спокойно произнесла Хаджикано. — Можете проверить: просто внимательнее рассмотрите показания свидетеля и сравните со временем возникновения пожара».

На вопрос, что она тут забыла, сполна ответила папка размера А4 в её руках. Вероятно, Касай позвал её, чтобы отдать задания и распечатки с тех уроков, которые она пропустила.

Школьная форма на Хаджикано для Касая, возможно, и была привычным зрелищем, но для меня же совершенно нова. Прежде эта ничем не примечательная матроска казалась мне совершенно обычной, но стоило Хаджикано надеть её, она тут же приобрела некоторый оттенок потустороннего, примерно таким ж образом, как искусный игрок может полностью переменить звучание инструмента.

Эндоу взглянул на место, где было родимое пятно, затем окинул взглядом всё тело, и после снова вернулся к пятну. Я же украдкой поглядывал на чистую сторону её лица. Та плачущая родинка осталась на своём месте. Она была слишком мала, чтобы определить, настоящая она или нет.

«Имя? — в попытке утвердиться, что он здесь главный, произнёс Эндоу, беря в руки ручку и открывая свою измятую тетрадь. — Ясно, что первогодка. Класс?»

«Юи Хаджикано. Класс 1-3, как и его».

Эндоу умолк и ненадолго задумался, не выпуская ручки, вероятно не зная иероглифов "Хаджикано", и написал её фамилию на катакане (3).

«Ещё один нарушитель, значит, — фыркнул он и закрыл тетрадь. — Так зачем ты там была?»

«Я ходила смотреть на звёзды, — незамедлительно ответила Хаджикано. — Там слабое освещение, поэтому оттуда открывается идеальный обзор».

«Тебе нравятся звёзды?»

«Больше, чем что-либо другое».

«Было прошлой ночью что-нибудь занимательное?» — спросил он, словно проверяя её.

Она немного задумалась.

«С часу до двух я наблюдала звездопад. Думаю, за час пролетело порядка тридцати метеоров».

«Ого. Что-нибудь ещё?»

«Кажется, поток был не один. Там было два или три источника».

«Никаких "кажется". Это были потоки со стороны Йоты и Дельты Водолея, а также со стороны Альфы Козерога, — невозмутимо заметил Эндоу. — Если точнее, потоки Дельта и Йота делятся на северные и южные, NDA, SDA, NIA и SIA соответственно. Их источники расположены близко, так что их сложно обособить, но они всё равно разные. Особенно выделяется SDA, — он разошёлся так, будто это было пустячное дело. — Раз уж нравятся звёзды, стоит выучить это».

Я непроизвольно посмотрел на их лица. Они ничего не выражали, но между Эндоу и Хаджикано ощущалась враждебная аура.

«Не похоже, что ты лжёшь насчёт того, что ходила смотреть на звёзды».

После, потеряв интерес, он повернулся обратно к своему столу и помахал рукой, как бы выгоняя нас. Похоже, он не собирался наказывать нас за нахождение на улице в поздний час. В недоумении я вышел из учительской вместе с Хаджикано. Сзади до нас донеслось: «Скоро будут Персеиды (4), не пропусти!»

Звездопад. Так вот почему прошлой ночью Хаджикано лежала лицом вверх.

Но я не заметил ни единой падающей звезды. Тогда в моём поле зрения было кое-что более значимое, чем ночное небо.

Как только мы покинули кабинет, прежде всего я поблагодарил Хаждикано.

«Ты спасла меня».

Так и не посмотрев на меня, она пошла прочь. Обычно на этом моменте я бы занервничал, но то, что она только что вытащила меня из затруднительного положения, подтолкнуло меня.

«Так ты видела, что я преследую тебя. Почему ты ничего не сказала?»

Хаджикано остановилась и открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала и продолжила идти.

«Мне плохо оттого, что мне приходится в тайне следить за тобой. Твоё расстройство не бессмысленно, однако я переживал с того происшествия в парке, что ты снова выкинешь что-нибудь "забавное"».

Думаю, вместо того, чтобы так бесстыдно оправдываться, лучше бы я был честен и сказал что-нибудь вроде: «Мне нравится, как ты поёшь, поэтому я продолжал ходить за тобой, чтобы снова услышать твоё пение». Но меня волновало только то, как бы мне избежать недопонимания и показать свои добрые намерения, откладывая то, что мне действительно хотелось ей сказать.

Если бы это было возможно, мне хотелось объяснить ей, почему исчезла моя родинка. Сказать, что с четвёртого класса я буквально заболел ей и постоянно думал, что, если бы не этот синяк, она бы обратила ко мне свой взор; что однажды мне позвонила загадочная женщина и предложила сделку в стиле "Русалочки": моя родинка исчезнет, но если я не добьюсь от неё взаимных чувств, то обращусь в морскую пену…

Эх. Да кто поверит в эту нелепую историю? Даже если она примет её, в зависимости от того, как она её поймёт, ей может показаться, что я выставил себя жертвой, чтобы заставить её полюбить себя. С её стороны это может восприняться как: «Или ты меня полюбишь, или я умру». Мне не хотелось требовать её благосклонности, подставляя нож к своему горлу.

Хаджикано посмотрела в мою сторону, глубоко вздохнув, и, будто бы исчерпав своё терпение, наконец сказала.

«…Я знаю, что ты очень стараешься ради меня, Ёсуке».

Некоторое время она шла в тишине и подбирала слова. Я же в ожидании сжимал губы.

«Поэтому я хочу честно выразить своё отношение».

Она недвусмысленно посмотрела на меня и произнесла:

«Более не тревожься так обо мне, это раздражает».

Хаджикано повернулась ко мне спиной и побежала. Я быстро схватил её за руку и задал свой последний вопрос.

«Я слышал от выпускницы Средней школы Митсубы о твоей учёбе там».

Наши лица были настолько близко, что я видел, как расширяются её зрачки.

«Что произошло за те четыре дня прошлым летом?»

Это был довольно рискованный поступок. Вообще я хотел спросить об этом осторожно только после того, как медленно освобожу её сердце от тревог и уберу как можно больше препятствий. Вываливая сейчас всю суть, я могу не только не получить ответ, но и сделать её ещё более подозрительной. Но у меня закончились варианты. В любом случае, этот вопрос, кажется, её встряхнул. Другой возможности поговорить об этом, скорее всего, и не выдалось бы.

В конце концов, этот вопрос заставил её проявить нечто, похожее на эмоции.

Однако одни из худших.

«…Почему бы тебе просто не оставить меня в покое?!»

Она мигнула пару-тройку раз, пытаясь сдержаться, но по щеке всё равно покатилась слезинка. Сразу после этого её будто прорвало: слеза за слёзой стекала по её лицу. Она отвернулась, пряча от меня лицо и вытирая щёки руками. Казалось, эти слёзы её саму сбили толку.

Я смотрел на это и полнился виной. Я будто стал самым ужасным негодяем в тот момент.

Мне подумалось, что, сколько бы я ни бился, всё, что я могу — только причинять ей боль.

Хаджикано ушла, словно сбегая от меня, и я не пошёл за ней. Она осознавала, что я стараюсь ради неё и солгала, чтобы на меня не навесили ложных обвинений. Я чётко удостоверился, та Юи Хаджикано, которую я любил, до сих пор живёт внутри неё. Она посмотрела мне в лицо и изо всех сил постаралась быть честной. А затем отвергла меня.

Что ещё я мог сделать?

Будь я чуть спокойней, может, я бы не пропустил, как размывается от слёз её плачущая родинка. Может, я бы заметил, что, вытирая лицо, она смазала то пятнышко, нарисованное стирающимся маркером.

Но этого не произошло. Я не смотрел прямо на неё, пока она плакала. Если бы я вглядывался в её лицо дольше пяти секунд, я бы сошёл с ума. Меня настолько выбило из колеи, что родинка совершенно выпала у меня из головы.

Касай окликнул меня, пока я застыл там, в коридоре. Он вышел из учительской, увидел меня и поманил обратно тихим: «Фукамачи».

Я стоял у его стола и с безразличным выражением лица его слушал.

«Сперва я должен за кое-что извиниться. Я разведал про ваши с Хаджикано отношения в начальной школе».

Он наклонился ко мне: «Видимо, вы всё же были хорошими друзьями, как ты и сказал. Прости за то, что сомневался в тебе».

Я апатично покачал головой: «На вашем месте я относился бы к себе столь же подозрительно».

Он достал носовой платок, чтобы вытереть пот со лба, и убрал обратно. Затем поджал губы, вдохнул, затем скрестил руки и откинулся на стуле.

«Я осторожно наблюдал за тобой минувшие три недели. Без веских на то оснований я ждал, что однажды ты ошибёшься и покажешь свою истинную натуру. И я пришёл к выводу, что ты не из тех людей, что могут стать причиной сильного недовольства. …Поэтому теперь я всё меньше и меньше уверен в этом. Почему Хаджикано сказала, что не хочет учиться с тобой в одной школе и что ненавидит тебя так, что не в силах вытерпеть? Но тогда зачем она вмешалась в твой разговор с Эндоу и протянула тебе спасительную соломинку? И вообще, почему она перешла в нашу школу из Митсубы? Слишком много неясностей».

Как мне показалось, он не ждал от меня ответов на эти вопросы, потому я просто кивнул в ответ.

«И даже если мы получим ответы, уже слишком поздно. Не думаю, что ты, Фукамачи, в этом замешан, не теперь. В любом случае, всё решено. Я сообщу всем после летних каникул, но тебе скажу заранее».

«О чём вы говорите?»

«Хаджикано уходит из Первой старшей школы Минагисы».

По словам Касая, Хаджикано приходила сегодня в учительскую заполнить документы для перевода. Её мать тоже здесь была до меня. Я пришёл, когда они уже хотели попрощаться, всё обсудив. Касай покинул своё место, чтобы сопроводить меня к Эндоу, и Хаджикано ожидала его возвращения. После того, как он вернулся и беседа состоялась, она уже собиралась уходить, но заметила, что меня расспрашивает Эндоу, и, колеблясь, пришла ко мне на помощь.

Я поблагодарил Касая и ушёл, после чего долго шатался около школы без цели. Под тёмно-синим сумеречным небом всё казалось особенно тусклым. Перед моим взором то появлялось, то исчезло плачущее лицо Хаджикано, и каждый раз я чувствовал, что весь мой решительный настрой медленно но верно уходит.

Чем усерднее я пытаюсь поспеть за ней, тем дальше она от меня убегает. И теперь она решила уйти далеко-далеко. Не знаю, куда, но явно туда, куда мне ходу нет.

Каково это — превращаться в пену? Я представил. Скорее всего, это не больно. Грань существования становится тонкой и размытой, постепенно растворяясь в волнах. Я чувствовал, что нет более подходящего способа умереть для человека, потерявшего свою любовь и потому находящегося в глубинах отчаяния.

На тот момент я, конечно, не так реалистично воображал свою смерть. Только через полмесяца я увижу, как человек растворяется в пене.

❈

Идти сразу домой не хотелось, поэтому я прошёл мимо своего дома. Ноги оживлённо несли меня куда-то. Моё бесцельное блуждание мимо перекрытой улицы по длинному холму, утыканному барами и закусочными, завершилось неожиданной встречей.

Пока я рассматривал бумажные фонарики, освещающие яркие и безвкусные вывески магазинов, мне показалось, будто меня кто-то позвал. Я огляделся, но никого, а тем более говорившего, не увидел. И только я решил, что это были голоса из какого-то магазина, я чётко услышал, как кто-то прокричал моё имя.

Я посмотрел вверх и встретился взглядом кое с кем, кто глядел на меня с веранды второго этажа одного из баров. Хинохара сказал ждать здесь и ушёл внутрь. Пару мгновений спустя свет наверху погас. Я сел на бордюр и стал ждать, пока он спустится.

Юуя Хинохара был моим другом в средней школе. В ночь после выпускного, когда произошла стычка между без году неделя работниками и будущими старшеклассниками, он присутствовал там. Он, как и я, выступал со стороны старшеклассников.

Хинохара пошёл в Южную старшую школу Минагисы, чуть менее уважаемую, чем Первая старшая, но он поступил туда просто потому, что ему было решительно всё равно, куда идти. Хотя он был гораздо умнее меня, он не стремился в Первую старшую Минагисы, потому что его волновало лишь то, чтобы до школы было недалеко добираться.

Не мне, конечно, говорить, но Хинохара был странным парнем. Его оценки за контрольные обыкновенно были ниже среднего, но он поражал всех, в конце триместра получая 90% результат по всем предметам. Никто не подозревал его в жульничестве, и к концу его второго года учителя признали великую силу его дремлющих способностей. «Какая досада, — говорили они в унисон, — если бы он серьёзно подходил к занятиям, он был бы лучшим в классе».

Хинохара — человек, который не был заинтересован в улучшении своих отметок или проявлении своего ученического потенциала — лишь единожды поведал мне причину того, почему он мало что воспринимает всерьёз.

«Я хочу, чтобы каждый прочувствовал этот вкус противоречия, — сказал он низким, гулким голосом. — Хочу, чтобы они узнали во всей полноте, что кто-то может вызубрить за три дня то, на что они потратили месяц».

«То есть, ты просвещаешь их?» — спросил я.

«Можно и так сказать. Если по существу… Давным-давно жила-была женщина среднего ума, думавшая, что она прекрасна. Однажды она встретила девушку настолько великолепную, что не смела сравнить себя с ней, и это так поразило её, что ей захотелось обойти весь мир и перебить все зеркала. И что же, ты думаешь, она сделала?»

«Заставила красавицу съесть отравленное яблоко».

«Тупица, — фыркнул он, — очевидно же, что она начала работать не только над тем, как она выглядит, потому что ей показали, что у неё есть конкурентка, которую она не сможет победить честно и справедливо. Я хочу помочь остальным понять это».

Он был человеком, который мог произнести подобное, не дрогнув и мускулом на лице.

Если действовать методом исключения, Хинохара был самым близким мне человеком в средней школе. Нам обоим не было интересно тусоваться с ЗОЖниками, но это определённо не значит, что мы чувствовали себя как дома в компании хулиганов. Где бы мы ни находились, нам казалось, что мы находимся не там, где надо. Вполне естественно, что это нас сблизило.

По нашему молчаливому согласию я ничего не ждал от него, а он — ничего от меня. Мы объединились, чтобы вместе преодолевать школьные будни, скучные или порой доходящие до абсурда, и нас в самом деле радовало то, что мы были друг другу просто "приятелями".

«Прости, что задержал, — услышал я Хинохару, а затем увидел, как он спускается по старым стальным ступеням у стены. Он был легко одет: выцветшая футболка, обрезанные джинсы, чёрные пляжные сандалии. Он подошёл ко мне и шутливо ударил кулаком мне в грудь. — Сколько лет, сколько зим. Всё хорошо?»

«Средне», — я схватил его кулак и оттолкнул обратно.

«Что с лицом? Куда делась родинка? Сделал операцию или что?»

«Сама сошла. Монгольские пятна же проходят, когда вырастаешь».

Он согнул руки в локтях и закинул за шею. «Печально. Я считаю, раньше было лучше. Можно сказать, что-то в этой родинке было клёвое».

«Спасибо, но теперь я живу обычной жизнью старшеклассника, и эта "клёвость" мне ни к чему».

«Обычной жизнью? Ты?» — спросил Хинохара с подозрением во взгляде.

«Да, совершенно обычной. Я с апреля никого не бил, и никто не бил меня. Даже не напивался в подсобке и не курил на аварийной лестнице. Просто мирная школьная жизнь, ничего такого».

Конечно, вполне так "обычная" жизнь, если опустить подробности, связанные с моим пари. Но вдаваться в объяснения Хинохаре надобности не возникало. Он воспримет это как какой-нибудь сложный прикол.

«Наш Ёсуке Фукамачи наслаждается школьной жизнью, как нормальный человек…» — кажется, Хинохару это сильно впечатлило.

«А ты как, Хинохара? Так же, как и всегда?»

«Как бы объяснить… — сказал он, почесав лицо. — Ну, мне бы хотелось, чтобы ты тоже меня выслушал. Раз уж ты блуждаешь здесь в этот час, смею предположить, у тебя полно времени?»

Не дожидаясь ответа, Хинохара сдвинулся с места. Я же, особо не задумываясь, последовал за ним.

Он привёл меня на парковку перед комплексом многоэтажек, обнесённым высоким забором. Он не сказал, что это наша цель, и, казалось, просто завернул сюда, чтобы срезать путь, поэтому я не был начеку. Я слышал низкие голоса, доносящиеся из угла, но в этом городе школьники, шатающиеся ночью по улице, не были редкостью, и я не придал им особого значения.

Когда же я понял, кто они, было уже слишком поздно.

Хинохара подтолкнул меня в их сторону. Те четверо, что сидели на корточках и разговаривали, тут же посмотрели на меня и злобно заулыбались.

«Этим парням не терпелось увидеться здесь с тобой, — сухо рассмеялся Хинохара. — Не думал, что просто так наткнусь на тебя. Ты избавил меня от поисков».

Я почесал затылок и попытался вспомнить имена этих людей, которых я давненько не видел. …Слева направо: Инуи, Ногияма, Митаке и Харуэ. Эти четверо были теми почти что работниками времён драки в день выпускного.

Я знал, что тот день стал причиной их недовольства. Весной они должны были как-нибудь позвать меня или просто подкараулить вне дома, но меня положили в больницу, и я так их и не увидел. С того дня прошло четыре месяца, поэтому я решил, что их гнев поубавился. Но я недооценил то, как глубоко засела в них обида.

Было бы понятно, если бы Хинохара также оказался их мишенью, но он, видимо, был на их стороне. Я предположил, что ему сказали, что пощадят его, если он приведёт меня. Хинохара был из тех людей, которые запросто сдадут друга, чтобы спасти собственную шкуру. Он был эгоистом, а может, просто равнодушным человеком.

«Не виделись с самого выпускного, хах, — заговорил самый высокий из них, Ногияма. — Ходили слухи, что ты всё это время лежал в больнице».

«Ага, я попал в аварию ночью после выпускного, как ушёл. Так что у меня были очень длинные весенние каникулы».

Ногияма рассмеялся, а те трое вслед за ним. Кажется, отношения меду ними четырьмя не изменились. Как и во времена средней школы, Ногияма явно превосходил остальных.

«Знаешь, что случится после?» — спросил он.

«Не знаю. Может, мы пойдём и напьёмся, чтобы позабыть былое?»

Ногияма вновь захохотал, а остальные поддержали. Хинохара остался безэмоционален, но я сомневался, что он заступится за меня. Такой уж он человек. Я остался один на один с этой проблемой.

Ногияма взял металлическую биту у одного из своих приспешников и после нескольких пробных взмахов приблизился ко мне, подтолкнув её к моему подбородку.

«Должно быть, ты рад, что получил такую длинную передышку, а? Я хочу своими ушами услышать, что ты слёг в больницу. Потому что, если счастливы мои друзья, счастлив и я. …Об этом вот я думаю. Как насчёт того, чтобы продлить и летние каникулы?»

Он самодовольно усмехнулся, а оставшиеся трое загоготали.

Я оценил ситуацию. Один против четырёх. Учитывая настрой Хинохары, один против пяти. У одного из них бита. Я не мог даже вообразить, что возможна моя победа. Будет лучше наплевать на свою гордость и убежать, но они уже приближаются, зажимая меня в углу парковки.

Остаётся только подготовиться к худшему, подумал я. Сопротивляться по мере сил и положиться на удачу…

Тогда-то и случилось это.

«Фукамачи?»

Я не увидел её из-за спин стоящих передо мной парней, однако не сомневался насчёт того, кто это сказал.

Ногияма медленно обернулся. Я ощутил, как мурашки пробежали у меня по спине.

Чигуса, одетая в школьную форму, встревоженно смотрела на меня.

Почему она на улице в такой час? Я перебрал все мысли у себя в голове и вспомнил, что мы договорились сегодня встретиться на летнем фестивале.

А теперь о плохом.

«Ясно», — произнёс Ногияма, будто бы что-то поняв. Он был достаточно проницателен, чтобы сразу сказать, какие у меня с ней отношения.

Он повернулся обратно ко мне и улыбнулся, исказив лицо. Словно его прельщало то, что вот-вот должно было произойти.

Ситуация переменилась. Не было времени колебаться. Действовать нужно было настолько быстро, насколько возможно. Появление Чигусы отвлекло их и застало врасплох, подарив мне один единственный шанс.

Только Ногияма велел остальным: «Эй, расправьтесь с ней там», — я перешёл в атаку. Прицелившись в мгновение, когда он отвернулся от меня, я врезал ему по носу. Лишь он упал назад, я наступил на его запястье, отобрал биту, развернул её и ткнул ему прямо в солнечное сплетение. Он и так уже извивался, зажимая обеими руками нос, а это так вообще обездвижило его.

Заслышав вопль Ногиямы, остальные трое, направлявшиеся к Чигусе, наконец заметили шевеление позади себя. Они рванулись и попытались напрыгнуть на меня, но я остановил их битой, а затем нанёс ещё один сильный удар Ногияме по голени. Он заорал от боли. Мне стало жаль его, но перспектива драки "все на одного" вроде этой вынуждала сперва обезвредить лидера. Чтобы сломить волю шестёрок, отделив их от главаря, нужно заставить их просто наблюдать. Поэтому я не должен колебаться.

Подняв взгляд, я увидел безучастно стоящую Чигусу. «Что ты творишь?! Убирайся оттуда!» — велел я ей, и она кивнула, но не сдвинулась ни на шаг. Может, она и рада была бы сбежать, но не могла.

В завершение представления я пнул Ногияму в бок, а затем кинул биту в сторону тех троих, застывших в ужасе. Она громко ударилась об асфальт. Заметив, что никто не собирается её поднимать, я присел на корточки, глубоко вдохнул и посмотрел вверх.

«Ну что, закончим на сегодня?»

Я льстиво и слегка дерзко улыбнулся. Естественно, я просто блефовал. Если бы на меня разом накинулись все трое, я ничего не смог бы сделать.

«Если вы не удовлетворены, можете бить меня этой битой, пока не полегчает. Тогда мы сможем назвать это ничьей».

Они переглянулись, затем посмотрели на свернувшегося и подрагивающего от боли Ногияму. Двое подняли его с земли и, не спуская с меня глаз, молча ушли.

В конце остался один Хинохара.

«А ты чего?» — спросил я его, почёсывая затылок.

«Да нет, ничего, — пожал он плечами. — Мне просто сказали привести тебя. …Чувак, ну и шоу ты тут устроил. Мне всегда нравилась твоя решимость».

Хинохара взглянул на Чигусу. Она всё ещё стояла на том же месте, где я окликнул её. Он подошёл к ней, сказал: «Прости, что вовлекли тебя в это», — и удалился в противоположном направлении. Возможно, причина, по которой эти трое так просто сдались, связана с затяжным ожиданием того, что Хинохара придёт мне на помощь.

Только он пропал из моего поля зрения, я тут же с облегчением осел на землю и закрыл глаза. Какая удача. Всё так гладко прошло, что казалось ничем иным, кроме как чудом. В следующий раз я определённо не буду вновь обыгрывать этот способ.

Когда же я открыл глаза, Чигуса смотрела на меня сверху вниз.

Её глаза не выражали никаких эмоций. Словно она смотрела не на меня, а сквозь, будто бы рассматривая узор на заборе позади.

«Кто эти люди?» — спросила она.

«Друзья со средней школы», — честно ответил я.

«Со средней школы, говоришь… Если подумать, я никогда не спрашивала, откуда ты перевёлся, Фукамачи».

«Теперь ты можешь догадаться».

Я рассмеялся, что странно. Каким-то сухим смехом.

Ощущение удара по Ногияме всё ещё оставалось на моих пальцах. Я сжимал и разжимал ладонь, чтобы прогнать его, но это непристойное возбуждение не сходило так просто.

«Из Средней школы Южной Минагисы. Как и гласят слухи, там полно никчёмных людей вроде меня и тех парней».

Чигуса на мгновение задумалась.

«Я пару раз слышала о тамошних учениках, которые собирались в руинах на окраинах. Это те твои знакомые?»

«Не просто знакомые. Я был среди них».

«Раз так, — заключила Чигуса без особого удивления, — значит, ты, Фукамачи, плохой человек».

«Да, именно, — я приподнял уголки губ. — Больше нет вопросов?»

«Никаких», — кивнула она.

Я подумал, что теперь Чигуса тоже возненавидит меня. Этого невозможно избежать. Даже если бы я поступил так, чтобы защитить её, это без сомнений выглядело нагло и жестоко.

Но, по существу, этого исхода я и хотел. Я непроизвольно жалел Чигусу Огиэ. И мне казалось, что она относится ко мне так же. Поэтому-то её ненависть ко мне казалась мне необходимой.

31-ое августа — так подумать, это последний день летних каникул. Если я не расшевелю сердце Хаджикано к тому времени, то превращусь в пену морскую. Если я как друг внезапно исчезну, Чигусу это как минимум опечалит. Чем крепче наши отношения, тем более острую боль она испытает.

Поэтому, прежде чем время истечёт, лучше бы, чтобы меня возненавидели. Если же к 31-му августа я существенным образом иссушу теплые чувства Чигусы ко мне, то тогда, даже если я обернусь пеной, её не будет разрывать на части. Может, она подумает что-то типа: «Мне следовало быть с ним милее», — но зато избежит значительных ран.

Я всё пытался придумать, как мне разочаровать её. Так что, если рассматривать с этой стороны, Ногияма и его приспешники спасли меня. Не было более честного пути впасть Чигусе в немилость. Я доказал ей, что Ёсуке Фукамачи вовлечён в сомнительные заварушки и не чуждается жестокости, если до неё доходит. Чигуса наверняка станет презирать меня за это. И слава богу.

Я вынул сигарету из кармана и поджёг. Я задержал вдох в лёгких, а затем медленно выпустил.

Чугуса наблюдала за этим, и бровью не поведя.

Когда же сигарета сантиметра на два обратилась в пепел, она разорвала молчание.

«Что же, я решила насчёт моей "просьбы"».

Я мигнул: «А, да. Я же пообещал».

Я ошиблась в тебе. Прошу, не заговаривай больше со мной.

Определённо, это она скажет, подумал я.

«Фукамачи».

Чигуса вдруг расплылась в улыбке.

«Пожалуйста, сделай меня плохой».

Это была ночь 31-го июля.

Сигарета выпала у меня изо рта прямо на асфальт, выпустив крошечный фейерверк.

???

(1) Криптиды — животные, существование которых не доказано (например, Йети, Лохнесское чудовище, Чупакабра и т. п.).

(2) "Большая волна в Канагаве" (яп. 神奈川沖浪裏 Kanagawa oki nami ura) — известная гравюра японского художника Кацусики Хокусая.

(3) Вакамэ (ундария перистая) — вид бурых водорослей. Имеет сладковатый привкус.

(4) Японские иероглифы могут транскрибироваться с помощью слоговой азбуки — каны.

(5) Персеиды — метеорный поток, ежегодно наблюдаемый в августе.

Глава 6: Там, откуда я звонил

В Первой старшей школе Минагисы было установлено правило об общем посещении её первого августа. Прийти к 9-ти утра, получить огромный лист с поручениями от учителя, затем передохнуть тридцать минут. После, в 10 утра, начиналось выступление директора в спортзале. Как только оно закончится, можно вернуться в свой класс, и начинается самое излюбленное учениками занятие: обсуждение культурного фестиваля. Мероприятия от класса, распределение обязанностей, время следующей встречи (если необходимо) — всё это должно решиться в течение дня. От класса к классу время обсуждения может варьироваться: оно может идти до 7-ми вечера — времени, когда школа уже закрывается.

Речь директора, что довольно удивительно, заняла менее десяти минут. Вернувшись из душного разогретого зала, наполненного потными телами школьников, в кабинет, когда классу уже не терпелось начать подготовку к фестивалю, я наклонился к месту передо мной и заговорил с Чигусой.

«Это надолго, так что давай слиняем».

Она пару раз мигнула и усмехнулась.

«Через десять минут около ворот», — прошептал я.

Чигуса быстро собралась и совершенно непринуждённо выскользнула из класса. Несколько глаз заметили её смелый побег, но она была настолько естественна, что, казалось, все свидетели по-своему оправдали его.

Только один человек питал насчёт этого сомнения — Нагахора, сидящий в стороне: «Она плохо себя чувствует? Огиэ никогда рано не уходит».

«Может, — грубо ответил я, — а может, обыкновенная диверсия».

«Да не может такого быть! — Нагахора рассмеялся, изогнув бровь. — Кого это слово меньше всего касается, так это Огиэ».

«Полагаю, всё так», — согласился я, после чего взял сумку и встал.

«Воу, только не говори мне, что ты тоже рано сваливаешь?»

«Я плохо себя чувствую».

Увильнув от его подозрений, я вышел из кабинета. Опасаясь наткнуться на сотрудников школы, я спустился по лестнице в коридор, ведущий к спортзалу, положил сменку в ящик, взял первую обувь в одну руку и вышел из школы, обходным путём миновав учительскую.

Хотя Чигуса первая покинула класс, к школьным воротам она подошла позже меня. Увидав, что она заметила меня, я ощутил, что это как-то неправильно… я не знаю, как описать. Не могу сказать, что именно я почувствовал.

«Прости, я опоздала», — сказала она, запыхавшись.

Мы шли вместе. Из окон слышались смех и болтовня.

«Я впервые ухожу из школы посреди дня».

«Всё равно ты приходила туда столько раз, что и не счесть. Прогульщики остаются в выигрыше».

«Какой же ты плохой, Фукамачи, — вставила Чигуса, найдя это слишком забавным, чтобы хранить в себе. — Итак, куда мы можем направиться?»

«Кто знает. Я до сих пор думаю».

«Тогда давай присядем и подумаем об этом вместе».

Мы подошли к автобусной остановке неподалёку. Она была крытая, а значит, была идеальным местом, чтобы немного поразмышлять, скрывшись от солнечных лучей. Автобус приходит только раз в час или два, так что нас не примут за пассажиров, и мы не причиним неудобств водителям. На стенах между железными листами были щели, но постеры и объявления о подержанных машинах и потребительских займах закрывали их, подобно мозаике.

Наблюдая за Чигосой, сидящей с вытянутыми ногами, я наконец понял, что упустил из виду ранее. Её юбка была короче, чем обычно. Их предусмотренная длина — как максимум 15 сантиметров выше колена, и большая часть учениц Первой старшей Минагисы соблюдает это правило. А для Чигусы, которая практически никогда не нарушала правил касательно формы, это было неслыханно.

До этого я никогда не задумывался об очаровании коленей, а только классифицировал их на толстые и тощие. Но когда я увидел колени Чигусы, мне пришлось переменить ход своих мыслей. Колени точно так же, как нос, рот и глаза, могут определять человека. Разница всего лишь в несколько миллиметров настолько сильно изменила впечатление, обнажив эту её изящную, но выразительную черту. Её колени были прекраснее всех, что я когда-либо видел. Их идеальная плавная кривая напоминала собой аккуратно изготовленную фарфоровую вазу.

«Ещё один способ "разочаровать собственных родителей"?» — спросил я, разглядывая их.

«Ах, так ты заметил, — Чигуса поставила на себя сумку, отгораживаясь от моёго взгляда. — И правда. Я укоротила её. Теперь мне неспокойно».

«Действительно ново видеть тебя такой».

«Прости, они отвратительны…» — всё ещё держа сумку, она кивнула несколько раз, подобно клюющей птичке.

«Будь увереннее. Вообще, у тебя хорошие ноги».

«Ты думаешь?.. Спасибо большое».

Всё ещё кивая, она нервно поблагодарила меня, но сумки с колен не убрала.

«На третьем году средней школы я кое-что поняла. Я была человеком посредственным, которого легко заменить, как не столь важную деталь на картине».

Ночью, когда на меня напал Ногияма, после ухода Хинохары Чигуса попросила сделать её плохой. Подобное стало для меня неожиданностью, ведь я был убеждён, что буду отвергнут. Её слова отдавались в моём мозгу, пока я затаптывал выпавшую из моего разинутого рта сигарету.

Сделать плохой?

«Прости, может, я не совсем понятно выразилась, — Чигуса отвела глаза и почесала щёку. — Я объясню как надо. Хотя это непросто понять так сразу…»

Помаленьку она начала рассказывать. На третьем году средней школы, проходя собеседование, она поразилась мыслью, что не может придумать, как описать себя как личность. Она впервые осознала, что прежде жила лишь так, как говорили ей жить родители, не принимая собственных решений, которые были бы достойны называться решениями.

«Другими словами, я пустышка, — сказала она, словно читая в книге предложение, которое уже недавно прочла. — Не совершаю ошибок, но и успехов не имею. Я могла заменить многих, однако практически любой мог занять моё место. Пускай я кому-то и могла бы понравиться, но никогда не стала бы фавориткой. Такова Чигуса Огиэ».

Она отвела глаза и насмешливо улыбнулась.

«Конечно, это применимо ко многим на определённом этапе, однако моя посредственная сущность стояла во главе. Когда мои подруги говорили о пережитом опыте, я чувствовала себя некомфортно, будто надо мной глумятся. Иногда мне казалось, что меня пытаются застыдить. "У тебя нет жизненного опыта ни в чём, ты никак не можешь описать себя — ну что за пустышка"».

Она похрипывала, вероятно, вспоминая о той боли.

«Вокруг меня было полно людей, которые не имели ничего внутри себя. Средняя школа Митсубы, когда я только поступила в неё, казалась мне сборищем девочек с утомительно скучными жизнями. Кучкой людей, которые доверчиво продвигаются по заранее проложенным рельсам, решая лишь, в какой вагон и на какое место сесть, убеждённые, что принимают жизненно важные решения. Каким-то образом они умудряются считать себя единственными и неповторимыми. Как по мне, всё это выглядит так, будто они условились принудительно описывать друг друга и притворяться людьми с богатым внутренним миром».

Переживая, что столь длинная история может наскучить мне, Чигуса поглядывала на выражение моего лица. Я кивал, выражая интерес и ободряя её продолжить рассказ.

«От подобных взаимоотношений веяло холодком, и я быстро переменила свой выбор касательно старшей школы. Я думала, что что-то может измениться, если я пойду туда, куда хочу. Естественно, родители были против, но мне удалось убедить их различными доводами. Я впервые пренебрегла их желанием. Сердце танцевало в груди оттого, что я сделала первый шаг в своей собственной жизни. …Тем не менее основополагающие её аспекты даже в Первой старшей не изменились. Обычная девочка просто стала обычной девушкой».

На этом моменте Чигуса посмотрела мне в глаза.

«Итак, Фукамачи. Я хочу выбраться из плена стандартов. Я не верю, что чем-то превосхожу остальных, поэтому хочу как минимум заставлять других людей хмуриться, учителей — бранить меня, разочаровывать родителей — разрушить заранее установленную гармонию. Я хочу стать настоящей собой, какой бы гадкой она ни была. Ты поможешь мне с этим?»

Многое в её речи можно было опровергнуть. Хотя бы то, что я не считал Чигусу обыкновенной посредственной личностью и мог бы привести пример того, в чём она лучше других. Что важнее, в мире существует разве что горстка по-настоящему особенных людей, и она совершает ошибку, ожидая помощи от ещё более закоренелого среднячка вроде меня.

Но я проглотил эти слова, как только они пробрались в мою глотку. Чигуса пришла к этому заключению после долгих размышлений. Возражения того, кто знает её меньше месяца, не имеют веса. Если она хочет выбраться из плена стандартов, то это не так плохо. Пусть это и ошибка, вот только ошибка, сделанная в процессе тщательного переосмысления, будет подороже верного заключения.

«Понятно, я помогу, — согласился я, — но что конкретно мне нужно делать, чтобы испортить тебя?»

После некоторого молчания Чигуса заговорила.

«Не возражаю, если всего лишь на день… Относись завтра ко мне так, будто я одна из твоих друзей и средней школы. Я хочу испытать на себе тот нездоровый образ жизни, который ты некогда вёл с ними».

Это будет забавно, подумал я. По правде говоря, мне не хотелось, чтобы Чигуса стала хулиганкой и проводила со мной больше времени, ведь потом сложнее будет расстаться. Но если на день, то ничего. У меня достаточно времени, чтобы после вернуть всё в исходное положение. Если ей будет от этого лучше, то почему нет?

Может быть, она это имела в виду, когда попросила при нашей первой встрече пожелать свободу для неё.

«Ты задумался о чем-то?» — спросила Чигуса, сдвигая сумку с колен в сторону.

Я потряс головой: «Сложно просто так взять и придумать какое-нибудь хулиганство».

«Тогда давай установим парочку ограничений, — сказала она, подняв указательный палец. — Ты когда-нибудь сбегал без разрешения со своими друзьями, когда учился в средней школе?»

«Кучу раз».

«Ты можешь припомнить какие-нибудь дни?»

Я порылся в своих мыслях: «Дай подумать… На втором году, летом, я притворился больным на пятом уроке, чтобы слинять пораньше. Мы ушли с уроков в разное время и встретились за пределами школы, как сегодня».

«Расскажи мне больше о том дне», — набросилась на это Чигуса.

«Мы втихую купили сигарет в автомате, а потом закатили вечеринку в квартире Хинохары. Это тот парень, который перед тобой извинился прошлой ночью, Огиэ. У него дома бар, поэтому у нас было предостаточно выпивки. Тогда мы ещё не понимали, как правильно пить, поэтому просто пили без остановки. Я помню, как парочка из нас опьянела в мгновенье ока и потом вместе бросилась к туалету».

«Здорово. Звучит весело», — улыбаясь, произнесла она с таким видом, будто на неё снизошла мысль.

«Давай поступим так же».

«В смысле?»

«В смысле устроим пьянку у меня дома».

«Ты серьёзно?»

«Да. Всё нормально. У меня дома должен быть алкоголь».

Чигуса встала и выскочила на солнце, которое светило за пределами остановки. Она повернулась и позвала меня:

«Пойдём, Фукамачи».

Пока мы шли по изгибающемуся холму, запах стоячей воды становился всё сильнее. Дом Чигусы был упрятан посреди жилого района.

Я уже догадывался о том, как он выглядит, когда провожал её вчера. Он выглядел как дом обеспеченной семьи и был построен из камня; вокруг подстриженный газон, дорогая сверкающая машина поблизости, гараж с инструментами, а крыльцо отделано со вкусом. Всё на уровне выше среднего, но можно было ясно увидеть, в чём обитатели сего жилища идут на компромиссы. Такой вот дом. Бесспорно он выглядел гораздо богаче по сравнению с моим.

Чигуса провела меня через заднюю дверь. Дом был построен на склоне и имел выходы и на первом, и на втором этажах. Выход на втором, повёрнутый к широкой дороге, кажется, использовался в качестве главного, когда же к выходу на первом — необычно используемому заднему выходу — вела тоненькая тропинка. Он идеально подходил для того, чтобы Чигуса могла проникнуть в дом незамеченной.

Не включая свет, мы осторожно прошли по коридору, стараясь не шуметь, и я смотрел только на спину Чигусы. Изменение значения первого и второго этажа не ограничивалось входами: кухня и гостиная находились на втором, а спальни и детская — на первом. Пусть различий было не так много, но я чувствовал некоторое беспокойство, будто бы ехал по дороге с односторонним движением.

Только после того, как мы зашли к Чигусе в комнату и она заперла дверь, я смог выдохнуть. Там было удобно и имелся кондиционер. «Присаживайся», — сказала мне Чигуса, и я сел на стул рядом с кофейным столиком. Начиная со стула и столика, я заметил, что вся мебель выполнена в тёмно-коричневой цветовой гамме. Может, это излишне спокойная обстановка для шестнадцатилетней девочки. Или девчачьи комнаты и тогда были такими же, как сейчас?

«Я тайно привела домой мальчика, — произнесла Чигуса. — Будет ужасно, если родители узнают».

«Молюсь, чтобы этого не произошло».

«Вдобавок, им оказался бывший плохиш Фукамачи».

«Просто чтобы я знал, что именно произойдёт, если нас найдут?»

«Ничего, правда. Просто будет крайне неловко. Уверена, папа с мамой не будут даже знать, как наказать меня. Подобный поворот событий не обернётся так уж плохо».

«Ну, может, слишком уж правильной семье небольшая встряска пойдёт на пользу».

«Определённо. Так что нет нужды волноваться, Фукамачи».

Чигуса открыла сервант и взяла оттуда две белые чашки, а затем вынула из нижнего ящика три ультрамариновые бутылки. На этикетках были нарисованы русалки и белыми буквами написано "Русалочьи слёзы". Местная выпивка, о которой наслышан каждый житель Минагисы.

«По некоторым причинам моя семья часто получает алкоголь в подарок, но поскольку его никто не пьёт, он только копится. На кухне есть ещё шесть таких. Если хочешь, пойдём».

«Спасибо, но я пас».

Мы наполнили друг другу чашки, сели за кофейный столик и тихо произнесли тост. Залпом осушив чашку, Чигуса нахмурилась и произнесла: «Странный привкус», — однако налила ещё.

«Глядя на красивую упаковку, я ожидала, что вкус будет чище».

«Да, на удивление суховато, — я тоже покончил с чашкой и мгновенно её наполнил, — Ну что, каково это — позволить себе выпить до совершеннолетия?»

Чашка, направлявшаяся к её рту, остановилась на уровне её груди, и Чигуса легонько улыбнулась.

«Очень волнующе».

«Это хорошо».

«…Ах да. Погоди секунду».

Чигуса вновь открыла сервант и положила на кофейный столик маленькую стеклянную бутылочку.

«Используй её как пепельницу. Ты же куришь, нет?»

«Спасибо. Но я нечасто этим промышляю. К тому же, твоя комната провоняет, если я в ней закурю…»

«Пожалуйста, кури. Я тоже хочу попробовать».

Я достал пачку из своей сумки, вытащил две сигареты и протянул одну Чигусе.

«Вакаба», — прочла она на упаковке.

«Третьесортные. Грубые, но дешёвые».

Я подставил зажжённую зажигалку Чигусе, а она робко взялась за фильтр и поднесла кончик к пламени. «Втяни», — объяснил я, и бумага покраснела и затлела.

Вдохнув дым, Чигуса, естественно, закашлялась. Подавив кашель со слезящимися глазами, она презрительно взглянула на сигарету в своих пальцах. Затем попыталась во второй раз и теперь уже медленно выпустила дым без кашля. Я зажёг свою, и мы продолжили тихо курить вместе.

«Думаю, я наконец-то поняла», — произнесла она, подражая мне, пока постукивала сигаретой о край бутылки, чтобы стряхнуть пепел.

«Что ты поняла?»

«Чем это иногда от тебя пахнет, Фукамачи».

«От меня настолько несёт никотином?» — я обнюхал собственную рубашку.

Чигуса хихикнула: «Нет, пахнет слабо, правда. Никто бы и не заметил».

Закончив с сигаретами, мы снова наполнили чашки.

«Ты не должна заставлять себя пить, лады?» — посоветовал я ей, подметив, что она осушила уже третью чашку.

«Ага. Но раз уж я пью, почему бы и не попытаться хотя бы однажды упиться вусмерть?» — и она наполнила четвёртую.

За стеклянной дверью трещали бурые цикады. По сравнению с сиянием снаружи, в комнате было темно и хмуро. Обычный августовский вялый день. Бесцельно беседуя, мы продолжали пить.

Чигуса была крепче, чем могла показаться. Я старался не отставать от неё, но вскоре ощутил, что меня уже мутит.

«Что такое? Фукамачи, спать хочешь?» — необычайно весело спросила она меня: может, это всё из-за алкоголя. В последний раз, когда я смотрел на неё, она сидела напротив, а сейчас находилась сбоку. Может, это я двигаюсь? Порядок событий в моих воспоминаниях поплыл.

«Кажись, я немного пьян», — ответил я.

«Скорее всего, я тоже. Я странно себя чувствую, — вставила Чигуса без тени смущения. — Фукамачи, а, Фукамачи, что обычно происходит, когда люди напиваются?»

«Зависит от человека. Некоторые полностью преображаются, некоторые не меняются вообще. Некоторые — весёлые пьяницы, некоторые — нытики. Дело привычки. Одни начинают читать нотации, другие — становятся милыми до неузнаваемости. Кто-то мирно засыпает, кто-то провоцирует драки, кто-то становится нежным и ранимым…»

«Ну, это я».

Прежде чем я успел ответить, Чигуса повалилась на моё плечо, словно марионетка с оборванными нитями.

«Что это такое?» — спросил я, пряча своё недоумение.

«Моя новая пьяная привычка, — ответила она, не в силах скрыть смущение. — Мне хочется липнуть».

«Эх, Огиэ. Не ты решаешь, как вести себя по пьяни».

«Всё нормально. Я извинюсь потом».

Убеждённый этой непонятной логикой, я зажёг ещё одну сигарету, чтобы скрыть растущее напряжение.

«Фукамачи, ты из тех людей, которые не меняются, будучи пьяными?»

«Не знаю. Раньше я много пил и бросил это дело, но никогда особо не пьянел».

«Это нормально, если ты будешь плакать и кричать. Я не буду возражать, если ты окажешься чувствительным. …Ох, но мне не понравится, если меня начнут поучать».

«Видимо, Огиэ, ты из разговорчивых пьяниц», — пошутил я. Она недовольно потёрлась лицом о моё плечо.

Вскоре веки мои потяжелели. Кажется, я сонный пьяница, безэмоционально подумал я и погрузился в дневную дрёму.

Когда я открыл глаза, солнце клонилось к земле, и в комнате потемнело. Чашки высохли и источали резкий запах.

Я ощутил что-то шершавое на своей щеке. Это тот час же напомнило мне, что я заснул дома у Чигусы. Я быстро вскочил и услышал визг над ухом.

«Д-доброе утро», — смущённо улыбнулась Чигуса.

После обдумывания четырёх-пяти догадок, я понял, в какой ситуации оказался.

Очевидно, я спал, используя её ноги в качестве подушки.

«Я заснул? — спросил я, протирая глаза, чтобы скрыть, насколько взволнован. — Тебе нужно было меня разбудить».

Чигуса тихо откашлялась: «…Просто замечу: ты упал мне прямо на колени».

«Да? — я попытался вспомнить, как уснул, но мои воспоминания где-то обрывались. — Прости. Ноги не онемели?»

«Всё в порядке. Ты лёгкий, Фукамачи», — добавила она с полуулыбкой, пока я мялся.

«Ты просто слишком крепкая, Огиэ».

Я взглянул на часы. Было уже полвосьмого.

Сфокусировавшись на бутылке на столе, Чигуса заговорила: «Ээ, Фукамачи, извини за то, что было».

«Нет, это мне нужно извиняться».

Мы склонили головы, сохраняя молчание. Я хотел было закурить, чтобы заполнить тишину, но передумал и вернул сигарету в карман.

«Нам не помешало бы немного свежего воздуха».

«Да, хорошо. Давай», — согласилась она с видом, который кричал: «Спасибо, господи!»

Вечером жилой район наполнился разнообразными ароматами. Запах еды, принесённый ветром: рыба, суп мисо, мясо с тушёной картошкой — и пены из окна чьей-то ванной расшевелили моё обоняние.

Чигуса шла рядом немного неуверенно. Не то чтобы сильно шаталась, но её слегка водило из стороны в сторону.

«Ты пила, пока я спал?» — спросил я.

«Я думала, ты не проснёшься, Фукамачи».

«Я не виню тебя. Я впечатлён».

«Правда? Скажи мне, если захочешь спать, лёгенький Фукамачи», — задиристо сказала Чигуса.

«Наконец, ночь. Идеальное время для тунеядцев. Какую гадость ты желаешь совершить?»

«Не задирай планку так высоко. Я просто маленькая хулиганка».

Гуляя, не задумываясь о том, куда иду, я заметил, что ноги несут меня туда, куда знают, как пройти. Даже не осознавая того, я направлялся к торговому району. Каким-то образом я ощутил, что необычно много людей идёт в том же направлении. Каждый раз, когда мимо кто-то проходил, до нас доносились запахи дезодоранта и спрея от комаров.

«Интересно, там что, какой-то фестиваль?» — задумалась Чигуса.

«Может, где-нибудь в торговом районе. Да, то есть, они делают такой примерно в это время каждый год».

«Раз уж мы рядом, хочешь пойти посмотреть?»

«Конечно. Не могу придумать, что ещё можно сделать».

Мы пошли вместе с толпой в направлении фестиваля. Хотя торговый район ночью обычно выглядит пустынно и немного пугающе, сегодня он сиял цветами десятков или сотен бумажных фонариков. По обе стороны улицы расположились прилавки, и всё вокруг наводнила молодёжь.

«Так значит в Минагисе больше одного летнего фестиваля», — с интересом заметила Чигуса, рассматривая всё вокруг.

«Ага. Тонны людей, — я вытянулся и посмотрел в конец улицы, — но, уверен, летний фестиваль Минагисы собирает в разы больше зевак, чем этот».

Чигуса вздохнула: «Теперь я нервничаю».

Забыв о том, что собирались творить разбой, мы переходили от прилавка к прилавку. Якисоба, сумияки, медовые тофу, фигурные конфеты, сладкая вата, ледяная стружка, лотереи, вылавливание рыбёшек, магазин с масками… Чигуса остановилась у прилавка, где зачёрпывали золотых рыбок, и её глаза засверкали, когда она взглянула на живность, плавающую в белом резервуаре.

Перед ним сидел маленький ребёнок, с серьёзным видом рассматривая золотых рыбок. Когда он сунул в резервуар свой сачок, от него расплылись круги, распугав всех комет (1). Расплывающиеся красные пятна напомнили мне взрывы фейерверков.

«Фукамачи, Фукамачи, тут одна странная».

Я посмотрел в бачок рядом с Чигусой, и там, посреди комет, плавал один толстый риукин (2).

«Что думаешь?.. Как необычно».

Я взглянул на Чигусу в попытке разделить её удивление. Но он была поглощена рыбкой в резервуаре и не заметила.

Я рассмотрел Чигусу в профиль. Пока я разглядывал её улыбающееся лицо в мягком свете лампочки, мне внезапно пришло в голову, какое невероятное счастье, которого я недостоин, было мне даровано. И эта мысль была правдива. Слишком уж поздно растаяло моё сердце, и я начал ценить каждое уходящее мгновение.

Но в то же время мне подумалось, если бы в эти секунды я смотрел на Хаджикано, насколько бы мне было хорошо? Если бы только она улыбалась сейчас рядом со мной, что за чувства меня переполняли бы?

Я почувствовал себя виноватым за то, что игнорирую девушку около меня и представляю на её месте ту, которой здесь нет, поэтому я отвёл глаза от Чигусы и вместо неё повернулся к мальчику, вылавливающему рыбок.

Он умело обращался с сачком. Он готовился поймать одну рыбку, но в последнюю секунду менял угол и нацеливался на другую. Рыбка, которую он избегал, была усыпана белыми пятнышками, словно мукой. Возможно, она была больна.

Я предположил, что он игнорирует эту рыбку не потому, что она скоро умрёт от болезни, а потому, что в ней было что-то пробирающее до дрожи. Он поступал так не из явных предрассудков.

Как похоже на то, как люди сторонились меня, когда у меня было родимое пятно. Не потому, что они думали, мол, у меня генетическое заболевание или злокачественное образование, а потому, что их она слишком пугала, чтобы побудить приблизиться ко мне.

Почему люди, даже если понимают, что это не так важно, сбиваются с пути столь незначительными отличиями во внешности? Когда на деле мы все не такие разные, если глянуть поглубже.

Но в день, когда у людей пропадёт эта глупая привычка судить других только по внешности, красота сотен этих золотых рыбок, плавающих в белом резервуаре, живое чувство, пробуждённое во мне видом лица Чигусы — всё это будет потеряно. Поэтому я не могу выступать против этих поспешных мнений. Если истинная природа человеческой души будет основой для вынесения приговора, наш мир станет ужасно скучным местом.

Чигуса выпрямилась: «Прости, меня они слишком заворожили. Двинемся дальше».

«Ты не хочешь попытаться выловить одну?»

«Нет, я не такой человек, чтобы держать у себя живых созданий».

Обойдя все прилавки, мы купили две порции ледяной стружки и искали место, где сможем присесть и съесть их. Тогда что-то ненадолго появилось в моём поле зрения.

Это что-то предвещало беду. Я быстро схватил Чигусу за руку, чтобы остановить её, и заметался взглядом. Моё предчувствие было оправдано, и за пару метров от себя я увидел несколько знакомых рож.

Инуи, Митаке, Харуэ. Те трое, что попытались напасть на меня вместе с Ногиямой прошлой ночью. Они сидели на бордюре спинами к нам и о чём-то говорили. Ногиямы не было, скорее всего, из-за травм, которые я ему нанёс.

Насколько я смог понять из их разговора, они не искали меня для расправы, а просто пришли насладиться фестивалем. Я выдохнул с облегчением. Это значило, что если они меня увидят, проблемы будут только вероятно.

«Эй, что такое?» — спросила Чигуса с некоторой нервозностью, которая проступала на её лице и в руке.

«Это те парни с прошлой ночи, — тихо произнёс я, выпустив её ладонь. — Не думаю, что они меня ищут, но будет плохо, если нас увидят. Давай сматываться, пока можем».

Чигуса вытянулась и проследовала за моим взглядом: «Вижу. Те трое сидят там?»

«Да. Они нас ещё не заметили».

«Фукамачи, — она взглянула на мою руку, — не возражаешь, если я возьму твоё мороженое?»

«Мороженое? Но это не…»

Прежде, чем я закончил, Чигуса взяла стаканчики с ледяной стружкой и быстро подошла к той троице. Я не успел остановить её, и в следующую секунду она опрокинула стружку на их спины. Изумрудно-зелёная смесь жидкости и твёрдой основы полетела по параболе и врезалась в них. Крича и вопя, они обернулись, но Чигуса не дрогнула и отправила в них порцию лимонной стружки уже спереди. Потом она повернулась на пятках, понеслась обратно и взяла меня за руку, пока я наблюдал за этим в оцепенении.

«Теперь побежали».

Было очевидно, что больше нам ничего не оставалось.

❈

Думаю, мы бежали порядка двадцати минут. Наконец мы остановились на той же торговой улице, с которой начали. Фестиваль был долгим, но теперь фонарики бесследно исчезли, и большинство прилавков было убрано, так что людей осталось мало.

Оглянувшись назад в последний раз, чтобы убедиться, что они не преследуют нас, мы сели на невысокое ограждение и перевели дух. Моё сердце билось, как только что пойманная на крючок рыба, и пот с тела катился градом. В тугой пропитанной потом форме было противно находиться.

Я не осуждал Чигусу за столь необдуманный поступок. На деле я испытывал уважение к её действиям. Вид того, как они взбесились, когда их обсыпало ледяной стружкой, захватывал, да и я давненько не испытывал волнения, сбегая от преследователей.

«Когда в следующий раз задумаешь что-нибудь двинутое, сперва меня предупреди».

«Прости», — произнесла Чигуса, задыхаясь.

«Но было неплохо. Оживляюще. Демонстративно».

«Серьёзно? Ладно», — её взгляд заулыбался, но голова так и осталась опущенной.

Мне очень хотелось пить. Я упёрся руками в колени и встал.

«Пойду куплю чего-нибудь попить. Оставайся здесь».

Чигуса подняла глаза и молча кивнула. Я подбежал к ярко светящемуся автомату в паре дюжин метров от себя и возвратился с двумя спортивными напитками в синих обёртках. Чигуса попыталась впихнуть мне свой кошелёк. Я отказал, но она настаивала: «Я же испортила твоё мороженое».

Я взял монетку в 500 йен, что она протянула мне: «Ладно, куплю на это что-нибудь для нашего хулиганства».

«Пусть так».

Выпив спортивную воду и выбросив пустые бутылки, мы наведались в супермаркет прямо перед его закрытием и купили фейерверков. Потом мы немного побродили в поисках подходящего места, чтобы их использовать.

«Может, проскользнём обратно в школу, откуда сбежали в полдень, и запустим их где-нибудь на поле? — предложила Чигуса, — Нормальное вредительство, как думаешь?»

«Неплохое», — согласился я.

Проникнуть в Первую старшую Минагисы было просто. Мы прыгали и скакали, перебравшись через ворота, и никакая система безопасности не сработала. Конечно, здания наверняка были закрыты, но вокруг не было никого, кто мог бы отругать нас за то, что мы шатаемся по территории.

Может, я просто привык к школе, полной учителей и других работников, но ночью Первая старшая пребывала в полной тишине, будто бы стены поглощали каждый звук. Зелёная лампа аварийного выхода жутковато светилась по ту сторону окна.

Проходя по гравию за спортзалом, я вдруг вспомнил разговор с Нагахорой в день церемонии закрытия.

«Ребята из плавательной секции иногда без предупреждения тренируются ночью, — сказал он. — Забор настолько низок, что пробраться внутрь не так сложно. Там нет охранников вообще, так что если с твоей удачей не всё так плохо, ты не попадёшься. Эй, Фукамачи, не хочешь проскользнуть туда вместе со мной на летних каникулах? Где ты ещё получишь шанс проплавать ночью в бассейне столько, сколько захочешь?»

«Звучит весело, — кивнул я, — но нужно быть осторожными: ночью в бассейнах ужасно холодно. Сигать в него без подготовки может быть опасно».

Нагахора на секунду задумался: «Звучит так, будто у тебя был опыт».

«Просто случилось узнать. У меня был приятель, который проделал то же самое в средней школе».

Конечно же, это была ложь. Однажды друзья меня позвали залезть в бассейн посреди ночи. Тогда небо весь день было затянуто облаками, и вода была холоднее обычного. Мы запрыгнули в него в одежде, что немного помогло, но через 10 минут у нас посинели губы, и мы разбежались по домам, мокрые насквозь.

«Я не подумал о температуре, — восторженно произнёс Нагахора. — Бьюсь об заклад, ты хочешь выбрать особенно жаркий день. Начало августа подойдёт идеально…»

Тогда дверь класса открыл Касай, и наша беседа прервалась. Как оказалось, то был единственный раз, когда мы обсуждали проникновение в бассейн. С тех пор я совершенно забыл о том, что Нагахора вообще об этом упоминал.

У меня не было особого желания поплавать. Чудесным образом сошлось, что сегодня был самый жаркий день года — идеальный день для ночного плаванья. Воду должны были почистить перед тренировками плавательной секции. Однако со мной не было Нагахоры, но была Чигуса. Я не мог заставить её присоединиться ко мне в этой смехотворной задумке.

Всё же я решил, что пройтись по краю бассейна тоже будет забавно, поэтому пересказал Чигусе всё, что услышал от Нагахоры. И она выразила несравненно сильный интерес к этой дурацкой затее. «Мы просто должны это сделать, так давай прямо сейчас», — возжелала она.

Забравшись на забор меньше двух метров высотой, мы спрыгнули у бассейна. Естественно, темно было хоть глаз выколи, водная гладь отливала тёмно-синим, а дна видно не было. Ветер создавал небольшие волны на поверхности, тихо брызгая через края. Время от времени запах мела — особенность школьных бассейнов — достигал моего носа.

Я снял обувь и ощутил шершавый кафель, не тёплый и не холодный. Закатав штаны, я опустил пальцы в воду, переливающуюся в лунном свете. Она была прохладной ровно настолько, чтобы было приятно. «В самый раз», — сказал я Чигусе, которая сняла туфли с носками и правой ногой рисовала в воде овалы.

Я решительно уселся на край бассейна и погрузил в него ноги до самых коленей. Мои стопы, разгорячённые от бега, полностью остыли и оживились. Силы покинули меня, и я повалился назад на кафель, словно сдувшийся спасательный круг.

Слушая плеск воды, я смотрел в ночное небо. Свет из его единственных источников с парковки не достигал удалённого бассейна, и он, пусть и не сравнится с крышей гостиницы, был неплохим местом чтобы наблюдать за звёздами.

Только я подумал о звёздах, в груди всё сжалось, потому как я не мог избежать воспоминаний об определённом человеке, но я силой вытолкнул её из своих мыслей. Не нужно беспокоиться о том, что уже случилось.

Я услышал звук с конца бассейна. Прежде чем я осознал, что там снимает свою форму Чигуса, я услышал громкий всплеск. Брызги воды ударились о мои щёки, и я поспешно сел.

Сперва я подумал, что она упала туда случайно. Но, заметив отброшенные блузку и юбку, понял, что она прыгнула осознанно. И раз её одежда здесь, это значит, что на Чигусе, которая высунула голову из воды, нет ничего, кроме нижнего белья — если хоть так.

Я был удивлён настолько, что растерял все слова. О чём она, блин, думает?

«Не пугай так меня, — наконец пробормотал я, — я подумал, что ты поскользнулась и упала».

«Мои извинения. Но здесь здорово и прохладно», — ответила она, убирая чёлку. Её белые плечи торчали из воды, и я заволновался, не зная, куда смотреть.

Я остался сидеть на краю бассейна, не настолько храбрый, чтобы плавать вместе с ней. Тогда Чигуса подплыла к кромке воды и протянула ко мне руки.

«Подними меня, пожалуйста».

Я сглотнул и схватил её за руки, пытаясь не встречаться глазами. Но в момент, когда я хотел потянуть, она сама потянула меня. Я попытался устоять на земле, но ноги не послушались, из-за чего я потерял равновесие и упал в бассейн.

В воде было чертовски темно, и я не имел ни малейшего понятия, где что. Некоторое время пробарахтавшись, я нащупал дно, высунул из воды голову и вытер лицо, после чего начал искать глазами Чигусу. Я услышал смех позади себя. «Эй, тебе напомнить, что я сказал насчёт того, чтобы ты говорила мне…» — произнёс я, поворачиваясь, и уткнулся ей в лицо, находившееся прямо перед моим носом.

Наши взгляды пересеклись вблизи.

Я никогда прежде не видел у неё такого выражения: не счастливое, не игривое. Если уж и искать наиболее подходящее описание, то это был взгляд, полный удивления. Вроде такого, который возникает, когда, убираясь в комнате, находишь дорогое сердцу детское фото, которое думал, что потерял.

Последовало затянувшееся короткое молчание. Или же рано прервавшееся длинное.

Я медленно отвёл взгляд и положил руки на бортик бассейна.

«Заглянем в кладовку. Может, найдём что-нибудь интересное».

«Хорошо. Пляжный мяч, например, был бы кстати».

Пусть даже её ответ был совершенно естественным.

Ещё на уроке в июле я обнаружил, что замок кладовки сломан. Среди всякого хлама вроде досок и других приспособлений для плаванья, разделительных дорожек и щёток-скребков, там нашёлся единственный мяч — голубой. Я взял его за клапан, омыл водой и наполнил воздухом. Надув и похлопав по нему, я сделал пару глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, и вышел из кладовки.

Я ужасно сомневался, но то, что Чигуса была в одном нижнем белье, а я полностью одет, было как-то несправедливо, поэтому я тоже разделся и прыгнул в бассейн. Брызги разлетелись во все стороны. Я высоко подкинул мяч, и Чигуса радостно отправилась за ним.

Моя голова поворачивалась, и я вновь видел её белую спину, но пока мы плавали и кидали мяч взад-вперёд, я постепенно перестал беспокоиться об этом. Чигуса, плавающая ночью в бассейне, была слишком прекрасна даже для того, чтобы быть объектом моей мечты. Когда прекрасное переходит определённую черту, оно самопроизвольно отделяется от всего порочного.

Играясь в бассейне, Чигуса множество раз звала меня по имени — Ёсуке. Что необычно, это не казалось странным. Если судить, отталкиваясь от собственных ощущений в момент, когда она впервые так сказала, звать меня полным именем казалось бы более неестественным.

Я также попытался назвать её Чигусой в обратку. Её имя звучало так знакомо, будто бы я уже произносил его множество раз.

«Ещё раз, — попросила она, — позови меня по имени».

И я сделал так, как она сказала.

Чуть позже на углу парковки мы стали развлекаться с детскими фейерверками. Вода ещё стекала с нашей одежды и волос, оставляя тёмные разводы на сухом асфальте. Мокрая рубашка и бельё впитывали тепло моего тела, и мне было немного прохладно. У нас не было свечи, чтобы зажечь фейерверки, поэтому я зажёг два фитиля зажигалкой и протянул один Чигусе.

Пламя добралось до основной части снаряда, и огоньки, один за другим, подобно корням растений, вспыхнули в темноте. Пройдя стадии пиона, сосновой хвои, ивы и хризантемы (3), заряд выполнил свою задачу и упал вниз, тихонько хлюпнув в воду, которая накапала с наших тел.

Мы молча продолжали поджигать фейерверки. Купание в бассейне вытянуло из нас все силы, и мы мало говорили друг с другом, но такая тишина не казалась неловкой.

Когда взорвались два последних фейерверка, Чигуса произнесла: «Фукамачи». Она снова стала называть меня по фамилии.

«Ты сейчас о Хаджикано думаешь, ведь так?»

Я не стал отрицать этого, а спросил её саму: «Почему ты так думаешь?»

Чигуса хихикнула: «Действительно, почему? Ну, часто мои плохие предчувствия оправдываются».

Покорившись, я ответил ей честно: «Твоя догадка верна, Огиэ».

«Видишь, а я что говорила? — шутя произнесла она. — Более того, полагаю, не единожды: когда мы были вместе, Хаджикано множество раз приходила тебе на ум».

«Ага, здесь ты не ошиблась».

«Ты думал: "Ах, если бы рядом со мной была не Чигуса Огиэ, а Хаджикано Юи", да?»

Купол её фейерверка спал прежде, чем расцвёл в полной мере, встретив скорый конец.

«Спасибо за то, что присоединился сегодня к исполнению моих эгоистичных капризов, — произнесла она, не дожидаясь ответа, — я отлично повеселилась, проведя с тобой этот день».

Мой фейерверк всё ещё продолжал гореть.

«Но, Фукамачи, если что-то взаправду разжигает твоё любопытство, если взаправду есть человек, который тебе интересен, прошу, не зацикливайся на мне и разберись сперва с тем, что волнует тебя. Ты ведь до сих пор привязан к Хаджикано, не правда ли? Не потому ли ты забываешь о девушке, которая стоит перед тобой, чтобы подумать о ней?»

Она подняла использованные снаряды, положила их в сумку, застегнула её и постепенно поднялась.

Мы шли до школьных ворот в тишине. Я не мог подобрать нужных слов. Всё, о чём сказала Чигуса было абсолютной правдой, и всё, что скажу я, будет звучать просто как оправдание.

«Ты ведь ещё не испробовал всего, что можешь для неё сделать? — внезапно спросила она. — Ты должен довести дело до конца».

Преодолев ворота, она остановилась. Склонила голову, как бы говоря: «Этого вполне достаточно».

«Сегодня правда было замечательно. Спасибо тебе за прекрасный день».

«Мне тоже было приятно. Хороший день, — мне потребовалась вечность, просто чтобы выдавить это. — Спасибо».

Чигуса улыбнулась, наслаждаясь тем, что услышала: «Скажи, Фукамачи, ты ведь заставил меня пообещать заранее предупреждать тебя, прежде чем сделать что-нибудь сумасбродное?»

«Да», — кивнул я, не догоняя, к чему она это спрашивает.

«Я собираюсь совершить кое-что ещё более странное».

Прежде чем я смог ответить, Чигуса сократила дистанцию между нами, будто бы собираясь упасть, немного приподнялась и нежно прикоснулась губами к моей шее.

Я даже почувствовал, как кровь приливает к голове, заставляя меня краснеть.

«Если я в чём-нибудь смогу тебе подсобить, только скажи, — прошептала она мне на ухо. — Пусть даже придётся строить милосердную перед врагами, я готова на всё, если это будет тебе полезно. И после того, как ты доведёшь всё до логического завершения, если у тебя останется хотя бы капля интереса ко мне… не стесняйся звонить мне в любое время. Я буду терпеливо ждать».

На этом Чигуса покинула меня. Я наблюдал за ней, подобно пугалу, пока она уходила, и, даже когда она пропала из виду, я не мог двинуть и мускулом.

Тогда-то я и понял значение слова "жестоко", которое она однажды произнесла. Всё-таки это была не шутка. Я неосознанно творил с ней ужасные вещи.

Истина, снизошедшая на меня, когда я взглянул на всё с другого угла, меня озадачила. Я интуитивно понимал, что Чигуса как минимум хорошо ко мне настроена, однако и представить не мог, что то было такое явное романтическое влечение.

Её слова повторялись у меня в голове в течение времени, за которое можно было выкурить пять сигарет. Но сейчас я не могу ответить на её чувства.

Кое с чем она попала прямо в яблочко. Я всё ещё не сделал всего, что мог. Где-то в моём сердце заворочалась крошечная надежда.

Подсознательно я продолжал думать об этом. Но сомневался, выпустить ли это на волю. Опасаясь риска изувечиться, пройдя через всё это, я намеренно исключил этот вариант.

Теперь хотя бы раз я должен воспользоваться этим шансом. Выкопать то, что укрыто в глубинах моего разума, направить на это свет и предстать перед ним лицом к лицу.

Вот о чём говорила Чигуса.

Этой же ночью я направился в парк при храме близ Старшей Минагисы. Я постепенно преодолел длинный подъём и сел на качели, где однажды сидела Хаджикано. Проржавевшая цепь громко заскрипела. Кто-то снял её верёвку, свисавшую с перекладины. Может быть, она сама.

Всю ночь я сидел там и думал.

Что я могу сделать?

Что ищет Хаджикано?

К тому времени, как небо стало розоветь, я пришёл к ответу.

❈

Стрёкот цикад проникал даже в закрытую комнату. С их знакомым пением смешалась песня цуку-цуку боши (4), которых я до вчерашнего дня не слышал.

Я уселся на полу свой комнаты, скрестив ноги, и уставился на линии за окном. Две прямые белые полоски в небе делили кусок этого самого неба в оконной раме ровно пополам.

Когда утихли голоса дневных цикад и зазвучал хор ночных, я всё-таки поднял своё отёкшее тело. На столе стоял тяжеленный паровой утюг. Я воткнул вилку, шнур которой исходил из подставки для зарядки, в розетку, повернул регулятор на максимум и стал ждать, пока он нагреется.

Спустя минут десять я ухватился за ручку утюга и повернул к себе плоской частью. Отверстия для пара напомнили мне семена внутри плода. Если подумать, я никогда не рассматривал подошву утюга так детально. Пока я смотрел на эту странную форму, напоминающую разрезанный арбуз, пот со лба скатывался по волосам и довольно испарялся в клубах пара.

Солнечный свет, приходящий с запада, освещал комнату.

Раньше из-за комплекса неполноценности, вызванного родимым пятном, устилавшим половину моего лица, я думал, что не имею права любить Хаджикано. И, если взглянуть с другой стороны, это значит, что если бы у меня не было этой родинки, то она вполне смогла бы меня полюбить.

Но, возможно, это лишь моё предвзятое представление. Это могло бы сработать четыре года назад, но сейчас её исчезновение никак не помогло мне сблизиться с Хаджикано. На деле, более того, оно предотвратило любое продвижение.

В день, когда я пришёл к ней домой, чтобы проверить на истинность то, что сказал мне Касай, в тёмной комнате с зашторенными окнами она прикоснулась к моей щеке и начала царапать её. Словно ища родимое пятно, которое должно было там быть. Может, сейчас Хаджикано действительно нуждается не в человеке, который будет самоотверженно утешать её, а в спутнике с таким же изъяном — какой внезапно оказался схож с моим.

И, когда я пришёл к этому образу мышления, сценарий, составленный женщиной из телефона, сложился воедино и перестал казаться несвязным. Она утверждала, что сделала пари справедливым настолько, насколько могла. Я думал, что мои шансы на успех настолько малы, потому не мог счесть это за правду. Но, может быть, она не лгала, и пари составлено честно. Другими словами, она также подготовила путь к победе и для меня.

Избавление от родинки разрушило преграду между мной и Хаджикано — так я сначала подумал. Но не было ли всё с точностью до наоборот? Неужто её исчезновение разорвало алую нить судьбы, связывавшую нас? Вероятно, истинное содержание пари заключалось не в вопросе: «Сможет ли расцвести невозможная в обычных условиях любовь, если убрать препятствие?» — а в том, сможет ли та женщина я возродить любовь, которую в обычных условиях было бы не вернуть, добавив препятствие.

Самолично отказавшись от лишённого родинки лица, которое я получил на время пари, я смогу продвинуться в своих взаимоотношениях с Хаджикано. Такое положение дел и хотела искусственно создать женщина из телефона. Меня проверяли, чтобы удостовериться, буду ли я вознаграждён девушкой, которую люблю, если откажусь от идеального тела. В таком ключе мне смотреть, да?

Если я прав насчёт этого, тогда мне нужно вернуть утраченное уродство. Я должен доказать этой женщине, что для меня нет ничего важнее Хаджикано.

Мне нужно вернуть своё "родимое пятно" на продолжительный срок, однако обычный синяк заживёт в мгновение ока. Мне нужно было полупостоянное уродство. Поэтому я намеревался использовать утюг.

Там, где прежде была родинка, теперь я намеревался оставить огромный ожёг.

Если бы во мне тогда было чуть больше рассудительности, то я увидел бы, как глупо выгляжу с объективной точки зрения, пытаясь выжечь себе лицо утюгом, чтобы заполучить внимание Хаджикано. Но поджимающие сроки пари и вид смущённой Чигусы прошлой ночью заставили меня осознать, что перспективы у меня далеко не радужные. Вы можете обвинить меня в том, что я душевнобольной. Я был одержим наивным предположением, что сильная боль принесёт нечто большее.

Рука, которой, я держал утюг, обливалась потом и дрожала. Болевой пик должен пройти в первые мгновения. Проблемы будут после. Если я охлажу ожёг слишком быстро и нормально обработаю, он полностью пройдёт. Если же я хочу сделать его "частью себя", какой прежде была родинка, скорее всего, мне придётся не охлаждать и не обрабатывать его как минимум час. Представляя этот час, я чувствовал, как у меня подгибаются колени.

И всё же, я уже принял решение. Медленно, но неизбежно я привык к картине, где я выжигаю себе лицо. Дойдя до определённой точки, я внезапно стал способен свободно принять всё это. Логично, что вы скажете, что я свихнулся с концами. Я закрыл правый глаз и направил подошву утюга, нагретую до нужной температуры, к лицу…

…когда зазвонил телефон.

Если бы этот шум донёсся до меня на десятую долю секунды позже, бесспорно, утюг точно бы обжёг мне лицо. На расстоянии, достаточно близком, чтобы опалить ресницы, моя рука остановилась.

Звон шёл от телефона в коридоре первого этажа. Я не был уверен, но из-за того, в какое время и каким образом этот звук зародился, мне казалось, что это та женщина, организовавшая пари.

Я положил утюг обратно на платформу, сбежал по лестнице и взял трубку.

«Алло?»

Ответа не последовало.

Обычно на этом моменте происходил односторонний разговор, в котором мне о чём-то рассказывали, но в этот раз я ничего не услышал. Однако то, что я никого не могу услышать, не означает, что там никого нет, и я чувствовал, как живой человек дышит на другом конце провода. И этот человек, казалось, тоже тихо прислушивался к моему дыханию.

Молчание продолжалось. И только я, не вытерпев, открыл рот, с внезапностью скрытой дорожки на CD-диске, оставленном на последней записи более десяти минут, человек по ту сторону спросил:

«Кто вы?»

Этот голос не принадлежал той женщине, но тому, кого я прежде слышал.

Мгновение спустя моя голова заполнилась вопросами.

«Хаджикано? — спросил я. — Невозможно, это ты, Хаджикано?»

Я услышал, как она сглотнула. Благодаря этой реакции я удостоверился, что это она.

«Как? — произнесла девушка, которой, как я полагал, была Хаджикано. — Как ты позвонил сюда?»

Эта фраза повторилась у меня в голове. Как я позвонил туда? Как-то странно. Она выставила всё так, будто я позвонил ей.

«Ответь, — сказала Хаджикано, — как ты узнал, что я здесь? Ты рядом?»

Что-то здесь не сходилось. Я привёл свои мысли в порядок и решил, на каких наиболее важных вопросах стоит заострить внимание.

«Послушай, Хаджикано, просто успокойся и послушай, — примирительно начал я. — Ты спросила меня, как я позвонил тебе, так? Ты утверждаешь, что сама ты мне не звонила, а просто ответила на звонок?»

Последовало молчание, использовавшееся, вероятно, для размышлений. Я счёл это подтверждением и продолжил:

«Со мной то же самое. Я был дома и услышал, как звонит телефон, поэтому ответил. И потом я услышал твой голос. Где ты? Не дома?»

«…На станции Чакагава».

«Чакагава?»

«Одна из нефункционирующих станций на ветке, которую перекрыли несколько лет назад. Другими словами, в месте, которые ты не знаешь, Ёсуке, — прямо поведала мне Хаджикано. — Я слонялась по округе, как вдруг зазвонил таксофон. Когда я взяла трубку, услышала тебя. …Что происходит?»

Конечно, я знал причину. Это проделки той женщины, которая предложила мне пари. Пока её методы и намерения оставались неясны, я мог только представить, как она может быть вовлечена в подобное необъяснимое явление.

Я не знал, почему она создала эту ситуацию именно тогда, когда создала. Возможно, той женщине из телефона понравилось, что я намеревался вернуть своё уродство ради Хаджикано. И поэтому она решила подарить мне маленький шанс.

Но, объясняя все эти тонкости, я только сильнее запутаю Хаджикано. Пока я придумывал, как развеять её опасения, она сказала: «Так ты всё-таки не в курсе», — и была готова завершить разговор.

«Стой. Умоляю тебя, не вешай трубку, — взмолился я. — Я хочу, чтобы ты выслушала меня. Ты ведь скоро сменишь школу? Прежде чем ты уйдёшь, я бы хотел кое-что тебе сказать. Это займёт две минуты. Тебе даже не нужно будет отвечать. Просто слушай, о большем не прошу».

Ответа не было. Но звонок не завершился. Я с облегчением уселся на пол и прислонился к стене. Солнечный свет из окна в конце коридора падал на меня, образовывая тень на противоположной стене.

«Как ты знаешь, — начал я, — родимое пятно на моём лице исчезло без следа. Но оно никогда бы не прошло естественным путём. Бесчисленное количество докторов пыталось её вылечить, но умывали руки. Они все говорили что-то вроде: "Просто смирись". Такого типа была эта родинка. …Но месяц назад произошло поворотное событие».

На этом я остановился и прислушался. Всё ещё были слышны тихие шумы, что означало, что звонок пока не оборвался.

«Рассказ в деталях займёт много сил, и, скорее всего, не важно, как я буду объяснять, точно передать то, что я испытал, без возникновения недопонимания невозможно. Итак, я кое-кого встретил, и этот человек свёл мою родинку — однако это дорогого стоило. Пока не выйдет время, я должен буду отдать ему нечто, что дороже всего на свете. Но, естественно, я сделал это по собственной воле, поэтому вся ответственность лежит на мне».

Я неосознанно погладил место, где раньше находилось моё родимое пятно.

«Но… звучит странно, но, по правде говоря, потом я перестал сетовать на свою родинку. Имея её на своём лице шестнадцать лет, я привык к её существованию и даже в некотором роде привязался. И почему я должен буду выплатить столь огромную цену за её исчезновение?»

Глубоко вдохнув, я ответил:

«Потому что я хочу понравиться тебе, Хаджикано».

Когда я говорил это, воздух вокруг меня стал влажнее, и я учуял что-то, похожее на запах раздавленных ягод. За ушами горело, и сердце забилось быстрее. Хотя Хаджикано и не стояла передо мной, я прикрывал рот раскрытой ладонью, чтобы спрятать раскрасневшееся лицо.

«Короче, это я и хотел тебе сказать, — прибавил я. — Однако, судя по твоей реакции, мысль, что ты полюбишь меня, просто если моя родинка исчезнет, была лишь односторонним заблуждением».

Закончив с тем, что хотел сказать, я закрыл глаза и прислушался к её ответу. Звонок всё ещё продолжался, но я не слышал ни звука. Может, Хаджикано на самом деле не слушала меня, притихнув, а оставила трубку болтаться и ушла… Только меня начали захватывать подобные страхи, я внезапно услышал покашливание.

«Ты слышишь меня? — спросила она. — Ты всё ещё здесь?»

Я тотчас ответил: «Я планировал оставаться здесь, пока ты не повесишь трубку. Не важно, как долго придётся ждать».

«Ясно».

Последовало вдумчивое молчание.

«Я не знаю, — сказала Хаджикано с беспокойством. — Я была уверена, что ты жалеешь меня, и поэтому слишком опекаешь. Я решила, что тебе просто приятно видеть у меня ту же проблему, которую имел прежде сам».

«Ну, я не такой человек».

«Ага, значит, показалось».

Её тон не изменился. Пусть так, но в моей голове возник образ улыбающейся по ту сторону телефона Хаджикано.

«Честно говоря, мне и сейчас это в тебе нравится, — признала она. — Мне было тяжело тебя возненавидеть, Ёсуке. И причина, по которой мне не нравилось находиться с тобой… это полностью мои личные трудности».

«Личные трудности?»

«Когда я увидела тебя, то обезумела от зависти, — сказала она с тихим вздохом, будто бы разочаровавшись в себе. — Нет, я ужасно завидовала не тому, что твоя родинка пропала. Просто ты сильный человек, который способен принять своё родимое пятно и зажить обычной жизнью, а я слабачка, которая этого не может и скатилась до такого менее чем за год. Это ранит меня сильнее всего. Когда ты рядом со мной, я постоянно вынуждена признавать это. Ненависть позволила мне создать разрыв между нами».

Хаджикано на несколько секунд замолчала. Каким-то образом я ощутил, как она кусает губы и трёт родинку.

«С такой стороны проблема не столько в родинке. Проблема в моей слабохарактерности, которая позволила единственному недостатку разрушить меня. Теперь, когда я вижу тебя, Ёсуке, моя грудь разрывается от горя».

«Думаю, ты всё ещё неправильно понимаешь меня, — заметил я. — Если ты считаешь, что я принял свою родинку и жил размеренной жизнью, ты ошибаешься. Правда в том, что я загибался от чувства собственной неполноценности. Каждый раз, когда я смотрел в зеркало, думал, как бы было здорово просто переродиться».

Я переложил телефон в правую руку и левой начал играть со шнуром.

«Я преодолел это не один. Тогда ты оказывала не огромную поддержку. Я смог принять свою родинку, потому что ты приняла меня, Хаджикано. Я смог подумать об этом родимом пятне, которое считал уродливым и грязным, просто как о кусочке неправильно окрашенной кожи, только когда ты его коснулась. Настолько значима для меня Юи Хаджикано».

«…Я никогда не думала об этом в таком ключе», — с сомнением сказала Хаджикано.

«Это и неудивительно. Я же старался держаться с тобой как можно холоднее».

«Почему?»

«Я не хотел признавать этого, но я очень хотел общаться с кем-нибудь другим. Более того, я боялся тебя и всех тех, кто понимал, какие чувства я к тебе испытываю. Мне казалось, будто они насмехаются надо мной. "Думаешь, такой, как ты, имеет право любить Юи Хаджикано?" Поэтому, когда я был с тобой, я старался сохранять безразличное лицо».

Да, в моих глазах Ёсуке Фукамачи не мог полюбить особенную девочку. Он был для меня тем, кто никогда не любил и не был любим, кто вечность будет жить в одиночестве.

«Но каждый раз, когда мы разделялись, и ты уходила домой, наши разговоры того дня повторялись у меня в голове, выжигаясь в памяти. В дни, когда случалось что-то особенно радостное, я записывал об этом в свой дневник, чтобы потом перечитать. Это может звучать тупо, но тогда я занимался тем, что впоследствии свергло чувство неполноценности. Даже когда в средней школе наши пути разделились, воспоминания о днях, проведённых с тобой, поддерживали меня, когда мне было больно. Если бы я не встретил тебя, Хаджикано, моя слабая воля когда-нибудь наверняка бы сломалась».

Чуть погодя Хаджикано что-то прошептала.

«…Вот как ты думал».

Сразу после этого я услышал тихое гудение на другом конце.

«Что это за звук?» — спросил я.

«Это телефон. Полагаю, так он предупреждает, что истекает время, — ответила она. — Звонок может скоро прерваться».

«Ох, ясно…»

Я сожалел об этом, но я сказал ей всё, что хотел.

«Спасибо, что не бросила трубку, рад был с тобой поговорить».

И звонок прервался.

Даже после окончания разговора я долго стоял перед телефоном.

Прямо как раньше, я на неопределённое время погрузился в разговор с Хаджикано.

???

(1) Комета — порода золотых рыбок красно-белого окраса с длинным глубоко раздвоенным хвостом.

(2) Риукин — крупная порода золотых рыбок с горбом на спине.

(3) Пион, сосновая хвоя, ива и хризантема — виды эффектов фейерверков, которыми те раскрываются в небе.

(4) Цуку-цуку боши — разновидность цикад, которые появляются в Японии к концу лета.

[[image:/storage/reader-images/4a797f48a4a5f66f77b159a13479568a41415948.jpg]]

Том 2. «Там, откуда я звонил»

«Я не сдвинулся с мёртвой точки, — подумал я. — Даже без этого уродливого родимого пятна я не способен завоевать сердце Хаджикано».

Когда я принял условия "женщины из телефона", она стёрла его с моего лица.

Той ночью мне выпала прекрасная возможность встретиться с Хаджикано. Но, к моему удивлению, на её лице, которое я не видел в течение трёх лет, красовался отвратительный синяк, точь-в-точь как у меня пару дней ранее.

И мне, совершенно запутавшемуся, та женщина сообщила, что если я не смогу влюбить в себя Хаджикано и проиграю пари, меня настигнет та же участь, что и русалочку из сказки Андерсена.

«Я никак не смогу продвинуться, — подумал я. — Даже без этого гадкого родимого пятна завоевать сердце Хаджикано не представляется возможным». "Женщина из телефона" воплотила мою мечту в реальность, но если у Хаджикано не возникнут взаимные чувства ко мне, я погибну, превратившись в морскую пену (1).

???

(1) Такова аннотация к 2-му тому новеллы.

❈

Глава 7: Летний треугольник и квадрат

Дождь, не прекращавшийся со вчерашнего дня, к полудню перестал. Я осторожно ступал по дороге, на которой тут и там сверкали лужи, а мимо меня проносились один за другим дети на велосипедах. Один из них что-то кричал и показывал пальцем на большую яркую радугу. Я остановился и смотрел на неё несколько секунд. Когда же я вновь опустил взгляд, чтобы продолжить идти, детей уже нигде не было видно.

Может, они поехали искать что-то там, где она кончается, подумал я.

Существует поверье, что на конце радуги лежит горшочек золота. Мне оно никогда не нравилось. Меня не прельщает идея того, что под чем-то столь прекрасным зарыто нечто тоже прекрасное. Я из тех людей, которые ожидают обнаружить труп под цветущей вишней.

Просто "красивое" смущает меня. Меня тревожит, что кто-то где-то принял на себя удар, чтобы сохранить эту красоту. Было бы здорово, если бы там, где начинается радуга, оказалось кладбище, думал я. Мне хотелось, чтобы за этим сверкающим семицветьем скрывалась пара тысяч скелетов. Тогда, может быть, я чуть сильнее проникся бы наивной симпатией к радуге.

Во время посещения городской библиотеки я вновь встретился с девочкой, искавшей призраков. Опустив в автомат с напитками 100 йен и выбрав сок, я заметил её, стоящую у другого автомата под зонтиком. Она замерла с монеткой в руке, изучая выбор настолько пристально, будто принимала важнейшее решение в своей жизни. Увидев, что я смотрю, она подняла зонт и взглянула на меня.

«Ах, мистер, — её глаза расширились, и она склонила голову, — добрый день. Как неожиданно встретиться здесь с вами».

«Надеюсь, ты не искала призраков весь день?»

«Ну, во многом вы зря надеетесь, — она приподняла сумку в руке. — Обе книги, которые я сегодня взяла, о призраках».

«Своеобразно», — прокомментировал я.

«Вы ведь думаете, что это глупо? — скривила она губы. — Так давайте. Я же правда тупая. Да и оценки мои ужасны».

«Это была не ирония. Я действительно считаю это своеобразным. Не будь слишком обычной, пожалуйста».

Та девочка некоторое время молча смотрела на меня, но выражение её лица внезапно смягчилось, и она указала на скамейку у дороги, ведущей к библиотеке.

«Если не возражаете, можем мы немного поговорить?»

Мы купили себе соки и медленно попивали их, сидя вместе на лавочке. До меня доносился раздражающий стрёкот цикад из зарослей у библиотеки.

«Кстати, как ты думаешь, каким типом существ являются призраки? — спросил я. — То есть, у людей ведь на них свои взгляды. Некоторые считают, что они просто наблюдают за нами вблизи, а другие — что они обижены, и потому проклинают и убивают людей. Кое-кто также думает, что они не могут вмешиваться в человеческую жизнь — просто существуют. Поэтому я хочу узнать твою точку зрения».

«Вы забыли? Я же сказала вам, что не верю именно в призраков. Только в НЛО, криптидов и так далее, — сдержанно заметила она. — Просто… городок Минагиса щедр на истории о призраках, так ведь? Потому в свободное время я их ищу».

«Тогда спрошу по-другому. Какими бы тебе хотелось, чтобы призраки были?»

Девочка сделала глоток сока и уставилась в небо. Её влажные губы переливались на солнце.

«Дайте-ка подумать… Я считаю, что призраки должны быть страдальцами, ненавидящими живых, разрушающими всё вокруг себя. Такими я бы хотела их видеть».

«Почему?»

«Если бы так и было, жизнь стала бы немножко ценнее, не думаете? — ответила она, всё ещё глядя в небеса. — Если окажется, что все призраки просто мирно наблюдают за живыми, то мне будет немного завидно, и я захочу присоединиться к ним».

«Ах. Имеет смысл».

Возможно, обрадовавшись тому, что я согласился с ней, девочка начала качать ногами под скамейкой.

«Хотя, когда я подрасту, я могу выразить полностью противоположное мнение».

«Чтобы поддержать себя перед приближающейся смертью?»

«Именно, — улыбнулась она, сидя под зонтиком. — Вы хорошо понимаете чудаков вроде меня, мистер».

«Я ничего такого не делаю, просто говорю так, как есть. Если мы понимаем друг друга, то ты, скорее всего, не чудачка. Или, наоборот, я чудак».

«Последнее. Без сомнения», — хихикнула она.

«А, кстати, — сказал я, — забыл сказать. Не называй меня мистером. Мы одногодки».

Девочка уставилось на моё лицо.

«Я думала, что вы на два или три года старше, — промямлила она, блуждая взглядом. — …Но позвольте мне продолжать называть вас официально».

«Позволяю, но почему?»

Она отвела глаза: «Мысль, что я говорю с мальчиком моего возраста, напрягает меня настолько, что из меня вот-вот вылезет мой завтрак».

Я не смог сдержать усмешки: «Понял. Будем считать, что я старше».

«Замечательно, это очень поможет, — она закрыла глаза и вздохнула, а затем воодушевлённо заговорила, чтобы вернуть себе настроение. — Рассказывайте и вы, я хочу услышать вас, мистер».

«Меня?»

«Несправедливо с моей стороны всё время говорить. Расскажите мне что-нибудь».

Я задумался. Я плохо умею рассказывать о себе. Я всегда жил, предполагая, что никого в себе не заинтересую, поэтому накопил гораздо меньше "пунктов о себе", чем нормальный человек.

В конце концов, не найдя стоящих тем для освещения, я решил поговорить о том, что было у меня в голове прямо тогда.

«Чуть позже ночью я пойду смотреть на звёзды».

«Ах, как волшебно. Это увлечение вам подходит».

«Не, это не моё увлечение. Я просто согласился сопровождать».

«Хммм. Звучит весело, — сказала она и скуксилась. — Полагаю, вы пойдёте с девушкой?»

«С девушками и парнем».

«Как я и думала, так много друзей, — её плечи опустились. — Чувствую себя брошенной».

«К сведению, считая тебя, на данный момент у меня всего друзей эдак пять, — объяснил я с болезненной улыбкой. — Эта группа смешанная. Я единственный, кто знаком со всеми из них, и я всегда надрываюсь, чтобы они поладили».

Девочка вгляделась в моё лицо.

«Не похоже, что вам это нравится, мистер. Выматывает, не так ли?»

«Да, смертельно».

Её щёки тут же расслабились: «Потому что вы вошли в незнакомые владения. Хорошее чувство».

«Расскажи мне о нём», — согласился я.

Придя домой, я настроил радио на музыкальную станцию и продолжил читать книги, которые взял в библиотеке. Хотя окна были раскрыты и работали вентиляторы, этого было недостаточно, чтобы высушить мою рубашку от пота. После ужина я принял ванну и сразу же лёг в кровать. В час ночи меня разбудил будильник. Я медленно поднялся, быстро приготовился и вышел на улицу.

Даже посреди ночи по дороге местами стрекотали цикады. Возможно, их запутал свет от фонарей и постоянная жара, и они решили, что сейчас день. Или, может, цикады, которые не могли издавать звуки днём, старались изо всех сил наверстать это сейчас. В последнее время я множество раз становился свидетелем феномена, когда цикады замолкали в самую жаркую часть дня. Думаю, это имеет смысл, и, видимо, даже цикады ненавидят экстремальную жару.

Это лето определённо было ненормально жарким. В новостях докладывали о новых рекордах температур несколько дней подряд, и даже взрослые говорили, что это самое жаркое лето, которое они повидали. Осадки в сезон дождей также составляли меньше половины обычного, в стране возникла нехватка воды, и в некоторых местах по ночам отключали водоснабжение. Скорее всего, все машины скорой помощи, сирены которых я слышал, направлялись к людям, пострадавшим от солнечного удара.

Немного пройдя в одиночестве, время от времени отбрасывая паутину, появляющуюся из ниоткуда, я подошёл к дому Юи Хаджикано. Как и ожидалось, Чигуса Огиэ уже ждала у ворот и легонько помахала мне, как только заметила. Она всегда покорно носила школьную форму на улице, но, вероятно, решив, что она будет выглядеть неожиданно в подобный час, сегодня надела платьице в тонкую полоску.

«Сегодня в обычной одежде, ха?» — указал я на это.

Чигуса взволнованно потянула за рукав своего платья: «Не слишком странно?»

«Нет. Тебе идёт».

«Ясно. Правда?» — улыбнулась она, слегка покачавшись вправо-влево.

Пока мы с Чигусой говорили о наплыве жары, тихо открылась задняя дверь, и появилась Хаджикано. Она увидела моё лицо, затем взглянула на Чигусу.

«Добрый вечер, Хаджикано», — улыбнулась Чигуса, и Хаджикано молча кивнула головой.

Мы втроём направились к гостинице Масукава. Открыв дверь на крышу, мы увидели Юую Хинохару, который пришёл раньше и собирал телескоп. Заметив, что мы прибыли, он просто сказал: «Эй», — а затем обратился к Хаджикано: «Слушай, помоги мне с этим».

Хаджикано встала рядом с телескопом, и Хинохара начал объяснять: «Так, в прошлый раз я научил тебя настраивать искатель (1). Справишься сама?» Она молча кивнула.

Чигуса и я издалека наблюдали за тем, как Хаджикано в тишине настраивала телескоп под наблюдением Хинохары. Чигуса глянула на меня с непонятной улыбкой на губах.

«Как думаешь, почему всё закончилось вот так?»

Да, почему всё пришло к этому?

Я перетряс свои воспоминания, чтобы вспомнить, когда это всё началось.

❈

Вернёмся к тому дню, когда мы с Хаджикано созвонились. Когда таксофон на пустой железнодорожной станции, на которой находилась Хаджикано, и телефон у меня дома начали трезвонить одновременно.

Наконец получив возможность правильно поговорить с ней, я тогда высказал все те чувства, что копил в себе годами. Звонок прервался прежде, чем она смогла на них ответить, но теперь казалось, что наше резкое отношение друг к другу до некоторой степени смягчилось. Я узнал, что Хаджикано на самом деле не ненавидит меня, и дал ей понять, что не просто жалею её. Эти два события стали одним большим шагом вперёд.

Той же ночью, точно в 2 часа, я пришёл к Хаджикано домой. Выйдя из задней двери меньше, чем через пять минут, она увидела меня и остановилась.

Я поднял руку и поприветствовал её, а она посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать. Но в её выражении не было той враждебности и ненависти, что и раньше. Может показаться, что она просто скрывала так своё смущение, но это как посмотреть.

«Что ж, пойдём смотреть на звёзды, как и обычно, — сказал я. — Как в ту ночь, когда был звездопад».

Хаджикано мягко пожала плечами с изумлённым видом и, не ответив ни "да", ни "нет", пошла. Я впервые шёл к развалинам гостиницы, не следуя за ней, а рядом.

Когда она села на стул на крыше и взглянула на небо, я вскользь спросил её:

«Если тебе так нравится смотреть на звёзды, почему ты не пользуешься телескопом?»

«Я хочу, — честно ответила она, — но он дорого стоит».

«А, — кивнул я, затем вдруг кое о чём подумал. — На самом деле у меня есть приятель с довольно приличным телескопом».

Конечно же, Хаджикано за это уцепилась: «…Правда?»

«Да. Не хочешь позаимствовать его?»

Она промолчала. Но если Хаджикано не отказывает тут же, обычно, как мне кажется, это означает согласие. Молчание — это лишь её способ реагировать в ответ.

«Ладно, положись на меня. Я подготовлю всё к завтрашней ночи».

Я не слишком-то в это верил, чтобы говорить честно, но, увидев две падающие звезды, Хаджикано так тихо, что практически не было слышно, произнесла вслух:

«…Спасибо».

«Не за что, — я низко-низко наклонил голову. — Я не ожидал благодарности. Я должен записать это в свой дневник, когда вернусь домой».

«Хм».

Хаджикано недовольно отвернулась.

На следующее утро, потирая заспанные глаза и шагая под палящим солнцем, я зашёл к Хинохаре.

Цветы, стоящие в горшках под навесом магазина, пожухли все без исключения. Только синие и пурпурные бутоны ипомей, обвивающих оконные решётки, казались здоровыми. Зашпаклёванные стены давным-давно никто не красил, и они сплошняком были исчерчены тёмными трещинами. Входная дверь со свисающим бумажным фонариком гласила: "Бар", а на белой электронной вывеске тёмно-синими буквами было написано его название: "Рёв Морей". Уличный кондиционер над окном второго этажа издавал специфический громкий шум.

Было ещё только десять, и цикады звучали сдержанно. Я открыл скрипучую калитку, подошёл к двери с жилой стороны здания и позвонил в звонок. Досчитал до тридцати, затем позвонил снова, но никто не отвечал.

До меня донёсся знакомый шум двигателя позади дома. Я пошёл проверить и обнаружил Хинохару в тесном грязном гараже, возящимся со скутером. Скорее всего, он менял масло: рядом с ним стояла банка из-под него, коробка с гаечными ключами и открытая бутылка воды.

«Нужна помощь?» — спросил я.

Хинохара обернулся и вылупил глаза, когда увидел меня: «Охх, Фукамачи! Редко ты заходишь. …Вероятно, пришёл отомстить за то, что произошло три дня назад?»

«Неплохая идея, — я подобрал из угла разводной ключ и сжал его в ладони, — но я сегодня по другому делу. Хинохара, если я правильно помню, у тебя есть телескоп?»

«Да, есть. А что?»

«Мне нужно позаимствовать его ненадолго».

Он вытер рукой пот со лба.

«Не ожидал. Послушай, это ты так насмехаешься над моими увлечениями, что проявил интерес к астрономии?»

«Не помню, чтобы насмехался над ними. И в астрономии заинтересован не я. Кое-кто, кого я знаю, любит смотреть на звёзды».

Хинохара посмотрел на меня с приоткрытым ртом.

«Прости, но я не намереваюсь отдавать его. Он дорого стоит, поэтому я не позволю каким-то невежам-любителям прикасаться к нему».

На этом он вернулся к работе. Он остановил нагревшийся двигатель, надел виниловые перчатки, открутил дренажный болт и поймал капающее масло бутылкой. Слив старое масло, он затянул болт, открыл крышку масляного насоса и залил из банки новое. Затем закрыл её, завёл двигатель и снова дал ему немного поработать. Я много раз помогал ему с этим в средней школе, поэтому хорошо выучил процесс.

«Мне он очень нужен. Я отплачу тебе. И забуду о том дне. Я буду относиться к нему с особой осторожностью, чтобы не сломать».

«Ты знаешь, как им пользоваться?»

«Я сегодня же начну учиться».

«Приходи ко мне после того, как научишься».

«Мне срочно. Пожалуйста, я серьёзно».

«Нетипично для тебя так выпрашивать, — полюбопытствовал Хинохара. — В этом замешана женщина?»

«Это как посмотреть», — невнятно ответил я.

«Ещё на причину больше, чтобы не давать его тебе. Я не хочу, чтобы мой драгоценный телескоп использовали, просто чтобы привлечь женское внимание».

Я пожал плечами: «Девушка, перед которой я в долгу, сейчас совершенно подавлена. Она обычно запирается в комнате, но ночью выходит, чтобы увидеть звёзды. Видимо, она чувствует себя спокойно, только когда смотрит на ночное небо. Я хочу помочь ей преодолеть её состояние».

Хинохара заглушил двигатель, снял крышку с насоса, протёр её тряпкой, затем вернул на место и проверил количество масла. Убедившись, что его достаточно, он затянул крышку и снял перчатки.

Отведя скутер в заднюю часть гаража, он взял складной столик, прислонённый к стене, и поставил передо мной. Встав на колени перед деревянной столешницей, покрытой вмятинами, он закатал рукава и выставил руку.

«Правила просты, — произнёс Хинохара, — давай решим через армрестлинг. Проведём столько раундов, сколько захочешь. Если ты победишь хоть единожды, тогда я одолжу тебе свой телескоп».

«Армрестлинг? — повторил я. — Как будто у меня есть шанс выиграть».

«Телескоп одалживаю только я. Какой смысл давать тебе преимущество?»

«Правила всё ещё ко мне несправедливы. Я пролежал в больнице с выпуска и до прошлого месяца. У меня всё тело ослабло».

«Тогда сдайся. Я не собираюсь менять свои условия».

Я неохотно встал на колени перед столом и снова взглянул на его руку: и плечо, и предплечье в хорошей форме. Он регулярно их разрабатывает, поэтому они прилично натренированы. Он никогда не занимался в секциях, но в многочисленных физических состязаниях занимал первые места. У меня не было и шанса на победу.

И всё-таки я не мог сдаться, даже не начав. Я положил локоть на стол и взял ладонь Хинохары. Левой же рукой я схватился за угол столешницы.

«Ты готов?» — спросил Хинохара, и я кивнул.

По его сигналу я вложил все силы в правую руку. Она не сдвинулась с места. Без преувеличения, ни на миллиметр. Будто бы его локоть был прикручен шурупами. Хинохара нахально улыбнулся мне. Я только чуть надавил на его запястье, а моё сразу выгнулось. Он же довёл дело до конца одним движением. «Одна победа», — начал он счёт. Вся моя рука онемела, и пот лился с тела градом. «Ну что, второй раунд?» — спросил он.

После десяти раундов моя правая рука стала непроизвольно трястись, и мне плохо удавалось двигать кончиками пальцев. Локоть болел, будто охваченный огнём, и всё от плеча и ниже казалось невообразимо горячим.

Только кисть начала слушаться, я упрямо поставил локоть на стол. Хинохара, убеждённый, что победит, холодно разговаривал со мной в разгар матча.

«Где вы с ней познакомились?»

«С кем?» — поднял глаза и спросил я. Пот со лба скатывался по щеке и шее.

«Девчонка, которую мы вовлекли в разборки с Ногиямой три дня тому назад».

Я попытался внезапно атаковать, пока он говорил, но он предсказал это и тут же оттолкнул меня с ещё большей силой. Я цокнул языком, и затем ответил ему: «Огиэ? Она просто одноклассница. Она сидит рядом со мной».

«Ты идёшь смотреть на звёзды посреди ночи с "просто одноклассницей"?»

«Звёзды? — я повернул шею. — Ох, Хинохара, у тебя сложилось впечатление, что я иду любоваться звёздами с Огиэ? Она здесь совершенно ни при чём. Я занимаюсь этим с другой девушкой…»

Как только я это произнёс, напряжение его руки внезапно ослабло. Я не был уверен, что происходит, но заметил это и использовал все оставшиеся силы, чтобы уложить его руку.

Хинохара ненадолго уставился с любопытством на своё предплечье, которое отказалось работать посреди матча.

«…Обещание есть обещание, — он почесал в затылке. — Ладно, хорошо. Я не хочу этого, но одолжу тебе свой телескоп».

«Спасибо», — сказал я, вытирая пот с бровей и массируя всю правую руку.

«Но у меня есть условие. Если не примешь, мы вернёмся к тому, с чего начали».

«Я приму все условия, — ответил я. — Какое?»

«Когда будешь использовать телескоп, придётся звать меня».

«…Ох, попридержи коней. Это проблематично, — потряс я головой. — Я выучу, как им пользоваться, поэтому не нужно меня сопровождать, пожалуйста».

«Ни за что. Я не позволю».

«Парень вроде тебя напугает её, Хинохара».

«Если она дружелюбна по отношению к тебе, Фукамачи, то и ко мне тоже будет».

«Я с ней давно знаком. Ты — не настолько».

Спор продолжался до полудня, и Хинохара совсем не собирался уступать. Поэтому я решил взять у него телефон и позвонить домой к Хаджикано.

На телефон ответила её старшая сестра Ая.

«Не могли бы вы передать трубку мисс Юи? Если вы скажете, что это насчёт телескопа, она выйдет из комнаты».

«Насчёт телескопа? — повторила Ая, но для неё это ничего не значило. — Ну да какая разница. Я не понимаю, но раз ты так говоришь, Ёччан, то попытаюсь. Погоди секунду».

Меньше, чем через минуту, Хаджикано подошла к телефону: «…Она передала».

«Для начала хорошая новость, — начал я. — После некоторых пререканий мне позволили позаимствовать телескоп. …Однако плохая новость такова, что его владелец не позволит им пользоваться без него. Это не значит, что он плохой или что-то вроде, но я откажу ему, если ты не согласишься, Хаджикано. Так что ты хочешь?»

«Если он одолжит телескоп, мне всё равно», — просто ответила она.

«Ты правда уверена? — надавил я. — Разве это место для тебя не особенное? Ты не против, что о нём узнают чужаки?»

«Я не слишком задумываюсь об этом. К тому же, ты уже знаешь о нём, Ёсуке».

«…Ну, ээ, и правда».

Ошеломлённый тем, что Хаджикано смягчилась намного быстрее, чем ожидалось, я внезапно кое-что понял.

«Если всё с этим в порядке, то могу я взять с собой другую девушку? Тебе может быть некомфортно с двумя парнями, так?»

В ответ Хаджикано промолчала, ни высказывая согласия, ни возражая.

«У тебя ведь в Средней школе Митсубы была одноклассница по имени Чигуса Огиэ?» — спросил я.

«Может быть», — ответила она.

«Я подумываю привести её. Ты не будешь против?»

После другой длинной паузы она произнесла: «Это не имеет значения».

«Тогда я попробую её пригласить. Жди меня сегодня ночью в 2. Увидимся».

Напоследок Хаджикано ласково пробурчала: «…Спасибо».

«Не за что», — и я отключился.

«Решено, — вставил Хинохара, заметив, что я закончил звонить. — Итак, что насчёт места?»

«Помнишь гостиницу Масукава? Мы пойдём туда смотреть на звёзды с крыши».

«Аа, "Развалины с красной комнатой". Тусовался там с компанией в средней школе, — кивнул он, охваченный ностальгией. — Но почему в такое опасное место?»

«Видимо, Хаджикано оно нравится».

«Какого чёрта? Странная девка, — он откинул голову. — Ох, ладно. Просто быть на крыше Масукавы к двум, да?»

«Да. Надеюсь, так ты и сделаешь».

«Конечно. Обещание есть обещание».

Распрощавшись с Хинохарой, я позвонил Чигусе с ближайшего телефона-автомата. Я не мог поднять правую руку после армрестлинга, поэтому осторожно набирал цифры левой.

«Алло?» — сказала Чигуса из телефона.

«У тебя сейчас есть время?» — спросил я.

«Фукамачи? Это Фукамачи, так ведь? — её голос немного зажёгся. — Конечно у меня есть время. Что тебе нужно?»

«У меня к тебе ещё одна просьба, Огиэ».

«Просьба… касательно Хаджикано, я полагаю?»

«Да-а, ты всё правильно поняла, — предчувствуя, что попытки утаить возымеют противоположный эффект, я честно объяснился. — Я планирую этой ночью сходить с ней посмотреть звёзды, но кое-что произошло, и с нами вместе навязался парень по имени Хинохара. Однако я уверен, что Хаджикано будет неудобно с двумя бывшими хулиганами. Думаю, ты сможешь разрядить атмосферу. Поэтому и позвонил».

«Другими словами, я прикрытие, чтобы сблизиться с ней?»

«Ничего не могу поделать, если ты так это воспринимаешь. Но мне некого больше просить. Конечно же, ты можешь отказать, если хочешь».

Чигуса глубоко вздохнула: «…Ну, это я сказала: "Если смогу с чем-нибудь помочь, дай знать". Хорошо, я тебе посодействую».

«Спасибо. Я у тебя в долгу».

«Играешь с чужой любовью… Ты прирождённый плохиш, Фукамачи, — игриво заметила она. — Но, пожалуйста, не забывай, что я тоже плохой человек, как и ты. Если будешь беспечен, я просто украду тебя у Хаджикано».

«Я осознаю этот риск. Буду осторожен».

«Нет, нет. Прошу, будь беспечным, — отшутилась Чигуса. — Когда и где встречаемся?»

«Жди у её дома в 2 ночи. Я приду забрать вас».

«Понятно. Жду с нетерпением».

«Ты сможешь сбежать, чтобы родители не заметили?»

«Я буду в порядке. Просто моим папе и маме даже в страшном сне не приснится, что я выйду ночью на улицу».

Я положил трубку и направился к маленькой местной библиотеке, взял книгу о работе с телескопом и пробежался по всему. Я прилежно читал около двух часов или вроде того, но все эти прежде не виданные мною астрономические термины и поперечные сечения всяких линз невероятно нагоняли скуку, и я заснул, не осознавая того. Когда же я проснулся, снаружи было пасмурно. Я пошёл домой, поужинал с матерью, лёг на кровать и снова продолжил читать книгу. Тот короткий сон позволил мне выйти из дома вовремя.

Встреча Хаджикано и Чигусы, корень моих волнений, прошла спокойнее, чем я думал. Пока Хаджикано пыталась спрятаться за моей спиной, Чигуса очень естественно говорила с ней.

«Давно не виделись, Хаджикано».

Она кивнула, сжав и вытянув губы. Этот кивок не был равнодушным, а скорее нервным, и оказался надлежащим ответом на приветствие Чигусы.

«Я не ожидала встретиться с тобой подобным образом. Никогда не знаешь, как повернётся судьба».

Если подумать, те три месяца, что я был в больнице, Чигуса и Хаджикано, скорее всего, часто виделись, потому как первая сидела позади последней. Насколько я знаю, Хаджикано не была враждебно настроена к Чигусе. И я не чувствовал, чтобы Чигуса с ней конфликтовала. Возможно, между ними возник некий резонанс, вызванный, хоть и в разной степени, отсутствием у них дружелюбия к одноклассникам.

Хинохара пришёл на развалины рано, чтобы собрать телескоп, поэтому его встреча с Хаджикано ненадолго отложилась. По его словам, линзе и отражателю нужно некоторое время, чтобы адаптироваться к ночному воздуху, и если не позволить им приспособиться к уличной температуре за один-два часа до наблюдения, изображение будет искажено. Настраивать искатель в светлое время тоже оказалось проще. Так случилось, что гостиница Масукава была Хинохаре знакома, так что с тем, что он придёт раньше, не возникло проблем.

Меня больше волновало, не отвергнут ли Хинохару остальные двое. Обычно он грубит даже тем, кого впервые встретил, или даёт им ужасные клички — в общем, он обладает потрясающей способностью зарабатывать чужое презрение. Мне нужно не сводить от него глаз, чтобы защитить Хаджикано и Чигусу от его простодушной озлобленности. Только-только я пришёл на развалины и уже приготовился к встрече этих троих. Хотя если ничего не случится, то и замечательно.

Мне также пришлось сопровождать Чигусу, которая не была знакома с развалинами, поэтому я захватил фонарь, чтобы осветить этажи, и продвигался максимально осторожно. На крыше я его выключил и позвал Хинохару, который закончил собирать телескоп: «Прости, что заставили ждать».

«А, вы здесь», — он затушил сигарету и кинул окурок в пустую банку. Поднявшись и взяв в руки электрический светильник, он направил его на наши лица. Его свет, пока наши глаза ещё не привыкли к нему, казался тусклым, будто он вот-вот потухнет.

Сперва Хинохара испытующим взглядом посмотрел на лицо Чигусы. Легкая улыбка в пару мгновений смылась с его губ. Его глаза блуждали: он осматривал его так, будто на нём было начертано важное послание.

«Юуя Хинохара, — произнёс он, с деланным уважением протягивая правую руку. — Я был лучшим другом Фукамачи в средней школе».

«Я Чигуса Огиэ», — сказала Чигуса, неуверенно пожимая его ладонь. Неудивительно, что она боится, думал я. Она воспринимала его как "одного из тех, кто тогда окружил Фукамачи, чтобы побить его".

Я прошептал ей на ухо: «Нечего бояться. Он неплохой парень».

«Верно, неплохой, — повторил Хинохара. — Даже если я и плох, то ровно настолько же, насколько и Фукамачи».

«Раз так, тогда мне легче», — она улыбнулась, но её напряжение не спало.

Затем Хинохара поднёс светильник к лицу Хаджикано. Я задержал дыхание и смотрел. Он грубо взглянул на родинку.

«Гадкий синяк. Как в "Призраке Ёцуи (2)"».

Если бы он вставил ещё что-нибудь непредусмотрительное, я, может, и врезал бы ему рефлекторно. Но прежде, чем я сжал кулак — может, как раз, чтобы удержать меня от этого — Хаджикано спокойно ответила:

«Да. Гадкий, так?»

«Без преувеличения», — подтвердил он, а после осмотрел другую сторону её лица, без родинки.

«Опять же, у тебя хорошенькое личико, — Хинохара почесал подбородок. — Не могу сказать, красивая ты или уродина. …Эх, а вообще, особой разницы нет».

Глаза Хаджикано сузились от направленного на них света. Кажется, её не задели и не ранили его комментарии. На самом деле она, вероятно, даже оценила то, что он не жеманничал с ней. Может, люди с сильным комплексом неполноценности могут удивительно хорошо сойтись с открытыми людьми вроде Хинохары. Это и послужило причиной того, что в средней школе я решил объединиться с ним.

Чигуса приблизилась ко мне лицом: «Хинохара тоже интересный тип».

«Без сомнений. К лучшему или к худшему».

«Кроме того, он немного напоминает тебя».

«Хинохара — меня?» — спросил я с удивлением.

«Да. Вы даже примерно одного веса, и у вас глаза одинаковые. И, должна сказать, вокруг вас витает похожая атмосфера».

«Хех. …Не рад я слышать такое».

Чигуса ободряюще похлопала меня по спине: «Всё нормально, ты круче».

«И на том спасибо».

В любом случае, самое большое сомнение развеялось. Мы четверо, казалось, не были полностью несовместимыми. Очевидно, у Хаджикано, как и у Чигусы, не возникало никаких негативных чувств к остальным.

Тогда-то я вдруг посмотрел на себя объективно и вновь удивился: если задуматься, то я пытаюсь наладить отношения между друзьями. Впервые в жизни я смог выполнить сей долг. Кто бы мог подумать, что роль, которая обычно достаётся самой выдающейся личности в группе, достанется именно мне.

Сперва мы наблюдали за Сатурном. После того, как Хинохара отрегулировал телескоп, Хаджикано, Чигуса и я посмотрели в него по очереди.

«Если бы вид был чуть получше, можно было бы разглядеть щели между кольцами», — сказал Хинохара. Вспомнив книгу, которую читал до выхода, я предположил, что он, вероятно, имел в виду деление Кассини. Кольца Сатурна можно воспринимать не как одно толстое, а как множество маленьких, сливающихся в три полосы, и эти три кольца, составляющие основное, зовутся кольцами A, B и C. А огромная щель между A и B называется делением Кассини.

Чтобы не побеспокоить Хаджикано, которая смотрела в телескоп, мы сели в нескольких метрах от неё и стали тихо разговаривать.

«Так подумать, а ведь я никогда не спрашивал, почему ты увлёкся астрономией, Хинохара».

«Почему? — Хинохара задумчиво закряхтел, лёжа смотря в небо. — Как бы выразиться… В моём случае любовь к телескопу появилась до звёзд».

«В смысле?»

«Ну, например, человека не цепляют фотографии, а просто нравится структура камеры. Не волнует музыка, но приятен вид лампового усилителя. Заботит не вкус кофе, а процесс шлифовки зёрен и процеживание. Вроде того. Меня всегда прельщала идея ухаживать за телескопом и настраивать его».

«Но это же не будет продолжаться долго, верно? Какое-то слишком нудное увлечение, если честно».

«В этом и прелесть. Ты и я видим через телескоп одно и то же, но это имеет для нас совершенно разный смысл. Рыба, которую ты поймал самостоятельно, тоже кажется вкуснее. Твой мозг облагораживает результат, учитывая те огромные усилия, что ты приложил. И как только ты увидишь, что без того прекрасные планеты и звёзды стали ещё красивее, ты можешь стать прямо-таки рабом астрономии».

«Замечательная точка зрения. Не могу поверить, что слышу её от тебя, — сказал я шутя, однако не лгал о том, что был впечатлён. — Кстати, я хотел спросить твоё мнение насчёт кое-чего… Почему, ты думаешь, Хаджикано нравятся звёзды?»

«Хаджикано? А, той девчонке с родинкой, — Хинохара привстал и посмотрел на её спину, пока она увлечённо вглядывалась в телескоп. — Ну, возможно, этот ответ очевиден, но ей, вероятнее всего, тьма вокруг нравится больше звёзд».

«…Ясно».

Логичная догадка. После появления родинки ей больше нравилась темнота, и в попытке отыскать в ней удовлетворение она наткнулась на звёзды. Полагаю, в Хаджикано что-то такое точно есть. Конечно, если её интерес к звёздам появился задолго до родинки, ответ Хинохары охватывает лишь один из многих факторов, поспособствовавших её симпатии к ним.

«Разумеется, если докопаться, причины "любить" что-то появляются потом, — добавил Хинохара. — Люди, которым нравятся звёзды, просто родились такими, ничего более».

«Дельные вещи говоришь», — согласился я.

После Хаджикано в телескоп посмотрела Чигуса и вскрикнула: «Ва! Фукамачи, Фукамачи, это просто потрясающе!»

Поторапливаемый Чигусой, я тоже встал перед телескопом и заглянул в линзу.

Одинокая сфера парила во тьме, окружённая гигантскими кольцами. Эти очертания, единственные в своём роде, узнает даже детсадовец. Когда вот так вот смотришь на них — реальных, — кажется, будто это чья-то неудачная шутка. Может ли штуковина столь нелогичной формы существовать в нашем мире? Я мог смириться с этим, потому что знал, что Сатурн именно такой, но как бы был озадачен человек, который ничего о нём не знал и вдруг увидел бы его?

Пока я был ошеломлён видом Сатурна, сзади заговорил Хинохара:

«Наблюдая, как ты вот так смотришь в телескоп, я вспоминаю ту ночь в нашей классной поездке».

«…Ты гадок, как и всегда», — тихо ответил я.

«Вы о чём?» — конечно же, Чигусу эта история заинтересовала.

«А, ничего особенного, — оживился Хинохара. — Это было в открытой бане в местечке, куда мы отправились с классом на третьем году. На третью ночь выяснилось, что из нашей комнаты, наклоняясь, мы можем через бинокль наблюдать за лестницей, соединяющей внутреннюю женскую баню с открытым источником. На следующий день мы прямо там купили несколько биноклей и всю ночь в них пялились. Да, Фукамачи?».

«Хммм… Так Фукамачи и таким занимается», — Чигуса посмотрела на меня презрительно и в то же время дразняще.

«И что? Если бы я был единственным, кто не смотрел, это было бы в разы страннее, — стал оправдываться я, а затем контратаковал. — Знаешь, Хинохара, у тебя есть привычка подшучивать надо мной в компании девушек».

«Ты неправильно понял, — повторил Хинохара без промедления. — Мне просто нравится тебя дразнить».

«Как по-дружески», — усмехнулась Чигуса, прикрывая рот ладонью.

Хинохара и я пожали плечами, будто говоря: «Мы подумаем». Затем все трое повернулись к Хаджиконо, которая была всё ещё прикована к телескопу и неустанно наблюдала за Сатурном.

«Ей настолько нравятся звёзды?» — спросил меня Хинохара, понизив голос так, чтобы она не услышала.

«Ага. Она приходит сюда каждую ночь, чтобы просто посмотреть на них».

«Каждую ночь? Ты уверен, что у неё нет другой цели?»

«Нет, никакой. Могу уверить тебя».

«Хех. Стрёмная девка», — Хинохара уставился на её спину, будто пытаясь в чём-то удостовериться.

«Эй, призрак Оивы, — обозвал он Хаджикано, — ты там не устала ещё от Сатурна?»

Она оторвала взгляд от линзы и потрясла головой в сторону Хинохары: «Не устала».

«А, да? Ну а я устал. Поэтому хочу, чтобы сейчас ты навела телескоп на Луну. Знаешь, как это делается?»

«…Может быть».

«Лады, начинай. Скажи мне, как получишь хорошую картинку её поверхности».

Хаджикано склонила голову и стала осторожно возиться с телескопом.

«Ну, ты правильно управляешься с искателем. Продолжай в том же духе», — радостно заметил Хинохара.

«Ты говорил, что ни за что не позволишь невежественным любителям к нему прикасаться, а теперь позволяешь девушке, которую только что встретил, вертеть его в руках, — заметил я. — Ну да хватит».

«Всё в порядке, она не сломает его», — с уверенностью произнёс Хинохара.

«Ты в курсе, что я тоже работал над этим. Даже выучил, как читать звёздные карты».

«Хороший знак. Но я не могу доверять тебе, потому как твои мотивы неясны».

Хинохара, кажется, терял терпение, наблюдая, как Хаджикано тратит своё время, поэтому встал с фонариком, замотанным в красный целлофан и начал давать ей инструкции: «Тупица, сначала нужно использовать окуляр с малым увеличением. Только когда ты выстроишь фокус, можешь брать увеличение побольше».

«Я не знаю, как менять окуляр», — объяснилась Хаджикано.

«Тогда спросила бы меня. Или ты дура?»

«…Как мне это сделать?» — нервно спросила она.

Мы с Чигусой наблюдали, как те двое возятся с телескопом, со стороны.

«Люди, которые разбираются в том, что тебе нравится, замечательны», — шепнула она.

«Ага. Я не могу настолько углубиться во что-то одно, — заметил я. — Может, я не слишком уверен в своих увлечениях».

«Мне знакомо это чувство. Я жду, что однажды устану и разочаруюсь, и прилагаю меньше усилий в качестве мер предосторожности».

У меня ёкнуло сердце, когда я посмотрел, как Хинохара надоедал Хаджикано с советами и она слепо им следовала. Странное ощущение, которого я прежде не чувствовал. Тогда я не осознавал, что это была так называемая ревность. Может, я испытывал её из-за своего комплекса неполноценности, однако я настолько от себя отказался, что не сравнивал себя с остальными и жил, никогда не завидуя особенным людям. В результате я даже не знал, как назвать это чувство, которое испытал впервые.

Я ощутил смутный тревожный звоночек. Я решил, что, вероятно, открыл дверь, которую не следовало открывать.

И этот звоночек исходил из недалёкого будущего.

«Фукамачи, что случилось?» — взволнованно спросила Чигуса, когда я замолчал.

«Ничего. Просто непонятное чувство».

«Ясно. …Это странно».

Хаджикано обернулась, чтобы окинуть нас взглядом, и вернулась к телескопу.

Около 4-х часов утра, когда небо начало розоветь, мы ушли с развалин. Непримечательно попрощавшись, мы разошлись по своим домам.

И всё же, благодаря некоторому странному сближению звёзд — или, скорее, сближению, вызванному звёздами — я, Хаджикано, Чигуса и Хинохара стали собираться на развалинах каждую ночь, будто нас туда звали.

Самым неожиданным было то, что Хинохара продолжал приносить и собирать телескоп на крыше гостиницы, даже если его никто об этом не просил. Конечно, я допускаю, что он делал это не из добрых намерений, а, вероятнее всего, чтобы оправдать встречи с Чигусой. Я не знал, насколько серьёзен он был, но Хинохаре явно она нравилась, и он всё пытался добыть из меня информацию о ней (от чего я всегда уклонялся).

Как сказала Чигуса, её еженощные посещения были направлены на то, чтобы мы с Хаджикано не оставались наедине. Однажды, когда Хаджикано и Хинохара были сфокусированы на телескопе, я спросил её, почему она продолжает приходить. Она недовольно посмотрела на меня и легонько ударилась лбом о моё плечо.

«Разве не очевидно, что я хочу, чтобы ты не встречался с Хаджикано втайне? — бесстрашно произнесла она. — Неужели ты даже не догадываешься?»

«…Я всё хотел спросить. Что именно ты во мне нашла? — задал я ей вопрос. — Если честно, для меня это загадка».

«Подумай об этом сам, негодяй», — и Чигуса отвернулась.

Таким образом, Хаждикано, имевшая первостепенное значение, была единственной, кого никто не спрашивал, зачем она каждую ночь приходит на крышу. Я считал, что то, что она приняла нас, троих незваных гостей, было связано лишь с телескопом. Но позже я взглянул на это по-другому.

Не исключено… Может быть… Возможно.

Вероятно, Хаджикано была зациклена не на телескопе, а на Хинохаре.

Я начал так думать после некоторого случая, произошедшего в первые дни нашего любования звёздами. Я был с Чигусой, со стороны наблюдал, как они возятся с телескопом. Хаджикано быстро заняла роль ассистента Хинохары: следуя его инструкциям, меняла линзы, настраивала искатель, сверялась с картами звёздного неба и не выражала никакого недовольства. Видимо, Хаджикано были приятны эти задания, а Хинохара поверил, что она любит астрономию, и свободно позволял ей трогать телескоп, что запретил бы любому другому.

Когда Хинохара закончил готовиться и позвал нас, вдалеке внезапно раздался шум автомобильного двигателя. Хинохара поднял палец, чтобы призвать нас к тишине, и, прикрыв глаза, прислушался.

«Он исходит оттуда, — охнул он. — Я могу сказать по звуку двигателя. Возможно, это парни, которые тусуются на горном перевале. Они могли поехать сюда на спор или вроде того».

Он был абсолютно прав. Чуть позже вблизи здания двигатель замолк, и мы услышали, как кто-то заходит и закрываются двери. Судя по голосам, там было трое парней лет двадцати. Кажется, они направлялись к нам.

«Надо бы спрятаться, — предложил я. — Мы же не хотим драку с теми тремя?»

«С нами две дамы, — Хинохара посмотрел на Хаджикано и Чигусу и почесал голову. — Всё, ладно. Фукамачи, давай-ка спрячь их. В помойном контейнере, в мусоросжигателе — где-нибудь. Между тем я уберу телескоп».

«Понял, — кивнул я. — Хаджикано, Огиэ, за мной».

Чигуса повиновалась, но Хаджикано просто стояла, задумавшись. «Хаджикано, скорее», — сказал я, пытаясь схватить её за руку. Но её ладонь ускользнула, и она подбежала к Хинохаре, чтобы помочь разобрать телескоп.

Может быть, Хаджикано подумала, что будет эффективнее поискать место, чтобы спрятать всех четверых, после того, как телескоп будет убран. Полагая, что не помешает Хинохаре, она тут же решила помочь ему в разборке, проигнорировав меня. Вполне целесообразная точка зрения.

И всё же, даже зная это, я ощутил неописуемое беспокойство, когда она выскользнула из моих рук и устремилась к Хинохаре. Мне казалось, что этот поступок являлся чем-то большим, чем кажется.

В конце концов те проспорившие парни на крышу даже не заходили: они шлялись по первому этажу и, разбив пару окон, через тридцать минут свалили. Ожидая, пока они уйдут, мы задержали дыхание, спрятавшись за надстройками на крыше. Как только машина уехала за пределы слышимости, мы выдохнули с облегчением и вылезли, потягиваясь. Мы странно развеселились, избавившись от давления, и я, Хинохара и Чигуса рассмеялись. Лицо же Хаджикано казалось чуть менее строгим, чем обычно.

С того дня я начал втихомолку наблюдать за Хаджикано, когда она общалась с Хинохарой. И я увидел, что с ним её выражение становилось расслабленным чаще, чем со мной. Догадавшись об этом, я продолжил искать доказательства тому, что она по-особенному смотрит на него.

Он будто пленил её. Даже кто-то вроде меня, отрезанный от человеческих чувств, мог сказать, как благосклонно она к нему относится. Рядом с ним она тут же начинает больше улыбаться, а когда он уходит — явно мрачнеет.

Постепенно её действия стало проще понимать. Когда мы любовались на крыше звёздами, она всё бегала за Хинохарой. Я не был уверен, любовь ли это или дружба между любителями астрономии. Но, как минимум, Хаджикано было значительно веселее слушать о ней от Хинохары, чем находиться наедине со мной. Как только я это заметил, в глазах у меня потемнело. Каждый раз, когда я видел, как они болтают друг с другом, мой пульс не унимался, и меня переполняло отчаянье, будто бы я опускался на дно морское.

Это точно не "Русалочка" Андерсена? Из любви к Хаджикано я балансирую между жизнью и смертью, чтобы убрать своё родимое пятно, но пока я пытаюсь вытащить её из затруднительного положения, другой человек получает всё внимание. Много совпадений с судьбой русалочки, обретшей человеческое тело, полюбив принца, славу за спасение которого у неё забрала другая женщина.

Но я был не в силах винить Хинохару. Непохоже, чтобы он пытался ввести Хаджикано в заблуждение. Ему просто приглянулась девушка, которая разделяла его интерес к звёздам, и он просто радушно исполнил её мечту.

Также благодаря звёздам мы с Хинохарой восстановили прежнюю дружбу, что и в средней школе. Мне гадко было признавать это, но даже мне он нравился. В конце концов, Хинохара знал меня как облупленного, а я — его. И это я свёл этих двоих, которые в ином случае никогда бы не встретились. Я посеял это семя.

Мне очень хотелось вернуть себе Хаджикано, но, глядя на то, как она горячо слушает Хинохару, я решил, что только мешаю. Мои усердные попытки разнять их только опечалят её. Я ходил в библиотеку почти каждый день, лишь бы нагнать его знания в астрономии, но натаскивание не помогло. Наоборот, чем больше я узнавал, тем лучше осознавал, насколько обширны его познания.

Одна слабая надежда — Хинохару пленяла Чигуса, а не Хаджикано; но мысли об этом как о спасении казались мне жалкими. Когда я обнаружил, что только и мечтаю, чтобы Чигуса ответила на его чувства, мне захотелось под землю провалиться от стыда.

Из всех четверых, собиравшихся на крыше, у меня возникали самые грязные мысли. Конечно, теперь у меня нормальная внешность, но разум остался уродливым вне всякого сравнения. Когда у меня была моя родинка, всё было иначе. Только почувствовав, что получил что-то, я стал жаден, и эта жадность привела моё сердце в смятение.

Сидя рядом с Чигусой и потягивая чай со льдом, который она приготовила, я посмотрел на Хаджикано и Хинохару, стоявших по обе стороны от телескопа и глубоко вздохнул.

«Всё не так уж и хорошо сложилось, в самом деле», — вставила Чигуса, словно понимая, о чём я думаю.

«Ага. Не так уж хорошо», — бессвязно пробормотал я.

«Все шестерёнки вышли из строя. Вот бы какой-нибудь deus ex machina(3) явился и починил их».

«Ага. Мне нужно только изменить направления двух стрелок».

«Двух?» — склонила она голову, не ведая о том указателе, что был направлен к ней от Хинохары.

«Почему всё должно быть именно таким?» — пробурчал я сам себе.

«…Пока ты неудовлетворён, Фукамачи, эти отношения мне нравятся, — ответила Чигуса. — Конечно, главнейшая причина в том, что так я могу быть с тобой. Но она не единственная. Почему-то, когда мы вместе все вчетвером, это кажется вполне естественным».

Я на некоторое время призадумался, а затем произнёс: «Да, не хочется это признавать, но я чувствую то же самое».

«Правда? — улыбнулась она. — Кто знает, сколько ещё это будет продолжаться, но мне хорошо. Я молюсь, чтобы это продолжалось как можно дольше. Но да, если ты выберешь меня, это уже будет другая история».

Каждый раз, когда Чигуса заявляла о своей привязанности, моё сердце болело. С одной стороны, я не мог предстать перед её чувствами, но, более того, меня колола вина за то, что тот "я", которого она любит, не настоящий, поэтому у меня возникало чувство, будто я дурачу её.

«Эй, Огиэ».

Не в силах вынести этого, я исподволь спросил её. Или признался, может.

«Если Фукамачи, на которого ты смотришь сейчас, окажется подделкой, что ты сделаешь? Если в одно мгновение моё лицо станет в разы уродливее, думаешь, ты продолжишь так же относиться ко мне?»

Чигуса уставилась на меня, склонив голову.

«А, возможно, ты имеешь в виду родинку? — вскользь упомянула она. — Если бы я настолько тебя ненавидела, то с самого начала не полюбила бы тебя. На самом деле, если ты вернёшься с родинкой, это только ослабит конкуренцию».

Видя, что я слишком изумлён, чтобы сформулировать ответ, Чигуса рассмеялась, будто это была шутка.

«Ты думал, я настолько неосведомлена о тебе? Пойми, я хочу знать о тебе ровно столько же, сколько ты хочешь знать о Хаджикано».

«…Мне уже надоело моё невежество».

Я упёрся руками в пол и уставился в небеса.

Чигуса заметила это, и даже я немного понимал. Это не продлится слишком долго. В недалёком будущем конец неминуемо наступит.

7-го августа было новолуние. Направив в небо бинокли, на Млечный Путь между Вегой и Альтаиром (4), мы могли наблюдать скопления звёзд и туманности.

Ночью 12-го августа, не взяв с собой ни телескопа, ни биноклей, мы взобрались на самый высокий холм в городе и улеглись на землю, чтобы посмотреть на метеорный поток Персеиды. Тот самый, который говорил не пропустить завуч по воспитательной работе, Эндоу. С 1991-го по 1994-й года из-за влияния возвращающейся родительской кометы Свифта-Таттла, Персеиды устанавливали рекордную плотность намного выше среднего. Ночью 12-го числа они достигли своего пика, и в среднем мы наблюдали порядка 50-ти падающих звёзд в час. А ведь некоторые люди за всю свою жизнь столько не видели, думал я. Добродушная улыбка смотрящей на звёзды Хаджикано произвела на меня сильное впечатление. Я решил, что это доказательство того, что она на пути к переосмыслению.

13-го августа шёл дождь, и мы впервые за долгое время провели ночь по отдельности.

14-го августа дождь только усилился.

15-го августа, никому ничего не сказав, Хаджикано бросилась в море.

И вот так нашим коротким отношениям пришёл конец.

???

(1) Искатель — это маленький телескоп, закреплённый на трубе большого телескопа и служащий для наведения на интересующий объект.

(2) "Призрак Ёцуи" — мистический японский фильм 1949 года о красавице Оиве, обезображенной собственным мужем.

(3) "Бог из машины" (лат. deus ex machina) — выражение, обозначающее неожиданное спасение, пришедшее извне.

(4) Вега, Альтаир и Денеб составляют астеризм — летний (летне-осенний) треугольник.

Глава 8: В последний раз станцуй лишь мне

14-го августа в 2 часа ночи зазвонил телефон. В это время я просматривал в своей комнате книгу об астрономии, изучая перемещения разных двойных звёзд. За окном штормило: в окно бились капли, а ветер неумолимо клонил деревья. Родители были на работе, поэтому я остался дома один.

Когда я услышал телефон, то отбросил книгу и помчался вниз по лестнице, чтобы взять трубку.

«Алло?»

Ответа не последовало. Длинное молчание. Я решил, что это, должно быть, звонок от Хаджикано. Я не мог представить, чтобы кто-то кроме неё сделал бы так.

«Это Хаджикано?» — спросил я звонящего. По-прежнему без ответа.

Не думаю, что могло снова произойти как тогда, когда два телефона зазвонили одновременно и теоретически разделённые линии каким-то образом соединились. Эта осуждающая тишина оставляла впечатление, что звонящий молчит, осознавая, что на другом конце я. Однако, казалось, это молчание не было вызвано сомнениями по поводу того, сказать что-то или нет, а целенаправленным нежеланием говорить.

И вдруг звонок оборвался. «К чему это было?» — удивился я, опустив трубку.

Звук дождя казался необычно чётким — я заметил, что оставил окно открытым, и там уже натекло воды. Я закрыл его, вытер образовавшуюся лужу тряпкой и пошёл проверить другие окна.

Вернувшись в свою комнату, я снова задумался о том телефонном звонке. И внезапно на меня снизошла мысль.

Может, это мне нужно было заговорить.

Может, она не молчала, а ждала моих слов.

Я забеспокоился. Накинув ветровку поверх рубашки, я вышел без зонтика на улицу и поехал на велосипеде к дому Хаджикано. Я добрался за несколько минут и несколько раз надавил на звонок. Спустя пару секунд показалось лицо Аи.

«…А, Ёччан?» — разочарованно произнесла она. Эта реакция только подтвердила моё плохое предчувствие.

«Что-то случилось с Юи, да?» — спросил я.

«Да, — кивнула Ая. — Похоже, ты что-то знаешь. Заходи. Я дам тебе полотенце».

«Пожалуйста, давайте поговорим здесь».

Она, прежде стоявшая полуоборотом, повернулась ко мне и вздохнула.

«Кажется, Юи пропала. Прошлой ночью она, как обычно, ушла из дома и не вернулась. Конечно, одно это не стоит волнений. Для неё не редкость отсутствовать целый день, может, она припозднилась из-за дождя. …Но в этот раз я предчувствую нехорошее».

После некоторого раздумья я заговорил: «Чуть ранее мне домой позвонили и молчали в трубку. У меня нет доказательств, но я думаю, что это была Юи. После где-то двухминутной тишины звонок неожиданно прервался».

«Если это была Юи, значит, сейчас она в безопасности…» — Ая с облегчением прикрыла глаза.

«А что за плохое предчувствие?»

«Если вдуматься, прошлой ночью она вела себя странно, — сказала Ая, наблюдая за дождём снаружи. — Мне довелось столкнуться с ней на кухне, когда она уходила. Я проголодалась и решила поживиться чем-нибудь в холодильнике, а она направлялась к задней двери. Обычно Юи бы просто отвернулась от меня, но вчера было по-другому. Она остановилась у двери на кухню и уставилась на меня, промаргиваясь, будто увидела что-то невероятное. Я притворилась, что не замечаю. Секунд через десять она перестала на меня смотреть и пошла к чёрному ходу, но склонила голову, будто прощаясь. …Ты понимаешь, насколько это необычно, да, Ёччан?»

«Юи ничего тогда не сказала?»

«Неа, ни слова, — выражение лица Аи чуть затуманилось. — Ах, может, я просто накручиваю себя, но… Моя одноклассница, когда умерла, была такой же».

«Одноклассница?» — переспросил я.

«Мне пришлось бы так или иначе признать это, но мы плохо ладили. Она меня ненавидела, и мне это не нравилось, поэтому я тоже её недолюбливала. На втором году средней школы, где-то осенью, она вдруг перестала ходить на уроки. Тогда, спустя месяц, она позвонила мне и только и делала, что говорила. Я хотела спросить, почему она не ходит в школу, но ей, очевидно, не хотелось бы этого слышать, поэтому я не стала. И перед тем, как повесить трубку, она сказала нехарактерное для неё: "Спасибо за сегодня". И вот».

«Что вот?»

«Через несколько часов после звонка она убила себя, — голос Аи не дрогнул. — Её нашли повесившейся на дереве у моря. Ни записки, ничего. Спустя несколько дней я поняла: "Ах, так этот звонок был знаком". Это "спасибо" оказалось её последними словами».

Я переварил её слова и спросил: «Мисс Ая, вы думаете, что Юи собирается убить себя?»

Если подумать логически, это не представлялось возможным. В последнее время Хаджикано, казалось, становилась только счастливее. Разве она не наслаждалась, наблюдая за Персеидами? Почему она хочет совершить суицид именно в этот раз?

Нет, или, может… Я задумался. Возможно, Хаджикано казалась счастливее, потому что уже решила, когда сделает это? Она могла непринуждённо насладиться моментом оттого, что знала, что в ближайшие дни покинет этот мир?

«Не знаю, — покачала Ая головой. — Это просто предположение. Я написала заявление о пропаже, но его не восприняли всерьёз. Сейчас наши родители заняты её поиском».

«Тогда мы тоже должны искать Юи, — предложил я. — Чем больше, тем лучше. Я ещё позвоню друзьям. Извините, но не мог бы я воспользоваться вашим телефоном?»

«Говори, сколько хочешь, — она повернулась и указала на телефон в прихожей. — Но, извини, я к этому не присоединюсь».

Я как-то сурово ответил ей: «Некогда упираться. Гарантирую, если вы ничего не сделаете и Юи убьёт себя, вы будете раскаиваться. Может, спустя дни или года, но вы будете сетовать на то, что так поступили сейчас. Вы не настолько ненавидите свою сестру, насколько думаете».

«Конечно я это знаю, — сказала Ая, и голос её погрубел. — Но я жду звонка от неё. Поэтому я не могу оставить это место».

«Вы точно уверены, что она собирается сюда позвонить?»

«Нет. Но сейчас бесполезно идти искать. Если она действительно хочет умереть, то мы не сможем её остановить. Она очень умная девочка и не позволит никому себя найти. Она могла долго готовиться, прежде чем убить себя. …Но если у неё есть сомнения, не думаешь, что она может позвонить сюда, как она позвонила тебе, Ёччан? Если размышлять таким образом, лучше всего мне будет ждать здесь её звонка».

Я и Ая недолго смотрели друг на друга. Мне гадко было это признавать, но это имело смысл. Если Хаджикано не хочет быть найденной, не уйдут ли наши поиски впустую? Неужели мы можем только ждать, пока её решимость дрогнет, и стараться не пропустить момент, когда она склонится в нашу сторону?

Но я один раз уже его упустил. Шансы того, что мы дождёмся, когда это повторится, малы. Что означает, что нам нужно что-то предпринять.

Я прошёл мимо Аи к телефону и набрал Хинохаре домой. Десять гудков спустя ответил его брат. Я спросил, дома ли Хинохара, и он ответил, что нет. Когда я поинтересовался, не знает ли он, где его брат, он прямо ответил: «Да чёрта с два я знаю!» — и сбросил. Непохоже было, что он пошёл настраивать телескоп в такую погоду, а других версий у меня не было.

Когда же я позвонил Чигусе, она оперативно ответила сама.

«Нет времени ударяться в детали, — сказал я сперва. — Хаджикано пропала. Помоги мне её найти».

«Эээ… Фукамачи, это ты, да?»

«Ага. Прости, что заставляю выйти под дождь, но будь готова в кратчайшие сроки».

«С Хаджикано что-то случилось?»

«Не знаю. Но её старшая сестра говорит, что у неё плохое предчувствие, и я с ней солидарен. Но, по правде говоря, я был свидетелем её попытки самоубийства. Она может попытаться снова».

Я подумал, что это заставит Чигусу согласиться без лишних слов.

Но так не произошло.

Она молчала, будто время на том конце провода остановилось.

«Что такое? Почему ты ничего не говоришь?»

«Эм, Фукамачи, — спокойно произнесла Чигуса. — Пожалуйста, не ненавидь меня за это. Я сейчас скажу кое-что подлое».

«Нет времени разглагольствовать о…»

«Давай оставим Хаджикано в покое».

Сперва я решил, что ослышался. Нет, больше похоже на то, что мой мозг отказался обработать это.

Потому что Чигуса, которую я знал, никогда бы так не сказала.

«Что ты сказала?» — спросил я, осознавая, что это бессмысленно.

Чигуса не ответила на это и монотонно произнесла: «Скажи, Фукамачи, ты знаешь, что ведьма предложила сделать русалочке, если другая девушка выйдет замуж за принца?»

«Что за хрень ты несёшь?»

«Убить принца кинжалом. Если она пронзит его сердце и пустит кровь, её ноги превратятся в хвост, и она сможет снова жить как русалка, — самостоятельно ответила она. — Вспомни пари, которое ты принял. Что станет с условиями, если Хаджикано, хранительница ключа, умрёт? Достигнет ли твоя любовь желанного результата или навечно станется тайной, и пари не состоится? Разве это не спасёт твою жизнь?»

«Погодь, — вскричал я, прервав её, — почему ты знаешь о сделке, Огиэ? Я никому не рассказывал…»

Конечно же, нет ответа.

«К счастью, Хаджикано желает собственной смерти. Тебе нужно лишь отнестись с уважением к её решению. Нет нужды использовать кинжал самостоятельно. Вдобавок, — она прочистила горло, — Фукамачи, ты действительно веришь, что родимое пятно — единственная причина отчаяния Хаджикано?»

«…Неужели оно связано с тем, что произошло в те "непонятные четыре дня"?»

«Именно, — подтвердила Чигуса, — своей смертью она искупит кое-какой грех».

«Эй, Огиэ, слушай меня, — взмолился я. — Мне всё это очень интересно, и у меня много вопросов, например, о том, откуда ты всё это знаешь. Но, пока мы говорим, Хаджикано, возможно, идёт прямо на смерть. Я должен найти её».

«Раз так, — сказала Чигуса разочарованно, — тогда я буду молиться, чтобы ты её не нашёл».

Звонок завершился. В моей голове роились бесчисленные сомнения, но я сдержал их и вышел из дома Хаджикано. Прежде всего я направился в гостиницу Масукава и обыскал каждый уголок, каждую трещинку, но не обнаружил признаков Хаджикано. Я обошёл прихрамовый парк, лес, Первую старшую Минагисы, нашу старую начальную школу, станцию Чакагава — все места, с которыми она могла иметь приятные воспоминания. Время шло, ливень усиливался, и я промок так, как в тот раз, когда упал в бассейн, кроссовки испачкались настолько, что нельзя было сказать, какого цвета они были изначально. Тем не менее, нигде, куда я заглядывал, Хаджикано не было. Как Ая и сказала, если она действительно хотела убить себя, будучи необнаруженной, то остановить её было невозможно.

Нет… Вероятно, понимай я Хаджикано лучше, то смог бы понять, куда она пошла. Но я не понимал. В конце концов, полагаю, я не понимал и половины того, о чём она думает.

Я в последний раз проверил Масукаву, только её там не было. Я вернулся в дом Хаджикано около 2-х ночи. Я стеснялся звонить в звонок, поэтому тихонько постучал в дверь. Ая быстро ответила. Увидев моё лицо, она покачала головой.

«Звонка не было?»

«Неа, — обессилено мотнула головой Ая. — А что ты?»

«Всё ещё не нашёл её. Думаю, можно ещё раз пройтись по предполагаемым местам».

«Хватит. Разве ты не замучился? — жалостливо заметила она. — Передохни. Можешь принять душ. Снимай мокрую одежду. Наденешь отцовскую».

«Спасибо вам огромное. Но нет. В любом случае она просто снова вымокнет».

Ая сжала мои плечи: «Послушай, прервись хоть на полчаса. Ты знаешь, какого цвета у тебя лицо? Ты похож на ходячий труп».

«Я таким родился. Всегда так было».

Стряхнув Аю, я вернулся под дождь.

Я продолжал искать до рассвета, но не нашёл Хаджикано.

Я пошёл домой, минуя школьников, занимающихся утренней гимнастикой. Только дома, сняв мокрую одежду, полностью осознавая абсурдность момента, я позвонил Чигусе. Я хотел узнать остальную часть разговора. У меня были тысячи вопросов. Но получил я лишь десять длинных гудков и ни одного ответа. Ещё никто не встал? Или они уже ушли?

Я сдался и положил трубку. Я разделся, принял душ и долго отмокал в горячей ванне. Голова пустовала. Выйдя, я надел пижаму, поел холодного риса из рисоварки, осторожно и тщательно почистил зубы и лёг на футон. Я думал, что не усну в подобной ситуации, но сознание тут же упорхнуло от меня, и я спал мёртвым сном пять часов.

Пронзительный луч света прорвался сквозь занавески и разбудил меня. Погода, ярко контрастируя со вчерашним днём, была ясная и приятная. Голова болела так, словно мне требовалось ещё три часа сна, но я воспротивился и сел на футоне. Мне казалось, будто всё это было всего лишь плохим сном, но в то же время я понимал, что всё взаправду. Я спустился вниз по лестнице к телефону, позвонил домой к Хаджикано, и на втором гудке Ая мне ответила.

«Я буквально только что собиралась позвонить», — сказала она удивлённо.

«Означает ли это, что мы продвинулись?»

«Да, — её голос казался измученным. — …Худшего удалось избежать. Юи нашли живой».

Я выдохнул с облегчением и повалился на пол.

Но её слова не звучали полностью обнадёживающе. Словно у неё были хорошая и плохая новость, но сказала она мне только хорошую.

«Худшего удалось избежать… однако что-то плохоё всё же случилось. Я прав?»

«Прав, — подтвердила Ая, — наше плохое предчувствие было верным. На рассвете Юи бросилась в беснующееся море».

Я вскрикнул. Море. Я совершенно проглядел его. Почему я не поискал там? Может, её первая попытка произвела на меня настолько сильное впечатление, что я был уверен, что она опять выберет повешение. Или, может, пляж был для меня слишком знакомым местом.

«Это невозможно объяснить ничем, кроме как чудом. К счастью, её вынесло волной на берег. Рано утром её нашла пожилая пара, прогуливавшаяся по берегу. Они сразу позвонили 119, и у женщины был опыт спасателя, поэтому она смогла оказать первую помощь прежде, чем прибыла скорая. Юи только что пришла в сознание, поэтому находится в состоянии сильного замешательства. Но она может говорить, что значит, что мозг серьёзно не повреждён. …Нам только сказали не навещать её некоторое время. Раз семье нельзя, значит, тебе ещё строже, Ёччан».

Я слушал её, затаив дыхание. Я не был уверен, что чувствовать. Должен ли я быть рад, что Хаджикано в порядке, расстроен её попыткой самоубийства или благодарен счастливому случаю?

«Что вы собираетесь делать теперь, мисс Ая?»

«Я только что говорила об этом с родителями. Мы решили, что, когда Юи выпишут из больницы, она должна будет поехать к бабушке восстанавливаться. Ей нужно немного пожить отрезанной от остального мира».

«Ясно… Должно быть, так будет лучше».

Ая стала утешать меня: «Эй, Ёччан, думаю, ты поступил хорошо. Как бы грубо ни отвергла тебя твоя давняя подруга Юи, это тебя не сломило. Ты не ускорял события, однако продолжал мирно уговаривать её на оправданной дистанции. Ваши отношения зашли аж до её ночных прогулок с тобой. Более того, ты смог сдружиться с Юи. Я, наблюдая за этим вблизи, убедилась, что эта задача была под силу лишь тебе, Ёччан. Другими словами, неважно, как сильно будут стараться другие, они не исцелили бы её от саморазрушения. Может, только этого достаточно».

«Спасибо вам огромное, — сказал я, но знал, что придётся добавить, — и простите».

«Я же сказала тебе, что не за что извиняться», — измождено рассмеялась она.

Как только звонок окончился, я, не медля, позвонил Чигусе. Мне нужно было спросить её о её детальной осведомлённости о моём пари.

В моей голове, возможно, когда я спал, сформировалась теория о том, почему информация о нём её достигла.

Чигуса Огиэ прежде заключала это странное пари.

Предположим, что женщина из телефона предлагала сделку не только мне. Может, нескольким людям, а может, тысячам, но она заключала её с другими, и Чигуса — одна из них. И она смогла победить — или нет, однако как-то обошла правила — и успешно выжила. В результате она заметила, что её одноклассник Ёсуке Фукамачи заключил похожее пари. И она знала лазейку в нём.

Из всех теорий, которые я мог построить на известных мне фактах, ни одна не казалась правдоподобнее этой. Конечно, могло быть и так, что я пропустил нечто важное. Но даже так теория о том, что Чигуса участвовала в пари, невероятно крепко прилипла ко мне.

«Алло? — ответила Чигуса на звонок. — Фукамачи, я полагаю?»

«Правильно. Хаджикано нашлась. Рано утром она прыгнула в море. К счастью, она не умерла, но некоторое время будет сложно видеться с ней».

«Ясно», — произнесла Чигуса и больше ничего. Кажется, у неё не было больше мыслей по этому делу. Она была спокойна, будто ожидала этого с самого начала.

«Я хочу продолжить наш вчерашний разговор».

«Тогда приходи ко мне домой, пожалуйста. Он будет долгим. И я кое-что хочу тебе показать».

«Показать мне?»

«Будет лучше, если это произойдёт как можно скорее. Не так много времени осталось».

И Чигуса положила трубку.

Не так много времени?

Я покрутил шеей. О чём она говорит? Она хочет показать мне что-то, что исчезнет со временем?

В любом случае, я повиновался и направился к ней домой.

Много чему наступал конец. На дороге тут и там валялись мёртвые цикады. На их высушенных трупиках копошились муравьи, и издалека казалось, будто сама земля шевелится.

Бо́льшую часть жужжания цикад теперь составляли цуку-цуку боши — приближалось окончание лета. Жаркие дни точно ещё продлятся. Но температура не будет расти. С этого момента она будет только падать.

Войдя в запутанный холмистый жилой район, спустя некоторое время я достиг дома Чигусы. На веранде второго этажа слегка колыхалось на ветру постиранное бельё.

Когда я встал перед дверью, чтобы позвонить в звонок, меня позвали из сада.

«Сюда».

Я повернулся на голос и ступил на ровно состриженный газон.

Чигуса ждала меня здесь.

Когда я увидел её тут, сидящую в инвалидном кресле, множество моих сомнений тут же испарилось.

«Эй, Фукамачи. Я хочу пойти на пляж», — сказала она, слегка наклонив голову.

У её ног лежал маленький белый цветочек.

❈

В начале лета третьего класса я впервые ощутил, каково лежать в больнице.

Тогда у меня тоже пострадали ноги. Спускаясь по холму к берегу на велосипеде, я хотел посмотреть, как далеко смогу заехать, не используя тормозов. Как только я докатился до подножия холма и подумал: «Ура, у меня получилось!» — переднее колесо на что-то натолкнулось, и моё тело взлетело в воздух. Я успел повернуть руль, поэтому не приземлился лицом, но моё левое колено, проехавшееся по асфальту, очень пострадало.

В первой больнице, в которую меня отвели, мне сказали, что это ушиб, но боль была настолько сильной, что я не мог ходить и даже согнуть колено. В другой больнице у меня обнаружили сломанную коленную чашечку, которая срасталась два месяца. Это была моя первая серьёзная травма, и я помню, что моя мама была обеспокоена сильнее меня.

Сейчас я мог насладиться больничной жизнью, но, когда я был третьеклашкой, никогда не лежавшим в больнице, каждый день, проведённый лёжа в кровати, казался вечностью. Сперва у меня не было мыслей о том, куда девать время, и я просто сходил с ума со скуки. Время будто остановилось для меня. Трёхразовое питание было единственным моим стимулом и удовольствием. Много было простой пищи: маринованная еда, приторная отварная еда, почти безвкусные супы, постная рыба. Но иногда в еде были приправы вроде соуса или кетчупа, и только это удовлетворяло меня на несколько часов.

Мой папа покупал мне книги различных направленностей, чтобы развеять мою скуку. Но тогда у меня ещё не было страсти к книгам, и я был тем ребёнком, который с тоской смотрел на них, даже на энциклопедии с картинками. Но, не находя никакого другого занятия, я читал их. Не задумываясь над тем, интересно это или нет, стояще или нет, я просто пробегал взглядом по словам передо мной и разглядывал картинки и фотографии. Занимаясь этим, я постепенно начал получать от этого небольшое удовольствие.

Одну книгу я перечитывал раз за разом — ту, где объясняются магические фокусы. Вроде тех, что показывают по телевизору: угадывание случайно вытащенной карты, исчезновение монетки в чашке, левитирующая в воздухе палочка. Там подробно рассказывалось, как эти фокусы делаются и представляются.

Эта тема была сложной и запутанной, но у автора, который сам был магом, был очень ровный и легко читаемый слог, и я читал его, словно узнавая другую сторону мира. Задуматься об этом сейчас, больше самих секретов магических трюков меня увлекал взгляд автора на слепые пятна в восприятии людей, которые их наблюдают. Большинство людей более начитанны в сфере романов и рассказов, но мне доставляло удовольствие чтение книги о фокусах.

Если бы мой отец тогда дал мне книги по астрономии, оказался бы я её фанатом, как Хинохара? Нет. Я устал от фокусов через месяц-два, поэтому, вероятно, то же самое случилось бы с астрономией. Как бы там ни было, строить подобные предположения бессмысленно. Жизнь, где Ёсуке Фукамачи полюбил звёзды, и жизнь, которой Ёсуке Фукамачи живёт сейчас, кардинально отличаются. Может, так он даже не полюбил бы Хаджикано.

В палате, в которой лежал я, было ещё четверо детей: три мальчика и одна девочка. У всех были разные травмы, но одинаково серьёзные.

У девочки на койке передо мной, как и у меня, была загипсована одна нога — очевидно, сломанная. Её худенькая ножка и толстый многослойный гипс были похожи своей непропорциональностью на клешни краба. Я не мог знать, подавлена она из-за пребывания в больнице или с самого начала имела нелюдимый характер, но у неё всегда был угрюмый вид. Естественно, что я никогда не увижу в больнице вечно улыбающегося долгосрочного пациента.

Раз в три-четыре дня приходила её мама. Не так уж и редко. Тем не менее каждый раз, без исключения, через десять минут она говорила: «Ну, твоя мама занята», — и рано уходила, только усиливая чувство одиночества у той девочки. Когда она приходила, девочка старалась извлечь всё из этих десяти минут, жалуясь по любому поводу, чтобы преодолеть лишения пребывания в больнице. Но её мама, вымотанная работой, пропускала всё мимо ушей с уставшим выражением, а затем уходила, извинившись за то, что занята. С этим трудно было поспорить, но мне было интересно, не лучше ли было бы тогда вовсе не посещать её.

Как только её мать уходила, девочка зарывалась в подушку и начинала всхлипывать. На меня нападало уныние, когда предо мной разворачивались подобные события. Почему всё должно быть именно так? Почему они не могут быть честнее? Ты не хочешь ругаться, да? Меня воротило от её неловкости — теперь же я думаю, что я раздражался, потому что осознавал, что сам так же неловок.

Я ненавидел эту плаксивую девчонку, и она меня тоже ненавидела. Её коробило, что моя мама часто навещала меня и подолгу оставалась. Каждый раз, когда она приходила и меняла цветы или что-то чертила на моём гипсе, девочка смотрела на меня с презрением. Когда время посещений заканчивалось и я оставался один, она долго пялилась на меня. Будто бы говорила: «Не смей забывать этот взгляд».

Только тот, кто столкнулся с подобным, действительно поймёт: люди со сломанными ногами ощущают в больнице все виды неудобств и мучений. Если доводить до крайности, то они частично теряют своё человеческое достоинство и становятся крайне слабы. Может, мы с ней сохраняли жизнеспособность, ненавидя друг друга, поэтому могли бороться с этой слабостью.

Спустя месяц после моего появления в больнице мы с ней устроили перемирие. Я, как обычно, читал в кровати книгу и тут услышал фестивальный шум из темноты за окном.

Придерживая травмированную ногу, я медленно опёрся на другую, чтобы взглянуть в окно. Множество людей шло по дороге в одном направлении. Многие шли с семьями, но было достаточно и школьников в форме, которые возвращались со школы домой. Там было немного детей моего возраста. Но все они смеялись.

Наблюдая за идущими по улице людьми, я заметил парочку своих одноклассников. Мне импульсивно захотелось окликнуть их, но я передумал. Может быть, разговор с ними немного разбавил бы моё одиночество. Но, когда они, направляясь на фестиваль, увидят меня в больничном окне, между нами будет проведена черта — так мне казалось.

Нет, черта уже есть, подумал я. Просто до этого я игнорировал её существование. Между мной и ребятами из школы уже было непреодолимое расстояние. Пока я лежал в кровати и считал пятна на потолке, они проводили неповторимое время с друзьями, оставляя драгоценные воспоминания.

Один я был словно покинут всем миром. Слёзы потекли из моих глаз, прежде чем я осознал это. Я поспешно вытер их, пока ни одна слезинка не скатилась. Я сел на свою кровать, глубоко вдохнул, закрыл глаза и ждал, пока мои слёзные железы не утихомирятся.

Вдруг совсем рядом я услышал всхлипы. Это не я неосознанно шмыгал, нет. Я открыл глаза и увидел девочку, лежащую на кровати и смотрящую в окно.

Её щеки намокли от слёз.

Я понял, что она, должно быть, чувствует себя так же одиноко, как и я.

Я подумывал попытаться утешить её, потому что знал, что косвенно так утешу и себя. По существу… трудно помочь себе в своём горе, но успокоить кого-то с похожим расстройством не так сложно. И как только доказываешь кому-то, что с ним можно смириться, успокаиваешься и сам.

Я взял с тумбочки носовой платок, вытащил маленький белый цветочек из вазы и согнул его до подходящей длины. Приготовившись, я осторожно ступил на одну ногу и позвал девочку.

Она поспешно вытерла слёзы и взглянула на меня. Я вытянул ладони, показывая, что ничего не держу. Она поглядела на мои руки, на лицо и спросила, тихонько шмыгнув: «Что такое?»

«А как ты думаешь? — ответил я вопросом на вопрос и сделал лицо попроще, чтобы ослабить её бдительность. Уверен, та улыбка получилась ужасно неловкой. — Скоро увидишь».

Я положил платок в левую руку, схватил правой, а затем сдёрнул его и протянул девочке появившийся цветок. Её взгляд затуманился, она пару раз моргнула. И тут же взяла цветок обеими руками и осмотрела с разных углов. Убедившись, что он больше похож на настоящий, чем на искусственный, она с нежностью опустила его в вазочку рядом со своей кроватью. А потом повернулась ко мне, и её распухшее от слёз лицо озарилось улыбкой.

С тех пор я раз в день показывал фокус, подготовленный для этой девочки. После ужина она обращалась ко мне и, смиренно сложив руки на коленях, ожидала начало моего представления. Я ковылял на одной ноге к её кровати, садился там на стул и, чуть погодя, представлял фокус, который тайно репетировал до полного отчаяния, так, чтобы выглядело, будто я давно знаком с ним. Независимо от того, чем он заканчивался, она тихонько хлопала.

Впоследствии мы стали разговаривать и без всяких фокусов. Большей частью об обыденных вещах вроде того, насколько вкусной была еда или как нас перевязала медсестра.

Лишь однажды девочка упомянула моё родимое пятно.

«Видимо, этот синяк никак не хочет пропадать».

«А, этот? — я коснулся места, где была родинка. — Он у меня с рождения. Это не травма».

«С рождения… — с любопытством повторила она, рассматривая её. — Он не болит и не покалывает, да?»

«Не, вообще нет».

«Хорошо», — расслабленно улыбнулась она.

И ещё… лишь однажды она мне пожаловалась.

«Если бы тебе пришлось всю остальную жизнь провести в инвалидном кресле, чтобы ты сделал?»

Она спросила меня об этом, когда я направлялся к кровати после фокуса.

Я остановился и опёрся на подоконник, задумавшись над её словами.

«Не знаю. Никогда об этом не думал. Почему ты спрашиваешь?»

Девочка повесила голову и натянула на лицо фальшивую улыбку: «Потому что, видимо, мне придётся».

«Это тебе доктор сказал?»

«Да. Совсем недавно он сказал, что вероятность не равна нулю. Нервный паралич останется как минимум».

Я немного простоял, размышляя над ответом.

«Будь я на твоём месте, я бы разревелся. Я бы плакался целыми днями маме, медсестре или тебе и эгоистично о чём-то просил. Думаю, если я потом всю жизнь не смогу ходить, то меня наверняка простят за эту выходку».

«И правда», — сказала девочка и закивала. Как будто с каждым кивком она только сильнее со мной соглашалась. Затем она, вдруг задумавшись, подняла взгляд, потянула за мой рукав и усадила меня на кровать. Медленно подняв загипсованную ногу, чтобы заново её устроить, она схватилась за меня сзади, уткнулась лицом мне в спину и заплакала.

Думаю, даже тогда я понимал природу её "эгоизма", поэтому ничего не сказал и принял его. Плакала она долго. Словно собираясь выплакать всю воду из организма. Мне не было даже десяти лет и я не знал, что могу ей сказать, поэтому продолжал молчать. Да даже в шестнадцать я не смог бы подобрать нужных слов.

Когда я выписывался из больницы, та девочка сказала, что увидится со мной, когда её ноги выздоровеют, и спросила у меня адрес и номер телефона. Я хотел попросить то же самое и у неё, но решил, что сделаю это, когда она мне позвонит. И ещё подумал, что к тому времени выучу много всяких трюков.

Я был гораздо оптимистичнее, чем можно было бы подумать, глядя на меня теперь.

С того момента прошёл месяц, два, и я не услышал ни словечка от неё. Минуло полгода, и ни одного звонка.

Спустя год мне пришлось осознать, что я, скорее всего, никогда снова с ней не встречусь. Она не нарушила обещание. Другими словами, её ноги просто никак не выздоравливали.

Постепенно я позабыл о ней. Её существование для меня становилось всё эфемернее, достигнув стадии, когда я мог подумать: «Ах да, там же та девочка лежала», — проходя мимо большой больницы. Вскоре прошло и это: я забыл её лицо и имя, и тусклые воспоминания о лете, проведённом с ней, запрятались в глубинах моего разума.

❈

По тому же холму, по которому я ехал в тот день на велосипеде, сейчас я толкал инвалидную коляску. Кое-где ржавые ограждения вдоль дороги заросли вьюнами. Тысячи цикад трещали в траве по обе стороны, и казалось, будто находишься внутри заводной игрушки.

«Ты выписалась из больницы сразу после меня, Огиэ?» — спросил я.

«Боюсь, не сразу, — ответила Чигуса, уставившись прямо на море вдали. — Я вернулась в школу где-то через полгода после тебя. К тому времени мои одноклассники совершенно забыли обо мне. Для детей того возраста полгода вполне достаточно, чтобы забыть о существовании какой-то там девочки. Конечно, меня для них уже не было».

«И даже интереса к "переведённой ученице" не возникло?»

«Вообще никакого, — слабо улыбнулась она. — Как только я стала привязана к инвалидному креслу, возможностей завести дружбу с кем-то у меня поубавилось. Не то чтобы меня принижали из-за моего изъяна. К счастью, в Младшей школе Митсубы были преподаватели, знакомые с подобной ситуацией. …Однако, пусть меня почти не принижали, сам факт того, что я не могла ходить, не менялся. Тем, чем они занимались друг с другом, вряд ли можно было заниматься со мной. Я не могла поучаствовать ни в одной подвижной игре, и моё кресло нужно было двигать каждый раз, когда требовалось сделать даже маленький шажок. Девочки ненавидели не меня, а проблемы, которые возникали в общении со мной. Сперва им было любопытно, и они повсюду сопровождали меня, очарованные идеей ухода за человеком с ограниченными возможностями. Но потаскавшись со мной неделю, они устали и начали, не скрываясь, избегать меня. Все естественным образом от меня отдалились».

Мне было просто это представить. В моей младшей школе была девочка в инвалидном кресле, и её хоть и не ненавидели, но сторонились. Я помню, что она всегда находилась в углу класса, отчаянно цепляясь за группку тихих девочек из клуба культуры.

«Тогда я описала себя в средней школе как ту, которая "кому-то и могла бы понравиться, но никогда не стала бы фавориткой", но тогда я солгала и не покраснела. Я обманула тебя, желая показаться нормальным человеком. Я настоящая не только никому не нравилась, но и была одинока, где бы ни находилась. Сотни раз на дню я думала: "Меня не должно быть здесь". В такие моменты я часто вспоминала дни, проведённые с одним мальчиком с огромной родинкой на лице, чтобы успокоить сердце. Они были символом счастья для меня. Единственным доказательством, что возможно получить изумительные воспоминания, даже будучи ограниченным. И… поэтому я так и не связалась с тобой, Фукамачи. Если бы и ты отверг меня, исчезло бы то единственное, за что я держалась. …Однако после поступления в Первую старшую Минагисы, я увидела одно имя в списке класса».

Чигуса обернулась, чтобы взглянуть на моё лицо.

«Конечно же там был "Ёсуке Фукамачи". Я солгу, если скажу, что я не была рада. Оказаться в одном классе со своей первой любовью было похоже на сон. Но ещё сильнее я боялась встретиться с тобой. Ты мог и не принять меня, как тогда. Даже если бы мы могли вернуться к тем же тёплым отношениям, что и раньше, можно было даже и не надеяться на дальнейшее их развитие. Для шестнадцатилетнего парня девушка в инвалидном кресле во многом неудобна в качестве предмета обожания».

Она снова повернулась вперёд и погладила ноги рукой.

«Если бы только мои ноги могли двигаться, думала я. Мне не нужно было уметь свободно бегать — лишь бы только ходить вместе с остальными. Я хотела, чтобы у меня была своя любовь. …Три месяца спустя в школе после уроков я услышала, как звонит телефон-автомат. Это было ровно пятьдесят дней назад».

В конце склона заросли заканчивались, и появилось сверкающее на солнце море. Чайки, снующие около волнореза, поспешно взлетели, увидев, что мы приближаемся.

«Когда я вдруг начала ходить, удивились только доктор и моя семья. Все остальные отреагировали примерно так: "О, ты, наконец, оправилась от травмы". Так вот, оказывается, видят окружающие беспокойство длиною в жизнь по отношению к пострадавшему. …И когда мы встретились спустя десять лет, оказалось, что ты полностью забыл меня. Конечно, я могла заставить тебя вспомнить, сказав лишь, что я "та девочка, с которой ты лежал в больнице", но я решила наоборот. Я подумала, что могла бы начать с нуля. Забыть жалкую прошлую себя и начать жить жизнью среднестатистической девушки».

Достигнув края волнореза, мы молча прислушались к плеску волн. Над морем плыли кучевые облака, которые, казалось, касались вершины небес.

«Скажи, Фукамачи, — произнесла Чигуса, — если девушка, сидящая рядом с тобой, оказалась бы в инвалидном кресле, как ты думаешь, ты бы относился к ней менее дружелюбно?»

«Неа, — мотнул я головой. — Просто вместо того, чтобы идти рябом с тобой, я бы катил инвалидное кресло, как сегодня. Вот и вся разница».

Чигуса радостно улыбнулась.

«…Возможно, мне не нужно было идти ни на какое пари, и достаточно было просто сказать, что я та девочка из больничной палаты».

«Скорее всего», — кивнул я.

«Но так я бы не смогла обежать с тобой весь город и пробраться в бассейн, поэтому, может, я сделала правильный выбор, — она сложила руки вместе и вытянула их. — Но я бы хотела выступить на фестивале. Я даже репетировала, читая тебе».

О чём-то вспомнив, Чигуса сунулась в карман и протянула мне письмо.

«Я написала о том, что ты хотел узнать. Прочти его позже».

Я поблагодарил её и положил письмо к себе.

Потом мы подробно обсудили всё, что произошло этим летом. Как Чигуса разбудила меня, когда я заснул в первый же день учёбы. Как она проводила мне экскурсию по школе. Как она впервые в жизни ела лапшу быстрого приготовления. Как мы творили всякие шалости, чтобы сделать её плохой. Как плавали голышом в бассейне. Как сбегали ночью из дома и вчетвером и смотрели на бесчисленное количество метеоров.

Как только у нас закончились темы, Чигуса вдруг посмотрела на небо и указала туда: «Фукамачи, гляди».

На небе белой линией остался след пролетевшего самолёта.

Мы долго смотрели на него, завороженные.

Когда же я опустил взгляд, Чигусы уже не было.

Только инвалидное кресло, оставшееся без владельца.

Я посмотрел под ноги. Белая пена от волн плескалась на воде.

Я сел на край волнореза и смотрел, как море беззвучно поглощало её.

Скоро и со мной будет так же, думал я.

Глава 9: Чужое имя

На следующий день ко мне пришёл Хинохара. Он несколько раз позвонил в дверь с перерывами в десять секунд, и я, вслушиваясь в этот звук, никак не мог понять, что это дверной звонок, поэтому не сразу заметил, что ко мне гости.

Я медленно поднялся с постели, вышел из своей комнаты с зашторенными окнами и спустился по лестнице, ослеплённый светом. Я по его звонкам определил, что это Хинохара. Его приходы без предупреждения были мне не в новинку. Скорее всего, он быстро просёк, что что-то случилось с Хаджикано или с Чигусой, или с обеими сразу.

Я открыл дверь, и он предстал передо мной. Его лицо было необычно беспокойным и переполошённым.

«Сколько ты знаешь?» — спросил он меня.

«Будет быстрее, если начнёшь ты, — я обошёл его и сел на ступеньки порога. — Сколько знаешь ты?»

Хинохара вгляделся в меня так, словно хотел что-то сказать, но в конце концов его плечи сникли, и он присел рядом со мной.

«Мне вчера в полдень позвонила Чигуса, — он достал из кармана сигарету и нервно поджёг её. — Мы давно обменялись номерами, но позвонила она мне впервые. Я удивился и спросил, что случилось. Тогда она сказала: "Ты слушаешь, Хинохара? Прислушайся к тому, что я сейчас скажу". Я не знал, о чём она, но согласился».

Это, скорее всего, произошло до того, как я пришёл к Чигусе домой. Так она не только мне дала письмо, но и оставила сообщение Хинохаре с помощью телефонного звонка.

Он продолжил: «Она была кратка, но это до сих пор не поддаётся моему пониманию. "Чуть позже может произойти несколько странных событий, но, пожалуйста, не вини в этом никого", — сказала она. "И всё?" — спросил я. "И всё", — ответила она. И сразу же сбросила. Мне было любопытно, но погода подходила для наблюдения за звёздами, поэтому я решил, что смогу спросить у неё лично».

«Странных событий, — повторил я. — Огиэ так и сказала?»

«Ага, именно так, слово в слово. И прошлой ночью в гостиницу я пришёл один. Это и есть то "странное событие", о котором говорила Чигуса? — подумал я. Но не поверил в это. Мне показалось, что она не описала бы подобное событие как "странное". Поэтому я заключил, что, может, остальные трое не показываются из-за влияния этих самых "странных событий", которые уже произошли».

«И поэтому ты ей позвонил».

«Да, я позвонил ей домой сегодня ровно в полдень, но никто не ответил. У меня возникло плохое предчувствие, поэтому я продолжил названивать с перерывами. Ближе к вечеру кто-то наконец взял трубку. Кажется, её мама. Я спросил, дома ли Чигуса, и получил бессвязный ответ. Словно её сбили с толку. Я тут же ощутил, что случилось что-то по-настоящему плохое. Я сказал ей, что я близкий друг Чигусы, и в следующее мгновение она просто взорвалась рыданиями. Она сказала мне, что Чигуса утонула этим утром».

«Утонула? — инстинктивно повторил я. Чигуса определённо обратилась в морскую пену и исчезла прямо передо мной. Но чтобы узнать причину смерти, им нужно было найти тело. — Откуда они…?»

«Её прибило к берегу в соседнем городе. Ей тут же вызвали скорую, но было уже слишком поздно. Маме Чигусы пришлось пройти через некоторые формальности, раз её дочь погибла в результате несчастного случая, и, похоже, когда я позвонил, она получала необходимые для этого материалы. Я был ошарашен настолько, что не смог даже передать ей свои соболезнования. Чигуса умерла? В это было достаточно трудно поверить. Но в то же время где-то в глубине души я знал… что это и есть то самое "странное" событие».

Как только Хинохара докурил первую сигарету, он сразу же зажёг другую. Словно пытаясь скрыть свои эмоции в облаке дыма.

«Я обязан был подумать, что Чигуса знала о приближающейся смерти. Что означает вероятность того, что это был не несчастный случай, а самоубийство. Но я не мог придумать причину, которая побудила бы Чигусу умереть. Конечно, её любовь была безнадёжно безответной, но она не из тех, кто убил бы себя из-за этого. Внезапно мне пришло в голову, что ты можешь что-то знать, но тебя не было дома. Поэтому я позвонил домой к Хаджикано».

Как только он произнёс её фамилию, его голос дрогнул. Казалось, что он сильнее, чем расстроен, был невероятно раздосадован чем-то.

«На звонок ответила её мать. Я спросил, там ли Хаджикано, и снова получил расплывчатый, невнятный ответ. Как и с Чигусой, я сказал ей, что я её близкий друг, но она была крайне осторожна. После длинной череды вопросов, телефон внезапно перешёл другой женщине. Думаю, это была старшая сестра Хаджикано. Она задала мне несколько вопросов, чтобы удостовериться, что я действительно друг её сестры. Поняв, что я не лгу, она извинилась за то, что подвергла мои слова сомнению, а затем рассказала, что произошло с Хаджикано».

На этом Хинохара остановился, казалось, наблюдая за моей реакцией.

«В другое время и в другом месте с Хаджикано произошёл похожий случай утопления, что и с Чигусой, — сказал я вместо него, — правильно?»

«Что за херня происходит? — Хинохара бросил сигарету себе под ноги и втоптал в землю. — Ты же что-то знаешь!»

«Нет, у меня нет никакой другой информации».

«Но хоть догадки есть?»

«Не знаю, — я покачал головой. — Слушай, Хинохара. Прости, но дай мне время побыть одному. Я всё ещё не смирился с этим, и мне нужно разобраться. Если я о чём-нибудь догадаюсь, то свяжусь с тобой. Поэтому можешь сейчас оставить меня?»

Хинохара настороженно наблюдал за переменами в моём лице, стараясь ощупать всего меня. И, возможно, увидев нечто похожее на настоящую печаль, он смиренно вздохнул.

«Я сделаю всё, что смогу, чтобы узнать причину этих двух происшествий. Продолжу копать, пока не найду ответ, который меня удовлетворит. И если окажется, что смерть Чигусы не была несчастным случаем, а чьей-то проделкой, я найду виновных и в порошок их сотру. Я заставлю их испытать то же, что и Чигуса».

Хинохара встал и кинул окурок в водосток.

«Позвони, если изменишь своё мнение. Увидимся».

«Ладно, понял».

Когда он ушёл, я вернулся в свою комнату и лёг на футон. Услышав официальное заключение о смерти Чигусы, я ощутил какое-то чувство неполноценности, будто кто-то тайком оторвал от моего тела кусочек.

Я сказал Хинохаре, что у меня нет никакой другой информации. Конечно же, это была ложь. Как минимум я знал детали её смерти. Более того, если так посмотреть, именно я её и убил.

А в письме, которое оставила мне Чигуса, была информация о "грехе", который Хаджикано пыталась искупить. О том, что случилось в эти непонятные четыре дня. Чигуса разузнала об этом ради меня и поведала о том, что, по её мнению, было правдиво.

«Полагаю, я должна была рассказать тебе обо всём этом раньше, Фукамачи, — писала она. — Но я боялась показаться раздражительной девушкой, пытающейся устранить свою соперницу, поэтому молчала. Прости меня».

Когда я прочёл её письмо, то почувствовал, что понял, почему Хаджикано хотела убить себя тогда.

Возможно, Хаджикано радовалась этим ночам любования звёздами сильнее кого-либо.

Вот почему она почувствовала, что не может быть единственной, кто остался в живых.

❈

Я встал у зеркала в ванной, открыл фломастер и чиркнул у себя под глазом. Даже если вглядеться в отражение, чёрная точка смотрелась на моей коже естественно. Незнакомец определённо подумал бы, что это настоящая плачущая родинка.

С тех пор, как Хинохара пришёл ко мне домой, прошло два дня. Я оставался в своей комнате с зашторенными окнами, спрашивая себя о том и о сём. Правильно ли я сделал, что вытащил Хаджикано из её комнаты? Не моё ли вмешательство вновь подвигло её на попытку самоубийства? Действительно ли не было никакой возможности спасти Чигусу? Если бы я раньше сдался насчёт Хаджикано, смог бы спасти жизнь хотя бы Чигусе? Это же я, и никто иной, привёл всё к худшему концу?.. Задумавшись над этим, я не мог остановиться. Мне казалось, что я только и занимался тем, что упускал все возможности.

Весь день лёжа на футоне и пялясь в потолок, я пришёл к пониманию того, почему Хаджикано сидела в своей тёмной комнатушке. Как только вас поглощает водоворот сожалений, ваш разум подавляется и истощается осознанием того, что вы только всё испортили, и даже выход из комнаты становится испытанием. И тогда временами вас охватывает непонятное вожделение смерти. Словно на вас наложили проклятие.

Цикады за окном всё так же заполоняли всё вокруг своим стрёкотом, но меньше, чем неделю назад. Солнце, казалось, тоже стало закатываться как-то рано. Жаркие дни оставались жаркими, но я уже не испытывал той же нестерпимой жары, как в последние дней десять или вроде того.

Что закончится раньше: лето или моя жизнь? Мне бы хотелось, если это возможно, покинуть этот мир до начала осени. Прежде, чем исчезнут кучевые облака, прежде, чем отойдут цикады, прежде, чем увянут подсолнухи. Никогда не чувствуешь себя более одиноко, чем когда остаёшься последним.

Утром 20-го числа мне позвонили. Мне даже есть становилось мучительно, но, когда я заслышал перезвон телефона, мое тело стало двигаться само. Полагаю, оно до сих пор не забыло того радостного чувства, когда я был на линии с Хаджикано.

Звонил Хинохара.

«Я за четыре дня оббегал всё, — сказал он, — и, благодаря этому, теперь у меня появилась внятная догадка».

«Внятная?» — переспросил я с мыслью, то он никак не мог догадаться до всего, включая сделки с женщиной из телефона, всего за четыре дня.

«Ага. Я по большей части понял, почему они обе скинулись в море. Я выловил кое-что в истории Чигусы и Хаджикано».

«Что? Как?»

«Сперва Чигуса, — продолжил он, проигнорировав мой вопрос. — В её истории не было ничего особо выдающегося. Она никогда ни с кем не спорила и жила себе спокойно. За исключение лишь можно принять, что с младшей школы до недавнего времени она была прикована к инвалидному креслу. Она повредила позвоночник в аварии и долго не могла стоять, но недавно снова смогла ходить».

«Ладно, — стал я его подгонять, — что насчёт Хаджикано?»

«С точностью до наоборот, — произнёс он, словно зачитывая плохие новости. — Я опросил бывших одноклассниц Хаджикано, и они сказали мне то же самое: "Она не всегда была такой", "Она была честной, весёлой, всем нравилась". Все перемены приписывались родимому пятну, которое появилось на её лице зимой второго года средней школы. Её характер сильно изменился после этого, и полгода спустя она стала другим человеком. Таково было общее заключение. …Но у некоторых были другие предположения. Летом третьего года Хаджикано без предупреждения пропала из школы на четыре дня. И именно они ознаменовали момент, когда честная, весёлая, всеми любимая Хаджикано превратилась в сегодняшнюю молчаливую и хмурую девушку… Таково было их видение».

Я через трубку услышал, как он садится на диван.

«Если мыслить логически, первое более правдоподобно. Человеческий характер не меняется в несколько дней. Но почему-то мне показалось, что эти непонятные четыре дня и были ключом к разгадке. …Если по делу, моё подозрение оказалось верным. Хаджикано отсутствовала прямо перед началом летних каникул, где-то числа 12-го июля. Я пошёл узнавать, что с ней случилось за это время. Расширив сферу сбора информации до её класса, до параллели, до всей её школы, я наткнулся на любопытное происшествие. Это случилось в соседнем городе на второй день из тех четырёх. Тогда в горах на каких-то развалинах было найдено два обгоревших трупа девочек из средней школы. В новостях говорилось, что они совершили самоубийство и оставили записку».

Приятно поражённый его детективными способностями, я сказал: «Припоминаю. Эту новость даже упоминали на школьном собрании».

«Ага, этот случай хорошо здесь нашумел. Но прежде я не видел ничего общего между теми двумя погибшими девочками и Хаджикано. Но я был необычно убеждён в том, что не случайно их смерти и эти непонятные четыре дня пересекаются. В младшей школе они втроём один год были в одном классе. …Тогда я сделал немного сумасшедшее предположение. Что если то ужасное самоубийство в пожаре на развалинах планировалось не для двоих, а для троих? Что если вместо двух трупов предполагалось три, но одна девочка сбежала?»

У меня не было слов.

…Хинохара серьёзно так далеко зашёл всего за четверо суток?

Он продолжал: «Интересная теория, но слишком много домыслов. У меня не было и намёка на доказательства. Если бы я знал, о чём говорилось в предсмертной записке, правда бы всплыла на поверхность, но, к несчастью, у меня не было подобных связей. И, когда я уже сдался, мне позвонил приятель, который слышал, что я спрашивал учениц Средней школы Митсубы. Оказалось, что он знает там учителя. Он сказал мне, что я могу встретиться с ним в любое время, если мне интересно.

Поэтому на следующий день я встретился с тем учителем и рассказал ему свою смешную теорию на смертельно серьёзных щах. Я думал, что он опровергнет её с порога. Но только я закончил, как он приложил палец к переносице и потёр её, а затем произнёс: "Ты ничего от меня не услышишь, но если бы такое произошло, это не казалось бы странным". …Не думаешь, что это необычно? Разве обычно не подразумевают отказ, говоря: "Ты ничего от меня не услышишь"?»

«Ничего необычного, — сказал я. — Короче, говоришь, твоя идея была верна?»

Заслышав мой сдавленный смех, Хинохара раздражённо спросил: «Что смешного?»

«Нет, я не над тобой смеюсь, Хинохара. Просто смешно, что ты докопался до правды, которую я не смог узнать за месяц, только за четыре дня».

Хинохара сглотнул: «Я догадывался. Ты всё это знал?»

«Ага. Хотя я узнал причину самоубийства Хаджикано после того, как она прыгнула в море, поэтому всё равно опоздал».

То, что рассказал мне Хинохара, по большей части походило на то, что Чигуса написала мне в своём письме. Их методы приближения к разгадке тайны и мыслительные процессы в некоторых местах совпадали, и их выводы были абсолютно идентичны. Два различных способа мышления залатали друг в друге дыры, и, казалось, не в чем уже было сомневаться: Хаджикано имела отношение к самоубийству тех двух школьниц из соседнего города.

Я перестал смеяться и набрал воздуха в грудь: «Эй, Хинохара. Я не знаю, когда, но я скоро смогу повидаться с Хаджикано в больнице. Ты пойдёшь со мной? Она доверяет тебе».

«Прости, но не могу, — холодно отказался он. — Я всё ещё не уверен в связи между непонятной смертью Чигусы и попытке самоубийства Хаджикано. Но одно я могу сказать точно. По какой-то причине, когда бы Хаджикано ни пыталась умереть, ей не удаётся, однако людям вокруг неё — вполне. …Или, может, моя теория, что Хаджикано довела Чигусу до самоубийства, неверна. И причина её смерти какая-то совершенно иная, и я тут только конспирологией занимаюсь. Но, так или иначе, трое тесно связанных с Хаджикано людей умерли. Это неоспоримый факт».

Он приостановился на пару мгновений, словно позволяя словам улечься.

«Я больше не намерен иметь к ней какое-либо отношение. Тебе тоже лучше пересмотреть всё, Фукамачи. Или ты можешь стать четвёртым. …И теперь, когда Чигусы нет, у меня не осталось причин приходить на ту крышу. Наше любование звёздами закончено. Счастливо оставаться».

Звонок завершился.

Я положил трубку, вернулся в свою тёмную комнату и снова лёг на футон. Чиркнул взглядом по футляру телескопа, лежащему в углу. В день, когда мы увидели Пересеиды, Хинохара сказал: «Я совсем забыл: телескоп только мешается», — и отдал мне его на хранение. Хотя раньше он даже не позволял мне к нему прикасаться, позже он отметил, что раз я так яро обучаюсь наблюдению за звёздами, то он даже разрешит мне его подержать.

Я хранил телескоп только ради Хаджикано. Сейчас же меня заколебал даже его вид. Он — символ моего провала, символ поражения. Последние несколько дней я старался делать так, чтобы телескоп не попадал в моё поле зрения, но я чувствовал, что он существует там, в углу, даже если я не смотрю прямо на него.

Я подорвал своё отяжелевшее тело, поднял футляр с объективом и треногой и вышел из дома. Солнце всё ещё сияло, но его лучи стали слабее: никакого зноя, чувства жжения на коже. Дорога была испачкана грязью, отвалившейся от трактора. В воздухе, может быть, от барбекю, чувствовался тепловатый запах жареных сосисок.

Когда я посильнее охватил футляр телескопа, чтобы не уронить, и пошёл, перед моим домом остановилась знакомый синий автомобиль. С водительского места нарисовался Масафуми. Насколько я мог сказать, было непохоже, чтобы он остановился, просто завидев меня.

«Тебя Ая зовёт, — сказал он и указал на пассажирское сиденье. — Залазь».

Я кивнул и сел в машину.

❈

«Чтоб ты знал, бесполезно спрашивать меня о том, что случилось».

Масафуми выбрал себе самый плотно набитый сигаретный окурок из пепельницы, утыканной ими, как подсолнух семечками, запихнул его в рот и прикурил от зажигалки. А потом лицо у него сморщилось, словно ему было противно, и он выдохнул дым.

«Ая просто попросила меня заехать за тобой, поэтому у меня нет ни единого предположения насчёт подробностей. Она ждёт в больнице, поэтому спрашивай там её, о чём хочешь. Мне сказали только о том, что её сестра в больнице и её сегодня можно посещать».

«Другими словами, Ая хочет, чтобы я встретился с Хаджикано… эээ, её сестрой?» — наполовину уверенно спросил я.

«Сказал же, не знаю, — безрадостно ответил Масафуми, всё ещё пожёвывая сигарету. — Может, Аю просто обязали там находиться, чёрт знает».

Я кивнул. Он был прав. Существовала вероятность того, что Ая просто хотела поговорить со мной, но ей нужно было приглядывать за Хаджикано в больнице, поэтому она попросила Масафуми привезти меня к себе.

За вершиной узкого извилистого холма находилась крохотная местная больничка, окружённая редколесьем. Масафуми высадил меня на повороте, сказал, что ему ещё много чего нужно сделать в лаборатории, поэтому домой я буду добираться сам, и поспешно укатил. Я поискал Аю взглядом, но не заметил её. Осознавая, что надёжнее будет подождать здесь, а не носиться вокруг в поисках неё, я сел на ближайшую цветочную кадку, устроил футляр с телескопом на коленях и стал ждать.

Рядом с больницей текла широкая река. Вокруг её русла всё наполняли растения ростом с человека, и не до конца было ясно, где заканчивается берег, а где начинается река. Густая береговая растительность распространялась далеко в сторону дороги, и, казалось, людям там и шагу негде было ступить. За рекой виднелись тёмно-зелёные горы и несколько опор линии электропередач, поднимающихся от их подножия до середины склонов. В ожидании Аи я рассеянно созерцал сей умиротворяющий пейзаж, не концентрируясь ни на чём определённом.

Спустя некоторое время Ая вышла с переднего входа. На ней были поношенная футболка и джинсовая юбка с потёртыми краями. Макияж был небрежен, как и волосы, да и выглядела она так, словно постарела года на три с нашей последней встречи.

«Прости, что так внезапно тебя позвала, — вымученно улыбнулась мне она. — Мне придётся и Масафуми потом это компенсировать. …Ну, пойдём».

«Погодите секундочку, — я спешно остановил её. — Вы берёте меня на свидание с Юи?»

«Да, очевидно же. Или ты в этой больнице ещё кого-то знаешь?»

«Никого такого. Но мне кажется, что прямо сейчас встреча с Юи возымеет скорее негативный эффект. Вы сказали ей, что я приду?»

«Нет. Но расслабься, всё нормально, — она улыбалась мне, но глаза её были пусты. — Юи кажется более приветливой, чем раньше. Просто…»

Её речь оборвалась, словно она что-то решила переосмыслить.

«…Нет, ты должен встретиться с ней лично вместо того, чтобы выслушивать мои объяснения».

Когда я зашёл в двери, меня окружил тот особенный больничный воздух, пропитанный запахом антисептика и тел пациентов. Флуоресцентные лампы в холлах испускали тусклый голубой свет, делая без того унылую обстановку больницы ещё более некомфортной. Линолеум на полу был кое-где испачкан, а старый диван перед регистратурой был потрёпан настолько, что не передать словами, демонстрируя следы множества ремонтов.

Получив пропуски посетителей в регистрационном столе, Ая повела меня к лифту, и мы поднялись на четвёртый этаж. Ая остановилась перед палатой с распахнутой дверью и безмолвно указала мне внутрь. Я не мог увидеть её с места, на котором стоял, но при входе висела табличка с надписью "Юи Хаджикано". Там были места ещё для трёх табличек, но все они пустовали. Хаджикано одна оккупировала комнату на четырёх человек.

Я положил руку себе на грудь, глубоко вдохнул, снова взглянул на табличку с именем Хаджикано и решительно шагнул в больничную палату.

В каждом её углу теснилось по койке, и Хаджикано занимала правую заднюю от двери. Она, одетая в голубой халат, была поглощена в чтение тоненького блокнота, потому не заметила меня. Что она столь увлечённо читает? Я тихонько подошёл и взглянул на то, что она держала в руках. Я увидел много коротких рукописных фраз, но не разобрал их содержания.

И тогда Хаждикано наконец заметила моё присутствие. Она вздрогнула, быстро закрыла блокнот и положила его на тумбочку, чтобы спрятать от моего взгляда.

Когда же наши глаза пересеклись, она смущённо склонила голову.

Я почувствовал себя невообразимо неловко из-за этого.

«Хаджикано, — голос, который я едва сумел выжать изо рта, будто бы принадлежал не мне. — Не могла бы ты…»

«А-ам, прости, — прервала меня она, — прежде чем мы поговорим, я кое в чём должна убедиться…»

Она склонила голову и жалобно съёжилась, затем медленно вдохнула и произнесла, будто пребывая в глубоких раздумьях:

«Как тебя зовут?»

Всё вокруг поблёкло, а в ушах зазвенело так громко, что казалось, словно этот звон напрямую сотрясает моё сознание.

Пока я стоял, потеряв дар речи, Хаджикано немедленно сказала:

«…Я нахожусь в больничной палате. Я сплю на кровати. За окном растут вязы, сейчас лето. Я сохранила подобные знания. Как видишь, также я могу понятно изъясняться. Но когда я гляжусь в зеркало, я вижу в нём не себя. Как будто смотрю на знакомого, которого давно не видела».

Всем было ясно, что так проявлялись признаки потери памяти — а именно ретроградной амнезии. Возможно, это сработал спасательный рефлекс по отношению к её изувеченному сознанию. Или нарушение памяти вследствие кислородного голодания. Ну да неважно.

Меня волновала не причина потери воспоминаний, а последствия, которые она повлечёт за собой.

«Поэтому я не знаю, кто ты и в каких отношениях я с тобой была. Прости, что говорю это после того, как ты пришёл навестить меня».

Я очень хорошо знал, что радоваться этому было неосмотрительно.

Но, гипотетически.

Может ли Ёсуке Фукамачи начать всё сначала с Хаджикано Юи?

Но эти надежды рухнули после следующих слов:

«Однако, к счастью, до потери памяти я, видимо, каждый день делала записи в дневнике. Он был среди вещей, которые мне принесла сестра. Дневник очень простой, в действительности не более перечня случившихся событий. …А, и, должна сказать, тебе не нужно скрывать, что моё падение в море было попыткой самоубийства, а не несчастным случаем».

Хаджикано улыбнулась мне, как бы говоря не волноваться.

Я посмотрел на блокнот на тумбочке. Я помню его. Когда я зашёл к ней в комнату благодаря мощному содействию Аи, он лежал открытым на столе. Может, она заполняла его как раз перед моим приходом.

То, что Хаджикано каждый день вела дневник, удивляло, по крайней мере, меня. Я считал, что она давным-давно потеряла интерес к своей жизни. Может ли кто-то, планирующий себе скорую смерть, ежедневно писать в дневник? Или, вероятно, она вела его потому, чтособиралась убить себя?

Хаджикано заметила мой взгляд и потянулась, чтобы оградить от меня блокнот.

«Я прочла только записи нескольких прошлых дней, однако мне показалось, что Юи Хаджикано мечтала покончить с собой. Я пока не нашла ничего, объясняющего причины этого, но, скорее всего, её стесняло это родимое пятно. Была ли потеря памяти лучшим способом побега от её желания умереть? Как таинственно».

Она подняла опущенную всё это время голову и посмотрела мне в глаза из-под волос: «Эм, итак, я бы хотела узнать твоё имя…»

«Разве ты ещё не догадалась? — уклонился я от ответа, желая отсрочить момент свершения приговора. — Ты же прочла свой дневник?»

Затем вдруг её глаза остановились на том, что я держал в руках.

«…Это…»

Хаджикано указала на футляр с телескопом.

«Возможно, ты Юуя Хинохара?»

После долгих раздумий я медленно кивнул.

Хаджикано по-особенному улыбнулась мне, так, как не улыбалась никогда прежде.

А, так вот как она улыбается Хинохаре, подумал я.

❈

Когда время нашей встречи миновало и я вышел из палаты, Ая, которая, по-видимому, всё это время сидела снаружи, утомлённо поднялась.

«Хорошо вышло, Ёччан. Или мне нужно говорить Юу-чан?»

Я громко вздохнул: «Вы всё слышали?»

«Я никогда не видела, чтобы Юи была так горда собой. Как умно придумано, Юуя Хинохара».

Мы спустились на лифте до первого этажа, сдали пропуски и вышли наружу. С деревьев вокруг больницы раздавались голоса ворон и ночных цикад, перекрывая друг друга. Я проверил расписание на автобусной остановке — до следующего автобуса было двадцать минут.

«…Что мне делать? — спросил я Аю. — Я не могу продолжать называться Юуей».

«Я хочу кое-что подтвердить, — произнесла она. — Юуя Хинохара это тот парень, что звонил мне до этого и выуживал то да сё насчёт Юи?»

«Да, он».

«Судя по всему, Юи привязалась к нему».

«Да. Прежде, чем она потеряла память, Хинохара был единственным, к кому её влекло».

«Единственным? Разве ты ей не нравишься, Ёччан?»

«Она меня не ненавидит, и на этом всё. Но Хинохару она не только не ненавидела, но и действительно симпатизировала ему».

«Хмм, — Ая озабоченно кивнула. — Тогда почему он никак не связался с ней помимо звонка?»

Я немного подумал и затем сказал: «Мисс Ая, вы же знали, что Юи и я каждую ночь ходили на крышу разрушенной гостиницы смотреть на звёзды, да?»

«Ага. И Юуя Хинохара был одним из тех, кто был там, так?»

«Именно. И в нашей компании была ещё девочка по имени Чигуса Огиэ. На следующий день после попытки самоубийства Юи, она упала в море и погибла, словно последовав за ней. И Хинохаре кажется, что это Юи ответственна за смерть Огиэ».

«Погоди, что ты имеешь в виду? — Ая повернула шею. — Почему вдруг эта Огиэ прыгнула в море из-за Юи?»

«Пока это только в области вероятного… — начал я, а затем разъяснил. — Прошлым летом произошёл несчастный случай: в соседнем городе были обнаружены две школьницы, совершившие акт самосожжения. Хинохара подозревает, что Юи вовлечена в это. Потому что в это же время она без предупреждения на четыре дня пропала из школы. И некоторые её одноклассницы говорят, что её поведение радикально изменилось именно после этого».

«…Другими словами, Юи была единственной выжившей из группки самоубийц, а затем довела до подобного Огиэ?» — поинтересовалась Ая.

Я восхищённо кивнул. Её голова работала так быстро, как могла работать только голова сестры Хаджикано.

«Безусловно, это только домыслы Хинохары. Я убеждён, что попытка суицида Юи и смерть Огиэ не связаны напрямую».

«Ясно, — Ая закрыла глаза и задумалась. — В любом случае, этот Хинохара решил избегать Юи? И он не собирается её навещать?»

«Разумно, что вы предположили это».

«И Юи пока этого не знает. Она всё ещё не осознаёт, что её избегает тот, кому она доверяет. Но наконец показывается человек, называющий себя Юуей Хинохарой».

Мои плечи опустились: «Я сожалею. Мне не нужно было обманывать».

«Серьёзно? А я считаю, что это хорошая идея».

«Вы серьёзно?»

«Конечно. Или ты намеревался прямо сейчас вернуться в палату и сказать: "Прости, я тебя обманул. Я не Юуя Хинохара, я Ёсуке Фукамачи. А ещё настоящий Юуя не хочет тебя больше видеть"? — передразнила меня Ая. — Всё нормально. Юи кажется очень счастливой, и это тебе выгодно, верно, Ёччан? На случай, если тебя раскроют, если ты предложишь стоящее оправдание, ну, может, она тебя и не простит, но, думаю, хотя бы сможет принять».

«А, и мне интересно, — наклонил голову я, — почему вы в первую очередь отдали Юи её дневник, мисс Ая? Чем хорошо то, что мы вернём её воспоминания? Не думаете, что если она ничего не вспомнит, ей будет лучше всего?»

«Да, может, ты и прав, Ёччан, — согласилась Ая. — Но я хотела, чтобы она взглянула на собственную жизнь с объективной точки зрения. Посмотрела на себя от третьего лица и увидела, какими глупостями была одержима. Потому что это единственное, что она сейчас может, ведь так?»

Автобус подъехал. Я склонил голову и встал на ступеньки.

«Ты же придёшь её навестить и завтра?» — спросила она сзади.

Я повернулся: «Какой смысл мне приходить?»

«Эм, Ёччан, — громко сказала Ая, чтобы перекричать звук двигателя. — Я звала тебя не потому, что хотела, чтобы кто-то утешил Юи. К несчастью, я не такая хорошая сестра. Я просто хочу узнать, как далеко сможет зайти "сказочная любовь" одного мальчика в трудной ситуации вроде этой. Я просто хочу увидеть, чем это закончится».

Водитель поторопил меня, собираясь закрыть двери. Я поднялся по ступенькам и сел на ближайшее сиденье, и автобус сразу же тронулся.

Я откинулся на спинку, закрыл глаза и переосмыслил каждую фразу нашего разговора. Я быстро убедил себя, что завтра мне снова нужно зайти к ней в палату. Такому приглашению трудно было противиться. Даже если я пудрю Хаджикано мозги, даже если я использую друга, я чувствовал, что смогу опять сблизиться с ней, как в прежние годы. Всё остальное теряет важность. В конце концов, как и сказала Чигуса, истинный я был плохим человеком.

Когда автобус подъехал к моей остановке, солнце уже садилось. Проходя по торговому району я услышал звон телефона, как тогда, тем далёким днём. Довольно давно я его не слышал. Когда я в последний раз принимал звонок от той женщины? Полагаю, это было на второй день летних каникул, когда она использовала в качестве примера Русалочку, чтобы рассказать о наказании за проигранное пари.

«Первый раз ты пользуешься подобным, — удивлённо сказала женщина, когда я поднёс трубку к уху. — Я не ожидала, что ты назовёшься именем другого человека, чтобы сблизиться с Хаджикано. …Не совсем честно, не так ли?»

«Я не хочу слушать нотации о честности после того, как вы предложили сделку одновременно мне и Огиэ, — ответил я. — Не важно, как всё обернётся, один из нас всё равно бы проиграл пари, верно?»

«Если бы ты не хотел, чтобы Огиэ умерла, ты мог просто полюбить её. Это ты её игнорировал, — сказала она так, словно вся ответственность лежала на мне. — Теперь… Фукамачи, я должна предупредить тебя. Прямо сейчас для Хаджикано ты не Ёсуке, а Юуя Хинохара. Да, ваши отношения развиваются, и между вами существуют взаимные чувства. Но даже так, тот, кого она любит — Юуя Хинохара, который выглядит, как ты, и говорит, как ты. Я не смогу признать, что ты выиграл пари».

«А, я знаю. Я занимаю место Хинохары не потому, что хочу выиграть пари. Я делаю это только потому, что хочу».

После некоторого молчания женщина произнесла: «Ты заявляешь, что тебе всё равно, проиграешь ли ты?»

«Необязательно. Конечно, я боюсь умирать. Но сейчас я счастлив видеть, как Хаджикано рядом со мной улыбается. Встретить свой конец увлечённым её улыбкой… на удивление не так плохо, — сказал я, а потом рассмеялся. — Ладно, думаю, вам это не по нраву».

«Так и есть, — прямо ответила женщина и я ощутил, что в её голосе было чуть больше раздражения, чем обычно. — Как бы то ни было, то, что ты сделал — явное нарушение правил. Раз так, ты получишь надлежащее наказание».

«Наказание?»

«Впредь тебе запрещается раскрывать свою настоящую личность перед Хаджикано, — сообщила мне она. — Раз назвался Юуей Хинохарой, так уж, будь добр, продолжай до конца».

«Ага. Отберёте мой голос, чтобы я не назвал своё имя. Очень в стиле Русалочки, — сдержанно ответил я. — И делает победу безнадёжно недостижимой, а?»

«Чтоб ты знал, это ты нарушил правила, — холодно заметила женщина. — Что ж, с нетерпением жду 31-го августа, Ёсуке Фукамачи в шкуре Юуи Хинохары».

Я услышал гудки. Затем положил трубку и продолжил идти по торговому району.

И так мне пришлось провести оставшиеся одиннадцать дней летних каникул в качестве Юуи Хинохары.

Глава 10: Не отводи от меня глаз

В ту пору, когда мы с Хаджикано вместе возвращались домой со школы, у неё в прихожей плавали золотые рыбки.

Это были маленькие вальговки, которых она выиграла в конкурсе на вылавливание рыбок. Аквариум у них был размером с небольшой арбуз, а вода в нём казалась нежно-голубоватой, и из-за этого зелёный цвет водорослей и рыжие золотые рыбки лучше сочетались друг с другом.

Тогда мне было непозволительно входить в дом Хаджикано, но я с поразительной ясностью помню контраст этих трёх цветов. Может, когда Хаджикано открывала дверь, я стеснялся смотреть ей в глаза, и поэтому мой взгляд всегда устремлялся к аквариуму за её спиной.

К зиме их количество сократилось до одной рыбки. Как и последняя из погибших, она (или он) умерла как раз через год после моего первого посещения дома Хаджикано. Думаю, для золотой рыбки, выигранной в конкурсе, это вполне неплохой срок. Должно быть, Хаджикано хорошо о ней заботилась.

Родители Хаджикано зачем-то оставили пустой аквариум стоять там. И правда, даже без рыбок он был по-своему прекрасен: свет из окна, проходящий сквозь него, проецировал голубую тень, а в воде медленно покачивался роголистник. Но понимание того, что когда-то там плавали золотые рыбки, при виде аквариума без их красных пятен вгоняло меня в меланхолию.

С тех пор всегда, когда я встречал что-то опустевшее или одинокое, это сравнение приходило на ум. «Прямо как аквариум без рыбок».

❈

Следующим утром я поехал на автобусе до остановки у Центральной больницы Минагисы. Я немного подумал и решил не покупать цветы. Судя по опыту, нет подарка, вызывающего мысль: «Ну что мне с этим делать?» — чаще, чем цветы.

Автобус полнился пожилыми людьми, и только я в нём был юн. Мне показалось странным, что в автобусе, идущему к больнице, нет пассажиров с явными проблемами со здоровьем. Но сомнительно, что они все такие же посетители, как и я. В книге, которую я однажды прочёл, была сцена, когда одного старичка спросили: «Как вы себя чувствуете?» — и он шутливо ответил: «Если бы мне стало чуть получше, то я, наверное, вызвал бы врача». Может, с ними что-то похожее. Люди, едущие в этом автобусе, были ещё достаточно выносливы, чтобы добраться до больницы самостоятельно.

Оказавшись в больнице, я направился не сразу к регистратуре, а в курилку на окраине парковки. Она представляла собой каркасное строение со стеклянной раздвижной дверью, которое, по-видимому, долго тут стояло, потому что потолок в нём пожелтел, напитавшись никотином. Проверив, что там нет никого кроме меня, я выкурил две сигареты, а потом медленно обошёл больницу по периметру, чтобы успокоиться. Получив же на входе пропуск посетителя, я глубоко вдохнул и поднялся на лифте.

Когда я зашёл в палату к Хаджикано, она сидела, склонившись над кроватью, и перебирала сумку. Сегодня на ней был не больничный халат, а льняная блузка со светло-сиреневой юбкой. «Хаджикано», — окликнул её я, и она мгновенно повернулась. «Хинохара», — её глаза блеснули, когда она поднялась. Да, я не смел забывать. Здесь я Юуя Хинохара.

«Так ты снова пришёл».

Хаджикано склонила голову. Невозможно было вообразить, что она так отреагирует, не потеряй она память. Как будто она только-только меня узнала.

«Ага. Как ты себя чувствуешь?»

«Считай, что здоровой, — она присела на кровать и улыбнулась мне. — Хорошо, что ты зашёл утром. Приди ты днём, мы, возможно, разминулись бы».

«Разминулись? Тебя уже выпускают?»

«Да. Сегодня утром мне разрешили уехать».

Странно, подумалось мне. Однажды мне довелось прочесть сборник записок от людей, которые совершали попытки самоубийства, и, судя по ним, тех, чей суицид не удался, держали в изоляторе недели и месяцы под видом реабилитации. Тех, кто наиболее вероятно попытался бы ещё раз, надолго ещё ограничивали.

Судя по тому, насколько щадящей была терапия, я предположил, что падение Хаджикано в море было выставлено несчастным случаем, произошедшим по невнимательности. В конце концов, сейчас она чрезвычайно спокойна, и, может, было решено, что лучше будет назвать это несчастным случаем, чем выходкой шестнадцатилетней неудавшейся суицидницы. Или они действительно подумали, что это был несчастный случай?

Хаджикано взглянула на часы: «Отец заберёт меня где-то через час. Ты не против того, чтобы поехать со мной домой?»

Я не особо горел энтузиазмом встречаться с её отцом, но, не желая отвергать её жест доброй воли, кивнул: «Спасибо. Я не против».

Я взял прислонённый к стене складной стул, поставил его рядом с кроватью и сел. Хаджикано хлопнула в ладоши, будто вспомнив о чём-то, открыла холодильник, достала два стаканчика мидзуёкана (1) и протянула один мне. Я поблагодарил её.

Выкидывая опустевший стаканчик с пластиковой ложкой, Хаджикано вдруг вздохнула:

«После того, как ты вчера ушёл, Хинохара, я продолжила читать свой дневник. Видимо, кроме тебя я также была в дружеских отношениях с Чигусой Огиэ и моим одноклассником с начальной школы, Ёсуке Фукамачи».

«Да, верно», — кивнул я, пряча внутреннее смятение.

«Мы еженощно собирались вчетвером, чтобы наблюдать за звёздами, так?»

«Да. Сперва только ты этим занималась, но однажды к тебе присоединился Фукамачи. А потом я и Огиэ».

«Должно быть, мы достаточно сблизились, встречаясь каждую ночь».

«Ну, не сказать, чтобы мы идеально сошлись. Но тогда царила вполне дружелюбная атмосфера».

«Скажи, Хинохара, — она посмотрела мне в глаза, — почему приходишь только ты, а остальные двое вообще не связываются со мной? Неужели я исчерпала всё терпение Огиэ и Фукамачи?»

Я ожидал услышать её вопрос об оставшихся двоих, когда узнал вчера про её дневник. Как только она прочитает заметки последних нескольких недель, естественно, что она засомневается, почему остальные из нашей компании не показываются и не связываются с ней. Поэтому я заранее приготовил ответ на этот вопрос.

«Ты слишком много на себя сваливаешь, — улыбнулся я, успокаивая её. — Во-первых, у Фукамачи, видимо, своё видение ситуации. Я спрашивал его насчёт похода к тебе, но он сказал, что лучше будет пока оставить тебя в покое. По правде говоря, я думаю, что он хотел отговорить и меня. Он очень осторожничает… волнуется как-то по-странному. А Огиэ — что меня тоже удивило — уезжает в сентябре в Канаду как иностранный студент по обмену. Говорят, она очень этого хотела. Если подумать, в английском она разбиралась лучше, чем в других предметах. Может, она не хотела говорить никому об этом до отъезда, потому что не хотела надоедать».

Хаджикано задумчиво опустила взгляд, и после двух вздохов в тишине прикрыла глаза и улыбнулась.

«Ты такой добрый, Хинохара».

«Что ты имеешь в виду?» — притворился я дурачком.

«Именно то, что сказала».

Кажется, Хаджикано решила не торопить меня с оправданиями.

«Должна сказать, это достаточно неожиданно. Читая дневник, я представляла тебя более нечутким и грубым… но когда я разговариваю теперь с тобой, у меня не возникает этого чувства».

«Я сдерживаюсь, пока мы в больнице».

«Так полагаю, ты заботишься о том, чтобы не травмировать меня?»

Как бы Хинохара на это ответил? Мысли закружились в голове.

И я ответил вот так:

«Ага, именно. Не хочу, чтобы ты снова попыталась себя убить».

Выражение лица Хаджикано слегка посветлело.

«Это помогает тебе честнее относиться ко мне».

Она погладила место рядом с собой: «Давай сюда, пожалуйста».

Я сел к ней, как она и сказала. Из-за поручней по сторонам рассесться было негде, поэтому наши плечи соприкасались друг с другом. Вблизи становилось очевидней обычного, насколько отличаются наши тела. Это различие поражало: меня будто строго вычертили карандашом, а её — чертёжным пером по кривой линейке. Такой же контраст был и в степени детализации: её кожа была настолько белой, словно её забыли раскрасить, а моя за последний месяц слегка подзагорела.

«Эй, Хинохара, прошу, расскажи мне, — Хаджикано положила руки на бёдра, слегка подавшись вперёд, и заглянула мне в лицо, — обо всём, что я забыла. В моём дневнике так много понаписано».

«Не нужно спешить, — предостерёг я её. — Сейчас ты можешь сосредоточиться на том, чтобы отдохнуть телом и душой. Никто тебя не торопит — ты можешь вспоминать постепенно».

«Но я же не могу продолжать утруждать тебя. И ещё…»

«Ещё?»

Хаджикано безмолвно поднялась, сложила руки на подоконник и посмотрела в небо.

«Ты можешь накричать на меня за то, что я скажу, Хинохара, — она обернулась и улыбнулась так, чтобы подчеркнуть, что это была шутка. — Если вернувшиеся воспоминания снова подвигнут меня на попытку суицида, я верю, что в этот раз точно не провалюсь. Думаю, это станет своеобразной развязкой. Моё беспокойство испарится, и я никем больше не буду помыкать».

Не раздумывая, я встал и схватил Хаджикано за плечо. Она очень перепугалась и вся сжалась, но, полагаю, я был удивлён не меньше. Мои мысли не согласовались с действиями. Эй, что я тут пытаюсь сделать? Но моё тело дёрнулось прежде, чем я смог о чём-либо подумать. Как только мои руки обвились вокруг её спины, я наконец понял ошибку, которую совершаю, но было уже поздно. Мгновением позже я уже обнимал Хаджикано.

Существует ли ещё более малодушный поступок? Обнимать девушку, которую я продолжал безответно желать, прикрываясь чужим именем — да это же полнейшее насилие над правилами. И никакие извинения не отсрочат неизбежное. Как только её память вернётся, она по праву начнёт меня презирать.

Но, подумал я в то же время, что ещё я могу сейчас придумать? Десять дней осталось. Всего через десять дней я покину этот мир. Неужели мне не простят эту ложь? Разве можно меня корить за ту толику хоть сколько-нибудь счастливых воспоминаний в самом конце?

«Х-хинохара?»

Хаджикано произнесла моё имя — нет, его имя, — как бы спрашивая о потаённом смысле моих действий. Она напряглась в смущении, но до сих пор не отринула меня. Я успокаивающе погладил её по спине, но это возымело противоположный эффект. Мои руки стремились к её теплу и обнимали её тело только крепче.

«Ты не должна ничего вспоминать, — шепнул я ей на ухо. — Когда кто-то что-то забывает, значит, это должно было быть забыто. Поэтому не нужно заставлять себя вспоминать».

«…Правда?»

«Да».

Она задумалась, всё так же уткнувшись лицом в мою грудь.

«Но… Мне тревожно. Я чувствую, что забыла нечто чрезвычайно значимое».

Я покачал головой: «Обыкновенная иллюзия. Даже когда теряешь какой-то мусор, начинаешь беспокоиться. А что если ты выбросила что-то невероятно ценное? Но даже перерыв корзину, чтобы вернуть это, в конце концов ты не найдёшь ничего кроме мусора».

Хаджикано изогнулась, словно от боли, и я обнаружил, что сжимаю её сильнее, чем мне казалось, поэтому я немедленно ослабил хватку.

«Да, ну и силища, конечно», — выдавила она, когда напряжение оставило её тело.

«Прости, — извинился я, а затем продолжил. — …Рано или поздно люди многое забывают. Только маленькая горстка может запомнить каждую мелочь. Но никто не жалуется. Как думаешь, почему? Потому что в конце концов воспоминания — это не более чем трофеи или сувениры, и каждый в глубине души понимает, что важнее всего настоящее, вот этот самый момент».

Я медленно выпустил Хаджикано из рук, и она, ошеломлённая, отступила назад и повалилась на кровать. Она умиротворённо смотрела на меня. Спустя несколько секунд она пришла в чувство и, видимо, заволновавшись, как бы никто этого не увидел, стала беспокойно оглядываться. Видеть её такой растерянной было для меня в новинку, и я не мог сделать ничего, кроме как хихикнуть.

«Эй, Хаджикано. Летние каникулы ещё не кончились. И это лето не такое, как остальные. Это лето, когда нам по шестнадцать. Так не думаешь ли ты, что вместо того, чтобы волноваться о потерянных воспоминаниях, мудрее было бы просто наслаждаться?»

Она уставилась на свои колени, обдумывая то, что я сказал. И наконец заговорила:

«…Да, может, ты и прав. Но даже если ты говоришь наслаждаться моментом, я не знаю, что именно мне делать».

Я тут же ответил: «Я помогу. То есть, позволь мне помочь».

Хаджикано мигнула, удивлённая скоростью моего ответа.

«Может быть, этот вопрос прозвучит наивно, — начала она, возясь с волосами, — но почему ты так далеко заходишь ради меня?»

«Я могу тебе сказать, но ты, возможно, пожалеешь о том, что спросила».

«Мне всё равно. Пожалуйста, скажи мне».

«Всё просто. Ты мне нравишься, Хаджикано. Не как друг, а как девушка. Поэтому я хочу помочь тебе хоть немого. И полон надежд, что это вернётся мне симпатией».

Боже, я вообще понимал, что я творю? Я поражал сам себя. Разговариваю с девушкой, потерявшей память, под именем друга, смущаю её, открываю душу в том, в чём я прежде не мог ей признаться. Я не отличаюсь от парня, который, ухаживая за девушкой, злоупотребляет своим социальным статусом и напаивает её, чтобы понизить её осмотрительность.

«Погоди, дай мне минутку, — лицо Хаджикано приняло сложное выражение, которое могло расцениваться и как злоба, и как подступающие к горлу слёзы, и она выглядела крайне озадаченной. — То есть… Эм, в моём дневнике написано, что ты был, видимо, увлечён Огиэ».

«Тот, кто писал этот дневник, может, так и думал. Но это не есть правда. Со дня нашей встречи я увлёкся тобой».

Хаджикано открыла рот, чтобы что-то сказать, но, как мне показалось, все её слова рассыпались на кусочки прежде, чем достигли глотки. Я ждал, пока она соберёт их, но потерянных фраз было не вернуть.

Она стала складывать новые слова. И, придя к определённому убеждению, она сощурилась и подняла голову. Она упёрлась руками в кровать, встала и рухнула на меня. Я немедленно поймал её худенькое тельце, осторожно ухватив его.

«Я перестану пытаться вспомнить, — произнесла Хаджикано слегка плывущим голосом. — В конце концов, воспоминания лучше, чем это, уже не будет».

Я погладил её по голове, словно маленького ребёнка: «Я хочу как лучше».

Хаджикано продолжила повторять: «Хинохара, Хинохара», — в мою грудь, чтобы удостовериться в моём существовании. Каждый раз, когда я слышал, как она произносит имя кого-то другого, у меня щемило сердце.

Она высвободила от меня руки и вытерла ладонью слёзы, выступившие в уголках глаз. Ветер, ворвавшийся в окно, взметнул её волосы, и тотчас же вернулся стрёкот цикад, возобновивший ток времени. До тех пор я слышал лишь голос Хаджикано.

«Хинохара, прошу, помоги мне, — сказала она, придерживая волосы одной рукой. — Сделай последние десять дней моего шестнадцатого лета чудесными».

«Положись на меня».

Она протянула мне свою правую руку, и я крепко сжал её.

И не отпускал, пока её отец не пришёл её забрать.

❈

На следующий день мне пришло письмо. Я вынул его из почтового ящика и перевернул конверт. Увидев имя отправителя, я сглотнул.

Это было письмо от Чигусы Огиэ.

Нет, оно пришло не из могилы. На нём была наклейка с датой отправления в уголке, да и почтовый штамп был поставлен восемь дней назад. 14-го августа, в день, когда Чигуса предложила мне оставить Хаджикано. Она отдала мне письмо о прошлом Хаджикано 15-го августа, но, кажется, оставила ещё одно.

Так почему она, имея столько возможностей, не отдала мне его напрямую? Она думала, что умрёт прежде, чем сможет встретиться со мной и поговорить, и поэтому отправила это письмо на всякий случай? Но если так, почему оно пришло восемью днями позже?

Желая узнать правду, я пошёл к себе в комнату, вскрыл конверт и вынул из него сложенное письмо. Та же бумага, те же чернила. Как и в том письме, что она отдала мне 15-го числа. Я сел на стул и пробежался по нему глазами.

«Фукамачи, тебе, скорее всего, интересно, почему ты получил сейчас от меня письмо, — начиналось оно. Сказать правду, даже я полностью не знаю этого. Скажем, что причина такова: "Решив, что 15-го августа ты будешь сбит с толку попыткой самоубийства Хаджикано и моим исчезновением, я решила сделать промежуток в несколько дней, чтобы не путать тебя ещё сильнее". Но где-то в глубине себя я чувствую, что это письмо не должно достичь тебя, Фукамачи. Почему? Потому что здесь описан способ, как вам с Хаджикано выжить обоим».

Я перечитал это предложение три раза, чтобы удостоверится, что не прочёл его неправильно. «Способ, как вам с Хаджикано выжить обоим». Это в самом деле там написано.

Сдерживая своё нетерпение, я прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

«Однако, — продолжил я читать, — это, по существу, моя выдумка. У меня нет ни малейшего доказательства, и даже если мои прогнозы верны, не наберётся и целого процента того, что вы спасётесь. Поэтому, пожалуйста, не слишком возлагай на это надежды».

Далее была пропущена строка. Я догадался, что тут начинается самый сок.

«До этого у меня было пять контактов с женщиной из телефона. Большинство были ночью, но единожды телефон зазвонил вечером. В 5 вечера 29-го июля. Я помню время, потому что как только я ответила на звонок, то услышала, как на том конце провода услышала звук вечерней песни (2). Он был столь чётким, словно она находилась очень близко к вещателю».

Теперь, когда к этому привлекли моё внимание, я понял, как мало значения придавал фоновым шумам, когда говорил по телефону с той женщиной. Но осознанно прошерстив свои воспоминания, я заключил, что чаще всего при наших беседах слышались завывания ветра.

«Перейду к сути. Эта женщина находится где-то в городе, — продолжалось письмо. — Звуки, что я слышала, точно были Русалочьей песнью. Не стоит упоминать, что этот вечерний сигнал используется только в Минагисе. И ещё кое-что. Прямо перед окончанием нашего звонка я услышала звук тормозящего поезда на той стороне провода. Было где-то 17:05. Как тебе известно, пути, проходящие через Минагису, являются одноколейными и, следовательно, немногочисленны. Мест, где можно в это время услышать и песню, и поезд, очень мало».

Я сглотнул. Бусинка пота упала с моего лба на письмо.

«Теперь позволь мне предоставить подходящую теорию. "Когда эта женщина нам звонит, она всегда использует особенную телефонную кабинку". Конечно, мне трудно это доказать. Я просто каждый раз слышала те же шумы, поэтому, думаю, не так уж это и необычно. …Но, ведомая надеждой, порождённой этим предположением, я сделала одно интересное открытие. В Минагисе существует только четыре таксофона, из которых в 5 часов вечера можно услышать вечернюю песню, а в 5:05 — тормозящий поезд».

Но, подумал я.

Что мне делать с этим знанием?

«Возможно, из знания этого ничего не вытекает, — писала Чигуса. Предполагая, что по невероятному совпадению ты узнаешь, откуда звонит эта женщина, и объявишь об этом, когда она тебе позвонит, я не уверена, что она захочет заключить с тобой сделку. Более того, это может только вконец разозлить её. Или, вероятно, эта женщина из телефона — всего лишь умозрительная сущность без материальной формы, которую нельзя обнаружить на Земле. В любом случае, скорее всего, её поиски окончатся напрасно. Любые предпринимаемые усилия могут оказаться лишь тратой оставшегося у тебя времени. Но всё же, даже так, не очень ведь хочется встретить свой последний день, так ничего и не сделав? ...Безусловно, лучше всего будет выиграть пари честными способами. Но, принимая во внимание текущее состояние Хаджикано, это кажется вовсе нереальным. Я даже не могу быть уверена, что она будет жива к тому моменту, когда это письмо дойдёт до тебя (хотя, разумеется, даже если Хаджикано попытается себя убить, сгибаясь под тяжестью греха, скорее всего, эта женщина спасёт её, чтобы продлить ваше пари)».

На следующем предложении Чигуса стала закругляться.

«Я многое хочу тебе сказать, Фукамачи, но, думаю, обсужу всё это с тобой лично. Странно это: в письменной форме к описанию подходят более тщательно, чем в устной, но все всё равно больше доверяют письмам. Может, тщательность в словах не главное. Ну что же, завтра — для тебя восемь дней назад — с нетерпением жду нашей встречи».

Я четырежды перечитал письмо, сложил его и убрал обратно в конверт.

Меня радовало то, что Чигуса даже в свои последние мгновения думала о моей безопасности. Но всё было как она и сказала: поиски этой женщины, скорее всего, окончатся напрасно. Если по какому-нибудь невероятному совпадению я найду её, я не смогу ничего ей сказать, уже будучи наказанным вчера за нарушение правил. Я не мог себе вообразить наших переговоров. И, что также отметила Чигуса, не гарантировано, что она является материальной сущностью.

Как ни посмотри, выгода от того, что я использую последние десять дней, чтобы найти ту женщину и аннулировать пари, какая-то туманная. Я лучше потрачу его на Хаджикано, чем буду рисковать.

Такая вот сделка: пан или пропал.

Я сунул конверт в ящик стола и вышел из дома.

И тогда я вспомнил кое о чём, что не удосужился спросить у женщины из телефона. Однажды она соединила линии, чтобы дать мне, находящемуся дома, и Хаджикано на станции Чакагава шанс поговорить, но для какой цели? Чтобы подарить мне маленькую надежду, а я потом погрузился в отчаяние? У меня не было объяснения этому. Что-то тут не так, думал я. Не знаю, как это выразить, но что-то явно не сходилось.

❈

После тридцати минут на поезде, пересадки на автобус, десяти минут по старому шоссе и больше двадцати минут пешком по прибрежному жилому району с картой в руке я наконец добрался до дома бабушки Хаджикано.

Он был двухэтажный и ужасно старый. На крыше можно было различить бесчисленное количество пустот в черепице, и, чем выше вы поднимались взглядом по обшитым внакрой стенам, тем больше было облупившейся краски, а надтреснутое отполированное кухонное окно было заклеено скотчем. Над дорожкой, ведущей к парадному входу, образовался туннель из веток и листьев растущих рядом великовозрастных деревьев. Нырнув в него, желая добраться до двери, я ощутил неповторимое смешение ароматов солений, кипящей еды, жареной рыбы и ситника. Короче говоря, запах дома, где живут старики.

Вчера, когда я уходил, Хаджикано дала мне некоторые указания.

«Мне запрещено выходить наружу самостоятельно. Полагаю, мне будет сложновато с тобой встретиться, Хинохара. Так что извини, но не мог бы ты прийти ко мне сам?»

Хаджикано какое-то время будет здесь отдыхать. Тут её ничего не будет беспокоить, она не будет переживать о встречах с людьми, которых знала, и возвращении воспоминаний. Также, как я услышал от Аи, Хаджикано прежде была очень привязана к своей бабушке по отцовской линии, которая жила здесь в одиночестве. Даже после того, как те непонятные четыре дня резко переменили её характер, она продолжала время от времени захаживать сюда. Наверное, её родители это учли и решили, что этот дом будет идеальным местом для отдыха. Бабушка Хаджикано не особенно пересекалась с глазу на глаз со своим сыном и его женой, но, казалось, была открыта своей внучке.

Позвонив в дверной звонок, я услышал скрип половиц, и спустя некоторое время стеклянная раздвижная дверь открылась. За ней появилась тощая женщина лет 70-ти. Волосы у неё были сплошь седые, а кожа покрыта морщинами, но стояла старушка поразительно прямо. Левая и правая стороны её сморщенного лица выглядели по-разному: правый глаз оставался неподвижен, а левый апатично меня рассматривал. Её губы были плотно сжаты, и она создавала впечатление человека достаточно сообразительного для своего возраста.

Вот такая была у Хаджикано бабушка.

Я открыл было рот, чтобы объяснится, но она покачала головой.

«Ая уже сказала мне. Входи».

На этом бабушка Хаджикано повернулась ко мне спиной и вошла внутрь. Она хочет, чтобы я пошёл с ней? Я зашёл, вежливо прикрыл раздвижную дверь, снял обувь и последовал за ней. Каждый шаг по коридору отдавался скрипом фанерных половиц.

Раздвинув двери в комнату в старом японском стиле, она вошла и присела за низкий столик. Увидев, что я стою рядом с дверью и ничего не делаю, она удивилась: «Ты чего? Садись».

Я сел за столик, а затем спросил: «Где мисс Юи?»

«Всё ещё в ванной. Должно быть, она вчера утомилась, потому что с того момента, как приехала, только спала».

Видимо, о чём-то вспомнив, она встала и вышла из комнаты, оставив меня.

Я огляделся. Сперва я увидел огромный алтарь. Он был украшен двумя маленькими арбузами и двумя пучками пшеничных колосьев, симметрично расположенных справа и слева. Неподалёку стояло плетёное кресло-качалка с полупрочитанной книгой на сиденье. На старинной полочке стояли две японские куклы в стеклянном футляре. На календаре, свисающем с косяка, всё ещё был май. Эта комната казалось обычной, но в то же время и нет, но не потому, что в ней часто убирались, а из-за того, что в ней мало "жили".

Вскоре бабушка Хаджикано вернулась и налила мне стакан ячменного чаю. Я поблагодарил её, отхлебнул и заговорил:

«Могу я узнать ваше имя?»

«Ёшиэ Хаджикано, — ответила она. — Разве на табличке не написано?»

«Госпожа Ёшиэ, что вам сказала мисс Ая?»

«Что моя глупая внучка бросилась в море и потеряла память. И поэтому теперь мне нужно о ней заботиться».

«Ясно, — раз уж она столько знает, не думаю, что нужно ходить вокруг неё на цыпочках, подумал я и сказал, — кстати, а что вы обо мне думаете?»

«Я слышала, что ты любопытный юноша, который любит попадать в неприятности, — её губы поднялись лишь на миллиметр. — Кажется, Ая очень тебя любит».

Это выражение, промелькнувшее у неё на лице, было вылитой улыбкой Аи. Ая точно переняла это у неё, подумал я.

Я догадывался, что Ая не сказала Ёшиэ, что я Ёсуке Фукамачи под личиной Юуи Хинохары. Допустив подобную ложь, Ая избрала правильный путь. Будет удобней, если она не будет знать о том, что я использую фальшивое имя.

Ёшиэ взяла со стола сигарету и прикурила её от спички. Знакомым движением она ей чиркнула и скинула в стеклянную пепельницу, глубоко вдохнула дым и медленно выдохнула.

«Хочешь есть?»

«Нет, всё нормально».

После этого мы не перекинулись ни словечком, пока сигарета Ёшиэ не догорела. Сквозь ширму я слышал звон колокольчиков. Прислушавшись, я отметил шипение бегущей из душа воды в другом конце коридора. Безусловно, эти звуки освежали, но на деле в комнате было изнуряющее жарко. Выжженный вентилятор у алтаря не производил никакого ощутимого эффекта, да и вообще любое проветривание в этом доме не представлялось возможным.

Неловкое молчание продолжалось. Часы на стене были сломаны, посему я не знал точно, но, казалось, прошло как минимум минут двадцать. Словно в этой комнате было заточено старинное время, которое теперь начало растекаться, удаляя появление Хаджикано.

Тщательно затушив сигарету, Ёшиэ положила на стол локоть и упёрлась подбородком в ладонь.

«Кто-то должен присматривать».

«Присматривать?»

«За Юи, — уточнила она. — Допустим, вернутся её воспоминания. Если рядом никого не будет, она может продолжить то, что начала прежде».

Я кивнул.

«Но я не могу следить за ней 24 часа в сутки, и, уверена, она тоже этого не хочет. Никому из нас не нравится строгость. …Поэтому как ты насчёт того, чтобы присматривать за Юи, пока я не могу?»

«Да, я к этому и стремился. Я могу приглядывать за ней в течение дн…»

«Решено, — усмехнулась она так, словно только этого и ждала, — ты вернёшься домой и возьмёшь сменную одежду и туалетные принадлежности».

Я наклонил голову, не догоняя.

«Ээээ… О чём вы?»

«Ты же собираешься присматривать, разве нет? Хинохара, эх. С этого момента ты на меня работаешь. Оплата, конечно, будет по мелочи, но ты будешь получать вкусное трёхразовое питание. Только оставайся в доме до конца летних каникул и поглядывай, чтобы у неё не возникло никаких забавных мыслишек».

«Вы серьёзно?» — импульсивно воскликнул я.

«Я тоже не очень-то хочу жить с двумя подростками под одной крышей. Но… Ая тебе доверяет».

«Вы говорили об этом с Хаджикано?»

«Скоро поговорю».

Тотчас же пол в коридоре заскрипел, и раздвижная дверь открылась. Хаджикано стояла в футболке с широким вырезом и шортах, держа в одной руке банное полотенце.

«Бабуль, там бойлер сломался. Из душа только холодная идёт…»

И тут она умолкла, посмотрела на моё лицо, пронзительно взвизгнула и отступила в коридор.

«Х-хинохара? Ты уже здесь? — сказала она из-за двери. — Прости, ты не мог бы здесь немного побыть? Я скоро буду».

«Наверное, я слишком рано пришёл. Мне подождать снаружи?»

«Нет, жди здесь. Я правда быстро».

Я услышал, как Хаджикано взбегает по лестнице.

Даже когда она ушла, сладковатый запах пены ещё медлил, прежде чем рассеяться.

«Не беспокойтесь о деньгах, — произнёс я. — Это я вам должен платить за право находиться с ней. Когда она вернётся, я попрощаюсь и вернусь домой за вещами».

«Так ты принимаешь работу?»

«Да. Спасибо вам, госпожа Ёшиэ».

«Хммм».

Она фыркнула и прикрыла глаза, точно так же, как это сделала бы Ая. Она точно связана с этими сёстрами кровными узами, снова признал я.

Когда же Хаджикано вновь появилась двадцать минут спустя, на ней была уже не её домашняя одежда, а кружевная сорочка без рукавов. Волосы её до сих пор не высохли и оставались ещё слегка влажными.

«Прости за ожидание, — она села за стол и стала беспокойно поглядывать на меня и Ёшиэ. — О чём вы говорили?»

Я вопросительно глянул на Ёшиэ, но она резко отвела глаза, как бы говоря: «Объясняй сам».

Я немного подумал, а затем спросил: «Эй, Хаджикано, что если я скажу, что собираюсь тут остаться на некоторое время?»

«А?.. — она замерла на пару секунд с отвисшей челюстью. — Что ты имеешь в виду?»

Я засомневался насчёт того, что ответить. Я не мог сказать ей голую правду о том, что "меня попросили наблюдать за тем, чтобы ты себя не убила". Я снова посмотрел на Ёшиэ в поисках поддержки, и она неохотно согласилась на неё.

«Я его попросила. Мне нужна была помощь кое с чем вроде работы по дому и закупок. Поэтому решила нанять прислугу. Но, Юи, его присутствие не будет тебя беспокоить?»

«Нет, но всё это так быстро…» — произнесла Хаджикано столь тихо, что я едва смог её разобрать.

«Ах, ты не хочешь? А выглядела так взволнованно перед его приходом».

«Бабуля… — Хаджикано сцепила свои указательные пальцы. — Эм, ну, я совсем не против. Я просто думала, что это будет утруждать Хинохару…»

«С этим решено», — довольно кивнула Ёшиэ.

Я повернулся к Хаджикано: «Мне нужно домой ненадолго за вещами. Вернусь часа через три, так что оставайся здесь».

«Ладно, поняла. Я провожу тебя до автобусной остановки».

Хаджикано глянула на Ёшиэ, словно спрашивая разрешение.

«Идите оба», — и она махнула, словно выпроваживая нас.

Как только мы вышли из дома, Хаджикано спросила меня:

«Так о чём вы на самом деле говорили?»

«Меня наняли, чтобы я приглядывал за тобой. Другими словами, я…»

Пока я раздумывал, как это сформулировать, Хаджикано горько улыбнулась.

«А, потому что я пыталась себя убить. Неудивительно».

«Я благодарен, что ты так лаконично это выставила», — вздохнул я с облегчением.

«Эй, Хинохара, — робко произнесла она, — если уж тебя наняли смотреть за мной, тогда не отводи от меня глаз».

«Ладно. Если это не будет напрягать».

«Конечно не будет. Это тебя утруждает, Хинохара?»

«Уверен, что нет. Как бы там ни было, я рад, что есть оправдание быть с тобой, Хаджикано».

Она вытянулась и взъерошила мне волосы. "Милая и искренняя". Было в этом что-то ностальгическое. Она бы так похлопала меня по голове в начальной школе. Даже если память она потеряла, у неё остались подобные привычки.

Я разделился с Хаджикано на автобусной остановке и где-то за час добрался домой. Там никого не было, поэтому я оставил на обеденном столе записку: «Останусь дней на десять дома у друга». В средней школе время от времени я оставался у Хинохары, так что мои родители особо не будут задумываться. Я ломал голову над тем, брать ли с собой письма Чигусы, но я не мог быть уверен, что Хаджикано их случайно не прочтёт, поэтому решил их оставить. Собрав в сумку минимум одежды и других вещей, я быстро вышел из дома.

Обратно домой к Хаджикано я приехал в полдень. После того, как мы наелись охлаждённой китайской лапшой со всяким гарниром, Ёшиэ велела нам убрать дом. Она взялась за ванные комнаты, в то время как я и Хаджикано вместе вымыли комнаты, кабинет, чулан, коридоры и лестницы. Я оделся в то, что мог без опаски замарать, и с тазами чистой и мыльной воды мы пошли драить окна. Вода в тазах быстро темнела, поэтому в каждой комнате её приходилось менять.

Отмыв окна, мы взяли перьевые метёлки и отправились сметать пыль. Сгребя её веником и выкинув, мы протёрли тряпкой татами. Мусорный мешок переполнился пылью и грязью, и я норовил чихнуть, просто глядя на него.

«Такое ощущение, словно тебя действительно наняли помогать», — улыбнулась Хаджикано, наблюдая за тем, как я на четвереньках тру настил.

Хаджикано привыкла мыть эти допотопные комнаты, потому она научила меня, что нужно проводить метёлкой вдоль полосок татами и немного её перед этим смачивать. Я задался вопросом, почему она запомнила эти мелочи в уборке, хотя потеряла память, и спросил у неё об этом. Она приостановилась и задумалась.

«Хмм… Вообще, я не знаю. Просто я не могу вспомнить бо́льшую часть всего нового, что узнала за последние пару лет, и как поступила в старшую школу… Поэтому, может, я забыла только несколько лет. Я не потеряла всю суть своих воспоминаний».

«Что последнее ты можешь вспомнить?»

Хаджикано уставилась в пустоту и порылась в собственной памяти.

«Я чётко помню всё до зимы первого года средней школы. С того момента до недавнего времени один большой провал. …Уверена, когда-то тогда моя жизнь начала лететь под откос».

Я удивлённо поднял на неё взгляд: «То есть сейчас ты где-то на стадии первогодки средней школы?»

«Если быть точной, не совсем. Но ты можешь думать, как тебе нравится, Хинохара-сенпай», — хихикнула Хаджикано.

Закончив с коридорами и лестницами, мы направились к крыльцу. Выметя грязь метлой, мы спрыснули бетон водой и оттёрли щётками. Вода почернела за считанные секунды. Мы вернули инструменты в кладовку точно тогда же, когда Ёшиэ покончила со своими делами.

Как только мы покончили с генеральной уборкой, Ёшиэ вручила нам бамбуковую корзину и отправила собирать овощи в огороде: пупырчатые колючие огурцы, помидоры, пахнущие травой, длинноусую кукурузу. После мы должны были их полить. Пока мы обливали из шланга все эти растения, чьих названий я не знал вовсе, над садом появилась бледная радуга, и Хаджикано радостно захлопала в ладоши. Наматывая шланг обратно на катушку, я слышал, как с листьев капает вода.

На обед мы в изобилии получили много чего варёного. После него мы помогали помыть посуду, а Ёшиэ сидела у окна в кресле-качалке с раскрытой вечерней газетой. Мы с Хаджикано ждали следующих инструкций, и она сказала нам:

«Остальной день занимайтесь, чем вам угодно. Идите куда хотите».

Мы переглянулись. «Пойдём на улицу?» — спросила Хаджикано. Я одобрил.

Не имея особых планов, мы гуляли по городку, тонущему в закатных лучах. Хор вечерних цикад, которые дожили до конца лета, эхом раздавался из зарослей близ домов. Ещё не было и 5-ти, но закат уже окрашивал окрестности своим сиянием. Он был не огненно-красным, как в большом городе, а нежно-оранжевым, крадущим у мира его реалистичность.

Бесцельное блуждание пробуждало во мне старые воспоминания. Купив в магазине газировку и присев на ближайшую скамейку, чтобы её выпить, я сделал кое-какое открытие.

Обращаясь к минувшему, с того момента, как мы вышли из дома, до текущего — в промежуток около тридцати минут — Хаджикано ни разу не шла справа от меня. Не знаю, сознательно то было или нет, но она явно не хотела показывать мне половину лица, на которой было родимое пятно.

Как только я это заметил, то стал находить всё больше примечательного. Разговаривая со мной, она пыталась не менять положения своего лица, изо всех сил стараясь сокрыть родинку из вида. Также, вытирая пот со лба, она всегда убирала чёлку влево и иногда без причины прикладывала левую руку к щеке.

Почему же она столь чувствительна? Нет, не об этом я думал. Потому что раньше я сам всегда держался от Хаджикано справа. Потому что хотел, чтобы она запомнила меня хоть чуточку менее уродливым.

Хаджикано раскупорила крышку рамунэ (3), достала оттуда стеклянный шарик и навела его, зажав между большим и указательным пальцами, на солнце. Я сделал так же и посмотрел в него — стёклышко искажало пейзаж, подобно маленькой линзе, превращая его в сплошное оранжевое море.

«В последние дни солнце рано садится», — сказал я.

«Август почти кончился, — Хаджикано, сидя на скамейке, болтала ногами. — Меньше чем через две недели мы этих цикад больше не услышим».

Она встала, бросила свою бутылку в мусорку, а затем развернулась и улыбнулась мне.

«Но хорошо, что дни становятся короче».

«Любишь ночь, Хаджикано?»

«Да. Она помогает мне забыть о моей родинке».

«Лично мне она нравится».

«Спасибо. Но, уверена, многим она неприятна», — она мягко приложила левую руку к своей щеке.

«Не мне».

Мы снова двинулись. Даже когда солнце зашло, жар ещё стелился по земле. В поисках прохлады мы зашли в ближайший супермаркет. Внутри было необычно темно и чересчур холодно из-за кондиционера. Полностью ознакомившись с ассортиментом, мы поднялись наверх и прошли через игровую на крышу с парковкой. Снаружи уже было темным-темно. Вокруг не было других высоких зданий, поэтому мы могли свободно разглядывать огоньки жилых домов, зажигающиеся внизу.

Время текло медленно. Мы сложили локти на облезающие потрескавшиеся ограждения и говорили ни о чём, вглядываясь в скромный ночной пейзаж. Стоя ночью на крыше, я не мог не вспомнить, как мы вчетвером собирались в заброшенной гостинице, чтобы понаблюдать за звёздами, но я старался не выдать свою боль и тоску.

Хаджикано зубочисткой подносила ко рту вишнёвые конфетки, которые купила до этого. Кажется, она неправильно поняла мои мимолётные поглядывания и зацепила зубочисткой конфету. «Хочешь, Хинохара?» Прежде чем я вообще смог взять её у неё, она поднесла её к моим губам. Это действие показалось совершенно естественным, и я столь же естественно открыл рот. Словно мы вернулись на четыре года назад, подумал я. Тогда она спокойно делала то, что тревожило мой ум.

«Не пора бы нам вернуться?»

Хаджикано достала последнюю конфету. Но, не удержавшись на протыкавшей её зубочистке, та упала за край и полетела вниз к земле, навстречу ночному ветру.

Мы вернулись домой к Ёшиэ, но, так как бойлер в самом деле был сломан, мы неохотно взяли тазы и полотенца и пошли в местную баню. Мы заплатили престарелому управляющему 300 йен за каждого и, условившись встретиться через час, разделились. Но в бане было так жарко, что я вышел даже меньше, чем через 30 минут.

Пока Хаджикано не вернулась, я сидел перед вентилятором и рассеянно пялился в телевизор. Шёл сюжет про ограбление, произошедшее полмесяца назад. У одного из преступников лицо всё было в пластырях, поэтому в новостях для удобства его прозвали "Человеком-мумией". Так по-летнему, пренебрежительно подумывал я.

Мы встретились с Хаджикано на пять минут позже обещанного. Она купила фруктовое молоко, села рядом со мной и, ничего не говоря, уставилась в ящик. Закончив с коктейлем, она вернула бутылку в коробку у торгового автомата. Затем, что-то задумав, встала позади меня и взъерошила мне волосы обеими руками. Я ответил тем же, и она рассмеялась, словно ей было щекотно.

Мы возвращались домой по ночной прохладе; наши сандалии не спеша хлопали по земле. Дома мы вытащили из шкафа футоны и приготовили себе постели. Ёшиэ была в спальне на втором этаже, а Хаджикано и я спали на первом этаже в старояпонской комнате через ширму друг от друга.

Пока Хаджикано склонилась, чтобы зажечь антикомариную спираль, Ёшиэ воспользовалась возможностью шепнуть мне:

«Знаешь, в этом доме слышно каждый шорох. Так что даже не думай ни о чём весёленьком».

Я пожал плечами: «Я это понимаю».

Как только Ёшиэ задвинула перегородку и поднялась наверх, я лёг на футон и выключил свет. Тяжёлая работа меня вымотала, а запах чужого дома был непривычен, но решительнее всего мне не давало заснуть осознание того, что Хаджикано лежит в нескольких сантиметрах по ту сторону ширмы.

Я закрыл глаза и сосредоточился на монотонном жужжании насекомых, ожидая, когда придёт сонливость. Тогда я услышал, как Хаджикано тихонько зовёт меня сквозь перегородку.

«Хинохара, ты не спишь?»

«Нет», — прошептал я в ответ.

«Разве не напоминает школьную поездку?»

«Хочешь покидаться подушками?»

«У мальчиков возникают забавные идеи», — рассмеялась она.

Видимо, она находилась очень близко к ширме. Будет худо, если наши голоса услышат наверху, поэтому я тоже прижался к ней и заговорил так тихо, как только мог.

«Ну а какие же идеи возникают у девочек?»

«Разве не очевидно? Девочки говорят о своих побочных увлечениях».

«Побочных?»

«Да, побочных. Потому что основное точно не должно ни с чьим пересекаться. Да и не хочется заявлять о готовности соперничать. Поэтому о своих серьёзных увлечениях никто не рассказывает. Но вторые по важности — даже если они пересекаются — не добавят напряжения, верно? И значит, что мальчика, который должен был быть самым популярным в классе, не упоминают вовсе».

«Интересный образ мышления».

«Это абсолютная правда. Я знаю кучу не по годам развитых девчонок, которые признавались мальчишкам прямо перед выпуском из начальной школы, и те совершенно отличались от "увлечений", о которых они говорили в поездке с классом».

«Другими словами, когда вы открываетесь в школьной поездке, это по большей части просто пустые слова?»

«Верно. Нет ничего хорошего в том, чтобы быть до идиотизма честной. Ну, по крайней мере, в младшей школе. Что до средней, то я не знаю, как прошла тогда моя поездка с классом».

Я вдохнул и затем заговорил: «Ладно, а скажешь, как зовут твоё побочное увлечение, Хаджикано?»

«Это секрет».

«Это было в начальной школе. В чём смысл скрываться теперь?»

«Нет, я просто не могу. В конце концов, мозгами я до сих пор в средней школе, — разочарованно произнесла она. А затем спросила, чтобы сменить тему, — Что насчёт мальчишек? Не говори мне, что вы кидаетесь друг в друга подушками целый час до сна?»

«Они ни чем не отличаются. Все говорят о девчонках, в которых втрескались в первый же день. …Конечно, в нашем случае, мы не называем имён девочек, которых держим про запас».

«Вы честно сознаётесь в своих предпочтениях?» — удивилась Хаджикано.

«Честность — не совсем правильное слово. Не знаю, все ли парни такие, но те, с которыми я был, всегда представляли это как-то так: "Так-то мне ни одна не нравится особо, но если нужно выбрать, то, может, она"».

Естественно, меня в их кругу не было, и я одиноко прятался в футоне.

«Мальчишки такие милые», — сказала Хаджикано.

«Ну, если сравнивать с тем, как это делают девочки, наверное, милые, да».

Хаджикано прокашлялась, как бы привлекая моё внимание, и спросила меня: «Эй, Хинохара, тебя привлекает какая-нибудь девушка?»

«Не особенно, но если нужно выбрать, то, может, Хаджикано, — ответил я сквозь смех. — А тебя?»

«Мне нравится Ёсуке».

На секунду у меня по спине пробежали мурашки от мысли, что она меня раскусила. Но, подумав об этом подольше, я понял, что такого быть не может. Сейчас самыми "близкими мальчишками" для Хаджикано были Юуя Хинохара и Ёсуке Фукамачи, поэтому она просто назвала имя того, кто не являлся для неё первым и единственным, а был её "побочным увлечением".

Да, пускай это было лишь бессмысленное заявление, случайно вытекшее из разговора, я не мог ничего поделать с радостью, которую ощутил при словах: «Мне нравится Ёсуке», — сорвавшихся с губ Хаджикано. Они впечатались в мою память. Не только их чувственность и мелодичность, но и мельчайшие детали интонации. Как и иллюзорное счастье, посетившее меня в тот миг.

А потом я внезапно вспомнил про "наказание", о котором упоминала женщина из телефона. «Впредь тебе запрещается раскрывать свою настоящую личность перед Хаджикано», — так она сказала, больше ничего не объяснив. Но я мог донести до Хаджикано, что я Ёсуке Фукамачи, множеством способов, не раскрывая себя напрямую. Будет ли использование таких способов также считаться нарушением правил? И вообще, в каком смысле она использовала слово "запрещается"? Значит ли это, что я просто буду наказан за это действие? Или же — как ведьма в Русалочке — она сделала так, что Хаджикано не сможет понять, кто перед ней в действительности?

Я решил испробовать один такой "безличный" метод. Мои действия следующие. Я спрошу, держала ли она в начальной школе дома золотых рыбок. Как только она скажет мне да, я предположу, что одну из них звали Хиноко. Если она спросит, как я узнал, я скажу, что мне просто так показалось. Так я не раскрою себя сразу, но Хаджикано посчитает странным то, что я знаю имя её рыбки. Конечно, только это не докажет, что я Ёсуке Фукамачи. Но это даст ей предпосылку задуматься над этим.

И я начал притворять свой план в жизнь: «Эй, Хаджикано».

«Что такое?»

«В начальной школе ты случайно не…»

Вдруг мою глотку пронзила острая боль. Как будто в неё засунули раскалённые щипцы. Слова застряли в горле, и я не мог даже кричать, а только скорчился от боли, обливаясь холодным потом.

«Что случилось? — спросила Хаджикано через ширму. — Ты ударился?»

Я хотел сказать, что я в порядке, чтобы успокоить её, но не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Взволнованная отсутствием ответа, Хаджикано тихо отодвинула ширму и спросила: «Эй, что случилось?» Увидев, как я, скрючившись, хватаюсь за горло, она села у моей постели и стала гладить меня по спине, вопрошая: «Ты в порядке?»

Какой бы сильной ни была боль, она прошла меньше чем за минуту. Но за это время я так невероятно вспотел, что рубашка вымокла насквозь, а во рту будто пустыня раскинулась.

«…Теперь в норме. Прости, что заставил волноваться, — улыбнулся я Хаджикано. — Пойду воды попью».

Я встал, но она обеспокоенно потянулась за мной.

«Ты правда в порядке? Тебе не нужно в больницу?»

«Не. Просто ногу защемило немного».

После трёх стаканов воды, выпитых на кухне, я немного успокоился.

Когда я вернулся в комнату, Хаджикано продолжила сидеть у моего футона и спрашивать: «Ты в порядке? Ещё больно?» Я сказал ей, что проблем правда больше не будет, но она не поверила. Только спустя тридцать минут она наконец вернулась в свою постель.

«Спокойной ночи, Хинохара. До завтра».

«Ага, спокойной ночи».

Я отодвинулся от перегородки в своё прежнее положение и снова закрыл глаза.

Несмотря на встряску в конце, у меня, в общем-то, был очень, очень счастливый день. Я думал, утопая в беспокойстве, как же мне хочется, чтобы завтра было похоже на сегодня, и послезавтра и послепослезавтра… Я бы всё своё везение на это истратил. В любом случае, моя жизнь прервётся через несколько дней. Я не мог просить о большем счастье. Если я смогу смеяться с Хаджикано хотя бы до конца летних каникул, мне этого хватит.

Но этот мир дарит перемены тем, кто жаждет стабильности, и стабильность — тем, кто ждёт перемен. Это спокойствие скоро закончится — в тот самый день, когда Хаджикано в моё отсутствие услышит звук, которого слышать не должна была.

Да — телефон, зазвонивший в темноте.

???

(1) Мидзуёкан — японская традиционная сладость, водянистая желеобразная пастила на основе бобов, агар-агара и сахара.

(2) Вероятнее всего, имеется в виду песня, проигрываемая в 17:00 в некоторых городах Японии, чтобы ознаменовать конец учебного/рабочего дня.

(3) Рамунэ — японский лимонад, внутрь крышки которого вкладывают стеклянный шарик.

Глава 11: Заговор на удачу

Это произошло посреди ночи, спустя три дня после того, как я начал жить в доме бабушки Хаджикано. Переворачивая при свете ржавой настольной лампы страницы книги, которую когда-то подарил мне Хашиба, я услышал прерывистое дыхание Хаджикано по ту сторону ширмы.

Та ночь выдалась ужасно жаркой. Поэтому сперва я подумал, что ей было тяжко спать, и она проснулась. Чуть позже я услышал, как она делает глубокие вдохи. Её дыхание подрагивало, и мне вдруг представился человек, заваленный в своей хижине в метель и ожидающий помощи. Ей приснился страшный сон?

Пока я ломался насчёт того, пойти посмотреть или нет, то услышал, как отъезжает дверь. Не перегородка, а та, что в коридор. Я не слышал шагов, но был точно уверен, что это ушла Хаджикано. На кухню попить или в туалет, одно из двух.

Но прошло пять минут, а она так и не возвращалась. Колокольчики позвякивали за окном. Меня охватили смутные опасения, и я отложил книгу, выключил лампу и покинул комнату. Осторожно прокравшись, стараясь ни издавать ни звука, я обнаружил входную дверь открытой — внутрь дома дул ночной ветер. Я надел сандалии и вышел.

Я нашёл Хаджикано прямо там же. Нет, быть точным, это она "нашла меня". Лёжа напротив каменной стены, она смотрела в ночное небо. Заметив меня, она вздохнула, будто ждала меня несколько часов.

«Наконец-то ты заметил, — улыбнулась она, прикрыв глаза. Выглядело так, словно она пыталась из несчастной улыбки сделать радостную. — Тебе нужно присматривать за мной внимательнее. Ты ведь не знал, что я выбегала и прошлой, и позапрошлой ночью?»

«Нет. …Полагаю, как наблюдатель я провалился».

Я присел рядом с Хаджикано, высунул указательный палец, чтобы убедится, что она находится от меня с наветренной стороны, вытащил сигарету и закурил.

Я не упустил того, что у неё покраснели глаза: спасибо за это фонарю.

«Ты и до того, как потеряла память, много смотрела на ночное небо, — сказал я, выдохнув первое облачко дыма. — Ты любила звёзды. Видимо, это не изменилось».

«Да, видимо».

Какой-то отрешённый ответ.

«Тебе сон плохой приснился?»

«Вау. Здорово, — Хаджикано сложила вместе кончики пальцев, выпучив глаза. — Почему ты так думаешь?»

Я не мог ответить на этот вопрос, поэтому спросил сам: «Ты просыпалась от кошмаров и прошлые две ночи?»

«Да».

«Что тебе снилось?»

Она помотала головой, встала и отряхнула одежду.

«Уже забыла. Помню только, что была напугана».

«…Ясно».

«Эй, Хинохара, раз уж мы проснулись, давай пойдём куда-нибудь далеко».

Она двинулась, не дожидаясь моего ответа. Я поднялся и последовал за ней.

Может, её сны были связаны с потерянными воспоминаниями. Видеть кошмары три дня подряд — ненормально. Возможно, она каждую ночь переживала те "непонятные четыре дня", подумал я.

Мы молча шли по тёмной дороге. Нам периодически встречались деревянные подпорки на рисовом поле, вокруг фонариков, закреплённых на них, носились мошки, а чуть ниже — жужелицы и скарабеи. Луна тускло просвечивала сквозь реденькие облака.

Мы сделали круг по жилому району и уже почти вернулись к дому, как Хаджикано прервала тишину.

«Хинохара, сколько ещё ты будешь рядом со мной?»

«Что ты имеешь в виду?» — беспечно спросил я.

«Кто знает. Уж точно не я, — попыталась она улыбнуться, но у неё не вышло. — Просто, ну… Чигуса и Ёсуке же бросили меня, верно? Поэтому я интересуюсь, не придётся ли и тебе меня покинуть однажды».

Я хотел утешить её, сказать, что это просто глупости. И я знал, что Хаджикано надеется на это. Она задала этот вопрос лишь потому, что хотела, чтобы я шуткой убрал след того беспокойства, что оставил после себя её кошмар. Сказал что-то вроде: «Я? Покинул тебя? Я бы не был так расточителен».

Проблема в том, что её страх имел место быть. Если я сейчас ей солгу, нужно ли мне будет продолжать обманывать её до конца? Смогу ли я одурачить её, не вызвав и тени сомнения? Я никак не мог быть в этом уверен.

Если моя ложь вызовет у неё подозрения, лучше уж сразу быть честным — так я заключил.

«Семь дней», — ответил я.

Я увидел, как замирает её лицо.

«Я могу быть рядом до 31-го августа. Потом мне придётся уйти далеко-далеко. Навсегда. Я не хочу оставлять тебя, Хаджикано, но это давно было предрешено».

«Далеко? Куда ты уйдёшь?»

«Я не могу нормально на это ответить».

«Ты сможешь приходить хоть иногда?»

«Нет, — покачал я головой. — К сожалению, не смогу даже этого. После 31-го августа я больше не смогу с тобой встретиться».

«…А».

Хаджикано склонила голову и слегка покинуто улыбнулась. Я ожидал более бурной реакции. Может, у неё с самого начала в голове прокручивалась вероятность подобного ответа. Может, уловив некоторые несоответствия в моих поступках, она поняла, что я что-то скрываю.

«Я понимаю. У тебя тоже есть на это свои причины?»

«Да. Извини, что всё время скрывал это. Я не был уверен, как это тебе преподнести».

«Нет, это ты извини за то, что заставила волноваться за себя».

И Хаджикано пробурчала: «Семь дней… Ясно».

Вернувшись в дом, мы тихо прошли по коридору, чтобы не разбудить Ёшиэ, и улеглись по своим постелям.

На следующее утро, отодвинув ширму, чтобы разбудить Хаджикано, я обнаружил, что она спит, обняв колени, а рядом с её постелью лежит её дневник. Всё-таки она выбрала "вспомнить". Не без причины. Близкие ей люди продолжают исчезать один за другим. Вполне естественно захотеть заглянуть в своё прошлое, чтобы узнать, почему. Даже зная, что там может скрываться разрушительное знание, которое может потрясти её до глубины души.

Я осторожно взял дневник, сел у подоконника и открыл. Может быть, узнав подробности тех "непонятных четырёх дней", я разочаруюсь в Юи Хаджикано — нет, я не задумывался об этом ни на секунду. Каким бы ни было её прошлое, я готов его принять. Даже если она крепко связана с прошлогодним самоубийством тех двух учениц средней школы — да даже если она их убила — мои чувства не переменились бы.

Сопротивляясь желанию внимательно перечитать каждую страницу, я пролистал их в поисках июля 1993-го года. На нужном листе моя рука остановилась. В большинстве своём страницы были полупусты, и по ним было легко пробежаться взглядом, но только здесь теснились длинные предложения, написанные мелким почерком.

Там была изложена правда о тех четырёх днях.

❈

Всё пошло наперекосяк с 27-го февраля 1993-го. В тот день Хаджикано под мелким снегом шла по улице, как вдруг неожиданно встретила старых подруг.

Мэй Фунакоши и Майко Аиду. Она училась с ними в одном классе в начальной школе. Хаджикано заметила их приближение и судорожно стала искать, куда можно спрятаться. Но они увидали её прежде, чем она смогла укрыться. Обратив внимание на её лицо, они хотели что-то сказать, но вместо этого быстренько произнесли: «Давно не виделись». Хаджикано с неохотой тоже с ними поздоровалась.

Она легко догадалась, что им хотелось сказать. К тому времени её родимое пятно разрослось настолько, что его уже не скрывали волосы. И она подумала, что эти двое определённо хотят спросить её о нём, но сдерживаются. Как все остальные. Когда люди видят её, то выпучивают глаза, а потом говорят что-нибудь отвлечённое с невинным видом. Но даже в течение разговора они как бы невзначай поглядывают на её родинку. Одновременно с сочувствием и любопытством. Но сами они никогда о ней не заговорят.

Она всегда думала, мол, если уж им интересно, то пусть уже спросят прямо. «Что это у тебя за родинка?» — было бы достаточно. Но тех, кто на это решался, было очень мало. Все боятся затронуть больную тему. Немногие понимают, что некоторые такие темы приносят меньше страданий, если о них просто поговорить.

Эти двое тоже будут делать вид, что моей родинки нет, а потом будут обсуждать её между собой, решила Хаджикано. Однако спустя несколько минут разговора Фунакоши сказала: «Кстати, — и указала на родинку. — что это у тебя с лицом?»

«Это же не просто синяк, да?» — скромно спросила Аида.

«Извини, если мне только кажется, но, Юи, ты что-то слишком напряжена, — произнесла Фунакоши. — Если не возражаешь, мы можем об этом поговорить».

Благодарная им за их честные вопросы, Хаджикано стала рассказывать: «Ну, на самом деле…» И, начав, уже не могла остановиться. Она долго описывала перемены, произошедшие в её жизни с момента появления родинки, рассказывая то, о чём молчала всё это время. О том, что незнакомцы смотрят на неё по-другому; о том, что люди не скрывают отвращения, глядя на неё; о том, что она стала избегать смотреть в глаза во время разговора, что в ней постепенно возрастает страх нахождения на людях и она сидит дома по выходным; о том, что она пытается вести себя в школе спокойно, но внутренне трясётся от страха; и о том, что ей не с кем поговорить и она держит все переживания в себе.

Фунакоши и Аида слушали её с серьёзными лицами. Хаджикано решила открыться им в первую очередь, потому что чувствовала: они поймут. Они обе, как и Хаджикано, были озабочены собственным телом. Они были умными, очаровательными девочками с чувством юмора, но, как и у всех девочек в их возрасте, у них имелись крайне неприятные изъяны на самых заметных местах. (В дневнике эти "изъяны" детально не описывались, однако, как и у меня — Призрака Оперы — и Хаджикано — призрака Оивы, — у этих девочек тоже были свои позорные прозвища, связанные с их внешностью).

Спустя пару часов откровений Хаджикано поблагодарила их:

«Спасибо вам. Я никогда ни с кем об этом не говорила, поэтому я очень счастлива».

«Не за что, — сказала Аида. — Мне даже немного приятно оттого, что кто-то настолько популярный, как ты, думает о том же, о чём и мы».

«Если тебе что-нибудь нужно, скажи нам, — наставила её Фунакоши. — Думаю, ты понимаешь, что мы говорим это не просто из вежливости. Мы действительно знаем, что ты чувствуешь, Хаджикано».

И тут Аида о чём-то задумалась и сказала: «Эй, если тебе, Юи, с нами хорошо, может, нам стоит продолжать собираться, как сейчас?»

С тех пор Хаджикано стала регулярно видеться с теми двумя. Они встречались раз в неделю, чтобы поговорить о будничных проблемах и вопросах, и о том, как сложно на самом деле жить. Во время этих разговоров Хаджикано посещало чувство, будто она разделилась на три части, которые общаются друг с другом. Видимо, эти подруги по несчастью с чувством физической неполноценности хорошо её понимали. Её часто впечатляло то, как хорошо они ощущают самые незаметные перемены в настроении.

Вдруг на одной из встреч Фунакоши сказала: «Если честно, я не вижу ничего плохого в пластической хирургии. Или косметической хирургии? Ну да какая разница, как её называть? Если приемлемы макияж, химическая завивка и коррекция зубов, не странно ли, что не приемлют пластику? Некоторые говорят, что это невежливо — резать тело, которое ты получила от родителей, но будь я на их месте, то разрешила бы, лишь бы мой ребёнок был счастлив. Потому что, в каком-то роде, уродство — это болезнь».

Хаджикано задумалась над этим, а затем ответила: «Я думала над этим… Бо́льшая часть проблем с пластической хирургией — это её последствия. Думаю, корень неприязни к ней в огромной привязанности к собственному телу и страхе его потерять. Люди инстинктивно боятся, что граница того, где "данный человек остаётся тем же человеком", пошатнётся».

«Ага, скользкая дорожка, — сразу вставила Аида. — В конце концов, можно просто оставить мозг, а всё остальное превратить в другого человека».

Фунакоши кивнула: «Да, как та старая задачка: "Если постепенно заменять все части корабля, когда ничего от прежнего не останется, будет ли это тот же корабль?" Но на самом же деле, когда будет заменено только 10%, никто не скажет: "Это совершенно другой корабль", — так и человеческое тело с 10% изменений остаётся тем же телом».

«В любом случае, наши проблемы не решить пластической хирургией, поэтому этот довод не имеет смысла», — слабо улыбнулась Аида.

Фунакоши и Хаджикано вздохнули, но в этом вздохе таилось тёплое взаимопонимание. Горькое облегчение, что не их одних постигла такая судьба.

Прежде, чем Хаджикано успела понять это, Фунакоши и Аида стали её надёжной опорой. Можно сказать, они сильно зависели друг от друга. Поэтому весной, когда те двое начали говорить о своей неприязни к одноклассникам, намекая на желание совершить суицид, она сочла это за доказательство того, что они открыли друг другу душу.

Их взор был совершенно затуманен.

4-го июня Фунакоши и Аида поведали Хаджикано, что над ними издеваются в школе. «На нас как будто вымещают напряжение перед грядущими экзаменами», — сообщила неприятную новость Фунакоши. Они рассказали, через что им приходится проходить в школе. Если они не преувеличивали, то там происходил настоящий ад за гранью воображения. Хаджикано жалела их, но также чувствовала тяжесть возложенных на неё ожиданий. Когда они закончили рассказ, над ней нависла давящая тишина. Как будто они незримо схватили её за руки и говори: «Теперь, когда ты столько услышала, просто так ты не отделаешься».

Наверное, меня вовлекают во что-то плохое, подумала Хаджикано.

И волновалась она не зря. Поведав об издевательствах над ними, Фунакоши и Аида стали чаще говорить озлобленно и безысходно. Темы для разговоров всегда были следующие: «Я хочу умереть поскорее» или «Я хочу убить того и этого». Никак не изменившись внешне, они стали совершенно другими людьми. Они больше не были теми Фунакоши и Аидой, которые нравились Хаджикано. Ей стало грустно оттого, что девочки, которые некогда остроумно шутили и успокаивали друг друга, так переменились.

Хаджикано уже перестала участвовать в их спорах, но отдалиться было нельзя. Она боялась покинуть их компанию сильнее всего. Если я брошу их, то потеряю место, куда можно будет прийти со своими проблемами, думала она. Хаджикано заставляла себя разговаривать с ними: если они говорили, что хотят умереть, она поддакивала, если говорили, что хотят кого-то убить — повторяла за ними. Хаджикано оставалась собой, но безумие, к которому стремились остальные двое, зацепило и её

Состояние Фунакоши и Аиды только ухудшалось. И вот, переступив через невидимую черту, они перешли от слов к действиям.

В один день они вдруг успокоились, словно пришли в чувство. Много говорили, много ели, много смеялись. Хаджикано обрадовалась, что они вновь стали такими же, какими были пару месяцев назад. Может, прекратились издевательства в школе. Но как только Хаджикано подумала, что они снова могут быть близки, как и раньше, Фунакоши сказала:

«Мы его сожгли».

Хаджикано проглотила язык, ошеломлённая. А они оживлённо продолжали рассказ. О том, как прошлой ночью пришли к дому одноклассницы, которая начала эти издёвки, облили его керосином и подожгли. О том, что сегодня она не пришла в школу. По пути домой они зашли посмотреть на дом: он оказался полностью выжжен, а комната той девочки пустовала.

«Что с ней случилось?» — дрожащим голосом спросила Хаджикано.

«Она не умерла. К счастью или нет, — ответила Фунакоши. — Но в школу, скорее всего, ходить не будет долго».

«В школе было так хорошо, — искренне вставила Аида. — Никогда бы не подумала, насколько проще без неё».

Я не могу больше это терпеть, подумала Хаджикано. Следуя своим намерениям, она призвала тех двоих прийти с чистосердечным. Если полиция опросит их одноклассников, они быстро раскроют враждебное расположение их к той девочке. Нельзя недооценивать возможности современного следствия. Полиция может постучаться к ним следующим же утром. Так не будет ли мудрее сдаться до того, как это произойдёт?

«Всё в порядке, нас не обнаружат, — ни с того ни с сего заявила Фунакоши — во многом для того, чтобы успокоить себя. — Пока мы втроём будем молчать».

«Я думала, ты нас поздравишь, Юи, — разочарованно произнесла Аида. — Но ты всё настроение испортила».

«Эй, Юи, я тебе доверяю, но позволь мне кое-что сказать».

Фунакоши наклонилась и прошептала на ухо Хаджикано:

«Если ты нас предашь, мы и твой дом сожжём».

И теперь Хаджикано всё-таки поняла, что отступать больше некуда. Её побег из этих оков ненависти уже провалился, и она осталась заключена в них. Не было подходящего выбора. Только неприемлемый вариант и ещё более неприемлемый.

Когда на следующий день Хаджикано прочла газету, её лицо побелело, и она чуть не рухнула наземь.

Как те двое и сказали, они подожгли тот дом, но девочка, от которой исходили издёвки, отделалась минимальными увечьями.

Однако её младший брат скончался.

Хаджикано вырвала страницу со статьёй, положила её в сумку и пошла встретиться с Фунакоши и Аидой. Естественно, они обе досконально изучили газету, поэтому также знали, что убили вместо своей цели её брата.

«Это вина той девочки», — как бы обороняясь, повторили они, но их глаза были пусты, словно даже самообман их не спасал.

Постепенно они обе вовсе лишились рассудка. Они боялись, что им однажды позвонят из полиции, всегда беспокойно оглядывались, при виде полицейских опускали головы и быстро уходили, а, услышав автомобильную сирену, удивлённо вздрагивали. Они, очевидно, недосыпали, поэтому под глазами у них образовались огромные мешки; со временем они отощали, словно не могли уже проглотить еду.

Они видели опасность в каждой тени, но больше всего боялись предательства Хаджикано. Поэтому иногда они звонили ей и трижды повторяли свою угрозу о том, что «если ты нас предашь, мы сожжём твой дом».

«Ты всё-таки задумала нас кинуть, да? — однажды спросила Фунакоши. — Но ты, даже зная, что мы собираемся сделать, продолжала нам поддакивать, поэтому ты практически соучастница. Если нас арестуют, мы заберём тебя с собой».

Не в силах вынести самобичевания и страхов, они стали относиться к мыслям о самоубийстве, которые прежде они только озвучивали, как к действенному способу побега. Мы не сделали ничего плохого; если полиция нас арестует, лучше уж мы умрём, говорили они. И, конечно же, Хаджикано тоже должна была участвовать в этом коллективном самоубийстве.

Аида вырисовывала перед Хаджикано следующие картины: «Если ты сбежишь, мы оставим записку, где напишем: "Юи Хаджикано заставила нас его поджечь; мы убили себя, потому что не можем жить с этим грехом"».

Бежать было некуда. Я должна была уйти, как только почувствовала неладное, жалела Хаджикано. Они дали мне время для этого. Если бы я хотела, я могла бы даже пресечь их буйство на ранней стадии.

Нет, не только это — может, меня поэтому и вовлекли в это. Они приняли меня к себе для того, чтобы я изменила их дикое мировоззрение. Да и я слишком боялась потерять людей, с которыми могу поделиться своей болью. Поэтому я не только их не остановила — я распалила их ненависть.

К этому пришло, потому что я слишком мягкосердечная.

И вот, роковой день наступил. 12-го июля 1993-го года Хаджикано позвали в развалины глубоко в горах. Открыв массивную железную дверь, она увидела Фунакоши и Аиду, которые сидели в углу комнаты в квадратике света, падающего из окна.

У их ног стояли бутылки сакэ и банки из-под масла. Заглянув в них, Хаджикано вздрогнула. Вне всяких сомнений, в банках был бензин. Алкоголь, вероятно, был для того, чтобы напиться и поубавить страх смерти. Сегодня они вдвоём собрались умереть — или втроём, считая Хаджикано.

Хаджикано настоятельно пыталась переубедить их. Что хорошего в этой затее? Всё ещё можно исправить, искупить свои грехи. Поскольку она тоже замешана в поджоге, виноваты все. Слишком рано ещё отчаиваться.

Но, конечно, они даже не слушали. Они быстренько облили себе головы бензином, словно то был кипяток, старательно вымазав те части тела, которые вызывали их чувство неполноценности, и предложили сделать то же Хаджикано. Она отказалась, поэтому Фунакоши схватила и держала её, пока Аида поливала её бензином.

Хаджикано стряхнула с себя Фунакоши и попыталась сбежать, но выход был только один, и они его заблокировали. Фунакоши надвигалась с зажигалкой, а Аида заграждала пути к отступлению. Словно наслаждаясь видом того, как Хаджикано в страхе отступает, они зажали её в углу.

Я представил себе это. Может, их решимость была не настолько тверда. Думаю, Фунакоши просто положила палец на колёсико зажигалки, чтобы пригрозить. Может, она случайно чиркнула по кремню, или, переволновавшись, забыла, что вся в бензине.

Бензин воспламенился фейерверком искр. В одно мгновение тело Фунакоши поглотило пламя. Через секунду раздался крик, похожий на звериный рёв. И непонятно было, чей он: Фунакоши или Аиды.

Фунакоши, загоревшись, схватилась руками за шею и заметалась, ища помощи. У Аиды подогнулись ноги и, когда Фунакоши приблизилась к ней, огонь тут же перекинулся и на её тело. В этот раз точно закричала Аида.

Хаджикано инстинктивно бросилась бежать. Крик Аиды за её спиной утих в пару мгновений. Выбравшись из развалин, Хаджикано понеслась так быстро, как только могла, и подумала: не важно, как я тороплюсь, до ближайшего дома минут двадцать. Тут же нет никаких таксофонов, верно? Она порылась в памяти, но поняла, что сама, по крайней мере, не видела ни одного. Так или иначе, она быстро спустилась с горы. Не тратить ни минуты. Ни секунды.

Когда она наконец нашла телефон, прошло уже пятнадцать минут. Хаджикано дрожащими руками набрала 119. Она сказала, что увидела в горах странный дым и перепугалась, услышав крики, и сообщила точное расположение заброшенного здания, но завершила звонок, не представившись. Положив трубку, она рухнула в обморок. Телефон продолжал дребезжать у неё над головой; вероятно, это пытались перезвонить из пожарной части.

❈

Оторвавшись от дневника, я встретился взглядом с Хаджикано, которая сидела на футоне и смотрела на меня. Она только слабо улыбалась и, казалось, не винила меня за то, что я читал её дневник без разрешения. Может, она и положила его у постели как раз для того, чтобы я его прочёл.

«Разочаровывает, не так ли? — потупила она взгляд. — Юи Хаджикано — нет, я — оставила двух девочек умирать, а потом пыталась стереть это воспоминание и избавится от давления греха. …Так, кажется».

«Разве там что-то такое сказано? — наклонил я голову. — Это просто история о жалостливой девочке, которая к несчастью была впутана в чужое преступление».

Хаджикано встала, свернула футон, потянулась спиной ко мне и спросила, не оборачиваясь:

«…И останешься ты сегодня со мной?»

«Очевидно же, — ответил я. — Остался бы, даже если ты была бы против. Мне поручена работа за тобой приглядывать, ты же знаешь».

«…Да. Значит, останешься».

И она улыбнулась с облегчением.

Сегодня Хаджикано весь день была рассеяна, с самого начала и до конца. На всё, что я говорил, она реагировала медленно, и отвечала на мои вопросы невпопад. Бо́льшую часть времени она отрешённо смотрела вдаль, а потом отвлекалась и вела себя радостно, но быстро уставала и возвращалась к безучастности. Опасный знак. Я внимательно следил за ней, поэтому никаких задумок она не воплотила, ведь я быстро перекрывал любую возможность этого.

Полдня минуло без происшествий. После ужина мы пошли в баню и смыли накопившийся за день пот. Кажется, сегодня обошлось, вздохнул я, расслабившись. Но был наивен. События уже продвигались к резкому повороту.

Хаджикано ждала меня снаружи и, как только увидела меня, спросила: «Сделаем крюк?» Я поинтересовался, какой, но она не ответила, сказав только: «Я кое-что хочу тебе показать», — и повела меня, таинственно улыбаясь. Куда она меня ведёт? В этом городке не так уж много конкретных мест. Судя по направлению, я предположил, что она идёт к морю.

И оказался прав. Хаджикано пошла прямо к берегу и остановилась перед складом на углу причала. Повинуясь порыву ветра, рукава её простенького синего платья затрепетали. Голубоватая луна отражалась на спокойной глади воды.

Хаджикано повернулась ко мне лицом, взяла из своей сумки нечто, завёрнутое в полотенце, развернула и показала мне. Это был маленький нож. Узорчатая рукоять его местами была оцарапана, а лезвие покрыто тёмными пятнами. Но край был острым, будто его только что наточили.

«Что это такое?» — спросил я.

«Я взяла его, — коротко ответила Хаджикано. — Как думаешь, где?»

«Не знаю».

«Правда?»

«Могу только предположить, что на свалке».

«В телефонной кабинке, — сказала она. — И, Хинохара, я собираюсь заставить тебя убить меня им».

Увидев моё удивление, Хаджикано усмехнулась.

«Прости, что притворялась дурочкой, Хинохара. По правде говоря, я уже знаю, что твоя жизнь окончится 31-го августа, и единственный способ спастись — это убить меня».

Её силуэт стал расплываться. Я был выбит из колеи настолько, что не мог сфокусировать взгляд.

«Почему ты… — начал я, и вдруг понял. — Это тебе женщина из телефона сказала?»

Она медленно кивнула: «Я удивилась, когда мне впервые позвонили. Я прогуливалась ночью, и тут зазвонил таксофон. Мне стало любопытно, и я ответила, и эта женщина на другом конце провода, даже не представившись, сказала: "Кажется, твоя память не спешит возвращаться, Юи Хаджикано". Это произошло два дня назад. …Я, конечно, испугалась и сразу повесила трубку, поэтому больше ничего не услышала».

Хаджикано крутила и вертела нож в руках, рассматривая его с разных углов. Скорее всего, не потому, что она хотела его разглядеть получше, а потому, что не хотела смотреть мне в глаза.

Женщине из телефона явно не нравилось то, что я демонстративно наслаждаюсь временем, проведённым с Хаджикано. Она хотела помешать мне настолько сильно, что зашла так далеко — до этого она не вмешивалась в жизнь тех, кто не участвовал в пари.

«Когда же она следующей ночью позвонила снова, я могла выслушать её спокойнее. Та женщина знала всё, что должна была знать лишь я, к тому же более подробно. Она знала даже точные детали того, как умерли Фунакоши и Аида, которые я не записывала в дневник. Я спросила её, почему она всё это знает, но она только рассмеялась. Я подумала, что это мне просто привиделось. Я ведь и без того потеряла память, так что подобное не так уж и странно».

Хаджикано приложила указательный палец к виску и тоскливо улыбнулась.

«Но когда звонок завершился, я стала воспринимать его как откровение свыше. Не так уж и важно, реальная ли эта женщина или подделка, созданная моим подсознанием. Я решила, что она пыталась сообщить мне нечто важное, и это сообщение невероятно много для меня значит. Исходило ли оно изнутри моей головы или снаружи».

Она замолкла на несколько секунд, словно задумавшись над значением своих слов. Затем продолжила:

«И вот, чуть ранее, когда я вышла из бани и ждала тебя, через дорогу от меня зазвонил телефон-автомат. "По правде говоря, Юуе Хинохаре, с которым ты сейчас живёшь под одной крышей, осталось жить всего несколько дней. Причина, почему он сможет быть с тобой лишь до 31-го августа, в том, что в этот день он умрёт. И в этом не виноват никто кроме тебя, Хаджикано". …Странно, но я даже не удивилась. Я смогла принять это безумное заявление. Ах-х, ну конечно, подумала я, так это было не совпадение, когда ушли Чигуса и Ёсуке. Я не знаю причины, но, может, люди, связанные со мной, обречены быть несчастными».

Хаджикано перевела взгляд с ножа на моё лицо и снова быстренько опустила голову.

«Спустя долгое молчание, будто бы подождав, пока моё отчаянье уляжется, Женщина продолжила: "Необязательно, что Хинохару никак нельзя спасти. Пожалуйста, загляни под телефонный справочник". Я повиновалась и на полке, где была книга, нашла этот нож. Как только я его взяла, женщина сказала: "Заставь Хинохару зарезать тебя этим ножом. Это единственный способ сохранить ему жизнь". И она повесила трубку».

Закончив, она приблизилась ко мне.

«Не думаю, что тебя будут подозревать, если ты сделаешь это сейчас, — произнесла она. — Вся моя семья знает, что я пыталась совершить суицид, и моя бабушка и сестра подтвердят, что ты заботился обо мне. Любой поверит тому, что я убежала, пока ты мылся».

Она взяла меня за руку и обернула её вокруг ножа.

«Всё нормально, тебе не нужно смотреть, как я умираю, до самого конца. Просто воткни его мне в грудь и скинь меня в море, Хинохара. Пожалуйста, не думай, что ты убиваешь меня ради своего спасения. Думай, что этим ты спасаешь меня. …Если я продолжу жить, уверена, я снова совершу ту же ошибку. Поэтому прерви мою жизнь собственноручно, пока этого не произошло».

Хаджикано слегка наклонила голову и легонько улыбнулась мне.

Я сжал нож, который она вложила в мою ладонь, и вгляделся в рисунок, напоминающий брызги волн.

Выкинуть его в море легко. Но это просто отсрочит конец. Просто отклонив её требования, я не смогу её переубедить.

Держа нож, я приблизился к Хаджикано. Она слабо задрожала и закрыла глаза, готовая ко всему.

Я поднёс лезвие к её груди и провёл им по воротнику, намереваясь проткнуть сердце. Мне показалось, словно я могу ощутить через нож, как оно колотится. Хаджикано сглотнула. Немного помедлив, я медленно воткнул нож ей в грудь. Её лицо исказилось острой болью.

Я убрал нож. Порез был длиной сантиметра три. Тотчас же брызнула кровь, окрашивая её платье. Я провёл по ране пальцем, чтобы вытереть кровь. Тело Хаджикано напряглось от нахлынувшей боли.

Я провёл кровью по правой стороне лица.

Что-то вроде охранного заклинания.

«Что ты делаешь?» — спросила Хаджикано, выпучив глаза.

«В "Русалочке" Андерсена, — сказал я, — если бы тёплая кровь из груди принца коснулась ног русалки, то срастила бы их и превратила обратно в хвост. …В моём случае, думаю, столько крови будет достаточно».

Хаджикано наклонила голову: «Я не понимаю, о чём ты говоришь, Хинохара».

«И правильно. Ты не должна понимать. Я так себя заговорил на удачу».

С громким свистом нож полетел в открытое море. Вскоре я услышал всплеск вдалеке.

«Теперь пойдём домой и обработаем рану».

Хаджикано недоумевающе уставилась туда, где утонул нож, и тихо вздохнула.

«…Это не поможет», — пробурчала она.

«Поживём — увидим. Мы ещё не знаем».

Хаджикано шагнула ко мне, словно хотела в меня врезаться. Я вдохнул сладкий аромат её волос. Её тело было холодным и вспотевшим.

Она заплакала, сдерживая голос. Моя рубашка намокла от её слёз. Пока она плакала, я гладил её по спине.

«Даже если это будет неправда, можешь мне кое-что пообещать? — прошептал я ей на ухо. — Даже если меня не станет, продолжай жить».

«Я не могу».

«Не нужно взаправду клясться. Можешь солгать».

«…Тогда это ложь, но я обещаю».

Хаджикано оторвалась от моей груди и протянула мне правый мизинчик.

Так мы поклялись друг другу.

Возвращаясь, мы много раз слышали, как звонит телефон-автомат. Как только утихал один, начинал звонить другой в другом месте. Иногда звон доносился оттуда, где, казалось бы, телефона быть не может. И с каждым разом Хаджикано сжимала мою руку всё сильнее.

«Эй, Хинохара».

«Что?»

«Если передумаешь, можешь убить меня, когда тебе будет угодно».

«Ладно. Если передумаю».

«Я не буду возражать, если ты убьёшь меня».

«Понял».

«Правда?»

«Да».

«Я была бы счастлива, если бы ты поцеловал меня в конце».

«Ладно. Если это случится».

«Хорошо. Жду не дождусь».

И мы беззаботно шли домой под звон обезумевших таксофонов, раздающийся в ночи.

Глава 12: Русалочья песнь

Вечером 27-го августа я и Хажикано пошли на летний фестиваль Минагисы. Она надела юкату, которую надевала только три года назад, а я — дешёвый джинбэй (1), купленный поблизости. Мы спускались по тускло освещённым просёлочным дорогам, шлёпанье наших сандалий сливалось с пением цикад. На контрасте с синей юкатой кожа Хаджикано казалась белее обычного.

Чем ближе мы подходили к фестивалю, тем громче слышали гул тайко, сотрясающий землю, звук флейт и сё(2), направляющие голоса из мегафонов и шум толпы. Рядом с местной начальной школой, в месте, предназначенном для стоянки автомобилей, выстроилась длинная череда машин, а прямо за ней мы разглядели главную площадь.

И только мы ступили на неё, на небе расцвёл маленький фейерверк, ознаменовывавший начало фестиваля. Все вокруг одновременно замерли и подняли головы, уставившись на след из белого дыма. И, мгновение спустя, всё вокруг задрожало от аплодисментов.

В центре площади стояли леса, а от центрального столба во все стороны расползались ленты с фонариками. Вдоль длинных сторон площади теснились рядом друг с другом ларьки, одна из коротких выступала в качестве входа, а у противоположной ей возвышалась огромная сцена. Несколько десятков или сотен людей уже уселись, и главный ведущий фестиваля поднялся на сцену и поздоровался со всеми.

Я открыл программку, полученную на входе, и пробежался по сегодняшним мероприятиям. Как и ожидалось, чтение "Русалки Агохамы" и "Русалочья песнь" остались. Скорее всего, они нашли замену. Это совершенно нормально, полагаю. В уголке программки была фотография Мисс Минагисы этого года. Эта девушка определённо хороша, но выглядит слишком оживлённой для роли русалки — конечно, может, я так думал потому, что знал, что эта роль принадлежала Чигусе.

Мы купили в ларьках усуяки (3) и якисобу и пошли к сцене. Там мы увидели детское представление иайдо (4), духовой оркестр от учеников средней школы, народные танцы от волонтёров, разные трюки. Час прошёл, не успели мы и глазом моргнуть. Когда началась лотерея, мы встали с мест, протиснулись сквозь толпу, сели на кадку у парковки и стали наблюдать за суматохой на фестивале издалека.

Когда уже начиналось чтение от Мисс Минагисы, я ощутил какой-то холод на тыльной стороне ладоней. Я решил, что это лишь моё воображение, но, увидев, что Хаджикано смотрит на небо, понял, что не один это чувствую. Минутой позже пошёл дождь. Не сильный, но достаточный, чтобы вымокнуть, если не обращать на него внимания. Все укрылись под тентами или в доме культуры или сбежали на парковку — люди враз бросились врассыпную с площади. Тотчас же голос из мегафона объявил, что дальнейшие выступления на сцене отменяются.

Мы с Хаджикано укрылись от дождя под навесом у дома культуры. Огни ларьков и фонариков размывались под каплями, и площадь окрасилась в тёмно-красный. Девушки, бегущие, прикрывая чем-нибудь головы, жалкого вида расхаживающие под раскрытыми зонтами старики, носящиеся вокруг дети, не опасающиеся дождя, продавцы, поспешно сворачивающие ларьки — пока я рассеянно наблюдал за всем этим, внезапно моих ушей достиг голос.

Русалочья песнь.

Она раздавалась не со сцены, я совсем рядом со мной.

Я посмотрел Хаджикано в глаза. Она робко улыбнулась и перестала петь. «Дождь не собирается переставать», — произнесла она, чтобы скрыть своё смущение.

«Всё нормально, продолжай», — сказал я ей.

Она кивнула и снова запела.

Воздух, наполненный дождём, впитывал в себя её голос.

В третий раз я слушал, как она поёт Русалочью песнь.

Второй раз был месяц назад, на крыше гостиницы.

Первый — за шесть лет до того, в заброшенном храме на горе.

❈

Это было ещё тогда, когда я называл Хаджикано "старостой".

С одной стороны, лето 1988-го года было моим худшим летом, с другой — самым лучшим. Как я уже упоминал ранее, тем летом у меня обнаружилась атаксия, и меня знобило так, что приходилось закутываться в пуховое одеяло в июльский полдень. Озноб с каждым днём только усиливался, в итоге смешавшись с моей повседневной жизнью. Меня привели в университетскую больницу, путь до которой занимал часа три даже на автобусе и электричке, обследовали и сделали вывод, что это результат стресса (что было очевидно). Врач сказал, что мне придётся периодически приходить в больницу, и восстанавливаться я буду долго. Поэтому мои летние каникулы начались раньше обычного.

Это лето не было похоже ни на одно другое на моей памяти. Между тем, что я видел и чувствовал, существовал огромный разрыв, и всё казалось каким-то не особо настоящим. Пускай я имел много свободного времени, мне не хватало силы воли, чтобы выйти на улицу и поиграть — более того, я даже на чтении не мог сосредоточиться. По-моему, большую часть времени я проводил, смотря одну и ту же видеокассету на повторе. Я забыл, о чём она была. Помню только, что там был какой-то старый иностранный фильм.

Спустя ровно неделю с того момента, как я перестал ходить в школу, смотря, как обычно, телевизор у себя в комнате, я услышал стук в дверь. Он был не сильный и не слабый, медленный и мелодичный в своём продолжении. Я никогда прежде не слышал такого вежливого стука в дверь. И был уверен, что это точно стучится не мама.

«Кто это?» — спросил я. Дверь медленно открылась и показалась девочка в миленьком сарафанчике. Она беззвучно притворила дверь, повернулась ко мне и склонила голову.

«Староста? — осел я, забыв об ознобе. — Зачем ты пришла?»

«Проведать, — улыбнулась мне Хаджикано, положила свой рюкзак и села на мой футон. — И принести раздатки, которые ты не получил».

Я поспешно окинул взглядом состояние своей комнаты. Поскольку друзья ко мне не приходили месяцами, привычка убираться у меня не выработалась, и вокруг царил беспорядок. Если бы я только мог знать, что она придёт, то начистил бы всё до блеска, посетовал я. А потом я посмотрел на себя и помрачнел того сильнее. Хаджикано была одета так, словно могла отправиться прямо отсюда сразу на выпускной, а я в своей неказистой куртке поверх пижамы выглядел жалко.

Я нырнул обратно в одеяла, чтобы спрятаться от её глаз.

«Тебя учитель попросил?»

«Нет, я сама вызвалась. Потому что мне было интересно, как ты тут, Ёсуке».

Она вытащила из рюкзака чистенькую папку, аккуратно вынула из неё сложенные листы B3 (5), проверила их содержание и положила на мой стол. Потом снова уселась рядышком и посмотрела на меня так, словно сказала: «Ну что ж». А теперь начнутся вопросы, подумал я. Почему ты не ходишь в школу? Почему ты сидишь летом в пуховом одеяле? Что это за болезнь? Почему ты её подхватил?

Но, вопреки моим ожиданиям, Хаджикано ни о чём не спросила. Она вынула тетрадь, на которой были написаны её имя и класс, открыла её так, чтобы я мог видеть, и пробежалась кратко по содержанию уроков этой недели.

Я задавался вопросом, что всё это значит, но прилежно слушал её. В считанные минуты меня поглотило то, о чём она рассказывала. Новые знания вливались в меня из уст живого человека. Именно в этом я больше всего нуждался, коротая свои дни в комнате.

Закончив, Хаджикано убрала тетрадь в рюкзак, сказала: «Я зайду ещё», — и ушла. И только она это сделала, как в комнату без стука зашла моя мама.

«Ну разве не мило, что она пришла? Ты должен лелеять таких друзей», — довольно сказала она.

«Она не друг, — вздохнул я. — Она староста класса и мила со всеми».

Я сказал это не для того, чтобы скрыть неловкость, как обычно сделал бы мальчик моего возраста. Отношения между мной и Хаджикано были не так просты, чтобы можно было назвать нас "друзьями". В четвёртом классе мы сидели ближе и потому больше разговаривали, но на этом всё — в пределах кабинета, даже сидя на новых местах, мы не так много говорили.

Я был искренне рад тому, что Хаджикано пришла проведать меня во время болезни, и глубоко благодарен за то, что она пересказала мне уроки, которые я пропустил, но мысль о том, что она, скорее всего, делала это, исходя не из нежных чувств ко мне, огорчала меня. Потому что она действительно "староста", которая "должна быть милой" с "бедным одноклассником". Она наверняка расценивала меня как хиляка, которого нужно пожалеть.

На следующий день и после Хаджикано стучалась примерно в одинаковое время. Она основательно пересказывала мне материал. Я полагал, что такие её поступки стоит расценивать как обычное исполнение обязанностей старосты. Но поскольку она часто наведывалась ко мне в комнату и помогала, чем могла, определённая часть меня уже была очарована. И если бы не моя вера в то, что её доброта исходит из жалости, думаю, меня бы унесло в считанные дни.

Тогда я уже осознавал, что моя любовь немного нетипична для четвероклашки. И произойди всё это на месяц или две раньше, я бы захлёбывался в этом чувстве, даже не понимая, что это такое. Но, осознав уродство своей родинки, я стал много рыться в себе. В свободное время я мысленно пробегался по всему, что до этого лишь принимал, и изучал, называл своими именами и возвращал на место. Любовь я обнаружил в себе в процессе подобного самокопания.

Каждый раз, когда Хаджикано заканчивала с уроками и уходила, я чувствовал себя ужасно несчастным. Основная проблема была в том, что, как она и ожидала, её присутствие меня утешало. Пусть она и была мила ко мне лишь из жалости, моё сердце уже трепетало от её улыбки и малейших действий, а расстраиваться сильнее я уже не мог. Желая, чтобы она думала, что я схватываю на лету, я тайно готовился по тетрадке и в предвкушении убирался в комнате, пока шли занятия в школе — и как же мне было неловко за это! Я решил быть с Хаджикано как можно грубее, чтобы этому противостоять. Чтобы не почувствовать себя одиноко, когда она перестанет приходить.

Прошу, не пробуждай во мне странные мечты, мысленно просил я. Такого всё равно не будет, так не обольщай меня зазря. Перестань играть людьми, притворяясь ответственной. Но Хаджикано не знала об этих мыслях, поэтому невинно брала меня за руку и улыбалась, говоря: «Ёсуке, у тебя такие красивые и холодные руки», — ложилась рядом со мной, чтобы объяснить поподробней схемы в тетради. И мой озноб неуклонно усиливался.

13-ое июля было посвящено уборке всей школьной территории. Весь день я слышал крики детей снаружи. Тогда не должно было быть никаких уроков, поэтому я решил, что Хаджикано не придёт со мной заниматься. Но в 4 часа дня, когда я уже начал волноваться, зазвонил дверной звонок и в дверь постучали.

На этот раз на Хаджикано была перешитая футболка и нежно-зелёная юбочка. На уборку все приходили в спортивной форме, так что она, может, зашла домой и переодела грязную одежду, предположил я.

«Что такое? — спросил я. — Сегодня же не было никаких уроков, разве нет?»

«Не было. Но я здесь», — игриво хмыкнула Хаджикано.

«Зачем?»

«Просто в гости».

Хаджикано, как обычно, села у моей постели и улыбнулась мне прямо в лицо, ничего особенного не делая. Я не смог этого вынести и перевернулся на другой бок.

«Тебе же не нужно приходить в подобный день».

«Наверное, это вошло в привычку. И я переживала за тебя, Ёсуке».

Я верю, что был очень рад услышать эти слова. Но наказал себя за это ликование, выпалив нечто колкое.

Я повернулся и сказал Хаджикано:

«Ложь. Ты просто удовлетворяешь себя, будучи милой со мной».

Я думал, что она тут же это опровергнет.

Я думал, что она не обратит на это внимания.

Я думал, что она рассмеётся: «Ёсуке, ты дурак».

Но она ничего не сказала.

Только плотно сжала губы и уставилась мне в глаза с таким выражением, словно в неё медленно вонзили длинную иглу.

Спустя несколько секунд, Хаджикано пришла в чувство, проморгалась и попыталась улыбнуться. Но вышло слегка неказисто.

Еле сдерживая эмоции, она пробубнила:

«…Это было очень больно».

Затем медленно встала, повернулась ко мне спиной и ушла, не попрощавшись.

Вначале я почти не чувствовал вины. Я даже был горд за то, что надавил Хаджикано на больное место и заставил уйти. Но время шло, и беспокойство в груди лишь возрастало. Я обошёл комнату, терзаемый изнутри и снаружи.

Может, я совершил ужасную ошибку?

Если бы Хаджикано действительно использовала меня для самоублажения, тогда она легко могла проигнорировать и опровергнуть всё, что бы я ни сказал. Лицемеры обычно отвечают тем же, когда их расположение подвергается сомнению. Они хорошо осведомлены о том, как нужно действовать, чтобы казаться безгрешными и скрывать свои истинные намерения. Так это работает. Особенно, если лицемер умён.

Но Хаджикано, как мне показалось, ранило то, что я её такой назвал.

Доказывало ли это то, что она видела во мне равного?

Не обиделась ли она потому, что её симпатия была не лицемерна, а шла от сердца?

Если так, тогда я совершил с Хаджикано — с той, кто так много для меня сделал — нечто ужасное.

Я проволновался весь вечер, завернувшись в футон.

…Мне нужно извиниться перед ней.

Я твёрдо решил сделать это следующим утром.

Я понимал, что не смогу передать свои чувства по телефону. Когда прозвенел полуденный звонок, я достал из комода шерстяное пальто и надел его поверх толстого свитера. Всё моё тело пахло спреем от жуков. В кармане с прошлой зимы остались конфеты и пара бумажных салфеток.

Я давно не выходил наружу самостоятельно. Последняя вылазка была неделю назад. Поскольку я долго сидел в тёмной комнате, голубое небо, зелёные деревья, свет солнца и запах травы, стрёкот цикад и чириканье птиц — всё это казалось ярче, чем я помнил. Неужто мир всегда был настолько вдохновляющим местом? Так я подумал, растерявшись. Я застегнул пальто, будто пытаясь защититься, накинул на себя капюшон и сделал первый шаг по направлению к школе.

Я специально выбрал такое странное время, чтобы выйти из дома, чтобы меня увидело как можно меньше людей. У меня была чёткая цель — не встретить на пути в школу ни одного младшеклассника. Я молился, что смогу добраться до неё незамеченным.

Я прошёл мимо нескольких взрослых, и они недоверчиво покосились на меня, но на моё счастье я пришёл в школу, не встретив никого моего возраста. Я посмотрел на столб с часами: как раз было время обеда.

После долгого отсутствия школа показалась мне более официальной, чем обычно. Я склонил голову и быстро направился к своему классу. Я заглянул в открытую дверь, но не увидел там Хаджикано. Я неохотно зашёл внутрь и спросил девчонок, сплетничавших в углу, где она. Несмотря на то, что мой внешний вид вызывал у них подозрения, они сказали мне, что Хаджикано сегодня не пришла, потому что плохо себя чувствует.

Расстроившись, я покинул кабинет. И тут я наконец заметил несколько десятков фотографий, вывешенных на доске объявлений в холле. Прежде я прошёл мимо с опущенной головой, поэтому не увидел их.

На первой же фотографии, на которую я посмотрел, была Хаджикано. Она была очень хорошо снята, поэтому я остановился и ещё немного его поразглядывал.

Кажется, фото были сделаны на классной эстафете, которая проходила в мае. Каждое было пронумеровано, и можно было указать номер на конверте, чтобы купить какое-то. Наверное, это было ориентировано на родителей, которые приходили на учительский совет.

Я стал искать и рассматривать фотографии Хаджикано. Скорее всего, фотограф пытался снять как можно больше детей без особой предвзятости, но Хаджикано явно появлялась в кадре чаще остальных. Фотографы неосознанно выбирают тех, кто лучше смотрится, в конце концов. Я много думал об этом, и смотря телевизор. Например, на школьных фотографиях прослеживается чёткая иерархия: сначала идёт "ребёнок, особенно похожий на ребёнка", потом "милая девочка", затем "серьёзный ребёнок, который собирается ответить на вопрос", а те, кто наверняка вызовет неприязнь у зрителя, благоразумно остаются за кадром.

Пытаясь найти фотографию, где Хаджикано будет поближе, я нечаянно наткнулся на фото самого себя. Было очень неожиданно. Я был к такому не готов и ожидал, что тут не будет ни одной фотографии со мной.

Так подумать, её существование уже было невероятно. Не в том смысле, что она получилась хорошо, конечно. Я имею в виду, что это было невероятно ужасное фото. Я был похож на омерзительное глубоководное создание.

Не важно, насколько красив человек, иногда такие фотографии получаются. Особенно когда лицо снимают в движении — ничто прекрасное не выйдет идеально прекрасным в подобной ситуации. Иногда на фотографиях выходит так, что вы кажетесь лет на десять-двадцать старше или располневшим на пару десятков кило. Что до меня, то наличие столь гадкой черты как моя родинка сделало фотографию худшей из худших. Обычно фотограф не проявил бы такой кадр, но, может, он затесался по ошибке.

Юные девушки могут основывать своё представление о себе на удачных фотографиях. Моё же переменилось из-за этой невероятно неудачной.

Ах, так вот как моё лицо видят остальные.

Я посмотрел на кадры с Хаджикано, а потом со мной. И спросил себя. Думаешь, вы друг другу подходите? Думаешь, вы равны между собой, чтобы так разговаривать? Думаешь, ты имеешь право любить её? И на всё ответ был один: «Нет».

У меня затряслись ноги, словно земля уехала из-под них. Я пытался не впасть в это состояние, но по моему телу прокатилась такая сильная дрожь, какой я раньше не испытывал. Я весь затрясся, мне стало трудно дышать.

Я убежал домой, поджав хвост, нырнул в футон и дождался, пока озноб не прекратится. Мне казалось, что у меня сейчас сердце остановится, я сильно ослаб. Наконец, меня перестало трясти, и я выбрался наружу, попил воды в тускло освещённой кухне и вернулся обратно.

Зарывшись лицом в подушку, я задумался о том, сколько мне ещё придётся вот так жить. Даже если озноб отступит, основная проблема — родинка — не исчезнет. Я по-прежнему буду прятаться от людского взгляда.

Пожалуйста, кто-нибудь, уберите эту родинку, взмолился я. Я даже не знал, кому молюсь. Если этот кто-то сможет исполнить моё желание, мне будет всё равно, бог ли он, русалка или кто-либо ещё.

И тогда я вспомнил о заброшенном храме.

Однажды мы с одноклассником обсуждали одно суеверие. На вершине небольшой горы на окраине города есть маленький храмик. Если прийти туда ночью и загадать желание ровно в полночь, храмовое божество появится и исполнит его — такой вот смешной слух. Он, казалось, возник из ниоткуда, но то же самое рассказывали и ученики других школ. Некоторые молодые учителя тоже были наслышаны о нём, когда были детьми. Поэтому легенда о заброшенном храме, забавная, но всё же не полностью оспоримая, всегда приковывала к себе интерес ребятишек Минагисы.

Чтобы четвероклассник искренне поверил в сказку о божестве заброшенного храма, которое исполняет желания… это было трудно представить. Но моё видение мира сильно сузилось после долгого нахождения взаперти, мозги были затуманены болезнью, в придачу я был столкнут в бездну отчаянья и был готов ухватиться за любую соломинку. Так что это суеверие стало для меня открытием.

Завернувшись в футон, я думал о нём. Спустя где-то час я сел, запихнул в карман пальто кошелёк и вышел из дома. Было около 4-ёх часов вечера.

Чтобы добраться до храма, нужно было сесть на автобус. К счастью, я знал, на какую остановку идти. Я вспомнил, что, когда ехал с мамой в городскую больницу, проезжал мимо горы, на которой находился тот храм.

Через двадцать минут после того, как я пришёл на остановку, приехал автобус. В нём сидела лишь одна пожилая пара. Когда же они сошли две остановки спустя, я остался единственным пассажиром.

Дожидаясь прибытия в нужное место, я сел на уголок дальнего заднего сиденья и стал смотреть, как мимо проносятся однообразные поля. Дорога была слегка ухабиста, поэтому по пути неприятно потряхивало. Водитель что-то бубнил так тихо, что я не слышал его. С того момента, как я зашёл в автобус, прошло меньше тридцати минут, а складывалось такое чувство, словно часа два или три. Иногда, завидев незнакомые дома, я начинал переживать, что выбрал не тот маршрут. Но, стоило мне увидеть гору с храмом, я расслабился и нажал на кнопку остановки.

Когда я положил в ящик свой билет и плату за проезд, водитель посмотрел на меня с недоверием.

«Ты один, малыш?»

Я попытался ответить естественно: «Да. На самом деле, на остановку за мной бабушка придёт… — я выглянул наружу и намеренно вздохнул, — но, кажется, она не пришла. Может, забыла?»

«Ты сам сможешь дойти?» — заботливо спросил он. На вид ему было лет пятьдесят.

«Да, всё в порядке. Бабушкин дом недалеко».

Водитель понимающе кивнул: «Хорошо. Будь осторожен».

Как только автобус уехал, я накинул на глаза капюшон пальто и направился в сторону храма. Вскоре я обнаружил указатель, на котором был отмечен вход на гору. Если верить ему, её высота была только метров 300.

Я стал взбираться на гору: асфальтированная дорога быстро кончилась, и началась гравийная, узкая настолько, что один человек едва мог пройти по ней. Ветки соседних деревьев вылезали на тропинку и мешали идти, и иногда путь преграждали их упавшие стволы. На поваленных деревьях росла плесень и незнакомые красно-зелёные грибы, поэтому я старался перелезать осторожно.

В завершение всего, когда я добрался где-то до середины, ни с того ни с сего пошёл дождь. Листва послужила мне навесом, так что капли до меня долетали редко, в отличие от звука. Но дождь усилился, и на меня полилась вся та вода, что до этого удерживалась листьями.

Зайдя так далеко, я не хотел признавать, что лучше было бы повернуть назад, поэтому побежал вверх на гору. Но дорога оказалась гораздо, гораздо длиннее, чем я думал. Тогда я ошибочно полагал, что путь в гору вёл напрямик от основания к вершине. Так что к тому времени, как я достиг торий, моё пальто потяжелело вдвое от напитавшей его воды.

Я двумя руками приоткрыл плохо пристающую дверь и проник в главное здание храма. И, как только я сел на пол и расслабился, меня охватил сильный озноб. Я снял с себя мокрое пальто, прислонился к стене и съёжился, обхватив колени. Дождаться полуночи в таком состоянии не представлялось возможным. Но спуститься с горы и ждать на остановке следующего автобуса казалось и вовсе чем-то самоубийственным.

Вместе со стуком дождя по черепице я слышал, как тут и там внутри капает вода. Должно быть, крыша прохудилась. Вода, стекающая с потолка, скапливалась на полу, забирала тепло у моего тела. Холодный пол и осознание собственной беспомощности только усугубляли дрожь. Зубы стучали, конечности онемели до самых костей, и мне казалось, что я так и замёрзну до смерти в разгар июля.

Не нужно было приходить сюда, пожалел я. Но было слишком поздно. Я никому не сказал, куда иду. Помощи ждать неоткуда. Водитель автобуса думает, что я сижу дома у бабушки и мило ужинаю. Как бы было здорово, если бы это было правдой.

Прошло часа три-четыре. Я понял по звуку, что ливень утихает. Я слышал, как капли падают с одного листа на другой, но это были лишь отголоски, а сам дождь, вероятно, закончился. В помещении было чертовски темно, и я не мог разглядеть даже собственных рук.

Мои силы уже были исчерпаны. Мне казалось, что я не могу и шагу сделать. Мысли улетучивались, и я с трудом мог вспомнить, кто я или почему я здесь. Только одно оставалось определённым — пробирающий моё трясущееся тело озноб.

Я услышал стук в дверь. Знакомый стук, но я не мог точно вспомнить, когда и где я его слышал. Чуть погодя дверь отъехала, и меня ослепило. Я уже было испугался, но когда увидел, что кто-то выступает внутрь с фонариком, тело с облегчением обмякло.

«Так ты был тут».

Девчачий голос. Он тоже казался знакомым. Я поднял глаза и попытался узнать её, но сияние фонарика было настолько сильным, что я не мог не жмуриться.

Она закрыла зонт и стряхнула с него воду, подошла ко мне, наклонилась и направила фонарик на пол. Тогда я наконец смог увидеть лицо той, что пришла за мной.

«Ёсуке, — сказала Хаджикано, — это я».

Я протёр глаза. Почему Хаджикано здесь? Как она узнала, что я тут? Нет, для начала, почему она меня искала? Разве она не пропустила школу из-за недомогания? Она в одиночку забралась на гору? Посреди ночи?

У меня не было сил даже на то, чтобы задать ей эти вопросы. Хаджикано же, увидев, как я слаб, положила ладонь мне на плечо, сказала: «Жди здесь, я позову помощь», — и собралась уйти с зонтом и фонариком.

Я рефлекторно потянулся за ней и схватил её за руку. Остановив её, я процедил сквозь дрожащие зубы:

«Холодно».

Хаджикано обернулась и посмотрела на мою ладонь, слегка колеблясь. Уйти ей и позвать на помощь или остаться здесь со мной?

В конце концов она выбрала второе. Сложив зонт и фонарик, она снова взяла меня за руку и присела на корточки. Обрадовавшись, что она решила остаться, я расслабился.

«Ты замёрз?» — спросила она для верности.

Я кивнул, а она обвила мою спину руками и прижалась ко мне.

«Не шевелись, — ласково похлопала она меня по спине. — Ты помаленьку отогреешься».

Сперва её промокшее тело казалось просто ледяным. Прекрати, думал я, ты делаешь только хуже. Но вскоре ощущение холода немного поослабло. Я почувствовал тепло, исходящее от её кожи. Мои окоченевшие мышцы расслабились под его наплывом, и силы стали помаленьку восстанавливаться. Моё туловище, насквозь промёрзшее, ещё долго возвращалось к нормальной человеческой температуре.

«Всё хорошо, — повторяла Хаджикано, отогревая меня. — Всё будет хорошо».

И с каждым её словом я всё больше воодушевлялся. Если она говорит, что всё будет хорошо, значит, так и будет, искренне верил я.

Интересно, сколько это продолжалось?

Внезапно я понял, что стал нормально себя чувствовать. Ощутил обычную температуру июльской ночи. От мокрой одежды было немного прохладно, и только.

Видимо, заметив, что я больше не трясусь, Хаджикано спросила: «Тебе всё ещё холодно?»

Нет. Я даже вспотел. Но я ответил: «Есть немного». Я хотел чувствовать её тепло чуть подольше.

«Ох… Надеюсь, ты скоро согреешься».

Не важно, раскусила Хаджикано мой обман или нет, но она погладила меня по лицу.

Полностью согревшись, я мягко отстранил от себя её руки.

«Староста», — произнёс я.

«Что?»

«Извини».

Она с первого слова поняла, что я пытался сказать.

«Не беспокойся насчёт этого, — радостно ответила она. — Конечно, по правде сказать, я всё ещё об этом думаю. Ты очень меня обидел, Ёсуке. Это точно. Но я тебя прощаю».

«…Спасибо».

Хаджикано взъерошила мне волосы.

«Эй, Ёсуке. Я каждый день приходила к тебе, потому что хотела, чтобы ты вернулся в школу».

«Зачем?»

«А ты как думаешь? — наклонила она голову и улыбнулась. — Ну, Ёсуке, может, ты не понял, но мне нравится с тобой разговаривать. Я люблю тебя слушать и люблю, когда ты слушаешь меня. Мне хорошо, даже когда мы ничего не говорим, но ты рядом. А когда тебя нет, мне правда одиноко».

Она остановилась и перевела дыхание, а потом опустила голову и тихо произнесла:

«Так что не пропадай вот так. …Я волновалась, понимаешь?»

«Прости».

Я приложил все силы, чтобы только сказать это.

Мы вышли наружу, но там было не светлее, чем внутри. Дождь совсем перестал, небо очистилось и вышла луна, но спускаться по горе в это время было чревато. Даже если мы слезем, автобус не приедет до завтрашнего утра. В конце концов, мы переночевали в заброшенном храме.

Я ясно помню это и сейчас. Хаджикано поведала мне множество названий звёзд, указывая на ночное небо. Я не понимал и половины того, что она говорила, но каждый раз, когда она произносила какое-то название, больше похожее на магическое заклинание, моё тело наполнялось странной энергией.

«Если задуматься, разве ты не пропустила школу из-за болезни? — спросил я. — Ты нормально себя чувствуешь?»

«Вполне. Я соврала, что мне плохо. На самом деле я просто расстроилась по поводу того, что ты сказал».

«Виноват. Извини».

«Извиняю, — улыбнулась она, сощурившись. — …В любом случае, я валялась дома, когда твои родители пришли спросить, не остался ли их сын у нас. Так я и узнала, что ты ушёл куда-то из дома».

«Но как ты поняла, что я здесь?»

«Ты помнишь, как мы разговаривали весной и я упомянула об этом храме?»

Я инстинктивно хлопнул в ладоши: «Ох, точно…»

«Я думала, что тебе не нравятся столь нереалистичные истории, поэтому удивилась, что тебя заинтересовал этот слух. Это произвело на меня впечатление. Когда я услышала, что ты ушёл, я внезапно вспомнила об этом и подумала, может…»

«И что бы ты сделала, если бы меня здесь не было?»

«Дождалась бы полуночи и загадала желание: "Я хочу, чтобы с Ёсуке всё было в порядке"».

Когда темы для разговора себя исчерпали, Хаджикано встала и начала мурлыкать что-то. Печальную, но вызывающую чувство ностальгии мелодию. Русалочью песнь. Я никогда прежде не слышал, как она поёт, поэтому онемел оттого, как красиво и чисто было её пение. Её голос напоминал мне журчание чистой холодной воды на дне колодца. Как только она закончила, я зааплодировал, и она рассмеялась.

Потом мы ещё долго смотрели в ночное небо, не говоря ни слова. «Давай вернёмся внутрь», — наконец предложила Хаджикано. Мы зашли, улеглись на полу, обменялись парой бессмысленных фраз, и фонарик, который она принесла постепенно начал тускнеть. Вскоре батарейка кончилась и комната погрузилась во тьму. Мы как-то одновременно взялись за руки и стали ждать наступления утра.

С того дня мой мир преобразился. Прежде состоявший из "меня" и "всего остального", он стал состоять из "меня", "Хаджикано" и "всего остального". И именно Хаджикано показала мне, что мир стоит того, чтобы жить в нём.

Люди могут посчитать это смешным, чем-то сродни запечатлению. Я веду себя, словно новорождённая птичка, которая первым делом увидела свою маму. Со стороны я могу показаться дураком, заключённым в своих детских воспоминаниях. Но мне всё равно, кто что скажет. Я был бы рад остаться рабом этих воспоминаний до самой смерти.

???

(1) Юката — летнее повседневное кимоно без подкладки. Джинбэй — традиционная японская летняя одежда, состоящая из короткого халата и просторных коротких штанов.

(2) Тайко — семейство японских барабанов. Сё — японская разновидность шэна, губного орга́на.

(3) Усуяки (усуяки тамаго) — Японское блюдо, тонкий омлет, свёрнутый в рулетик.

(4) Иайдо — искусство внезапной атаки с изначально убранным в ножны клинком.

(5) B3 (здесь) — японский формат бумаги, в 1,5 раза больше A3.

Глава 13: Там, откуда ты звонила

Время пролетело в одно мгновение, и не успел я глазом моргнуть, как настал день окончания пари, 31-ое августа.

С самого раннего утра поливал дождь. Подходящая погодка для последнего дня жизни, подумал я, выглянув в окно. В прогнозе сказали, что дождь будет идти по всей стране в течение всего дня. По телевизору показали толпу людей, пробирающихся по городу с зонтами, и зачитали приблизительное количество осадков в каждой префектуре.

Мы с Хаджикано бросили надежду выйти на улицу и целый день то валялись в комнате, то наблюдали за дождём с крыльца, то смотрели новости по телевизору. Именно потому, что сегодня был мой последний день, мы не хотели заниматься чем-то особенным, а просто наслаждались скудными, но доступными радостями.

Вечером, когда мы слушали запись на проигрывателе, найденном в шкафу, Хаджикано подкралась ко мне и обняла со спины. Её руки остановились у моей груди, сжимающие нож для фруктов.

«Эй, Хинохара, эти десять дней я правда была счастлива, — сказала на. — Всё это словно было во сне. Когда я укладывалась ночью и выключала свет, то продолжала думать: "Может, это на самом деле мне снится, пока я лежу без сознания после попытки самоубийства". Я переживала, что в следующий раз проснусь в больнице, одна-одинёшенька… Но когда утром я открывала глаза и отодвигала ширму, ты по-прежнему был здесь. И я была так рада понимать, что это не сон, но от этого же мне очень хотелось плакать».

Хаджикано сделала паузу.

«…Поэтому, пожалуйста», — умоляюще произнесла она, вкладывая мне в руку нож.

Я отказался, а она надула губы: «Жестокий ты».

Я взял нож из её рук и отнёс обратно на кухню. Когда я вернулся к шкафу, Хаджикано уже лежала.

Она посмотрела на меня и спросила: «Тебе не нравится вид крови?»

«Не знаю», — уклонился я от ответа.

«Я не буду возражать, если ты меня задушишь».

«Я подумаю».

«Так я буду ощущать твоё тепло до самого конца».

«Мне кажется, ты им уже достаточно напиталась в последние дни».

«Совсем нет. Его много не бывает».

«Жадная ты, хах».

«Такая вот. Ты только это понял?» — улыбнулась она.

И тогда я наконец заметил, что плачущая родинка у неё под глазом исчезла. Я приблизился к ней, чтобы рассмотреть её лицо и убедиться, что не ошибся.

Так значит, эта родинка всё-таки была ненастоящая. Всё это время Хаджикано просила меня о помощи с помощью этого знака, придуманного в младшей школе.

«Что-то не так?» — спросила она, моргнув.

Я засомневался над ответом, но, дважды вздохнув, сказал только: «Ничего, просто воображение разыгралось». Сейчас я Юуя Хинохара. Странно будет заговорить о плачущей родинке. Это юрисдикция Ёсуке Фукамачи — а он больше никогда не предстанет перед ней.

Теперь Хаджикано лежала с закрытыми глазами, словно чего-то ожидая от меня. Я растрепал её чёлку и легонько щёлкнул по лбу. Она распахнула глаза и тут же недовольно отвернулась. Эта реакция была настолько ребяческой, что я не смог сдержать улыбку.

После ужина я вышел наружу: прежний дождь превратился в слабую изморось. Мы предупредили Ёшиэ, которая читала вечернюю газету на кушетке, о своём уходе и вышли из дома. Когда я брал зонт с полки, Хаджикано поймала мою руку и покачала головой. Она сказала, что хватит и одного.

Прижавшись друг к другу плечами под зонтиком, мы минут двадцать медленно шли от дома к побережью. Когда мы заприметили свет, исходящий от крохотного маяка, дождь совершенно перестал. Мы сели на край пристани и прислушались к шуму волн.

«Хинохара, — обратилась она ко мне. — По правде говоря, мне нужно кое за что извиниться».

«О чём ты?»

Она сделала глубокий вдох, прежде чем ответить.

«Прошлой ночью я дочитала свой дневник».

Я ошарашенно посмотрел ей в лицо: «…Зачем? Разве ты не решила прекратить вспоминать?»

«Прости».

Хаджикано склонила голову и сжала в руках уголок своей рубашки.

«Ну и что там написано?» — спросил я.

Она долго мялась, прежде чем ответить на этот вопрос.

Я заставил себя не отводить взгляд на воду, терпеливо дожидаясь, когда Хаджикано заговорит.

И, наконец, она нарушила молчание.

«Хинохара. Прямо сейчас ты мне нравишься до безнадёжности. Но прежде, чем я потеряла память, кажется, такого не было. По крайней мере до тех пор, пока не бросилась в море, Юи Хаджикано любила Ёсуке Фукамачи».

Её слова перевернули весь мой мир с ног на голову.

У меня отвисла челюсть.

А она продолжила: «Судя по дневнику, до этого я ещё раз пыталась совершить самоубийство в середине июля. Я собиралась повеситься в парке при храме, который рядом с моей школой. Ёсуке меня спас».

Затем Хаджикано указала на место у себя под глазом.

«Ты заметил, что моя плачущая родинка была поддельной?»

Я беззвучно кивнул.

«Это был знак, который имел смысл только для Хаджикано и Фукамачи. Что-то вроде сигнала бедствия. Когда тебе больно, но сложно быть искренним и попросить о помощи, ты рисуешь под глазом родинку, чтобы показать это. Так мы решили».

Она накрыла глаз ладонью и провела пальцем вниз по щеке, словно обозначая путь скатывающейся слезинки.

«Даже после того, как мы пошли в разные средние школы, я рисовала её, когда нуждалась в помощи, она была для меня своеобразным оберегом. Эта привычка осталась у меня и после потери памяти: даже не осознавая, почему я это делаю, всегда после того, как приняла ванну или умыла лицо, я чиркала маркером под глазом. …И когда я поступила в старшую школу и увидела имя Ёсуке Фукамачи в списке класса, мне показалось, словно я попала в рай: "Ах, так Ёсуке правда пришёл спасти меня"».

«Но, — перебил я, — но Фукамачи говорил, что Хаджикано, кажется, его ненавидела».

«Ага. Не то чтобы ненавидела, но я действительно держалась на расстоянии, — ответила она, — потому что после того ужасного случая не могла смотреть ему в глаза. К тому же, я хотела, чтобы Ёсуке запомнил меня такой, какой я была в начальной школе. Мне не хотелось, чтобы воспоминания о нас были сокрыты образом меня, находящейся в столь позорном положении. …К лучшему или к худшему, Ёсуке попал в аварию на весенних каникулах и пришёл в школу на три месяца позже. Так что до тех пор я могла не опасаться пересечься с ним».

Она взглянула на меня, чтобы посмотреть на реакцию, а потом снова устремила взор вперёд.

«Встретив Ёсуке месяцы спустя, я очень удивилась. Родимое пятно, которое покрывало правую сторону его лица, исчезло без следа. Когда я увидела его, то подумала: "Я не хочу его обременять". Узнав мою тайну, правильный Ёсуке точно отбросил бы всё, что со мной связано. Я не хотела вмешиваться в его жизнь, свободную от предрассудков по поводу родинки. Поэтому я оттолкнула руку помощи, которую он мне протянул, и продолжила отказывать ему».

«Думаю, Фукамачи был бы рад это узнать», — сказал я.

Хаджикано усмехнулась.

«Как бы я ни удалялась от Ёсуке, он следовал за мной. Он даже явно заявил о своих нежных чувствах ко мне. Я каждый раз пыталась осторожно его оттолкнуть, но… если честно, я была так счастлива, что не знала, что и делать с собой. Мысль, что он всё ещё думает обо мне так, вскружила мне голову. Но мне казалось, что, ответив на его привязанность, я только разочарую его, поэтому я сдерживалась. И чувствовала, что наверняка есть девушка, которая больше ему подходит».

«Но в конце концов ты решила прекратить совместное любование звёздами», — добавил я.

«Я была такой слабовольной, — произнесла Хаджикано, будто бы насмехаясь над собой. — Под конец я впала в искушение и начала ходить с Ёсуке смотреть на звёзды каждую ночь. В глубине души я оправдывалась перед собой: "Я всё равно скоро себя убью, так разве не могу я помечтать немножко в конце?"»

«И тогда ты встретила меня и Чигусу».

«Да. …Честно говоря, сперва мне не хотелось жертвовать временем, проведённым наедине с Ёсуке. Но когда мы поговорили, я поняла, что вы с Чигусой правда замечательные люди, и ты мне тотчас же понравился. Только, кажется, Чигуса интересовалась Ёсуке, поэтому я всегда находилась на грани, чтобы не покоситься на них. Конечно, я не показывала этого. Чигуса такая милая и искренняя, у неё нет недостатков, поэтому я решила, что скоро она уведёт у меня Ёсуке».

Хаджикано посмотрела в ночное небо и вздохнула.

«Странно, не так ли? Совсем недавно я пыталась держаться в стороне от Ёсуке, а теперь сетую на то, что кто-то мог его увести. Но даже так я бы старалась сохранить их отношения. …И, несмотря ни на что, дни, проведённые вместе с вами, были прекрасны. Все вы находились на некотором удалении от меня, но позволяли за вас держаться, поэтому я могла спокойно расслабиться».

«…В таком случае, почему ты прыгнула в море?»

Она опустила голову и беспокойно улыбнулась: «Я не могла простить себя за то, что наслаждаюсь жизнью. Это неправильно, когда кто-то, кто бросил двух девочек умирать, проживает такую чудесную юность. К тому же, я продолжала жаждать ещё большего счастья. Особенно мечтала о том, чтобы вернуть Ёсуке от Чигусы. Я возненавидела себя за это и поэтому прыгнула в море».

Видимо, её рассказ на этом закончился. Хаджикано смотрела на меня и ждала моего ответа на всё это.

Приведя мысли в порядок, я спросил:

«Ты всё ещё любишь Фукамачи?»

«Да, — кивнула она, нисколько не сомневаясь. — Всё ещё люблю его. Я потеряла память, но, читая дневник, думала: "А-а-а, я люблю этого человека". …Но это "любовь" той же направленности, что и привязанность к родителям, братьям и сёстрам. Не та "любовь", которую я чувствую к тебе, Хинохара. Потому что, когда ты пришёл ко мне в больницу и заключил в объятия, я впервые влюбилась по-настоящему».

И потом Хаджикано потянулась ко мне и обняла.

Я не знал даже, что и чувствовать.

Потому что понимал, что своими действиями сам себя угробил.

Потому что понимал, что изначально делал всё правильно.

Как-то так, скорее всего.

❈

Но на этом история не заканчивается.

Той ночью я встретился с ведьмой.

❈

Поднявшись, я первым делом проверил время. Видимо, я умудрился заснуть. Хаджикано спала на моём плече, тихо посапывая. Мои часы показывали 23:56.

Несмотря на то, что пари должно было завершиться через пять минут, я был спокоен настолько, что нашёл это странным. Может, я испытал за эти десять дней счастья больше, чем за всю остальную жизнь. Поэтому торопиться не было нужды. Я не мог с уверенностью сказать, что у меня не осталось ни одного незавершённого дела, но просить большего было бы уже роскошью. Мою жизнь уже можно назвать полной.

Я был рад, что Хаджикано спит. Если я растворюсь до её пробуждения, ей не придётся переживать этот решающий момент. Мне казалось, что будет лучше умереть тихо, пока Хаджикано не видит, словно кот, сбежавший от хозяев прямо перед смертью.

Я уставился на секундную стрелку часов. Красная пластмасска неумолимо превращала "сегодня" в "завтра" секунда за секундой. Мне подумалось, что я так и буду играть с ней в гляделки до самого конца, поэтому я снял часы и выкинул их в море. Потом осторожно, чтобы не разбудить, уложил Хаджикано на землю и тихо направился к краю пристани.

Время текло медленно. Пять минут — даже меньше — казалось, растянулись на десять или двадцать. Говорят, что перед смертью повышается умственная активность и жизнь проносится перед глазами, так что, наверное, так и будет, подумал я сперва.

Но на самом же деле это были самые долгие четыре минуты. Как будто продолжительность секунды с каждой последующей только увеличивалась. Или как будто с каждым утекающим мгновением завтрашний день немного отодвигался назад. Я даже подумал, что такими темпами я его никогда не дождусь. Как Ахиллес, преследующий черепаху, которую никогда не догонит.

И тогда я услышал шаги за спиной.

Я обернулся, решив, что это проснулась Хаджикано, но, увидев, кто это, сглотнул.

Удивительно то, что, когда мне внезапно раскрылась вся правда, она меня совершенно не встревожила. Нет, даже не так. Насколько я могу судить по собственной реакции, я, наверное, с самого начала думал, что появится она, и просто ждал, когда это произойдёт.

Скорее всего, в какой-то момент я просто предположил, что это возможно.

Ветер взметнул форменный галстук Первой старшей школы Мингисы на её груди.

«Сколько лет, сколько зим», — произнесла Чигуса.

«Ага. Давно не виделись, Огиэ», — ответил я, помахав ей.

Чигуса села около воды и посмотрела на меня.

«Можно сигаретку?»

Я достал пачку из кармана, вынул последнюю сигарету и протянул Чигусе. Она взяла её в рот, и я поднёс зажигалку к её лицу. Чигуса закашлялась — видимо, было горько — и нахмурила брови.

«Они действительно не особо вкусные, эх».

Я встал рядом с ней и ещё раз оглядел её. Ошибки быть не может, это Чигуса Огиэ, которую я знаю. Её голос, её тело, её запах, поведение — всё это я запомнил в ней.

Но она же оказалась той самой "женщиной из телефона", которая предложила мне пари.

«Говори потише, — сказал я. — Я не хочу будить Хаджикано».

«Не волнуйся, она не проснётся до рассвета», — с уверенностью произнесла Чигуса.

«Ты что-то с ней сделала?»

«Хм. Кто знает, — расплывчато ответила она. — А вообще, Фукамачи, ты никак не удивился, увидев меня. Потрясающе».

Удостоверившись, что Хаджикано спит без задних ног, я сказал Чигусе:

«Они нашли замену для Мисс Минагисы».

«Да, я знаю, — кивнула она. — И как она?»

«Я видел её только на фотографии, но она миленькая».

«Хм-м-м».

«Но лично мне больше нравилась предыдущая».

«Вот как. Ура!» — Чигуса радостно взметнула вверх руки.

Я снова обернулся, чтобы проверить, не проснулась ли Хаджикано.

А потом перешёл к делу.

«Я только одного не могу понять».

«Только одного? И чего же?»

«Что случилось с настоящей Чигусой Огиэ? Точнее, существовала ли вообще реальная девочка по имени Чигуса Огиэ?»

«Расслабься, — она ответила быстро, будто ожидала этого вопроса, — настоящая Чигуса Огиэ, с которой ты познакомился в больнице, спокойно выписалась через два месяца после тебя. С ней всё нормально, она живёт в другом городе, где-то далеко. …И, как ты понял, та Чигуса Огиэ, которую ты встретил в старшей школе, была просто фальшивкой, моим прикрытием. Её с самого начала не существовало».

«…Ясно. Рад это слышать, — благодарно склонил я голову. — Ну так превращай меня в пену, топи, делай, что душе угодно».

«Пожалуйста, не торопи события. В конце концов, мы же наконец-то снова встретились».

Я пожал плечами. Даже осознавая, что меня просто надули, мне было трудно поверить, что Чигуса и женщина из телефона были одним человеком. Естественно, у них различались голоса. Но не только они. Чигуса для меня была идеалом невинности и безобидности, а женщина из телефона — символом злонамеренности и пагубного влияния. Мне было сложно объединить их образы. Даже понимая, что это неоспоримый факт.

«Фукамачи, когда ты начал меня подозревать?» — спросила Чигуса.

«Не знаю, — покачал я головой, — но, когда я помогал тебе с репетицией, точно что-то промелькнуло».

«То, что меня выбрали Мисс Минагисы, правда оказалось обычным совпадением, — искренне рассмеялась она. — Не находишь это ироничным? Чтобы я, да и сыграла именно роль русалки».

«Ага. Иронично, да, — согласился я. — Эй, Огиэ, можно мне ещё кое-что спросить?»

«Ты всё ещё продолжаешь звать меня этим именем, — улыбнулась Чигуса. — В чём дело?»

«Ты втянула меня во всю эту заварушку по какой-то более важной причине, чем просто из желания навредить?»

«Да, верно, — медленно кивнула она. — Я хотела, чтобы в этот раз "Русалочка" закончилась хорошо».

«…Ясно».

Из моих губ вырвался сухой смешок.

«Кажется, ты потерпела неудачу».

Тут Чигуса наклонила голову: «…Что ты имеешь в виду?»

«То, что тут счастливого конца не будет».

После неестественно длинной паузы Чигуса вдруг прикрыла рот рукой и засмеялась.

«Какой ты грубый, Фукамачи. Да ещё и тормозишь в самый важный момент».

«Что смешного?» — спросил я, оскорбившись.

Чигуса сделала глубокий вдох, чтобы успокоится, и вытерла со щёк слезы, выступившие от смеха.

Я не мог понять, о чём она вообще говорит.

Она вытянулась в полный рост и торжественно заявила:

«Поздравляю, Фукамачи. Ты выиграл пари».

❈

Как я упоминал ранее, "Русалка Агохамы" больше похожа на смешение легенды о Яо Бикуни из Фукуи и "Русалочки" Ганса Христиана Андерсена. Всё начинается в маленькой рыбацкой деревушке под названием Агохама с девушки, которая съела мясо русалки, по неведению пойманной и приготовленной её отцом-рыбаком, и стала бессмертной, также не осознавая этого.

Это было давным, давным-давно.

За насколько лет, что прошли с того момента, как она съела русалочье мясо, никто не заметил изменений в ней. В её возрасте вполне обычно было переставать расти, поэтому даже сама девушка не догадывалась о своём бессмертии.

Десять лет спустя всех начала поражать её необычная внешность. По сравнению с другими женщинами её возраста она слишком молодо выглядела. Белизна рук, блеск волос — ей словно было пятнадцать или шестнадцать. И не только. После того, как она попробовала мясо русалки, её тело приобрело какое-то необыкновенное очарование, даже казалось, что она слегка светилась. И, естественно, юноши из её деревни были пленены её красотой.

Но спустя ещё несколько десятков лет, когда у её одногодок уже начинали седеть волосы, то, что у неё не проявлялось никаких признаков старения, стало казаться жителям деревни крайне странным. С ней произошла лишь парочка изменений. Это уже нельзя было списать на то, что она просто "хорошо сохранилась". Они стали задумываться, а человек ли она вообще?

Прошло ещё больше десятилетий. К тому времени большая часть друзей девушки умерла. И хотя утекло столько времени, её тело всё ещё не старело. На её глазах один за другим умирали люди, и каждый раз её сердце умирало вместе с ними. Когда же умер её последний друг, девушка решила уйти из родной деревни.

Она стала буддистской монахиней и обошла всю страну, ища смерти. В своём долгом странствии она приобрела некую благословенную силу и стала использовать её, чтобы лечить больных и помогать бедным, но никак не могла найти способа избавиться от своего бессмертия. Прошло неописуемо огромное количество дней, и она уже не могла запомнить собственное имя. Со временем она забыла и причину своего путешествия, по случайному совпадению остановившись в своей деревне.

…Вы будете правы, отметив, что до этого между "Русалкой Агохамы" и "Яо Бикуни" не было особенных различий. Для пущей точности скажу, что легенда о Яо Бикуни существовала во многих местах помимо Фукуи. В зависимости от региона главная героиня могла быть дочерью богача или получить мясо русалки от таинственного незнакомца, но все они сходились в том, что бессмертная девушка стала буддистской монахиней, скиталась по стране и пришла домой.

Сказка о Яо Бикуни заканчивается смертью девушки по возвращении на родину. Но "Русалка Агохамы" с этого только начинается. Вернувшись в свою родную рыбацкую деревушку спустя века, измотанная существованием, переполненным чужими смертями, девушка разрывает все связи с людьми и решает жить в море. Но, видя человека, попавшего в беду, она не могла не помочь ему, поэтому относила людей после кораблекрушения на берег и спасала утопающих, после чего в деревне ей стали поклоняться как морскому богу.

Однажды ночью девушка спасла молодого рыбака, потонувшего в шторм. Он едва был в сознании, однако поблагодарил её, крепко сжав её руку. Так она влюбилась в рыбака, который был на сотни лет младше её. Каждый раз, когда он приходил ловить рыбу, её сердце начинало биться чаще. В эти мгновения она снова чувствовала себя шестнадцатилетней.

И вот, пару лет спустя, девушку посетила юная русалка. Она сказала, что хочет обратиться за помощью к её силам. Девушка выслушала русалку и поняла, что та полюбила человеческого мужчину. Она сказала, что пойдёт на любые жертвы, чтобы тоже стать человеком и жить вместе с ним. С мыслями о молодом рыбаке, девушка посочувствовала положению русалки и превратила её хвост в человеческие ноги. Но она не знала, что мужчина, которого любила русалка, и рыбак, которого любила она, были одним человеком.

Когда они распрощались, русалка сказала: «О чём я думала, влюбившись именно в рыбака? Даже мою мать убил рыбак…» Девушка задумалась. А что если "мать, убитая рыбаком" и была той русалкой, что поймал её отец? Не её ли мясо она съела тогда?

Когда же она узнала, что русалка полюбила того молодого рыбака, то сразу раскаялась в своих действиях. Но она не могла помешать их отношениям. Я съела мясо её матери, поэтому обязана охранять её счастье. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы искупиться, думала она.

И вот молодой рыбак и русалка поженились. Они прожили счастливую жизнь. Казалось, что у них не возникало даже повода для недовольства друг другом. Но судьба всё-таки насмехнулась над ними. Однажды русалка, не в силах больше скрывать это от мужа, призналась в том, что прежде была русалкой, не человеком. И это перелилось в трагедию. Рыбак потерял обоих своих родителей во время бури, когда ещё был юн, а в деревне тогда верили, что бури вызывают своим пением русалки. Поэтому он испытывал к ним сильную неприязнь.

Узнав, что его жена была русалкой, рыбак сбежал, а после бросился в бушующее море. Русалка прыгнула за ним, чтобы спасти его, но, больше не имея хвоста, не смогла вынести его вплавь. К тому времени, когда всполошилась бессмертная девушка, они давно уже утонули. Она долго убивалась и в конце концов решила отгородиться ото всех и жить на дне.

Такова суть легенды о русалке Агохамы.

Но Чигуса дополнила её.

«С тех пор прошло несколько веков, и, ненадолго вновь покинув море, девушка спасла тонущего мальчика. Он чем-то напоминал молодого рыбака, и, имея примерно тот же образ мыслей, почти ежедневно потом приходил на пляж. Тогда-то он и запал девушке в душу. Мальчик полюбил одну девочку, но, чувствуя, что не подходит ей, хранил эти чувства в себе. Я хочу помочь ему, подумала девушка. В этот раз всё сработает. Больше никаких ошибок. Я сделаю так, чтобы его любовь стала взаимной».

❈

«Я выиграл?»

Чигуса кивнула.

«Да, правильно. Ты преодолел все напасти и чудесным образом добился от Хаджикано взаимности. Хотя, видимо, сам ты это ещё не понял».

«О чём ты? — я неосознанно повысил голос. — Разве это может быть правдой? В смысле, ведь Хаджикано…»

Чигуса перебила меня: «Хаджикано не такая тугодумка, как ты думаешь. Она давно уже догадалась, что ты Ёсуке Фукамачи, прикрывающийся именем Юуи Хинохары».

Я был слишком сильно удивлён, чтобы ответить.

«Вспомни вашу недавнюю беседу. Хаджикано сказала тебе в лицо, что всегда тебя любила, а теперь любит только сильнее, — пожала плечами она. — Ты серьёзно этого не понял?»

У меня дрогнули колени и я повалился на землю. Чигусу насмешила моя реакция.

«Ей было удобно притворяться обманутой. Она не решалась признать, что испытывает чувства к Фукамачи, но раз уж ты "Фукамачи в шкуре Хинохары", она могла открыться, не нагружая себя».

Я припомнил все свои разговоры с Хаджикано за последние несколько дней.

Тогда… и тогда… и тогда тоже…

Хаджикано знала, кто я, и всё равно отвечала на мою привязанность?

Я лёг на спину и пробурчал, закрыв лицо руками: «Какой же я был дурак».

«Да, определённо», — согласилась Чигуса.

«То есть, по сути, всё было предопределено с самого начала?»

«Всё верно».

Я убрал руки и спросил: «Тогда почему ты всё ходила вокруг да около? Если ты хотела просто сделать так, чтобы моя любовь была счастливой, тогда зачем убрала моё родимое пятно, зачем появилась передо мной в образе Чигусы?»

«Я хотела, чтобы вы оба испытали множество трудностей. Забрав твою родинку — твоё основное оружие, которым ты вызвал сочувствие у Хаджикано; приняв облик Чигусы Огиэ, чтобы пошатнуть твои чувства; создав ситуацию, где единственным спасением было убийство Хаджикано, я хотела удостовериться, что вы можете это преодолеть».

«…Понятно, — ответил я. — Кстати, в том письме, которое ты отправила, говорилось о "способе выжить нам обоим". Это была ловушка?»

«Да. Хаджикано увидела в тебе Фукамачи лишь потому, что ты постоянно приглядывал за ней эти десять дней. Если бы ты послушался письма и решил найти "женщину из телефона", вы бы слишком мало были вместе, чтобы она смогла понять к этому времени, кем ты на самом деле являешься».

Я уже было принял это, но вдруг появилось новое сомнение: «Но один раз ты соединила телефонные линии, чтобы мы с Хаджикано могли поговорить, верно? Что это было? Простая прихоть?»

Чигуса почесала щёку со сконфуженным видом: «Это вообще не вписывалось в мой план. Я и представить себе не могла, что ты попытаешься выжечь себе лицо. В том смысле, что я к этому не стремилась. Меня это ошеломило, но в то же время восхитило. Я увидела, что ты действительно готов так далеко зайти ради Хаджикано. Чтобы обрубить это безрассудство на корню, я позволила вам поговорить по телефону десять минут. …А, да, у тебя есть пепельница?»

«Нет. Кидай сюда».

Я протянул ей пустую пачку. Она усмехнулась, положила окурок на ладонь и протянула мне. Мгновение спустя он обратился в белую камелию. В отличие от моих фокусов, тут, скорее всего, не было никакого обмана. Чигуса отдала мне цветок, а в глазах у неё читалась насмешка. Я поднёс его к носу и почувствовал слабый сладковатый запах.

«Пожалей Хинохару, — произнёс я, — Огиэ ему очень нравилась».

«Правда, что ли? — Чигуса сложила руки с удивлённым видом. — Но не волнуйся. С рассветом обо мне никто не вспомнит».

«Даже я?»

«Даже ты. Ты не рад?»

«Я всё это время обманывала тебя, разве нет? — примирительно заметила Чигуса. — Я играла эту поддельную "Чигусу Огиэ", улыбаясь про себя и думая: "Если я поступлю вот так, это наверняка поубавит решимость Фукамачи". Ты оправданно можешь злиться на меня».

«…Да, может, так и есть, — я оторвал взгляд от камелии, встал и повернулся к Чигусе, — но даже так мне полюбилось время, которое мы провели вместе. И, думается мне, тебе оно тоже не противно. Разве нет?»

«…Ты бьёшь по самому больному, — сказала она, пытаясь сдерживать эмоции, и ударила меня лбом в грудь. — Ты и правда плохой человек, Фукамачи».

«Кто бы говорил», — ответил я.

Чигуса подняла голову и печально улыбнулась: «Сперва я сблизилась с тобой, просто чтобы проверить твою преданность. Но, спустя полмесяца пребывания Чигусой Огиэ, я поняла, что эта роль мне определённо нравится. Меня поглотила сущность, которую я создала. Она стала частью меня, и я временами даже забывала, кем на самом деле являюсь. Когда я была с тобой, я действительно была "Чигусой Огиэ", забыв о своём прошлом. …Но всё же. Мне не впервые разбивают сердце. Меня подобное не ранит».

Она отстранилась от моей груди, встала на край причала спиной к воде, подняла глаза на ночное небо, а затем снова повернулась ко мне.

«Открою ещё один секрет фокуса из моей коллекции. Начёт родимого пятна, которое я убрала с твоего лица, Фукамачи. По правде говоря, оно и так прошло бы со временем. Я просто слегка ускорила этот процесс. Считай, что ничего не сделала».

Я немного подумал и покачал головой: «Это "слегка ускорила" было очень важно. Если бы у меня всё ещё была родинка на момент воссоединения с Хаджикано, думаю, наши отношения вышли бы более созависимые и деструктивные. Так что спасибо».

«Не стоит благодарности, — улыбнулась Чигуса, зажмурившись. — …Послушай, Фукамачи. Даже когда я уйду, пожалуйста, не расслабляйся. Тебе осталось выполнить твой последний уговор».

«Последний уговор?»

Чигуса прошептала что-то. Когда же я приблизил к ней ухо, чтобы расслышать, что она там говорит, она приподнялась и легонько коснулась губами моей щеки.

Моё удивление вызвало на её лице довольную улыбку, и Чигуса прыгнула с причала. Я рефлекторно попытался схватить её за руку, но не успел вовремя. Мгновением позже я увидел, как она приземлилась на воду. Не в воду, а на неё. И она пошла по ней, как будто над её поверхностью был ещё невидимый сантиметр пола. Я замер в замешательстве, наблюдая за тем, как она удаляется.

Пройдя где-то метров десять, она обернулась.

«До свидания, Фукамачи. У меня никогда не было такого весёлого лета. Моё единственное сожаление развеялось, и теперь я, наконец, смогу найти покой».

Сразу же после этого на меня налетел ветер, настолько сильный, что я не мог не зажмуриться.

Когда же он перестал дуть и я вновь открыл глаза, Чигуса исчезла.

❈

Горизонт окрасился в оранжевый, и я смог различить желтовато-зелёный переход между ним и тёмно-синим небом. Застрекотали утренние цикады, и очертания всего вокруг постепенно стали поясняться. Солнечные лучи прочертили на море белую сияющую дорожку перпендикулярно границе неба и моря. Землю наполнило утреннее спокойствие, и ветерок, который я долго чувствовал на своей коже, наконец успокоился.

Хаджикано, спавшая на моих коленях, открыла глаза. Увидев моё лицо, она улыбнулась: «Как хорошо. Ты ещё здесь». Усевшись, она прильнула ко мне и потёрлась своей щекой о мою, чтобы убедится, что я действительно тут.

«Эй, Хаджикано. Видимо, пока мне умирать не придётся».

«…Правда?»

«Правда. Надеюсь, я смогу остаться здесь».

«На сколько?»

«Ну… на сколько угодно».

«Навсегда?»

«Да, навсегда».

«Ты не лжёшь?»

«Неа. Мне надоело тебе врать, Хаджикано. Поэтому не нужно больше притворяться дурочкой».

Спустя несколько секунд молчания я почувствовал, как её тело внезапно разогрелось в моих руках.

«Ёсуке?» — робко спросила она.

«Ага, — кивнул я, — больше не Хинохара».

Хаджикано подняла голову и вгляделась в моё лицо.

«Добро пожаловать обратно, Ёсуке».

«Да. Я вернулся».

Всё ещё обвивая меня руками, Хаджикано смущённо улыбнулась и закрыла глаза.

И я исполнил "последний уговор", о котором сказала мне Чигуса.

Эпилог

Так и закончилось моё шестнадцатое лето. Сентябрю, видимо, тёплые дни показались неуместными, и осень ворвалась в Минагису, не успели мы и глазом моргнуть.

Хаджикано снова начала ходить в Первую старшую школу Минагисы, и теперь мы, как в младшей школе, возвращались домой вместе. Её потерянные воспоминания не могли вернуться мгновенно, но ей, казалось, было приятно вновь испытать всё заново. Иногда она всё ещё называла меня Хинохарой и потом смотрела на меня виноватым взглядом.

Хаджикано больше не рисовала плачущую родинку. Вместо этого, когда случалось что-то хорошее, она ставила точку посреди щеки.

«А это что за родинка?» — спросил я.

«Улыбающаяся, — ответила она. — Она значит, что я очень счастлива и хочу, чтобы ты это знал, Ёсуке».

«А, ясно».

Я взял у неё фломастер и нарисовал такую же на своей щеке.

Хаджикано понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к классу 1-3. Но она и не торопилась. Она потихоньку обдумывала происходящее и решала, как поступить, только после глубокого осмысления того, что это для неё значит.

Чуть позже мой одноклассник Нагахора начал к ней липнуть. Может, ему было одиноко без Чигусы, пускай у него и не осталось воспоминаний о ней. Каждый раз, когда он заговаривал с Хаджикано, у неё на лице просматривалось беспокойство, и она умоляюще глядела на меня, но, кажется, Нагахора не был ей противен. Однажды, когда его не было поблизости, она сказала: «Разговоры с ним утомляют, но он хороший», — и я согласился с этим.

После летних каникул из Первой старшей Минагисы исчезли все упоминания о Чигусе Огиэ — я всё проверил. В этой школе изначально не было такой ученицы. Никто из одноклассников её не запомнил. Я спросил Хаджикано, но те же чудеса приключились и с её дневником. Чигуса исчезла без следа, но так, что всё имело смысл даже без неё. Я лично ходил к её дому несколькими днями позже, но на его месте оказался пустой участок, поросший сорняками.

Я перерыл всё, что только можно, но, кажется, я остался единственным, кто запомнил Чигусу Огиэ из Первой старшей школы Минагисы. Несомненно, она оставила себя в моей памяти с какой-то целью. И какой бы эта цель ни была, я рад этому.

А, да, на другой день я увидел Хаджикано с Аей. Им обеим было неловко, но, кажется, их сестринские взаимоотношения стали налаживаться. Когда я приходил к ним домой, Ая иногда встречала меня в пижаме. Ей не терпелось узнать, как у меня продвигаются дела с Хаджикано, но я отвечал расплывчато и спрашивал, что там у неё с Масафуми. Выглядело так, словно он был для Аи просто мальчиком на побегушках.

«Он неплохой парень, но, — сделала Ая паузу, — я типа не могу сказать, насколько он вообще серьёзен, поэтому сложно ответить».

Я как-нибудь вскользь скажу ему об этом, подумал я про себя.

Да, ещё я иногда зависал с Хинохарой. Мы не творили тех пакостей, что и в средней школе, зато соревновались в бейсболе в развлекательном центре за коробку сока, ходили в боулинг или наблюдали за тем, как играют другие люди, предсказывая победителя. Просто вместе убивали время за бесполезными занятиями.

В середине октября я решил посмотреть, как поживает настоящая Чигуса Огиэ. Она выглядела и действовала совершенно не так, как женщина из телефона, и была, к счастью или нет, совершенно обычной для девушки её возраста. Мы поговорили где-то час и на этом ограничились. Однако тогда со мной пошёл Хинохара и даже заинтересовался в ней, так что они до сих пор на связи друг с другом. Иногда судьба вытворяет странные фокусы с людьми.

Иногда мы с Хаджикано всё ещё звали Хинохару смотреть на звёзды. С тех пор, как у всех исчезли воспоминания о Чигусе, с его враждебным настроем к Хаджикано, кажется, было покончено. Недавно было решено снести гостиницу Масукава, и нам стало сложно попадать внутрь неё. Поэтому немного погодя мы прочесали город в поисках лучшего места для наблюдения за звёздами.

Я всё ещё неосознанно напрягаюсь, проходя мимо таксофонов. Может быть, однажды, как и той ночью, внезапно послышится телефонный звон, загадочная женщина раскроет тайну, хранимую в моём сердце, и предложит мне пари. Но теперь, если она снова мне позвонит, я, скорее всего, не приму его. Хотя, возможно, и продолжу разговор, охваченный желанием вновь послушать её голос.

И, напоследок.

Не так давно мне позвонила сестра Ядомуры. Та девочка, которая искала призраков в лесу.

Когда я взял трубку, она заговорила с таким возбуждением, что я смог прочувствовать его даже на расстоянии.

«Мистер… я нашла призрака».

Я спросил её, о чём она вообще говорит, а она ответила: «Я держала это в секрете от вас», — и повесила трубку.

Я надеюсь вскоре выслушать её историю.

[[image:/storage/reader-images/9470f027d0f9d4fe9197c47f8290471c0f7f45ec.jpg]]

Послесловие

Недавно я начеркал небольшой набросок на тему неологизма "комплекс лета" и обнаружил, что она получила поразительно сильный отклик. В этом мире есть люди, которым кажется, что у них никогда не было "правильного лета", и они каждый раз, когда видят что-то, напоминающее о лете, впадают в уныние, осознавая разрыв между летом, которое пережили они, и тем самым "правильным летом". Для удобства я назвал эту особенность "комплексом лета", однако словосочетание "правильное лето", которое я смутно ненароком употребил, запало в сердца некоторых людей. Я считаю, что бо́льшее одобрение в любом случае получила бы именно мысль о "правильном лете", чем о "правильной весне", "правильной осени" или "правильной зиме".

Правильное лето. Никто не внушал вам, в чём заключается его правильность, но она существует в вашем мозге, словно воспоминания из прошлой жизни, словно общий эскиз, вызывающий своеобразную ностальгию. Чем чётче вы его видите, чем яснее осознаёте, тем сильнее удаляется ваше лето от "правильного", тем интенсивнее ваш комплекс лета. Более того, этот идеал существует только в вашей голове. Развею тайну: "правильное лето" — это совокупность всех бесчисленных "если бы", о которых вы только задумывались в своей жизни. Пытаясь воссоздать такое лето, ну, вы словно играете в игру, в которой с самого начала предрешено, что вы проиграете. Если приводить сравнение, то вы как будто влюбились в девушку, которая существует только в ваших мечтах. Мучиться из-за несуществующей "правильности" несколько странно. Но какой бы дурацкой она ни казалась в вашей голове, как только вы подумаете: «Интересно, а кто-нибудь переживал такое лето?» — она тут же приобретает свой вес в реальном мире.

У меня тоже существует свой идеал "правильного лета", и он просто-напросто наводил бардак в моей голове, когда мне было лет 14. Возможно, я написал эту летнюю историю, чтобы воспроизвести своё "правильное лето" хотя бы в виде новеллы. Когда вы находите верные названия для ваших чувств, ваше настроение незаметно улучшается. Я надеюсь, что, рассказав о своём идеале лета, почувствую облегчение.

— Сугару Мияки.