Линь Чаоян, обычный офисный работник, у которого из-за бесконечной запарки не было времени даже на личную жизнь, угодил в прошлое. Там он взял в жёны Тао Юйшу, которая считалась первой красавицей среди городской молодёжи, отправленной в деревню на перевоспитание.
Он думал, что ему досталась красавица-жена, но стоило ей поступить в университет, как она прервала с ним всякое общение.
Родные страдали от пересудов, а сам Линь Чаоян не переживал ни капли. Наступала эпоха реформ и открытости — надо было действовать, а не тратить время на какую-то студентку.
Он собирался несколько лет поработать, скопить денег и залечь на дно, живя в своё удовольствие, — так он хотел отыграться за прошлую жизнь, где вкалывал без передышки, так и не узнав, что такое свобода.
Но не успел он приступить к плану, как жена, пропавшая полгода назад, вдруг появилась в производственной бригаде.
— Чаоян, поедем со мной в Яньцзин! — заявила она.
Он не успел даже начать своё дело, как уже оказался на шее у жены.
И что ему, с его школьным образованием, делать в городе?
Тесть предложил:
— Устройся пока библиотекарем в Яньцзинский университет.
Линь Чаоян решил, что наконец заживёт жизнью, о которой мечтает любой мужчина. Но не тут-то было: тихая и покладистая жена оказалась настоящим «королём инволюции».
Мало того что она сама себя изводила — она решила втянуть в эту гонку и его.
Ради спокойствия в семье Линь Чаояну пришлось притворяться интеллектуалом.
В последние пару дней я заметил, что некоторые читатели переживают, почему же главный герой не участвует в гаокао. Отвечу здесь всем сразу.
Начнем с законодательного аспекта. В номере «Жэньминь жибао» от 22 октября 1977 года было опубликовано интервью с ответственным лицом из Министерства образования, где четко сказано: от кандидатов требуется уровень образования выпускника средней школы или эквивалентный ему. Исключение составляли лишь «старые три выпуска» старшеклассников (1966, 1967 и 1968 годов), которым разрешалось сдавать экзамен, несмотря на возраст.
Конечно, проверка документов в те времена была весьма условной, и на практике подать заявку мог любой, чьи исходные данные не были совсем уж безнадежными.
Однако мой замысел для героя таков: он хочет снять сливки с эпохи и залечь на дно, ведя жизнь «соленой рыбы». В прошлой жизни он уже получил университетское образование, и еще четыре года за партой для него не имеют никакого смысла. Именно поэтому он решил не участвовать в гаокао, а ссылка на то, что с дипломом средней школы первой ступени его не допустят – лишь удобная отговорка, чтобы бить баклуши. Формально он придерживается официальных правил и не лезет на рожон.
Сперва я даже думал прописать ему образование в объеме начальной школы, но для человека, вступающего на литературный путь, это выглядело бы натянуто. Да, многие знаменитости окончили лишь начальную школу, но им удалось вырваться из своей среды – как, например, упомянутому в книге профессору Цзинь Кэму, который получил возможность заниматься самообразованием, лишь попав в библиотеку.
А если человек с начальным образованием, не вылезая из глухой деревни, вдруг начнет рассуждать с образованной молодежью о Кафке, Флобере или Дюма-отце – это вызовет когнитивный диссонанс.
К тому же мне нужен был «якорь» для чувств героини к главному герою. Это не просто благодарность за спасение, а родство душ на почве любви к литературе. В сегодняшней главе этот вопрос как раз поднимается, так что я решил прояснить этот момент.
В первой главе уместился целый год жизни героя после перемещения, и я не мог расписать все в деталях, но большинство вещей, о которых вы задумываетесь, я учел. Это сетевая литература, здесь на первом месте стоит легкость слога и динамика сюжета, поэтому многие подробности опускаются. Прошу внимательных читателей не судить слишком строго.
И еще: пока книга в статусе новинки, нужно ждать рекомендаций, так что быстро выкладывать главы не получается. Пока по две главы в девять утра ежедневно, плюс, может быть, пара дополнительных глав в неделю. После официального старта продаж обязательно будет «взрывной» выпуск глав. Пожалуйста, не откладывайте чтение «на потом» – сейчас на «Цидянь» статистика дочитываний решает всё. Надеюсь на ваше понимание и поддержку.
— Послушай, а девчонка эта, Тао Юйшу, так и не вернулась?
— Да какое там «вернулась»! Говорят, уже полгода ни весточки. Я же сразу сказала: она городская, из образованной молодежи, красотка писаная, да еще в столичный вуз в Пекине поступила. Станет она с этим Чаояном возиться?
— Эрчунь-то наш, вечно он всё высчитывал! Всю жизнь в расчетах провел, и что в итоге? Родного сына подставил.
— У Тао Юйшу семья-то из ученых, говорят, отец у неё в университете профессор. Эрчунь всё надеялся породу в роду Линей улучшить, а вышло – и невестку потерял, и сына опозорил!
— Хе-хе! Каждому свое на роду написано. Не пытайся судьбу переспорить, всё без толку!
— …
Старая акация, обычное украшение северных деревень, выглядела в этом краю настоящим патриархом среди деревьев. В разгар лета её густая крона, залитая солнцем, отбрасывала на землю широкую тень, под которой несколько просто одетых женщин средних лет занимались делами, перемывая косточки односельчанам.
Сегодня в центре их внимания оказался Линь Эрчунь, староста производственной бригады деревни Сяоянтунь, и его сын Линь Чаоян. Впрочем, эта тема оставалась излюбленной для деревенских кумушек последние полгода.
В этот момент мимо проходила женщина лет пятидесяти. Кожа её, грубая от многолетнего труда, была испещрена глубокими морщинами. Тонкие губы выдавали в ней особу, острую на язык.
Завидев её, голоса под акацией притихли. Женщины провожали её взглядами, явно выжидая, пока она отойдет подальше.
Чжан Гуйцинь не замедлила шага. Она прекрасно понимала, о чем судачат эти старые сплетницы – конечно же, о её семье.
Раньше, прознай она, что кто-то полощет её имя за спиной, она бы полдня под их забором костерила их на чем свет стоит. За двадцать с лишним лет замужеством за Линь Эрчунем она привыкла верховодить в деревне, но сейчас у неё на это не было сил.
Миновав акацию, Чжан Гуйцинь даже не взглянула на соседок. Она шла, высоко подняв голову.
Но эта горделивая осанка в глазах женщин выглядела скорее как попытка поскорее скрыться с позором.
— И чего нос задирает?
— Да какой там нос, совесть у неё нечиста, вот и всё.
Из-под дерева донесся взрыв бесцеремонного смеха.
Проходивший мимо молодой человек, вечно куда-то спешащий, не выдержал этих пересудов:
— Трындите и трындите целыми днями! Языки у вас как расстегнутые ремни – ни минуты покоя, а?
Одна из женщин, круглолицая и дородная, тут же огрызнулась:
— Грязнуля! Щенок невоспитанный, как ты с матерью разговариваешь? Вот скажу отцу, он тебе шкуру-то ремнем спустит!
— Тетушка Сы, вы батю моего не ищите, вы лучше гляньте, куда это дядя Сы подевался?
Круглолицая осеклась. Ей стало не до перепалки:
— Разве он не в поле?
— Ну, я его там не видел!
Женщина тут же всполошилась и, бормоча проклятья, вскочила с места:
— Ах он кобель паршивый! Опять, поди, к Шэну Шестому в коммуну за картами подался!
Она в спешке умчалась разыскивать мужа-игрока. С уходом главной заводилы атмосфера под деревом заметно поостыла.
Грязнуля, одной фразой спровадивший болтушку, не скрывал довольной ухмылки. Он развернулся и пошел своей дорогой.
Догнав Чжан Гуйцинь, он спросил:
— Тётушка, а Чаоян ваш дома?
— Нет. С утра ушел, в школе его поищи.
— Только что оттуда, нет его.
— Тогда не знаю, — Чжан Гуйцинь была не в духе и, не желая продолжать разговор, зашагала к дому.
— Всезнайка!
— Всезнайка!
Дребезжащий голос Грязнули разносился по всей деревне, но так и не потревожил молодого человека, который безмятежно растянулся на вершине скирды, принимая солнечные ванны.
Скирда из кукурузных стеблей высотой более двух метров была сложена аккуратно, словно солдатская койка в казарме.
Линь Чаоян лежал, закинув руки за голову и зажав в зубах травинку, которой время от времени выписывал в воздухе круги. Он лежал нога на ногу, глядя на проплывающие в небе облака, и на душе у него было легко как никогда.
Переродился!
Пожалуй, это был самый крупный выигрыш в лотерею за обе его жизни.
В прошлой жизни он уже перешагнул тридцатилетний рубеж. И хотя он внезапно вернулся в прошлое, в его сердце не было ни капли сожаления. Будь ты хоть трижды богат и наделен безграничной властью – кто откажется от искушения прожить жизнь заново?
Оказавшись в теле юноши с тем же именем, он чувствовал, как внутри него бурлит бесконечная энергия и жажда жизни. Бескрайнее синее небо перед глазами казалось метафорой его будущего пути. Это был его личный золотой век.
Что может быть прекраснее?
Незаметно пролетел целый год с тех пор, как он попал в семидесятые. Время бежит быстро!
Сейчас стоял август, у всех школьников и студентов были каникулы, так что у него, сельского учителя, работы не было – хочешь не хочешь, а надо идти в поле.
Сегодня работы в бригаде было немного. С утра по громкоговорителю объявили, что вечером будут крутить кино, и у колхозников работа из рук валилась – все ждали вечернего сеанса.
В последние годы дисциплина в бригадах расшаталась, трудовой энтузиазм угас, и Линь Чаоян, улучив момент, залез на уединенную скирду, чтобы поразмышлять о жизни.
До декабря, когда состоится исторический Третий пленум ЦК одиннадцатого созыва, оставалось всего четыре месяца. При мысли о том, какая лавина перемен вот-вот обрушится на страну, сердце Чаояна наполнялось гордостью и предвкушением.
Впрочем, теплое солнце быстро усыпило его амбиции.
«Приступы энтузиазма на фоне хронического желания плыть по течению» – так жило большинство людей в ту эпоху, из которой он прибыл.
В прошлой жизни Линь Чаоян был типичным офисным работником. Двенадцать лет он пахал как проклятый, с трудом поступил в престижный вуз, а выйдя из него, обнаружил, что магистров пруд пруди, а бакалавры ценятся меньше бродячих собак. Разбогатеть честным трудом было труднее, чем взойти на небо.
За десять лет упорства он дослужился до руководителя среднего звена. Ради показателей он приходил раньше всех и уходил позже всех, лебезил перед клиентами, подхалимничал перед начальством – у него не оставалось времени даже на свидания.
А в итоге с горечью осознал: тот, кто пашет, проигрывает тому, кто красиво говорит, а тот, кто красиво говорит – тому, у кого есть связи. Его карьерный потолок был предопределен с самого начала, и никакое усердие не могло этого изменить.
К среднему возрасту он прозрел. Хотел было стать «старым тертым калачом» и просто досиживать до пенсии, но не тут-то было: страна процветала, отрасль росла, а его самого выставили на мороз под сокращение.
А ведь когда-то в университете он был настоящим гуманитарием, душой компании, окруженным девушками!
Но жизнь в социуме шаг за шагом превращала его в того, кого он когда-то презирал больше всего.
Линь Чаоян выплюнул травинку. Его взгляд, казалось, пронзил пространство, видя перед собой бесконечных «гуру стартапов» и «технологических гигантов», вещающих в объективы камер.
— Работать на дядю? Тьфу! Псам такую жизнь!
За год после перемещения Чаоян всё для себя решил. Как только начнется политика открытости, он, пользуясь знанием будущего, сколотит стартовый капитал, найдет себе толковых замов, которые будут на него пахать, а сам заляжет на дно и станет той самой «соленой рыбой».
Всю прошлую жизнь он был работягой, пахал в офисе как вол, терпел капризы клиентов и самодурство боссов, подтирал хвосты за безалаберными подчиненными из «поколения зумеров». Возвращался в пустую квартиру, а по праздникам выслушивал нотации родственников о том, что пора бы и жениться.
И вот, когда судьба выдала ему счастливый билет, неужели он не воспользуется шансом пожить в свое удовольствие?
Если в этой жизни он не станет ленивым бездельником, то он просто оскорбит небеса!
И это он еще попал в тело простого сельского парня. Очутись он в семье высокопоставленных чиновников, вообще бы горя не знал – пара нужных подписей, подставное лицо, и почивай на лаврах.
Мысли скакали в голове, и вдруг перед глазами всплыло яркое, чистое лицо.
«Интересно, как там моя маленькая женушка из образованной молодежи?»
Мысль промелькнула и исчезла, оставив на губах Линь Чаояна скептическую ухмылку.
Девушка, поступившая в университет – это как хаски, сорвавшаяся с поводка. Кто ж верит, что она вернется?
Пока он в душе посмеивался над своей наивностью, до него долетел крик:
— Всезнайка!
Грубый голос заставил Линь Чаояна приподняться на локтях.
Спустя мгновение топот стал громче, пробуждая в Чаояне чувство сопричастности к этой эпохе.
Сквозь облако пыли, словно черный вихрь, к скирде несся человек. Здоровяк ростом под метр восемьдесят, крепкий как бык. Лицо квадратное, стрижка «ежик» придает суровости, но всё портит легкое косоглазие, из-за чего весь грозный вид идет прахом.
— Чего орешь? — Прикрикнул Чаоян.
Грязнуля подбежал к скирде и, задрав голову, возбужденно выпалил:
— Всезнайка, угадай, кого я в коммуне видел!
Линь Чаоян снова повалился на спину. Его голос звучал лениво:
— Хватит загадок. Говори, если есть что, а нет – проваливай.
Грязнуля, видя такое безразличие, тоже поостыл:
— Правда не хочешь знать?
— Не хочу, — буркнул Линь Чаоян с полузакрытыми глазами, но тут же вспомнил:
— А газеты мои где?
Грязнуля сегодня ездил в коммуну, и Чаоян просил его заглянуть на почту. Грязнуля вернулся, но руки у него были пусты. Чаоян тут же нахмурился.
Грязнуля возмущенно всплеснул руками:
— Да какое сейчас время, а ты всё о своих газетах!
— Ты ни черта не смыслишь! — Огрызнулся Чаоян.
То, что Линь Чаоян переродился – факт, но в прошлой жизни он не застал начало эпохи реформ. Всё, что он знал о том времени из книг и фильмов, было поверхностным.
Поэтому последние полгода он упорно читал прессу и не пропускал ни одной трансляции из деревенского репродуктора. Он впитывал реальность, которая должна была стать фундаментом его будущего успеха.
Знание будущего плюс глубокое понимание текущей политики – когда придет время «выйти в свет», он будет непобедим.
Чаоян уже собирался прочитать Грязнуле нотацию, но тот выпалил раньше:
— Я видел Тао Юйшу!
Слова Чаояна застряли в горле. Он замер, словно больной простатитом перед писсуаром: порыв был, а на выходе – лишь обрывки фраз:
— Она… она как… вернулась?
Всё это время Линь Чаоян считал себя временным гостем в этом теле. У него – великое будущее, у неё – своя дорога, и он не собирался эгоистично портить ей жизнь. Раз уж отпустил, то надо делать это красиво.
Но услышав имя «Тао Юйшу», он не смог сдержать предательского удара сердца.
Грязнуля, заметив реакцию друга, самодовольно ухмыльнулся. На его лице так и читалось: «Ну что, доломался?»
— А чего тут спрашивать? За тобой приехала. Вы же как-никак муж и жена по закону, — ответил Грязнуля.
«По закону-то по закону, да только пушка моя ни разу не стреляла», – добавил про себя Линь Чаоян.
Тао Юйшу прибыла в Сяоянтунь в 1972 году. Стоило ей появиться, как её нежная и яркая красота ошеломила всю деревню и коммуну.
Меньше чем за месяц слава о ней разлетелась по окрестным деревням и уездам. Толпы парней стекались к лагерю образованной молодежи, чтобы хоть мельком взглянуть на красавицу. На этой почве не раз случались драки из-за ревности.
В те непростые семидесятые сочетание «одинокая», «красивая» и «городская девчонка» казалось гарантией того, что жизнь Тао Юйшу в деревне будет полна лишений и бед.
Но, ко всеобщему удивлению, если не считать редких выходок влюбленных юнцов, жизнь Тао Юйшу на направлении в деревню была необычайно спокойной.
Причиной тому был её собственный характер. Дочь интеллигентов, она вовсе не была белоручкой и всегда работала на совесть, не отставая от других.
Она оставалась холодна к ухаживаниям сельских и городских кавалеров. Обладая твердой волей, она строго хранила свое достоинство.
Линь Чаоян был единственным сыном Линь Эрчуня, старосты бригады. Когда-то у него был старший брат, но он умер во младенчестве.
Поэтому Эрчунь с женой души не чаяли в Чаояне. Конечно, в те времена баловать материально было трудно, так что любовь была скорее духовной.
Опека родителей помогла Чаояну избежать многих тягот. После школы отец пристроил его учителем в деревенскую начальную школу.
Работа учителем в деревне считалась пределом мечтаний для молодежи – выше было только поступление в вуз, работа на заводе или служба в армии.
То, что Чаоян получил это место, нельзя было назвать чистым кумовством – в конце концов, его диплом средней школы первой ступени был потолком образованности в Сяоянтуне.
Образование не ахти какое, но для деревни тех лет – редкость.
Будучи учителем, Линь Чаоян получал полные десять трудодней просто за уроки – по сравнению с обычными колхозниками, это была синекура.
Правда, на каникулах ему приходилось работать в поле наравне со всеми. Именно там он и сошелся с молодежью из города.
Чаоян был в расцвете лет, а Тао Юйшу – красавица, умница, из хорошей семьи. Разумеется, она стала пределом его мечтаний, но долгое время это была лишь безответная любовь.
Пока Линь Эрчунь не просек, что творится в душе сына.
Сын сохнет по Тао Юйшу. Если они поженятся, это станет отличным подспорьем на будущее – глядишь, и выберется парень из деревни, прославит род Линей.
К тому же Тао Юйшу приехала в деревню в семьдесят втором и была на три года старше Чаояна. Как говорится, «жена на три года старше – золотой слиток в доме». Женщины созревают раньше, а раз она постарше, значит, после свадьбы будет мужа беречь.
К тому же за четыре года за Тао Юйшу не водилось никаких интрижек.
Внешность, характер, манеры, семья – придраться было не к чему.
Задумай Линь Эрчунь сосватать такую невесту для сына в открытую, его бы засмеяли – мол, жаба захотела лебедятины.
Но он свято верил в слова вождя: «В мире нет ничего невозможного, если взяться за дело всерьез».
Чтобы свести Чаояна и Юйшу, он не побоялся временно снять сына с учительской должности и отправить в поле. При распределении работ он «случайно» всегда ставил их в одну пару.
Так прошло полгода. Эрчунь решил, что пора переходить к решительным действиям.
Но не успел он и глазом моргнуть, как Линь Чаоян спутал все карты своим героическим поступком.
Во время коллективных работ Чаоян бросился спасать Тао Юйшу, сорвавшуюся с крутого склона, и сам получил тяжелые травмы, потеряв много крови.
Именно из-за этих ран прежний Линь Чаоян испустил дух, а его место заняла душа офисного раба из будущего.
Обновленный Линь Чаоян пришел в себя и первым делом увидел заплаканную, трогательную до глубины души Тао Юйшу.
У Чаояна из будущего за плечами был лишь один неудачный студенческий роман, а после – бесконечные переработки. Когда на него обрушилась такая нежность, он без лишних вопросов принял всё наследство прежнего владельца тела.
Раз Чаоян спас ей жизнь, Тао Юйшу была преисполнена благодарности. Пока он валялся в постели, она не отходила от него ни на шаг, и их чувства вспыхнули с небывалой силой.
Как только Чаоян окреп, Линь Эрчунь тут же посватался к Тао Юйшу от имени сына.
Поколебавшись, Юйшу призналась Чаояну, что недавно получила письмо от отца.
Семья Тао сильно пострадала в прошлые годы из-за своего происхождения. Родители и братья были разбросаны по всей стране, и лишь младшая сестра по милости властей жила у родственников в Пекине.
После падения «Банды четырех» Тао Юйшу знала, что скоро наступят добрые времена, но не ожидала, что так скоро.
Отец писал, что они с матерью полностью реабилитированы, их восстанавливают на прежней работе в Пекине, а за все прошлые годы выплатят компенсацию.
Такая новость заставила Юйшу плакать от счастья, но главное было впереди.
Отец намекнул, что наверху обсуждают восстановление гаокао, и указ может выйти со дня на день. Он наказывал дочери во что бы то ни стало использовать этот шанс и вернуться в Пекин через экзамены.
Когда-то эта молодежь ехала в деревню с мечтами пустить корни на окраинах, но годы тяжкого труда вытравили из них весь запал.
В последние два года многие только и думали, как бы вернуться в город. Дети военных уходили в армию по блату, умники тайком зубрили учебники и налаживали связи, чтобы получить рекомендацию в университет для рабочих, крестьян и солдат…
Пока все суетились, Тао Юйшу оставалась спокойной – она понимала, что с её анкетой путь домой закрыт. Письмо отца подарило ей надежду.
Линь Чаоян хоть и не был знатоком амурных дел, в прошлой жизни насмотрелся на расставания. Если человек стремится к лучшему будущему, он не станет его держать. Напротив, он зауважал Юйшу за честность – в те времена ради возвращения в город люди шли на любые низости.
21 октября 1977 года деревенский репродуктор разразился новостями Центрального радио. Прозвучала весть, всколыхнувшая страну:
В государстве восстанавливается гаокао!
Линь Чаоян специально раздобыл для Юйшу комплект учебников по математике, физике и химии, а также гору материалов для подготовки. Его забота растрогала Юйшу до глубины души, но вызвала бурю негодования у родителей Чаояна.
Раз Юйшу собралась в университет, значит, свадьбе конец! А их дурачок-сын сам же ей и помогает – видать, боится, что невеста недостаточно быстро сбежит!
Два месяца пролетели как один миг, и в декабре Тао Юйшу вошла в экзаменационный зал.
В начале февраля, еще до конца Праздника фонарей, почтальон принес извещение.
Она поступила в Пекинский педагогический университет!
Новость облетела весь уезд. В этом году из всего района в вузы поступили четверо, и Тао Юйшу была единственной, кто попал в престижное столичное заведение.
Учеба означала неизбежный отъезд.
Но кто знает, что творилось у неё в голове – перед самым отъездом она настояла на регистрации брака с Линь Чаояном.
Чаоян телом был в семидесятых, а мозгами – в девяностых. Он не мешал девушке строить карьеру, но что за странный маневр со штампом в паспорте перед расставанием? Ты уедешь вся такая свободная, а я тут останусь разведенкой?
Он подозревал, что Юйшу действует на эмоциях. Ей-то что, а ему это могло испортить репутацию на полжизни. Чаоян наотрез отказался.
Этим он довел Юйшу до белого каления. Она в слезах жаловалась Линь Эрчуню и его жене на «бессердечного» Чаояна.
Старики опешили. Обычно бывает наоборот: невестка из городских хочет сбежать, а семья её удерживает. А в доме Линей всё шиворот-навыворот!
Когда Чаоян объяснил отцу свои опасения, Линь Эрчунь призадумался. Действительно, риск есть.
Поразмыслив, Эрчунь нашел выход.
Он староста, справку о браке выпишет сам. Пройдут медосмотр, а потом он через знакомых в коммуне по-тихому всё оформит. Никто и не узнает, свадьбу играть не будем. Если Юйшу в городе передумает и подаст на развод – в деревне никто и не догадается, что парень уже был женат.
На этот хитроумный план отца Линь Чаоян лишь хмыкнул: «Старик совсем помешался на идее „улучшения породы“!»
Но у Тао Юйшу была мощная поддержка, и протесты Чаояна никто не слушал.
20 февраля 1978 года товарищ Линь Чаоян стал обладателем свидетельства о браке и официально перешел в статус женатого человека.
До его двадцатилетия – законного брачного возраста – оставалось еще 349 дней.
С точки зрения юриспруденции, госпожа Тао Юйшу была настоящей преступницей.
Впрочем, такие вольности и двадцать лет спустя в деревнях были обычным делом.
Получив свидетельство, Линь Чаоян решил, что раз уж он муж, то грех не воспользоваться своими правами. Но не успел он и глазом моргнуть, как Тао Юйшу, подхватив чемоданы, умчалась на вокзал – занятия в Яньшида начинались уже 22 февраля.
«Ну и свадьба – одна досада!» – думал он.
Чувствуя себя обманутым девчонкой из прошлого, Линь Чаоян на прощание прямо на перроне закатил такой скандально-страстный французский поцелуй, что у прохожих глаза на лоб полезли. А после, не обращая внимания на шокированные взгляды, помахал свидетельством о браке:
— Чего уставились? Законные супруги!
Люди, глядя на красавицу Юйшу и на развязного Чаояна, лишь качали головами:
— Срамота!
— Такая роза – и в навозе!
После поцелуя Чаояну полегчало. Он хотел было небрежно бросить «прощай», но Юйшу вдруг крепко обняла его и разрыдалась:
— Жди меня!
В кино после таких слов герои обычно расстаются навеки, так что Чаоян был морально готов к тому, что жена не вернется.
Как бы то ни было, Тао Юйшу уехала. Погрустив пару дней, Линь Чаоян вернулся к своему беззаботному состоянию: учил детей, пахал землю, читал газеты и тренировался «плавать по-собачьи», готовясь к грядущим штормам эпохи.
Время шло, а от Юйшу за несколько месяцев не пришло ни строчки. Чаоян не удивился – женщины порой забывают старые привязанности быстрее, чем мужчины успевают застегнуть штаны.
В деревне, конечно, вовсю злословили. «Жаба лебедятины захотела», «хотел запрыгнуть повыше, да больно шмякнулся»…
Сплетни не утихали, грозя стать вечным клеймом на репутации Чаояна.
Самому Чаояну было плевать, но Линь Эрчунь с женой извелись. Они всегда были уважаемыми людьми, а теперь лишний раз на улицу носа не казали.
Очнувшись от воспоминаний, Линь Чаоян строго сказал Грязнуле:
— Не болтай лишнего!
О том, что они расписались, в деревне не знали. Узнай соседи – масштаб позора вырос бы в разы. Ему-то всё равно, а старики могут и не снести.
Грязнуля подмигнул:
— Не дрейфь, у меня язык за зубами!
Линь Чаоян кивнул. Пожалуй, это было единственное достоинство Грязнули.
Ловким прыжком Чаоян спрыгнул со скирды и зашагал прочь.
— Эй, ты куда? — Крикнул Грязнуля вслед.
— Проголодался! Пойду поем! — Отозвался Чаоян, не оборачиваясь.
Грязнуля посмотрел на солнце. Интересно, это у него обед или уже ужин?
— Слушай, отец, девчонка-то точно не вернется. Что делать будем?
Чжан Гуйцинь вернулась домой сама не своя. Села на кан, посидела, подумала – и с каждой минутой злость в ней только росла.
Голос её, грубый и резкий, выдавал натуру твердую и сварливую, но сейчас в нем сквозила не только ярость, но и горькое бессилие.
— Эх… — из внешней комнаты донесся тяжелый вздох. Лишь звук выходящего воздуха, но такой отчетливый, что резал слух.
— А что сделаешь? — Голос Линь Эрчуня, сидевшего на стуле, был сухим. Он тоже злился, только неясно было – на жену или на ту самую «девчонку».
В доме повисло долгое молчание. Клубился дым: щепотки табака в трубке мужчине хватало лишь на пару затяжек.
— Как там в сказах говорят? «Сердце книжника – камень черствый». Не послушал бы ты своих фантазий, не втемяшилось бы тебе найти сыну столичную девку – не сидели бы сейчас в такой луже, — не выдержала Гуйцинь.
— Всё я виноват, всё я! — Огрызнулся Эрчунь. В его голосе сквозило отчаяние пополам с сарказмом. — А что же ты её не одернула, когда она тебя «мамой» звать начала?
Чжан Гуйцинь захлопнула рот, не найдя что ответить, но тут же перевела тему:
— Рисуешь тигра – шкуру видишь, а нутро не разглядишь. Казалась такой скромницей, а как в университет поступила – и след простыл!
— Не верю я, что она нашего Чаояна бросит и горя знать не будет! Прижмет – поеду к ней в институт, такой скандал закачу! Если бы не наш сын, где бы она была со своим университетом? Кости бы уже в овраге гнили!
Видя, что жену заносит, Эрчунь прикрикнул:
— Помолчи уже!
Он с силой хлопнул трубкой по столу:
— Хватит нести околесицу. И так тошно, а ты еще масло в огонь подливаешь!
Слово Линь Эрчуня в доме было законом. Гуйцинь замолчала, но продолжала под нос бормотать проклятья.
Её нытье действовало Эрчуню на нервы. Он заткнул трубку за пояс и вышел на улицу.
Во дворе он схватил лопату, решив выполоть сорняки на огороде, чтобы хоть как-то отвлечься. Стоило ему выйти, как приглушенная ругань из дома стала громче.
— Эрчунь, трудишься?
Мимо забора проходил сосед. Увидев хозяина во дворе, он решил завязать разговор.
Боясь, что сосед услышит причитания жены, Эрчунь громко крикнул в ответ:
— Да вот, решил огород в порядок привести, время есть. А ты куда?
— В лавку, за соевым соусом!
Проводив соседа взглядом, Линь Эрчунь присел на корточки и принялся остервенело махать лопаткой. Со стороны казалось, что он весь в работе, но на душе у него скребли кошки.
А под старой акацией кумушки всё никак не могли угомониться. Разговор, сделав круг, снова вернулся к Линь Чаояну и его городской зазнобе Тао Юйшу.
— Теперь, как Юйшу уехала, Чаояну-то девку найти будет ох как непросто!
— Да дурак он, я вам говорю. Другие бы такую невесту за забором держали, чтоб не сбежала, а этот – и денег ей дал, и учебники нашел, разве что пинком под зад не ускорил, лишь бы она быстрее укатила.
— Любовь, видать! Говорят же – не бери в жены красавицу. Глядите – еще не поженились, а она из него уже веревки вила.
— Да не пара он ей, что тут толковать. А теперь, как она студенткой стала – и подавно.
— …
Женщины вошли в раж, смакуя подробности чужой жизни.
— Эй, глядите! — Вдруг воскликнула одна, указывая на дорогу у въезда в деревню. Её голос дрожал от удивления.
Все обернулись. Вдалеке показалась женская фигура в ярко-красном платье. Женщина с трудом тащила две тяжелые сумки, направляясь в их сторону.
— Ой батюшки! Это чья же такая нафуфыренная? Вырядилась как городская вертихвостка.
— Ишь, выпендривается! Чья такая?
Пока бабы судачили, незнакомка подходила всё ближе. Кто-то из присутствующих начал узнавать знакомые черты.
— Матерь божья, да это ж Тао Юйшу! — Ахнула одна.
— Кто? Юйшу? — Остальные вытянули шеи, силясь разглядеть идущую.
— Да ну? Дай-ка гляну!
— И впрямь она.
Когда сомнений не осталось, любопытство пересилило лень. Женщины побросали свои дела и ринулись навстречу.
— Ой, Юйшу! Доченька, неужто ты!
Её окружили деревенские тетки лет пятидесяти. По отношению к Чаояну Юйшу должна была называть их тетушками, а некоторых и того выше.
Тао Юйшу, не выпуская сумок, с улыбкой поздоровалась с каждой.
— Ну-ка, ну-ка, дай помогу донести!
Женщины бесцеремонно подхватили поклажу Юйшу. Языки у них не умолкали – вопросы сыпались один за другим, без всякого стеснения.
Юйшу была рада, что ноша стала легче. На одни вопросы она отвечала вежливо, другие пропускала мимо ушей.
Женщинам было всё равно. Они вызвались помочь только ради того, чтобы первыми узнать новости, забыв даже про свои вещи под деревом.
Процессия двигалась к дому Линь Эрчуня. По пути им попадались другие колхозники, и каждый застывал в изумлении. В те времена молодежь, уехав в город или поступив в институт, часто исчезала навсегда.
А Тао Юйшу вернулась!
Каждый встречный молча пристраивался к толпе. Так они и дошли до ворот дома старосты.
Линь Эрчунь, низко склонившись, возился в грядках. Услышав шум у калитки, он нехотя поднял голову.
Перед ним стояла высокая, статная девушка с ярким, открытым лицом. На ней было красное платье в цветочек из дакроновой ткани, а на ногах – белоснежные парусиновые кеды. Выглядела она невероятно модно и по-столичному.
Такая внешность и наряд в северокитайской деревне семидесятых годов резали глаз своей неуместностью. Линь Эрчунь даже прикрыл глаза ладонью от яркого солнца.
— Папа, вы это чем тут заняты?
Голос был мягким, с характерным пекинским выговором. Слово «папа» прозвучало так естественно и тепло, будто она называла его так всю жизнь. Вся горечь в душе Линь Эрчуня мигом испарилась.
Он ошарашенно поднялся с колен:
— Юй… Юйшу! Ты как здесь? Ты чего вернулась-то?
Тао Юйшу с улыбкой ответила:
— Так каникулы начались. Как же я могла домой не приехать?
Эрчунь не нашелся что сказать. И правда – она ведь их невестка, вполне естественно вернуться домой на каникулы.
— Да нет, я к тому… что ж ты письма не написала, не предупредила?
От неожиданной радости Линь Эрчунь начал заикаться. Больше всего его поразило то, что она назвала его «папой» при всех свидетелях.
Но тут же до него дошло.
Перед отъездом Юйшу и Чаоян расписались. То, что она зовет их с женой «папой» и «мамой» – дело семейное, в деревне об этом никто не знал. Полгода от неё не было вестей, и вот теперь, назвав его «папой» на глазах у всей округи, она возвращала семье Линь былое уважение.
Хитрый Эрчунь вмиг всё сообразил, и улыбка на его лице стала еще шире.
Но если Эрчунь быстро пришел в себя, то толпа любопытных была просто в шоке. От этого «папа» у многих в голове словно предохранители перегорели.
«Папа»?
Раньше же «дядюшкой» звала!
Когда это они перешли на «папу»?
Чаоян и Тао Юйшу поженились? А почему никто не знает?
Вопросы роились в головах односельчан, которые застыли с выжидающими лицами, жаждя подробностей.
Видя, как Эрчунь и Юйшу любезно беседуют, кто-то из толпы не выдержал:
— Почтенный Эрчунь, а что это она тебя «папой» кличет? Когда успели-то?
Линь Эрчунь, чувствуя, как с плеч свалился груз позора, громко ответил:
— А я что, обязан перед вами отчитываться? Глядите, какие любопытные нашлись!
Этими словами он фактически подтвердил, что Чаоян и Юйшу – муж и жена. Односельчане, пораженные новостью, принялись подначивать старосту:
— Ну, Эрчунь, ну силен! Такое дело скрыл!
Эрчунь едва сдерживал торжествующую улыбку. Не обращая внимания на пересуды, он потянулся за вещами невестки.
Багажа у Юйшу было много – два огромных тюка. Но помощь свекра не понадобилась: соседи, мечтавшие попасть в дом и увидеть продолжение сцены, сами затащили всё внутрь.
В этот момент Юйшу добавила:
— Да разве письмо дойдет быстрее поезда?
Линь Эрчунь согласно закивал:
— И то верно, дочка.
Вся компания ввалилась во двор.
Чем ближе они подходили к дверям, тем отчетливее слышалась доносящаяся изнутри брань.
Лицо Тао Юйшу осталось невозмутимым, а Линь Эрчунь густо покраснел от стыда. Он поспешил крикнуть во весь голос:
— Хватит там языком чесать! Выходи скорее, Юйшу вернулась!
Чжан Гуйцинь, увлекшись изливанием желчи, не забывала про рукоделие. Она работала сосредоточенно, низко опустив голову, и совершенно не заметила суматохи во дворе.
Услышав крик мужа, она осеклась. Из дома донесся звук поспешно надеваемой обуви – Гуйцинь явно засуетилась.
Она выскочила на порог, даже не успев толком натянуть задники туфель. Вцепившись в дверной косяк, она увидела Тао Юйшу. На её лице отразилась целая гамма чувств: изумление, радость и легкое замешательство от того, что её злые слова могли быть услышаны.
— Ох ты ж батюшки! Юйшу вернулась!
От неловкости Чжан Гуйцинь заговорила чересчур елейным тоном, словно пытаясь загладить вину за недавнюю ругань.
— Мама! — Звонко поздоровалась Юйшу.
— Да-да, доченька!
Гуйцинь, шаркая туфлями, подбежала помочь с вещами.
— На поезде приехала?
— Устала, небось? Сейчас я тебе водички принесу.
— Что ж ты не предупредила, я бы Чаояна на станцию послала встретить! Гляди, сколько всего натащила, тяжесть-то какая!
— …
Чжан Гуйцинь нежно ворковала, обнимая Юйшу за плечи, будто все те проклятья, что она сыпала минуту назад, были лишь плодом воображения Эрчуня и Юйшу.
Юйшу спокойно отвечала на расспросы. Через пару минут Линь Эрчунь вставил свое слово:
— Хватит болтать. Девчонка два дня в пути была. Давай, готовь обед, пусть поест да поспит, а наговориться еще успеете.
— Ох, и верно! Совсем я от радости голову потеряла, — засуетилась Гуйцинь.
Она собралась было на кухню, но Юйшу её остановила:
— Не нужно, мама. Я в уезде пообедала, совсем не голодна.
— Всё равно перекусить надо. Да и ужин скоро, пора готовить.
Гуйцинь настояла на своем. Юйшу хотела помочь, но свекровь не пустила:
— Куда ты в таком платье к плите! Еще испачкаешь.
— Тогда я переоденусь.
— Не надо, не надо! Посиди, отдохни, скоро всё будет готово.
Чжан Гуйцинь усадила невестку на стул и вышла во двор за дровами. Увидев толпу соседей, прильнувших к окнам и забору, она – та, что еще утром прятала глаза – теперь гордо вскинула подбородок:
— Ну, чего уставились? Студентов никогда не видели?
Кто-то из толпы съязвил:
— Тетушка Гуйцинь, а пока Юйшу не было, ты что-то по-другому пела!
Гуйцинь густо покраснела и взорвалась от гнева:
— А ну пошли прочь! Шел бы ты к своей матери, там и командуй!
Появление невестки вернуло Чжан Гуйцинь былую уверенность и её привычную дерзость.
Толпа грохнула смехом. На обидчика Гуйцинь никто не обиделся – в деревне шутки всегда были солеными. Пересуды не смолкали:
— Кто бы мог подумать, что Тао Юйшу вернется?
— Ну вернулась, и что дальше? Она теперь студентка, чем её Чаоян кормить будет?
— Это верно. Рано или поздно разбегутся.
— А по мне, так она приехала, чтобы точку поставить.
— …
У Лу Синя крестьяне – темные, забитые и потерявшие надежду. У Чжао Шули они – простые, трудолюбивые и стремящиеся к свету. У Шэнь Цунвэня – добрые, радушные и поэтичные.
Если судить по книгам, образ крестьянина меняется до неузнаваемости, а на деле всё проще: это лишь разные грани человеческой натуры в разных обстоятельствах. Восхищение и зависть – две стороны одной медали.
И шутки односельчан, и их едкие замечания за спиной – всё это шло от одного корня.
Пока Гуйцинь хлопотала, Юйшу открыла свои сумки.
Один чемодан был полон её вещей и учебников, а второй целиком забит подарками для семьи Линь.
Сушеные фрукты с рынка Дунъань, коробки сладостей из «Даосянцунь», сигареты марки «Сяншань», которые курило только начальство, белые рубашки из дакроновой ткани…
Вещи появлялись одна за другой, и толпа зрителей только диву давалась.
В конце концов Линь Эрчунь озвучил общий вопрос:
— Юйшу, дочка… это же сколько денег ухнуло?
Юйшу улыбнулась:
— Я же не каждый раз буду столько привозить. Это всё вещи нужные.
— Эти сигареты – вам, папа. Вы всё махорку курите, попробуйте заводские. Мой отец такие курит, говорит – хорошие. И рубашка эта тоже вам.
Линь Эрчунь замахал руками:
— Да куда мне такое носить? Пусть Чаоян носит.
— У него своя есть, вот, смотрите, — Юйшу достала вторую точно такую же рубашку.
Чжан Гуйцинь, заслышав разговор, заглянула в комнату. Увидев гору добра на кане, она только ахнула. Юйшу протянула ей подарок – ярко-красную вельветовую кофту.
— Ой, господи! Да куда мне в моем-то возрасте такое!
— Это же целое состояние стоит!
Гуйцинь причитала, но улыбка у неё была до ушей.
— Чжан Гуйцинь, на тебе эта кофта – что на корове седло! — Крикнула какая-то женщина из толпы.
— Хоть и на корове, зато моя! — Парировала Гуйцинь. — Пусть тебе невестка такую купит, тогда и поговорим!
Толпа снова зашлась хохотом. Сплетни не утихали:
— Видно сразу – городская. Глядите, размах-то какой! Тут юаней на сто пятьдесят потянет, не меньше. Мы столько за год не вырабатываем.
— И ведь всё по талонам достала. Не похоже это на прощальный визит.
— Хорошая девка Юйшу, не чета некоторым. Повезло Эрчуню, такая умница в семье, столичная студентка!
В доме царил мир и лад, во дворе кипели страсти – в усадьбе Линь Эрчуня было шумно как на ярмарке.
Линь Чаоян подошел к воротам и, увидев столпотворение, сразу всё понял.
Стоило ему войти, как задние ряды зевак тут же его опознали:
— Чаоян, женушка вернулась!
— Жена-студентка приехала!
Чаоян лишь спокойно улыбнулся. За полгода он наслушался всякого – и доброго, и злого, так что теперь просто пропускал это мимо ушей.
Люди расступились, давая ему дорогу. Он вошел в дом и увидел ту, что так часто всплывала в его мыслях.
За время разлуки Тао Юйшу преобразилась. Она выглядела бодрой, столичная жизнь явно пошла ей на пользу.
Она немного постройнела, но лицо округлилось, кожа сияла свежестью – Юйшу стала еще краше, чем прежде.
Линь Чаоян застыл на пороге, изучая её черты. Юйшу, болтавшая со стариками, почувствовала чей-то взгляд и обернулась.
— Вернулась? — Просто спросил Чаоян.
Юйшу улыбнулась. Солнечный свет, отразившись от оконного стекла, залил её лицо, сделав её улыбку ослепительной.
— Вернулась.
Возвращение Тао Юйшу принесло смех и радость в дом семьи Линь, над которым в последнее время сгущались тучи. Линь Эрчунь с женой вовсю хлопотали над ужином, стараясь оставить молодых наедине.
Любопытных соседей, собравшихся поглазеть, Линь Эрчунь и Чжан Гуйцинь уже давно выставили со двора, не церемонясь.
Линь Чаоян уже внутренне приготовился к тому, что Тао Юйшу улетит из гнезда навсегда, и никак не ожидал, что она действительно вернется.
— Раз уж приехала… когда обратно? — Спросил он.
— Занятия начинаются первого числа, я планирую вернуться за неделю до этого.
Сейчас середина августа, значит, у нее есть всего неделя. Чаоян подумал, что она, похоже, все-таки спит и видит, как бы поскорее вернуться в город, а приехала лишь для видимости – чтобы он не заявился в Пекин и не устроил там скандал.
Он на мгновение задумался. Решение Тао Юйшу выйти замуж и расписаться тогда наверняка было импульсивным порывом, а за полгода она успела остыть. Ей, должно быть, просто неловко заводить об этом разговор.
— Будет время… сходим в коммуну, разведемся.
Когда эти слова сорвались с губ, у Чаояна тоскливо сжалось в груди. Неудачная какая-то женитьба вышла, сплошные убытки!
Но он считал, что не стоит тянуть друг друга на дно. У Тао Юйшу свои перспективы, да и его будущее виделось ему вполне светлым.
Услышав это, Тао Юйшу, только что сиявшая улыбкой, замерла, и в ее глазах промелькнула тень паники.
— Развестись? Почему?
Ее вопрос заставил Чаояна и разозлиться, и усмехнуться одновременно. «Значит, ты в Пекине будешь жить в свое удовольствие, а я тут должен хранить верность, как вдовец при живой жене?»
Не забудьте: мы на 101kk.com.
Только он собрался ответить, как Юйшу выпалила:
— Ты что, за моей спиной уже на свидания бегаешь?
Она имела в виду сватовство.
Чаоян лишился дара речи. К чему это она вообще клонит?
— Не мели чепухи. Я человек честный и живу по совести.
Юйшу, кажется, с облегчением выдохнула:
— Тогда зачем разводиться?
Чаоян серьезно посмотрел на нее и промолчал.
Глаза Тао Юйшу забегали, она пыталась проанализировать ситуацию. Хотя они были законными супругами, настоящей близости между ними еще не было, но она тешила себя мыслью, что хоть немного понимает Чаояна.
Она внимательно следила за его лицом. Взгляд его блуждал, он не хотел смотреть ей в глаза, а уголок рта чуть дернулся, будто в пренебрежении. И тут Юйшу поняла.
Он злится.
— Это из-за того, что я не писала тебе писем?
Вопрос Юйшу прозвучал как внезапный выстрел. Чаоян, застигнутый врасплох, заметно смутился.
— Вовсе нет, не выдумывай.
Чем отчаяннее он оправдывался, тем больше Юйшу убеждалась в своей правоте. Глядя на его наигранное равнодушие, она невольно улыбнулась.
Она сама взяла его за руку:
— Прости меня. На то были особые причины. На самом деле я писала тебе.
Почувствовав мягкость ее ладони, Чаоян недоверчиво переспросил:
— Да ну?
— Конечно.
— И где же они?
Юйшу замялась, а потом неуверенно произнесла:
— Пообещай, что не будешь сердиться, если я скажу.
— Да чего мне сердиться? Я даже на то, что ты не писала, не злился, — картинно отмахнулся Чаоян.
Ее забавило это мужское бахвальство, и она терпеливо объяснила:
— Мама прятала все письма.
— Твоя мать их прятала? — Удивился Чаоян. Он и подумать не мог, что причина полугодового молчания крылась в этом.
— Зачем ей это? — Спросив, он тут же пожалел. Глупый вопрос.
Зачем еще? Ясное дело – не в восторге она от деревенского зятя!
Взгляд Юйшу подтвердил его догадку: Чаоян попал в самую точку.
— В этом только моя вина. Перед гаокао я все никак не могла решиться, и в двух письмах домой ни словом об этом не обмолвилась. А потом мы так поспешно расписались… Я во всем призналась им только по возвращении в Пекин…
Чаоян уточнил:
— Они там часом не думают, что я тебя силой принудил?
Юйшу промолчала.
Молчание было красноречивее любых слов. Чаоян почувствовал себя несправедливо обвиненным:
— Давай по совести: это ведь ты тогда настояла на регистрации…
Договорить он не успел – Юйшу закатила глаза и фыркнула:
— Что, неужто в убытке остался, на мне женившись?
— Ну, денег ушло немало, — буркнул он в ответ.
Рассерженная Юйшу пнула его по голени. Чаоян охнул, схватился за ногу и, корчась от боли, привалился к стене.
Она не шутку перепугалась, решив, что ударила слишком сильно. Юйшу поспешно наклонилась, чтобы осмотреть ногу, но тут же оказалась в крепких объятиях – Чаоян подхватил ее за талию.
— Ну-ка скажи, как ты собираешься это искупать? — Прошептал он ей на ухо с видом разбойника, похитившего вдовушку.
Ее щеки вспыхнули ярким румянцем. Она пыталась вырваться, но боялась заговорить вслух, поэтому лишь прошипела:
— Отпусти, родители же снаружи!
— Ерунда, они…
Чаоян только хотел похвалить проницательность старика Линя, как дверь распахнулась.
Линь Эрчунь, налетев на эту сцену, охнул и поспешно прикрыл глаза ладонью.
— Там это… ужинать пора, — бросил он в комнату и тут же захлопнул дверь.
Юйшу в негодовании оттолкнула руку Чаояна:
— Всё из-за тебя!
— Мы законные супруги, чего тут такого, — невозмутимо отозвался он.
Ужин в семье Линь сегодня был царский: два мясных блюда и два овощных. Чтобы за такое короткое время сообразить четыре перемены, Чжан Гуйцинь пришлось проявить все свое мастерство.
— Юйшу, ешь побольше. Глянь на себя, совсем исхудала.
Сидя за общим столом, свекровь без конца подкладывала невестке лучшие кусочки – видимо, пыталась загладить вину за то, что судачила о ней за спиной.
— Мама, вы тоже ешьте. Не поверите, за эти полгода в Пекине я только и мечтала о вашей стряпне.
Одна эта фраза заставила Чжан Гуйцинь окончательно растаять, и ее палочки за порхали над тарелкой невестки еще быстрее.
Чаоян наблюдал за этим представлением с некоторым сомнением. «Она ведь и со мной обычно так же управляется».
— Чаоян, и ты ешь, — Юйшу положила ему в тарелку куриную ножку.
Линь Чаоян тут же расплылся в улыбке.
В разгар мирного семейного ужина со двора донесся голос – это пришел Грязнуля.
— Ой! Сестрица Юйшу, когда это ты вернулась? — Его актерская игра была, мягко говоря, топорной.
— Хватит притворяться, — ответила Юйшу. — Я тебя еще у коммуны видела, ты там вовсю вынюхивал.
Грязнуля смущенно почесал в затылке. Он-то думал, что хорошо спрятался, а его, оказывается, давно раскусили.
— Ну, это… вы ешьте-ешьте. Я просто зашел сказать Чаояну, что киномеханик приехал. Пусть потом бежит места занимать.
Он говорил, а сам глаз не сводил с еды на столе.
Будь это обычный день, Чаоян обязательно пригласил бы его за стол, но сегодня момент был неподходящий.
— Ладно, понял.
Не дождавшись приглашения, Грязнуля разочарованно побрел прочь.
Следом за ним, прослышав о возвращении Юйшу, к дому Линей потянулись и другие односельчане. Пока длился ужин, люди сновали туда-сюда – дом стал похож на проходной двор.
Полгода от нее в Пекине не было ни слуху ни духу, по деревне ползли всякие слухи, и теперь всем нетерпелось поглазеть на нее – ради такого даже места на киносеанс на школьной площадке занимать не спешили.
Линь Эрчуню надоела эта суета, и он выставил всех за ворота, словно стадо гусей:
— Чего вы тут высматриваете? А ну марш кино смотреть!
Тао Юйшу всё это время терпеливо отвечала на нестройный хор вопросов, сохраняя на лице мягкую улыбку и ничем не выказывая раздражения.
Когда толпа наконец рассеялась, она вдруг предложила Чаояну:
— Давай тоже сходим в кино?
Ее появление даже дома вызвало такой ажиотаж, что если они придут на сеанс, прием будет не хуже, чем у кинозвезд.
— Не боишься, что все на тебя пялиться будут? — Спросил Чаоян.
— А чего бояться? Мы законные муж и жена. Что, струсил?
Приняв вызов молодой жены, Чаоян решительно встал:
— Идем!
Линь Эрчунь с улыбкой смотрел вслед уходящей паре.
«А Юйшу-то девка с умом, всё наперед видит». Она прекрасно понимала, сколько сплетен ходило по деревне за время ее учебы. И то, что она с порога назвала их «папой» и «мамой», и то, что сейчас пошла с сыном на площадку – всё это был расчетливый удар по злым языкам.
Этой невесткой он был доволен всё больше.
Когда они добрались до площадки, было еще только пять вечера, сумерки не сгустились, но у школы уже яблоку было негде упасть. Экран уже установили, колхозники сидели на табуреточках и негромко переговаривались, вокруг носилась и шумела детвора – школа, пустовавшая половину лета, сегодня ожила.
Появление Чаояна и Юйшу, как и ожидалось, вызвало волну всеобщего внимания. Соседи наперебой расспрашивали их обо всем на свете, проявляя еще большее рвение, чем дома. Это продолжалось до тех пор, пока не явился сытый и довольный киномеханик.
Полгода Линь Эрчунь с женой ходили с понурыми головами под гнетом пересудов.
Но в тот миг, когда Тао Юйшу ступила на школьную площадку, они наконец-то смогли расправить плечи и вздохнуть с гордостью.
Спустилась ночь, и луч проектора превратил белое полотно экрана в живые образы.
Показывали фильм «Ленин в 1918 году». Все видели его уже не по одному разу, но всё равно смотрели с неослабевающим интересом.
Шумная площадка затихла, люди погрузились в мир, сотканный из света и теней.
И когда экранный Василий произносил своей голодной жене те самые слова: «Хлеб будет, и молоко будет, всё будет», Чаоян услышал тихий голос Юйшу:
— Чаоян, поехали со мной в Пекин!
Линь Чаоян повернул голову и всмотрелся в нежные черты лица Тао Юйшу. Скудного света от луча кинопроектора едва хватало, чтобы разогнать тьму на площадке, но это ничуть не умаляло ее красоты.
Их взгляды встретились. В ее глазах, глубоких, как лесное озеро, отражался он сам. В этом нежном омуте можно было захлебнуться.
— Дома поговорим! — Бросил Чаоян и снова уставился на экран. Юйшу больше не проронила ни слова.
Остаток фильма прошел для него как в тумане – одна фраза жены перевернула всё внутри.
Когда сеанс закончился, люди расходились, оживленно обсуждая сюжет, дети с криками носились между взрослыми. У школьных ворот какой-то шутник выкрикнул из темноты:
— Товарищи, не толкайтесь, дайте сначала пройти товарищу Ленину!
Толпа грохнула смехом – это была цитата из фильма.
Линь Эрчунь с женой ушли вперед, а Чаоян и Юйшу отстали. На обратном пути единственными их спутниками были далекие звезды.
— С чего ты вдруг решила забрать меня в Пекин? — После долгого молчания спросил Чаоян.
— Разве нам плохо быть вместе? — Ее вопрос прозвучал скорее как утверждение.
— Вместе – это хорошо. Но мне сначала надо решить вопрос с пропиской и работой. Не торопись, дай мне время.
Слова Чаояна были лишь отговоркой – на самом деле он подумывал о том, чтобы просто заняться заработком денег.
— Мы женаты, ты можешь прописаться у меня, сейчас в Пекине действуют такие правила. И о работе не беспокойся, я уже всё нашла.
«Что?!»
Раньше он считал свою жену просто умной, рассудительной и волевой, но сегодня понял: у этой девчонки планы куда масштабнее, чем он думал.
— Прописаться у тебя? Это что же, я буду зятем-примаком?
Тао Юйшу ласково обхватила его за руку:
— Не будь таким старомодным, это всего лишь временная мера. Вот закончу университет, и мы заведем свою домовую книгу. К тому же, если не обо мне, подумай о детях. Нашим детям будет куда лучше родиться и учиться в Пекине, чем в Сяоянтуне.
«О детях?»
Чаоян машинально скользнул взглядом по животу Юйшу. Заметив этот подозрительный взгляд, она больно ткнула его кулаком:
— И не надейся! Я не сделала ничего такого, за что мне было бы стыдно перед тобой. Я говорю о будущем.
Надо же, читает его мысли, как открытую книгу.
На лице Чаояна не отразилось ни капли смущения от того, что его поймали на гнусных подозрениях:
— Ты слишком радужно всё рисуешь. У меня за душой ни гроша, придется жить у твоих родителей. Не боишься?
— Мои папа и мама – замечательные люди. Они просто тебя не знают. Вот увидишь, ты такой добрый, они тебя обязательно полюбят.
Похвала Юйшу была Чаояну приятна, но он ждал продолжения, а она замолчала. Выходит, «доброе сердце» – его единственный плюс?
— Допустим, я им понравлюсь. А если я сам не приживусь в Пекине?
Юйшу серьезно посмотрела на него:
— Конечно, я понимаю, что тебе будет нелегко. Далеко от дома, в чужой семье… Я и сама переживаю. Но всё же… — Она нежно обхватила его за шею, глядя на него с бездонной нежностью. — Сделай это ради меня, хорошо?
Ее прекрасное лицо было совсем близко, в глазах застыла мольба, а дыхание, пахнущее тонким ароматом, кружило голову. Чаоян едва сдерживался – она была невероятно соблазнительна в этот миг.
Говорят, в нежных объятиях гибнут герои. В этот момент Чаоян на собственной шкуре прочувствовал, каково это – быть одурманенным властелином.
Противостоять такому натиску ласки он не мог и лишь что-то неразборчиво пробормотал ей на ухо.
Услышав это, она вспыхнула. В темноте ничего не было видно, но Чаоян почувствовал, как участилось ее дыхание.
Пусть Юйшу и сама висла у него на шее, но делала она это лишь ради того, чтобы добиться своего. Теперь же, когда Чаоян решил перейти к делу, она вдруг засмущалась и отвела взгляд.
Она попыталась отстраниться, но он перехватил ее руки и крепко прижал за талию к себе.
— О-о-о!
Внезапно из темноты раздались улюлюканья и свист деревенских пацанов. Юйшу вздрогнула от испуга и поспешно уткнулась лицом Чаояну в грудь.
Тот мгновенно сообразил, в чем дело – местная шпана, видать, затаилась в кустах и наблюдала за ними.
Чаоян выкрикнул пару крепких ругательств в сторону шума, а для верности еще и запустил туда парой камней.
«Проклятые оборванцы, всю романтику испортили!»
— Ладно, ладно, пойдем скорее домой, — поторопила его Юйшу.
Уже в доме она начала красноречиво поглядывать на Чаояна. Смысл этих взглядов был предельно ясен.
«Давай, начинай разговор!»
Чаоян упорно молчал, и Юйшу уже готова была взорваться.
— Юйшу, ты что-то хотела сказать? — Наконец выдавил он.
Она испепелила его взглядом. Повернувшись к Линь Эрчуню и его жене, она снова нацепила маску спокойствия и достоинства – от той лукавой и соблазнительной девчонки, что была с Чаояном, не осталось и следа.
— Папа, мама… Мы с Чаояном расписаны уже больше полугода. Наш поток выпускников закончит учебу только летом восемьдесят второго, это еще четыре года. Мы не можем столько времени жить врозь…
Родители Линя уже начали догадываться, к чему она клонит. — Юйшу, говори как есть, мы же одна семья, — отозвался отец.
Юйшу мельком глянула на мужа и приняла торжественный вид:
— Папа, мама, Чаоян говорит, что хочет поехать со мной в Пекин.
«А?»
Чаоян поразился: «Ну и хитрюга!»
Не успел он разоблачить эту наглую ложь, как Линь Эрчунь понимающе кивнул:
— Ну, раз вы женаты, то съездить в Пекин дело правильное, надо и с твоими родителями познакомиться.
— Папа, вы не поняли. Чаоян хочет остаться жить в Пекине.
Услышав это, старики опешили. В их взглядах на сына смешались радость и изрядная доля презрения. «Раньше и не скажешь было, что ты, парень, метишь в содержанты».
Линь Эрчунь надолго погрузился в раздумья и наконец спросил:
— Вы законные супруги, так что прописку в Пекине сделают без проблем. Но как быть с работой и жильем?
— Я уже об этом подумала. Первое время поживем у нас, а с работой я что-нибудь решу…
Вранье лилось из уст Юйшу рекой, хотя на самом деле она уже всё давно устроила.
Но Линь Эрчуня это не успокоило:
— И что Чаоян будет делать в Пекине?
Сын посмотрел на отца. Старик явно переигрывал – он вытягивал из Юйшу гарантии, чтобы окончательно закрепить за сыном статус «пристроенного».
Юйшу была слишком проницательна, чтобы не понять его намерений. Она с улыбкой произнесла:
— Мой отец вернулся на работу в Яньда. Им сейчас как раз требуются библиотекари…
— Библиотекарь в Яньда?
Чаоян с отцом одновременно вскликнули от изумления.
Старик Линь был потрясен тем, что невестка может пристроить сына в сам Пекинский университет. Это же Яньда! Пусть даже временная работа, для их рода Линь это было чем-то запредельным, о чем предки и мечтать не смели!
А вот Чаоян был ошарашен по другой причине, понятной любому, кто хоть немного смыслит в истории.
Он тряхнул головой, отгоняя навязчивые образы великих свершений, и спросил:
— Юйшу, и что я там буду делать, в этой библиотеке?
— Ты особо-то не обольщайся. Называется «библиотекарь», а на деле – всякая подсобная работа.
Тао Юйшу повернулась к свекрам.
— Папа, мама, в университетской библиотеке часть должностей всегда зарезервирована для членов семей сотрудников. Раз папу восстановили в должности, он может помочь Чаояну устроиться. Правда, пока что… — Юйшу замялась. — Чаоян сможет работать только временно. Я думаю, пусть сначала обоснуется в библиотеке, а там, в Пекине, запишется в вечерний университет, подтянет образование. Даже если в библиотеке не получится попасть в штат, мы потом найдем что-нибудь другое.
Она излагала свои мысли четко и по делу. С образованием Чаояна получить постоянное место в Яньда было почти невозможно, так что приходилось искать обходные пути.
Однако родителей Линя больше всего зацепило другое:
— Юйшу, так твой отец – учитель в Яньда?
— Да, он последние годы провел в провинции Хубэй, и только в начале года вернулся в Пекин. Его восстановили в правах, вернули должность и жалованье.
— Это хорошо, — кивнул Линь Эрчунь. — Хорошо, что лихолетье кончилось.
В семье Линь знали лишь то, что у Юйшу кто-то из родни преподает в пекинском вузе. Боясь лишний раз бередить ей душу, они никогда не расспрашивали о подробностях.
Теперь, когда ее родители были реабилитированы, а сама она училась в университете, Юйшу окончательно расправила крылья. И то, что она готова забрать мужа в Пекин, доказывало Линь Эрчуню: он в ней не ошибся.
Но еще больше его радовал Чаоян. Раньше он не понимал сына, но теперь всё встало на свои места.
Чаоян не просто не мешал Юйшу поступать – он помогал ей деньгами и делом. Когда она уехала учиться – не стал обузой. На сплетни односельчан и бровью не повел.
«Да он не дурак вовсе, а стратег!», – подумал отец. «Всё рассчитал, стервец!»
Линь Эрчунь заново оценил своего сына. Теперь ему казалось, что у того даже волосы блестят от важности – муха сядет и поскользнется.
Беспокоило только одно: Чаоян едет в Пекин на всё готовое. Прописка, жилье, работа – всё за счет семьи жены. Чистой воды примак. Если в деревне прознают – позора не оберешься.
Будто прочитав мысли свекра, Юйшу добавила:
— Папа, я сейчас еще учусь, так что придется немного потесниться у нас дома. Но как только я получу распределение после выпуска, мне дадут комнату в общежитии, и мы с Чаояном съедем.
Эта чуткость окончательно покорила старика Линя. Раз невестка всё так мудро предусмотрела, нечего и капризничать. Он повернулся к сыну:
— Ну а ты что скажешь, Чаоян?
Чаоян, которого на время исключили из беседы, слегка отвлекся:
— Юйшу всё верно рассудила.
«Значит, молодые уже всё между собой перетерли», – решил Линь Эрчунь.
— Раз так, то и нам сказать нечего. Что бы вы ни решили, мы вас поддержим, — подытожил он.
Юйшу просияла и не удержалась от того, чтобы украдкой подмигнуть Чаояну с торжествующим видом.
Тут подала голос Чжан Гуйцинь:
— А не пора ли вам, Чаоян, Юйшу, перед отъездом свадьбу сыграть?
— Родители Юйшу далеко, — мягко заметил Чаоян.
Юйшу поддержала его:
— Мама, мы ведь уже расписаны, свадьба сейчас – не самое главное.
— А как же все те деньги, что мы на чужих свадьбах раздарили… — проворчала Чжан Гуйцинь.
— Мелко мыслишь, мать! — Приструнил ее Линь Эрчунь. — Лишь бы у детей всё ладно было, а остальное приложится.
Семейный совет затянулся до десяти вечера. Линь Эрчунь скомандовал всем ложиться спать.
Старики устроились во внешней комнате, а молодые – во внутренней.
Перед тем как переодеться, Юйшу смущенно попросила Чаояна отвернуться.
Не успел он оглянуться, как она, словно испуганный заяц, уже юркнула под красное байковое одеяло на канe.
— Ну зачем это? Прячешься от меня, будто я вор какой, — усмехнулся Чаоян.
Днем она была воплощением достоинства, с родителями держалась мудро и рассудительно, а сейчас, зарывшись с головой в одеяло, выглядела как пугливый страус. Этот контраст разжег в Чаояне нешуточное любопытство.
Он залез на кан и потянул одеяло на себя, но Юйшу вцепилась в него мертвой хваткой. Чаоян не выдержал и подколол ее:
— Сегодня спрячешься, завтра спрячешься, а потом? Сама же в пасть к тигру залезла.
Юйшу высунула голову и прошептала:
— Не смей безобразничать, родители за стенкой!
Стены в доме были тонкие, любой громкий звук был слышен в соседней комнате.
— И что с того? Сама же сказала – мы законные супруги. Ты-то за эти полгода в Пекине горя не знала, а я тут места себе не находил.
Чаоян с напускной наглостью все-таки пробрался под одеяло. Когда их кожа соприкоснулась, Юйшу вся натянулась, как струна, а сердце ее бешено заколотилось.
Она уперлась ладонями ему в грудь, хотела оттолкнуть, но почувствовала под пальцами крепкие мышцы и мощный ритм его сердца. Ее лицо вспыхнуло, как маков цвет.
Взгляд Чаояна стал настойчивым:
— Полгода женаты, а я всё еще хожу в девках… Непорядок, Юйшу.
Она не выдержала и прыснула со смеху, глядя на него сияющими глазами.
Они долго смотрели друг на друга в тишине, пока расстояние между ними не сократилось до предела.
— Только потише… — прошептала она, прежде чем ее поглотило пламя страсти.
На следующее утро Юйшу встала какая-то скованная. Линь Эрчунь с женой понимающе промолчали.
После завтрака отец потихоньку всучил Чаояну пачку денег и талонов, наказав свозить Юйшу в уездный город – прикупить гостинцев и местных деликатесов.
Уездный город тех лет мало чем отличался от захудалого поселка, но молодым это не мешало. Полгода после загса они наконец-то стали мужем и женой по-настоящему, и каждый миг был пропитан счастьем медового месяца.
Чжан Гуйцинь, к которой вернулась былая бодрость, во время посиделок с соседками «невзначай» обронила, что Чаоян уезжает с Юйшу в Пекин.
Когда в деревне узнали, что Юйшу нашла мужу работу в самом Пекинском университете, волна зависти и изумления накрыла Сяоянтунь. За спиной у Чаояна снова зашушукались.
Но если раньше над ним насмехались, мол, «и бабу потерял, и опозорился», то теперь темой разговоров стали «приспособленец» и «невероятная удача».
Когда супруги отправились в коммуну оформлять документы на перевод прописки, на них в буквальном смысле начали показывать пальцем.
Несколько лет назад Тао Юйшу была самой известной красавицей среди «образованной молодежи» в коммуне Красное Знамя. Стоило ей появиться на улице, как вокруг собиралась толпа.
После поступления в Пекинский педагогический университет ее слава только выросла, так что в коммуне ее знал в лицо чуть ли не каждый.
И вот по Красной Знамени пополз слух: Юйшу забирает своего деревенского муженька в столицу, да еще и пристроила его в Яньда.
Эта новость прогремела как гром среди ясного неба. Местный люд привык к другим историям: как городские, возвращаясь домой, бросали в деревнях жен и детей.
В представлении простых людей такая красавица, как Юйшу, должна была выйти как минимум за сына высокого чина или хотя бы за городского. Но чтобы за Линь Чаояна, за простого парня из деревни?!
Мало того что не развелась после поступления, так еще и тащит его за собой в лучший университет страны. Люди судачили, что Чаоян не просто вытянул счастливый билет, а что у него в роду предки в гробу перевернулись от такой нежданной удачи.
Шла последняя декада августа. До начала занятий у Тао Юйшу оставалась всего неделя, а им еще предстояло оформить перевод прописки в Пекине и решить вопрос с работой Чаояна. Время поджимало.
Накануне отъезда Линь Чаоян крутился как белка в колесе под началом Чжан Гуйцинь.
— Чаоян, принеси мешок с сушеными грибами!
— Чаоян, куда ты дел ту настойку, что отец принес?
В перерывах между поручениями он бросал взгляд на Юйшу. Та преспокойно сидела на канe, разложив перед собой книги, и с головой ушла в чтение. Он всерьез подозревал, что она просто притворяется, лишь бы не помогать по хозяйству.
— Чего уставился? Тебя кличут, а ты и ухом не ведешь! — Чжан Гуйцинь легонько хлопнула сына по затылку. — Живее поворачивайся. Вот поступил бы в университет, тоже сидел бы на канe с книжкой.
Чаоян только вздохнул. В доме воцарилась неприкрытая дискриминация по образовательному признаку. С приездом Юйшу он окончательно лишился всех прав: лишь по ночам, когда гасили свет, ему удавалось вернуть себе статус главы семьи, а всё остальное время он отрабатывал за двоих.
«Нелегко он дается, этот хлеб примака», – сокрушался Чаоян, уже предчувствуя, какая веселая жизнь ждет его впереди.
Когда с чемоданами было покончено, Линь Эрчунь вывел сына на крыльцо. Огонек в его трубке то разгорался, то затухал в темноте. Чаоян не выдержал:
— Говори быстрее, что хотел, а то комары сожрут.
— Какой нетерпеливый, — проворчал отец и наставительно произнес:
— Слушай сюда, сынок. Пекин – не наша деревня. Юйшу к тебе со всей душой, смотри не подведи ее.
— Я всё понимаю, — кивнул Чаоян.
— Ты парень взрослый, нравоучения тебе читать не буду. Скажу только одно.
Чаоян внимательно посмотрел на отца.
— С детьми… не затягивайте!
Сын удивленно уставился на старика.
— Не смотри на меня так, я же о тебе пекусь, — проникновенно продолжил Линь Эрчунь. — Мы с матерью тебя избаловали, ты жизни-то не видел, да и в делах не особо расторопный.
Чаоян обиделся:
— Это с чего это? Я что, дома не работал?
— Да ты бутылку соевого соуса, если упадет, не поднимешь, — начал припоминать старик.
— Так дома мама всем заправляла! А в школе, а в бригаде – я пахал за двоих!
— Так то раньше было, — отрезал отец. — Раньше ты был единственным наследником в доме Линей, ни о чем голова не болела. А теперь ты будешь зятем в доме Тао. Умей держать себя правильно.
Надо же, старик Линь со своим образованием в пару классов даже слово «примак» вспомнил – так он переживал за будущее сына.
Чаоян едва сдержался, чтобы не расхохотаться от обиды. Слова близких ранят больнее всего.
— Не переживай, это временно. Скоро твой сын крепко встанет на ноги в Пекине и заберет вас к себе на отдых.
Эти громкие обещания не успокоили Линь Эрчуня, а лишь добавили тревоги.
— В облаках не витай. Постарайся, чтобы к Новому году Юйшу уже понесла. С ребенком брак куда крепче будет.
Эта привычка всё просчитывать застряла в старике Лине намертво. Ради сына он составил целый план действий.
Ребенок в браке – проверенное средство, чтобы слабая сторона могла удержать сильную. И в глазах Линь Эрчуня слабым звеном был именно Чаоян.
Сын посмотрел на отца, который явно его недооценивал, и хотел было выдать что-нибудь пафосное про то, что «сегодня я беден, а завтра весь мир у моих ног», но передумал. Старик ведь не знал, что его сын – попаданец, так что и обижаться на него было не за что.
Рано утром Линь Эрчунь запряг ослика, чтобы отвезти молодых в город на поезд.
Проводить Чаояна пришел Грязнуля – они дружили с самого детства. Видя, как друг внезапно выбился в люди, Грязнуля чувствовал себя не в своей тарелке. Он шепотом спросил у Чаояна:
— Слышь, а у твоей женушки сестры там или племянницы имеются?
Чаоян окинул его взглядом: небритый, на шее черные полосы – следы засохшего пота, который не смывали неделями.
— Ты бы хоть умылся сначала. На такого, как ты, ни одна женщина не взглянет.
Грязнуля обиделся:
— Это еще почему? Тебе вот жена досталась, а мне нельзя? К тому же ты вообще приживалой едешь!
Договорить он не успел – Чаоян отвесил ему звонкий подзатыльник.
Грязнуля не обиделся, лишь ухмыльнулся:
— Ладно, прощаю на этот раз, раз уж уезжаешь.
А потом добавил с надеждой:
— Чаоян, как обустроишься в Пекине, я к тебе приеду.
— Катись к черту! — Беззлобно выругался Чаоян. — Сначала отмойся как следует.
На вокзале, когда пришло время расставаться, родители Линя не сдержали слез. Столько лет растили сына, и вот – женился и уезжает в далекий Пекин. Как тут не печалиться?
— Папа, мама, не волнуйтесь, я присмотрю за Чаояном, — пообещала Юйшу.
Чаояну эти слова резали слух, и он поторопил ее:
— Всё, идем в вагон.
Едва они заняли места, раздался свисток, и поезд медленно тронулся. Фигуры родителей Линя вскоре растаяли вдали.
Юйшу удивленно спросила:
— Тебе совсем не грустно?
— Подумаешь, в Пекин едем. Не на тот свет же отправляемся, — беспечно отозвался Чаоян.
Юйшу всё переживала, что мужу, прожившему всю жизнь в деревне, будет тяжело вдали от родных мест, но теперь видела, что этот тип на редкость толстокож.
Не прошло и пяти минут, как он принялся выуживать из сумок домашние припасы.
Вареные яйца, печеный батат, соевый сыр, зеленый лук, соевая паста, свиная голова…
В дорогу Чжан Гуйцинь собрала их так, будто они уезжали на край света, а не в столицу – огромный мешок еды.
К тому же она всучила Юйшу пятьсот юаней. Для кадрового рабочего в городе это была годовая зарплата, а для деревенских жителей Линей эти деньги были результатом многолетнего труда – они выгребли почти всё из заначек.
Юйшу, сжимая деньги в руке, понимала, какой ценой они им достались.
Она посмотрела на Чаояна, который вовсю уплетал домашнюю снедь, и невольно улыбнулась.
— Ты чего смеешься? — Спросил он с набитым ртом.
Он как раз жевал лепешку с зеленым луком и густой соевой пастой, которую мать готовила сама. Аромат стоял на всё купе – паста пахла соей с легкой горчинкой.
Юйшу вытерла ему рот платком:
— Ешь помедленнее, будто тебя неделю не кормили.
— Так с утра пока чемоданы паковали, маковой росинки во рту не было!
— Понятно с тобой всё.
Юйшу принялась чистить ему яйцо, и Чаоян с довольным видом принял угощение.
Напротив сидел молодой парень в очках в модной оправе и с чуть затемненными стеклами. Он читал журнал, на обложке которого значилось: «Яньцзин вэньи».
Парень пытался сосредоточиться на чтении, но семейная идиллия напротив явно сбивала его с толку. Он то и дело бросал взгляды то на красавицу Юйшу, то на Чаояна.
Чаоян прекрасно понимал, о чем тот думает. Этот взгляд говорил: «А этот парень не прост».
Чаоян преспокойно принимал заботу Тао Юйшу, а вот парень напротив, похоже, начал чувствовать себя неловко – молодожены миловались, никого не стесняясь.
Линь Чаояну же этот попутчик стал интересен: он заметил у него на груди значок.
Яньда.
В прошлом году, когда восстановили гаокао, из их уезда поступило всего четверо. Юйшу набрала больше всех и попала в Яньшида. В этом году экзамены только прошли, и хотя кто-то из уезда вроде бы поступил в Пекинский университет, он еще не мог получить значок, так как занятия еще не начались.
— Послушай, приятель, судя по значку, ты из Яньда? — Чаоян решил завязать разговор.
На лице парня появилась сдержанная, но полная гордости улыбка:
— Верно.
— Ого, почтенно, — усмехнулся Чаоян.
— А вы, брат, тоже в Пекин учиться едете? — Вежливо спросил студент.
— Куда мне до университета, — рассмеялся Чаоян.
С его-то неполной средней школой об экзаменах можно было и не мечтать.
— В командировку, значит?
— Да нет, я жену сопровождаю, она учиться едет.
Чаоян кивнул на Юйшу. Та, вздохнув, достала из сумки свой значок и приколола к блузке.
Пекинский педагогический.
Взгляд парня сменился на уважительный, когда он посмотрел на Юйшу. А вот на Чаояна он теперь смотрел не с интересом, а с немым вопросом: «Ну ты и старый проныра!»
Тао Юйшу была ослепительно красива, держалась с достоинством, а теперь еще и оказалась студенткой престижного вуза – словом, мечта, а не женщина.
Линь Чаоян же выглядел самым обычным парнем: кожа светлая, лицо приятное, но не более того. К тому же сам признался, что до университета не дорос.
«Наверняка за ним кто-то стоит», – решил про себя парень.
В его голове тут же сложился банальный сюжет о сынке какого-нибудь чиновника, который положил глаз на талантливую девушку и всеми правдами и неправдами добился ее руки.
Но тут же…
Он снова глянул на Чаояна. Тот с нескрываемым удовольствием жевал лепешку с луком, которую Юйшу заботливо свернула для него.
«Да нет, тут дело в чем-то другом. Наверняка он ее чем-то шантажирует».
— Давай к нам, перекуси чего-нибудь, — радушно предложил Чаоян, протягивая парню пучок зелени. Тот хотел было вежливо отказаться, но под напором Чаояна сдался.
За едой они быстро разговорились.
Парня звали Чжан Яочжун, ему было двадцать лет. Он поступил в Пекинский университет в семьдесят седьмом году на филологический факультет. Сам он из Шанхая, а в Маньчжурию ездил на каникулы навестить бабушку.
— Филологический в Яньда! Я ведь тоже туда хотела, — с легким сожалением произнесла Юйшу.
Чаоян знал, что ее сожаление связано с отцом, но Чжан Яочжун об этом не догадывался. То, что в его университет мечтали попасть другие, явно польстило его самолюбию.
— Педагогический тоже отличный вуз, у меня там знакомый учится.
В какой-то момент Юйшу заметила открытый журнал «Яньцзин вэньи», лежавший на столике.
— Ой, посмотри! Чжан Яочжун – это ведь ты? — Удивленно спросила она.
Чаоян тоже заглянул в журнал и увидел знакомое имя под заголовком.
Студент расплылся в скромной улыбке:
— Да, это я. Написал небольшое стихотворение, и его по счастливой случайности опубликовали.
Чаоян еще с момента встречи понял, что этот парень любит пустить пыль в глаза. Истинное мастерство бахвальства – это когда ты заставляешь других чувствовать себя неловко, а сам получаешь от этого истинное удовольствие. Чжан Яочжун владел этим искусством в совершенстве.
Юйшу принялась с интересом читать стихи, а Чаоян заглянул ей через плечо.
«… Покоряем вершины, несем свой вклад…
В сердце – мудрости книг неисчислимый клад.
Людей взрастим, время обгоняя в беге…
Мечтам и планам дадим простор в нашем веке…»
Стихотворение было коротким, и назвать его «небольшим» было бы комплиментом. Чаоян невольно поморщился: это было хуже его школьных упражнений, не говоря уже о статьях, которые он писал в университете в своей прошлой жизни.
«Да это же просто рифмованная агитка!»
За последние годы литература в Китае пережила страшный упадок. Прожив здесь год, Чаоян прекрасно это понимал. Он старался читать всё, что попадалось под руку, но в основном это были политические новости.
Журнал «Яньцзин вэньи» был ему знаком. Основанный в пятидесятом году под руководством великого Лао Шэ, он пережил закрытие и множество трудностей, пока в восьмидесятом не сменил название на «Яньцзин вэньсюэ».
Позже он станет одним из лучших литературных изданий, где будут печататься знаковые повести и рассказы того времени: от «Любви, которую нельзя забыть» Чжан Цзе до «Посвящения» Ван Цзэнци.
Но сейчас журнал всё еще придерживался старых канонов и боялся перемен.
Чаоян понимал, что страх всё еще сковывает людей, и ситуация изменится лишь после четвертого съезда деятелей литературы и искусства.
— Как хорошо написано! — Юйшу улыбалась так искренне, что Чжан Яочжун окончательно просиял. «Студентка из педагогического толк в поэзии знает!»
Когда парень вышел в уборную, Чаоян подколол жену:
— И как у тебя только язык повернулся такое хвалить?
Юйшу озорно подмигнула ему:
— Но ведь и правда неплохо, если сравнить с тем, что там еще напечатано.
Чаоян заглянул в оглавление:
«Вождь взмахнул рукой – и стальная армада идет за партией вслед!
Ради четырех модернизаций конь несется, гривой разметая свет!»
Или вот:
«Весенний ветер ивы красит у дороги…
Гладок путь к солнцу, не знают усталости ноги.
Спросишь, чем выложен путь этот славный?
Ха-ха! Асфальтом залил его мастер главный!»
Чаояну оставалось только развести руками.
Живость и остроумие Юйшу проявлялись только наедине с мужем. Как только Чжан Яочжун вернулся, она снова стала образцом интеллигентности и сдержанности.
Еда, разговоры, сон и чтение – так прошел день. В Шэньяне им пришлось пересесть на другой поезд.
Чжан Яочжун ехал тем же составом, но в другом вагоне. Он с явным сожалением попрощался с супругами.
Ночь в поезде пролетела незаметно. На рассвете Юйшу разбудила мужа.
Когда они умылись и привели себя в порядок, поезд уже подходил к станции.
В девять утра по радио раздался торжественный голос:
— Уважаемые пассажиры! Путь поезда ограничен рельсами, но путь революции бесконечен!
Давайте же на своих рабочих местах внесем вклад в дело социалистической модернизации!
Уважаемые пассажиры, мы прибываем на конечную станцию – вокзал Пекина. Просьба соблюдать порядок при выходе из вагонов.
Линь Чаоян и Тао Юйшу, подхватив багаж, вышли со станции Яньцзин и сразу увидели машину, присланную Пекинским университетом для встречи первокурсников. Линь Чаоян подумывал было подбросить вещи на ней, но Тао Юйшу застеснялась – как-никак, она здесь уже была старшекурсницей.
В итоге пара села на автобус. Отечественный «гармошка» был непомерно длинным, и на каждом повороте центробежная сила так трясла пассажиров, что становилось дурно.
На остановке «Пекинский университет» они вышли, нагруженные узлами и сумками. Пока шли, Тао Юйшу увлеченно просвещала Линь Чаояна, рассказывая о каждой травинке и дереве в Яньда.
Она выросла в кампусе и знала здесь всё как свои пять пальцев. Они вошли на территорию через западные ворота, миновали пруд с лотосами, благоухающими в разгаре лета, и перед ними предстали знаменитые декоративные колонны хуабяо.
Дорога вела на север. В зените лета деревья стояли пышными, здания университета прятались в густой изумрудной листве. Пейзаж был изысканным, хотя и не шел ни в какое сравнение с тем величественным размахом, который приобретет это место в будущем.
Парк Ланжуньюань на севере примыкал к реке Ваньцюань, а напротив раскинулся Кичуньюань – один из трех парков Юаньминъюаня. В первый год правления Сяньфэна это место стало загородной резиденцией шестого сына императора Даогуана – великого князя Гуна Исиня, тогда-то оно и получило свое название.
После смерти Исиня в 1898 году последний император Пуи пожаловал поместье бэйлэ Цзайтао, родному брату императора Гуансюя. Вскоре после основания Яньда Цзайтао сдал Ланжуньюань университету под жилье для преподавателей.
В 1952 году, когда срок аренды истек, университет выкупил парк. В период с 1957 по 1960 год на восточном и северном берегах построили шесть жилых домов для сотрудников и одну гостиницу. С тех пор Ланжуньюань стал одним из «девяти парков» университета.
Обойдя кольцо озера Ланжунь, Линь Чаоян и Тао Юйшу подошли к четырехэтажному зданию на восточном берегу. Линь Чаоян понял: это и есть один из тех домов для семей сотрудников, построенных в пятидесятых, о которых говорила Юйшу. Здесь и находилась ее квартира.
Прежде чем войти в подъезд, Тао Юйшу велела ему поставить багаж и принялась заботливо поправлять на нем одежду.
[На этом моменте я надеюсь, что читатели запомнят наш домен 101kk.com]
Перед самым выходом из поезда Линь Чаоян переоделся во все новое: темно-синий френч-чжуншаньчжуан, под которым белела рубашка из дакроновой ткани, а на ногах были черные матерчатые туфли.
Она долго его осматривала, и в целом наряд ее удовлетворил, вот только матерчатые туфли как-то не радовали глаз.
Ей очень хотелось купить ему кожаные ботинки, но, к сожалению, большая закупка перед отъездом из Дунбэя подчистую вымела и карманные деньги, данные отцом, и все ее скопленные пособия.
— К зиме куплю тебе кожаные ботинки, — пробормотала Тао Юйшу.
Линь Чаоян усмехнулся:
— Что кожаные, что матерчатые – всё обувь.
Тао Юйшу не стала развивать тему и спросила:
— Ну что, «неказистому зятю» сейчас предстоит предстать перед тещей. Волнуешься?
Линь Чаоян заглянул в ее глаза, чистые, как родниковая вода. Тревога в них едва не плескалась через край, но она изо всех сил старалась казаться спокойной и даже нашла в себе силы поддразнить его.
Он с невозмутимым видом ответил:
— Ты же знаешь, какой я толстокожий. По-моему, это тебе стоит волноваться.
Шутливо зыркнув на него, Тао Юйшу подхватила вещи.
— Тогда идем!
Они начали подниматься по лестнице. До них долетали звуки детского пения, а в подъезде витали аппетитные запахи домашней еды.
Квартира семьи Тао была на третьем этаже. Юйшу постучала, и через мгновение дверь отворилась.
На пороге появилась юная копия Тао Юйшу – цветущая и свежая девушка.
— Сестра!
— Это Юймо, а это Линь Чаоян, — представила их Юйшу. — Юймо, поздоровайся с зятем.
В дороге Юйшу уже рассказывала о своей семье.
Перед ним стояла ее младшая сестра, Тао Юймо. Ей было семнадцать лет, и она училась в предпоследнем классе школы.
Тао Юймо окинула мужчину взглядом: одет вроде опрятно, но внешность самая заурядная, совершенно не пара ее красавице-сестре.
— Здравствуйте.
Голос ее был ровным. В обычной ситуации это не вызвало бы вопросов, но сейчас, когда Юйшу велела назвать его зятем, такое сухое «здравствуйте» явно выдавало неприязнь.
Не дожидаясь реакции Юйшу, Линь Чаоян, будто и не заметив холодности девушки, расплылся в улыбке:
— Здравствуй, Юймо!
Юйшу незаметно сверкнула глазами на сестру. В этот момент из комнаты вышла женщина в скромном платье.
Если Юймо была юной версией Юйшу, то эта женщина казалась ее воплощением в зрелые годы. Сомнений быть не могло: перед ним теща.
Улыбка Линь Чаояна стала еще шире, он уже открыл рот, чтобы поздороваться, но теща лишь коротко кивнула и тут же скрылась на кухне.
Судя по всему, претензий у тещи к нему было побольше, чем у свояченицы!
Как рассказывала Юйшу, письма, которые она писала ему последние полгода, «перехватывала» именно мать. Было ясно, как сильно она не жалует зятя из деревни, так что Линь Чаоян заранее подготовился к такому приему.
Он и не думал обижаться, а вот лицо Тао Юйшу стало холодным, как лед.
Войдя в квартиру и поставив вещи, она ледяным тоном спросила:
— А где папа?
— На занятиях, — буркнула Юймо и тут же ушла в свою комнату.
Холодный прием матери и сестры больно задел Юйшу. Она виновато посмотрела на Линь Чаояна:
— Ты только не обижайся…
— Все в порядке.
Лицо Линь Чаояна оставалось спокойным, а вид – невозмутимым. Юйшу даже не могла понять: притворяется он или действительно не сердится.
Она невольно вспомнила все те наставления, что давала ему в поезде. Похоже, они подействовали, хотя Юйшу понимала: дело скорее в природном оптимизме мужа.
Они сошли с поезда в начале десятого, а добрались до дома в Ланжуньюане только к одиннадцати. Мать, Ду Жохуэй, под предлогом готовки обеда забаррикадировалась на кухне.
— Посмотрим, долго ли она там прятаться будет! — В сердцах бросила Юйшу, помогая Линь Чаояну разбирать багаж.
В этот раз они привезли с собой шесть свертков и сумок, три из которых были подарками от четы Линь Эрчуня для новых родственников.
Пока они возились с вещами, в дверях послышался шум: вернулась невестка, Чжао Ли, вместе с ребенком.
Чжао Ли была невысокого роста, с круглым лицом и короткой стрижкой. От нее так и веяло доброжелательностью.
Когда они здоровались, ее отношение было куда приятнее, чем у Ду Жохуэй или Юймо.
У родителей Юйшу было трое детей: сын и две дочери. Старшим был Тао Юйчэн, муж Чжао Ли.
В шестьдесят пятом он поступил в Центральную академию драмы и стал одним из последних «настоящих» студентов того времени. Спустя несколько лет он устроился на работу, а затем по воле случая женился на Чжао Ли, происходившей из семьи кадровых работников.
В прошлом году, когда доброе имя отца и матери восстановили, общими усилиями Юйчэна перевели обратно в Пекин. Теперь он преподавал на факультете театроведения в Центральной академии драмы.
Чжао Ли повезло меньше. Чтобы последовать за мужем, ей пришлось бросить работу в родных краях. Теперь она была домохозяйкой и все время посвящала двоим детям.
У Юйчэна и Чжао Ли подрастали два сына. Старшему, Сивэню, было пять лет, и он сейчас был в детском саду. Младшего, Сиу, Чжао Ли держала на руках – ему было всего двадцать три месяца, тот самый возраст, когда дети только начинают лепетать.
За обедом теща сохраняла ледяное выражение лица. Юймо так и стреляла глазами, то и дело поглядывая на Линь Чаояна. Невестка Чжао Ли, наблюдая за происходящим, тоже уже не выглядела такой лучезарной. Атмосфера за столом была крайне натянутой.
— Чаоян, ешь побольше!
Тао Юйшу, никого не стесняясь, подкладывала мужу лучшие куски, демонстрируя нежные чувства. Линь Чаоян заметил, как у тещи, Ду Жохуэй, едва заметно дернулась бровь.
«Ну и девчонка!», – Линь Чаоян лишь беспомощно улыбнулся. Он прекрасно понимал, что Юйшу делает это нарочно.
Когда обед, за которым у каждого были свои думы, подошел к концу, Ду Жохуэй отправилась укладывать внука, Чжао Ли занялась посудой на кухне, а Юймо снова юркнула в свою комнату за книги.
Тао Юйшу потянула Линь Чаояна прогуляться по Ланжуньюаню, а заодно подробнее рассказать о домашних порядках.
Многоквартирные дома для сотрудников на восточном берегу Ланжуньюаня отличались от привычных для той эпохи «домов коридорного типа». Они были почти как современные жилые здания, разве что планировка иная, но распределяли их строго по правилам того времени.
В каждой секции было четыре комнаты, общая кухня и санузел, общей площадью около пятидесяти квадратных метров.
Многим доцентам, если им и везло получить жилье, приходилось тесниться всей семьей в одной комнате метров на пятнадцать, деля кухню и туалет с соседями. Семья Тао, однако, занимала секцию целиком – и всё благодаря статусу отца, профессора исторического факультета Пекинского университета.
Но даже так жилищные условия оставляли желать лучшего.
Из четырех комнат одну занимали родители, вторую – старший брат Юйчэн с сыном Сивэнем, третью – невестка Чжао Ли с маленьким Сиу, а четвертую делили сестры Юйшу и Юймо.
Теперь, когда приехал Линь Чаоян, Юймо уже не могла жить с сестрой, и ей пришлось перебраться к невестке.
Двухместная комната вмиг превратилась в трехместную, да еще и с карапузом, который того и гляди расплачется посреди ночи. Понятно, почему Юймо была не в духе.
Конечно, если смотреть объективно, в те времена такие условия считались роскошными. Сколько семей по пять-шесть человек ютились в общежитиях на тех же пятнадцати метрах.
— Так вот почему девчонка на меня так косо смотрит! — Усмехнулся Линь Чаоян, выслушав жену.
Затем он добавил:
— А как же твоя мама? У нее ко мне претензий поболе будет.
— Она-то? — Недовольно фыркнула Юйшу. — Обычная дочка капиталиста, всегда на крестьян свысока смотрела.
— Но ты же говорила, что твой отец тоже из деревни?
— Семья отца была из мелких землевладельцев, до освобождения они жили неплохо. Да и то когда было – в ее молодости. А теперь она сама превратилась в человека вроде моего деда.
Линь Чаоян понимал: победитель дракона сам становится драконом.
— Будь я таким же ученым, как твой отец, думаю, она бы ко мне по-другому относилась.
Услышав это, рассерженная Юйшу немного оттаяла и улыбнулась:
— А ты сообразительный. Мама ужасно тщеславна. Даже не будь ты великим ученым, имей ты хоть какую-то приличную работу, она бы уже смотрела на тебя иначе.
Линь Чаоян не удержался от поддразнивания:
— Говорят же, что замужние дочери душой к мужу тянутся. Не боишься, что мама обидится, если узнает, как ты о ней отзываешься?
— Пусть обижается! Она правда тщеславна. Будь в ней хоть половина отцовской скромности и простоты, она бы столько не страдала. За эти годы жизнь ее проучила, внешне она стала выглядеть скромнее, но внутри ни капли не изменилась.
В голосе Юйшу сквозила досада. Закончив с семейными делами, она серьезно добавила:
— Ты только приехал, мама тебя не жалует и наверняка захочет проучить, показать, кто в доме хозяин. Держись, папа и я всегда тебя поддержим.
Линь Чаоян рассмеялся. Если не считать двоих малышей, в семье Тао было шесть человек. На его стороне Юйшу и тесть, невестка Чжао Ли тоже настроена миролюбиво. Враждебность тещи и свояченицы на этом фоне казалась не такой уж страшной.
Однако он вспомнил, что кого-то упустил:
— А твой старший брат?
— Брат? — Выражение лица Юйшу стало странным. — Знаешь, кто такие суфражисты… нет, книжные черви?
— Знаю.
— Абсолютно бесполезный человек!
Вот это да. Линь Чаоян раньше и не замечал, что его женушка так остро на язык берет даже своих родных.
Ланжуньюань отделяла от Юаньминъюаня лишь стена. На востоке он граничил с улицей Чэнфулу, на западе примыкал к парку Минхэюань, а на юге через парк Цзинчуньюань смотрел на озеро Вэймин. Основную часть парка занимал квадратный остров, окруженный ручьями и озерами. На острове было более трехсот комнат, галерей и павильонов – настоящий размах.
В разгар лета беседки и террасы утопали в густой зелени. Озеро Ланжунь обнимало территорию со всех сторон, лотосы в нем стояли плотным ковром, а рыбы, играя, пускали по воде круги.
Они гуляли и болтали, не заметив, как пролетела половина дня.
Юйшу взглянула на солнце:
— Ой! Кажется, уже поздно. Пойдем домой, надо успеть в комнате прибраться.
Когда они подходили к дому, сзади послышался окрик:
— Юйшу! Юйшу!
Обернувшись, они увидели интеллигентного мужчину средних лет, который во всю прыть бежал к ним. Лицо его светилось радостью, он весело махал рукой, и было в его беге что-то бесшабашное, почти юношеское.
Они остановились. Мужчина, в котором так странно сочетались зрелость и ребячество, внезапно споткнулся, но чудом удержал равновесие и подбежал к ним.
Линь Чаоян и Тао Юйшу обменялись взглядами.
«Это и есть шурин?», – спрашивали глаза Линя.
«Он самый, без подделок», – отвечали глаза Юйшу.
— А это, должно быть, Чаоян? — Первым заговорил Тао Юйчэн, не дожидаясь, пока сестра их представит.
За те несколько часов, что Линь Чаоян провел в доме Тао, шурин оказался самым радушным из всех. Первое впечатление о нем сложилось самое приятное.
Перекинувшись парой фраз, Юйшу спросила:
— Почему ты так рано?
— Ты же сама звонила со станции, сказала, что сегодня будете. На факультете дел не было, вот я и ушел пораньше.
Шурин говорил о прогуле так обыденно, что его легкомыслие казалось чужеродным в строгих семидесятых. Но Линь Чаояну этот подход был по-своему близок: он сразу вспомнил бывалых коллег из своей прошлой жизни, мастеров «тихого саботажа».
В прошлой жизни он десять лет рвал жилы, прежде чем понял, что хочет просто плыть по течению. Глядя на шурина, он кожей почувствовал в нем родственную душу.
— Глядите, я еще и рыбу купил! — Похвастался Юйчэн, поднимая улов.
Юйшу восторгов не разделила:
— У тебя что, лишние деньги завелись?
Юйчэн смутился:
— Да ладно тебе, рыба-то… копейки стоит.
Линь Чаоян отметил про себя: его жена дома была настоящей «карманной пушкой». Ни матери, ни брату спуску не давала. Видимо, если Юймо вздумает при ней вякнуть, ей тоже не поздоровится.
— Папа вернулся?
Юйчэн, устав от ворчания сестры, поспешил сменить тему.
— Не знаю, мы гулять ходили. Наверное, скоро должен быть.
Втроем они вошли в подъезд двенадцатого дома.
Дома их уже ждал еще один человек.
Отцу Юйшу было за пятьдесят, но из-за перенесенных тягот он выглядел старше своих лет – почти на все шестьдесят. Высокий лоб и прямой нос придавали его лицу выражение важности, которое, впрочем, не лишало его обаяния.
Юйшу вошла, все еще держа Линь Чаояна под руку. Увидев зятя, отец просиял, прервал разговор с Юймо и направился к Линь Чаояну.
— Чаоян!
Он протянул Линь Чаояну свои широкие теплые ладони.
Если говорить о внешности, то все трое детей семьи Тао пошли в мать. Черты лица отца были правильными, но, положа руку на сердце, красавцем его назвать было нельзя. Однако есть такая тонкая штука – «в душе поэзия и книги – и облик светится красой». Благородный налет учености делал профессора самым запоминающимся из всех домочадцев.
По крайней мере, так казалось Линь Чаояну.
Для Юйчэна и Юймо же такое почтение отца к какому-то деревенскому мужу их сестры было полной загадкой.
Они привыкли, что отец – человек выдержанный, со всеми подчеркнуто вежлив, перед начальством не лебезит, но и не дерзит. Столь бурный восторг при виде Линь Чаояна стал для них полной неожиданностью.
Юймо снова вспомнила слова сестры о «спасении жизни». Она решила, что радость отца вызвана лишь чувством долга.
Сама она считала, что за спасение нужно благодарить, но «отдаваться в жены» по такому случаю – это уж слишком.
В этом плане, подумала она, сестра очень похожа на отца.
Радушные приветствия затянулись до самого ужина. Благодаря отцу и Юйчэну обстановка в доме стала куда более мирной, чем днем.
Вернулся из сада старший внук Сивэнь, проснулся младший Сиу. Взрослые негромко беседовали, дети возились и смеялись, с кухни доносился ритмичный стук ножа – в тесной квартирке Тао воцарилось оживление.
Впервые опубликовано на 101kk.com. Плавное чтение, главы без ошибок и путаницы.
Линь Чаоян с женой достали привезенные подарки. Семья Юйчэна с улыбками приняла подношения.
Юймо лишь холодно наблюдала со стороны и, получив свое, выдавила сухое «спасибо».
Неприязнь тещи была еще очевиднее: она даже не взглянула на свертки, лежащие на столе. Отец нахмурился, но при всех делать замечание не стал.
Юйчэн принес рыбу, отец тоже захватил каких-то продуктов – по случаю приезда Линь Чаояна ужин в доме Тао напоминал новогодний пир.
На столе стояло шесть блюд. Линь Чаоян дождался, пока все возьмутся за палочки, и только тогда приступил к еде.
Он попробовал кусочек паровой рыбы и похвалил:
— Какая нежная рыба, вкус просто чудесный! У мамы золотые руки.
У тещи дернулась щека. Под взглядами домочадцев она заставила себя изобразить подобие улыбки.
— Мама другие блюда не очень жалует, но рыба ей и впрямь удается, — вставил Юйчэн. Он тут же подцепил палочками солидный кусок сочного брюшка и отправил в рот, зажмурившись от удовольствия.
Мать помрачнела и наградила сына тяжелым взглядом. «Не умеешь говорить – лучше молчи» – читалось в ее глазах.
Юймо, видя, что брат не церемонится, тоже поспешила урвать себе кусок побольше.
— Чаоян, ешь, раз нравится! — Юйшу положила мужу лучший кусочек, но тот переложил его в миску маленькому Сивэню.
— Рыба мягкая, в ней много белка, ешь на здоровье, — ласково сказал он ребенку.
Чжао Ли улыбнулась сыну:
— Скажи спасибо дяде.
— Спасибо, дядя!
Линь Чаоян весело подмигнул малышу. Тут же подал голос маленький Сиу, заерзав на месте:
— Дай… дай…
Видимо, расстроился, что все едят рыбу, а про него забыли.
Линь Чаоян спокойно заметил:
— В сельди много мелких костей, малышу нужно давать очень осторожно, чтобы не подавился.
Его внимательность явно пришлась по душе невестке.
— И то верно, — согласилась Чжао Ли. — Каждый раз, когда едим рыбу, я глаз с них не спускаю, боюсь, как бы косточка не застряла.
Юйшу довольно заулыбалась, отец одобрительно кивнул, и даже лед на лице тещи немного подтаял.
Лишь Юйчэн и Юймо продолжали сосредоточенно работать палочками, не проронив ни слова.
После ужина Ду Жохуэй велела Юймо вымыть посуду. Та подчинилась с крайне недовольным видом.
Отец распорядился, чтобы Юйчэн помог обустроить комнату для Линь Чаояна и Юйшу. Услышав это, Юймо на кухне разошлась не на шутку – казалось, она сейчас протрет тарелки до дыр.
Теща позвала Чжао Ли и, забрав внуков, ушла на прогулку. Она была совсем не рада Линь Чаояну, но спорить с мужем, главой семьи, не могла. Ей оставалось одно – уйти, чтобы не мозолил глаза.
Секция в доме была небольшой, но все необходимое в ней имелось. Комната, которую взялся готовить Юйчэн, раньше принадлежала сестрам.
Он взялся за дело со своим обычным рвением, все вокруг загрохотало и зазвенело. Юймо не выдержала, прибежала из кухни и закричала:
— Полегче! Ты что, в своей комнате хозяйничаешь?
Юйчэн хоть и был человеком незлобивым, но трудиться не любил. Замечание сестры стало отличным поводом увильнуть:
— Ну тогда сама прибирайся.
Линь Чаояну показалось, что Юймо метит свои стрелы и в него, но ему было не до девчонки. В это время тесть завел с ним разговор о работе, и Линь Чаоян не хотел упустить ни слова.
— Сейчас библиотеку Пекинского университета возглавляет господин Се Даоюань. Мы с ним познакомились еще в Цзянси. Твое устройство туда – это, с одной стороны, забота университета о семьях сотрудников, а с другой – его личное расположение.
Отец говорил прямо, не скрывая правды. Затем он продолжил:
— Работа в библиотеке – это не только кусок хлеба, но и возможность учиться.
— …Для нашего университета библиотека – место особое. Оттуда вышли многие великие ученые и мудрецы. Сейчас там работают семьи многих сотрудников, и поверь мне, там немало скрытых талантов.
— …Атмосфера там рабочая, в читальных залах яблоку негде упасть. Тебе тоже стоит взяться за учебу.
— …Сейчас в стране восстановили гаокао. Жаль, конечно, что у тебя за плечами только средняя школа. Но это не беда. Диплом – не главное, главное – то, что ты вынесешь из книг.
— …Библиотека – лучшее место для самообразования. Будь прилежен. Знания и истинное мастерство – вот то, что даст тебе уверенность в завтрашнем дне, куда бы ты ни пошел.
Наставления тестя были простыми, но за ними чувствовались определенные ожидания.
Линь Чаоян все прекрасно понимал. То, что он, деревенский парень с неоконченным средним, попал в библиотеку Бэйда – пусть и временно – было огромной услугой, оказанной ради тестя. Значит, нужно было не ударить в грязь лицом.
Это шло вразрез с его мечтой о жизни «ленивого карася», но раз уж он женился на дочери профессора…
Что ж, приятные муки.
«Придется какое-то время изображать бурную деятельность», – подумал Линь Чаоян и со всей искренностью заверил тестя, что приложит все усилия.
Тот отмахнулся:
— Не бери в голову. И в учебе, и в жизни все должно идти своим чередом. Ты только приехал в Пекин, не спеши. Важнее всего – упорство и постоянство.
— Вы правы.
Отец кивнул. Несмотря на внешнее радушие, в глубине души он не был в восторге от выбора дочери. Он боялся не бедности зятя, а того, что Юйшу вышла замуж лишь из благодарности. Боялся, что со временем им станет не о чем говорить и их брак превратится в череду взаимных упреков.
Однако теперь, присмотревшись к манерам и речи Линь Чаояна, он понял, что зять куда лучше, чем он себе представлял. Вежливый, рассудительный – это открытие принесло профессору искреннее облегчение.
К тому же он видел, как Юйшу светится, когда говорит о муже. Это успокаивало больше всего.
«Началось со спасения, а закончилось взаимной любовью», – заключил он про себя.
В его словах стало больше надежды и требований. Пусть происхождение и не важно, но если зять окажется амбициозным – это будет только к лучшему.
Пока они беседовали, дети профессора закончили с комнатой.
Помещение метров в десять выходило окнами на юг. Две односпальные кровати, стоявшие там раньше, теперь были сдвинуты в одну двуспальную.
Письменный стол и шкаф остались на местах, только вещи Юймо перекочевали в другую комнату.
В те годы вечерних развлечений было немного, так что семья Тао рано погасила свет.
Еще два дня назад Линь Чаоян спал на деревенском кане в Дунбэе, а теперь лежал на железной кровати в жилом корпусе лучшего университета страны. Глядя в темноту над головой, он не переставал удивляться причудам судьбы.
Внезапно нежная ладонь легла ему на плечо. В голосе Юйшу слышалась забота:
— Ты как? Наверное, непривычно у нас?
— Да нет, все хорошо. Твои родные ко мне вполне добры.
— Серьезно? И мама тоже? — Юйшу показалось, что он просто вежлив.
— Конечно. Видела, какой стол она накрыла?
— Это из-за папы.
— Какая разница. — Линь Чаоян приобнял ее за хрупкие плечи. — Не волнуйся, скоро твоя мама сама изменит мнение обо мне.
— Ну и хвастун!
Юйшу почувствовала, как он придвинулся ближе, и тут же уперлась руками ему в грудь, шепча:
— Мы же дома! Мы только приехали, веди себя прилично!
— Мы законные супруги, — парировал Линь Чаоян.
Он уже собирался нависнуть над ней, но стоило ему пошевелиться, как железный каркас кровати издал такой жалобный и пронзительный стон, что его, казалось, услышали бы и через две стены.
Линь Чаоян замер как вкопанный и с досадой прошипел:
— Эта кровать что, на трубе играть училась?
Юйшу так и покатилась со смеху:
— Ну что, рискнешь еще раз?
Линь очень хотел проучить ее, но ситуация и впрямь была нелепой.
Что ж, придется потерпеть.
В ту ночь он поставил себе первую цель в Пекине: раздобыть деревянную кровать.
«И матрас с пружинами», – добавил он мысленно.
Первого сентября 1978 года притихший на лето кампус снова ожил. Сегодня начинались занятия у первокурсников, и сегодня же был первый рабочий день Линь Чаояна в качестве библиотекаря.
Перед началом семестра они с Тао Юйшу за четыре дня утрясли все вопросы с пропиской и документами.
Рано утром, наскоро позавтракав, супруги вышли из дома.
Линь Чаоян направлялся в библиотеку, а Тао Юйшу – на учебу в Яньшида.
По нынешним меркам Яньда находился за северо-западным четвертым кольцом, а Яньшида – ближе к центру, внутри третьего кольца. Между ними было около шести километров: пешком далеко, на автобусе неудобно, так что Юйшу поехала на велосипеде.
У нее был новенький «Феникс» двадцать шестой модели. Половину суммы за него добавил отец, и Юймо просто изнывала от зависти к этой машине.
Взошедшее солнце едва разогнало утреннюю дымку над кампусом. Этот университетский городок, выросший на месте девяти императорских парков династии Цин, дышал свежестью летнего утра.
Юйшу подбросила мужа до Пятой-Четвертой улицы, что пролегала между историко-филологическим корпусом и библиотекой.
Глянув на запад, Линь Чаоян увидел величественное новое здание библиотеки Пекинского университета.
Ее история началась в 1902 году с книгохранилища Столичных учительских палат. В 1912 году оно было переименовано в библиотеку Пекинского университета, и с тех пор прошло уже более семидесяти лет.
Здание, представшее перед Линь Чаояном, достроили совсем недавно, в 1975 году. Расположенное в самом сердце университета, оно занимало почти двадцать пять тысяч квадратных метров. С высоты птичьего полета библиотека напоминала по форме иероглиф «чу» (выходить).
На тот момент это была самая большая и современная библиотека в стране – единственное масштабное учебное здание, возведенное университетом в семидесятые годы.
Было чуть больше шести утра, но у главного входа уже выстроилась длинная очередь.
Линь Чаоян прошел через южный вход. Под ногами блестела строгая черная плитка. Его взору открылся огромный атриум, уходящий под самую крышу. Свод из стали и каленого стекла пропускал утренние лучи, заливая холл светом. Студенты называли это место «Солнечным залом».
Чуть дальше на север находилась стойка выдачи книг закрытого фонда. Здесь Линь Чаояну и предстояло работать.
— Учитель Ху, простите, я припозднился! — Линь Чаоян с бодрой улыбкой поприветствовал женщину средних лет, которая как раз протирала столы.
— Сяо Линь пришел! Не опоздал ты, это я пораньше заглянула, — дружелюбно отозвалась Ху Вэньцюн.
Вчера, когда документы были оформлены, заместитель директора Го Суннянь распределил Линь Чаояна в отдел выдачи закрытого фонда.
Закрытый фонд подразумевал систему, отличную от привычного нам открытого доступа.
В будущем люди привыкнут свободно бродить между стеллажами в магазинах и библиотеках. Но сейчас в Китае везде царила закрытая система.
В книжной лавке нужно было стоять перед прилавком и просить продавца достать нужный том. В библиотеке же полагалось сначала найти карточку книги в каталоге, отдать ее библиотекарю, а тот уже приносил издание. Именно этим Линь Чаояну и предстояло заниматься.
Книгохранилища на первом, втором и шестом этажах нового здания были отведены под закрытый фонд. На первом этаже располагался пункт регистрации выдачи и возврата, где постоянно дежурили двое сотрудников.
Еще трое библиотекарей находились непосредственно в хранилищах на этажах – они принимали карточки и искали по ним книги.
Смены в хранилище и на стойке чередовались каждую неделю. На этой неделе за стойку отвечали Ху Вэньцюн и Линь Чаоян.
Беготня между полками требовала не только физической выносливости, но и идеального знания фондов.
Линь Чаоян был новичком, поэтому его сразу за стеллажи не пустили. Пока он должен был работать на выдаче под присмотром опытных коллег, которые стали для него своего рода наставниками.
— Смотрю, ребята у дверей уже в очередь выстроились! — С легким удивлением заметил Линь Чаоян.
В своей прошлой жизни он тоже любил пропадать в библиотеке, но условия тогда были куда комфортнее: кондиционеры, Wi-Fi, кофе…
Он представил себя прежнего: при полном параде, на столе стаканчик американо, в руках Моэм или «Исповедь неполноценного человека» Дадзая Осаму. Дух «прогрессивного интеллигента» за версту чуялся.
Эти образы промелькнули в голове и показались чем-то бесконечно далеким. Будто из другой жизни. Он невольно усмехнулся: а ведь так оно и есть.
— И это только первый день! — Вздохнула Ху Вэньцюн – то ли с восхищением, то ли с досадой.
Потом она улыбнулась Линь Чаояну:
— Скоро привыкнешь.
Он кивнул.
Библиотека открывалась в половине седьмого. Пока оставалось время, Ху Вэньцюн провела краткий инструктаж.
На стойке их главной задачей было принимать карточки и читательские билеты, регистрировать их, отправлять карточки наверх в хранилище, а затем выдавать принесенные книги студентам.
Сама по себе работа была несложной и не требовала особой квалификации – администрация учла отсутствие у Линь Чаояна опыта и его «скромное» образование.
Едва пробило шесть тридцать, двери распахнулись, и толпа студентов хлынула внутрь. Напор был такой, что косяки задрожали.
Директор библиотеки Се Даоюань, стоявший неподалеку, с тревогой в голосе запричитал:
— Полегче, ребята, аккуратнее!
Библиотека начала свою работу, а вместе с ней – и трудовой день Линь Чаояна.
Не прошло и десяти минут, как перед ним вырос долговязый парень и выложил на стойку восемь карточек и четыре читательских билета.
«Ого!»
Паренек оказался не только шустрым, но и глазастым. Чтобы взять книгу, нужно было знать не только название, но и найти правильную карточку в каталоге.
Вдоль стен коридоров стояли бесконечные шкафы с ящичками. На каждом – метки по темам, языкам, дисциплинам. Со стороны – вылитая аптекарская лавка с целебными травами.
Там хранились тысячи карточек – «паспортов» книг. Новичок мог полчаса только в эти этикетки втыкать.
А этот малый управился за десять минут. Видимо, еще и за товарищей по комнате решил книг набрать.
Линь Чаоян, как учила Ху Вэньцюн, аккуратно заполнил четыре синих билета и вписал данные о книгах.
На всё про всё ушло минуты три. Он вернул билеты парню.
— Спасибо, учитель!
Мало того что быстрый, так еще и вежливый. Настоящий студент Яньда.
Всего через пару минут Линь Чаоян понял, что работа ему нравится. Студенческая элита умела быть благодарной.
— А почерк у тебя хороший! — Похвалила Ху Вэньцюн, проверяя его первую самостоятельную запись на предмет ошибок.
— Да бросьте, как курица лапой. Никогда особо не упражнялся, так, малюю понемногу, — скромно отозвался Линь Чаоян.
— По твоему письму и не скажешь, что не учился.
На самом деле Линь Чаоян тренировал почерк, причем по прописям небезызвестного Пан Чжунхуа, но это было еще в прошлой жизни. Сейчас же, в роли деревенского парня, лучше было не высовываться.
Тем временем подошли новые читатели.
Линь Чаоян записывал, а Ху Вэньцюн отправляла карточки в маленький подъемник за стойкой, чтобы те уехали на нужные этажи.
Утро пролетело незаметно. Когда время перевалило за полдень, Линь Чаоян потянулся. Ху Вэньцюн сказала:
— Чаоян, сходи-ка в «Дафаньтин» пообедай, а потом меня сменишь.
Линь Чаоян хотел было сначала уступить ей, но она настойчиво махнула рукой. Он послушно вышел из здания.
В будущем в Пекинском университете будет множество столовых – от «Первой студенческой» до «Десятой», кафе в «Июане» и «Усы», ресторанчики в Яньнаньюане…
Все они по-своему кормили поколения студентов. Но в эти годы столовых было всего четыре, и «Дафаньтин» – Большая столовая – была одной из главных.
Она находилась буквально в сотне метров от библиотеки. Ее построили в 1952 году, когда университет переехал в Яньюань. По сути, это было огромное здание, которое служило и столовой, и актовым залом. Здесь проводили собрания, крутили кино и устраивали концерты.
Когда Линь Чаоян вошел, здание уже было оккупировано студентами. У каждого через плечо висела сумка, в которой лежал завернутый в полотенце алюминиевый контейнер для еды.
У каждого окна раздачи стояли очереди. Линь Чаоян решил сначала осмотреться, узнать цены и ассортимент.
Блюда делились на категории. Простые овощи – капуста, картошка или редька – стоили по пять фэней. Что-то посложнее, вроде томатов с яйцом или жареного тофу с подливкой, обходилось в десять. Мясные блюда – гордость меню – стоили от пятнадцати фэней (курица гунбао или свинина с ароматом рыбы) до двадцати. За двадцать фэней давали настоящие деликатесы: хуншаожоу, свинину в соевом соусе, или мясные тефтели «четыре радости».
Выглядело всё аппетитно, особенно хуншаожоу – глянцевые кусочки мяса источали такой аромат, что слюнки текли.
По меркам того времени столовая Яньда была на голову выше почти любого заведения в стране, а цены – просто копеечные.
Порция хуншаожоу за двадцать фэней весила добрых граммов сто пятьдесят. Кажется, университет даже на закупку мяса тратил больше.
«Счастливые люди – эти студенты!», – подумал Линь Чаоян.
Он решительно встал в очередь за свининой. Парень перед ним долго мялся, не зная, выбрать мясо или тофу, но в итоге взял тофу.
Когда тот обернулся, Линь Чаоян скользнул взглядом по его лицу.
Смуглый, с аккуратным пробором, узкие глаза и тонкие губы. Лицу показалось Линь Чаояну до боли знакомым.
Впрочем, разглядывать было некогда – подошел его черед. Ему навалили столько риса и мяса, что крышка контейнера едва закрылась. Вот это щедрость!
Линь Чаоян огляделся в поисках места. Столы были забиты битком.
Он заприметил свободный клочок пространства рядом с тем самым нерешительным парнем и пристроился там.
Поскольку сидячих мест не было, все ели стоя. Большинство студентов уплетали еду с невероятной скоростью. Те немногие, кто ел неспешно, судя по одежде, были из обеспеченных семей.
Но больше всего Линь Чаояна поразили те, кто умудрялся жевать и читать одновременно. В прошлой жизни он бы назвал такого «позером».
Но в Пекинском университете семидесятых позеров не было.
Хотя нет, Линь Чаоян тут же вспомнил «короля понтов» Чжан Яочжуна, с которым познакомился в поезде.
Не успел он об этом подумать, как кто-то хлопнул его по плечу. От неожиданности он едва не подавился куском свинины.
Обернувшись, он мысленно хмыкнул: «Легок на помине!»
— Издалека тебя заприметил, и точно – ты! — Чжан Яочжун так и сиял, голос его так и сочился напускным пафосом.
— Сяо Чжан? Какая встреча!
Они обменялись парой фраз. Линь Чаоян быстро доел и сказал:
— Я сейчас сполосну контейнер и выйду, поговорим.
— Ладно.
Выйдя на улицу, Линь Чаоян увидел, что Чжан Яочжун увлеченно беседует с тем самым парнем из очереди.
— Брат Линь! Познакомься, это мой сокурсник по филфаку, Лю Чжэньюнь. Он из Хэнани, в этом году стал лучшим на гаокао в своей провинции.
Чжан Яочжун представлял их так, будто они были лучшими друзьями, хотя познакомились всего пару дней назад во время приема первокурсников.
Линь Чаоян наконец понял, почему лицо Лю Чжэньюня показалось ему знакомым. Вот он какой, будущий классик.
— Чжэньюнь, это Линь Чаоян, — закончил Чжан.
После рукопожатия и дежурных приветствий Чжан Яочжун с любопытством спросил:
— Брат Линь, а ты как тут оказался? Твоя жена вроде в Яньшида учится?
— Я здесь работаю.
Чжан Яочжун так и застыл. В поезде Линь Чаоян всё время поддакивал ему, выудив всю подноготную, а о себе почти ничего не рассказывал. Помнилось только, что он деревенский учитель, приехавший за женой.
— Работаешь? Здесь?
— Ага. Библиотекарь я. Временно, правда.
Слово «временно» уже не имело значения. Значение имели только слова «библиотекарь Пекинского университета».
Деревенский учитель, приехавший хвостом за женой-студенткой, вдруг превращается в сотрудника Бэйда! Чжан Яочжун лишился дара речи.
— Ох… брат Линь… не ожидал я… — он запнулся, пытаясь скрыть шок. — Рад, что мы снова встретились. Это судьба.
— Точно, судьба, — улыбнулся Линь Чаоян.
Чжан Яочжун тут же оживился:
— Вот и отлично! Теперь у нас свой человек в библиотеке, будет кому место в читалке занять.
Линь Чаоян не ожидал, что в первый же день его запишут в «полезные связи». Парень явно не страдал излишней скромностью.
Чжану не терпелось узнать подробности:
— Как же ты устроился в библиотеку?
Линь Чаоян не стал ничего скрывать:
— Семья жены живет здесь, в кампусе. Я приехал с ней, и меня как родственника сотрудника устроили в библиотеку.
На лице Чжан Яочжуна отразилась целая гамма чувств: от неприкрытого изумления до легкой зависти к человеку, который так удачно «пристроился». Наконец он выдохнул:
— Брат Линь, ну ты и везунчик!
Даже Лю Чжэньюнь, до этого молча слушавший их, посмотрел на Линь Чаояна с интересом.
Деревенский парень женился на городской девчонке-знатной молодежи, та не просто привезла его в столицу, но и выбила теплое местечко в лучшем вузе страны.
Настоящее чудо.
Линь Чаояну пора было возвращаться на смену. Он не стал выслушивать дальнейшие восторги, попрощался и ушел.
Чжан Яочжун долго смотрел ему в спину. В памяти всплыло прекрасное лицо Тао Юйшу. Спустя минуту он задумчиво повторил:
— Вот ведь везунчик!
— Это уж точно, — согласился Лю Чжэньюнь.
Чжан Яочжун покосился на него. «Ты даже не представляешь, насколько», – подумал он.
После обеда за стойкой в библиотеке начало клонить в сон. После двух часов, когда вовсю шли лекции, поток студентов поредел. Ху Вэньцюн предложила Линь Чаояну подняться наверх, поздороваться с другими коллегами и заодно изучить книгохранилища на верхних этажах.
Линь Чаоян отправился на обход, и коллеги принимали его с искренним радушием.
В закрытых хранилищах Яньда на каждом этаже обычно дежурил лишь один человек. От долгого одиночества неизбежно становилось скучно, поэтому, когда выпадал шанс с кем-нибудь поболтать, Чжэн Тунцзян с первого этажа и Ту Маньшэн со второго просто так его не отпускали.
Добравшись до шестого этажа, Линь Чаоян перевел дух и не удержался от ворчания: Яньда не поскупился на подъемник для книг, а вот на лифт для сотрудников пожмотился.
На шестом этаже дежурила Ду Жун. Даже внутри хранилища она не снимала защитную маску. Она была из того призыва «студентов из рабочих, крестьян и солдат», что окончила библиотечный факультет Яньда в прошлом году и получила здесь распределение.
Факультет библиотечного дела и сама библиотека – связь очевидная. Обычно декан факультета по совместительству занимал и пост директора библиотеки.
Ду Жун встретила Линь Чаояна как родного. Оба молоды, а она к тому же совсем недавно со студенческой скамьи и целыми днями пропадала в пустом книгохранилище, так что при виде нового лица ее прорвало на откровенность.
— Кондиционер этот ни черта не помогает, а откроешь окно – жара невыносимая.
— Подъемник на прошлой неделе опять ломался, только позавчера починили, а ведь и трех лет не проработал.
— Летом еще полбеды, ты лучше молись, чтобы после начала семестра эта штуковина не сдохла. Иначе за день по лестнице набегаешься столько, что домой придешь – и ног не поднимешь.
Будь Линь Чаоян холостым парнем, жалобы симпатичной и бойкой Ду Жун наверняка бы заставили его взыграть благородством и броситься на помощь, подобно юному герою Лэю. Но, увы, он был человеком женатым и твердо вознамерился прожить эту жизнь в образе ленивой «соленой рыбы».
Потому он лишь с улыбкой слушал Ду Жун, из вежливости изредка вставляя пару слов.
Речь ее лилась бурным потоком; было видно, что девушка она бесхитростная.
Таким людям только и нужно, чтобы их выслушали – тогда они готовы и всю работу за двоих переделать.
Между делом Линь Чаоян расспросил ее о некоторых профессиональных тонкостях. Он явно пришелся ей по душе: Ду Жун отвечала на всё охотно и подробно, так что Линь Чаоян почерпнул немало полезного.
— Я тут уже почти час торчу, пора возвращаться, — сказал он наконец.
Спустившись с шестого этажа, Линь Чаоян взял всю текущую работу на себя, чтобы дать возможность Ху Вэньцюн тоже немного прогуляться и размяться.
Хотя он и мечтал о жизни бездельника, но, будучи новичком, понимал: сначала нужно наладить отношения с коллегами. Уйти в глухую «спячку» можно и позже, когда со всеми притрешься.
Ближе к концу рабочего дня Линь Чаоян поинтересовался у Ху Вэньцюн, как оформить читательский билет.
— Только у вас, молодежи, такой пыл к учебе – в первый же рабочий день за билетом бежите, — с доброй улыбкой похвалила его Ху Вэньцюн и объяснила, куда нужно подойти.
Теперь Линь Чаоян официально считался сотрудником Яньда, так что проблем не возникло. Он внес залог в двадцать юаней, и карточка была готова.
В отделе закрытого хранения во время лекций обычно царило затишье – самое время для чтения.
Рабочий день заканчивался в пять, но сама библиотека работала до девяти вечера, чтобы студенты могли заниматься. Каждый день кто-то из сотрудников оставался на дежурство.
Линь Чаоян только устроился, так что его очередь еще не пришла.
Выходя из здания, он столкнулся с директором Се Даоюанем, который тоже собирался домой.
— Господин директор! — Поздоровался Линь Чаоян.
Се Даоюань кивнул:
— Ну как, освоились в первый день?
Линь Чаоян видел его всего раз, когда оформлял документы, и знал, что тот в хороших отношениях с отцом Юйшу.
— В библиотеке потрясающая атмосфера, да и коллеги очень приятные. Чудесное место.
Взгляд Се Даоюаня упал на книгу, зажатую под мышкой у Линь Чаояна – ту самую, что он только что взял по своему новому билету. В глазах директора промелькнуло одобрение.
— Привыкнете. У вас, молодых, сил в избытке. Работе – время, но и про учебу забывать нельзя.
— Вы совершенно правы.
Он вернулся домой в лучах заходящего солнца. Тао Цзинфа как раз пришел со службы и, заметив книгу, спросил:
— Взял почитать?
— Ага, меня определили на стойку в отдел закрытого хранения. Пока студенты на парах, там довольно тихо, можно и книжку полистать, — ответил Линь Чаоян.
Отец Юйшу сдержанно кивнул. Диплом – это еще не всё, куда важнее тяга к знаниям.
Конечно, Линь Чаоян мог просто набивать себе цену, но профессор считал: никто не рождается с любовью к науке, и часто притворство становится первым шагом к настоящему учению.
В половине седьмого подали ужин, и в доме собрались все трое детей Тао.
За столом Ду Жохуэй вдруг произнесла:
— Юйшу, пока ты училась одна, мы не брали с тебя денег на еду. Но теперь вы оба столуетесь дома, так что пора бы начать вносить свою долю.
При этих словах все взгляды за столом скрестились на супругах.
Юйшу недовольно возразила:
— Я всё еще студентка, какие деньги? Если платить мне, то пусть и Юймо платит!
Юймо тут же вскинулась:
— Сестра, у тебя стипендия есть, а у меня – нет!
Ей явно не понравилось, что сестра пытается перевести стрелки на нее, и она сердито вскинула брови.
— Если Юймо поступит в университет и продолжит есть дома, она тоже будет платить, — отрезала мать, лишая Юйшу пространства для маневра. Та с явной неохотой спросила:
— И сколько же?
— По пятнадцать юаней с человека в месяц.
— Это грабеж! Мы едим дома всего дважды в день, а на завтрак даже яиц не дождешься.
Ду Жохуэй вспылила:
— А дрова, рис, масло, соль – они что, бесплатные? А продукты купить, а приготовить – это по-твоему не труд? Я тебе что, прислуга?
Юйшу, не слушая мать, принялась за подсчеты:
— Пятнадцать юаней – это пятьдесят фэней в день. Две трапезы, по двадцать пять фэней за каждую. В столовой за такие деньги можно два раза мясо поесть, а дома мы его и не видим почти.
Ее маленькие счеты щелкали так звонко, что мать только глаза вытаращила от возмущения:
— Тогда и питайся в своей столовой!
Видя, что ни мать, ни дочь не желают уступать, Линь Чаоян решил выступить миротворцем. Он тихонько шепнул жене:
— Давай заплатим. Мама и невестка ведь правда устают у плиты.
Юйшу смерила его взглядом, точь-в-точь как у матери.
Линь Чаоян, не обращая внимания на ее недовольство, обратился к теще:
— Мам, после ужина я отдам вам деньги за этот месяц.
Ду Жохуэй удовлетворенно кивнула.
Под столом Юйшу больно ущипнула мужа за бедро. Он стиснул зубы от боли, стараясь сохранить невозмутимый вид.
Когда после ужина они вернулись в свою комнату, Юйшу всё еще дулась, напоминая рассерженного котенка – милого, но когтистого.
— Самый богатый нашелся! Самый щедрый!
— Я же ради мира в семье! — Линь Чаоян присел на край кровати и взял ее за руку. — В университете у вас есть госсубсидии на питание, а дома – нет. К тому же, если оставить в стороне труд мамы и Чжао Ли, наши деньги помогут улучшить рацион. Тебе же самой будет приятнее кушать?
Юйшу выдернула руку:
— Мастер ты, конечно, играть в добренького.
Тон оставался резким, но лед уже тронулся.
— Да не в доброте дело. Мне в этом доме и так непросто: твоя мама и без того на меня косо смотрит, а если я еще и нахлебником буду, она мне жизни не даст.
Эта маленькая хитрость сработала. Юйшу тут же заволновалась:
— Ну что ты преувеличиваешь, у тебя же есть я!
Сказав это, она вдруг о чем-то задумалась и не выдержала – прыснула со смеху.
— Мы с тобой ролями не поменялись?
Линь Чаоян улыбнулся с нескрываемым обожанием:
— Неважно, кто в какой роли, лишь бы ты не сердилась.
Лицо Юйшу прояснилось:
— Ну, допустим.
Линь Чаоян только собрался вздохнуть с облегчением, как заметил, что глаза жены подозрительно блеснули.
— А сколько у тебя еще денег осталось?
Он мгновенно напрягся:
— Да сущие пустяки.
— Пустяки – это сколько?
Пока он мямлил, Юйшу перешла в наступление: обхватила его руку и начала ластиться. Линь Чаоян не устоял перед очарованием, и все его сбережения – двести шестнадцать юаней и тридцать фэней – перекочевали в общее пользование.
«Будь сейчас война с японцами, я бы точно стал предателем», – подумал он.
— Перед отъездом мама дала тебе пятьсот, в начале года – еще двести, и я сто юаней давала. Где остальное? — Юйшу, точно заправская казначейша, пересчитывала купюры.
— Я же столько вещей накупил, когда мы уезжали. Ты думала, они бесплатные?
«Выходит, за все те подарки я платил из своего кармана?» – мелькнула мысль. Впрочем, он понимал: на всё то добро, что Юйшу привезла с собой, его скромных сумм вряд ли хватило бы.
Закончив подсчет, Юйшу с сияющей улыбкой припрятала деньги в свой тайничок. Видимо, осознав, что «обобрала» мужа до нитки, она примирительно добавила:
— Мы же муж и жена. Какая разница, у кого лежат деньги?
— Ну да. Твои деньги – это твои деньги, и мои деньги – тоже твои деньги.
В ответ на его ворчание она снова применила «женское оружие», обвив его шею руками.
«Эта девчонка в прошлой жизни точно была Дацзи, настоящая погибель для государства», – подумал Линь Чаоян.
А потом спохватился: «Подождите-ка, это что же, я тогда – Чжоу-ван?»
Те деньги, что забрала Юйшу, были накоплены Линь Чаояном за годы учительства. В деревенской школе он зарабатывал по десять трудовых баллов в день – и за уроки, и за работу в поле. В Сяоянтуне балл стоил пять фэней, так что выходило около пятнадцати юаней в месяц.
Плюс была субсидия от уездного отдела образования: десять юаней в квартал, или три юаня тридцать три фэня в месяц – те самые «бесконечные три и тридцать три».
Восемнадцать с небольшим юаней составляли весь его доход. До свадьбы он успел скопить три сотни.
И вот, спустя всего полгода после женитьбы, в карманах стало свистеть так же, как в пустом поле.
Сейчас, в библиотеке Яньда, зарплата вроде бы выросла – сорок семь юаней в месяц, колоссальный скачок. Но при мысли о том, что эти деньги он будет видеть лишь мельком, Линь Чаоян почувствовал, как жизнь теряет краски.
«И что же брак дает мужчине?» – меланхолично размышлял он.
Видя его упадническое настроение, Юйшу, у которой всё же была совесть, выделила ему «сдачу».
Шестнадцать юаней и тридцать фэней.
Когда Линь Чаоян впервые предстал перед семьей Тао, вся одежда на нем была куплена ею. Единственное, что портило вид – это поношенная обувь.
Теперь, имея на руках общую кассу, Юйшу решила купить ему кожаные туфли.
Линь Чаоян поначалу обрадовался, но быстро смекнул:
— Это же опять на мои деньги… Когда уже мой кусок «мягкого риса» станет хоть немного тверже?
— К Новому году я куплю тебе наручные часы! — Одной фразой Юйшу погасила его недовольство. И дело было не в тщеславии – просто в те времена часы были предметом первой необходимости.
Часы ценой в сто-двести юаней стоили нескольких месячных зарплат и считались настоящим предметом роскоши для рабочего человека.
— Кстати, папа тебя сегодня похвалил. Сказал, что ты очень целеустремленный, — добавила Юйшу.
— Да ладно тебе, просто книжку взял.
Линь Чаоян понимал, что жена снова пытается его задобрить, и твердо решил не поддаваться на провокации. В голове уже начали рождаться планы по поиску дополнительного заработка.
Заначки нет, зарплата уходит – как жить дальше без «левых» доходов?
Бездельничать, имея деньги, – это стиль жизни, а бездельничать без гроша – это уже просто деградация.
Он рассеянно поддакивал Юйшу, пока та не погрузилась в учебу.
В деревне Линь Чаояну казалось, что она читает по вечерам лишь для вида, но здесь выяснилось: почти всё свободное время она посвящала книгам.
«А ведь когда жена учится, она чертовски хороша!» – подумал он.
В свете лампы ее классическое лицо формы «гусиного яйца» казалось особенно изящным. Небольшая горбинка на носу ничуть не портила красоты, а лишь придавала образу юной свежести. За полгода в городе ее кожа стала белой и нежной, как очищенное яйцо.
Линь Чаоян засмотрелся на нее, но Юйшу даже не заметила его взгляда. Вскоре ему стало скучно, и он открыл взятую в библиотеке книгу «Да здравствует юность».
Около половины девятого в дверь постучала теща.
При виде Ду Жохуэй Линь Чаоян тут же вспомнил о взносе на еду. Увы, его кошелек был пуст, поэтому он с надеждой взглянул на жену.
Юйшу с явной неохотой отсчитала пачку купюр и протянула матери:
— Пятьдесят фэней в день. До конца месяца осталось двадцать девять дней, итого за двоих – двадцать девять юаней. Держите!
Ду Жохуэй, видя ее недовольное лицо, тоже осталась не в духе. — Попрошайка несчастная! — Пробурчала она, закрывая дверь.
Юйшу сокрушенно вздохнула:
— Юань в день. В год – это триста шестьдесят пять юаней.
Линь Чаоян обнял ее за плечи:
— Посмотри на это с другой стороны. Твоя стипендия – двадцать два с половиной юаня, моя зарплата – сорок семь. Итого шестьдесят девять пятьдесят. Отдаем тридцать, остается почти сорок юаней.
Юйшу была из «образованной молодежи», и по правилам ее стаж в деревне шел в зачет. Пять лет «закалки» давали ей право на максимальную стипендию.
— А обед в университете? — Возразила она. — На двоих еще пятьдесят фэней в день, то есть пятнадцать в месяц. Остается двадцать пять. А учебники, тетради? А мыло, одежда, обувь?
Улыбка сползла с лица Линь Чаояна. В самом деле.
Иметь семьдесят юаней в месяц и жить впритык – жизнь в Пекине оказалась делом непростым.
Мысль о подработке разгорелась в нем с новой силой. Если раньше он хотел денег для своего маленького мещанского комфорта, то теперь речь шла о выживании пролетариата.
Он долго перебирал варианты, но в голове было пусто.
Причина проста: на дворе сентябрь семьдесят восьмого года. Ветры реформ и открытости еще не задули в полную силу, и делать деньги – задача не из легких.
Бизнес отпадал: ни времени, ни сил, ни стартового капитала. Да тут бы и Ма Хуатэн спасовал!
Стать рантье не выйдет, так что выбор невелик: торговать знаниями, навыками или же грубой силой.
Он размышлял о своем великом деле, методично постукивая пальцами по столу, чем в итоге начал мешать Юйшу.
— Перестань стучать.
Линь Чаоян притих. Юйшу отложила «Историю китайской литературы» и взяла газету.
Это была шанхайская «Вэньхуэй бао».
— Газеты – это тоже часть программы? — Спросил он.
— Это задание. Нам нужно написать литературную критику на один рассказ.
Юйшу уткнулась в текст. Она читала это произведение не впервые, но теперь, ради статьи, приходилось вгрызаться в каждое слово.
«Шрам», автор Лу Синьхуа.
В этот миг Линь Чаояна осенило.
На пороге восьмидесятые. Пока экономика только готовится к рывку, литература уже переживает небывалый взлет.
Очереди в книжные магазины, где люди дежурят ночами; свидания в «уголках английского языка», где влюбленные шепчут нежности на ломаном иностранном…
Скоро литературный вихрь, начавшийся в конце семидесятых, захлестнет весь Китай. Кадры, рабочие, студенты, старики и дети – все жадно припадут к этому пиршеству возрождающейся словесности. Именно эта жажда знаний и создаст блеск литературы восьмидесятых.
Линь Чаоян вспомнил, как Чжан Яочжун хвастался в поезде журналом «Яньцзин вэньи». Если уж такие вирши печатают, то он, в молодости не чуждый литературным кругам, уж точно справится.
В конце концов, если таланта не хватит, можно ведь и «отдать дань уважения» классике будущего.
А самое главное…
Линь Чаоян взглянул на сосредоточенную Юйшу. Его жена – прилежная отличница. Ради мира в семье ему просто необходимо создать образ культурного и просвещенного человека!
В его глазах появилась небывалая решимость.
«Да, – подумал он. – …Я делаю это только ради семейного благополучия».
Глава 17: «В образе трудоголика.»
Решив заработать на статьях, Линь Чаоян не стал спешить.
Дело не только в отсутствии темы, но и в секретности. Статьи затевались ради личной заначки, а писать их дома под носом у жены – это всё равно что открыто объявить о мятеже.
Той ночью он ворочался с боку на бок. Стоило какой-то мысли застрять в голове, как сон пропадал напрочь. Идеи бурлили, требуя выхода.
Юйшу из-за его шевелений тоже уснула поздно, но списала всё на волнение после первого рабочего дня.
На следующее утро, переделав все дела с половины седьмого до восьми, Линь Чаоян снова оказался предоставлен самому себе – студенты ушли на пары. Сделав вид, что занят записями, он принялся черкать в рабочем блокноте. Ху Вэньцюн, сидевшая рядом, не сказала ни слова. В те времена кто на работе не бездельничал?
Ближе к полудню тишину нарушил стук трости по полу.
Линь Чаоян поднял голову и увидел сухощавого старика лет восьмидесяти на вид, который медленно приближался к стойке.
Поскольку Ху Вэньцюн как раз отлучилась, Линь Чаоян вежливо спросил:
— Почтенный, какую книгу вы ищете?
Старик указал тростью на картотеку: — «Сборник критических статей по эстетике» издательства «Цзоцзя». Найди-ка мне его.
«Ну и гонор у деда!» – хмыкнул про себя Линь Чаоян, но спорить не стал – возраст обязывает.
Он довольно долго копался в ящиках, пока не нашел нужную карточку.
— Почтенный, сейчас оформлю, — сказал Линь Чаоян, присаживаясь за стол.
Но старик добавил:
— И еще найди мне «Историю западной эстетики» от «Жэньминь вэньюэ».
«А раньше сказать нельзя было?» – Линь Чаоян едва сдержался, чтобы не высказать старику всё, что думает о его манере гонять людей попусту. Остановило лишь опасение, что дед прикинется немощным и обвинит его в неуважении.
Словно почувствовав его недовольство, старик проскрипел:
— Молодежь нынче больно прыткая. Я же еще не договорил.
«Значит, я еще и виноват, что быстро бегаю?» – подумал Линь Чаоян, решив стерпеть и на этот раз.
Когда он вернулся со второй карточкой, старик вдруг махнул рукой:
— Не надо. Я тут подумал – посредственная книжонка. Не буду читать, скучно.
И, не дожидаясь ответа, он развернулся и побрел прочь. Линь Чаоян остался стоять с открытым ртом.
«Это что сейчас было? Дед решил надо мной поиздеваться?»
Он глянул в карточку: «История западной эстетики», автор Чжу Гуаньцянь.
Труд выдающегося эстетика, теоретика литературы и переводчика, живого классика – и это «посредственная книжонка»? Ну и старый хрыч!
Линь Чаоян мысленно плюнул вслед уходящему старику.
Вернувшись к делам, он снова уткнулся в блокнот. Книжечка была крохотная, места в ней катастрофически не хватало, и за день он исписал ее наполовину.
После работы он отправился к южным воротам Яньда. Напротив, через дорогу, располагался ресторан «Великий поход» – старое доброе место, где студенты подкармливались, если столовская еда надоедала. Его так и звали – «заборная столовая».
Рядом с рестораном примостился переулок Лаохудун, где кучно расположились сберкасса, канцелярская лавка и хозяйственный магазин.
Линь Чаояну нужна была бумага. Ручка и чернила у него были казенные, но наглеть и воровать бумагу он не хотел – не хватало еще прославиться как расхититель социалистической собственности.
Купив пачку бумаги, он вернулся в библиотеку, припрятал ее в ящике стола и только тогда пошел домой.
За ужином он спросил Юйшу, не хочет ли она сходить в кино.
Большой зал в Яньда служил не только столовой, но и лекторием, и кинотеатром. Выходной был всего один – воскресенье, поэтому по субботним и воскресным вечерам там крутили старые ленты. Билет стоил всего пять фэней.
— Мне вечером заниматься нужно, — покачала головой Юйшу.
— Тогда завтра пойдем.
— Завтра я тоже буду читать.
Спустя неделю после возвращения в Пекин Юйшу окончательно вошла в режим книжного червя. Линь Чаоян, получив два отказа подряд, приуныл:
— Ну, тогда я пойду в библиотеку, почитаю.
— Дома разве нельзя?
— Когда ты рядом, я не могу сосредоточиться.
Эта лесть заставила Юйшу смущенно улыбнуться. Она шутливо пригрозила ему пальцем, и он со спокойной совестью выскользнул за дверь.
Когда он дошел от берега Ланжуньюаня до библиотеки, было уже около половины восьмого. Читальные залы всё еще были забиты до отказа, окна сияли огнями.
У входа, в вахтерской, дежурил старый мастер Се. За пару дней Линь Чаоян успел с ним познакомиться.
— Сяо Линь? Что это ты в такую рань… то есть в такую поздноту пришел?
— Да дома делать нечего, решил почитать немного.
Старик Се одобрительно кивнул:
— Сразу видно – культурный человек. Если бы у моего охламона была хоть половина вашего рвения к учебе, он бы точно в университет поступил.
— С такой работой у отца он в Яньда просто обязан попасть.
Се расплылся в улыбке:
— Твои бы слова да богу в уши.
Перекинувшись парой слов с вахтером, Линь Чаоян устроился на своем рабочем месте в отделе выдачи и вернулся к прерванному делу.
Он не был настолько самонадеян, чтобы верить, будто пришелец из будущего может запросто покорить литературный олимп Китая. Линь Чаоян решил пойти по пути наименьшего сопротивления – «позаимствовать» идеи успешных произведений из своего времени. Именно над этим он сейчас и работал.
С момента окончания университета он почти не брался за перо. Навык подзабылся: идей было море, но ложились они на бумагу тяжело, сумбурно. Даже с готовым образцом перед глазами текст выходил сырым.
Понимая, что спешка ни к чему, он методично правил дневные наброски и переписывал их начисто на купленную бумагу.
От долгого сидения заныли плечи. Линь Чаоян потянулся и взглянул на часы: уже девять. Быстро собрав вещи, он поспешил домой.
Юйшу уже собиралась ложиться и лишних вопросов задавать не стала.
На следующее утро после завтрака Юймо объявила, что идет гулять с друзьями, и попросила у сестры велосипед.
Юйшу как раз чистила зубы и ответить не могла, поэтому за нее отозвался Линь Чаоян:
— Бери, конечно.
— Не у тебя спрашиваю, — буркнула Юймо.
«Ну и вредина, – подумал Линь Чаоян, – никакой благодарности за доброту».
Он не собирался всерьез обижаться на девчонку, но Юйшу, прополоскав рот, отрезала:
— Не дам!
— Я же не насовсем прошу, верну! — Возмутилась младшая.
— Мой велосипед: хочу – даю, не хочу – не даю.
— Это папа его купил!
— Купил мне!
Сестры сцепились не на шутку, и Юймо с криком побежала жаловаться матери. Ду Жохуэй попыталась было заступиться за любимицу, но Юйшу была непреклонна – она лишь хотела проучить сестру за грубость в адрес мужа. В конце концов она сжалилась:
— Ладно, бери, но веди себя прилично!
— Хм!
Заручившись поддержкой матери, Юймо гордо вскинула голову и прошествовала мимо, не решаясь, впрочем, на новые дерзости – велосипед ей еще мог пригодиться.
Когда она уехала, Линь Чаоян приобнял жену за плечи:
— Всё-таки ты у меня золото.
Из трех детей Тао только Юйшу пошла характером в отца – рассудительная, волевая, за что он ее и ценил. Юйчэн и Юймо больше походили на мать – любили комфорт и капризничали. Юймо, впитав отношение Ду Жохуэй к зятю, всегда вела себя с ним вызывающе.
— Да она просто избалованная, мама ей всё прощает, — вздохнула Юйшу.
— Пустяки, стану я еще с ребенком связываться. Пойдем лучше погуляем сегодня!
Юйшу замялась. Она уже отказала ему вчера с кино, и второй отказ подряд казался ей почти предательством. Но горы непрочитанных книг и материалов давили на совесть.
Линь Чаоян всё понял по ее лицу. «Слишком прилежная жена – тоже проблема», – усмехнулся он и примирительно сказал:
— Ясно. Тогда я в библиотеку, почитаю.
— Опять?
— Ну, когда ты рядом… — Врать дважды одним и тем же способом было глупо, поэтому он сменил тактику:
— Я ведь там новенький. Делать всё равно нечего, а так – поработаю в выходной, глядишь, начальство похвалит.
— Уж я-то знаю твои хитрости! — Рассмеялась Юйшу.
— Это называется «стремление к росту».
Ради своей заначки Линь Чаоян временно спрятал лень подальше и нацепил маску трудоголика. Выйдя за порог, он не удержался от ироничного плевка в сторону.
Кто бы мог подумать, что, попав в прошлое, он превратится в того самого человека, которого ненавидел больше всего на свете!
(Конец главы)
Глава 18: «Набор семьдесят семь, филологи.»
— В следующем месяце, одиннадцатого числа, как раз будут выходные, вот тогда и погуляем как следует, — добавила Юйшу, видимо, чувствуя укол совести.
Линь Чаоян прикинул, что это неплохой вариант – всё равно за один выходной далеко не уедешь.
В библиотеке, несмотря на воскресенье, было полно народу. Жажду знаний студентов Яньда было не унять.
Сегодня в отделе закрытого хранения дежурила Ху Вэньцюн. Для удобства читателей библиотека работала и по воскресеньям, правда, только до полудня.
Увидев Линь Чаояна, Ху Вэньцюн удивилась. Тот пояснил:
— Дома скучно. Учительница Ху, если у вас есть дела – идите, я посижу, мне всё равно заняться нечем.
В воскресенье утром посетителей было немного: все знали, что сотрудники тоже хотят отдыхать, и старались приходить по будням.
Работа здесь была нехитрая, самым сложным считался поиск книг. Но Линь Чаоян уже неплохо ориентировался в стеллажах и по карточкам мог найти что угодно.
Ху Вэньцюн была только рада сменщику:
— Вот спасибо, Сяо Линь! У меня как раз дома стирки накопилось, выручил.
— Не за что, я всё равно мимо проходил.
Завоевав очередную порцию симпатии от коллег, Линь Чаоян устроился за столом и вернулся к творчеству.
Вчерашние наброски помогли упорядочить мысли, и теперь перо шло по бумаге легче, увереннее.
Первый уик-энд в Пекине пролетел незаметно. Линь Чаоян просидел в библиотеке до самого вечера и засобирался домой только тогда, когда студенты потянулись на ужин.
Проходя мимо озера Вэймин, он заметил множество людей на берегу. Кто-то читал на скамейке, кто-то трусцой бегал вокруг воды, на ходу зазубривая английские слова, а небольшая группа собралась в кружок и вдохновенно декламировала стихи, которых Линь Чаоян раньше не слышал.
Озера Вэймин и Ланжуньюань смотрели друг на друга с севера и юга. Знаменитый пейзаж «Пагода, озеро, библиотека» был визитной карточкой Яньда, особенно прекрасной летними вечерами.
Отражение башни в воде, закатное зарево над беседкой с колоколом, склонившиеся ивы – Линь Чаоян не удержался и подошел поближе.
— Внезапно в сердце кольнула боль…
Это игла мамы, шьющая пуговицы, пронзила грудь.
В этот миг мое сердце стало бумажным змеем…
А нить от него – в руках у матери…
На холме у западного берега озера, в беседке под названием Чжунтин, группа молодых поэтов читала стихи. Их голоса, полные страсти и силы, разносились по окрестностям вместе с прохладным вечерним бризом.
Линь Чаоян сразу узнал строки Го Лушэна «Это Пекин, четыре часа восемь минут». Как один из первых представителей «туманной поэзии», Го Лушэн не стал таким кумиром кампусов в восьмидесятые, как Чжао Чжэнькай или Гу Чэн, но его влияние было огромным.
Спустя десятилетия певец Ван Фэн напишет песню «Свет», взяв за основу слова из другого шедевра Го Лушэна – «Верю в будущее».
В эпоху «направления в деревню» его стихи вдохновили целое поколение, став культурным кодом той поры, передаваемым из уст в уста среди образованной молодежи.
Стихи были знакомы, но еще более знакомым оказался голос чтеца.
— Стихи Го Лушэна уже в печенках сидят, можешь ты хоть что-то новенькое прочитать? — Перебила чтеца одна из студенток.
Чжан Яочжун, а это был именно он, смутился:
— Ну так сама и читай, раз такая умная!
Он сказал это в сердцах, но девушка вызов приняла.
Линь Чаоян поднялся по ступеням к беседке и увидел высокую, стройную девушку с двумя косичками и открытым лицом. Она стояла на каменной скамье, гордо расправив плечи.
— Грозовые тучи – час взлета и падения…
Птицы разлетаются…
Синие косые линии.
Хлещут по сумрачному лесу, словно по тысяче тростей…
Словно по тысяче сердец стариков.
…
О сердце, где твой дом…
Где твоя кровля?
Голос девушки звучал даже более пылко, чем у Чжан Яочжуна. В ее глазах светилась почти религиозная вера. Когда она закончила, семеро или восемь студентов в беседке взорвались аплодисментами.
— Цзяньин, чьи это стихи? Потрясающе, — наперебой спрашивали ребята.
Девушка с нескрываемой гордостью ответила:
— Чжао Чжэнькай, «Я иду в тумане».
Раздался гул одобрения. Го Лушэн был пионером, а Чжао Чжэнькай – восходящей звездой последних лет.
До основания журнала «Сегодня» и публикации знаменитого «Ответа» в семьдесят девятом году имя Чжао Чжэнькая было известно лишь в узких кругах любителей поэзии. «Туманная поэзия» еще не захватила умы китайских студентов так бесповоротно, как это случится через пару лет.
Стихотворение, прочитанное Чжа Цзяньин, было в новинку для всех – видимо, оно было написано совсем недавно, и оставалось лишь гадать, где она его раздобыла.
— Брат Линь? — Чжан Яочжун заметил Линь Чаояна. Разговоры стихли, и все взгляды обратились к гостю.
— Какая встреча, Яочжун.
Поздоровавшись, Чжан Яочжун представил Линь Чаояна своим товарищам.
Здесь были Чжа Цзяньин, Ван Сяопин, Чэнь Цзяньгун и Гэ Чжаогуан с филфака (набор семьдесят семь), Лю Чжэньюнь с того же факультета (набор семьдесят восемь), а также будущие журналисты Ян Инмин и Сунь Бинчуань.
Чэнь Цзяньгун еще до поступления в Яньда был довольно известным автором-любителем, а после выпуска стал одним из столпов китайской литературы восьмидесятых и девяностых. Линь Чаоян помнил его эссе «Беседы в хижине Шуань», где тот так описывал пекинский самовар, что слюнки текли.
Ван Сяопин прославится как выдающийся сценарист («Гуаша», «Легенда о Чжэнь Хуань»), а позже станет женой режиссера Чжэн Сяолуна.
Чжа Цзяньин станет известным эссеистом и критиком, автором знаменитых «Интервью о восьмидесятых».
Ну а Лю Чжэньюня представлять не нужно – его проза и сценарии для фильмов Фэн Сяогана сделают его имя громче, чем у всех остальных вместе взятых. Он только-только поступил и вовсю старался держаться поближе к старшекурсникам.
Пятерых филологов Линь Чаоян знал по именам еще в своей прошлой жизни. Журналисты же ему были незнакомы – видимо, их карьеры сложились иначе.
Узнав, что Линь Чаоян работает библиотекарем в Яньда, ребята стали подчеркнуто вежливы. Ван Сяопин спросила:
— Брат Линь, а вы тоже любите поэзию?
— Я в ней не слишком силен, но слушать вас – одно удовольствие. Столько в этом жизни и страсти.
Он предпочел уклониться от прямого ответа. Было ясно, что перед ним – фанаты «туманной поэзии». Скажешь «люблю» – затащат в какой-нибудь клуб, скажешь «нет» – сочтут за невежду.
На самом деле в свое время он перечитал немало таких стихов и многие искренне ценил.
Его ответ понравился Чэнь Цзяньгуну и Чжа Цзяньин, и они с воодушевлением прочитали еще парочку произведений.
Энергия этих молодых людей казалась неисчерпаемой. Линь Чаоян, хоть и выглядел их ровесником, чувствовал себя здесь чужаком. Лет через двадцать многие из них, возможно, станут расчетливыми прагматиками, но сейчас они были воплощением романтики и идеализма.
«Быть молодым – это всё-таки здорово!», – подумал он.
(Конец главы)
Глава 19: «Нужно правильно выбирать сторону.»
Следуй Линь Чаоян привычному ритму подобных историй, ему следовало бы сейчас явить миру свое величие – небрежно зачитать пару-тройку классических стихотворений из будущего и сразить всех наповал.
К сожалению, собравшаяся молодежь не оставила ему ни единого шанса. На появление Линь Чаояна почти не обратили внимания: обменявшись с ним парой дежурных фраз, студенты вновь с головой ушли в свой поэтический фанатизм.
Чаоян не чувствовал себя обделенным вниманием. Он видел, что эти люди искренне влюблены в свое дело.
Сам он не испытывал особого трепета перед поэзией, зато, пока Чжа Цзяньин продолжала декламировать, его заинтересовал разговор Чэнь Цзяньгуна и Чжан Яочжуна.
— Послушай, а Цзоу Шифан и правда написал письмо почтенному Мао Дуню? — Спросил Чжан Яочжун у Чэнь Цзяньгуна.
— Ага, в комитете комсомола дали добро, так что он взялся за перо. Мао Дунь – наш старый выпускник, он наверняка окажет нам такую честь.
Линь Чаоян из любопытства вставил слово, и Чжан Яочжун, словно заправский осведомитель, выложил всё, что знал.
В пятидесятые годы в Яньда существовал литературный клуб «Четвертое мая», гремевший на все вузы страны.
В число его первых участников входили У Цзусян, Се Мянь, Фэн Чжи, Цянь Лицюнь и другие – люди, которые позже стали профессорами Яньда и заняли значимое место в культурной жизни Китая.
В прошлом году в стране возобновили гаокао, и среди студентов набора семьдесят седьмого года нашлось несколько деятельных натур. Возглавляемые Цзоу Шифаном с философского факультета и Чэнь Цзяньгуном с филологического, они обратились в отдел культуры при комитете комсомола университета с предложением возродить литературный клуб «Четвертое мая». Идею поддержали.
В то же время комитет комсомола и студенческий совет Яньда начали подготовку к выпуску клубного журнала. Они направили письмо Мао Дуню в надежде, что мэтр напишет вступительное слово для первого номера и собственноручно начертает название издания.
Выслушав Чжан Яочжуна, Линь Чаоян преисполнился уважения – и к организаторским способностям этих студентов, и к той заботе, которой Яньда окружал своих воспитанников.
Пока в разговоре Чжан Яочжуна и Чэнь Цзяньгуна возникла пауза, Чаоян вспомнил о романе, над которым сейчас работал.
Как говорится, нужно готовить телегу зимой: когда книга будет закончена, ее придется где-то публиковать. Чжан Яочжун уже печатал свои стихи в «Яньцзинской литературе и искусстве», так что подвернулся отличный повод проконсультироваться.
— Яочжун, а в «Яньцзин вэньи» строгие критерии отбора? У тебя там есть знакомые редакторы?
— Брат Линь, неужели ты собрался отправить рукопись? — С любопытством спросил Чжан Яочжун.
Линь Чаоян кивнул:
— Есть такие мысли.
Чжан Яочжун заметно оживился:
— И в каком жанре? Поэзия? Проза? Или эссе?
— Роман.
— О, роман… — протянул он задумчиво. — Я знаком с редакторами из отдела поэзии, но они твоим вопросом заниматься не станут.
Тут он прищурился и подтолкнул локтем стоявшего рядом Чэнь Цзяньгуна.
— Тебе нужно поговорить с Цзяньгуном. Он у нас в «Яньцзинской литературе» автор со стажем.
Чжан Яочжун пересказал Чэнь Цзяньгуну намерения Линь Чаояна, и тот добродушно рассмеялся:
— Какой из меня «автор со стажем»? Просто посылал им тексты пару раз. Но если ты не против, Чаоян, я бы с удовольствием взглянул на твой труд и поделился соображениями.
— Благодарю, Цзяньгун, — улыбнулся Линь Чаоян. — Но роман еще не закончен, я просто спросил к слову. Давай так: как только допишу, я тебя немного побеспокою, идет?
— Посчитаю за честь!
Отыскав проводника в мир публикаций, Линь Чаоян еще раз поблагодарил Чэнь Цзяньгуна, перебросился с ребятами парой фраз и, заметив, что время уже позднее, откланялся.
Глядя ему в спину, Чжа Цзяньин спросила у Чжан Яочжуна:
— Ты хорошо знаком с этим товарищем?
— В поезде познакомились. Тесть брата Линя – профессор Тао с исторического факультета.
Когда Чжан Яочжун представлял их друг другу, он ограничился именами и статусом, не вдаваясь в подробности.
— Профессор Тао! — Протянул кто-то.
Имя Тао Цзинфа было у всех на слуху. Он считался одним из самых сильных профессоров-историков, хотя и не стремился к широкой славе.
Зять профессора Тао – вот каким стало первое прочное впечатление о Линь Чаояне у студентов-филологов.
Домой Линь Чаоян вернулся к половине седьмого вечера. Мать Тао Юйшу и Чжао Ли уже расставляли блюда на столе. Увидев его, теща недовольно поджала губы.
— В воскресенье только и знаешь, что по улицам шататься. Задания все выполнил? К занятиям подготовился?
Тао Юймо, вернувшаяся всего на пару минут раньше Линь Чаояна, попала под горячую руку и теперь стояла с совершенно растерянным видом. «Раз хочешь ругаться – ругалась бы сразу, – думала она. – …Когда я в дом вошла, молчала, а теперь, как за стол садиться, началось».
Ей было обидно, но, умея тонко чувствовать настроение, она быстро сообразила, что гнев матери направлен на другого.
Став невольным громоотводом для Линь Чаояна, Юймо перенесла всю обиду на него, и в ее взгляде прибавилось враждебности.
Тао Юйшу, обладавшая живым умом, прекрасно понимала, что мать говорит обиняками, но против такого хитроумного способа задевать людей она ничего не могла поделать. Ей оставалось лишь бросить на Линь Чаояна сочувственный взгляд: «Извини, ничем не могу помочь».
Линь Чаоян прекрасно видел отношение тещи, но рассудил так: вместо того чтобы заискивать перед той, кто его недолюбливает, лучше направить все силы на поддержание отношений с тестем, который к нему благоволил.
Маленькая хитрость из рабочей практики: в организации главный только один, и нужно правильно выбирать, чью сторону занять.
Как бы между прочим, он вкратце отчитался о сегодняшних делах, и отец Тао одобрительно кивнул.
— Ты только устроился, так что подменять коллег – дело полезное, это помогает сплотить коллектив, — отец Тао взял чашку, поудобнее перехватил палочки, собираясь потянуться к еде, и добавил:
— Но и меру знай. Не позволяй людям принимать твою доброту как должное.
— Вы совершенно правы.
— Ну, давайте есть.
За ужином Тао Юйшу одарила мужа восхищенным взглядом.
За пять-шесть дней Линь Чаоян окончательно освоился в библиотеке Яньда. Он перезнакомился с коллегами и научился бить баклуши так искусно и уверенно, будто занимался этим всю жизнь.
Работа в библиотеке – вещь двоякая: то в мыле, то в полном штиле. Обычно жарче всего утром, в обед и вечером, когда у студентов нет занятий и они огромной толпой валят в библиотеку, до отказа забивая читальные и абонементные залы.
Но как только начинаются лекции, в залах воцаряется тишина, и появляется масса свободного времени.
Именно эти часы Линь Чаоян использовал, чтобы завершить свой первый рассказ.
Мало просто дописать – нужно опубликоваться, иначе денег не видать.
В очередное воскресенье Чаоян не пошел подменять коллег, а, прихватив свежую рукопись, отправился на юг.
Корпус номер тридцать два – простая серая кирпичная постройка пятьдесят восьмого года – стоял как раз к югу от Яньнаньюаня, профессорского городка с его аккуратными особнячками.
В день их встречи у Беседки с колоколом Чэнь Цзяньгун объяснил Линь Чаояну, где его искать, и наказал заходить, как только текст будет готов.
Поскольку было воскресенье и занятий не было, коридоры кишели студентами. Кто-то нес тазы с горой белья в сторону умывальных комнат, кто-то выходил с банными принадлежностями, собираясь помыться.
Встречались и компании в спортивной форме: во главе одной из них шел парень с баскетбольным мячом под мышкой – ребята явно направлялись на площадку сбрасывать лишнюю энергию. Среди них Линь Чаоян и увидел Чэнь Цзяньгуна.
— Цзяньгун!
Линь Чаоян окликнул его как старого доброго знакомого, и тот отозвался столь же дружелюбно:
— Чаоян!
Понимая, что Линь Чаоян наверняка принес рукопись, он обернулся к товарищам:
— Идите без меня, ко мне друг пришел. Играйте там как следует, не вздумайте позорно проиграть.
— Без тебя-то мы точно вынесем экономфак очков в двадцать! — Огрызнулись ребята на его бахвальство, и компания с хохотом скрылась за дверью.
Чэнь Цзяньгун провел Линь Чаояна в комнату и налил ему воды.
— Судя по всему, дописал?
(Конец главы)
Глава 20: «Яньцзинская литература и искусство.»
Они уселись на стулья по обе стороны письменного стола. Линь Чаоян положил рукопись перед товарищем. — Я прежде никогда не печатался и мало что в этом смыслю. Будь добр, взгляни свежим глазом.
Линь Чаоян не питал иллюзий насчет своей всемогущности как попаданца. Он не мог дословно воспроизвести прочитанные когда-то литературные шедевры; ему приходилось собирать текст по крупицам из обрывков памяти, сдабривая их собственным воображением.
Чэнь Цзяньгун с улыбкой отозвался:
— Да я и сам всего-то пару раз рассылал рукописи. Для меня это тоже возможность поучиться.
— «Пастух»? — Вполголоса прочитал он название на первой странице.
— Недавно в «Гунжэнь жибао» была статья о супругах Янь Цзитуне и Ван Болине, студентах пятидесятых годов.
Чэнь Цзяньгун на миг задумался. — Припоминаю. Это та пара хуацяо из Бразилии, которые отказались от статуса и наследства, чтобы вернуться и служить родине?
Линь Чаоян кивнул:
— Именно их история вдохновила меня на этот рассказ.
Услышав это, Чэнь Цзяньгун заметно оживился. — Ну, тогда точно стоит почитать. А ты пока попей водички.
Он пододвинул Линь Чаояну свою кружку и углубился в чтение.
Пока товарищ был занят рукописью, Линь Чаоян от скуки принялся разглядывать комнату.
Студенты филфака жили в 32-м корпусе. Четырехэтажное здание делили так: филологи занимали третий и четвертый этажи, а востоковеды и факультет западных языков расположились на первом и втором.
Мужское общежитие представляло собой комнату в двенадцать-пятнадцать квадратных метров на шестерых. Три двухъярусные железные кровати, стол да два стула – вот и всё нехитрое хозяйство.
Комнату можно было окинуть одним взглядом, смотреть там было особо не на что.
Заметив, что Чэнь Цзяньгун ушел в текст с головой, Линь Чаоян взял со стола книгу. Это был «Один день Ивана Денисовича» советского писателя Солженицына.
Шум, доносившийся из коридора, не тревожил читающих. Время медленно утекало вслед за клонящимся к закату солнцем.
Рассказ Линь Чаояна вырос из повести «Плоть и дух», которую он читал в своей прошлой жизни. Название повести мало кому было знакомо, зато фильм «Пастух», снятый по ее мотивам, знали многие. Линь Чаоян решил позаимствовать название именно у фильма.
В ином пространстве-времени этот рассказ, опубликованный в начале восьмидесятых, мгновенно завоевал любовь читателей. Он принес автору Чжан Сяньляну славу и закрепил за ним видное место в истории новой китайской литературы.
Объем в семнадцать тысяч иероглифов был невелик, но Чэнь Цзяньгун читал вдумчиво, потратив на это больше часа.
Наконец он оторвался от листов и посмотрел на Линь Чаояна, который всё это время сосредоточенно читал книгу. В глазах Чэня читалось искреннее восхищение.
Он положил рукопись на стол; звук отвлек Линь Чаояна.
Тот поднял голову с нескрываемым ожиданием в глазах:
— Прочел?
Чэнь Цзяньгун кивнул:
— Закончил.
— И как?
— Хорошо! Очень хорошо!
Короткое восклицание выразило его восторг, но, решив, что этого мало, он добавил:
— Так хорошо, что я бы не смог!
Линь Чаоян даже смутился:
— Ну, ты преувеличиваешь. Это же мой первый рассказ.
При этих словах на лице Чэнь Цзяньгуна промелькнула горькая усмешка, смешанная с легкой завистью.
— Написать так с первого раза!
Линь Чаоян понял, что дальнейшая скромность будет выглядеть как лицемерие. Он лишь сдержанно улыбнулся – без гордыни, но и без лишнего самоуничижения.
В глазах же Чэнь Цзяньгуна эта улыбка стала подтверждением твердой уверенности автора в своих силах. Впрочем, иного от зятя профессора истфака Яньда ожидать и не следовало.
При первой встрече несколько дней назад Линь Чаоян не выставлял себя напоказ просто потому, что время еще не пришло. Теперь же, когда работа была явлена свету, она была подобна мечу, вышедшему из ножен – острому и блестящему.
Чэнь Цзяньгун, ровесник республики, поступил в университет лишь в двадцать восемь лет. Он был человеком зрелым и понимал: если слова Линь Чаояна о первом опыте правдивы, то будущее его поистине безгранично.
От этой мысли он вскочил:
— Идем!
— Куда это?
— Я отведу тебя в редакцию «Яньцзинской литературы и искусства».
— Разве нельзя просто отправить по почте?
— В особых случаях действуют по-особому, — уверенно отрезал Чэнь Цзяньгун. Эту уверенность ему внушило качество «Пастуха».
Линь Чаоян напомнил:
— Сегодня воскресенье.
— Совсем из головы вылетело.
Чэнь Цзяньгун осекся, но пыл его не угас. Как первый читатель «Пастуха», он жаждал немедленно представить это произведение миру.
— В редакции иногда бывают люди и по воскресеньям. Попытаем удачу, а если никого нет – вернемся.
«А не лучше ли подождать до рабочего дня?», – подумал Линь Чаоян, но промолчал. Чэнь Цзяньгун действовал из лучших побуждений, а в эту эпоху, когда средства связи были несовершенны, люди привыкли к поискам и ожиданиям. Лишний раз сходить в редакцию для Чэня не было проблемой.
Линь Чаояну пришлось немного подождать, пока Чэнь Цзяньгун бегал в комитет комсомола одолжить велосипед марки «Летящий голубь». Чэнь хлопнул по заднему сиденью:
— Поехали!
В этом жесте было столько лихости, что Линь Чаоян тоже почувствовал воодушевление. Спрятав рукопись за пазуху, он запрыгнул на багажник.
Яньда находился за северо-западным четвертым кольцом, а редакция «Яньцзинской литературы и искусства», – в Любукоу на Западном проспекте Чанъань. Сто лет назад эти места считались самым подножием императорского трона.
Путь длиной в добрых десять километров занял почти полтора часа. На проспекте Чанъань, не доезжая до перекрестка Сидань, они увидели северные ворота. За ними располагался большой двор управления культуры города Пекина под номером семь, где и находился журнал.
За воротами тянулся широкий переулок. К востоку высились древние стены из серого кирпича. Миновав величественный павильон в классическом стиле, они повернули на запад, затем на север – и снова в переулок. Прямо перед ними выросло здание Пекинской федерации литературных и художественных кругов.
Одинокое строение с европейским фронтоном, но японской планировкой внутри. Здесь располагались разные ассоциации, но из-за упадка в культурной среде здание выглядело заброшенным.
На дверях кабинетов висели таблички. Благодаря тому что Чэнь Цзяньгун знал дорогу, они быстро нашли редакцию.
Они уже собирались постучать, как вдруг кто-то окликнул Чэня.
Обернувшись, они увидели высокую молодую женщину. Ростом она была выше метра семидесяти, что по тем временам встречалось нечасто. При всей своей статности она была сложена очень гармонично, а лицо ее отличалось строгостью и благородством.
— Дэнин! — Отозвался Чэнь Цзяньгун и представил спутницу Линь Чаояну.
Ее звали Чжан Дэнин. Она была молодым редактором в журнале и, как оказалось, вела дела самого Чэнь Цзяньгуна.
— Что, сегодня без отдыха? — Поздоровавшись, спросил Чэнь.
— Тебе повезло. Рукописей накопилось много, вот и вышли сверхурочно.
Чжан Дэнин провела их в кабинет. На столах громоздились кипы бумаг. Две женщины-редактора, одна постарше, другая помоложе, сидели уткнувшись в тексты. На вошедших они не обратили внимания, пока Чжан Дэнин не крикнула:
— Старина Чжоу, тут Чэнь Цзяньгун привел автора!
(Конец главы)
Глава 21: Лучше, чем «Шрам.»
На зов Чжан Дэнин из-за гор бумаг поднялась статная женщина лет пятидесяти. Чэнь Цзяньгун поприветствовал ее и представил Линь Чаояна.
— Почтенная Чжоу – глава отдела прозы и член редколлегии «Яньцзинской литературы и искусства», — пояснил он Линь Чаояну.
Чжоу Яньжу махнула рукой, мол, не стоит титулов.
Заговорив о рукописи, Чэнь Цзяньгун сначала рассыпался в похвалах, а затем добавил:
— Редкая удача, такая работа. Вот я и решил привести его поскорее.
Чжоу Яньжу заинтриговали его слова, но в редакции был свой порядок. Раз Чэнь Цзяньгун был автором Чжан Дэнин, то и протеже его переходил под ее опеку; первое чтение тоже оставалось за ней.
Статус библиотекаря Яньда в глазах китайцев той поры имел особый подтекст, поэтому Чжан Дэнин, прежде чем взяться за листы, украдкой окинула Линь Чаояна оценивающим взглядом.
Он не принадлежал к тем красавцам, что покоряют с первого взгляда, но в его облике сквозила спокойная уверенность.
Осмотрев автора, она принялась за текст. Чжан Дэнин быстро увлеклась и целиком погрузилась в чтение.
Когда она вновь подняла голову, время близилось к полудню.
Солнечный свет из окна заливал комнату. Чжан Дэнин посмотрела на Линь Чаояна, и в ее глазах его образ невольно слился с образом Сюй Линцзюня из рассказа – статного, красивого и благородного мужчины, окруженного каким-то сиянием.
— Ну как, Дэнин? — Спросил Чэнь Цзяньгун.
Она на миг замешкалась, возвращаясь в реальность, и крепко сжала рукопись. — Потрясающе. Сразу видно – школа Яньда!
— Вы мне льстите, — скромно ответил Линь Чаоян.
Похвала Чжан Дэнин наполнила Чэнь Цзяньгуна радостью единомышленника. — А я что говорил? У Чаояна настоящий талант.
— На мой взгляд, этот рассказ написан куда лучше, чем «Шрам», который напечатали в «Вэньхуэй бао». Однако… — Чжан Дэнин не жалела добрых слов, но под конец в ее голосе прозвучало сомнение.
Прошлым летом, 11 августа, шанхайская газета «Вэньхуэй бао» опубликовала рассказ Лу Синьхуа «Шрам».
Публикация вызвала в Шанхае настоящий ажиотаж. Газета допечатала тираж до миллиона восьмисот тысяч экземпляров, но и этого не хватило всем желающим.
Слава «Шрама» разнеслась по всей стране; рассказ обсуждали не только читатели, но и всё литературное и культурное сообщество.
Меньше чем за месяц он стал общенациональным явлением.
Но взрывной успех «Шрама» вовсе не означал, что путь его был гладким. Сейчас во всех газетах кипели споры вокруг этого произведения.
В Китае тех десятилетий обсуждение литературы никогда не обходилось без политики.
Сейчас наступил переломный момент реформ и открытости.
В обществе копилась мощная эмоциональная энергия.
Буря была уже на пороге!
В литературных кругах «Шрам» не только хвалили, но и нещадно критиковали.
Основная мысль «Пастуха» перекликалась со «Шрамом», и если рассказ станет заметным, автору не избежать подобных нападок.
Более того, с точки зрения стиля и художественной ценности «Шрам» был довольно слаб. Многие мэтры не понимали, почему ученическая работа студента вызвала такой шум, и относились к ней с пренебрежением. Именно поэтому Чжан Дэнин и решилась сказать, что «Пастух» написан лучше.
Но если «Пастух» добьется успеха, он на волне популярности «Шрама» может спровоцировать новый виток дискуссий.
Взвесив все за и против, Чжан Дэнин, будучи лишь молодым редактором, не решилась давать пустых обещаний, хоть и верила в качество рукописи.
Ведь в те годы возможность публикации часто зависела не от таланта автора.
Чэнь Цзяньгун догадался, о чем она молчит, и перевел взгляд на Чжоу Яньжу. Женщины обменялись короткими, полными понимания взглядами.
— Старина Чжоу.
Чжан Дэнин вновь обратилась к старшей коллеге и передала ей рукопись «Пастуха».
Обращение «старина» перед фамилией было старой партийной привычкой еще со времен Яньани. В редакции к Чжоу Яньжу обращались именно так, хотя в будущем такая манера совсем исчезнет.
— Посмотрите, пожалуйста. Автор как раз здесь, а свое редакторское заключение я подготовлю позже.
Чжоу Яньжу понимала: если Чжан Дэнин решилась передать ей работу прямо при авторе, значит, либо текст невероятно хорош, либо за ним стоят связи, которым невозможно отказать.
Чэнь Цзяньгун был их давним автором, это правда, но вряд ли его авторитета хватило бы, чтобы Чжан Дэнин поступилась правилами.
Заинтригованная, Чжоу Яньжу принялась за чтение.
«Он был сыном, покинутым богачом», – Виктор Гюго, «Отверженные».
Эпиграф сразу зацепил внимание редактора, разжигая интерес.
Хорошая проза захватывает с первых строк, и «Пастух» был именно таким.
Главный герой, Сюй Линцзюнь, происходил из богатой семьи, но богатство не принесло ему счастья. Мать умерла рано, а отец-коммерсант бросил его на произвол судьбы.
И вот, когда невзгоды остались позади, когда он в свои тридцать с лишним обзавелся женой и ребенком, обретя тихое счастье, за ним возвращается тот самый отец.
После мучительных раздумий Сюй Линцзюнь отказывается от жизни в Америке и огромного наследства, решив остаться на родине.
В финале герой возвращается домой и видит Сючжи, ждущую его на пороге.
В белом переднике, в мягком мареве сумерек, она казалась сияющей звездой.
Он увидел и всполох огня – это его дочка Цинцин в красном платьице бежала ему навстречу.
Он вернулся домой.
Чжоу Яньжу была под сильным впечатлением, чувства в ее груди бушевали, не давая покоя.
— Малыш Линь! — Она запнулась. — Я могу тебя так называть?
Линь Чаоян улыбнулся:
— Конечно, без проблем.
— Твой «Пастух» написан превосходно. Здесь есть и слог, и мысль, и сюжет. Форма и содержание слились воедино.
Линь Чаоян остался внешне спокоен, зато Чэнь Цзяньгун едва не светился от гордости за друга.
Чжоу Яньжу внимательно следила за реакцией автора. То, как невозмутимо он принял похвалу, заставило ее еще выше оценить молодого человека.
— Но у любой работы есть свои шероховатости. Например, психологических описаний, на мой взгляд, многовато. Читатель не может заглянуть в душу героя сам, он видит лишь то, что дает автор.
— …Поэтому такие описания несут слишком явный отпечаток твоего субъективного мнения, они могут отвлекать от самого сюжета.
— …Или взять вторую половину рассказа, сцену с отцом и сыном. Мне показалось, что они приходят к полному примирению, но я бы не советовала так писать.
— …Как ни крути, отец бросил сына. Из-за своего происхождения Сюй Линцзюнь полжизни страдал. Пусть к зрелости он и научился прощать, он всё же должен оставаться человеком со своими принципами.
— …Он может подавить обиду, примириться с прошлым и самим собой, но простое примирение с отцом делает образ слишком плоским…
Чжоу Яньжу за двадцать лет работы в редакции набралась колоссального опыта, и Линь Чаоян понимал, что большинство ее замечаний бьют в цель.
В чем-то он не соглашался, они спорили, и в конце концов редактор признавала правоту его доводов.
Так пролетело полчаса.
— В целом, это выдающийся рассказ. Если его опубликуют, он вызовет серьезный резонанс!
Таков был окончательный вердикт Чжоу Яньжу.
(Конец главы)
Глава 22: Сестринское воровство.
Линь Чаоян умел читать между строк. Он не был зеленым юнцом, а потому слова Чжоу Яньжу не вскружили ему голову.
Пока рассказ не напечатан – это всё лишь слова.
Чжоу Яньжу возглавляла лишь отдел прозы, а над ней стоял главный редактор, за которым было последнее слово.
В «Яньцзинской литературе и искусстве» ситуация была непростой. Первым главредом был сам Лао Шэ, но после его смерти в 1966 году на эту должность никого не назначали. Изданием руководила группа ответственных лиц, исполнявших обязанности главного редактора.
— Оставь рукопись у нас. Редколлегия ее обсудит, и если решим брать – я пришлю человека сообщить, что нужно поправить.
Линь Чаоян хотел бы всё уладить побыстрее, но понимал: такие дела спешки не терпят. Раз рукопись передана – остается только ждать.
Когда они вышли из редакции, уже наступил полдень.
Линь Чаоян поменялся с другом местами и сам сел за руль велосипеда. — Цзяньгун, проголодался? Пойдем, я угощаю.
— Да нормально. Давай лучше в университетской столовой поедим, там дешевле.
Столовые Яньда дотировались государством и впрямь были куда доступнее уличных заведений. Чэнь Цзяньгун явно хотел сберечь деньги товарища.
Обратный путь занял еще полтора часа. Почти три часа в седле за утро – у обоих животы уже прилипли к спинам. Линь Чаоян пытался затащить друга в ресторан «Великий поход» в Лаохудун, чтобы поесть мяса, но Чэнь Цзяньгун уперся.
— Сказал же – в столовую. Вот напечатают твой рассказ, тогда и оберешь меня как липку.
«Великий поход» был излюбленным местом студентов и преподавателей Яньда, где они изредка баловали себя вкусненьким. Но цены там кусались: порция жареной печени стоила пятьдесят фэней – в столовой на эти деньги можно было взять три мясных блюда.
Они набросились на еду в студенческой столовой. Четыре порции мяса обошлись всего в один юань и двадцать фэней.
Домой Линь Чаоян добрался к трем часам. Тао Юйшу всё так же сидела за книгами. Казалось, она и не шелохнулась с момента его ухода. Глядя на ее спину, окруженную ореолом прилежной ученицы, Линь Чаоян на миг замер.
Неужели время остановилось?
Он осторожно открыл принесенный судочек, и аромат мяса тут же заполнил комнату. Тао Юйшу мгновенно обернулась.
— Откуда это? — Спросила она, поспешно открывая окно.
— Специально для тебя в столовой взял.
Семья Тао считалась уважаемой в Яньюане, но мясо на столе появлялось обычно лишь к ужину. А так как едоков было много, вдоволь полакомиться не удавалось никому.
Тао Юйшу иногда брала мясное в университете, но чаще экономила на овощах, чтобы откладывать на книги и бытовые мелочи.
Линь Чаоян же не обладал той бережливостью, что была присуща людям этой эпохи. Он не мыслил обеда без мяса, но сегодня, уплетая еду вместе с Чэнь Цзяньгуном, он вдруг вспомнил о корпящей над учебниками жене. Его уколола совесть, и он купил ей порцию хуншаожоу.
В алюминиевом судочке всё еще дымились кусочки свинины, покрытые густым, глянцевым соусом. От одного вида слюнки текли.
Тао Юйшу подцепила кусочек палочками и отправила в рот. Ее глаза довольно сощурились, а щеки раздулись, как у хомяка, припрятавшего добычу.
Линь Чаоян пододвинул судочек ближе:
— Ешь, не торопись.
Она поднесла кусочек к его губам, но он похлопал себя по животу:
— В столовой объелся так, что дышать трудно.
Съев еще несколько кусков, она отложила палочки:
— Хватит, а то в сон потянет.
— Ну и поспи, в чем проблема? — Бросил он.
Тао Юйшу покачала головой:
— Мне рецензию закончить надо, остальные уже сдали.
Линь Чаоян встал позади нее и принялся разминать ей плечи. — Не загоняй себя так. Учеба учебой, но и жить когда-то надо.
— Знаю я, — она накрыла его ладонь своей. — Просто я…
— Понимаю. Наше поколение потеряло слишком много времени. А тебе выпал такой шанс.
Она крепче сжала его руку и, обернувшись, прошептала:
— Спасибо.
— За что спасибо законному мужу? — Усмехнулся он. — Я просто за тебя волнуюсь. И к тому же…
Он наклонился к самому ее ушку:
— Мы так давно не…
Голос его стал совсем тихим. Шея Тао Юйшу мгновенно порозовела. — Вечно ты начинаешь не вовремя.
Линь Чаоян притворно вздохнул:
— Тяжела доля примака!
В ее взгляде промелькнула смешинка; она видела, что муж опять паясничает.
— Дома неудобно, невестка с детьми здесь.
Против этого аргумента Линь Чаоян был бессилен. Он в досаде поскреб затылок. — Может, в гостиницу сходим?
— Совсем с ума сошел! — Она в шутку ударила его, отметая предложение, и постаралась унять пыл супруга.
Чтобы отвлечь «волка», она поспешно сменила тему:
— Послушай, лучше глянь, как у меня рецензия выходит?
Линь Чаоян видел, что она просто заговаривает ему зубы, но всё же взял листы.
— …В выборе темы и создании образов «Шрам» резко контрастирует с литературой прошлых лет, а потому споры и критика вокруг него вполне естественны.
— …Согласно «Выступлениям на совещании по вопросам литературы и искусства в Яньани», где великий вождь призывал «собирать повседневные явления, типизировать противоречия и борьбу, чтобы пробуждать и воодушевлять народ», рассказ «Шрам» следует этому пути, лишь вынося на свет одну из обычных жизненных историй…
Пробежав глазами текст, Линь Чаоян подколол ее:
— По-моему, это не критика, а рекламный проспект какой-то.
— Ну, рассказ ведь и правда хороший.
— Если судить по общественному резонансу – да. Но ты же учишься на филфаке, нужно смотреть глубже, профессиональнее.
— …Лично я считаю, что художественный уровень там невысок. Успех пришел не благодаря качеству текста, а благодаря сопереживанию народа.
Тао Юйшу заинтересованно подалась вперед:
— А ну-ка, расскажи подробнее.
Она всегда знала, что за внешней простотой мужа скрывается острый ум. Они познакомились в деревне, куда она попала по направлению. Сначала они почти не общались, но совместный труд сблизил их. А потом он спас ее в лесу – так и завязались их отношения.
Многие думали, что она вышла за него из благодарности, но лишь она знала правду: их объединила общая страсть – литература.
Там, в Сяоянтуне, Линь Чаоян стал для нее родственной душой, лучиком света в серых буднях ссылки.
Он был для нее не просто спасителем, а спутником, с которым можно было говорить на одном языке.
Подстегиваемый любопытством жены, Линь Чаоян начал подбирать слова, желая блеснуть перед ней эрудицией.
Но в этот момент дверь резко распахнулась.
— Сестра! — В комнату заглянула Тао Юймо, но тут же осеклась, уставившись на Тао Юйшу с немым изумлением.
(Конец главы)
Глава 23: Разве я недостаточно похож на лентяя?
Полуденное солнце заливало комнату, освещая девушку, которая за письменным столом торопливо уплетала мясо.
— Мы каждый месяц отдаем деньги на общую кухню, а это зять купил специально для меня на свои личные!
— Вдвоем платим по юаню в день, а дома и кусочка мяса не дождешься.
— Оставь мне хоть немного!
… Тао Юйшу ворковала сестре на ухо, но на ту это не производило никакого впечатления. В тишине комнаты слышалось лишь сосредоточенное жевание.
Спустя какое-то время с половиной порции хуншаожоу было покончено. Тао Юймо с довольным видом рыгнула – запах мяса теперь чувствовался за версту.
Тао Юйшу тут же поднесла ей стакан:
— Быстро прополощи рот!
Тао Юймо невозмутимо приняла воду, сделала глоток, а затем, подышав в ладонь и убедившись, что улик не осталось, заявила:
— Ладно, ладно. Подумаешь, пара кусков мяса! А испугалась-то!
Одна открывает окно, едва почуяв запах, вторая полощет рот, чтобы скрыть следы преступления – никто бы не поверил, что у этих сестер могут быть разные матери.
Сразу видно – воровки со стажем!
Тао Юйшу с болью в сердце смотрела на пустой судочек. Она горько пожалела, что не спрятала его вовремя: эта егоза всё-таки обчистила ее.
Утолив голод, Тао Юймо лихо вытерла рот:
— Всё-таки в большой столовой мясо вкуснее!
— Ты хоть слышала, что я тебе говорила? — Спросила старшая.
— Слышала, слышала, — небрежно отмахнулась Юймо и упорхнула из комнаты.
Тао Юйшу еще долго не могла успокоиться. Обидно было лишиться мяса, но еще больше злила наглость сестры: та явно знала, что Юйшу побоится поднимать шум.
Линь Чаоян всё понимал без слов. Тао Юйшу дома держалась строго, блюдя безупречную репутацию. Если бы история с «тайным поеданием мяса» всплыла, ее авторитет в семье сильно бы пошатнулся.
Как минимум, она бы лишилась козырей в вечных словесных баталиях с матерью. Тао Юйшу не могла позволить маме ухватиться за такой повод, чем и пользовалась свояченица.
Яблоко от яблони недалеко падает.
Хоть Тао Юйшу и старалась во всём походить на отца, порой в ней просыпались материнские черты.
Но эта маленькая слабость не отталкивала, а лишь делала ее образ еще более живым и милым.
— Впредь надо держать ухо востро с этой девчонкой! — Резюмировала Юйшу, извлекая урок из случившегося.
Линь Чаоян поддакнул:
— В следующий раз пойдем есть на улицу.
— Вот-вот! — Серьезно кивнула она.
Когда буря улеглась, Тао Юйшу снова стала собой и еще долго обсуждала с мужем свою рецензию на «Шрам».
За разговорами Линь Чаоян вдруг замер, глядя на исписанные листы. — Совсем забыл! Столько дней здесь, а дома и не знают, что мы добрались нормально.
Тао Юйшу закатила глаза. — Пока ты вспомнишь, уже и зима настанет.
Линь Чаоян понял: его предусмотрительная жена уже обо всём позаботилась.
— Я еще пару дней назад написала родителям, — подтвердила она. — Думаю, скоро придет ответ.
— Золото, а не жена! — Линь Чаоян притянул ее к себе и чмокнул в щеку.
— Ну тебя!
К ужину Тао Юйшу, перекусившая мясом, была совсем не голодна, так что Линь Чаоян отправился к столу в одиночестве.
Тао Юймо тоже пришла, но как ни старалась казаться голодной, было видно, что к еде она относится без малейшего интереса.
Поскольку двоих едоков не хватало, шурин вовсю орудовал палочками, пока теща не осадила его.
— Взрослый человек, а о жене и детях совсем не думаешь!
— Мам, я сейчас много головой работаю, мне подпитка нужна.
Реплики шурина всегда отличались оригинальностью.
— И какой толк твою голову подпитывать?
Линь Чаоян лишний раз убедился: свой ядовитый язык Тао Юйшу унаследовала от матери.
— Думаете, сценарии писать – дело легкое? — Пробурчал шурин, но спорить вслух не решился.
В этом доме связываться с тещей – всё равно что кулаком об вату бить.
В следующем году праздновали тридцатилетие КНР. В Китае принято отмечать десятилетия с особым размахом, и для страны это правило тоже действовало.
В такие времена киностудии и театры всегда готовили ворох «подарков» государству – давняя традиция.
Центральная академия драмы, где работал шурин, тоже не осталась в стороне.
Но Академия – заведение бюджетное, не чета киностудиям с их огромными бюджетами. Всё держалось на энтузиазме преподавателей и студентов при символической поддержке руководства.
Шурин как раз корпел над пьесой к празднику. Гонорара за это не полагалось: работу нужно было сдать в Академию, и если ее одобрят – поставят бесплатно.
Линь Чаоян сам бы ни за что не стал так «пахать» на голом энтузиазме.
Но вот его родственник… Линь Чаоян бросил на него быстрый взгляд. Хоть они были знакомы недолго, было ясно: тридцатилетний шурин в душе оставался сущим ребенком и неисправимым мечтателем.
Линь Чаояну порой становилось любопытно, через что прошел этот человек, ведь он совсем не выглядел озлобленным на судьбу, как многие другие. Надо будет как-нибудь разговорить его.
После ужина Линь Чаоян потянул жену на прогулку, но та ленилась.
— Ты весь день в четырех стенах просидела. Учеба – это хорошо, но о здоровье забывать нельзя.
Парк Ланжуньюань был старым цинским садом. Вода с гор Сишань текла через деревню Гуацзятунь, наполняя озеро Ланжунь. Посреди него стоял островок с беседками и павильонами – на исходе лета здесь было по-особенному красиво.
Гуляя у берега, они встретили пожилого человека. Тао Юйшу поздоровалась с ним и представила мужу.
— Это профессор Цзинь Кэму с факультета восточных языков.
— Дядюшка Цзинь, знакомьтесь – мой муж, Линь Чаоян.
Цзинь Кэму вежливо кивнул, улыбаясь:
— Слышал о вас.
Обменявшись парой фраз, они разошлись. Тао Юйшу заговорила с придыханием:
— Профессор Цзинь Кэму в совершенстве знает санскрит, пали, хинди, английский, французский, немецкий и еще кучу языков. Он вырос в бедности, после начальной школы не мог учиться дальше, но сам, работая в нашей библиотеке Яньда, «крал знания», грыз гранит науки и в итоге стал великим ученым.
Линь Чаоян поначалу слушал вполоборота, но потом напрягся.
У Цзинь Кэму было образование начальной школы, у него самого – средней. Оба работали в библиотеке Яньда. У Линь Чаояна стартовые позиции даже лучше! Жена явно намекала, что ждет от него великих свершений.
Он даже растерялся: «Я ведь уже столько дней в Пекине – неужели я недостаточно похож на лентяя? Какое такое недоразумение заставило ее строить в отношении меня такие нелепые иллюзии?»
(Конец главы)
Глава 24: Проект «Коротко и ясно.»
Вечером Линь Чаоян никак не мог уснуть, раздумывая: что же он сделал не так, раз жена так в нем ошиблась?
Он пришел к выводу, что всему виной его добросовестность на работе. Он то и дело подменял коллег, и Юйшу, верно, приняла это за рвение к карьере.
Видит небо, он всего лишь хотел втереться в доверие, чтобы потом было проще бить баклуши!
Да и в библиотеку он бегал только ради того, чтобы пополнить свою «заначку».
Мужчине и так непросто, а мужчине без тайных сбережений – вдвойне. Если же он при этом еще и живет в доме тестя – пиши пропало.
Эх! И не расслабишься, и не вздремнешь – нелегко быть ленивым.
В первые дни после того как рукопись ушла в редакцию, Линь Чаоян, свободный от творческих мук, предавался радостям безделья.
На третьей неделе работы в библиотеке Яньда его наконец перевели с передовой – стойки выдачи книг – в книгохранилище на шестом этаже.
Утром, когда он поднимался, Ду Жун заботливо протянула ему марлевую маску.
— Надень, пригодится.
Погода начала портиться, стало прохладно. У Чжэн Тунцзяна и Ту Маньшэна на выдаче носы уже покраснели, и они то и дело чихали.
В библиотеке с вентиляцией было туго, а на шестом этаже из-за огромного количества книг воздух всегда был пропитан густой пылью. Вкупе с отсутствием солнца это был прямой путь к хроническому аллергическому риниту – профессиональной болезни библиотекарей.
Те двое сначала не обращали внимания, а спохватились, когда уже «зацвели». Теперь они махнули на всё рукой: какой смысл носить маску, если нос уже не дышит?
Для разочарованных в жизни мужчин средних лет логика была железной, но Линь Чаоян был молод и здоров. Становиться «хроником» он не желал, а потому послушно надел маску.
Помимо поиска книг и ведения учета, единственной проблемой на шестом этаже был подъемник, который любил выходить из строя в самый неподходящий момент. Если эта штука ломалась – бегай по лестницам, пока ноги не отвалятся.
К счастью, сегодня всё работало исправно.
Так что работа была непыльной: сиди себе, жди звонка лифта, забирай листок с заказом, находи книгу, отправляй вниз и ставь палочку в журнале регистрации у подъемника.
Журнал был испещрен иероглифами «чжэн», – так вели счет книгам, уходящим в народ.
К обеду Линь Чаоян подсчитал: он выдал тридцать две книги.
Если считать, что за раз берут по пять-шесть штук, то он подходил к полкам раз шесть. На поиск уходило минут по семь – итого чуть больше получаса реальной работы. Всё остальное время он откровенно бездельничал.
Когда заказов не было, он просто брал с полки первую попавшуюся книгу и читал, убивая время.
В обед он нащупал в кармане мелочь и заколебался. Вместо жареной свинины за двадцать фэней он взял цыпленка гунбао за пятнадцать.
Жуя курицу, он чувствовал, как растет тревога.
Прошло уже столько дней, а из редакции «Яньцзинской литературы и искусства» ни слуху ни духу. А монетки в кармане тают на глазах!
«Ну и черепахи!», – ворчал он про себя.
Линь Чаоян верил в успех «Пастуха», ведь всем, кто читал, рассказ понравился. Причина задержки могла быть только в нерасторопности редакторов.
Впрочем, он понимал: в это время три месяца для публикации – это быстро, а полгода – в самый раз. Он надеялся, что знакомство ускорит дело, но, видимо, переоценил эффективность труда в семидесятые.
Бюджет был на исходе, и он решил, что пора открывать «второй фронт». Нельзя ставить всё на одну карту.
На этот раз он решил отправить рукопись куда-нибудь подальше.
Литературные журналы в стране долгое время пребывали в спячке. Многие известные издания закрылись в шестидесятых и до сих пор не подавали признаков жизни.
Если не считать местных листков, выбор у Линь Чаояна был невелик.
В итоге он присмотрел «Шанхайскую литературу и искусство».
Журнал был основан в 1953 году, и его первым редактором был глубоко уважаемый Ба Цзинь. Раньше он назывался «Ежемесячник литературы и искусства», закрылся в шестидесятых и возродился в 1977-м.
Любопытно, что в 1964 году он какое-то время назывался «Урожай».
Еще в 1957-м Ба Цзинь и Цзинь И создали «Шоухо», который закрылся в 1960-м, так что в литературных кругах «Шанхайскую литературу» величали «малым Шоухо».
Настоящий «Урожай» еще не воскрес, так что попасть в «малый» было бы очень недурно.
Да и название символичное: «малый урожай», – маленькое богатство, как раз для его скромной заначки. Линь Чаоян звезд с неба не метал, он был человеком практичным.
Иначе как бы он добрался из глухомани на северо-востоке до самого Пекина?
Сказано – сделано. В эпоху без компьютеров и интернета писательство было не только творчеством, но и тяжелым физическим трудом.
Обычный человек после сочинения на восемьсот иероглифов уже растирает плечо, а Линь Чаоян выдавал по три тысячи в день. К вечеру спина ныла, а на пальцах намечались мозоли.
На шестом этаже он был один, так что работать ему никто не мешал.
Всего за день он влюбился в это место.
Должность библиотекаря была создана словно специально для него!
Новое произведение тоже было коротким рассказом. Если дело пойдет, за неделю управится, а если главред попадется сметливый – через месяц уже напечатают.
Такой «быстрый» проект был спасением для его тощего кошелька.
Однажды, когда Линь Чаоян вовсю скрипел пером, звякнул подъемник. Он подумал – заказ.
Но в кабине лежал лишь клочок бумаги.
«Чэнь Цзяньгун, филфак, набор 77-го года. Жду после работы у колокольной беседки, есть разговор».
Линь Чаоян узнал почерк Ду Жун. «Неужели из журнала вести?», – обрадовался он.
После смены он в приподнятом настроении зашагал к западному берегу озера Вэймин. Занятия закончились, по берегу гуляли студенты, кто-то читал в тени деревьев. По пути к беседке он услышал жаркий спор.
Группа парней обсуждала мировую политику.
— Вьетнам – клочок земли, а амбиции волчьи! Постоянно провокации на границе, люди страдают. Пора проучить наглецов! — Возмущался один.
— Дела государства – это война и вера. Но страна только-только начала оправляться, нам нужны реформы. Схватиться за саблю – значит снова залезть в болото, из которого мы едва вытащили ногу. Нужно действовать дипломатией, через ООН давить, за стол переговоров их сажать!
— Легко сказать! Варвары признают только силу, а ООН пляшет под дудку Запада, им только в радость, если Вьетнам нам кровь портит!
… Страна жаждала талантов, и эти юноши из лучших вузов понимали: скоро им придется брать бразды правления в свои руки. В этом мнении сходились и власти, и народ.
Потому многие студенты Яньда считали своим долгом «судить былое и думы наводить» и вникать в политику как в свое личное дело.
— Чаоян!
Оклик прервал его размышления. Он ускорил шаг к колокольной беседке.
(Конец главы)
Глава 25: Советник «Вэйминху.»
К удивлению Линь Чаояна, в беседке рядом с Чэнь Цзяньгуном сидел незнакомец.
— Иди сюда, Чаоян! Познакомься – это Цзоу Шифан с философского факультета, набор семьдесят седьмого года.
— А это тот самый Линь Чаоян, наш библиотекарь. Пишет – закачаешься!
Чэнь Цзяньгун с жаром представил их друг другу и после короткого обмена любезностями перешел к делу.
Послезавтра, двадцать третьего сентября, в университете возрождают литературный клуб «Четвертое мая». Спустя десять лет забвения клуб открывается с небывалым размахом, приглашены настоящие тяжеловесы культурного мира.
От руководства Яньда будут замсекретаря Ма Шицзян и проректор Цзи Сяньлинь, почтенные профессора Чжу Гуаньцянь и Ван Яо. Литературную среду представят критик Се Мянь и поэт Чжан Чжиминь, от прессы придут четверо корреспондентов из «Жэньминь жибао» и «Чжунго циннянь бао», а от журнала «Яньцзинская литература и искусство», – сама Чжоу Яньжу.
Чэнь Цзяньгун рассказывал о подготовке взахлеб, лицо его горело. Как один из организаторов, он светился от гордости.
После официального открытия он и Цзоу Шифан должны были стать вице-председателями клуба.
Под конец он с сожалением добавил:
— Жаль только, господин Мао Дунь занят и не сможет прийти.
Линь Чаоян слушал это словоблудие и никак не мог взять в толк – зачем он-то здесь нужен? В конце концов Цзоу Шифан не выдержал и прервал товарища:
— Цзяньгун, ближе к делу.
— Ох, точно. Прости, Чаоян, разволновался что-то, — спохватился Чэнь Цзяньгун. — В общем, слушай.
— Первым делом мы запускаем свой печатный орган – журнал клуба. И очень хотим пригласить тебя в советники.
— В советники? — Линь Чаоян опешил. Он был всего лишь библиотекарем. Журнал клуба «Четвертое мая», пусть и не официальное издание, явно требовал фигур покрупнее.
Да и вообще, раз это студенческий журнал, то и делать его должны студенты. Что там забыл сотрудник библиотеки?
Он попытался вежливо отказаться, но Чэнь Цзяньгун лишь рассмеялся.
— Чаоян, брось скромничать. Я читал твоего «Пастуха». Я и сам в прозе не новичок, но до твоего уровня мне как до луны.
— С нами сотрудничают многие мэтры, они готовы быть советниками. Но у них свои заботы, они люди занятые, неловко их по пустякам дергать.
— Поэтому мы посовещались и решили просить тебя присмотреть за нами.
— Не бойся, работы немного: будем обращаться, только когда сами зайдем в тупик или появится какой-то важный текст, требующий правки.
«Значит, стариков вам дергать неловко, а меня – в самый раз?», – съязвил про себя Линь Чаоян.
«Озеро Вэймин» было внутренним листком клуба, а значит, работа советника – чистой воды волонтерство. Линь Чаоян не горел желанием вкалывать за «спасибо».
К тому же, если он станет советником, его имя напечатают в журнале. Его тесть работает здесь же, в Яньда. Журнал наверняка разойдется по всем вузам Пекина, и Тао Юйшу рано или поздно на него наткнется.
Стоит ей увидеть фамилию мужа в списке советников – и его тайное увлечение литературой выплывет наружу.
От этой мысли Линь Чаояна бросило в пот.
«Чуть не попался!»
Он поспешно отвел Чэнь Цзяньгуна в сторону. — Послушай, а ты кому-нибудь уже говорил, что я пишу?
Чэнь Цзяньгун не понял вопроса, но ответил честно:
— Только ребятам из оргкомитета.
— Больше никому не говори, — строго наказал Линь Чаоян.
— Э-э… — Чэнь хотел было спросить «почему», но вовремя прикусил язык. Он был человеком взрослым и понимал: раз просят молчать, значит, на то есть веские причины. — Ладно, я предупрежу ребят.
Линь Чаоян кивнул.
— Так ты не хочешь быть советником? — Уточнил Чэнь Цзяньгун. Раз Линь так шифруется, то и подставлять свое имя под удар он явно не намерен.
Линь Чаоян виновато улыбнулся:
— Прости, Цзяньгун, официально в это ввязываться я не буду. Но если понадобится помощь – всегда пожалуйста, заходи.
Чэнь Цзяньгун всё понял. Линь Чаоян просто не хотел светиться.
Он прищурился, и в голове его созрел план:
— А если взять псевдоним? Мы клянемся, что твое настоящее имя никто не узнает.
— Ну… — Линь Чаоян заколебался. Чэнь уже не раз ему помогал, и отказывать сейчас было как-то не по-людски.
Спустя мгновение он решился:
— По рукам!
Чэнь Цзяньгун и Цзоу Шифан просияли и уже потянули его знакомиться с остальными отцами-основателями клуба.
— Нет-нет, — Линь Чаоян уперся. — В официальных сборищах я не участвую и лишних знакомств не завожу. Если будут тексты – просто оставляй мне записку в библиотеке.
«Прямо как явка разведчиков», – подумал Чэнь Цзяньгун, переглянувшись с товарищем. Ну, раз человек согласен помогать инкогнито – так тому и быть. Бегать-то всё равно ему.
— Договорились.
Напоследок Линь Чаоян еще раз напомнил:
— Про рассказ – ни слова.
— Не сомневайся.
Из-за этих разговоров Линь задержался и пришел домой только к половине седьмого. Тао Юйшу еще не вернулась, теща накрывала на стол.
— Эй! — Окликнула его свояченица.
Когда он обернулся, она сухо бросила:
— Тебе письмо.
Линь Чаоян молча забрал конверт со стола. Свояченица никогда раньше не заговаривала с ним первой. Видимо, та половина порции хуншаожоу всё-таки растопила лед.
«Путь к сердцу свояченицы тоже лежит через желудок», – усмехнулся он про себя. Мелочь, а приятно.
После ужина они с Тао Юйшу вскрыли письмо.
Ничего особенного – обычные родительские расспросы о жизни и работе. Линь Чаоян сам сел писать ответ и на следующее утро отправил весточку в родную деревню.
Днем позже, едва он пришел на работу, его вызвали в конференц-зал.
Сегодня в библиотеке должно было состояться то самое торжественное собрание в честь возрождения литературного клуба «Четвертое мая», и нескольких крепких парней из штата позвали помочь с обустройством зала.
(Конец главы)
Глава 26: «Незаметный Линь Чаоян.»
В девять часов утра в конференц-зале библиотеки Пекинского университета официально началось торжественное собрание по случаю восстановления литературного клуба «Четвертое мая». У южного окна висел кумачовый кумач с надписью: «Торжественное собрание в честь возрождения литературного клуба „Четвертое мая“ Пекинского университета».
Когда приглашенные руководители и гости начали рассаживаться, Линь Чаоян вдруг заметил среди них знакомое лицо.
— Да это же тот самый старик, что на днях подтрунивал надо мной в библиотеке? — Промелькнуло у него в голове.
Линь Чаоян проводил взглядом старика, который, опираясь на трость, доковылял до своего места. Он заглянул в табличку с именем: Чжу Гуаньцянь.
В душе Линь Чаояна невольно вырвалось крепкое словцо.
— Ну и ну, почтенный… товарищ! Ладно еще надо мной подшутили, но себя-то зачем не пощадили? Это же «убить восемьсот врагов, потеряв тысячу своих». «„История западной эстетики“ написана посредственно» – Чжу Гуаньцянь.
Изумление Линь Чаояна никак не отразилось на ходе собрания. Гости один за другим заняли свои места.
Маленький конференц-зал Яньда был переполнен элитой китайской культуры, среди которых хватало и тяжеловесов.
За столом сидели заместитель секретаря парткома Яньда Ма Шицзян, проректор Цзи Сяньлинь, профессор филологического факультета Ван Яо, близкий друг Лу Синя – Чуаньдао, поэт-критик Се Мянь, поэт Чжан Чжиминь, писатель Лю Синьу, руководитель группы прозы журнала «Яньцзин вэньи» Чжоу Яньжу, и, конечно же, сам Чжу Гуаньцянь.
Чэнь Цзяньгун и Цзоу Шифан, которые до этого вовсю хлопотали ради клуба, не сидели в президиуме. Им пришлось стоять напротив всех этих важных лиц в качестве зрителей.
После официального учреждения клуба оба стали лишь вице-председателями. Единственным представителем клуба, сидевшим в ряду именитых гостей, был уже утвержденный председатель Чжан Юхуа – руководитель отдела культуры комитета комсомола университета.
Собрание началось с демонстрации ответного письма Мао Дуня Пекинскому университету и его каллиграфической надписи для журнала «Озеро Вэймин», что вызвало бурные аплодисменты.
Затем Ма Шицзян объявил состав руководства клуба «Четвертое мая», после чего несколько статусных гостей выступили с поздравительными речами.
Линь Чаоян заметил, как репортеры из «Жэньминь жибао» и «Чжунго циннянь бао» неистово строчат в своих блокнотах. Наверняка завтра новость о возрождении клуба появится на страницах этих авторитетных газет.
— Все-таки топовый вуз! — Невольно восхитился он. — Даже восстановление студенческого кружка попадает в прессу такого уровня.
Не прошло и часа, как торжественная часть завершилась. После собрания участников организованно вывели на улицу, к зданию библиотеки, для общей фотографии.
Пока остальные возились с уборкой зала, Линь Чаоян выскользнул наружу.
Перед библиотекой Яньда раскинулся газон, который в университете называли Саньцзяоди. Именно здесь и собирались фотографироваться гости.
Когда Линь Чаоян подошел, съемка как раз закончилась. Он подбежал к Чжоу Яньжу:
— Учитель Чжоу!
— Какой там «учитель», зови меня просто старина Чжоу, — добродушно отозвалась она.
— Старина Чжоу, — Линь Чаоян тут же подстроился. — У вас найдется минутка?
Чжоу Яньжу прекрасно понимала цель его визита. Она кивнула и пошла вместе с ним в сторону озера Вэймин.
Проректор Цзи Сяньлинь проводил Линь Чаояна взглядом и спросил у Чжу Гуаньцяня:
— Это ведь зять семейства Тао?
Последние дни в кругу профессоров Яньда эта тема была одной из самых обсуждаемых.
Дочь Тао Цзинфа с исторического факультета не только вышла замуж за деревенского парня, но и привезла его в город, устроив на работу в библиотеку университета.
Среди профессоров Яньда мало кто обладал настолько узким кругозором, чтобы смотреть на Линь Чаояна свысока из-за его крестьянского происхождения. Людей больше забавлял сам факт нарушения привычных устоев.
В те годы в каждой городской семье были свои представители образованной молодежи. Почти у всех среди родных или знакомых находились те, кто связал жизнь с местными жителями в деревне.
Когда началась волна возвращений в города, перед этой «осевшей» молодежью встал тяжелый выбор.
Все хотели домой, но что делать со своей второй половиной?
Вариантов было всего три.
Либо остаться и доживать свой век в деревне; либо бросить жену и детей и уехать одному; либо забрать деревенскую семью с собой.
Человеческая натура перед лицом такого жестокого выбора часто оказывалась хрупкой. Большинство выбирало второй путь, и за последние пару лет из-за подобных возвращений произошло неисчислимое множество грязных историй.
Случай Линь Чаояна и Тао Юйшу казался необычным: и тем, что талантливая красавица Юйшу вышла замуж за простого сельского парня без гроша за душой, и тем, что она не только вытянула его в город, но и не пожалела сил, чтобы найти ему работу.
Про такую девушку каждый, кто слышал историю, не мог не сказать: «Преданная душа».
Это и подогревало любопытство профессоров к зятю Тао. Многие из них знали Юйшу лично, и им было чертовски интересно, что это за юноша, ради которого такая блестящая девушка пошла на мезальянс и такие хлопоты.
Чжу Гуаньцянь улыбнулся, словно озорной мальчишка:
— Он самый. И впрямь, совершенно незаметный малый, как и говорят слухи.
Если бы Линь Чаоян услышал это, он бы непременно съязвил в ответ: «С таким-то чувством прекрасного понятно, почему вы эстетическое воспитание в стране загубили!»
Отойдя от толпы на добрых тридцать метров, Чжоу Яньжу заговорила первой:
— Ты ведь про рукопись хочешь спросить?
— Да, — подтвердил он.
Ранее, когда Чэнь Цзяньгун привел Линь Чаояна в редакцию «Яньцзин вэньи», и Чжан Дэнин, и сама Чжоу Яньжу хвалили повесть, признавая ее высокое качество.
По идее, после того как руководство ознакомится с текстом и убедится в отсутствии идеологических ошибок, нужно было лишь внести правки и ставить в очередь на публикацию. Но прошло уже полмесяца, а новостей всё не было.
А ведь старина Чжоу обещала известить его о правках после заседания редколлегии.
— У твоей повести отличная основа, я очень хочу ее напечатать. Но видишь ли, сейчас в редакции намечаются кадровые перестановки, так что придется немного подождать.
Линь Чаоян был тертым калачом, прошедшим через годы корпоративной муштры в прошлой жизни. Будь это простые кадровые изменения, рукопись бы не придержали.
— Только не надо меня за нос водить!
Прямота Линь Чаояна не рассердила Чжоу Яньжу, а напротив, заставила ее рассмеяться:
— А ты, парень, непрост. Тебя не проведешь.
Атмосфера беседы стала непринужденной. Видя, что юноша рассуждает здраво, она не стала больше скрывать правду:
— У нас действительно меняется руководство. Твою рукопись обсуждали на редколлегии, и у нынешнего главного возникли опасения насчет некоторых моментов. Сам понимаешь, человек скоро уходит, ему лишние проблемы перед отставкой не нужны.
— Не очень-то благородно со стороны этого руководителя! — Проворчал Линь Чаоян.
Чжоу Яньжу лишь улыбнулась. В душе она была согласна, но работа есть работа.
— А вдруг и новый начальник окажется из «осторожных»?
— Товарищ Чаоян, ты как думаешь, зачем вообще меняют руководство в журнале? — Вопросом на вопрос ответила она.
Линь Чаоян понимающе кивнул. Она добавила уверенно:
— Не волнуйся, повесть точно пойдет в печать. Если уж совсем ничего не выйдет, я сама порекомендую ее в другое издание.
Раз уж Чжоу Яньжу дала такое обещание, Линь Чаоян счел излишним настаивать.
— К тому же, — добавила она, — то, что публикация задерживается, может быть даже к лучшему.
Линь Чаоян задумался и через мгновение понял, что за «благо» имела в виду старина Чжоу.
Сейчас по всей стране гремели споры вокруг рассказа «Шрам». Похвал было много, но и критика сыпалась градом.
Однако было ясно, что долго это не продлится. «Шрам» отвечал чаяниям всего общества, и его победа на поле общественного мнения была неизбежна.
Линь Чаоян знал, что «Шрам», как и «Классный руководитель» Лю Синьу, в итоге займет почетное место основоположника «литературы шрамов».
Когда эта волна противостояния утихнет, «Пастух», написанный в том же ключе, встретит куда более благоприятный прием.
— Что ж, — подумал Линь Чаоян, — получается, мне еще стоит поблагодарить этот «первопроходческий» рассказ.
Тут Чжоу Яньжу поинтересовалась:
— Есть что-нибудь новенькое в работе?
Линь Чаоян тут же насторожился.
Старую рукопись еще не напечатали, а уже новую просят?
Даже если бы он закончил то, над чем работал сейчас, отдавать это снова в «Яньцзин вэньи» он не собирался.
Чем больше его текстов будет копиться в этой редакции, тем сильнее он будет от них зависеть.
— Пока нет, — отрезал он.
На лице Чжоу Яньжу промелькнуло сожаление.
— У тебя хороший уровень, и ты молод. Нужно больше марать бумагу, не трать впустую такой талант и годы.
— Будет время – буду писать.
Напоминания ему не требовались: скудная пачка купюр в кармане и так заставляла его чувствовать острую нехватку времени. Его личная «заначка» была на грани истощения.
(Конец главы)
Глава 27: «Королева прогулов.»
Закончив разговор о рукописи, Линь Чаоян направился в библиотеку. Проходя мимо Саньцзяоди, он был перехвачен возбужденными Чэнь Цзяньгуном и Цзоу Шифаном.
— Чаоян, давай сфотографируемся! — Крикнул Чэнь.
Официальная часть с начальством закончилась, гости потихоньку расходились, а кто-то остался поболтать со знакомыми.
Молодежь, занимавшаяся подготовкой клуба, была вне себя от радости. Ребята наперебой лезли в кадр и, завидев Линь Чаояна, тут же попытались затащить его в компанию.
Линь Чаоян вдруг увидел приближающегося Се Даоюаня и мгновенно стряхнул руку Чэнь Цзяньгуна.
— Не дорос я еще с вами якшаться, не трогай меня! — Мысленно прошипел он и вслух поприветствовал:
— Директор!
Се Даоюань кивнул:
— Может, мне вас сфотографировать?
— Нет-нет, что вы! — Линь Чаоян замахал руками.
Попасться директору, когда прогуливаешь работу, и еще просить его нажать на кнопку затвора? Ну уж нет.
— Вы занимайтесь делами, а я обратно в корпус, — бросил Линь Чаоян и, не оборачиваясь, припустил прочь.
Сфотографировавшись с Лю Синьу, Чэнь Цзяньгун с сожалением заметил:
— Чаоян слишком скромничает. Я хотел познакомить его с вами. Его «Пастух» по идейному наполнению прямое продолжение вашего «Классного руководителя», написано блестяще.
Лю Синьу посмотрел вслед убегающему Линь Чаояну:
— И чего это он так припустил?
— Он из библиотеки, а тут сам директор стоит. Как тут не побежишь?
— Забавно! — Лю Синьу рассмеялся. — В следующий раз обязательно познакомимся. Кстати, когда его вещь выходит?
— Не знаю, это вам лучше у товарища Чжоу спросить.
Когда Чжоу Яньжу вернулась к группе, Лю Синьу тут же подошел к ней с расспросами о сроках публикации «Пастуха». Она мгновенно внутренне напряглась.
Стоило помнить, что Лю Синьу не просто писатель, но и один из редакторов только что основанного журнала «Октябрь».
До нее доходили слухи, что «Октябрю» катастрофически не хватает материала, особенно короткой прозы.
— Редколлегия единогласно одобрила публикацию, — ответила она. — Просто сейчас накопилось много рукописей, придется подождать очереди.
Чэнь Цзяньгун расписал таланты Линь Чаояна и его «Пастуха» так, будто это был венец творения. Лю Синьу лишь полюбопытствовал, даже не подозревая, какая буря поднялась в душе Чжоу Яньжу.
Отделавшись от коллеги дежурными фразами, она почувствовала нарастающую тревогу.
Литературные гайки в стране постепенно ослабляли, журналы один за другим возвращались к жизни. Каждый талантливый автор становился на вес золота, и нельзя было допустить, чтобы Линь Чаояна переманили конкуренты.
«Пастуха» нужно печатать как можно скорее. Но вспомнив о кадровых дрязгах в «Яньцзин вэньи», она снова помрачнела. Иногда такие вещи не решались одним ее желанием.
Тем же вечером Тао Юйшу вернулась из Яньшида в прекрасном расположении духа. Линь Чаоян поинтересовался причиной, и выяснилось, что ее критическую статью о «Шраме» похвалил преподаватель. Более того, он собирался рекомендовать текст в газету «Литературная газета», которая возобновила выход этим летом.
— Ого! Неужели моя жена становится литературным критиком? — Линь Чаоян преувеличенно восхитился.
Юйшу так обрадовалась, что даже немного засмущалась.
— Не мели чепухи, «Литературная газета» еще может и не взять статью, — на ее щеках играл радостный румянец. — Но вообще, это благодаря твоим советам.
В тот день, когда Юймо вымогала свинину хуншаожоу, Чаоян и Юйшу долго обсуждали статью, и он действительно подкинул ей несколько дельных мыслей.
— Получается, в этой медали половина твоя, а половина моя? Значит, как получишь гонорар – делим пополам!
Услышав это, Юйшу мигом посерьезнела:
— Зачем супругам так все делить? Мое – это и твое тоже. И вообще, я же коплю тебе на часы!
— Да я же пошутил! — Быстро вставил Линь Чаоян.
Он лишь прощупывал почву, но, поняв, что Юйшу в денежных вопросах кремень, перешел к мягкой тактике.
— Эту девчонку не так-то просто обвести вокруг пальца, — подумал он.
Наступило 29 сентября, пятница. На этой неделе из-за Первого октября праздники растянулись: и воскресенье, и следующий понедельник были выходными.
Сидя на работе, Линь Чаоян планировал, куда бы съездить погулять. За месяц в Пекине он толком ничего и не видел.
За ужином Юймо, глядя на тарелки, не удержалась от ворчания:
— Уже праздник на носу, неужели нельзя было приготовить что-то еще? В животе совсем пусто, ни капли жира.
В семье Тао было семеро взрослых и двое детей – итого девять ртов. На столе стояло четыре блюда, и лишь в одном сиротливо плавало немного свинины, которой на всех явно не хватало.
Несмотря на жалобы, есть все равно пришлось, да и ворчание Юймо было небеспочвенным.
— Мама совсем прижимистой стала, — пожаловалась Юйшу, когда они вернулись в свою комнату после ужина.
Линь Чаояну тоже было любопытно:
— У отца зарплата огромная, у мамы пенсия, мы тоже каждый месяц скидываемся на еду. Почему к концу месяца стол такой скудный?
Отец Тао был профессором третьего ранга с окладом 229 юаней в месяц. При среднем доходе горожанина меньше 70 юаней это были очень большие деньги.
— Денег нет, — коротко бросила Юйшу.
Конечно, деньги у семьи были, и немалые, просто в те времена у людей была привычка: всё, что попадало на сберегательную книжку, оставалось там навсегда.
Отец оставлял себе 29 юаней, а 200 отдавал в дом. Вместе с пенсией матери половина этой суммы сразу уходила на сберкнижку, и жили все на то, что оставалось.
— Юймо и Сивэнь еще учатся, Сиу нужна молочная смесь, детям каждый год одежду менять надо. Но главное – мой брат… — Юйшу не стеснялась в выражениях, говоря о старшем брате.
— Своей зарплаты ему не хватает, так он еще у матери постоянно клянчит!
— Вот как? — Удивился Линь Чаоян.
А ведь в шурине действительно чувствовалась натура «нахлебника».
Чаоян вспомнил их первую встречу: когда Юйшу спросила брата, есть ли у него деньги, Линь подумал, что тот, как и он, всё отдает в общую кассу. Оказывается, Юйшу просто знала, какой он транжира.
— Он что же, жене на хозяйство не дает? — Поинтересовался Линь.
— Дает, по тридцать юаней в месяц. Но к середине месяца уже забирает обратно.
— И она отдает? — Изумился Чаоян.
— Ты же знаешь характер невестки. К тому же брат горазд зубы заговаривать – пару ласковых скажет, и она сама кошелек открывает.
В голосе Юйшу слышалось раздражение из-за бесхребетности Чжао Ли.
Линь Чаоян вдруг даже позавидовал шурину. Будь Юйшу такой же сговорчивой, разве стал бы он каждый день «марать бумагу», трудясь над своей заначкой? Давно бы уже почивал на лаврах.
«Надо будет как-нибудь поучиться у него мастерству убеждения», – подумал он.
— О чем это ты задумался? — Юйшу подозрительно прищурилась.
— Да так, ни о чем, — он поспешно сменил тему. — А мама что, никак его не приструнит?
— Приструнит? Скорее, балует! Ты думаешь, кто из него этого барина вырастил? — Юйшу распалялась всё больше. — Мама всегда больше любила сыновей.
— Ну ладно тебе, не твои же деньги тратит. Помнишь, когда я только приехал, твой брат рыбу купил, чтобы меня встретить? — Попытался успокоить ее Чаоян.
— Он просто любит пускать пыль в глаза на людях!
Юйшу еще раз уколола брата, немного успокоилась и добавила:
— Вообще не хотела об этом говорить, а ты всё выспрашиваешь!
— Понял, виноват, — покаялся Линь. — Давай лучше о праздниках. Пойдем куда-нибудь погуляем?
Юйшу виновато отвела глаза.
У Линь Чаояна екнуло сердце:
— Только не говори, что у тебя занятия.
— Занятий нет. Но ту статью для «Литературной газеты»… редактор попросил переделать. Как раз на праздниках хотела заняться…
Линь Чаоян почувствовал себя брошенным и несчастным.
Его снова «прокатили».
(Конец главы)
Глава 28: «Забирай рукопись.»
Линь Чаоян с тоской вспоминал время, когда Тао Юйшу жила в деревне. Тогда он наивно полагал, что это лишь начало их счастливой совместной жизни, но теперь понял: это была «сладкая ловушка», чтобы заманить его в Пекин.
— Эх, и что мне делать с такой женой-трудоголиком? — Вздыхал он про себя.
Когда-то и сам Линь Чаоян в начале карьеры рвался в бой, но с годами, раскусив все прелести офисной жизни, превратился в ленивую рыбину. Однако по сравнению с нынешней Юйшу он был просто дилетантом.
Он не знал, как она вела себя в университете, но дома она либо ела, либо училась. В туалет не больше пяти минут, а по воскресеньям сидела за книгами с утра до вечера.
Когда свет погас, Линь Чаоян с грустью вспомнил о наказе отца перед отъездом.
Жилищные условия в тестевом доме – это объективная причина, но фанатичная учеба Юйшу – причина субъективная и главная.
— Батя, не вини сына, не виноват я. Невестка твоя слишком уж одержима наукой. Так что с внуком придется повременить!
Раз уж Юйшу оставила его на праздники одного, Линь Чаоян решил направить энергию в творчество. Он даже вызвался поработать в библиотеке в праздничные дни.
Ее рвение к учебе заставило его тоже «включить режим отличника». Коллеги в библиотеке не только не ворчали, но и вовсю хвалили:
— Сяо Линь такой целеустремленный молодой человек!
Линь Чаоян расплывался в улыбке, но сердце его обливалось кровью:
— Мое рвение – исключительно заслуга моей золотой супруги!
Впрочем, в таком фанатизме были и плюсы.
Сразу после праздников Линь Чаоян закончил свой второй рассказ. Наведя легкий лоск, он отправил его почтой в Шанхай.
Вернувшись, он заглянул в бухгалтерию университета. Прошел ровно месяц его службы, и он наконец получил свою первую зарплату.
Сорок семь юаней!
В два раза больше, чем он получал учителем в деревенской школе. Быть на иждивении у судьбы оказалось приятно.
Правда, мысль о том, что деньги лишь промелькнут в его руках и исчезнут в семейном бюджете, нагоняла тоску.
Хорошо хоть Юйшу оказалась справедливой: оставляла ему десять юаней в месяц. После вычета обедов оставалось четыре юаня чистой прибыли.
Тем временем Чжоу Яньжу, глава группы прозы «Яньцзин вэньи», постучалась в дверь одной из комнат в общежитии коридорного типа при городском управлении культуры.
Комнатка была крошечной, метров пятнадцать, и завалена вещами и чемоданами. Было видно, что хозяева только что переехали.
Дверь открыл добродушный на вид мужчина лет шестидесяти. Чжоу Яньжу обратилась к нему:
— Товарищ Цинцюань, простите, что беспокою вас, вы ведь только вернулись в Пекин.
— Полно вам, проходите, попейте воды, — Ли Цинцюань налил ей чашку.
После короткого обмена любезностями Чжоу Яньжу перешла к делу. Она пришла из-за «Пастуха» Линь Чаояна.
Из-за кадровой чехарды публикацию рукописи на редколлегии притормозили.
В качестве текста сомневаться не приходилось. Старина Чжоу могла поручиться: этот рассказ вызовет резонанс. Не факт, что прогремит на всю страну, но имя автору точно сделает.
Хорошую вещь держали под сукном. Кто-то рассуждал по принципу «после меня хоть потоп», но она боялась, что такое отношение отвратит талантливого автора от их журнала.
Расспросы Лю Синьу у библиотеки Яньда добавили ей тревоги. За последний год возродилось столько изданий, и все они охотились за хорошими текстами.
Если ты разбрасываешься шедеврами, другие подберут.
Вернувшись из университета, она снова пыталась достучаться до нынешнего руководства, но без толку.
Тогда она решила сменить тактику.
Ли Цинцюань когда-то был завотделом прозы в «Народной литературе», но несколько лет назад его сослали в Харбин. В этом году его реабилитировали, и он должен был занять пост главного редактора «Яньцзин вэньи».
Раз старый начальник уходит, почему бы не договориться с новым?
Это было не совсем по правилам, но Чжоу Яньжу считала, что так будет лучше для журнала.
— Не стоило бы вас тревожить сразу после переезда, но я слышала, вы выйдете на работу только в конце месяца. Сейчас хороших текстов мало, а знаковых – и того меньше. Нашему журналу просто необходим такой материал, чтобы громко заявить о себе.
— …Пока вы придете, пока посмотрите – рукопись встанет в очередь. Дай бог к январю-февралю выйдет. К тому же автор прислал текст, а мы его маринуем, он же обидится. Один раз промолчит, а в следующий – понесет ли он нам свои работы?
Старина Чжоу долго излагала суть дела и свои соображения. Ли Цинцюань молча слушал.
— Товарищ Яньжу, ваши опасения не лишены смысла, — наконец произнес он.
Она с облегчением выдохнула.
Ли Цинцюань взял рукопись «Пастуха» и погрузился в чтение.
Он был заядлым курильщиком. Вскоре комната наполнилась сизым дымом.
Чжоу Яньжу привыкла: в редакции курили почти все.
— Действительно хорошо! — Воскликнул он, затушив окурок. — Отличная вещь, а автор еще ценнее. Вы говорите, это дебют? Поразительный талант. Держать такое под сукном – значит собственноручно выталкивать перспективного автора к конкурентам.
— Печатаем! — Отрезал он. — Я выхожу двадцать третьего, так что ставим в одиннадцатый номер.
Чжоу Яньжу просияла:
— Прекрасно! Раз вы дали добро, с автором я договорюсь. Свяжусь с ним, пусть еще немного отшлифует текст.
— Только свяжитесь неофициально, — добавил Ли Цинцюань. — Сами понимаете…
— Я всё понимаю.
Старое начальство еще в кресле, а подчиненные уже шушукаются с новым – в любой организации это не приветствуется.
Получив «карт-бланш», Чжоу Яньжу почувствовала себя увереннее.
На следующий день, в воскресенье, она отправилась в Пекинский университет к Чэнь Цзяньгуну.
В день восстановления клуба Линь Чаоян попросил ее не афишировать его писательство за пределами редакции. Если нужно будет связаться – оставлять записки в библиотеке или через Чэня.
Она не знала, работает ли Линь в воскресенье, поэтому пошла к Чэнь Цзяньгуну.
— Чаоян у нас очень трудолюбивый, по воскресеньям тоже на посту, — сообщил Чэнь.
Он привел ее в библиотеку и попросил передать записку Линь Чаояну, дежурившему на верхних этажах.
Вскоре тот спустился. Увидев ждущих его людей, Линь Чаоян зашептал:
— Пойдемте на улицу, здесь не стоит!
Он обернулся к коллеге за стойкой:
— Ду Жун, подмени меня наверху пять минут.
Выйдя во двор, Чжоу Яньжу достала рукопись:
— Я пометила места, которые нужно подправить или дополнить. Всего шестнадцать правок, ничего серьезного. Давай я вкратце объясню. До двадцать пятого числа нужно всё сделать и прислать мне, попробуем успеть в одиннадцатый номер.
Журнал выходил десятого числа каждого месяца. Одиннадцатый номер должен был выйти десятого ноября. До этого был месяц, но с учетом верстки, корректуры и печати времени у Линь Чаояна оставалось всего недели две.
Объяснив суть правок, старина Чжоу собралась уходить.
Но Линь Чаоян внезапно удержал ее за руку:
— Погодите. Заберете рукопись прямо сейчас.
— Что? — Опешила она.
(Конец главы)
Глава 29: «Проблески таланта.»
Чжоу Яньжу всё рассчитала: две недели на правки для новичка – срок сжатый, но при таланте Линь Чаояна вполне реальный.
— Какую рукопись забирать? Ты же еще ничего не исправил! — Удивилась она.
— Сейчас исправлю. Мигом.
Линь Чаоян, не дожидаясь ответа, выхватил из нагрудного кармана ручку, присел на корточки у скамейки на Саньцзяоди и принялся неистово писать.
Чжоу Яньжу остолбенела. Чэнь Цзяньгун, стоявший рядом, тоже пребывал в замешательстве.
Они поняли, что он правит текст прямо здесь, но что значит «не уходите»?
Насколько это – «мигом»?
Неужели он всерьез думает, что она сегодня же унесет готовую работу?
Терзаемые сомнениями, они замерли у скамьи. Чтобы не сбивать его с мысли, оба молчали, вперив взгляды в листы бумаги.
Вжик – исправлена строчка!
Вжик-вжик – переделан целый абзац!
Вжик-вжик-вжик – страница готова!
Чжоу Яньжу и раньше считала его одаренным, но то, что происходило сейчас, перевернуло ее представления. Кто вообще может править текст с такой скоростью?
Слова ложились на бумагу легко, без единой заминки.
В «Яньцзин вэньи» приходило море рукописей, и почти каждая требовала доработки. Правка – дело обычное, и Чжоу Яньжу каждый день общалась с авторами. У всех них, независимо от таланта, была общая черта: они правили мучительно медленно.
Стоило убрать одно слово, и автор вел себя так, будто у него отнимают жизнь. «Это нельзя трогать», «то нельзя менять».
Они не видели проблем в структуре, зато обожали вылизывать каждое прилагательное.
Разве что на лбу не писали: «Я создаю нетленку!»
Хуже всего были те, кто в процессе правок впадал в депрессию, терял уверенность и начинал нести полную околесицу.
Над текстом в десять тысяч слов опытный автор сидит дня три-четыре, а то и неделю. С новичком же приходится возиться за руку месяц, а то и больше.
Дать Линь Чаояну две недели на самостоятельную работу – это и так был высший знак доверия.
Но она явно его недооценила.
— Какая скорость… — прошептала она.
Линь Чаоян перевернул очередную страницу. Чжоу Яньжу невольно взглянула на часы.
Прошло всего двадцать минут, а он исправил уже три листа: четыре правки, больше четырехсот новых слов.
Четыреста слов за двадцать минут – вроде не так уж много, но это ведь не диктант, это глубокая работа над художественным текстом!
Даже не беря в расчет качество, одна только эта скорость заставила бы покраснеть большинство писателей.
Чэнь Цзяньгун уже изучал первый готовый лист, внимательно вглядываясь в пометки красными чернилами.
— Ну как? — Шепнула Чжоу Яньжу.
— Исправлено отлично!
— И быстро, и хорошо?
Старина Чжоу, не веря своим глазам, сама вцепилась в рукопись. Она смотрела так пристально, едва ли не касаясь носом бумаги.
Было воскресенье. Яньда был полон жизни, повсюду раздавались голоса и смех молодежи.
Но здесь, у скамейки на Саньцзяоди, в маленьком кругу, царила тишина, нарушаемая лишь бодрым скрипом ручки Линь Чаояна.
Чжоу Яньжу осторожно положила лист обратно на скамью, придавив колпачком от ручки, и отозвала Чэнь Цзяньгуна в сторону, чтобы не мешать автору.
Помолчав, Чэнь спросил:
— Учитель Чжоу, это ведь и называется «молниеносный полет мысли», да?
Она не ответила. Просто смотрела в спину Линь Чаояна и вдруг заговорила о чем-то своем:
— Когда «Яньцзин вэньи» только создавался, людей не хватало, текстов – тоже. Перебивались кое-как. Каждый раз перед сдачей номера у нас было шаром покати, как у бедняков перед Новым годом.
— …Когда совсем припирало, редакторы говорили: «Ну, ничего путного нет, старина Чжао, выручай, напиши что-нибудь». Старина Чжао никогда не отказывался. Шутил, мол, гонорар все равно платят, зачем же кормить чужаков.
— …Он выпивал немного вина, съедал миску вонтонов, рисовал на бумаге какие-то знаки, перечеркивал их линиями, а потом – раз! — И выдавал шедевр на одном дыхании.
Чэнь Цзяньгун слушал с огромным интересом. Он знал, что старина Чжао, о котором она говорила, – это великий Чжао Шули, основатель «школы картофеля».
Он ведь тоже был редактором в «Яньцзин вэньи» и возглавлял журнал после смерти Лао Шэ.
— Его знаменитая «Регистрация» была написана именно так, впопыхах, — продолжала она.
Чжоу Яньжу посмотрела на Линь Чаояна, всё так же сидевшего на корточках.
— Истинно одаренные люди часто творят мгновенно. Не будем вспоминать Цао Чжи, который сложил стих за семь шагов, но такие, как старина Чжао, способные создать шедевр за чаркой вина, — редкость в нашем мире. А наш Чаоян…
Она запнулась.
Ей было трудно судить. Она не решалась сравнить его с самим Чжао Шули, но потенциал был налицо. Совсем молодой парень, опыта в литературе почти никакого, а такие результаты.
Чэнь Цзяньгун понимал ее без слов. Сам писатель, он знал: порой над одной фразой можно биться часами, переписывать страницу днями и всё равно оставаться недовольным. На фоне Линь Чаояна его собственные муки творчества выглядели блекло.
«Гений просто сверкает, и эта искра – как пропасть, которую не перепрыгнуть», – подумал он.
К тому же правка – это не свободный полет фантазии. Это работа в строгих рамках, где нужно уметь взглянуть на свой текст чужими глазами. «Пастух» и так был хорош, но Линь Чаоян правил его с легкостью, будто это не стоило ему никаких усилий.
Чэню стало даже немного неловко – ведь он когда-то пытался давать этому человеку советы.
Прошел час. Линь Чаоян поднялся, разминая затекшие ноги, убрал ручку в карман и аккуратно сложил листы.
— Старина Чжоу, гляньте-ка. Так пойдет?
Она молча перечитала все правки.
— Изумительно.
— Ну и ладненько, — Линь Чаоян уже начал отходить. — Побегу я, если что – пишите.
Чжоу Яньжу сжала рукопись в руках и спросила Чэня:
— И куда это он так торопится?
— Вы же не знаете, — усмехнулся Чэнь Цзяньгун. — Чаоян у нас человек крайне… целеустремленный.
(Конец главы)
Глава 30: «Свет в конце туннеля.»
Для Линь Чаояна правка рукописи была делом привычным – чем это отличается от переделки презентаций или рекламных текстов в его прошлой жизни?
У начальства и клиентов вечно полно идей, и если у тебя в голове нет пары-тройки запасных вариантов, тебя просто замучают бесконечными итерациями.
Еще во время первого визита в редакцию он запомнил все замечания Чжоу Яньжу и потихоньку прокручивал их в голове. Сегодня заготовки просто легли на бумагу.
Он и не подозревал, что его мимолетная работа заставит Чэня и Чжоу напридумывать себе черт знает что.
Знай он об этом – непременно бы порадовался. Наконец-то блеснул мастерством!
Спустя два дня, когда Линь Чаоян бездельничал в книгохранилище за чтением, ему передали записку: его кто-то ждет внизу. Спустившись, он обнаружил там Тао Юйшу.
— Юйшу? Почему ты так рано? У тебя разве нет занятий? — Удивился он.
В университете редко когда пары шли плотным потоком до самого вечера, но Юйшу обычно оставалась в библиотеке до последнего и редко возвращалась домой засветло.
Вместо ответа Юйшу крепко обняла его.
— Чаоян, мою статью опубликовали!
Она сияла от счастья, глаза лучились восторгом.
— Так быстро? Ну-ка, пойдем купим «Литературную газету», посмотрим!
Юйшу удержала его за руку и с гордостью вытащила из сумки тонкий журнал:
— Гляди!
Линь Чаоян взял издание. Это был журнал шестнадцатого формата: слева на обложке красовался рисунок тушью, справа – надпись «Литературная газета» сложными иероглифами, а внизу – год и номер выпуска.
Возродившаяся в июле газета пока выходила раз в два месяца, пятнадцатого числа. И этот свежий номер, только что из печати, был у него в руках.
Линь Чаоян открыл содержание и быстро нашел знакомое имя: «О реализме в художественном творчестве на примере рассказа „Шрам“… Тао Юйшу».
— Здорово! Только первый курс, а уже печатаешься. Товарищ Тао, у вас блестящее будущее! Смотрите не бросайте потом своего бедного мужа, — в шутку поддразнил ее он.
— Глупости говоришь! — Притворно возмутилась Юйшу, а потом заговорщицки добавила:
— А ну-ка, пролистай дальше!
Линь Чаоян думал, она хочет, чтобы он полюбовался ее текстом, набранным типографским шрифтом, но из страниц выпал листок. Он поднял его – это была квитанция на гонорар.
Статья была небольшой, около двух тысяч слов. Редакция заплатила ей по пять юаней за тысячу знаков – итого десять юаней. Теперь она могла забрать эти деньги в любом почтовом отделении.
Прежде чем Линь успел что-то сказать, Юйшу торжественно объявила:
— Вечером я угощаю тебя шикарным ужином!
— Одобряю! — Линь Чаоян захлопал в ладоши. — А как же домашние? Мы их бросим?
— Завтра куплю им чего-нибудь вкусненького! — Великодушно пообещала госпожа Тао.
— Царский жест!
— Тогда предупредим их, что не придем к ужину? — Уточнил он.
— Ага. Ты работай, а я забегу домой, скажу.
Шикарный ужин, обещанный Юйшу, состоялся в ресторане «Великий поход» у южных ворот университета.
Рядом как раз было сберкасса, так что они сначала обналичили квитанцию, а потом пошли пировать.
— Закажем жареную печенку, она кровь восстанавливает, — деловито распорядилась Юйшу при заказе.
— Хорошо. А может, еще свиную вырезку в кляре?
— Давай.
На двоих они взяли три блюда. Самым дорогим была вырезка – целых восемьдесят две копейки. Весь ужин обошелся в два юаня тридцать две копейки – неслыханная роскошь!
«Великий поход» был дороже студенческой столовой, но по ресторанным меркам считался местом экономным. Главное, что еда была отменной. Супруги ели с аппетитом, чувствуя себя абсолютно счастливыми.
После сытного ужина они отправились гулять по территории университета.
Вечерний кампус Яньда был полон жизни. Пекинская осень обычно коротка: в сентябре еще печет солнце, а в ноябре уже наступает зима, так что эти несколько дней были, пожалуй, лучшим временем в году.
Юйшу шла, прижавшись к плечу мужа, и что-то тихонько подсчитывала в уме.
Обед стоил два тридцать два, завтра еще нужно купить продуктов для семьи… От десяти юаней гонорара оставалось не так уж много, и она невольно вздохнула.
— Как же быстро тают деньги!
— В следующий раз напиши побольше, тысяч на сто знаков, вот тогда надолго хватит, — подбодрил ее Чаоян.
Юйшу рассмеялась:
— На сто тысяч? Ну тогда я точно стану великим критиком.
— А я в тебя верю!
Хотя это была шутка, Юйшу почувствовала искреннюю поддержку мужа. Она крепче обхватила его руку и склонила голову ему на плечо. В воздухе разлилось тепло и уют.
На следующий день Юйшу притащила домой пол-утки по-пекински, рыбу и килограмм вырезки. От гонорара осталось всего пара юаней.
Родители были очень горды тем, что статью дочери напечатали в «Литературной газете», хотя мать Тао всё равно поглядывала на Линь Чаояна с некоторым недовольством.
Чем выше взлетала дочь, тем меньше ей нравился зять.
— Не зря Юйшу в университете учится, скоро меня переплюнет! — Похвастался шурин, за что получил два презрительных взгляда от сестер.
Мать Тао вставила веское слово:
— Сяо Линь, видишь, как Юйшу старается. Тебе тоже нельзя отставать.
Отец звал его «Чаоян», а мать – официально «Сяо Линь», и эта дистанция была видна невооруженным глазом. Линь Чаоян перевел ее слова для себя так: «Моя дочь – сокровище, смотри не тяни ее на дно».
— Мам, Чаоян очень старается на работе. Вечерами и по выходным дежурит, дядя Се даже папе его хвалил, — тут же заступилась за мужа Юйшу.
— И чего ради так усердствовать за общим котлом? Глупости всё это! — Отрезала мать.
Видя, что разговор принимает неприятный оборот, отец Тао вмешался:
— Ладно, давайте лучше ужинать.
В тот вечер стол в доме Тао ломился от еды: три мясных блюда и три овощных. Семья была довольна.
Вернувшись в комнату, Юйшу сказала мужу:
— Ты не принимай мамины слова близко к сердцу, она всегда такая.
— Да ладно, она хоть и ворчит, но в чем-то права. К тому же, разве ты не видишь в этом добрый знак?
— О чем ты?
— Ну, раз мама начала предъявлять ко мне требования, значит, потихоньку признает меня своим! — Улыбнулся Линь.
Юйшу даже не нашлась что ответить. Ей казалось, что, даже если мать его отругает последними словами, Чаоян всё равно найдет способ ее оправдать.
Но понимая, что он делает это только ради ее спокойствия и мира в семье, она почувствовала прилив нежности и крепко прижалась к нему.
Пока они стояли в объятиях, дверь внезапно распахнулась.
— Ой! — Пискнула девушка, стыдливо закрывая глаза ладонями.
Супруги поспешно отпрянули друг от друга. Юйшу с негодованием уставилась на дверь:
— Ты что, не знаешь, что нужно стучать?
— Знаю-знаю, в следующий раз обязательно постучу, — Юймо понимала, что виновата, к тому же ей что-то было нужно, поэтому она была подозрительно вежливой.
— Чего тебе? — Буркнула Юйшу.
— Сестренка, дай почитать ту «Литературную газету» со своей статьей!
— Верни только потом, — наказала Юйшу, протягивая журнал.
— Через пару дней отдам.
Когда сестра ушла, Юйшу, мурлыча под нос песенку, весело принялась листать книгу.
— «Бери свой бубен, пой со мной, скачи на лошади лихой…»
Радуясь за жену, Линь Чаоян и сам преисполнился надежд.
Его рассказ, отправленный в «Шанхай вэньюэ», уже наверняка в редакции. Примут ли его?
И что там с «Яньцзин вэньи»? Правки по «Пастуху» внесены, Чжоу Яньжу обещала публикацию в ноябре. Интересно, когда придет квитанция на гонорар?
Как ни посмотри, а в жизни всё-таки появился свет в конце туннеля.
(Конец главы)
Глава 31: «Неужели писать прозу так трудно?»
В третьи выходные октября, когда Линь Чаоян вернулся домой после субботних занятий, Тао Юйшу вдруг огорошила его новостью: завтра она собирается уйти из дома на весь день. Линь Чаоян несказанно обрадовался, решив, что жена наконец-то надумала развеяться и как следует погулять.
Однако выяснилось, что завтра в книжный магазин «Синьхуа» на Ванфуцзин должны завезти партию «Библиотеки шедевров зарубежной литературы», и ей нужно прийти пораньше, чтобы занять очередь и успеть ухватить книги.
В будущем давка в очередях за книгами покажется сказкой, чем-то из ряда вон выходящим.
Но в период с конца семидесятых до середины восьмидесятых это было делом самым что ни на есть обыденным.
Людям будущего трудно вообразить ту горечь книжного голода, что длился десять лет. После семьдесят шестого года духовные стремления народных масс, подавляемые долгие годы, вырвались наружу бурным потоком. Книжные лавки превратились в обязательные пункты паломничества для многих горожан в их свободное время.
Особенно в первые годы политики реформ и открытости, когда в стране остро ощущалась нехватка бумаги. Это не позволяло издательствам наращивать тиражи, отчего читательский ажиотаж становился еще более напряженным.
Доходило до того, что всякий раз, когда в магазин поступала партия новинок, у дверей с самого раннего утра выстраивалась огромная очередь. Порой хвост ее растягивался на целый километр, и частенько случалось так, что, простояв полдня, человек уходил ни с чем.
В тот день Линь Чаоян был вытянут Тао Юйшу из-под теплого одеяла на рассвете. Не было еще и семи утра, когда они добрались до магазина на Ванфуцзине, а очередь уже растянулась почти на полкилометра.
Тао Юйшу с тревогой глядела на толпу впереди. — Ох, знала бы – не завтракала бы, — сокрушалась она.
Супруги встали в половине шестого, поели, наскоро умылись и примчались на велосипедах, но не учли, что нашлось немало тех, кто готов был «выкладываться» еще сильнее.
Достаточно одного смутьяна, чтобы лишить покоя остальных – в этом и заключается проклятие чрезмерного соперничества.
— Книги – это, конечно, важно, но и без еды нельзя! — Утешал её Линь Чаоян.
Питая слабую надежду, они простояли до восьми часов. Стоило магазину открыться, как толпа хлынула внутрь, отпихивая друг друга.
Когда подошел их черед, новинки уже давно разлетелись.
— У них что, по десять глаз, чтобы столько книг перечитать? — Тао Юйшу с нескрываемой обидой и завистью провожала взглядом счастливчика, который, сияя от радости, выносил из магазина добрую дюжину томов.
— Ну полно тебе, женушка, не стоит оно того. Это же всё трудовой народ, свои люди, — Линь Чаоян всерьез опасался, что она бросится выяснять отношения. — Муж Ху-цзе из библиотеки работает как раз в «Синьхуа». Я попрошу её, может, она поможет тебе достать пару книг из этой серии.
Тао Юйшу отпустила свою обиду, и к ней вернулось самообладание. — Не стоит из-за нескольких книг влезать в долги по одолжениям. В крайнем случае, схожу в библиотеку и возьму почитать.
Слова про «взять почитать» были скорее самоутешением. В те годы популярные издания в библиотеках годами не задерживались на полках, и «Библиотека шедевров зарубежной литературы» была именно из таких дефицитных серий.
Раз уж с книгами не задалось, супруги не поехали домой, а отправились в кинотеатр.
В октябре того года высшее руководство посетило Японию с визитом, после чего в нескольких крупных городах страны прошла «Первая неделя японского кино». Показывали три картины: «Опасная погоня», «Сандакан, публичный дом № 8» и «История лисицы». Вслед за этим Шанхайская студия дубляжа выпустила «Опасную погоню» в широкий прокат.
Как раз в эти дни «Опасная погоня» начала масштабно демонстрироваться в кинотеатрах, мгновенно вызвав сенсацию.
Обычно, когда Линь Чаоян звал Тао Юйшу в кино, она не проявляла особого энтузиазма. Не то чтобы она не любила кинематограф, просто в большой столовой крутили сплошное старье, которое она видела уже невесть сколько раз.
А тут японский фильм, да еще и один из первых, привезенных из-за рубежа – разумеется, Тао Юйшу хотелось его посмотреть.
Для китайского зрителя семидесятых появление «Опасной погони» стало настоящим визуальным пиршеством.
Небоскребы и современная техника, мелькающие в кадре, напряженная атмосфера фильма о беглеце, метания героев между законом и человечностью… Все элементы «Опасной погони» завораживали публику той эпохи.
Едва сеанс закончился и народ потянулся к выходу, женщины принялись наперебой обсуждать то высокого красавца Дуцу с его волевым лицом, то очаровательную и наивную дочку богача Маюми, а то и вовсе диковинные небоскребы, машины и телефоны.
Тао Юйшу же первым делом изрекла:
— Подумать только, какие-то четыре японских острова сумели за тридцать послевоенных лет развиться до такой степени!
Линь Чаоян, глядя на её лицо, полное скорби о судьбах родины, не сдержал смешка.
— Ты чего смеешься? — Строго спросила Тао Юйшу.
— Да так, — Линь Чаоян тут же принял серьезный вид. — Япония смогла подняться в основном потому, что нашла себе хорошего «папочку»…
Золотая осень октября пролетела незаметно. И вот Линь Чаоян наконец дождался того, о чем мечтал, – квитанции на гонорар.
В повести «Пастух» было без малого семнадцать тысяч иероглифов. Редакция «Яньцзин вэньи» установила ставку в пять юаней за тысячу знаков. Итого – восемьдесят пять юаней, что почти равнялось его зарплате за два месяца.
Маленькая заначка начала пухнуть!
Квитанцию принес Чэнь Цзяньгун. В последнее время он стал для Линь Чаояна кем-то вроде связного с редакцией.
— Пошли, Цзяньгун, я тебя угощаю! — Воскликнул Линь Чаоян.
Раз уж гонорар на руках, нужно было проставиться, тем более что в последнее время Чэнь Цзяньгун немало ему помогал.
Однако тому сейчас было не до еды. — Да бог с ним, с обедом. Ты лучше глянь рукопись.
Линь Чаоян чуть не забыл, что обещал быть консультантом для «Вэйминху». Он взял бумаги из рук друга и внимательно их изучил.
— Это твой однокашник написал?
— Лю Чжэньюнь с курса семьдесят восьмого года.
— Проблем тут многовато, — констатировал Линь Чаоян.
— Цзяньин и Сяопин говорят то же самое. Они считают, что огрехов столько, что и править смысла нет – проще сразу завернуть. Но я подумал: парень только встает на этот путь, не стоит быть столь суровыми. Как думаешь, можно из этого что-то выжать?
Линь Чаоян задумчиво потер подбородок. — Придется перелопатить всё основательно.
Он вытащил из нагрудного кармана ручку, отвинтил колпачок и, прежде чем коснуться бумаги, уточнил:
— Исправлять прямо здесь можно?
— Нужно! Давай!
Чэнь Цзяньгун был только рад помощи. После того случая с правкой его собственной повести он безраздельно доверял Линь Чаояну.
Он завороженно наблюдал, как рука друга неустанно порхает над текстом. На страницах, и без того исписанных, один за другим появлялись пометки и аннотации. Всего через несколько минут лист был испещрен густой сетью правок и замечаний.
Линь Чаоян проделал это несколько раз, пока все слабые места рукописи не стали очевидны.
Он вернул бумаги Чэнь Цзяньгуну. — Пусть правит, опираясь на это.
— Чаоян, — восхитился тот, — если бы ты пошел в редакторы, стал бы знаменитостью.
— Куда мне, уровня не хватит!
Обменявшись еще парой фраз, Линь Чаоян вернулся в библиотеку, а Чэнь Цзяньгун снова уставился на густые ряды комментариев.
Он лишь вздохнул про себя: видать, чутье к слову у некоторых людей – дар врожденный.
Общежитие № 32 Яньда, комната 334. Это место служило одновременно и штабом литературного клуба «Четвертое мая», и редакцией журнала «Вэйминху».
Клуб существовал уже больше месяца. В нем было четыре секции: критики, прозы, драматургии и поэзии. В первый поток записалось более девяноста человек – почти весь филфак наборов семьдесят седьмого и семьдесят восьмого годов, плюс несколько любителей литературы с других факультетов.
Чэнь Цзяньгун, будучи заместителем председателя клуба, заведовал секцией прозы и редактировал «Вэйминху». Кроме него в редколлегию входили его однокурсницы Чжа Цзяньин и Ван Сяопин, а главным редактором был Цзоу Шифан.
Когда Чэнь Цзяньгун вернулся, девушки обсуждали Линь Чаояна. Утром Чжан Дэнин заходила на факультет, чтобы найти Цзяньгуна, и все решили, что у него выходит новая вещь. Его обступили с вопросами, но он хранил молчание.
И только когда лишние ушли, он шепнул тем, кто уже знал о литературных опытах Линь Чаояна, что Чжан Дэнин принесла тому квитанцию на гонорар.
— Сразу и не признаешь в нем таланта, — заметила Чжа Цзяньин. — А ведь надо же, напечатался в «Яньцзин вэньи».
Она и Ван Сяопин были коренными пекинками из непростых семей. Учеба на престижном филфаке Яньда и активная жизнь в университете наложили на них отпечаток некоторого высокомерия – не злого, скорее непроизвольного.
— А тебе не кажется, что в нем есть этакая гордыня? — Спросила Ван Сяопин.
— Гордыня? Да нет, вроде славный малый, общительный.
— А я думаю, он очень горд. Помнишь нашу первую встречу в колокольной беседке?
— Помню, нас Яочжун познакомил.
— Так вот, — Ван Сяопин пустилась в воспоминания. — По моим наблюдениям, те стихи, что мы читали, он явно знал и раньше. Но когда я спросила, любит ли он поэзию, он ответил, что ему нравится, как мы декламируем. Ты только вдумайся в эти слова!
Чжа Цзяньин нахмурилась. — Теперь, когда ты это сказала… пожалуй, что-то в этом есть.
Тут Чэнь Цзяньгун не выдержал и рассмеялся:
— Ох уж эти женщины! До чего же вы внимательны к мелочам.
— Глядите, как она всё подметила! — Поддела подругу Чжа Цзяньин. — Да у неё просто сердце не на месте. Не зря же она в первый же день сама с ним заговорила.
Ван Сяопин вскочила и попыталась зажать ей рот. — Хватит нести чепуху!
Чэнь Цзяньгун поспешил утихомирить их и положил рукопись на стол. — Ладно вам, за дело.
Он указал на листы. — Вы обе сказали, что рассказ Лю Чжэньюня «Ночь в бахче» спасать бесполезно. Когда я ходил за квитанцией, упомянул об этом Чаояну, и он его вычитал.
Чжа Цзяньин взяла рукопись и так и ахнула, увидев плотный слой пометок. — Да тут комментариев больше, чем самого текста!
Ван Сяопин тоже придвинулась ближе. — Это всё он написал? Какое же ангельское терпение!
Чжа Цзяньин бросила на неё лукавый взгляд, но сдержалась. — Тут Лю Чжэньюню проще всё заново переписать, чем исправлять. Стоит ли оно того? — Спросила она Чэнь Цзяньгуна.
— Конечно стоит!
За те годы, что Цзяньгун писал прозу, он хорошо изучил все тонкости. — Если не ткнуть его носом в ошибки, он может никогда и не понять, в чем они. Десять раз написать – не так полезно, как один раз выправить. Сколько в мире гениев, у которых всё получается само собой? Настоящие писатели рождаются в правках!
На этот раз Ван Сяопин не дала подруге вставить и слова. Пока те спорили, она не отрывала глаз от замечаний на полях.
— Брат Линь очень глубоко видит текст!
— Ты уже и это разглядела? — Всё-таки съязвила Чжа Цзяньин.
— Нет, ты посмотри вот на этот кусок… — Ван Сяопин была настроена вполне серьезно.
На самом деле, замечания, которые Линь Чаоян оставил в рукописи Лю Чжэньюня, мог бы выдать любой профессиональный редактор. Опытные спецы нашли бы еще больше изъянов.
Но в глазах этих двух «желторотых» студенток его мастерство выглядело невероятным.
Когда они вдоволь наобсуждались, Чэнь Цзяньгун забрал листы, чтобы отнести их автору.
У самого выхода он столкнулся с однокурсником.
— Лян Цзо!
— Цзяньгун, уходишь?
— Ага, рукопись занести. А ты чего здесь?
Лян Цзо, круглолицый парень в очках, улыбнулся. — Тоже рукопись принес.
— Отлично! Творения большого таланта я обязан изучить лично. Обожди меня, — Чэнь Цзяньгун обернулся к Ван Сяопин:
— Сяопин, глянь пока работу Лян Цзо, я скоро буду.
— Договорились.
Чэнь Цзяньгун вернулся в общежитие, разыскал Лю Чжэньюня и вручил ему листы.
Глядя на густые ряды исправлений и замечаний, Лю Чжэньюнь почувствовал, как внутри у него всё онемело.
Неужели… неужели писать прозу настолько трудно?
(Конец главы)
Глава 32: «Пастух» выходит в свет.
С приходом ноября в Пекине холодало с каждым днем. На кампусе многие уже переоблачились в зимнее, а в библиотеке Яньда отопление еще не успело как следует разойтись, так что сидеть там было тем еще испытанием.
Придя утром на работу, Линь Чаоян первым первым делом заглянул в зал периодики филологического факультета и взял свежий номер «Яньцзин вэньи».
В работе в Яньда был один неоспоримый плюс: любые книги и газеты, доступные простому смертному, он мог читать здесь совершенно бесплатно.
На этой неделе была его очередь дежурить на стойке. Утром он расправился с наплывом студентов, жаждущих знаний, а когда выдалась свободная минутка, принялся «ловить рыбу» – засел за принесенный журнал.
«Пастух». Автор – Сюй Линцзюнь.
Публиковаться под своим именем Линь Чаоян не хотел, нужен был псевдоним. Выдумывать что-то новое было лень, и он просто взял имя главного героя.
Видеть, как слова, нацарапанные ручкой на почтовой бумаге, превратились в ровные типографские строчки, было странно. Чувствовал ли он гордость? Пожалуй, немного. Но он также сознавал, что всего лишь стоит на плечах гигантов.
А что поделать, если всё под его ногами – это дороги, проложенные титанами прошлого?
Гонорар получен, повесть напечатана. Линь Чаоян листал журнал в превосходном расположении духа.
В обед он отправился в большую столовую и вновь решительно пристроился в хвост очереди за свининой хуншаожоу.
— Эй, Чжэньюнь!
Заметив в очереди знакомого, Линь Чаоян окликнул его.
Лю Чжэньюнь выглядел краше в гроб кладут: изнуренный, с потухшим взором. Услышав зов, он заторможенно обернулся и вяло поздоровался.
— Ты чего такой?
— Да пустяки… Всю ночь рукопись правил, не выспался, — ответил он, подавляя зевок.
Сказать, что он не выспался, было бы преуменьшением. Он не ложился вовсе.
Вчерашний визит Чэнь Цзяньгуна с возвращенной рукописью нанес его юной душе удар не меньший, чем когда-то первое прочтение «Графа Монте-Кристо».
«Кто я такой, чтобы писать прозу?», – эта мысль набатом стучала в его голове, пока он читал замечания и правки.
Когда шок прошел, он, стиснув зубы, решил: буду переделывать.
И переделывал до самого рассвета, выкурив за ночь две пачки сигарет.
Утром соседи по комнате проснулись и подняли гвалт, мол, Чжэньюнь устроил в комнате газовую камеру. Но тот лишь огрызнулся:
— Скажите спасибо, что я с вас за пассивное курение денег не беру!
Бессонная ночь плюс утренние лекции – неудивительно, что сейчас он напоминал ходячую мумию.
Лю Чжэньюнь и не подозревал, что его мучителем был Линь Чаоян, а вот Чаоян прекрасно знал, над чем тот корпел.
В душе шевельнулось раскаяние: до чего же он довел парня.
Линь Чаоян решительно выдернул друга из очереди за тушеным тофу и переставил к себе, за свининой.
Лю Чжэньюнь вяло заартачился:
— У меня денег нет!
— Я угощаю, я! — Воскликнул Чаоян.
Чжэньюнь не понял причин такого радушия, но едва до него долетел одуряющий аромат хуншаожоу, всё сопротивление испарилось.
Уплетая нежную свинину, Лю Чжэньюнь лоснился от удовольствия. — Брат Линь, как только напечатаю рассказ в журнале, клянусь, закачу тебе пир горой!
— Да какой я тебе «брат», я же на год тебя младше.
Линь Чаоян был пятьдесят девятого года рождения, а Лю Чжэньюнь – пятьдесят восьмого.
Тот удивился и пробормотал с набитым ртом:
— А с виду и не скажешь!
«Знал бы – лучше б псу скормил, чем тебя угощать!», – подумал Линь Чаоян.
Шутки шутками, а мясо уже съедено – не вынимать же его обратно.
Ничего, в следующий раз (скрежеща зубами) сам его обем!
Вернувшись в библиотеку, Линь Чаоян обнаружил, что «Яньцзин вэньи» исчез со стола. Ху Вэньцюн из соседнего отдела отозвалась:
— Сяо Линь, журнал у меня, вот, держи.
Чаоян не стал брать его. — Я уже прочел. Оставь себе, только потом не забудь в читалку вернуть.
— Поняла, спасибо!
Лю Чжэньюня на выходе из столовой обдал ледяной ветер, но даже он не мог разогнать дрему. Бессонная ночь, лекции и жирный обед сделали свое дело. Он поплелся в общежитие № 32, рухнул на кровать и мгновенно провалился в сон.
Когда он открыл глаза, за окном была черная пустота.
Сердце ушло в пятки. Пропали дневные занятия!
Староста комнаты, тоже с филфака, заметив, что тот очнулся, тут же подал голос:
— Чжэньюнь, ты чего прогулял? Учитель Се спрашивал, где тебя черти носят.
Лю Чжэньюнь побледнел. — И что вы сказали?
— А что нам оставалось? Видели же, как ты после обеда завалился дрыхнуть. Так и доложили.
Бедолага окончательно пал духом и запричитал:
— Всё, конец, пропал я…
Глядя на его страдания, соседи не выдержали и грохнули от смеха. До Чжэньюня дошло: его просто разыграли.
Но тревога за прогул не отпускала, и он продолжал донимать старосту расспросами.
— Да успокойся, сказали, что ты приболел.
Младший из соседей, читавший журнал, не выдержал и открыл правду. Только тогда Лю Чжэньюнь выдохнул с облегчением.
После этой встряски остатки сна улетучились, и в голове снова всплыла вчерашняя рукопись – не доделал ведь.
— Чжэньюнь, опять за старое? Может, лучше с нуля новую напишешь? — Посоветовал младший.
Но тот не желал сдаваться:
— Нет, попробую еще разок.
Видя, что переубеждать бесполезно, сосед бросил ему свой журнал.
— Ты не варись в собственном соку, посмотри лучше, как другие пишут. Вот, в этом номере «Яньцзин вэньи» повесть одна – вещь сильная, не хуже «Шрама» Лу Синьхуа.
Слова соседа вызвали у Лю Чжэньюня лишь скепсис. «Шрам» гремел уже несколько месяцев, вызвав огромный резонанс, и кто-то даже ввел в обиход термин «литература шрамов».
По мнению Чжэньюня, уровень «Шрама» был ну разве что чуть выше его собственного, и такой громкой славы произведение явно не заслуживало.
Но из вежливости он не стал спорить и раскрыл журнал.
«Пастух», Сюй Линцзюнь.
«Он был сыном, брошенным богатым отцом».
С первой же фразы внимание Лю Чжэньюня было приковано к тексту.
В это же время в библиотеке Яньда рабочий день подошел к концу. Ху Вэньцюн, которая обычно собиралась домой за несколько минут до звонка, сегодня сидела как вкопанная. Она настолько погрузилась в чтение, что не замечала ничего вокруг.
— Ху-цзе, Ху-цзе, пора домой!
Линь Чаояну пришлось окликнуть её дважды, прежде чем она опомнилась. Она машинально отозвалась, но глаз от страниц так и не отвела.
Заметив, что коллеги уже уходят, она вспомнила, что надо готовить ужин, и поспешно сунула журнал в сумку, решив дочитать его вечером.
(Конец главы)
Глава 33: Свершилось.
В кампусе Яньшида закончились утренние занятия. Тао Юйшу вместе с однокурсниками вышла из аудитории и направилась в сторону столовой.
— Что это ты на лекции читала? Умудрилась даже на паре учителя Ханя отвлекаться! — Спросила она свою подругу У Инфан.
Учитель Хань Чжаоци читал курс по «Ши цзи», и его лекции пользовались у студентов филфака огромным успехом.
У Инфан заговорщицки приоткрыла учебник, в который был вложен журнал. — Новая повесть вышла, «Пастух». Второй «Шрам», честное слово!
На обложке отчетливо виднелось название – «Яньцзин вэньи».
— «Пастух»? — Переспитала Тао Юйшу.
— Ага. По-моему, даже сильнее «Шрама», — глаза У Инфан мечтательно заблестели. — Вот бы познакомиться с этим Сюй Линцзюнем из книги… Высокий, статный, образованный. И автор взял себе такой же псевдоним. Как думаешь, он писал героя с самого себя?
Тао Юйшу, не читавшая повести, лишь поддразнила её:
— Опять ты за свои девичьи грезы!
— Да какие там грезы! Вот прочтешь – сама увидишь.
— Ладно-ладно, пойдем скорее есть.
Журнал «Яньцзин вэньи» считался в стране изданием почтенным. Немалую славу ему принесло то, что когда-то в его кресле сидели такие мэтры, как Лао Шэ и Чжао Шули.
В последние пару лет литература в стране начала медленное возрождение. Прорываться сквозь ледяные оковы старых догм и художественных запретов было делом нелегким.
К тому же два последних руководителя журнала отличались консервативностью, и после возобновления издания «Яньцзин вэньи» долго не мог выдать ничего по-настоящему резонансного.
Чжоу Яньжу, опытный редактор, видела, что «Пастух» Линь Чаояна стоит в одном ряду с «Классным руководителем», напечатанным в начале года в «Жэньминь жибао», и «Шрамом», вышедшим летом в «Вэньхуэй бао».
Эти произведения объединяло одно: яростное обличение былых времен. Они вскрывали нарывы, оставленные той эпохой, с пугающей точностью перенося трагедию народа на бумагу.
Но «Пастух» выгодно отличался от предшественников. Он не просто обвинял – в нем была глубина раздумий и душевное тепло, трогавшее до слез. С точки зрения замысла он стоял на ступень выше.
Особенно символичным получился образ отца, а конфликт между ним и сыном был решен с удивительной мудростью. Автор сумел попасть в нерв читателя, сохранив при этом рассудительность и сдержанность. Образ Сюй Линцзюня – интеллигента, прошедшего через горнило страданий, но не изменившего себе, – получился на редкость живым.
Сложив всё это, Чжоу Яньжу пришла к простому выводу: даже если «Пастух» не вызовет такой же бури, как «Шрам», он всё равно станет выдающимся событием и принесет Линь Чаояну мгновенное признание в литературных кругах.
И она не ошиблась.
В день выхода одиннадцатого номера «Яньцзин вэньи» в коридорах Федерации литературных кругов Пекина уже вовсю шептались о «Пастухе». Спустя сутки в редакцию начали заглядывать гости, желая разузнать подробности об авторе и истории создания повести.
Хотя мешки с письмами читателей еще не пошли, Чжоу Яньжу, опираясь на свой многолетний опыт, легко могла предсказать…
«Пастух» обречен на успех!
Через неделю, едва Чжоу Яньжу пришла на работу, Ли Цинцюань, новый руководитель издания, сообщил ей новость.
Звонили из отдела распространения: одиннадцатый номер разлетается слишком быстро, запасы на исходе, нужно печатать доптираж.
— Доптираж? Всего через неделю? — Переспросила она с удивлением. Продажи «Яньцзин вэньи» в последние годы были стабильными, и такая спешка случалась редко.
— Из-за «Пастуха»?
Ли Цинцюань просиял и кивнул. «Пастух» был их общим детищем, ради которого они с Чжоу Яньжу пошли на тайный сговор еще до его официального вступления в должность.
И вот теперь произведение оправдало их самые смелые надежды.
— Для начала напечатаем еще пятьдесят тысяч экземпляров, — распорядился Ли Цинцюань, не скрывая торжества. Он занял свой пост лишь двадцать третьего числа прошлого месяца, еще не успел толком войти в курс дел, а уже такой триумф.
Чжоу Яньжу хотела было сказать «скромничаете» – ведь если «Пастух» поднимет хотя бы десятую часть той волны, что вызвал «Шрам», тиражи могут взлететь вдвое, а они и так держались на уровне двух-трех сотен тысяч. Но промолчала: допечатать еще никогда не поздно.
— Старина Чжоу!
К ним, сияя, подлетела Чжан Дэнин, размахивая газетой. — Гляди скорее!
— Что там?
Чжоу Яньжу взяла листы – это была свежая «Яньцзин жибао». Чжан Дэнин ткнула пальцем в колонку:
«„Пастух“: страдание как зеркало». Автор – Ху Дэпэй.
— Так быстро появилась рецензия? Да еще и от самого Ху Дэпэя? — Чжоу Яньжу была вне себя от радости.
Ху Дэпэй был маститым редактором издательства «Народная литература» и заместителем главного редактора журнала «Синь вэньсюэ шиляо». Но прежде всего он был блестящим критиком, чьи труды по роману «Ли Цзычэн» считались эталонными.
— Похоже, «Пастух» и впрямь «выстрелил»! — Ликовала Чжан Дэнин.
— Пока рано загадывать, — осторожничала Чжоу Яньжу, хотя в душе была полностью согласна.
— А если добавить вот это? — Чжан Дэнин положила на стол несколько конвертов.
— Это что… письма читателей?
— Только утром пришли, — кивнула та.
Прошла всего неделя, а уже допечатка, хвалебная критика и первые отклики. Всё указывало на то, что «Пастух» набирает огромную силу.
Чжоу Яньжу наугад вскрыла один конверт. Письмо было от Чжу Хун, рабочей пекинского завода № 2207. Она тоже была из образованной молодежи – провела в деревне семь лет и вернулась в город в семьдесят шестом.
«… Беды, выпавшие на долю Сюй Линцзюня, – это концентрированное отражение судьбы всего нашего поколения. Ссылка на трудовое перевоспитание, суровый быт, политические бури – герой прошел через всё. Но именно в этих испытаниях закалилась его любовь к родной земле. Он сохранил в сердце искру жизнелюбия, и это качество заслуживает глубочайшего уважения. Читая „Шрам“, я обливалась слезами, выплескивая горечь за прошлые годы. Но читая „Пастуха“, я почувствовала нечто большее – то, как человечность выковывается в огне лишений. Здесь нет только жалоб, здесь есть мудрость, тепло и красота. В этом, я считаю, и кроется успех повести».
Почувствовав ту духовную силу, которую читатели черпали в «Пастухе», Чжоу Яньжу повернулась к коллеге:
— Всё, Дэнин. Свершилось.
(Конец главы)
Глава 34: Уйти на покой.
За короткое время после публикации в «Яньцзин вэньи» повесть «Пастух» успела полюбиться множеству читателей и привлечь внимание литературного сообщества.
В начале года «Народная литература» напечатала «Классного руководителя», летом «Вэньхуэй бао» выдала «Шрам», и вот, под занавес года, «Яньцзин вэньсюэ» выпускает «Пастуха».
Опытные литераторы и просто любители чтения чутко уловили: над китайской словесностью закружил свежий ветер.
С выходом «Шрама» название «литература шрамов» разлетелось по всей стране, идеально отразив суть и дух этого нового направления.
Появление «Пастуха» по духу критики прошлых лет перекликалось с «Классным руководителем» и «Шрамом», но при этом автор сумел выкристаллизовать из боли созидательное начало, возвысив его. Повесть не только попала в резонанс с общественным недовольством темным прошлым, но и незримо подняла планку социального осмысления «литературы шрамов».
Пока одиннадцатый номер «Яньцзин вэньи» за семьдесят восьмой год разлетался дополнительными тиражами, всё больше людей открывали для себя «Пастуха». Влияние повести росло как снежный ком.
Однажды вечером на второй неделе после публикации, Линь Чаоян, закончив ужинать, с содроганием обнаружил, что Тао Юйшу читает именно его повесть.
— Что с тобой? — Обеспокоенно спросила она, когда он неловко задел ножку кровати и скорчился от боли, потирая ушибленное место.
— Да ничего, — он присел рядом, стараясь выглядеть невозмутимо. — Что там в «Яньцзин вэньи» пишут? Опять какие-нибудь стишки-частушки?
— Частушки – это вчерашний день. В этом номере журнал запустил настоящую «ракету».
Тао Юйшу выглядела воодушевленной. Она показала мужу открытую страницу. — Посмотри на этого «Пастуха». Он полностью в духе «Шрама», но, кажется, даже превзошел его. Я думаю написать критическую статью об этой повести.
— Ну, на этот раз пиши побольше, — выдавил он улыбку. — Получишь гонорар – поведешь меня в ресторан «Москва».
— Мечтать не вредно! — Шутливо огрызнулась она. — Еще неизвестно, напечатают ли.
Хотя на словах она сомневалась, в глубине души Тао Юйшу была в себе уверена.
Спустя несколько дней Чжан Дэнин разыскала Чаояна в библиотеке.
— Зачем ты пришла?
— Редакция просит тебя написать статью о творческом процессе. И еще хотели узнать, нет ли у тебя чего-нибудь новенького.
— Работы невпроворот, некогда писать.
Конечно, это была лишь отговорка. Получив восемьдесят пять юаней за «Пастуха», Линь Чаоян на время утратил творческий зуд.
К тому же он уже отправил одну рукопись в «Шанхайскую литературу и искусство», но ответа пока не было.
Главное же было в том, что успех «Пастуха» застал его врасплох. В библиотеке он то и дело слышал, как студенты обсуждают повесть, а количество рецензий в прессе росло с каждым днем.
Мало гонорар заработать, надо еще успеть его потратить!
Автор всерьез подумывал о том, чтобы уйти на покой, пока не поздно.
Чжан Дэнин была в недоумении. «Никто же тебя не заставлял писать! Пока не печатали – изводил расспросами, а теперь, когда прославился, вдруг времени не стало?», – думала она.
За годы работы редактором она знала все уловки авторов. Либо переметнулся в более престижный журнал, либо гонорар кажется маловат.
— Тебя кто-то другой переманил?
— Да нет же!
— Тогда, значит, платим мало?
— Ну… — он замялся, и Дэнин поняла, что попала в точку.
— Ладно, накину еще один юань сверху.
За «Пастуха» платили по пять юаней за тысячу знаков. Шесть юаней – Линь Чаоян всё еще колебался. Стоит ли лишний юань того, чтобы так рисковать?
Чжан Дэнин, видя его нерешительность, добавила:
— Больше в моей власти нет. Не мучай меня, в крайнем случае я поговорю с руководством.
— Да не мучаю я тебя, правда, времени в обрез.
— Понимаю-понимаю, — вздохнула она. — Работа кипит, пишешь в свободные минуты. Давай так: напиши статью о том, как создавал повесть, а я попробую выбить для тебя семь юаней за тысячу знаков. Идет?
— Ну… — Линь Чаоян дрогнул. — Хорошо, статью напишу.
— За неделю управишься?
— Так быстро?
— Нужно успеть в следующий номер, пока «Пастух» на слуху. Кстати, чуть не забыла: тираж этого номера уже перевалил за пятьсот тысяч.
Линь Чаоян слабо представлял себе объемы продаж. — Это много?
Чжан Дэнин посмотрела на него как на сумасшедшего. — Продажи выросли вдвое!
Ого.
Значит, и впрямь «выстрелило».
— Ладно, приходи за рукописью в следующий вторник, — пообещал он.
Получив твердый ответ, Чжан Дэнин с облегчением ушла.
Линь Чаоян обернулся и увидел за спиной директора библиотеки Се Даоюаня. Неизвестно, как долго он там стоял и что успел услышать.
— Директор Се! — Виновато поздоровался он.
Но того, казалось, Чаоян не интересовал. Он хмуро разглядывал сосульки на карнизе.
— Чаоян, вон те ледышки висят прямо над входом. Кликни кого-нибудь, пусть поднимутся и собьют их от греха подальше.
На днях в Пекине выпал первый снег. Днем он подтаивал на крыше, а к вечеру превращался в опасные ледяные пики.
— Будет сделано! — С готовностью отозвался Линь Чаоян и поспешил за подмогой.
Вернувшись в редакцию, Чжан Дэнин первым первым делом разыскала Чжоу Яньжу и пересказала разговор.
— Ишь какой, Линь Чаоян этот! Едва прославился – и сразу цену набивает.
— А если бы не прославился, мы бы и на прибавку не согласились, — резонно заметила Чжан Дэнин.
Чжоу Яньжу лишь покачала головой. И ведь не поспоришь.
Редакция – не благотворительный фонд. Гонорар всегда зависит от имени автора, его мастерства и качества работы.
Учитывая успех «Пастуха», поднять ставку было делом справедливым. Однако в те времена говорить о деньгах считалось дурным тоном, и то, что молодой автор сам завел об этом речь, немного коробило старого редактора.
— Молодой еще, а к деньгам тянется.
Ворча, она всё же отправилась к Ли Цинцюаню. Тот выслушал и вынес вердикт: за статью платить по семь юаней, и если принесет новую прозу – ставка та же.
Ли Цинцюань руководил журналом меньше месяца, но Чжоу Яньжу уже видела в нем хватку, которой недоставало его предшественникам.
Похоже, «Яньцзин вэньи» ждал настоящий взлет.
(Конец главы)
Глава 35: В Китае явился Сюй Линцзюнь.
Написать статью о творческом процессе – задача не из великих. Это как интервью с каким-нибудь гуру бизнеса из будущего: раз уж ты на вершине, то каждое твое слово – истина. За три дня Линь Чаоян набросал четыре тысячи знаков. Обсудив текст с пришедшей Чжан Дэнин, он поставил точку. Подписался, разумеется, тем же псевдонимом – Сюй Линцзюнь.
Эта работа принесла ему еще двадцать восемь юаней гонорара.
Как-то вечером Тао Юймо снова заглянула к сестре за журналами. На сей раз её выбор пал на «Яньцзин вэньи», и она не преминула расспросить Тао Юйшу, что та думает о «Пастухе».
По словам Юймо, в пришкольной гимназии Яньда повесть произвела эффект разорвавшейся бомбы. Школьники зачитывали её до дыр, а многие девчонки и вовсе провозгласили Сюй Линцзюня своим идеалом.
К восторженным вздохам малолеток Тао Юйшу отнеслась со скепсисом, но на вопросы сестры ответила охотно и обстоятельно – она как раз работала над собственной рецензией.
— Читая «Пастуха», нужно видеть глубинные темы. Обличение бедствий прошлых лет – лишь самый поверхностный слой замысла.
— Возьми хотя бы тему отца и сына, — продолжала она. — Отец Сюй Линцзюня – фигура глубоко символичная. Когда-то он бросил жену и ребенка ради свободы и любви. Теперь, на закате дней, он решает найти сына. Чего здесь больше: зова крови, мук совести или корыстного желания обрести наследника?
— Или вопрос выбора: уехать или остаться. Сюй Линцзюнь хлебнул лиха на родине, и явление отца должно было стать для него путеводной звездой. Жизнь за океаном сулила достаток и надежду. Автор не пишет об этом в лоб, но через описание отца и мисс Сун читатель всё прекрасно понимает.
— Именно на фоне этого контраста решение Сюй Линцзюня остаться обретает подлинную ценность. Это и есть высшее проявление его душевной силы…
Тао Юйшу всласть поумничала перед сестрой, а Тао Юймо получила отличный материал для завтрашних споров с одноклассницами. Обе остались довольны.
Если даже сестры Тао в свободное время спорили о книге, можно было только представить, какой пожар полыхал в обществе.
Десятого декабря вышел свежий номер «Яньцзин вэньи» со статьей Линь Чаояна «О создании персонажей на примере „Пастуха“». Читатели, уже заинтригованные повестью, смели тираж в мгновение ока.
За прошедший месяц «Пастух» завоевал сердца огромной аудитории. Читательская любовь превратилась в неудержимую стихию. Это подтверждали и цифры: даже спустя месяц одиннадцатый номер журнала продолжал продаваться с невероятной скоростью.
Одна повесть не только взвинтила тиражи, но и в одночасье подняла престиж самого издания. Статья о творческих секретах автора пришлась как нельзя кстати.
Спустя несколько дней вышла «Литературная газета».
Там была опубликована рецензия под заголовком «„Пастух“ и Сюй Линцзюнь». Статья давала высочайшую оценку повести и её создателю:
«В китайской литературе явился Сюй Линцзюнь!»
«Автор „Пастуха“ не просто подхватил знамя „литературы шрамов“, но и сумел вырваться за тесные рамки жанра, подарив нам живой, полнокровный образ героя. Мне не довелось знать автора лично, но со страниц книги я чувствую жар его пылающего сердца. Его душа устремлена к таким же простым и добрым людям, к родной земле, вскормившей его, – точно так же, как и у героя его повести».
За месяц с лишним о «Пастухе» писали многие, но эта рецензия стояла особняком.
Во-первых, её автором был Янь Ган – не только писатель, но и опытнейший редактор «Литературной газеты» и «Народной литературы», чье слово в мире критики имело огромный вес. Его работа об искусстве романа «Ли Цзычэн» была настольной книгой для исследователей.
Когда-то и Тао Юйшу писала о «Шраме» для той же газеты, но вес слов «прозрачной» студентки и признанного мэтра был несопоставим.
Во-вторых, само издание – «Литературная газета» – считалось самым влиятельным органом в сфере культуры. Публикация в ней означала официальное признание повести мейнстримом и властными структурами.
Если летом вокруг «Шрама» еще бушевали споры, то к моменту триумфа «Пастуха» и литературная среда, и народ уже приняли рождение нового направления. Даже самым закоренелым консерваторам пришлось смириться с реальностью.
Благодаря этому «Пастух» завоевал умы и сердца куда быстрее своего предшественника. Всё произошло само собой, словно полноводная река вошла в русло.
Статья Янь Гана подбросила дров в и без того жаркое пламя, сделав этот литературный пир главным событием зимы.
Но пока «Пастух» покорял страну, в культурной жизни Пекина назревало еще одно событие.
В двадцатых числах декабря у ворот Яньда появилась группа людей – поэты и студенты. У них были сумки с журналами, кисти и клейстер. До этого они уже побывали у Стены демократии на Сидане, у деревянного щита на востоке Тяньаньмэнь, на Ванфуцзине, у издательства «Народная литература» и редакции журнала «Шикань»…
Везде они оставляли после себя журнал под названием «Сегодня».
Когда они добрались до Пекинского университета, охрана, уже прослышавшая о дерзкой вылазке, не решилась на открытый конфликт. Они лишь ждали, когда активисты уйдут, чтобы тут же содрать наклеенные страницы.
Но было поздно: сорвать листы можно, но остановить волну, поднятую среди студентов, было уже невозможно.
За считаные дни первый номер «Сегодня» разошелся тиражом в две с половиной тысячи экземпляров. Этот самиздат, созданный поэтами-любителями и студентами, молнией пронесся по вузам Пекина. Позже это событие назовут началом «новой волны» в поэзии.
Ни триумф «Пастуха», ни шторм вокруг журнала «Сегодня» никак не задевали Линь Чаояна. Он всё так же исправно ходил на службу, возвращался домой и лишь изредка гадал, не выведут ли его на чистую воду.
И в этот самый момент пришел долгожданный ответ из редакции «Шанхайской литературы и искусства».
(Конец главы)
Глава 36: «Лучше один раз увидеть.»
Рукопись в «Шанхайскую литературу и искусство» была отправлена еще в первой декаде октября. С тех пор прошло целых два месяца. Даже если сделать скидку на время, которое письма проводят в пути, такая медлительность не могла не удручать.
Раньше Линь Чаояну казалось, что редакция «Яньцзинской литературы и искусства» работает неспешно, но теперь он понял: те редакторы были просто образцом стахановского труда.
Впрочем, стоило признать: при всей своей неторопливости, со вкусом у шанхайцев все было в порядке. Рассказ приняли, и в письме даже пообещали, что через пару дней вышлют квитанцию на гонорар.
Скорая публикация второго произведения вновь привела Линь Чаояна в благодушное настроение.
Время неумолимо близилось к последней декаде декабря, и в воздухе Пекина разливалось какое-то особенное, непривычное волнение.
Утром 24 декабря, едва придя на работу, Линь Чаоян застал Ху Вэньцюн за чтением газеты. Она сидела за столом, погруженная в текст с необычайно серьезным видом.
В это время ей полагалось бы протирать пыль.
Пока Линь Чаоян сам занимался уборкой, на его стол с хлопком легла газета. Он поднял глаза – Ху Вэньцюн смотрела на него с нескрываемым восторгом.
— Что случилось, сестра Ху?
— Радость! Великая радость!
Ху Вэньцюн так и просияла, разворачивая газету перед Линь Чаояном.
— Гляди, в «Жэньминь жибао» напечатали важнейшую речь Старейшины. Тучи разошлись, наконец-то выглянуло солнце!
Линь Чаоян взял газету. Там был опубликован коммюнике только что завершившегося третьего пленума и та самая речь. Он улыбнулся:
— Последние пару дней только об этом и говорят. Наконец-то всё определилось.
Ху Вэньцюн тяжело кивнула. Ее губы дрожали, а глаза подозрительно заблестели.
— Определилось! Наконец-то определилось!
В тот день подобная несдержанность была повсеместной. Не только она – Линь Чаоян кожей чувствовал, как утром 24 декабря 1978 года весь кампус Яньда бурлил от мощного прилива эмоций.
Вечером за ужином даже тесть позволил себе редкую вольность – налил маленькую чарочку вина.
Огромный, неповоротливый Китай, десять лет барахтавшийся в трясине, наконец стряхнул с себя грязь и сделал первый шаг навстречу весне.
Случись это месяца четыре назад, Линь Чаоян, увидев свежий номер «Жэньминь жибао», наверняка прыгал бы от восторга.
Но теперь всё было иначе. Прежние амбиции давно сменились уютным довольством человека, живущего на всем готовом.
Скоро Новый год, и сейчас куда важнее было придумать, как порадовать жену.
Пусть западное Рождество здесь было не в ходу, но первый день года полагалось отмечать как следует.
Благодаря «Пастуху» и статье о творчестве он получил два гонорара – в сумме сто три юаня. Его тайная заначка снова пополнилась, и он решил купить Тао Юйшу подарок.
Помимо личных нужд, «черная касса» служила прекрасным инструментом для поддержания семейной гармонии.
Правда, имелась одна загвоздка: официально Линь Чаоян отдавал всю зарплату жене. Юйшу оставляла ему всего десять юаней в месяц на карманные расходы, в которые входили и ежедневные обеды в университете.
С сентября он получил три зарплаты. Прибавив к остатку те шестнадцать юаней, что Юйшу благосклонно оставила ему при изъятии первой заначки, и вычтя расходы на столовую, Линь Чаоян пришел к выводу: подарок не может стоить дороже двадцати пяти юаней. Иначе он просто не сможет объяснить происхождение денег.
Поразмыслив, в обеденный перерыв Линь Чаоян подошел к Ху Вэньцюн.
— Сестра Ху, вы как-то упоминали, что ваш зять работает в «Синьхуа»?
— Ну да. А что, книгу какую присмотреть надо? — Спросила она, не дожидаясь вопроса.
— Реально ли раздобыть «Серию шедевров зарубежной литературы»? Желательно все вышедшие тома разом.
— Ох, это дело непростое, — протянула Ху Вэньцюн, не спеша давать обещания.
Издание этой серии планировалось давно, но только в семьдесят восьмом году проект перезапустили совместными усилиями издательства «Народная литература» и Шанхайского издательства переводов. В серию входили исключительно признанные мировые шедевры, которые читатели сметали с полок в мгновение ока.
Из-за характерных обложек бежевого цвета с перекрестными линиями в народе серию любовно прозвали «сетчатой».
— Была бы пара книг – проблем бы не было. Но целиком… — Ху Вэньцюн замялась.
— Мне не обязательно новые, — пояснил Линь Чаоян. — Попросите зятя поспрашивать. Может, кто прочитал и продать хочет? Я сверху накину по две мао за каждый том.
Книги этой серии сейчас были в страшном дефиците. Даже с учетом связей в «Синьхуа» гарантировать успех было нельзя.
Но если Линь Чаоян готов переплатить – дело принимало другой оборот. В любом книжном бывают излишки или списанные экземпляры. На разницу можно и коллег в ресторан сводить – и все останутся довольны.
Линь Чаоян предложил честную сделку, и Ху Вэньцюн, не чувствуя себя стесненной, бодро согласилась:
— Ладно, считай, договорились. Беру это на себя.
На следующий день после Рождества в столовой Линь Чаоян столкнулся с Чэнь Цзяньгуном и Ван Сяопин.
Поздоровавшись, он невольно стал свидетелем их разговора. Они бурно обсуждали выход первого номера журнала «Сегодня» – событие, которое наделало немало шума в вузовских кругах Пекина и стало главной темой в Яньда.
Ван Сяопин, фанатично влюбленная в поэзию, говорила о «Сегодня» с нескрываемым благоговением.
— Твой «Пастух» сейчас производит настоящий фурор! — Вполголоса заметил Чэнь Цзяньгун, обращаясь к Линь Чаояну.
— Скорее уж, он просто попал в волну, поднятую «Шрамом».
— Не скромничай, повесть сама по себе великолепна. У нас на филфаке все, кто читал, в полном восторге.
Ван Сяопин, отличавшаяся бойким нравом, тоже вклинилась в разговор. Линь Чаоян вздохнул:
— Сяопин, говори потише, пожалуйста.
Девушка тут же вспомнила о его просьбе не афишировать авторство и виновато улыбнулась.
Видя, как открыто обсуждают его работу даже при нем самом, Линь Чаоян забеспокоился: маска Сюй Линцзюня долго не продержится.
Закончив обед, Чэнь Цзяньгун протянул ему два билета. Литературный клуб «Четвертое мая» после своего основания часто устраивал мероприятия, и просмотр закрытых фильмов был одной из привилегий его членов.
Показ должен был состояться в Китайском киноархиве на Сяоситянь. Линь Чаоян без тени смущения принял билеты.
Он работал консультантом в «Вэймине» исключительно на голом энтузиазме, так что закрытый просмотр вполне мог сойти за честное вознаграждение.
Дома он показал билеты Тао Юйшу. Та явно заинтересовалась.
В ее родном Яньшида тоже иногда устраивали подобные кинопоказы, и студенты всегда буквально ломились туда, дорожа каждой возможностью увидеть что-то необычное.
— Где ты их достал? — Спросила она.
— Помогаю иногда ребятам из литературного клуба места в читалке занимать, вот и сдружились. Подарили в знак благодарности.
Ложь слетела с губ Линь Чаояна так легко и естественно, словно он всю жизнь только этим и занимался. В этом они с женой были поразительно похожи.
— Надо же, какой ты общительный, — подколола его Юйшу.
Узнав, что пара собирается на Сяоситянь смотреть закрытый фильм, свояченица Тао Юймо чуть не лопнула от зависти. Она то и дело бросала на сестру многозначительные взгляды, но так и не решилась ничего сказать.
Супруги прекрасно видели терзания девчонки, но их позиция была твердой: младшая сестра должна знать меру, баловать ее постоянно – только портить.
На следующий день они отправились на просмотр.
Поскольку мероприятие организовал клуб «Четвертое мая», в зале было много его членов. Линь Чаоян то и дело замечал знакомые лица: Чэнь Цзяньгун, Ван Сяопин, Чжа Цзяньин, Лю Чжэньюнь.
Все они знали, что Линь Чаоян – зять профессора Тао с истфака, но дочь профессора видели впервые. Чжан Яочжун как-то обмолвился, что жена Чаояна очень красива.
Теперь же, увидев ее воочию, присутствующие замерли в восхищении.
Воистину, лучше один раз увидеть!
Яркая, благородная красота Тао Юйшу полностью отвечала китайским идеалам. Высокая, статная, она невольно приковывала к себе взгляды в любой толпе.
— Это и есть дочь профессора Тао?
— Какая красавица… Сразу видно – порода.
Ван Сяопин вполголоса обсуждала незнакомку с подругами. Сяопин и сама была миловидна, выделяясь среди студенток Яньда, но рядом с Юйшу она невольно почувствовала себя простушкой.
Парни в стороне тоже перешептывались, и смысл их слов сводился к одному: а Чаоян-то не промах!
В тот день показывали «Собор Парижской Богоматери» – совместный фильм Франции и Италии.
Для студентов-филологов имена Виктора Гюго и название его романа звучали магически. Просмотр невольно приобрел характер священного паломничества.
Несмотря на то что фильм был снят в 1956 году, спустя два десятилетия он всё еще смотрелся как настоящий шедевр.
Когда в зале зажегся свет, зрители еще долго не хотели расходиться. Даже Тао Юйшу призналась, что ей захотелось снова перечитать роман.
Прошло еще два дня. Утром последнего выходного дня Нового года Ху Вэньцюн, едва переступив порог библиотеки, выложила на стол плотный пакет.
— Гляди, Чаоян!
Линь Чаоян так и расцвел. Он заглянул внутрь – там аккуратной стопкой лежали книги «сетчатой серии».
«Куклы», «Избранная поэзия», «Гулистан», «Герой нашего времени», «Записки охотника», «Анна Каренина», «Крестоносцы»…
Линь Чаоян пересчитал: шестнадцать томов! Некоторые были изданы еще в пятидесятых-шестидесятых годах, но сохранились на удивление хорошо – почти как новые. После бурных лет Культурной революции такая сохранность была чудом.
Линь Чаоян рассыпался в благодарностях и отдал Ху Вэньцюн заранее оговоренную сумму.
Покупка обошлась ему в двадцать шесть юаней пять мао. Немного выбился из бюджета, но не критично.
Вечером, возвращаясь с работы с тяжелым пакетом, он шел по кампусу. В последнее время в университете всё чаще мелькали плащи, как у Кэна Кураоки из фильма «Охота», а девушки начали носить шляпки в стиле Маюми. Культурный феномен, порожденный фильмом, обретал плоть и кровь, стремительно разрастаясь.
Но Линь Чаояна это мало заботило. Он представлял, как округлятся от восторга глаза Тао Юйшу, когда она увидит его подарок, и на его лице сама собой расплывалась счастливая улыбка.
Глава 37: «Раз жена сказала „похудел“ – значит, похудел.»
Когда Линь Чаоян вернулся домой с книгами, Тао Юйшу еще не было. Первым делом он припрятал пакет в шкаф, решив дождаться подходящего момента для сюрприза.
За ужином Тао Юймо вдруг обратилась к отцу:
— Пап, я смотрю, соседи по вечерам телевизор смотрят. Может, и нам пора купить?
В жилом комплексе «Ланжуньху» жило много профессоров Яньда – людей по тем временам весьма состоятельных. Телевизоры в их квартирах не были редкостью.
Для семьи Тао такая покупка не составила бы труда, но отец, человек скромный, никогда об этом не задумывался.
Все молчали, и первым голос подал старший брат, Тао Юйчэн.
— Дельное предложение, Юймо! Мам, по телевизору столько интересного, куда лучше газет. Можно и спектакли смотреть, и кино.
Но мать возразила:
— Телевизор стоит несколько сотен, да еще и за электричество платить придется.
Тао Юйшу любила подтрунивать над матерью, называя ее «дочкой капиталиста», но на деле госпожа Тао была женщиной весьма бережливой, даже по нынешним меркам.
Разумеется, годы испытаний наложили свой отпечаток.
— Мам, по центральному каналу каждую неделю пекинскую оперу показывают, — добавил Юйчэн.
Мать промолчала. Оперу она любила, но предпочитала живое исполнение на театральных подмостках.
— Пап, там еще лекции по математике и английскому крутят, мне для учебы полезно будет, — Юймо зашла с козырей, зная слабости отца.
Невестка Чжао Ли по привычке хранила молчание. Линь Чаоян и Юйшу переглянулись, но не проронили ни слова.
Юйшу была поглощена учебой и к телевизору была равнодушна. О Линь Чаояне и говорить нечего: после информационного взрыва будущего программы конца семидесятых могли вызвать у него разве что приступ скуки.
— Что ж, давайте проголосуем, — задумчиво произнесла мать. — Младшие не в счет. Кто за покупку телевизора – поднимите руки.
Юйчэн и Юймо вскинули руки первыми и с надеждой уставились на остальных. Под взглядом мужа Чжао Ли тоже медленно подняла руку. Итого – три голоса.
Однако отец, мать, Линь Чаоян и Тао Юйшу рук не поднимали. А это – четыре голоса.
— Мам! — С укором воскликнул Юйчэн.
Мать проигнорировала его и пристально посмотрела на Тао Юйшу.
Линь Чаоян тронул жену за локоть и прошептал:
— Мы что, против?
— Если поднимем руки – придется раскошелиться. У тебя есть лишние деньги?
Тут до Линь Чаояна дошло. Оказывается, поднятая рука в этой семье была равносильна согласию на участие в расходах.
Сам-то он был не против скинуться – всё равно формально денег у него не было, – но Юйшу явно не собиралась расставаться с кровными.
Видя, что четверо сидят неподвижно, Юймо занервничала.
— Сестренка!
Но в такие моменты никакая ласка не могла поколебать решимость Тао Юйшу.
Дело было не в жадности. Юйшу понимала: Юймо еще учится, с нее взятки гладки. Брат Юйчэн вечно сидит без гроша, так что платить за всех придется ей и родителям.
Она не хотела становиться безмолвным спонсором чужих желаний.
Дружба дружбой, а кошельки врозь.
Она готова тратиться на семью, но не в такой мутной ситуации.
Материнские хитрости она видела насквозь.
Юйчэн и Юймо сидели в полном унынии. Мать, не дождавшись реакции от дочери, взглянула на отца и уже было сама потянулась поднять руку.
Но тут отец произнес:
— Я за. Купим телевизор с моей зарплаты.
Слово главы семьи было законом. Юйчэн и Юймо тут же просияли и принялись азартно обсуждать достоинства разных марок. Юйшу промолчала.
Вернувшись в комнату, Линь Чаоян заметил:
— Могли бы и скинуться, всё-таки общее дело.
— Мухи отдельно, котлеты отдельно, — отрезала Юйшу. — Заварили кашу брат с сестрой, платить они не хотят, а мать ждет денег от меня. Считает, раз мы здесь живем, то должны за всё платить.
— Но мы ведь и правда живем на всём готовом.
— А брат разве нет?
Линь Чаоян не нашелся, что ответить. У каждого свои слабости. На людях Тао Юйшу была воплощением такта и обаяния, но в отношениях с матерью она всегда болезненно искала той же справедливости, что доставалась брату. Линь Чаоян понимал ее обиду.
Поворчав на предвзятость матери к любимчику-сыну, Юйшу быстро остыла. Разум взял верх.
— Будем отдавать ей часть денег как плату за жилье.
Сказав это, она заметно погрустнела.
Им и так едва удавалось что-то откладывать, а с новыми расходами накопления и вовсе сойдут на нет. Мечта о экономии при жизни с родителями таяла на глазах.
— Может, мне всё-таки попросить комнату в общежитии? — Предложил Линь Чаоян.
Он не то чтобы подбивал ее съехать, просто чувствовал: постоянная жизнь в тесноте с тестем и вечно недовольной тещей до добра не доведет. Лучше любить родственников на расстоянии.
В те годы рынка недвижимости не существовало. Жилье принадлежало государству. И хотя у некоторых семей оставались старые дома, за десятилетия народу в них прибавилось, а места – нет.
— Думаешь, это так просто? — Вздохнула Юйшу. — В Яньда сейчас даже доценты и лекторы ютятся в общежитиях для холостяков. А ты еще даже не в штате. В очереди перед тобой сотни людей. Пока до нас дойдет – целая вечность пройдет.
Линь Чаоян знал, что она права. Коллеги в библиотеке постоянно жаловались на жилищный вопрос.
— Ну, попытка не пытка. Подать заявление-то можно.
— Переедем в такую же клетушку, только кухня и туалет будут общими на весь этаж. Лучше уж пока здесь, — резюмировала Юйшу.
С этим трудно было спорить. У отдельного жилья были свои минусы.
— Ладно, хватит о грустном!
Видя, что жена совсем приуныла, Линь Чаоян решил сменить тему. Он подошел к шкафу и вытащил пакет с книгами.
— Глянь-ка, что у меня есть.
Юйшу заглянула в пакет, и ее лицо преобразилось.
— Боже! Где ты это откопал?
— Я же говорил, у коллеги родственники в «Синьхуа», — коротко пояснил он.
Юйшу принялась бережно выкладывать тома на кровать. Увидев издания пятидесятых годов, она пришла в полный восторг.
— Сейчас такие днем с огнем не сыщешь. Сколько ты отдал?
— По номиналу. Считай это моим подарком к Новому году.
Юйшу гладила корешки книг, словно драгоценности.
В их комнате стоял небольшой стеллаж, выделенный специально под ее книги. Она аккуратно расставила обновки, долго любовалась ими, а потом вытянула томик Саади, поэму «Гулистан».
— Вот что я буду читать в праздники! — Довольно провозгласила она. — Уверена, в нашей группе почти никто эту вещь даже в глаза не видел.
В ее голосе прозвучала нотка гордости.
Студенты-филологи постоянно соревновались в начитанности, и такой редкий улов позволял Юйшу блеснуть перед сокурсниками.
Растроганная подарком, она прильнула к мужу, а потом вдруг отстранилась и внимательно посмотрела на него.
На карманные расходы она давала ему десять юаней. Книги же стоили больше двадцати. Юйшу внезапно осознала: чтобы купить ей этот подарок, Линь Чаоян, должно быть, целый месяц экономил на обедах.
Она коснулась его щеки, и в ее глазах заблестели слезы нежности.
— Ты же совсем похудел!
Линь Чаоян невольно ощупал свои щеки – под пальцами чувствовался вполне приличный слой мягкого жирка.
Похудел? Ну, раз жена сказала – значит, похудел.
Глава 38: «Одна ласточка весны не делает.»
Справившись с волнением, Тао Юйшу потянулась к своей холщовой сумке, с которой ходила на занятия.
— Вообще-то я хотела приберечь это до самого Праздника весны.
С этими словами она извлекла из сумки синюю коробочку. На крышке красовался логотип «Шанхай» и латинская надпись под ним.
— Часы?
— Угу.
Юйшу открыла футляр, в котором на бархате покоились поблескивающие серебром часы. Это была модель «Шанхай 7120» – стальной браслет, классический циферблат под органическим стеклом. В те годы такой аксессуар был лучшим подтверждением высокого статуса владельца.
— Ну-ка, примерь.
Юйшу сама застегнула браслет на запястье Линь Чаояна и, отойдя на шаг, удовлетворенно кивнула:
— Как раз по руке!
— И во сколько они обошлись?
— Вместе с талоном вышло сто шестьдесят юаней.
Сумма была внушительной – почти четыре месячных оклада Линь Чаояна.
— Дороговато…
Линь Чаоян невольно поморщился от мысли о таких тратах. Он три месяца собирал заначку, а ее всё равно не хватило бы даже на одни часы.
Вот она, суровая реальность!
Юйшу снова взяла его за руку, любуясь подарком.
— Думала подождать до Нового года, но решила – чего тянуть? Тебе на работе часы нужнее, время всегда под рукой будет.
В то время часы были не просто прибором для измерения времени. Они магическим образом повышали престиж человека в глазах окружающих. Если проводить аналогии с будущим, это было всё равно что щеголять с новеньким айфоном в начале десятых.
Супруги, обменявшись подарками, пребывали в полнейшей гармонии. Если бы не эта предательски скрипучая кровать, Линь Чаоян уже давно перешел бы к решительным действиям.
В то же время мысль о скрытых доходах всё же слегка уколола его совесть.
— Послушай, а сколько у нас сейчас всего на сберкнижке? — Поинтересовался он.
— Если считать вместе с тем, что дала мама – шестьсот восемьдесят пять юаней.
— Так много? — Линь Чаоян искренне удивился. Ведь Юйшу только что выложила сто шестьдесят за часы.
— Твоя зарплата, моя стипендия, да еще папа в прошлом месяце подкинул двадцать юаней.
Линь Чаоян выразительно посмотрел на жену. Значит, про мамину любовь к брату мы помним, а про то, как папа опекает любимую дочку – ни слова?
Получалось, что шумная и бойкая свояченица была в этой семье чуть ли не самым обделенным ребенком.
Линь Чаояну даже стало немного жаль Юймо.
Осознание того, что их общие накопления приближаются к огромной по нынешним меркам сумме в семьсот юаней, окончательно успокоило его совесть. В конце концов, в этом капитале была и его немалая заслуга.
Конец декабря удачно совпал с выходными. К воскресенью добавился праздничный день в честь Нового года, подарив два полноценных дня отдыха.
По инициативе госпожи Тао в доме затеяли генеральную уборку. До китайского Нового года оставалось меньше месяца, и если навести марафет сейчас, в праздники работы будет куда меньше.
После каникул в кампусе Яньда воцарилось уныние.
Факультеты готовились к зимней сессии, и стайки веселых студентов на дорожках поредели. Все сидели по аудиториям.
Читальные залы университетской библиотеки были забиты до отказа, зато в отделе выдачи книг наступило затишье. Студенты, вгрызаясь в учебники, на время забыли о художественной литературе.
В один из таких дней Линь Чаоян наконец получил извещение на гонорар от журнала «Шанхайская литература и искусство».
В этот раз он отправил им рассказ, который по объему значительно превосходил «Пастуха» – целых двадцать восемь тысяч иероглифов.
Шанхайцы оказались щедрее столичных коллег: ставка составляла шесть юаней за тысячу знаков. В итоге Линь Чаоян разом заработал сто шестьдесят восемь юаней – больше, чем за две публикации в «Яньцзинской литературе и искусстве».
— Вот что значит объем! — Подумал он. — Платят за количество, как ни крути.
Правда, был один нюанс: для этого журнала он снова взял псевдоним. Следуя проверенной тактике, он подписался именем главного героя рассказа. Осторожность прежде всего – у хорошего автора всегда должно быть несколько масок в запасе.
Хотя, используй он имя Сюй Линцзюня, гонорар мог быть и повыше. Но жадность до добра не доводит – напомнил он сам себе.
После обеда, когда работы совсем не было, Линь Чаоян углубился в чтение романа Хао Жаня «Золотая тропа».
В юности, когда он считал себя утонченным интеллектуалом, он запоем читал западных классиков, пренебрежительно поглядывая на отечественную прозу. Теперь же, повзрослев и обретя свободное время, он решил восполнить пробелы в образовании.
Произведения Хао Жаня были плоть от плоти метода «трех выделений»: среди всех персонажей выделять положительных; среди положительных – героев; среди героев – главного героя.
В пятидесятые-шестидесятые годы романы «Ясные дни» и «Золотая тропа» принесли автору невероятную славу. Однако с началом реформ такой стиль мгновенно стал считаться архаичным.
Сыграла роль и смена литературных поколений, и, конечно же, политика.
Но если отбросить идеологическую шелуху, Линь Чаоян считал, что подобные книги заслуживают своего места в истории литературы.
Кто сказал, что литература не может быть воспевающей? Почему она непременно должна копаться в сточных канавах?
Одна ласточка весны не делает, сад прекрасен, когда в нем расцветают сто цветов.
— Чаоян!
Его чтение прервал знакомый голос. У стойки выдачи стоял приятель.
После того как Лю Чжэньюнь раззвонил всем, что Линь Чаоян на год младше него, на филфаке среди набора семьдесят седьмого года его перестали называть «старшим братом». Сверстников у него там хватало.
Старейшине их курса, Е Цзюньюаню, в этом году стукнуло тридцать два, и студенты почтительно звали его «старина Е».
Линь Чаоян принюхался. В воздухе отчетливо пахнуло вазелиновым кремом – аромат шел от Чжан Яочжуна. Раньше тот за собой такой тяги к парфюмерии не обнаруживал.
Линь Чаоян с подозрением оглядел друга. Неужто влюбился?
— Ты чего на меня так вылупился? — Занервничал Яочжун.
— Да так, ничего. Какими судьбами?
Чжан Яочжун подтолкнул вперед стоящего рядом студента:
— Мы к тебе по делу. Кое-какие вопросы по творческой части возникли, хотели совета спросить.
Линь Чаоян тут же покосился на Ху Вэньцюн. Та была погружена в книгу и, кажется, ничего не слышала.
Подав знак Яочжуну помалкивать, Линь Чаоян предупредил коллегу, что отойдет на минутку, и отвел гостей в дальний угол холла.
Спутником Яочжуна оказался их однокурсник Лян Цзо. Круглолицый, с узкими глазами, в очках в тонкой золотистой оправе – он выглядел добродушно и даже забавно. Линь Чаоян знал его и без представлений.
Раньше Лян Цзо о Линь Чаояне ничего не слышал, впервые заметив его только на кинопоказе в Сяоситянь. Но вчера Яочжун по секрету выдал ему тайну: Линь Чаоян и есть тот самый автор нашумевшего «Пастуха».
Отойдя от шока, Лян Цзо первым делом упросил друга свести его с мастером для серьезного разговора.
Глава 39: «В ежовых рукавицах.»
«Пастух» вышел в журнале «Яньцзинская литература и искусство» почти два месяца назад и успел собрать массу восторженных отзывов как от простых читателей, так и от профессиональных критиков. Статьи об этой повести появлялись в прессе регулярно, только подогревая интерес публики.
Возможность лично пообщаться с автором столь глубокого и влиятельного произведения привела Лян Цзо в такой трепет, что он буквально начал мелко дрожать.
Линь Чаоян попытался завязать беседу, но гость заговорил так быстро и сбивчиво, словно заевший проигрыватель. Чаоян вопросительно взглянул на Чжан Яочжуна: мол, что это с ним?
— Да ты не обращай внимания, он всегда такой. Как разволнуется – начинает трястись, но при этом тараторит без умолку, не переслушаешь.
Яочжун не преувеличивал. Несмотря на нервную дрожь, мысли Лян Цзо излагал предельно ясно. В этом молодом человеке уже угадывались черты будущего великого комика.
Пока Лян Цзо дотошно расспрашивал его о приемах построения сюжета и художественных методах, Линь Чаояну так и подмывало сказать: «Да сходи ты домой и спроси у матери!»
И это не было бы оскорблением.
В будущем вся страна узнает Лян Цзо как блестящего сценариста, автора легендарных ситкомов «Я люблю свою семью» и «Бездельница сестра Ма». Но первая слава придет к нему на сцене новогоднего гала-концерта.
В 1986 году Цзян Кунь выступит с номером «Грезы в пасти тигра», который мгновенно станет хитом, а сценарий к нему напишет именно Лян Цзо.
Их сотрудничество начнется с того, что у Цзян Куня случится творческий кризис, и он отправится за помощью к известной писательнице Шэнь Жун – матери Лян Цзо.
Там он увидит только что написанный рассказ Лян Цзо «Побег из пасти тигра» и сразу поймет: это золото. Он убедит юношу переделать прозу в эстрадный номер, что и положит начало их блестящему дуэту.
Имея под боком такую мать, Лян Цзо явно искал наставников на стороне лишь из юношеской гордости – хотелось всего добиться самому, без родительской протекции.
Они проговорили почти час, пока Лян Цзо не почувствовал себя полностью удовлетворенным.
Прощаясь, Чжан Яочжун заметил на руке Линь Чаояна новые часы.
— Ого, когда это ты обзавелся часами? Гляди-ка, наши, шанхайские!
Линь Чаоян небрежно опустил руку, прикрыв циферблат рукавом, изображая скромность.
Яочжун уже открыл рот, чтобы похвалить друга за отсутствие хвастовства, но Линь Чаоян его опередил:
— Это подарок от твоей невестки.
— Зря я спросил… — пробормотал Яочжун.
Прошло еще несколько дней. Экзаменационная пора в Яньда подходила к концу. И преподаватели, и студенты жили предвкушением зимних каникул.
Госпожа Тао тем временем сбилась с ног в поисках талона на телевизор. На семейном совете решили покупать, но в это время деньги значили далеко не всё.
Даже на еду нужны были талоны, что уж говорить о чуде техники.
Товар был дефицитный, найти его оказалось непросто. В итоге выручил старший брат Юйчэн: он достал талон через коллегу по институту. И даже денег не взял – просто сводил человека в ресторан.
В тот вечер Юйчэн сидел за ужином с видом победителя. Шутка ли – раздобыть талон бесплатно! На черном рынке за такой запросто попросили бы юаней восемьдесят.
Внезапно Чжао Ли, которая обычно помалкивала, не выдержала:
— Ты бы лучше посчитал, сколько ты до этого в школе проставился.
Как говорится, не доводите терпеливого человека до предела. И сегодня Юйчэн явно перегнул палку, заставив жену сорваться.
Он сразу сник и забормотал в оправдание:
— Ну чего ты начинаешь? Это же связи, друзья, вежливость…
— Довольно! — Оборвал его отец. — Достал талон – молодец, не забудь поблагодарить человека. Но ты уже взрослый, у тебя ребенок растет. Пора бы уже самому о доме заботиться, а не ждать, пока другие будут за тобой хвосты заносить.
Слова отца были с двойным дном. Юйчэн поник окончательно, но больше всего слова задели мать.
Чжао Ли и Юйчэн – муж и жена, одна сатана, а вот на кого на самом деле намекал отец, было ясно всем.
Линь Чаоян в это время наблюдал за Юйшу. Она едва сдерживала торжествующую улыбку, а уголки ее губ подергивались от удовольствия.
Едва они зашли в свою комнату, Юйшу разразилась хохотом – классический пример злорадства.
— Чему ты так радуешься? Неужели приятно, когда брата отчитывают?
— Дело не в брате, а в маме, — смеясь, пояснила она. — Папа у нас человек деликатный, он маме никогда замечаний не делает. Но раз уж невестка взорвалась, ему пришлось обозначить позицию.
Линь Чаоян и сам всё понимал. Пусть Чжао Ли обычно не слышно и не видно, и муж ее за грош не ставит, в иерархии семьи Тао она стояла куда выше Линь Чаояна, этого «примака».
В свое время Юйчэн был сослан в Юньнань, и если бы не женитьба на Чжао Ли, он бы в Пекин вовек не вернулся.
К тому же она ради него бросила хорошую работу и уехала за мужем, хотя ее семья в Юньнани жила в достатке. С точки зрения человека будущего, Чжао Ли была типичной жертвой любви, готовой на любые лишения ради семьи.
Выждав момент, когда Юйшу отвлечется, Линь Чаоян нашел Юйчэна и протянул ему пятьдесят юаней.
— Это еще зачем?
— За талон на телевизор. То, что ты за него должен – твое дело, я не лезу. Но телевизор будем смотреть все вместе, так что мы с Юйшу тоже вносим вклад.
Раз уж отец брал на себя основную часть суммы, а Юйчэн достал талон, Линь Чаояну казалось справедливым тоже поучаствовать.
— Ну, зять, уважаю! — Юйчэн поднял большой палец.
— Только Юйшу не говори.
Брат понимающе кивнул. У какого мужчины нет своих секретов от жены? Это мужское сообщничество только укрепило его симпатию к Линь Чаояну.
Едва Линь Чаоян вернулся к себе и собрался ложиться, в дверь постучали.
На пороге стояла Юймо. Юйшу спросила:
— Что случилось?
— Мне зять нужен!
«Зять?», – Юйшу с подозрением посмотрела на мужа. С каких это пор они так спелись?
Линь Чаоян ответил взглядом: «Сам в шоке».
Резкая перемена в поведении свояченицы была подозрительной. Но зная ее натуру, Линь Чаоян не сомневался: за этой вежливостью кроется какая-то просьба.
— Что такое? — Спросил он.
Юймо замялась, явно чувствуя себя неловко. Прежде-то она с ним не церемонилась. Она покосилась на сестру и нехотя выдавила:
— Слушай… зять, ты ведь вроде накоротке с ребятами из литературного клуба «Четвертое мая»?
— Ну, знаю нескольких студентов, которые в библиотеку часто заглядывают.
— Послезавтра клуб устраивает поэтический семинар вместе с редакцией журнала «Поэзия». Можешь замолвить словечко, чтобы меня тоже пустили?
Про семинар Линь Чаоян слышал от Чжан Яочжуна и Лян Цзо. Но с какой стати на закрытое мероприятие должны пускать школьницу?
Да и вообще, эта девчонка с первого дня хамила ему, а теперь пришла за помощью. И он должен сразу согласиться?
Линь Чаоян расплылся в самой искренней улыбке:
— Ох, боюсь, тут я бессилен.
— Ну зятюшка-а-а…
Поняв, что Линь Чаоян отказал с ходу, явно припомнив ей старые обиды, Юймо решила сменить тактику.
— Кхм! — Многозначительное покашливание Юйшу прервало эти кокетливые попытки. — Юймо, выйди на минутку.
Девушка бросила на Линь Чаояна обиженный взгляд и вышла за дверь.
— Ты и правда можешь помочь с этим семинаром? — Спросила Юйшу.
— Трудно сказать. Деталей не знаю, но там действительно будут и из «Поэзии», и студенты. В принципе, провести одного человека реально, — честно ответил он.
Юйшу немного подумала.
— Знаешь, она из тех, кто понимает только добро, сделанное вовремя. Если ты ей поможешь, она к тебе совсем по-другому относиться станет.
— Мне ее отношение до лампочки. Если ты считаешь, что надо помочь – я попробую.
Такой ответ Юйшу вполне устроил. Однако она добавила:
— Но нельзя ей потакать сразу…
Глаза ее озорно блеснули.
— Пойду-ка я ее сначала пропесочу хорошенько, чтобы знала, как старшим дерзить.
В жизни, как и на работе: если тебя о чем-то просят, никогда не говори «да» слишком быстро. Иначе тебя будут считать не добряком, а безотказным простофилей.
Помогать надо так, чтобы человек видел: ты приложил усилия. Если, конечно, ты вообще хочешь помогать.
Линь Чаоян показал жене большой палец:
— Силён! Ну и хватка!
Юйшу самодовольно улыбнулась, но, выходя за дверь, мгновенно нацепила маску строгой сестры.
— Как помощь понадобилась, так сразу «зятюшка»? А раньше о чем думала?
— Ты хоть понимаешь, что это за уровень? Думаешь, он просто пальцами щелкнет – и тебя в президиум посадят?
— Чтобы впредь вела себя прилично, поняла?
— Куда тебе соваться, ты еще школу не закончила… Ладно, пусть Чаоян спросит, но особо не надейся.
… Разделавшись с сестрой, Юйшу вернулась в комнату и победно подмигнула мужу.
Девчонка в ежовых рукавицах!
(Конец главы)
Глава 40: «Все эти симпозиумы – сплошное подхалимство.»
Вечером перед сном Тао Юйшу читала свежий номер «Литературной газеты».
Ее критическую статью о «Пастухе», которую она отправила в этот номер, не приняли к публикации. Юйшу была уязвлена и теперь внимательно изучала статью Янь Гана «Вместе с Сюй Линцзюнем», напечатанную в той же газете. Ей хотелось понять, в чем именно она уступила маституму критику.
— Да брось ты ее, ложись спать, — отозвался муж.
— Еще немного посмотрю.
Тао Юйшу перечитала текст Янь Гана несколько раз, сравнивая его со своей работой, выискивая пробелы и внося правки.
— Раз не приняли, так и править нечего, — Линь Чаоян невольно вызвал на себя гневный взгляд жены. — Ладно-ладно, я спать, а ты трудись.
«Эх, и где я нашел такую жену-стахановку!» – пронеслось у него в голове.
На следующее утро, едва успев почистить зубы, Линь Чаоян столкнулся с заспанной Тао Юймо.
— Доброе утро, зять! — Вежливо поздоровалась она.
— Доброе утро, Юймо! — Ответил он.
Старший брат жены, Тао Юйчэн, потягиваясь неподалеку, слегка удивился: когда это сестренка успела так сблизиться с мужем Юйшу?
За завтраком Юйчэн, прихлебывая рисовую кашу, обратился к матери:
— Мам, талоны у нас теперь есть. Может, сегодня днем сходим и купим телевизор?
Глаза Тао Юймо загорелись:
— Да, мам! Скоро Новый год, телевизоры станут дефицитом, вдруг потом на складе не окажется.
— Хорошо, сегодня съезжу на Сидань.
— Я с тобой, у меня после обеда нет пар, — тут же вызвался Юйчэн.
По дороге на Сидань Юйчэн сказал матери:
— Мам, Чаоян вчера дал мне пятьдесят юаней.
Тао-мать удивленно посмотрела на него:
— С чего бы это?
— Сказал, на покупку телевизора. Мол, талон я нашел, но они с Юйшу тоже должны вложиться.
— Какой благородный, — фыркнула она. — Мог бы и целиком купить.
— Мам! — Беспомощно воскликнул Юйчэн. — Хоть Чаоян и из деревни, человек он неплохой. Они с Юйшу женаты, не будь ты такой колючей.
Мать только приструнила сына взглядом, и он примолк, буркнув себе под нос:
— Да какая разница, нравится тебе он или нет, они ведь уже поженились.
Слушать это тюфячье нытье Тао-мать не собиралась и ускорила шаг.
То, есть у Юйчэна занятия или нет, никак не мешало ему с энтузиазмом участвовать в покупке телевизора. Линь Чаоян даже немного позавидовал: он хоть и мечтал о покое, но жизнь постоянно подбрасывала задачи. А вот шурин, у которого за спиной родители и жена, был настоящим баловнем судьбы – на работе не перетруждался, а в крайнем случае всегда мог откупиться ужином в ресторане.
К счастью, и в библиотеке бывали тихие времена – наступали зимние и летние каникулы. Хотя библиотека Яньда работала как обычно, с понедельника по субботу, объем дел резко сокращался: студентов становилось в разы меньше.
Факультеты один за другим уходили на отдых, и территория университета пустела.
С утра Линь Чаоян заскочил в библиотеку только чтобы отметиться, попросил Ху Вэньцюн приглядеть за порядком, а сам побежал на филфак к Чэнь Цзяньгуну разузнать про поэтический семинар.
Услышав, что Чаоян хлопочет за свояченицу, Чэнь Цзяньгун рассмеялся:
— Она из-за Чжао Чжэнькая хочет прийти?
— У вас на симпозиуме будет Чжао Чжэнькай?
— Ага.
С ростом популярности журнала «Сегодня» в университетских кругах Пекина имя поэта Чжао Чжэнькая гремело повсюду. Его стихи и раньше ходили по рукам, но теперь он стал настоящим кумиром молодежи.
Чэнь Цзяньгун призадумался:
— У нас там будет пара редакторов из журнала «Поэзия», кое-кто из университетского комсомола, остальные – из нашего литературного клуба. Если твоя свояченица хочет, я могу устроить ей место. Но предупреди заранее: она идет просто как слушатель. Сидеть смирно, слушать молча.
— Договорились, — Чаоян похлопал товарища по плечу. — Спасибо тебе, Цзяньгун.
— Пустяки, о чем речь.
Цзяньгун полюбопытствовал:
— У тебя самого что-нибудь новое намечается?
— Пока не решил, — уклонился Чаоян.
«Пастух», хоть и был коротким рассказом, за два месяца успел наделать шуму и среди читателей, и в литературных кругах. Чэнь Цзяньгун понимал: после такого блестящего дебюта Чаоян наверняка будет крайне осторожен с выбором следующей темы.
— Верно, надо все хорошенько обдумать. Первая вещь вышла ошеломляющей. Кстати, я тебя еще не поздравил!
— С чем?
Чэнь Цзяньгун удивился:
— Ты что, не в курсе?
Увидев искреннее недоумение на лице друга, он пояснил:
— На днях Дин Лин опубликовала в газете «Вэньхуэй бао» критическую статью, целиком посвященную твоему «Пастуху». Хвалила на все лады.
Дин Лин была знаменитой писательницей. В будущем ее имя, возможно, поблекнет рядом с Сяо Хун или Бин Синь, но в двадцатом веке ее влияние на китайскую литературу было неоспоримым. Статус «самой влиятельной женщины-писателя в истории китайской революции» говорил сам за себя.
Сейчас Дин Лин только-только была реабилитирована, хотя ее честное имя еще не было восстановлено окончательно. Чэнь Цзяньгун заговорщицки понизил голос:
— Понимаешь, она ведь только вернулась в столицу и еще ни разу не показывалась на публике. И первым делом решила напечатать отзыв именно на твой рассказ. Парень, да ты круто попал!
Статья «Гимн патриотизму» стала первой публичной работой Дин Лин после долгих лет молчания. В ней писательница не просто анализировала судьбу Сюй Линцзюня, но и вплетала в разбор собственный жизненный опыт, отчего текст звучал глубоко и философски. Говоря о превратностях судьбы и страданиях, она писала: «Невзгоды и мучения длиной в десять или двадцать лет могут заставить человека отречься от мира, лишить его идеалов и душевной чистоты, а то и жизни. Но они же могут закалить волю революционера, сделав его бесстрашным, полным надежды на будущее и страсти к народу. Сюй Линцзюнь – именно из таких».
После этой встречи Чаоян специально отыскал тот номер «Вэньхуэй бао». Работа в библиотеке Яньда давала свои плоды – свежая пресса всегда была под рукой. Перечитав статью от корки до корки, он понял: «Гимн патриотизму» был не столько похвалой в его адрес, сколько попыткой Дин Лин через героя рассказа заявить о собственной стойкости и принципах. Выбор «Пастуха» для первого публичного выступления после реабилитации был блестящим ходом. Но и самому рассказу это принесло огромную пользу. Старый имбирь всегда острее – как говорится, одним ударом убила двух зайцев!
Чаоян вернул газету на место. За последние два месяца отзывов на «Пастуха» стало так много, что, по всем прогнозам, шумиха не утихнет еще полгода. Оставалось только относиться к этому философски.
Днем в библиотеку заглянула Чжан Дэнин из «Яньцзинской литературы и искусства».
— Ты видел «Вэньхуэй бао»? — С порога спросила она.
— Только что прочел.
Чжан Дэнин не скрывала восторга:
— Подумать только, первое слово Дин Лин за столько лет молчания! Твой рассказ теперь обречен войти в историю современной китайской литературы!
Линь Чаоян вел себя куда спокойнее, чем она ожидала.
— Тебя это совсем не волнует?
— Отчего же, похвала приятна. Но гонорар-то за статью мне не пришлют, так что прыгать до потолка не вижу смысла.
— Опять ты про деньги! — Возмутилась Чжан Дэнин. — Только о гонорарах и думаешь, жадина!
Она посерьезнела:
— Редакция хочет устроить семинар по «Пастуху». Товарищ Цинцюань просил узнать твое мнение.
— Семинар? И мне там обязательно быть?
— Еще спрашиваешь!
— Тогда я против, — отрезал Чаоян.
Глаза Чжан Дэнин округлились от непонимания:
— Это еще почему?
— Да потому что не хочу. И вам не советую. Писатель должен говорить своими книгами. А все эти посиделки и симпозиумы – сплошное подхалимство, пустая трата времени.
Он не рисовался перед редактором, просто застарелая привычка наемного работника вызывала у него отвращение к любым совещаниям. Одно дело поглазеть со стороны, как на открытии клуба «Четвертое мая», и совсем другое – самому сидеть и выслушивать нудные разглагольствования о собственном рассказе. От одной мысли об этом его тошнило.
— Какое еще подхалимство? — Вспыхнула Дэнин. — Ну и мысли у тебя… Ладно, забудь, я с тобой спорить не буду. Подумай еще.
Видя, что она отступила, Чаоян не стал продолжать спор. Чжан Дэнин спросила напоследок:
— А новые идеи есть?
— Хм… Пока в раздумьях.
Конечно, Чаоян не мог сказать «нет». Даже отлынивать от работы надо уметь грамотно. На вопрос начальства всегда надо отвечать «в процессе» или «прорабатываю варианты» – так поступает образцовый сотрудник.
— Я в тебя верю, и вся редакция верит. «Пастух» дал тебе имя в литературе, теперь надо закрепить успех. Не разбазаривай такой шанс, отшлифуй следующую вещь как следует.
— Обязательно отшлифую.
Обещать что-то конкретное он не стал. Линь Чаоян слишком хорошо знал: стоит пообещать что-то раньше времени, и сам же окажешься в должниках.
Проводив редактора, он еще немного «побил баклуши» и отправился домой.
В доме Тао тем вечером царило оживление. Мать ушла за телевизором утром, а вернулась только к обеду. Юйчэн уже битый час неуклюже ковырялся с антенной, но так и не смог ее настроить к приходу Чаояна.
— Давай я попробую, — предложил Чаоян, сменяя шурина.
— Настоящий барин! — Язвительно бросила брату Тао Юймо, наблюдавшая за этим цирком.
Юйчэн обиженно оправдывался:
— Да проволока эта не гнется, и рука в окно еле пролезает!
Не прошло и пары минут, как из окна раздался голос Чаояна:
— Юймо, следи за экраном! Кручу… Как появится картинка, крикни, я зафиксирую.
— Хорошо!
Юймо уставилась на экран, где пока только рябило «белым шумом».
— Есть! Появилось! — Закричала она через мгновение. — Зять, лови, пошло изображение!
Линь Чаоян закрепил антенну и спрыгнул с подоконника. Юймо не могла оторваться от экрана, но нашла секунду, чтобы уколоть брата:
— Видал? Зять за две минуты управился, а ты полчаса возился без толку.
Повернувшись к Чаояну, она расплылась в подобострастной улыбке:
— Зять, ну ты и мастер!
«Малявка, – подумал Чаоян, – переобувается на лету».
— Это Юйчэн всю основную работу сделал, мне только подправить осталось, — скромно ответил он.
Эта реплика спасла остатки достоинства шурина:
— Слышала? Я почву подготовил!
Юймо только сморщила нос и не стала спорить – в этот момент она была даже милой.
— Поставили антенну? Хоть какое-то полезное дело сделали, — заметила мать, заглянув в комнату.
— Это зять поставил! — Тут же выставила его героем Юймо.
Мать посмотрела на Чаояна, кивнула и сухо бросила:
— Ладно, идемте ужинать.
Телевизор установили в комнате родителей. По первой программе шел научно-популярный фильм «Основы полупроводниковых схем», и Юймо смотрела его так, будто это был захватывающий триллер, даже за столом не сводила глаз с экрана. Впрочем, вся семья Тао была в восторге, а маленькие Сивэнь и Сиу и вовсе едва не залезли внутрь ящика. Каналов было мало, передач еще меньше, никаких сериалов – но даже лекции по физике казались чудом.
После ужина Юймо с трудом оторвалась от экрана и юркнула вслед за Линь Чаояном:
— Зять, а то дело…
— Завтра утром иди в 32-й корпус, найди Чэнь Цзяньгуна с филфака. Он тебя проведет. Только помни: сиди тихо, слушай внимательно.
Юймо просияла:
— Спасибо, зять! Спасибо огромное!
— Свои люди, не стоит благодарностей.
— Конечно, конечно, ты прав!
Чаоян остался доволен. В его «едином фронте» прибыло – теперь и у него был союзник в этой семье.
Глава 41: «Я и впрямь не человек.»
На следующий вечер, едва покончив с ужином, Тао Юймо юркнула в комнату к Линь Чаояну и сестре. Лицо её горело, а голос дрожал от возбуждения – она взахлеб пересказывала подробности сегодняшнего поэтического семинара.
— Студенты Яньда такие смелые, они не боятся возвысить голос! — Восторженно восклицала она.
— Все в один голос твердят, что нынешней поэзии не хватает искренности. Она избегает острых углов, боится говорить о том, что на самом деле на уме у простого народа.
— Самый глубокий спор разгорелся вокруг вопроса: «Где путь к спасению поэзии?». Стихи Ай Цина «На гребне волны» и Бай Хуа «Солнце никем не может быть монополизировано» получили высочайшие оценки!
… …
Линь Чаоян слушал болтовню свояченицы без особого интереса. Он любил читать стихи, но подобные мероприятия, напоминающие коллективный прием допинга, его не прельщали.
Зато Тао Юйшу слушала очень внимательно. Она сочла новости, принесенные сестрой, весьма полезными – на их основе вполне можно было набросать критическую статью о состоянии современной отечественной поэзии и перспективах её развития.
Когда Юймо наконец ушла, супруги заговорили о приближающемся празднике. Новый год по лунному календарю в этом году выпадал на 28 января – до него оставалось меньше двадцати дней.
Это был их первый совместный год после свадьбы, и по всем правилам им следовало бы наведаться в родную деревню Линя.
Однако Юйшу только в августе оттуда вернулась, и ехать снова спустя такой короткий срок казалось странным.
Но дело было даже не в этом. Главная проблема – деньги и время.
Дорога в оба конца занимала четверо-пятеро суток. У Юйшу на каникулах времени было в избытке, а вот Линь Чаояну нужно было работать. Выходило так, что на дорогу они потратили бы больше времени, чем провели бы дома.
— Знаешь, мне кажется, чем выбрасывать кучу денег на дорогу, лучше просто отправить их родителям, — предложила Юйшу.
Если ехать на плацкарте, то только билеты на двоих туда-обратно обойдутся в сотню юаней. Добавь сюда подарки – и поездка встанет минимум в две сотни.
Слова жены удивили Линь Чаояна:
— Отправить деньги домой?
— Ну да. Мама ведь дала мне пятьсот юаней, когда я уезжала. Ты же понимаешь, какой вес имеет эта сумма для двух стариков? Я думаю, мы можем отправить эти деньги обратно. Скажем, что это твоя зарплата, твой сыновний дар родителям.
— Послать домой сразу пятьсот юаней? — Засомневался Линь Чаоян. — Так мы же сами без гроша останемся.
Он вовсе не был против помощи родителям, просто опасался, что Юйшу говорит это из простой вежливости.
— Я же не сказала – всё сразу. Отправляй по сто юаней в год.
Он задумчиво проговорил:
— Ты хорошо подумала? Ведь если начнем слать, останавливаться нельзя. Когда те пятьсот юаней кончатся, придется уже свои кровные отдавать.
— Ты что, думаешь, мне на своих жалко? — Юйшу одарила его мимолетным укоризненным взглядом. — Родители уже в возрасте, живут в деревне. Сейчас тебя нет рядом, чтобы о них заботиться, так разве не наш долг – поддержать их деньгами?
Линь Чаоян никогда не заводил разговоров о содержании родителей, поэтому он понял, что Юйшу не просто любезничает. Её слова вызвали в нем смесь облегчения и стыда.
Облегчение – от того, что в жены ему досталась такая разумная и добродетельная женщина. Стыд – от того, что сам он планировал только «светлое будущее», мечтая когда-нибудь перевезти стариков в Пекин, но совсем не думал о дне сегодняшнем. Юйшу заполнила именно ту брешь, которую он не замечал.
Он притянул её к себе и обнял:
— То, что я встретил тебя, – величайшая удача в моей жизни!
— Я тоже так считаю! — Она заглянула ему в глаза, и в её взгляде промелькнуло лукавство.
В этот момент нежности совесть Линь Чаояна снова заворочалась. «Взял в жены такую прекрасную женщину, а сам только и думаю, как бы заначку спрятать. Ну и сволочь же я!»
— Жена! — Позвал он.
— М-м? — Юйшу прильнула к нему, светясь счастьем.
— Вообще-то… есть кое-что, что я от тебя скрывал, — он стиснул зубы.
— Что такое?
Линь Чаоян взял её за плечи и посмотрел прямо в глаза. Юйшу взирала на него с кротким недоумением. И чем невиннее был её взгляд, тем сильнее грызла его совесть. «Признать ошибку – это уже полпути к исправлению. Всю жизнь я по-крупному не грешил, но по мелочи косячил постоянно, так чего мне стоит один раз повиниться?»
Успокоив себя этой мыслью, он с трудом выдавил:
— На самом деле всё это время я… пробовал писать.
Услышав это, Юйшу просияла:
— Правда? Я так и знала, что у тебя есть талант к литературе! Ну что, написал что-нибудь? Дай взглянуть, может, я что подскажу.
В последний момент Линь Чаоян снова заколебался.
Юйшу решила, что он просто стесняется показывать сырую работу – обычное дело для новичка.
— Ничего страшного, у всех бывает первый раз. И потом, если ты не доверяешь другим, неужели не доверяешь мне? Я всё-таки учусь на филфаке, у меня публикации в «Литературной газете» есть. Позволь мне взглянуть профессиональным глазом – это куда полезнее, чем корпеть в одиночку.
Глаза Юйшу так и горели желанием наставлять и поучать.
В душе Линь Чаояна шла нешуточная борьба, но прежде чем последние остатки совести окончательно испарились, решение было принято.
Он подошел к полке и достал одиннадцатый номер журнала «Яньцзинская литература и искусство» за 1978 год, который Юйшу читала на днях.
— Что это? — Недоуменно спросила она, принимая журнал.
Линь Чаоян раскрыл его на страницах, где был напечатан «Табунщик».
— Вот это… — он указал на текст, и взгляд его стал предельно серьезным. — …написал я!
Юйшу посмотрела на заголовок, потом на мужа. Ей показалось, что у неё начались галлюцинации.
— «Табунщик» – это твоё?
Линь Чаоян уверенно кивнул:
— Именно так.
Юйшу почему-то прыснула:
— Да ну тебя, не шути так. Я знаю, что у тебя интересные мысли о литературе, но…
Она осеклась, увидев, что выражение его лица ничуть не изменилось. Помолчав секунду, она переспросила:
— В самом деле ты написал?
— Подлинник, без обмана!
Юйшу долго всматривалась в его лицо. Постепенно она стала серьезной, не проронив ни слова, присела на край кровати и, опустив голову, принялась заново перечитывать «Табунщика», которого и без того знала почти наизусть.
Линь Чаоян занервничал. Что за реакция? Ну, хоть бы слово сказала – казнить или помиловать, а она уткнулась в журнал. Прошло две минуты в томительном ожидании, и тут его осенило.
Он вспомнил приемы ведения переговоров: в критический момент, когда напряжение достигает пика, нужно молчать и ждать, кто сорвется первым. Молчание – лучший способ психологического давления.
«Ну ладно, надо держать лицо. Я же это ради семейной гармонии сделал».
Минуло двадцать минут. Линь Чаоян уже успел перебрать в голове сотню способов, как вымолить прощение, когда Юйшу наконец подняла на него глаза. Почувствовав на себе её взгляд, он непроизвольно выпрямился, приняв самый благородный и невозмутимый вид.
— Чего ты так разнервничался? — Спросила она.
— Я нервничаю?
— А разве нет?
— Нисколько!
Юйшу нетерпеливо тряхнула журналом:
— Ну, выкладывай. Как всё было?
— Это долгая история…
— Значит, рассказывай вкратце.
Почуяв недоброе, Линь Чаоян решил отбросить всякое краснобайство.
— Понимаешь, я деревенский парень, а взял в жены студентку, стал зятем профессора, да еще и в библиотеку Яньда пристроился. Почувствовал, что надо как-то соответствовать. В карьере за короткий срок прыгнуть выше головы не получится, а в литературе у меня были кое-какие идеи. Вот и решил на удачу написать рассказ и отправить в «Яньцзин вэньи». Кто ж знал, что они его напечатают.
По мере того как он говорил, взгляд Юйшу смягчался. Она считала себя понимающим человеком и знала, что переезд в Пекин был для мужа тяжелым психологическим испытанием. Но теперь она поняла, что недооценивала силу этого давления.
Пусть он говорил скупо, Юйшу легко дорисовала в воображении картину его внутренних терзаний. При мысли о том, как он день за днем мучился, не находя покоя, и при этом старался казаться сильным, скрывая свои труды даже от неё, её сердце сжалось от нежности.
— Но почему ты не сказал мне раньше?
Линь Чаоян, видя, что гроза миновала, с облегчением выдохнул. Половина дела сделана.
— Гордость! А вдруг написанное – ерунда, и журнал бы его завернул? Позорище же.
Юйшу рассмеялась:
— Ты – и боишься позора? Гордец!
— Это не гордость, а уверенность в себе.
И вот, когда он уже расслабился, полагая, что всё обошлось, Юйшу внезапно нанесла прицельный удар:
— А когда рассказ опубликовали, почему промолчал?
«Вот черт! Прямо в яблочко!»
(Конец главы)
Глава 42: «Только я знаю, что ты – чистое золото.»
— Видишь ли… тут я сам виноват. По правде говоря, я хотел сделать тебе сюрприз.
— Какой еще сюрприз? — Спросила Юйшу.
Линь Чаоян хлопнул ладонью по железной кровати, отчего та жалобно скрипнула.
— Эта кровать никуда не годится. Я задумал сменить её на нормальную, купить пружинный матрас, да вот только талонов всё никак не мог достать.
Слова мужа показались Юйшу одновременно нелепыми и трогательными. Она вспомнила, что в первые дни после приезда Линь Чаоян и впрямь заикался об этом. Но она и подумать не могла, что он всерьез затаил эту мысль.
— Подумаешь, кровать! Из-за этого стоило так усложнять жизнь?
— Еда и сон – две важнейшие вещи в жизни, к ним нельзя относиться небрежно. От них напрямую зависит наш индекс счастья! — Торжественно провозгласил Линь Чаоян.
Юйшу подколола его:
— Сразу видно – папин зять. В этом ваши взгляды удивительно совпадают.
— А как же! Его превосходительство тесть для меня пример во всём.
— Дай тебе волю, ты и вовсе вознесешься.
Юйшу протянула руку:
— Где гонорар?
У Линь Чаояна словно камень с души свалился – кажется, удалось заговорить зубы. Он достал деньги из внутреннего кармана и передал ей.
— И ты вот так их носишь? Не боялся, что я найду?
— Ну, нашла бы и нашла. Я же не собирался скрывать их вечно, — с напускной уверенностью ответил он.
Юйшу пересчитала купюры:
— Тут сумма не сходится.
Сердце Линя екнуло:
— В смысле?
— В «Табунщике» всего семнадцать тысяч знаков. Откуда взялось больше ста юаней?
Дело в том, что система выплаты авторских вознаграждений в стране долгое время пребывала в упадке, пока в прошлом году Государственное управление по делам издательств не выпустило уведомление о введении временных правил начисления гонораров.
Правила устанавливали систему низких выплат в зависимости от качества и объема произведения. За оригинальный труд полагалось от двух до семи юаней за тысячу знаков, за перевод – от одного до пяти.
Так что последние два года стандартной ставкой для журналов были три-пять юаней за тысячу знаков. Шесть или семь платили только признанным мастерам. Юйшу сама посылала рукописи и отлично знала расценки.
Линь Чаоян мысленно выругался. «Значит, пока ты там двадцать минут сидела над журналом, ты просто знаки считала?» Но вслух он пояснил:
— Ты забыла: я еще опубликовал в «Яньцзин вэньи» эссе о творчестве, и редакция подняла мне ставку. За «Табунщика» дали по пять юаней, а за эссе – по семь. Итого сто тринадцать.
— А-а, тогда понятно.
Юйшу с довольным видом уже собиралась спрятать пачку денег в карман, но, подумав, вытянула одну купюру «Датуаньцзе» в десять юаней.
— Это тебе.
— Это мне.
Линь Чаояну поначалу было немного жаль расставаться с деньгами, которыми он владел всего несколько дней, но глядя на Юйшу – эту маленькую стяжательницу, – он почувствовал странную радость.
Спрятав гонорар, Юйшу снова посмотрела на мужа, и в её глазах вспыхнуло неподдельное восхищение.
— Расскажи мне, как тебе удалось написать такую потрясающую вещь? Ты же никогда раньше не упоминал о прозе! С первого раза попасть в «Яньцзин вэньи», да еще и так прославиться!
«Ну, раз ты об этом заговорила, то я теперь долго не усну».
Такая реакция жены придала Линь Чаояну небывалый воодушевление. Не зря говорят: женское восхищение – лучший афродизиак для мужчины.
— Сначала я просто хотел что-нибудь написать, но идей не было. А потом наткнулся в «Рабочей газете» на репортаж о семейной паре студентов из Нинся. Они отказались от огромного наследства, которое им оставили родственники за границей, и решили остаться в стране, чтобы поднимать отдаленные районы. Этот репортаж натолкнул меня на мысль. В библиотеке на работе всегда есть свободное время, я покопался в материалах, обдумал сюжет – так и сложился костяк «Табунщика».
Эту легенду Линь Чаоян подготовил заранее, еще когда только задумывал рассказ. Он знал, что и читатели, и близкие, и редакторы будут донимать его расспросами об истоках замысла. А береженого бог бережет.
— И ты вот так сразу сел и написал? Без всяких трудностей? — Юйшу было по-настоящему любопытно.
Она вовсе не смотрела свысока на его неполное среднее образование, просто литературное творчество – это не только умение складывать буквы в слова. Любой новичок на старте неизбежно сталкивается с кучей проблем.
— Ну почему же. Поначалу шло туго, со скрипом. Главное, я считаю, – это терпение. Если перетерпеть сложный момент, дальше будет легче.
Ответ был прост, но Юйшу, как студентка филфака и начинающий критик, понимала всю глубину задачи. У мужа не было никакого литературного опыта, и то, что он в кратчайшие сроки создал произведение объемом в десять тысяч знаков, да еще и такого качества – свидетельствовало о несомненном таланте.
Она невольно вспомнила их знакомство. В то время она была на сельхозработах в Сяоянтуне. Линь Чаоян был чистеньким, довольно вежливым парнем. Они иногда работали вместе, но ничего особенного в нем не замечалось.
Всё изменилось, когда он спас её и потерял много крови. Пока он восстанавливался, она, движимая благодарностью, ухаживала за ним, не смыкая глаз. И постепенно в этом общении она открыла в нем удивительную внутреннюю глубину, особенно в том, что касалось литературы, – у него было поразительное чутье и проницательность.
Окружающие думали, что она сошлась с ним только из благодарности за спасение жизни. Конечно, это сыграло свою роль, но не было главным. Тао Юйшу не была столь ограниченной особой. Только она знала, что они с Линь Чаояном – родственные души.
Их браку скоро исполнялся год. Юйшу прекрасно знала все пересуды и скепсис по поводу их союза. Даже её собственная мать была против, но она настояла на своем. Вспоминая этот год, она почувствовала, как в носу закололо.
Юйшу внезапно уткнулась лицом в грудь Линь Чаояна. Он поначалу решил, что жена просто не в силах сдержать восторг, но когда почувствовал, как по его коже разливается влажное тепло, понял – что-то не так.
Он осторожно приподнял её хорошенькое лицо – Юйшу плакала навзрыд, и в её слезах было столько горечи, что сердце разрывалось от жалости. Он не на шутку испугался.
— Что случилось? Ты чего расплакалась?
Огромные слезы дрожали в её глазах, она лишь всхлипывала, глядя на него и не в силах вымолвить ни слова. Линь заволновался еще сильнее.
— Да скажи ты хоть что-нибудь! В университете обидели? Или дома кто-то задел? — Он бережно вытирал её слезы.
Наконец она прошептала, шмыгая носом:
— Они все ничего не понимают. Только я знала, что ты – чистое золото.
Тревога в его душе мгновенно сменилась бесконечной нежностью. Так вот почему она плакала. Перед глазами Линь Чаояна промелькнули события последнего года. С того самого дня, как она, не раздумывая, выбрала его, на неё наверняка давило тяжкое бремя чужого мнения.
— Глупая, из-за этого стоит плакать? — Он снова смахнул слезинку с её щеки. — Твой муж не просто кусок золота, он – золотой рудник.
Юйшу рассмеялась сквозь слезы – улыбка её была словно луч солнца после дождя:
— Гордец!
Когда смех утих, Линь Чаоян с виноватым видом произнес:
— Прости меня!
Юйшу решила, что он извиняется за её прошлые обиды:
— Мы же муж и жена, к чему это?
— Послушай, а Сючжи – как ты придумал этот образ?
— Неужели не ясно? Я писал её с тебя!
— Хм, подлиза. А Цинцин? Почему у них дочь?
— А ты разве не любишь девочек? Я думал, ты их обожаешь!
— Я и сыновей, и дочерей люблю.
— Ну, тогда давай займемся этим вопросом!
— Ай! Ты с ума сошел!
(Конец главы)
Глава 43: «Подумать бы о новой кровати.»
Линь Чаояну приснился кошмар: его заначка, спрятанная в подошве ботинка, обнаружена Тао Юйшу. Она тут же всё конфисковала, и он снова остался гол как сокол.
В столовой ему не хватило даже на пятикопеечную порцию жареной картошки. Живот прилип к спине от голода. И тут он видит, как кто-то, не доев, бросает на пол кусок тофу. Линь присмотрелся – это был Лю Чжэньюнь. Но голод не тетка: Чаоян коршуном бросился на этот тофу и запихал его в рот.
Но тофу становился всё более липким, он облепил все зубы, склеил челюсти так, что и рта не раскрыть. Он отчаянно пытался выковырять его пальцами, скреб… и проснулся.
Вчерашнее торжество плоти и духа закончилось глубоким сном, и вот теперь он проснулся в холодном поту. «На работу опаздываю!», – пронеслась мысль. И тут же вспомнил: сегодня вроде выходной.
Тао Юйшу сладко спала рядом, её мягкая белая рука накрывала нижнюю половину его лица – неудивительно, что ему приснился заклеенный рот.
Он осторожно убрал её руку, но она даже не шелохнулась. Видимо, вчерашняя ночь её вконец вымотала. Одеваясь, он первым делом проверил каблуки ботинок – деньги были на месте. Пронесло!
Вчера он чистосердечно признался в «преступлении» во многом из-за болтливых студентов филфака, которые не умеют держать язык за зубами, ну и по велению совести, конечно. Но таков уж он был человек: за мелкие грешки каялся, а потом снова за старое. Главное – не совершать больших.
Часть заначки уже ушла в «общак», так что остальное нужно беречь пуще глаза. Мужчине нельзя выходить из дома без копейки в кармане!
Выйдя из комнаты, Линь Чаоян направился к умывальнику и столкнулся с Тао Юймо, которая только что позавтракала. Увидев зятя, она густо покраснела и, опустив голову, поспешно шмыгнула в свою комнату, захлопнув дверь.
Чуть дальше он встретил шурина, который чистил зубы. Тот одарил его многозначительным взглядом, понятным только мужчинам.
Когда же он умылся и пришел на кухню, его встретил ледяной взор тещи. Линь Чаоян ел, едва касаясь стула краем пятой точки, и проклинал вчерашний порыв страсти. «Перестарались мы, ох перестарались!»
Тесть выглядел как обычно, но когда после завтрака он встал из-за стола, то негромко произнес:
— Чаоян, ты бы подумал о том, чтобы кровать сменить… Если денег не хватит, я подкину.
Линь Чаоян поспешно отложил палочки:
— Папа, я сегодня же куплю кровать. Деньги есть, правда есть.
Старик кивнул и больше ничего не сказал. Естественные потребности – дело житейское.
Когда Линь вернулся в комнату, Юйшу всё еще лежала, накрывшись одеялом с головой, будто спала. Но он заметил, как забавно шевелятся её пальцы ног. Подойдя к кровати, он стянул одеяло.
— Кончай спать, иди ешь, а то мама скоро посуду приберет.
На лице Юйшу, хранившем следы вчерашней неги, появилось томное выражение. Она капризно воскликнула:
— Это всё ты виноват! Родители наверняка всё слышали!
— Ну слышали и слышали, — самоуверенно заявил Линь Чаоян. — Мы законные супруги, чего бояться?
Он потянул её за руку, но она внезапно впилась зубами в его запястье. Зубы у Юйшу были ровные и крепкие, и в порыве смущения она не рассчитала сил. Линь Чаоян скорчился от боли, но не отстранился.
— И-и те-бе не бо-льно? — Пробормотала она, не разжимая челюстей.
— Больно! А ну отпусти!
Только тогда она разжала зубы. Линь потер руку, на которой красовались две цепочки четких отпечатков:
— Ну ты и кусачая!
— Будешь знать, как в другой раз так делать!
Отомстив, Юйшу привела в порядок одежду и волосы. На пороге Линь Чаоян догнал её:
— Отец велел нам купить кровать, так что собирайся быстрее.
Шаг Юйшу стал тяжелым. Она обернулась и одарила мужа яростным взглядом.
Когда она вернулась после завтрака, лицо её выражало крайнее недовольство. Линь решил, что она всё еще переживает из-за ночного шума.
— Мама вытянула из меня еще два юаня! — Пожаловалась она.
Линь тут же всё понял. У Юйшу каникулы, обедать она будет дома – вот мама и подняла плату за пансион.
— Смотри, не ляпни ей такое.
— Если она узнает, значит, ты наябедничал!
«Ну вот, вечно я крайний».
Пока они препирались, в дверь постучали. Это был тесть.
— Папа, вы что-то хотели?
Тот промолчал, протянул два листка бумаги и удалился.
— Что это там? — Линь Чаоян заглянул через плечо жены. Оказалось, талон на плетеный матрас и талон на каркас кровати.
— Папа что, мысли читает? — Поразился Линь.
Юйшу фыркнула:
— Ты моего отца за гадалку не держи.
Линь, конечно, шутил. Тесть наверняка выменял эти талоны заранее и просто отдал их сегодня. — Папа еще летом об этом хлопотал, — добавила Юйшу.
Линь Чаоян почувствовал прилив благодарности – вот она, молчаливая отцовская забота. Единственное сожаление – матрас был плетеный из волокна кокосовой пальмы, а не пружинный. Но и это было лучше прежнего.
С талонами на руках и свежеприсвоенной заначкой Линь Чаояна вопрос покупки был решен. В тот же день они наняли тележку и привезли новую мебель домой.
Семья Тао только на днях обзавелась телевизором, а теперь еще и кровать сменила. Дом словно помолодел, даже соседи с любопытством поглядывали на обновки.
Тем вечером за ужин отвечала невестка Чжао Ли. Тесть с тещей в пять часов ушли в рабочий клуб на спектакль «В безмолвном месте».
Эта пьеса, созданная любительской труппой Шанхайского дворца культуры рабочих, в этом году взорвала театральный мир. Достать билеты было невозможно – название «В безмолвном месте» полностью оправдывало себя, предвещая гром среди ясного неба.
В ноябре по приглашению Министерства культуры и Всекитайской федерации профсоюзов труппа под руководством драматурга Цзун Фусяня и режиссера Су Лэцы прибыла в Пекин. Спектакль повторил шанхайский успех: пресса захлебывалась от восторгов, а «Жэньминь жибао» даже опубликовала на первой полосе статью, назвав постановку победой народной воли.
«В безмолвном месте» стало культурным феноменом зимы, уступая по популярности разве что фильму «Охота» и журналу «Сегодня».
Вчера шурин раздобыл два билета через знакомых и поднес их матери. Так и случилось сегодняшнее свидание стариков. Линь Чаоян, глядя на маневры шурина, чувствовал что-то знакомое. И только когда взгляд его упал на «Сон в красном тереме» на полке, он понял.
Если бы дело было в этом романе, шурин вылитый Цзя Лянь – делать ничего не умеет, но в делах житейских проворен и знает, как всем угодить.
(Конец главы)
Глава 44: «Кино для внутреннего пользования стоит дорого.»
За ужином Тао Юймо выглядела мрачнее тучи. Видимо, дулась на родителей за то, что те не взяли её с собой в театр. Линь Чаоян её понимал: будучи единственным «одиноким волком» в доме (если не считать двух сорванцов), она в семейной иерархии стояла даже ниже его – у него-то была поддержка Юйшу. А у свояченицы что? Отец не балует, мать не жалует, сестра вовсю милуется с мужем, а старший брат сам по себе гуляет. Кому сейчас хуже всех?
Вечером Юйшу снова принялась проводить ревизию финансов. Новая кровать с каркасом из бука обошлась в пятьдесят шесть юаней – больше месячной зарплаты Линя. Вчерашний гонорар растаял на глазах, и сердце «скупой Тао» обливалось кровью.
— Хватит считать, иди лучше опробуй наше новое ложе, — Линь Чаоян увлек жену на кровать.
Из-за этих проклятых железных коек он терпел четыре месяца. Вчерашний «штурм» прошел на грани риска, и на полпути Юйшу сдалась. Теперь же на широкой кровати господин Линь мог наконец разгуляться. В конце концов, если уж собрался быть «альфонсом», нужно иметь свои таланты!
К Новому году ветер в Пекине разбушевался не на шутку – казалось, от его порывов даже кровать ходит ходуном.
Когда всё закончилось, Линь Чаоян, переводя дух, спросил:
— Ты так и не собираешься говорить родителям, что я пишу?
Юйшу, разрумянившаяся и нежная, ответила:
— Не спеши.
Линь не понимал её логики. Он-то думал, что с её характером она первым же делом помашет журналом перед носом у матери.
— У нас впереди слишком много трат. Если мама узнает, что ты получаешь гонорары, она найдет сто способов вытянуть из нас деньги на хозяйство.
Линь Чаоян и не подозревал в жене такой предусмотрительности:
— Ну и битвы у вас в семье!
— Она сама виновата, что всегда предвзята, — Юйшу поудобнее устроилась в его объятиях. — И потом, ты опубликовал всего один рассказ. Рано еще трубить на весь свет. Давай дождемся, когда в следующем году выйдет книга – вот тогда и рванем атомную бомбу! Лучше всего, если они узнают от чужих людей и придут ко мне проверять, а я так небрежно скажу: «Ну да, а что такого?».
Линь Чаоян представил эту сцену и невольно рассмеялся. Его жене стоило родиться на тридцать лет позже – с такой хваткой она бы в сетевой литературе миллионы зашибала.
— Ну как? Нравится идея? — Игриво спросила она.
— Масштабно мыслишь, — признал Линь.
— У меня есть на это основания! Будь ты безнадежным А-Доу, мне бы пришлось из кожи вон лезть, чтобы доказать всем, что я не ошиблась с выбором мужа.
Эти слова заставили Линя задуматься. И правда – когда есть внутренняя уверенность, тебе не нужно ничего объяснять или доказывать в спешке. Ведь и он сам вел себя так же все эти полгода в Пекине.
— К тому же у мамы сложилось определенное мнение о тебе. Если я сейчас начну расписывать, какой ты великий, она решит, что я просто хочу её уязвить.
Шутки шутками, а Юйшу злела в корень. Предвзятого человека ничем не переубедишь.
— Раз уж у тебя такой талант, и первый же рассказ вызвал такой резонанс, грех не спланировать будущее. «Табунщик» хорош, но это малая форма. Какой бы успех ни был в прессе, без полноценной книги влияние будет ограниченным. Думаю, теперь тебе стоит сосредоточиться на средних или крупных формах…
Линь Чаоян помнил, что недавно она первая запросила пощады, но стоило заговорить о деле, как Юйшу преобразилась, глаза её заблестели. «Неужели это и есть аура отличницы?», – подумал он.
Прошло четыре месяца воздержания, и после бурной ночи Линь Чаоян явился на работу бодрым и полным сил – молодость брала своё. Начались каникулы, и не только в университете стало тихо, но и в библиотеке воцарилось спокойствие.
На этой неделе Линь дежурил в книгохранилище на первом этаже. Он наконец-то в полной мере ощутил радость этой работы: всё утро он бездельничал, от нечего делать протерев стол так, что тот начал зеркально блестеть.
В обед, зайдя в большую столовую, он решил взять что-нибудь легкое – в последнее время мяса в рационе хватало. В очереди он увидел Лю Чжэньюня с судками.
— Чжэньюнь, ты разве не уехал домой? — Окликнул его Линь.
— Нет, поеду ближе к Новому году.
Они уселись за стол, и Лю объяснил, почему остался. Оказалось, перед каникулами группа студентов с филфака из далеких провинций не захотела уезжать и попросила руководство факультета дать им возможность подработать. Деканат пошел навстречу и поручил им переписывание рукописей и рецензирование сценариев.
Компьютеров еще не было, пишущие машинки – редкость, а издательствам и журналам часто требовались люди, чтобы быстро переписать текст набело. Любой, кто имел дело с бумагами, знает: это адский труд. Через час-другой рука немеет, а плечи ломит. Рецензировать сценарии куда приятнее.
Но везде свои плюсы и минусы: за переписку платили наличными, а за сценарии – билетами в кино.
Лю Чжэньюнь рассудил, что деньги – дело наживное, и выбрал сценарии. Работу подкинули из Министерства культуры: студенты читали присланные тексты и писали отзывы для предварительного отбора. За каждый сценарий полагалось два билета на «закрытый показ».
В те времена в прокат выходило в основном кино из соцстран, а министерские билеты открывали доступ к новинкам капстран и мировой классике. Простой народ о таком мог только мечтать. Тот, кто вчера сходил на «закрытый просмотр», на следующий день мог козырять этим в своем коллективе бесконечно.
Слушая названия фильмов, которые перечислял Лю, Линь Чаоян спросил:
— И всё это у тебя есть?
— Я пока только один сценарий прочитал, есть два билета на «Расёмон». Но у ребят еще остались другие.
— Достань мне билетов на разные фильмы.
Кое-что из списка Линь видел, кое-что нет, но это было неважно. Важно было, что этого не видели Юйшу и её родные. Лю Чжэньюнь обрадовался заказу. Студенты оставались на каникулах ради заработка. Билеты билетами, но их тоже нужно было превращать в деньги – духовная культура должна идти рука об руку с материальной. Заработать за каникулы на обратный билет домой – чем не план?
— Договорились. Соберу билеты и загляну к тебе в библиотеку.
После обеда Лю принес восемь билетов. Четыре на японский «Расёмон», два на советский «Судебный приговор» и два на французского «Наполеона». Сеансы должны были пройти в Китайском киноархиве в Сяоситяне.
Линь Чаоян отсчитал шесть юаней и сорок фэней. Лю замахал руками:
— Слишком много!
Билет в обычный кинотеатр стоил восемь-десять фэней, а в студенческой столовой и вовсе пять, если прийти со своей табуреткой. Линь же давал по восемьдесят фэней за штуку.
— Внутренний просмотр – это другой уровень, нельзя их сравнивать, — Линь решительно вложил деньги в руку друга. Цена всё равно была ниже рыночной, но для сделки между своими – в самый раз.
Выходя из библиотеки, Лю Чжэньюнь посмотрел на зажатые в кулаке купюры. «Ничего себе, как же дорого ценится это спецобслуживание!»
(Конец главы)
Глава 45: «Повсюду друзья.»
Вернувшись вечером домой, Линь Чаоян застал тестя за партией в го. Его оппонент показался Линь Чаояну знакомым, и у того чуть было не вырвалось панибратское «старый хрыч».
Когда партия закончилась – а время уже близилось к ужину – отец Тао представил зятя гостю.
— Брат Гуаньцянь, знакомься, это муж Юйшу. Зовут Линь Чаоян, работает в библиотеке.
— Здравствуйте, почтенный Чжу! — Почтительно поприветствовал его Линь Чаоян.
Чжу Гуаньцянь прищурился, и его лицо покрылось сетью морщин. Старик был похож на мудрого лиса.
— А ведь мы на днях виделись в библиотеке, какая встреча. Не нужно официоза, не зови меня профессором. Называй просто дядей.
— Здравствуйте, дядя Чжу! — Послушно повторил Линь Чаоян.
Старик удовлетворенно кивнул:
— Внешность заурядная. Для нашей Юйшу, прямо скажем, жидковат.
«Ну и язва, – подумал Чаоян. – …А чего киваешь-то на словах о заурядности?»
101kk.com – читайте лучшие книги онлайн.
— Но глаз наметан, — продолжил старик. — Сумел прибрать Юйшу к рукам – значит, из тебя выйдет отличный материал для изучения эстетики!
— А вот это уже похоже на человеческую речь, — пробормотал Линь Чаоян.
Впрочем, он тут же спохватился: старый лис просто использовал метод кнута и пряника, нельзя было на это покупаться. В мыслях он продолжал обзывать гостя хрычом, но на лице сохранял выражение исключительной почтительности.
Как-никак, перед ним сидел настоящий патриарх – основоположник эстетического образования в Китае! Один этот титул ставил его выше девяноста девяти процентов китайской интеллигенции.
Линь Чаоян наконец понял, почему старик в тот день в библиотеке решил над ним подшутить: оказалось, они с отцом Тао – закадычные друзья.
Благодаря визиту Чжу Гуаньцяня ужин в доме Тао был на редкость роскошным. Перед началом трапезы Тао Юймо смотрела на изобилие блюд горящими глазами.
— Выпьем по чуть-чуть, — едва сев за стол, поторопил хозяина Чжу Гуаньцянь.
Отец Тао, однако, возразил:
— Я давал обещание твоим домашним, прежде чем ты сюда пришел.
— Так их же здесь нет!
— И ты думаешь, они не учуют запах, когда ты вернешься? — Парировал отец Тао.
— Так мы чайку заварим перед уходом. И много пить не будем.
Судя по всему, старик был рецидивистом и владел методикой сокрытия улик в совершенстве.
Отец Тао не устоял и достал две крошечные чарочки, граммов по пятнадцать в каждой. — Только три порции, и точка!
— Юйшу, деточка, через пару лет присматривай за отцом получше, — пожаловался Чжу Гуаньцянь на строгость друга. — Не давай ему выпивать втихаря.
Тао Юйшу рассмеялась:
— Дядя Чжу, мой папа не такой уж любитель выпить, в отличие от вас!
— Эх, девочка, стала совсем не такой милой, как в детстве.
После ужина Чжу Гуаньцянь действительно выпил целый чайник чая. Перед самым уходом он поднес ладонь ко рту, подышал и принюхался. Убедившись, что запаха алкоголя нет, он наконец вышел за порог.
Линь Чаоян вспомнил недавний инцидент с «хуншаожоу» и заподозрил, что сестры Тао с детства учились этим трюкам именно у профессора. Не зря говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.
Чжу Гуаньцянь жил в Яньнаньюань, довольно далеко от Ланжуньюань, поэтому отец Тао попросил сына проводить гостя до дома.
Вечером, когда они остались одни, Линь Чаоян отдал Тао Юйшу билеты в кино, купленные у Лю Чжэньюня.
— Откуда это? — Удивилась она.
Чаоян рассказал о том, как студенты филфака подрабатывают во время каникул. — Фильмы для внутреннего показа, родителям тоже должно быть интересно.
— Решил подлизаться?
— Шурин подсказал идею. И почему сразу «подлизаться»? Это называется – разнообразить досуг и укреплять духовную культуру. Тебе бы, дорогая, подтянуть свою сознательность.
— Хм! — Тао Юйшу шутливо сморщила нос, но билеты приняла с явным удовольствием.
Пригласить семью в кино в будущем могло бы показаться чем-то несерьезным, но в те времена развлечений у людей было крайне мало, и кинотеатры оставались самым популярным видом отдыха.
В наступающем 1979 году китайская киноиндустрия установит мировой рекорд: двадцать девять миллиардов триста миллионов посещений. Этот рекорд не будет побит никогда – ни прежде, ни после. Это самая яркая страница в истории мирового кинематографа. Если учесть, что население Китая в семьдесят девятом составляло девятьсот семьдесят пять миллионов человек, то в среднем каждый китаец сходил в кино тридцать раз за год. Это был настоящий золотой век кинорынка.
Так что затея Линь Чаояна с билетами пришлась как нельзя кстати.
Когда Юйшу раздала билеты домашним, Чаоян кожей почувствовал, как атмосфера в доме потеплела. Особенно радовалась свояченица Тао Юймо: в семнадцать-восемнадцать лет только и думать, что о прогулках, и поход в кино для нее был настоящим праздником. Она даже тайком подошла к сестре и спросила, нельзя ли раздобыть еще один билет – для подруги.
— Для подруги или для друга? — Тут же среагировала Юйшу.
— Сестра, ну о чем ты говоришь! — Лицо Тао Юймо залило краской. — Конечно, для подруги.
— Чего ты так разнервничалась? Я просто спросила.
— Кто разнервничался? Я?
После долгих уговоров Юймо все-таки выцыганила у сестры еще два билета.
Когда она ушла, Линь Чаоян довольно заметил:
— Теперь в этом доме у меня повсюду друзья.
— Ну да, — съязвила Юйшу. — Только моя мама одна стоит десятерых.
— Твоя мама – боец закаленный, но у нее нет союзников, а один в поле не воин. Больше друзей, меньше врагов – вот в чем секрет победы.
— Ерунда какая-то! Смотри не ляпни это на людях.
Через пару дней наступил праздник Сяонянь.
Линь Чаоян получил посылку от родителей из родного северо-востока. Она была набита лесными дарами: не меньше пяти килограммов сушеных грибов и трав. Этого хватило бы семье Тао на полгода. К посылке прилагалось письмо.
Старики думали в унисон с Тао Юйшу. В письме они писали, что раз невестка была у них совсем недавно, в августе, то на Новый год ехать не обязательно – пусть молодые сэкономят на билетах. А гостинцы эти – для сватов, чтобы к праздничному столу было что добавить. Пишите, мол, если чего захочется, на северо-востоке лесных деликатесов на всех хватит.
Вечером Тао Юйшу с гордостью продемонстрировала гору припасов семье.
Уровень жизни тогда был далеко не таким, как в будущем, даже в Пекине. Огромный пакет таежных даров, высыпавшийся на стол, приковал к себе все взгляды.
— Тут добра юаней на шестьдесят-семьдесят, не меньше, — прикинул зять, Тао Юйчэн.
Северо-восточные деликатесы хоть и считались «деревенскими», но стоили прилично, особенно в те времена, когда ничего еще не выращивали искусственно. К тому же все было сушеным, так что реальный объем продуктов был куда внушительнее, чем казалось на первый взгляд.
У Юйчэна и Юймо глаза разгорелись: в куче сушеных грибов виднелись и черные древесные грибы муэр, и «львиная грива», и опята, а сверху лежали две тушки сушеных фазанов. Какое же жаркое из этого получится!
Тао Юйшу передала отцу пожелания родителей Линь, сияя от гордости.
— Право, неловко, что сваты так потратились, — сказал отец Тао, обращаясь к Линь Чаояну.
— Папа, мы же одна семья, к чему эти церемонии.
И отец Тао, и Линь Чаоян, и все остальные прекрасно понимали: Линь Эрчунь с женой прислали все это не просто как подарок, а в знак благодарности за то, что семья Тао приняла и опекает их сына. В обычное время такой жест выглядел бы слишком навязчиво, но под Новый год он был в высшей степени уместен и тактичен.
— Когда будешь писать ответ, обязательно поблагодари родителей от лица всей нашей семьи, — отец Тао на мгновение задумался. — Раз уж в этом году вы не едете в деревню, оставайтесь праздновать дома. Вы женаты почти год, а свадьбы так и не было, и родители наши до сих пор не виделись. Это непорядок. В следующем году выберем время и съездим к ним на северо-восток.
Линь Чаоян даже опешил от неожиданности, Юйшу просияла, и только мать Тао, до этого хранившая молчание, помрачнела. Но как бы она ни была недовольна, слово главы семьи было законом, и спорить при всех она не решилась.
Чаоян украдкой наблюдал за реакцией тещи. «На работе не бойся нажить врагов, главное – держаться правильных людей, – подумал он. – …Пусть мама смотрит на меня волком, а на северо-восток ехать все равно придется!»
Глава 46: «Тяжба Цзюцзюй.»
С точки зрения традиционного китайского общества, брак Линь Чаояна и Тао Юйшу с самого начала казался мезальянсом. Личные качества, социальное положение, семейное прошлое – все говорило о неравенстве. А из-за особенностей того времени их союз и вовсе обошелся без всяких церемоний.
Самим супругам было на это плевать. У них даже не было свадебной фотографии, но тот факт, что за год брака родители двух семей так и не встретились, действительно выглядел странно. Частично виной тому были расстояния и трудности с транспортом, но главной причиной оставалась осторожность обеих сторон.
Родители Линя рассуждали так: сын взял в жены студентку из профессорской семьи Яньда. Если напроситься на встречу и получить отказ – будет неприятно, а если согласятся – могут подумать, что деревенская родня хочет за их счет выбиться в люди.
Родители Тао, в свою очередь, до приезда Линь Чаояна в Пекин почти ничего о нем не знали. На переезд зятя они согласились только из-за упрямства дочери. Пока они не убедились, что Линь Чаоян – достойный человек, которому можно доверить судьбу дочери, они тоже не спешили официально признавать родство.
И вот сегодня, благодаря щедрому подарку сватов, отец Тао сам предложил организовать встречу. Это значило, что за прошедшие месяцы Линь Чаоян сумел доказать свою состоятельность и тесть окончательно признал его своим зятем.
При семье Юйшу держалась сдержанно, но едва они вошли в свою комнату, она бросилась Чаояну на шею.
— Подарок твоих родителей пришелся как нельзя кстати!
Конечно, ее радовали не сами грибы и птица, а то, что их брак наконец получил полное одобрение и благословение обеих семей. Как бы она ни огрызалась на мать, любому ребенку важно получить родительское признание своего выбора.
Не давая Чаояну вставить ни слова, она продолжала:
— Там столько всего в этом пакете, это же бешеных денег стоит! Когда мы уезжали, мама дала мне пятьсот юаней, а твои старики так потратились на ответный жест.
— Ты ведь тоже собиралась отправить им сто юаней? Вот и получится взаимный обмен.
— Это совсем другое! Те деньги – от родителей, и даже если мы когда-нибудь будем тратить свои, это наш долг перед ними. Но эти гостинцы – подарок моей семье. Нужно придумать, как заставить моих родителей тоже раскошелиться на достойный ответ!
Линь Чаоян не выдержал и рассмеялся:
— Ох и достанется же тебе от матери!
— Ты же сам сказал: взаимный обмен! — Тао Юйшу весело отмахнулась.
— А с чего ты взяла, что папа сам ничего не приготовит?
Юйшу серьезно задумалась. — Верно. Даже если мама пожадничает, папа точно об этом позаботится.
— Опять шепчешься за спиной у тещи? Смотри, донесу!
— Не искажай мои слова! Мама… она не то чтобы невежливая, просто она тебя пока не приняла до конца. Не обижайся на нее, она просто… ну, консервативная слишком.
Линь Чаоян мягко взял ее за руку.
— Она вырастила такую прекрасную дочь и отдала ее мне в жены – я ей по гроб жизни благодарен! К тому же, хоть она и ворчит, голодным меня ни разу не оставила.
От этих слов Юйшу стало сладко на душе, но тут Чаоян добавил:
— Вот только готовит она так себе.
Она в шутку стукнула его кулаком по плечу. — Тише ты! Мама услышит!
— Если она узнает, значит, ты и настучала!
Как и предполагали супруги, на следующее утро отец Тао начал суетиться по поводу ответного подарка и потащил недовольную супругу по магазинам. К возвращению Линь Чаояна с работы все уже было упаковано.
— Чаоян, завтра с утра сходи на почту, отправь это. Боюсь, к Новому году уже не успеет.
Голос отца Тао звучал с легким сожалением: подарок к самому празднику всегда приятнее.
Утром Линь Чаоян отправил посылку и только после этого поехал в библиотеку. На время зимних каникул она открывалась в восемь, так что времени у него было в избытке.
Читателей стало меньше, в залах воцарилась тишина, но иногда подворачивалась тяжелая работа.
Например, сегодня в библиотеку поступила партия новых книг. Не так много – всего десять тысяч томов. Перетаскать их было несложно, учитывая, что в штате было несколько десятков человек. Настоящая беда заключалась в том, что стеллажи не резиновые. Чтобы расставить новинки, нужно было снять часть старых книг. Этот процесс «перетряхивания фондов» считался в библиотеке самой неблагодарной работой, уступая по тяжести разве что поломке грузового лифта.
Повезло, если на полках есть пустые места. Хуже всего, когда все забито: приходится передвигать тысячи томов, заново их описывать и регистрировать. Сплошная головная боль.
Линь Чаоян как молодой и крепкий сотрудник был в первых рядах. Да и директор бы не позволил ему отлынивать.
На одном стеллаже помещалось больше двух тысяч книг, а за день нужно было перебрать четыре или пять таких секций.
После первого же стеллажа Линь Чаоян начал выдыхаться. Он сказал своей напарнице, Ду Жун:
— Давай передохнем!
Ду Жун, тяжело дыша, поддела его:
— Ты же мужчина, неужели у меня выносливости больше?
Чаоян ничуть не смутился.
— Перестановка фондов – это не про силу, а про терпение и усидчивость. В этом вы, женщины, всегда нас обходите.
— Неудивительно, что ты заполучил дочь профессора Тао, — усмехнулась Ду Жун. — Язык у тебя подвешен что надо.
Почти весь день ушел на стеллажи. После обеда Чаоян развалился на стуле, не в силах шевельнуть пальцем, а вот у Ду Жун еще остались силы сбежать в отдел периодики за свежими журналами.
Обычно журналы выходят пятого или двадцатого числа. Сегодня было двадцатое января – значит, пришла новая партия.
Тут Чаоян вспомнил, что «Шанхайская литература и искусство» тоже выходит двадцатого. Интересно, напечатали ли его рассказ? Прошло уже почти четыре месяца.
С этой мыслью он, превозмогая усталость в ногах, поплелся в отдел периодики.
Выяснилось, что все свежие номера «Шанхайской литературы» уже разобрали – и всё свои же, сотрудники библиотеки. Линь Чаоян мысленно выругался: «Ну и бездельники, заняться им больше нечем».
Вернувшись вечером домой, он обнаружил, что Тао Юйшу сама купила свежий номер этого журнала.
— О, «Шанхайская литература»! — Воскликнул он. — Есть там что-нибудь стоящее?
Юйшу, не отрываясь от страниц, ответила:
— Только купила, еще не успела просмотреть.
— Дай-ка я гляну, — Линь Чаоян протянул руку.
Юйшу увернулась. — Сначала я, потом ты.
Она открыла журнал и замерла. На первой странице рассказа значилось название: «Тяжба Цзюцзюй». Автор: Ван Цинлай.
Псевдоним! Опять этот псевдоним!
Этот рассказ Линь Чаоян написал под чужим именем специально для шанхайского журнала и получил за него сто шестьдесят восемь юаней гонорара. Правда, деньги расходились быстро, и сейчас в его заначке осталась круглая сотня.
В прошлый раз он признался только насчет «Табунщика», а про «Тяжбу Цзюцзюй» промолчал. Как говорится, у хитрого кролика всегда три норы, а у писателя – несколько псевдонимов!
Личную кассу нужно пополнять, ведь у него была амбициозная цель… Накопить на собственный большой дом.
Покупка новой кровати была лишь краткосрочной задачей по улучшению быта. Раз с этим покончено, пора ставить цели покрупнее. Жаль только, что жилье в те годы продавалось редко, и найти подходящий вариант было крайне сложно.
Хоть он и мечтал о жизни «лентяя», но понимал: чтобы позволить себе безделье, нужно сначала создать условия. И не только для себя, но и для Юйшу, и для мира в семье.
Когда у них будет свой дом, Юйшу ведь будет счастлива? При мысли о том, какой сюрприз ее ждет, Линь Чаоян почувствовал приятное волнение.
Глава 47: «Это уже мошенничество.»
— А ведь рассказ-то действительно хорош!
Для короткой прозы «Тяжба Цзюцзюй» была довольно объемной – больше двадцати восьми тысяч иероглифов. Тао Юйшу потратила на чтение добрых два часа.
Линь Чаоян помалкивал. Ему совсем не улыбалось раскрывать тайну своего псевдонима так скоро. Мало того что сюрприз испортит, так еще и гнев на себя навлечет.
«Табунщик» был первой ошибкой, его можно было простить, но «Тяжба» – это уже преднамеренное сокрытие доходов.
— Завтра тоже почитай, обсудим, — сказала Юйшу перед сном.
Как назло! Чаоян ворочался с боку на бок. Почему так трудно сделать жене сюрприз?
Следующее утро было выходным, а еще это был праздник Сяонянь. Лица домашних светились радостью, праздничное настроение царило и в жилом корпусе, и во всем кампусе Яньда.
Для китайца Сяонянь – это фактическое начало Нового года. И хотя в старой песенке поется: «Детка, детка, не зевай, после Лаба – Новый год встречай», никто не мог позволить себе роскошь начать подготовку так рано.
Двадцать третьего – едят сладости, двадцать четвертого – убирают дом, двадцать пятого – делают тофу…
С этого дня атмосфера праздника становилась по-настоящему торжественной. Люди, уставшие за год, с особым воодушевлением погружались в предновогодние хлопоты.
После обеда мать Тао затеяла лепить пельмени. За работу взялись все, от мала до велика, и за час с небольшим налепили больше трехсот штук – хватило бы на два-три семейных ужина.
— Вот я всегда говорю: в пельменях должно быть побольше мяса. Мама обычно жадничает, а сегодня мяса вдоволь, какая вкуснотища! — Проговорила Тао Юймо с набитым ртом.
— Дело не только в мясе, грибы Чаояна очень помогли. Начинка прямо благоухает свежестью, — добавил зять.
Брат с сестрой, заделавшись кулинарными критиками, не забывали нахваливать еду.
Наевшись до отвала, Линь Чаоян уже мечтал завалиться на кровать и изображать ленивую рыбину, но тут услышал голос жены:
— Ты прочитал вчерашний рассказ?
— Какой именно? — Включил дурака Чаоян.
— Да вот этот!
Тао Юйшу выудила из стопки журнал. У Линь Чаояна заныла голова.
— Ладно, сейчас погляжу.
Деваться было некуда. Пришлось с умным видом делать вид, что наслаждаешься собственным шедевром.
Сама Юйшу тем временем была занята правкой своей критической статьи о «Табунщике». Эту статью она раньше посылала в «Литературную газету», но получила отказ. Теперь же, узнав, что автор повести – ее собственный муж, она закусила удила: во что бы то ни стало решила довести работу до ума и добиться публикации.
Половина вечера пролетела незаметно. Закончив с правками, Юйшу снова пристала к мужу:
— Ну как? Какие впечатления?
При этом вопросе у Линь Чаояна перед глазами всплыла сцена из школы, когда учитель литературы вызывал его к доске.
— Э-э… ну, написано действительно недурно.
— А поконкретнее?
Пришлось импровизировать.
— Ну… в основе сюжета лежит конфликт с избиением, а линия с шестикратными хождениями Цзюцзюй по инстанциям служит связующим звеном. Такая повторяющаяся структура кажется простой, но на деле требует мастерства. Шаг влево, шаг вправо – и получится скучная тягомотина.
В будущем большинство китайцев, даже не читавших оригинал, знали этот сюжет по фильму – одной из ранних работ режиссера Чжан Имоу. Фильм был снят по мотивам рассказа Чэнь Юаньбиня «Тяжба семьи Вань», но Линь Чаоян в своей версии сохранил суть и идейность, немного изменив детали.
История была проста: муж Цзюцзюй, Ван Цинлай, повздорил с деревенским старостой из-за земельного участка, и тот в порыве гнева ударил его в пах. Цзюцзюй, будучи на шестом месяце беременности, решила добиться справедливости. Староста вину не признавал, заявляя, что действовал в интересах дела, а не из личной неприязни. Цзюцзюй обивала пороги волости, уезда и города, дошла до суда, но нигде не могла найти сатисфакции. Староста в итоге согласился выплатить компенсацию, но отказался извиняться и просто бросил деньги на землю. Оскорбленная Цзюцзюй продолжила свою тяжбу. В новогоднюю ночь у нее начались тяжелые роды, и именно староста вместе с односельчанами в метель тащил ее до больницы. Семья Цзюцзюй, тронутая его поступком, решила забрать заявление, но как раз в этот момент пришло решение суда: старосту арестовали за причинение телесных повреждений.
Линь Чаоян в своей версии для журнала объединил сильные стороны книги и фильма, но перенес действие из Шэньси восьмидесятых годов в северо-восточную деревню своего детства.
— Больше всего мне понравилось, как автор обошелся с героями и финалом, — продолжал Линь Чаоян. — Здесь нет однозначно хороших или плохих людей. Староста не прав, что ударил человека, но он радеет за общее дело. Он груб и зол на Цзюцзюй, но спасает ей жизнь в трудную минуту. Сама Цзюцзюй просит немногого – просто уважения, признания правоты. Но в глазах власти ее упорство выглядит как склочность. И эта ирония в конце, когда закон наказывает старосту именно тогда, когда конфликт уже исчерпан, подчеркивает неповоротливость системы. Финал получается глубоким и многогранным.
Поскольку рассказ написал он сам, Чаоян ориентировался в теме лучше любого критика. Он рассуждал минут десять, а Юйшу слушала его с таким обожанием и восхищением, что Линь Чаоян даже немного возгордился.
— Как здорово ты все разложил! С первого прочтения такой глубокий анализ – не зря ты сам пишешь, — Юйшу похвалила мужа, но потом с грустью добавила:
— А вот у меня такого таланта нет.
— Кто это сказал? У тебя отличные статьи. Мы будем идеальным тандемом: один пишет прозу, другой ее критикует. Мы станем непобедимы!
Юйшу вздохнула.
— Но статью о «Табунщике» так и не берут. Может, ты как автор дашь мне пару советов?
— Жёнушка, это уже мошенничество.
— Какое же это мошенничество, если мы законные супруги?
— Помочь-то я помогу, но у меня есть одна маленькая просьба… — Чаоян подался вперед.
Тени на стене в свете лампы слились воедино, а за окном всю ночь жалобно и протяжно завывал холодный зимний ветер.