Асами. Подпольный ассистент военного доктора. april Кариу Асами двадцать лет, и она не сумела встроиться в этот мир. Её выгнали из медицинского колледжа, а единственное, что по-настоящему её увлекает, — возня с мёртвой плотью. Черепа, запах формалина, дух дичи и бесконечные крики родителей за стенкой. Как-то ночью путь к метро для неё обрывается ударом по затылку. Очнувшись, Асами обнаруживает себя в чужом месте — холодном, стерильном и пугающе знакомом из-за своей анатомической безупречности. Путь к спасению оказывается таким же извращённым, как и она сама. Теперь Асами предстоит выяснить, насколько далеко способен зайти человек, у которого не осталось ничего, кроме голого инстинкта выжить и странного дара, что она так долго не могла применить. ==================== Кариу Асами. [[image:/storage/reader-images/c9a09905ad0b355a0debeb5cc797d4b4e5f7c0bd.png]] Кариу Асами. Мне стукнуло двадцать на прошлой неделе. Моё хобби — коллекционирование черепов животных в формалине. Иногда без него. Я подхожу к собственному дому, поворачиваю ключи в замке. Уже слышу привычную ругань родителей из приоткрытого окна. Ноги привычно мёрзли. Входная дверь скрипнула и я вошла внутрь. Профиль чучела лося смотрит своими бездушными глазами из гостиной. Они не спрашивают, где была. Бутылка пролетает мимо головы и ударяется в стену, оставляя неприятный влажный след от содержимого. Мелкие осколки разлетелись по холодному полу и утонули в ковре. Отец молчит — пьяный. Мать орёт про запах дичи. Даже не знаю, уходил ли он сегодня в лес на охоту или это было адресовано мне. Он старый охотник. Я поднимаюсь на чердак, сумка привычно бьёт меня по бедру. Новый череп — крысиный, необработанный — ложится на подставку. Чердак, или же моя комната — склад из черепов, банок с формалином и постоянным запахом. Однако всё здесь было более чем стерильно, клопов и тараканов не держу. На столе валяются забытые документы об отчислении из медицинского колледжа годовалой давности, а руки в латексе уже работали с новым артефактом под то женские, то мужские крики снизу. Могло бы быть иначе? Да. Но я отчислилась. "Кариу Асами — глупая дура, неспособная даже взяться за третий курс патологоанатомической практики", — цитата одного из моих профессоров. Я думаю, ему было обидно, что единственная девочка на факультете патологоанатома решила прогуливать пары, чтобы искать черепа в лесу. Ненавидела колледж. Все эти бесконечные листы по химии и термины на латыни бесили не хуже придирок преподавателей. Любила практику и копаться в чём-то уже неживом, чему уже невозможно было навредить. Труп есть труп. У неживого человека нет потребностей, а у меня есть. Пусть даже если в этом будут виноваты любопытство и обычные гормоны. Пинцет подцепил остаток гнили из глазниц. Любовь к дичи и мертвечине - это от папы. Ружьём я хоть и не овладела, но начинающий таксидермист из меня неплохой. Кажется, отец стукнул кулаком о стол. Избавиться от остатков сухожилий мне поможет кастрюля с водой. Ногой я привычно включаю конфорку на полу. Рука в латексной перчатке вертела череп с идеальной симметрией. Изгибы верхнечелюстных костей словно идеальные зубчики... Звук битого стекла. Один. И второй. Выдохнув и потеряв интерес через пару минут, череп полетел в кастрюлю на полу. Конфорка неприятно шикнула из-за случайно попавшей на неё воды. Дверь хлопнула. Рука уже без перчаток лениво проводила по тачпаду на ноутбуке, пролистывая одни и те же сайты с университетами и колледжами. Прядь русых волос упала на клавиатуру. Глаза щурились. Надо было проверить зрение ещё года два назад, Асами. Смотреть на счастливые замыленные лица активистов и выпускников в белых халатах — такое себе удовольствие. Тап. Чаты мессенджеров давно пусты. Отчистить аккаунты от аватарок и спам-ссылок было проще, чем, например, череп лося от кожи и шерсти. В гостиной было кошмарное зрелище из мелкой шерсти животного и криков матери. А что? Лосиные рога просто огромные, затащить их на чердак — всё равно что биться головой об стену... с лосем в руках. Два тапа. Ссылка на несуществующий сайт. Тап. Два тапа. Была мечта выйти на закрытый сайт "даркнета" просто ради интереса. Знакомый программист как-то помог с этим, что-то сделал с подключением на "новом железе". Ничего, кроме пары jpg-картинок выявить не удалось: 1.jpg — новорожденный ребёнок. 2.jpg — орган в контейнере. 3.jpg — военно-медицинское удостоверение какого-то человека. Его стошнило на второй, пока я перекачивала содержимое себе на флешку. Череп слабо ударяется о кастрюлю, пузырьки поднимаются вверх и лопаются, как и надежда на нормальную жизнь. Мы не вышли на маркет, что было неудивительно. Мне хотелось работать в чём-то подобном: модерировать заказы или просматривать чаты. Я не была талантлива в технике, скорее всего это был просто интерес. ...Интерес не знал границ. Тап. Двойной тап. Окно с курсами по ИИ. Кто-то действительно отдаёт деньги на то, чтобы писать запросы в нейросеть. Тап. Тап. Тап. Распечатывать такие фотографии было бы уже слишком, хотя, моя комната не внушает спокойной атмосферы изначально. Но файлы прекрасно существуют на ноутбуке как своеобразный сувенир. Бульк. Клац. Бульк. Бульк. Рука подпирает висок и смотрит куда-то через экран. Вспоминаю дохлую крысу у входа в метро. Жирную, наверняка беременную. Нога выключила конфорку. Черепушка одиноко булькнула у стенки кастрюли. Сумка неприятно клацает по плечу. Было уже поздно, до закрытия метро, наверное, минут 20, но на лестницу я успею в любом случае. Переулок. Окна домов бледно горят жёлтым светом. Машины моего отца нет на парковке. Ноги быстро сокращали расстояние, хотя мёрзли из-за короткой юбки. Открытая дорога к метро и ни души, кроме проезжающих мимо машин и моросящего дождя. Крыса-крыса... Моя мать думает, что я хожу трахаться с тем программистом вместо того, чтобы учиться или искать работу. Мне бы не хотелось встречаться с патологоанатомом, у которой не все дома. Для этого нужно быть больным ублюдком. Глаза прищуривались, ища у обочины пушистое тельце. Будь она беременной, я бы сорвала куш. Маленькие-маленькие скелеты крыс прямо у меня на полке и большие из-за беременности деформированные рёбра матери-крыски. Как бы отделить мышцы от костей аккуратнее...Стук.шагов по мокрому асфальту. Не мои?Метро ещё работает. Возможно, кто-то возвращается домой после баров и клубов, однако шаги были трезвые. Подсознательно я ускорилась, дойдя до метро.Шлёп. Шлёп. Шлёп.Я снова щурюсь, но не нахожу того, что искала. Кошки здесь не редкость. К сожалению и работники метро тоже.Шлёп. Шлёп.Я касаюсь кончиками пальцев двери метро. Знакомые образы животных проскальзывают в сознание, как надоедливые моросящие капли. Шлёп.Что-то тяжело врезалось мне в голову, и на секунду мне показалось, что меня сбил лось.Всё поплыло мгновенно, и это были не проблемы со зрением или возможной шизофренией, диагноз которой так и не был поставлен мне достоверно. Уже неважно...Машина. Хлопок. Сознание угасло. 3.jpg... Военное удостоверение и медицинская карта. Разум плыл. Удар пришёлся по затылку, заставив мозг отключиться. Где-то на границе реальности и бреда в голове всплывали обрывки лекций, цитаты из жёлтой прессы и страшные байки, которые любят травить студенты-медики в коридорах. Например, как во время вооружённых конфликтов человеческое тело превращается в ходовой товар... Так, например, на поле боя солдаты, которых ранили во время сражений и бросили, подвергались трансплантации со стороны своих же врачей. Их содержимое было гораздо ценнее, чем уже психологически нестабильная человеческая жизнь. Хирурги изымали то, что им было нужно, зачастую это почки или печень, — всё то, что можно было вытащить быстро и с минимальной стерильностью. А позже к ним приезжала машина или вертолёт, забирая хирурга и его награбленное добро. У этих мифов очень много несостыковок: начиная от банальной стерильности, заканчивая тем, что во время штурма врачи сами рисковали погибнуть, а не доползти до раненых солдат. К тому же органы не хранятся долго: часа 4 или 5 — и можно считать, что ты везёшь не орган за миллионы йен, а кусок мяса без дальнейшего предназначения. Сознание отказывалось возвращаться ко мне. Я чувствовала лёгкий запах бензина и тряску. Воображение рисовало образы. Сначала животных. Мохнатых. Врезающихся в меня, топчущих своими копытцами и лапками с перепонками, которые ощущаешь всем телом. А далее чувствую что-то тёплое, что-то немного жидкое. Посмотрев на свои руки, я вижу орган, отдалённо похожий на почку. Слышу монотонную лекцию, произнесённую старым женским голосом: "Человеческая почка — это бобовидный орган размером с кулак, мягкий, податливый, покрытый тонкой фиброзной капсулой. Если погрузить пальцы в разрез..." — а мои пальцы погружались прямо в него — "...она ощущается как тёплый шёлковый мешочек, наполненный желе. Именно тёплая — тридцать семь градусов, температура тела". Мне не доводилось держать живые органы. "В момент изъятия она слегка пульсирует, даже отделённая от сосудов, — это остаточный спазм мышечной стенки. А потом, когда почечную артерию пережимают зажимом, пульсация исчезает, и орган в ладони становится беззащитным, как выпотрошенная рыба". Выпотрошенная рыба... Скорее похоже на чей-то переработанный завтрак с примесью желе, Изуми-сэнсэй. Жаль, вы запрещали мне так выражаться на лекциях. Моё тело сейчас напоминало выпотрошенную рыбу больше, чем почку, болтаясь на поворотах без возможности открыть глаза или сориентироваться. Я готовилась к худшему. Самое распространённое, что было в Японии из криминала помимо убийства, — это секс-рабство и оборот наркотиков. Первого я боялась больше. Второго — чуть меньше. Сесть в тюрьму за распространение травы и отсидеть положенный срок за решёткой куда проще, чем жить с испорченной психикой, а возможно, и телом на свободе, которая тоже измеряется рамками сутенёра. Планы не выстраивались в голове. Обычно у меня получалось проиграть сценарии, прежде чем решить проблему и понять, как двигаться дальше. Всё, что я получаю от своего мозга сейчас, — галлюцинации. Нормальный ответ на сильный удар по голове. Жаль, что такой бесполезный сейчас. Лоси-лоси... Самое страшное даже не то, что у меня не получается проснуться. Я просто этого не хочу. "Асами-кун! У меня на лекциях запрещено спать! Если вам так не интересна латынь, выйдите вон". "Ну и почерк, Асами-кун..." Уже не вспомню имён преподавателей, но их голоса в голове заели как надоевшая пластинка. Удивительно, как мозг запоминает звуки, но не в состоянии запомнить парочку терминов... Помню тяжёлый вздох профессора. "Голубушка, запомните раз и навсегда — нет никакой 'верхней части лопатки', есть надостный край и верхний угол, и если вы на экзамене назовёте клювовидный отросток 'какой-то шишечкой спереди', я лично прослежу, чтобы ваша медицинская карьера закончилась, не начавшись". Обидно. У меня никогда не выходило быть милой с профессорами. Меня раздражала их профдеформация и всё, что к ней прилагалось. Галлюцинации утихли. Стало совсем темно. Неохотно сознание возвращается ко мне. Тело чувствует гладкую холодную поверхность под собой. В глаза светит круглая большая лампа. В нос ударяется запах спирта и старой одежды. Пик... Пик... Я пыталась сопоставить собственное сердцебиение с этим звуком, как делала это на первом курсе. Но у меня никогда не получалось сосредоточиться. Наверное, я в больнице. Да, точно. Какой-то ненормальный ударил меня по голове у метро, а затем скрылся, а позже меня уже кто-то нашёл и вызвал скорую. Странно, но такая теория показалась мне более чем реальной, чем похищение. А возможно, у меня был намертво отработан инстинкт самосохранения. Кто-то сказал мне, что если впасть в панику, можно считать, что ты уже труп. Тело не слушается, мозг отказывается думать, а ты тратишь время на то, чтобы пожалеть себя и спрятать собственный страх. Нет смысла бояться неизбежного, но можно попробовать мыслить правильно, пока время не вышло. Писк приборов становился всё раздражительнее. Пролежав ещё минуту или две, я чувствую, что тактильное восприятие тоже возвращается ко мне. Поверхность подо мной лишь едва заметно нагрелась от моего собственного тепла, длинные русые волосы слегка электризуются. Я ощущаю, что лежу абсолютно голая! Это уже ближе к самой неприятной версии. Но на мне лежало что-то вроде лёгкой простыни, что ненамного останавливает панику. Я позволяю себе чуть более глубокий вдох. Кричать сейчас было ни к чему — ведь опасности нет, не так ли? Холодный пот мелко выступает на лбу. Кожа чувствует тягучие ремни, затянутые на ногах и руках. Пик. Пик. Пик. Собственное сердцебиение в ушах и на кончиках пальцев мерзко пульсировало. Губы засохли, покрывшись неприятной корочкой. Воображение и мнимое спокойствие после удара предавали меня с каждой секундой. — Ах, Кариу Асами, верно? — собственное имя показалось мне чужим. — Нашёл ваше имя в вашей сумке, — прыснул мужской голос. Кажется, он нашёл мой просроченный сертификат ученика медицинского колледжа. Сердце билось в ушах. С трудом, но я могла его слышать. — Медицинский колледж... Больше не учитесь? Я проглотила дыхание. Кое-как у меня получилось ответить. — Н-нет. Отчислена. Вот дура. Зачем это уточнение... Я вдруг осознала, что могу поворачивать головой. Один поворот головы — и я вижу доктора. Чёрные локоны небрежно забраны в пучок, взгляд острый, но словно отстранённый. На вид около тридцати, может, тридцать пять, но не больше. — Отчислены? Вот как? — он делает небольшую паузу, качая головой. — Полагаю, были причины. Мимолётный интерес в его серых глазах угас так же быстро, как и появился. И это было самое тревожное. Я не решалась что-то сказать, боясь быть отчитанной им во второй раз. — Даже не спросишь, где ты находишься? Инстинкт самосохранения в тебе явно отсутствует. Его правда. Он отошёл, взяв какие-то бумаги в руки. Красивые руки. Худощавые, с тонкими линиями вен. — Если ты хоть немного соображаешь, то догадываешься о своём положении. Я подумал, что заберу у тебя печень. Другие твои органы не подходят под данные клиентов. Печень? Впервые за долгие годы депрессивных эпизодов и редкой радости от находки ровной кости без трещины я почувствовала панику. Сначала лёгкую дрожь, а потом пелену под глазами. Привычный запах хлорки теперь вызывал тошноту. Ремни на конечностях теперь придавливали к поверхности всё ещё холодного стола, волосы неприятно щекотали спину. Пик. Пик. Пик. Ампула треснула об медицинское металлическое судно. — Ну и пульс... — бормочет черноволосый доктор, наклоняясь ко мне и держа шприц недалеко от моей связанной кисти. — Побледнела. Ничего, я вколю тебе хорошую дозу, и ты уснёшь как котёнок, который перепил молока. — Стойте! — мой голос будто бы сам по себе решил заявить о своём существовании. Похоже, доктор тоже не ожидал такого порыва, хоть и был подсознательно готов к подобной дерзости. Его недовольный прищур на секунду сбил с толку, но я продолжила: — Я-я прекрасно понимаю, где нахожусь, вы правы, — мои глаза стараются не смотреть на него или шприц, но это получается с трудом. Из-за паники мне тяжелее говорить, но язык двигался сам, будто бы выражая желание пожить хотя бы ещё пару секунд. — Н-наверное, это операционная в больнице, а может, и ваш подвал где-то на краю города, но... — Достаточно. Мне всё равно, осознаёшь ты, где находишься, или нет. Тебе уже не нужно ни о чём думать. Вообще. Голос доктора прозвучал резко, почти так же разговаривают врачи в психбольницах с буйными пациентами. Внутри всё сжалось. Не столько от паники, сколько от обиды, что я не могу его переубедить. Печень — это не смертельно, инвалидность можно пережить, купить себе похожую, а может, она и вовсе отрастёт, как в древнегреческих мифах о провинившихся божествах, но сейчас мне было вовсе не до этого. — Пожалуйста! — я почти вскрикиваю, но пытаюсь держать себя в руках, видя его недовольство и снова вздрагивающую руку со шприцем. — У меня три неполных курса по патологической анатомии, я знаю медицину ещё со школы... Я сглотнула, пытаясь втянуть слёзы обратно в глаза. Мозг быстро набрасывал аргументы. Умолять маньяка о чём-либо было бы глупо. Такие люди вне правил морали, а значит, им наплевать на людей. Я сама глушила многие чувства по типу стыда, чтобы смотреть на мужские манекены, не отвлекаясь на собственные мысли, или чувство жалости, которое умерло во мне с первой мёртвой тушкой животного. В голове появилась отвратительная идея, подкреплённая упрёками матери о работе. Если это мой последний шанс, пусть даже такой убогий, как моя жизнь, я не смогу его упустить. Он всё ещё стоит со шприцем. Не могу сказать, надоела ли я ему или он просто злится. — Я могу помочь! Даже если это просто уборка или стерилизация! Всё что угодно! Пожалуйста... Кажется, я исчерпала собственную душу. Я даже не понимаю, что говорю. Работать с убийцей, рисковать быть пойманной с ним за содеянное... Почти как брачный договор в самой извращённой его форме. Доведи любую непристойность до её крайней степени — и к ней уже не будут применены критерии морали. Наверное, так появился брак? А за ним последовали криминальные услуги и прочее? Слёзы текли из моих глаз. Не знаю, сколько времени прошло, но, кажется, он задумался. Я видела его затылок. Наконец смогла увидеть цвет потолков и стен. Тёмно-зелёные, как обои моего отца в охотничьем домике, только чучел не хватает. Мысленно я нарисовала голову зайца и косули на плитках операционной. Шприц лежал где-то на столе рядом со мной, но не касался моей кожи. Так странно. — Ты не понимаешь, о чём просишь, девочка. Он покачивает головой, кажется, улыбаясь уголком губ. — На всё согласна, говоришь? — М-мгм. Какое-то время он хитро смотрит на меня. Но затем его интерес снова пропадает. Шприц с грохотом падает в железное судно. Он наклоняется, упираясь локтями в холодный стол и немного задевая мои волосы. Вернее полностью ставя на них свои локти. — Ладно. Будешь моим ассистентом и санитаром. Уборка, сложные операции с зажимами, ведение бюрократии и сопоставление клиентских данных с донорскими — теперь твоя задача. Справишься — хорошо. Не справишься — мы вернёмся к разговору на этом столе, с которого начали. Мы договорились, мисс Кариу? Мои глаза мелко задрожали, ресницы копили влагу, но стало гораздо легче. Как будто бы по венам пускали тяжелый наркотик долгое время, а теперь там льётся собственная кровь. — Да... договорились... Я поёрзала на столе. Прохладная поверхность была уже не так неприятна, сколько собственный холодный пот под ней. И что теперь? Не злить его? А может, он просто врал мне, чтобы увидеть мою реакцию? Доктор отстегнул ремни на моих конечностях. Только сейчас я заметила, что он даже не надевал перчаток. Я села на столе, прижав лёгкую ткань к собственной груди и смотря в колени. Боже, кем-кем, а соучастницей я никогда не мечтала быть. На мои плечи был небрежно накинут белый халат. Так небрежно, что сначала я его и не заметила. Заметила только тогда, когда он вытащил мои волосы из-под халата. Представляю, как я сейчас выгляжу. — Я принесу тебе одежду. Старайся не разочаровать меня. Я не потерплю побег в первые же секунды твоего пребывания здесь. Он отошёл от меня, большая тень, накрывающая меня, исчезла вместе с приглушённым запахом мужского одеколона и сигарет. Чирк. Карманная зажигалка зажгла сигарету между его пальцами. В моих глазницах отразился этот слабый огонёк. Курит, хотя к работе даже не притронулся. Узнаю своих однокурсников. — Подождите... Как вас...Как я могу к вам обращаться? Мужчина едва повёл ухом, но у входа остановился, поймав мой вопрос в собственном сознании как надоедливую муху. — Моримото Рю. Просто по фамилии. Он ушёл. Дверь слабо хлопнула за ним, а я так и сидела на холодной железяке. Пряди беспомощно тянулись к полу, а моя надежда на нормальное будущее выпрыгнула в воображаемое окно, оставив только воображаемые черепа на стене и привычный запах хлорки.Интересно, его череп будет красивым? ---------- Ассистент Асами. Реабилитация. Метла шуршала по доскам, загоняя мелкий мусор в углы. Прошло пару дней моей адаптации здесь. Неработающая новая клиника, где кроме нас с Моримото никого нет. Редкий грузовик поставлял всё самое необходимое через левое крыло здания. Мыслить о побеге было рано, к тому же мне здесь нравилось. На мне был свитер с белой рубашкой и юбка, никакой новой одежды мне не выдали. Я думала о том, что он согласился слишком легко. Для человека, который выслушивал молитвы других людей о пощаде, даже очень легко. Неужели моё образование действительно спасло меня? Шорк. Шорк. Мелкий волосок забежал в совок. Видимо, он вкалывал своим жертвам конскую дозу анестезии уже до того, как они бы начали умолять о пощаде. Удобно. Зачем выслушивать будущий труп? Все они звучат одинаково или похоже в такой печальной ситуации. На холодном столе и без единой нитки одежды. Моримото почти не контактировал со мной. Давал беглые задания: убери здесь, продезинфицируй это, заполни формы. Дурацкие формы. Ничего сложного, но монотонность меня убивала. Я чувствовала себя старым фармацевтом, пересчитывая медицинские препараты и записывая их в блокнот. Пропофол — 29 единиц. Тромбин — 3 единицы (требуется пополнение)... Скука. Закончив убираться в коридоре, я убрала совок и метлу в кладовую. Я надеялась, что родители подумают, что я просто сбежала из дома или ушла к «друзьям», которых у меня не осталось. Они не знали почти ничего обо мне, кроме моего замысловатого хобби, и это казалось нормальным. В конечном итоге я уже не подросток, чтобы запирать меня дома. Я зашла в уборную. По привычке, в женскую, хоть это и не имело большого значения в заброшенной клинике. Открыв кран и сунув руки с мылом в воду, я посмотрела на себя в зеркало. Всё как обычно. Унылое лицо с мелкими морщинками стресса, непонятного цвета глаза, русые потрёпанные волосы, намертво пропитанные хлоркой. Кажется, я уже здесь два дня, а чувствую себя спокойнее, чем дома. Чучел, правда, мне не хватало. Как-никак они создавали привычный уют, и их можно было часами разглядывать, сидя перед камином. Каждая шерстинка вырисовывалась в сознании, и каждый раз силуэт животного запоминался по-разному, а потом долго преследовал во снах, словно поселился в сознании навеки. — Асами! Голос Моримото выбил меня из задумчивости. Я закрыла кран и отряхнула мокрые руки. Едва не запнувшись о косяк, вот уже который раз за день, я вышла в коридор, заглянув в его кабинет с вопросительным выражением лица. Рю сидел боком к окну на крутящемся стуле, какие обычно бывают в бюджетных клиниках. Перед ним был пузатый монитор, явно застрявший где-то в девяностых и начале двухтысячных. Сам он пил терпкий кофе, смотря в окно. Утреннее солнце проходило сквозь ткань его больничного рукава, ноги скрещены. — Покорми крыс. Кабинет 202. Он небрежно вытянул кисть руки, касаясь кончиками пальцев ключей на столе, подсовывая мне. Сам даже не взглянул на меня. Экскурсию в первый же день он мне тоже не провёл. Выделил мне палату, где было две койки, тумба и скромная железная вешалка в углу. Сумку не вернул. Сейчас даже не вспомню, что там находилось, кроме телефона и моего просроченного сертификата ученика. В его кабинете было светло и как-то даже жёлто. Клиника старая, однако довольно ухоженная. Даже с его нежеланием коммуницировать со мной, я не возражала против такого отношения. Заметила мелкие фигурки египетских богов, явно не отсюда, я сново прищурилась. Узнавалась соколиная голова бога Ра, собаки...Дальше я не видела. И крестик под его рубашкой, явно не христианский. Анкх, кажется. Древнеегипетский символ, узел жизни. Ничего, кроме как пошлого объяснения этого символа, на ум не приходило. Я вдруг опомнилась, что стою так уже чуть больше полуминуты. На меня справедливо был направлен прищуренный и недовольный взгляд из-под чёрных ресниц. — Я неясно выразился? — Не знала, что вы держите крыс. Небрежно отмахнулась я, сделав несколько шагов и взяв ключи со стола. Моримото поставил кружку, закрыв глаза и откинувшись на стул, который слегка прогнулся под его спину. Редкие чёрные волосы небрежно выступили из резинки, как вибриссы у кошки. — Держу несколько. Я не люблю животных, поэтому и прошу тебя помочь. И, пожалуйста, работай в перчатках. Не хочу тебя лечить от бог знает чего. Я потупилась. Моргнув пару раз, до меня дошло. Видимо, он колол что-то бедным крыскам. Я вышла из его кабинета в коридор, не поймав его взгляда. Второй этаж. Интересно, сколько всего в клинике было этажей? Я поднялась по лестнице, и она не ограничилась только двумя этажами. Облокотившись на перила, я посмотрела наверх. Ещё две или три лестничных пролета. Я прищуривалась, моментами удавалось сфокусировать зрение. Бросив это занятие на второй минуте, я прошла по коридору. Кабинет 202... Дверная ручка отличалась количеством пыли — сюда заходили недавно. Два. Два. Два. Я вставила ключ. Дверь не открывалась легко. Прильнув к ней и попробовав ещё раз, дверь мне подчинилась. Шагнув вперёд, я увидела большую клетку и перчатки на столе. А за этим и писк грызунов. Вздохнув, я закатала рукава и надела перчатки. В клетке поднимался неприятный писк. Не хочет лечить... А он бы стал? Вряд ли. Взял бы какого-нибудь другого человека, который боялся бы его до непроизвольного мочеиспускания. Тот бы вылизал эту клинику до последней пылинки. Однако если он такого же мнения обо мне — я обижусь. Белая крыса грызла прутья. И, судя по мелкому изгибу, получалось у неё это довольно успешно. Другие просто пищали и бегали. Одна забилась в угол и грызла что-то отдалённо похожее на кусок какого-то сухофрукта. Не сказать, что я не любила животных тоже. Я любила их силуэты, неживые чучела, запечатлённые на веки в какой-то позе или отдельная от тела голова с мехом или без. Просто череп. С рогами или без. Но живые животные воняли, кусались и были непредсказуемы. В каком-то смысле похожи на людей. И в каком-то смысле я могу понять Моримото. Моя рука в толстой перчатке зачерпнула щедрую горсть корма из бумажного пакета. Я открыла клетку сверху и высыпала корм, который полетел через прутья в самый низ. Я сделала так пару раз и закрыла клетку, но, снимая перчатку, обнаружила мелкий порез на руке. Даже не знаю, обращать ли на это внимание и могла ли крыса так дотянуться до меня. Я щурилась, рассматривая мелкую рану. Но тут же моя рука была перехвачена с тихим цоканьем. — Это что? Крыса покалечила? Я даже не знала, что ответить. Он материализуется на запах крови? Он потащил меня прямо за руку, я опять чуть не споткнулась о косяк, а потом и вовсе пришлось перепрыгивать на 2 лесенки вперед, чтобы поспевать за ним. Его кабинет. Рука Моримото как-то слишком быстро нашла спирт и марлю. Смоченная марля тут же прислонилась к моей руке, хотя я даже не поморщилась. Рана была крошечная, но его обеспокоенность была понятна. В том смысле, что заражение крови действительно существует. А вот его беспокойность за меня я не могла объяснить. Снова чуть прищурившись, я пыталась разгадать его эмоцию. Пару морщинок на его лице я не видела. Мои собственные глаза давали этот эффект блюра. Может ему всё-таки 25? Мои глаза сфокусировались только тогда, когда он уже выглядел невозмутимо и до тошноты взрослым. — Сегодня мне будет нужна операционная. Займись её подготовкой к восьми. До вечера ты всё равно не умрёшь от бешенства, если таковое у тебя появится. Он помолчал, слабо улыбнувшись уголком губ. Марля была выброшена в маленькое судно на столе. — Сдай анализ крови завтра. Инфекцию не выявить сегодня в любом случае. В 106 кабинете есть всё необходимое. Иглы, спирт, пробирки, всё, что нужно. И не говори, что ты не умеешь. Забор крови проходят на первых курсах, если не в первом семестре. "Асами, угол иглы 30 градусов, а не 90. Игла должна входить плавно, постепенно. Посадка самолёта, а не оголодавшего ястреба." В таком случае у меня авиакатастрофа. На манекене получалось здорово, а вот с живыми людьми — очень печально. Синяки ставить я умела... В собственной палате мне больше ничего не оставалось делать, приходилось просто дожидаться вечера, так и не поняв до конца свои размытые границы в этом странном месте. * * * 2.jpg . Орган в контейнере. Моримото Рю — военный врач на японской базе ####; дело № ###. Прошло уже три года, как я вернулся с военных действий. Ничего, кроме большей психологической закалки, я не получил. Сшить ткань на живую, чтобы человек не умер от потерянной конечности, вытащить осколок из сухожилия, не задевая нерва. Под конец этого ада стало всё довольно привычным, однако остатки психики молили о спасении. Я решил дезертировать на сторону врага по выгодным условиям на тот момент — прихватив с собой один из органов сослуживца. План был прост: во время штурма, или же ближе к его концу, нужно было забрать содержимое одного из раненых солдат. Я до сих пор помню этот крик о помощи, хоть уже наслушался сотни подобных: — Что ты делаешь? Нет! Тот уже харкал кровью, удар пришёлся в грудь, в районе сердца. Я бы уже ничем не смог ему помочь, но себе я помочь мог. — Не дёргайся, ты уже не жилец. Я уверял себя в этом, до сих пор не понимая, был ли я прав до конца или просто хотел жить. Я помню, как подумал об этих словах, но не помню, как произнёс их. Помню, как придавливал его тело своими коленями к сухой земле как животное. А всё остальное будто бы делал на автомате, хоть и в отвратительных условиях. Капли пота падали на его одежду, когда я вынимал содержимое практически голыми руками, не считая бесполезного латекса на руках. В тот день бога для меня не существовало. Если он и был, то я могу только посочувствовать такому свидетелю. Как я дошёл до договорённого места с самодельным контейнером-термосом по компасу или без — я уже не помнил. Меня наконец накормили и дали нормальную одежду, а после вывезли с этого ада. Себя не винил за то, что сделал, и за то, с кем потом связался. Я вообще считал, что человек — жертва собственных обстоятельств. Мне ничего не нужно было делать, кроме собственной работы, вот уже пару лет. Клиника, техника — всё это дали мне изначально, я просто работал с тем же человеком, кто забрал меня с фронта, вот и всё. А потом появилась эта сумасшедшая.Близорукая, с явной дислексией, судя по тому, как она читает некоторые справки о клиентах, с мелкой тенью в глазах, будто бы видит мелкие образы, и с этой кошачьей спокойностью, будто я не могу залезть к ней в мозг со всеми моими трупами и... Ну да, патологоанатом. Она была бы даже счастлива, принеси я ей что-нибудь мёртвое на вскрытие. Жаль, мне приходится работать осторожно и не убивать людей, изымая по одной почке или части печени. Да, одно из сложных условий, но это упрощает вопрос об утилизации тела. С остальными органами мне редко доводится работать. У людей в очередях на органы могут не сходиться анализы с донором, и я не могу угадать, кто приедет на мой стол завтра. Поэтому я заранее проверяю жертв, делая УЗИ или базовые анализы крови, а уже потом приступаю к работе под анестезией. Были редкие единицы, кто «прощался с жизнью» довольно спокойно. Просили закурить или беседовали о всяком накопившемся дерьме, которое копится у них в жизни. Как жаль, что им потом оставалось жить ещё довольно долго, а потом попадать в ту очередь, где недавно был клиент на орган, а сейчас там тот же человек, что лежал у меня. Я ощущал себя этаким Сизифом, чей камень просто стоял на месте. Девчонку я не планировал брать. Привычно раздел, бережно положил на стол, сделал УЗИ и несколько нехитрых манипуляций, пока она была без сознания. В ту сумку я полез неслучайно. Я редко рылся в чужих вещах — мне нужна была мелкая наличка для того, чтобы расплатиться с курьером за продукты позже. Деньги с счетов не хотелось снимать, однако позже я просто вспомнил про банковскую карту. Но потом я нашёл её сертификат из медицинского колледжа. А потом и флешку с моим удостоверением, которую я успел просмотреть, пока готовились её анализы. Сказать, что я был удивлён, — ничего не сказать. Даже не знаю, где она могла достать такое. В сумке ещё были какие-то мелкие пинцеты и хрупкая мелкая кость, больше похожая на хрящ какого-то животного. Или же человека, если она настолько талантлива в клептомании. Так и не понял, зачем её оставил. Чтобы потом аккуратно спросить, откуда у неё мои данные? Чёрт с ними, не удивлюсь, если они просто осели на идиотском сайте дезертиров. Но тогда зачем их сохранять? Возможно, я просто хотел скинуть на неё бытовые обязанности и всё то, что я делал с большой неохотой в этой клинике, которая уже третий год закрыта на ремонт. И действительно стало полегче. Но от бешенства, если таковое имеется, я не дам ей умереть — слишком уж мне интересно. Давно не испытывал чего-то подобного к живому человеку. Экран перед лицом погас от моего настойчивого нажатия кнопки у монитора. Хрустнув спиной, я опустился на матрас в углу кабинета. Стоит заказать Асами очки, если я разленился настолько, что подскаю её к операционному столу... ---------- Ассистент Асами. Морозильная камера. В операционной было в разы темнее, чем в обычных больницах. Мои руки в голубом латексе предательски тряслись, выдавая нервозность то ли от плохого предчувствия, то ли от непривычной, нелегально стерильной атмосферы. Я не была уверена, что разложила инструменты в правильном порядке. Мелкие ножницы ударились о поверхность металлического столика с двойным звуком. Скирк. Мои брови свелись к центру, создавая пару мелких морщинок, когда я поправляла положение зажима. Можно было представить, что я уже провожу операцию, хотя попросту вспоминаю теорию из мед учебника. Чувствовала я себя... нестабильно. Если дома можно было окружить себя самодельными чучелами и черепами в банках с формалином, так еще и включить какой-нибудь ужастик или взять книгу с потрёпанным переплетом и почитать декадентский роман, прогрузая себя в искусственную утопию, то здесь в лучшем случае можно надеяться на дешевый полуфабрикат после рабочего дня. Забота Рю — та еще дилемма. Я стараюсь вести себя... не вызывающе? Хотя это больше похоже на попытку сжаться в угол, и он её отчетливо видит. Сдерживать свои эмоциональные позывы мне удавалось до сих пор. У меня бы не хватило смелости, чтобы разоблачить преступника, будучи его заложницей и, по совместительству, что печально, соучастницей. Безысходность душила, руки не переставали подчиняться ситуации и работе. Я выдохнула, мелкая испарина выступила на моем лбу, когда я пыталась определить ширину зубчиков у двух разных инструментов. Зубчик. Расстояние. Зубчик. Зубчик... Меня спасала только форма держателя, иначе я бы не смогла найти различия и разложить всё правильно. Невольно задумываешься, как всё это будет происходить. Даже одна мысль о такой незаконной и аморальной работе бросает в холодный пот. Человека будут вскрывать без его согласия, изымать органы... а потом что? Едва я успела оторвать руки от стола, как за мной появился Моримото. Довольно долго он оглядывал инструменты на столе через моё плечо. Могла поклясться, что я чувствовала его дыхание на собственном плече через медицинский халат. — Мхм... Кажется, его положительное мычание почти избавило меня от половины тревожных домыслов и от предыдущего легкого испуга, хоть и присутствие его теплого тела сзади не предвещало ничего хорошего. Закрыл бы он еще пару вопросов в моей голове, и я могла бы не трястись каждый раз, как бралась за какое-то дело. В конечном итоге я почти уверена, что Рю специально держит меня в подвешенном состоянии, как побитого котенка. Его рука потрепала меня за плечо, легко треся в разные стороны, что бы это ни значило, это было необъяснимо странное действие. Серые глаза всё ещё смотрели на инструменты как на египетские иероглифы в гробнице, пока я думала, что значит этот жест. — Вернись к себе. Не выходи из комнаты, пока я не позову, хорошо? Произнес он в своей обычной мурчащей манере. Я выпрямила плечи, хрустнув одним из позвонков. Легкий выдох в тканевую маску с прикрытыми светлыми ресницами. Даже не знаю, что хуже: то, что мне не придется это видеть, или то, что мне придется додумывать, как несут будущий труп на операционный стол. Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть, снять перчатки, кинув их в мелкий мусорный бак у двери, и покинуть операционную. Пару шагов по узкому коридору, и меня встречает палата. Полупрозрачные двери в холл были закрыты на ключ. Я слышала и могла чувствовать присутствие кого-то ещё. Раздался неприятный скрежет по паркету. Не выходить. Я смяла в руке ткань юбки, сидя на койке кровати и поморщившись. Мне не хотелось, чтобы он звал меня. Всё что угодно, лишь бы просто сидеть здесь как заложница, а не помогать ему оперировать. ... Неприятная тишина и снова топот каких-то шагов. Я начинала ненавидеть собственную беспомощность. Глаза сами нашли зарешеченное окно. Приятный летний день контрастировал с тем кошмаром за дверью, пока я перебирала ткань одеяла. А если это мой шанс убежать? Не через окно, а через, например, холл? Он ведь не всегда закрыт. Идея подкупала своей простотой, но мысль о неизведанном холле, а потом и всей моей жизни за пределами клиники останавливала, и мне приходилось смотреть на дверь палаты как на кота Шрёдингера. Тяжелые шаги наконец стихли, за окном я услышала что-то, отдалённо напоминающее хлопок двери автомобиля. Мои волосы разлетелись по подушке, глаза смотрели в потолок на солнечные зайчики догорающего солнца. Через немыслимое количество времени я наконец услышала собственное приглушённое стенами имя. На этот раз он посадил меня за письменный стол у операционной. На нём стоял кофе бог знает какой давности. От него шел какой-то кислый запах, благо спирт перебивал эту вонь. — Твоя задача проста. Заполняешь форму по образцу и не лезешь мне под руку. Ясно? — Ясно... Я кивнула, взяв в руки потертую бумагу с разными штампами из больниц. Что-то мне подсказывает, что с моим зрением это надолго. Моримото ушёл за ширму, последнее, что я видела, — его белый халат и черные волосы, собранные в пучок. Едва я успела прикоснуться к ручке и начать выводить иероглифы, как я ему уже понадобилась. Рю направил меня в холодильную камеру, где хранились медицинские препараты и отходы. Мне приходилось навещать это место, когда делала ему отчет о препаратах... Я не оглядывалась, когда покинула операционную. Жаль, что мой глаз зацепил кровавое месиво, от чего стало дурно. Незаметно покачнуться мне удалось в коридоре, зрение плыло, когда я оперлась рукой о стену. Я не могла понять, почему я так реагирую: я видела трупы раньше, я видела внутренности изнутри на лекциях и практиках, но это другое. Будто бы всё в теле сопротивляется натиску осознания реальности, мелко колющая мозг где-то в затылке. Игла входит. Игла выходит. Сшивает мозжечок и что-то невидимое, что называется душой. Это ощущение меня не покидало, однако пришлось идти. В коридоре было темно, меня клонило в сон. Я не успела позавтракать сегодня, так как легла поздно, потому что не могла заснуть. Мысль о моей смерти или о том, что меня посадят в тюрьму, били похлеще рогов лося или оленя. Я открыла камеру, держась двумя руками за массивную ручку и упираясь ботинками в скрипучий пол. Запах льда и чего-то терпкого напомнил далекую зимнюю прогулку. Отец тогда взял меня с собой, и я нашла оленьи рога в снегу. Они были увесистыми и твердыми, как мне казалось тогда. Однако мягкими, потому что были покрыты мехом или легким ворсом. Мои руки прошлись по каким-то контейнерам. В камере было холодно, но терпимо, если не задерживаться здесь надолго. Хватаясь за очередной контейнер и выдвигая их по очереди, ища нужный препарат, мне вспомнились мои детские перчатки без пальцев в виде цыпленка в скорлупе. Я сажусь на корточки и продолжаю отодвигать контейнеры с препаратами. Бесило, что они даже не разложены по алфавиту. Я вдруг осознала, что не хочу возвращаться. Выдохнув и задвинув очередной контейнер обратно, я прислонилась к стене, подобрав к себе колени. Уходить не хотелось. Я почти ощущала запах спокойной зимы, жаль, конечно, что всё так вышло. Я смотрела на эти бесконечные контейнеры из-под своих светлых ресниц, которые уже успели покрыться инеем. Кажется, я заснула. *** Если бы у меня был шанс никогда не выходить из забытья — я бы им воспользовалась. *** — Дура. Абсолютная дура. Голос Моримото был непривычно грубым. Сколько времени уже прошло? В глазах немного двоилось, но, кажется, я пришла в себя, ощущая лишь едва заметное обморожение на кончиках пальцев ног и рук. На мне было тяжелое одеяло. Ноги согнуты. Руки хирурга водили по моим ногам с врачебным усердием, разминая сначала одну конечность, потом другую. Я чувствовала, как собственная кровь ходит туда-сюда под его руками. Интересно, сколько времени прошло? — Ты должна была мне помогать, а не добавлять работы. Он злился? Трудно было понять по этой сложной мимике. Бытует мнение, что неярко выраженные эмоции — признак практичного ума. Как славно, мне это подходит. Рука Рю щупает мой пульс на запястье, наконец отупская мою ногу, его глаза сосредоточенно щурятся, а позже он тихо вздыхает. — Почему не спрашиваешь про свою сумку? Вот это вопрос. Не «почему ты решила заснуть в морозилке», а «почему... не спросила о сумке у маньяка-хирурга»? — Я забыла про неё. — Врёшь. Зачем тогда ты обозначала её местоимением? Мои брови сомкнулись в непонимании. Однако он пояснил. — Когда человек врёт, он добавляет ненужные детали. Даже в твоем простом ответе я могу это прочесть. Он сделал паузу, смотря куда-то в стену перед собой. — Впрочем, зная твою способность летать в облаках или упорно игнорировать чувство самосохранения, как и остальные, — я могу ответить себе сам, почему ты уснула в морозильной камере. Я хочу спросить кое-что иное... Его серый глаз повернулся ко мне, хоть голова всё еще была отвернута в профиль, а руки держались скрепленными у лица. Так он напоминал зайца, очень умного зайца, если бы не эти черные ресницы, которые казались почти серыми в плохом освещении. — Что это за флешка с тремя фотографиями, м? Я сначала и не поняла, о чем он. Вспомнила только курсовые, но я не храню их на флешке. — Что ещё за фотографии?.. Мой голос, кажется, немного осип. Рю поднялся с места, неторопливо налив воды и бросив шипучую таблетку в стакан. Пш-ш-ш... — Фотография органа, кажется, недоношенного ребенка и один занятный файл с удостоверением. Моим удостоверением. Он наконец повернулся ко мне, его глаза переливались какими-то бледно-зелёными и желтым, его тонкая улыбка не сулила ничего хорошего. Вот почему я всё ещё здесь. Я слабо облокотилась спиной на стену, не вставая с кровати, русые волосы разлетелись паутинкой по плечам. Кажется, я припоминаю те файлы на флешке. Поджав свои сухие губы, я приняла от него стакан с шипучей таблеткой. И что мне ему сказать? Кроме тупого объяснения «мой хороший знакомый взломал доступ к даркнету, и мы вытащили оттуда эти фотокарточки», у меня нет. Что плохо. — Не волнуйся, говори как есть. Мне интересно, откуда у девочки твоего возраста на руках материал, за который можно и присесть годиков на пять. Он снова сложил руки, подпирая ими голову. Моримото смотрел на меня почти снисходительно. Мне не хотелось ему врать, но и уходить отсюда тоже. Особенно без кусочка печени. Если его интерес — единственное, что удерживает меня здесь, то мне не следует так подставляться, раскрывая ему истинную причину. — Из блэкмаркета. Просто ответила я. Я не врала. — Вот как... Он долго потирает подбородок, смотрит куда-то в окно. — Удивительно. Откуда же у тебя доступ к таким ресурсам, маленький патологоанатом? Впутывать знакомого хакера сюда не хотелось. Даже в условиях моей изоляции мир за окном продолжает существовать, и я совершенно не знаю, меняю ли я что-то сейчас в нём или нет, но в любом случае хотелось действовать осторожно при разговоре с доктором и не вмешивать сюда кого-то еще... — У меня собственный поток, есть доступ к разным сайтам... На флешке, скорее всего, вирус или типа того, я не знаю... Он перебил меня. — Асами, даже если у тебя есть доступ к подобным сайтам, маловероятно сохранить именно моё удостоверение. Как так вышло? Ты что-то недоговариваешь? — Я правда не знаю. — Не знаешь или врёшь? — Не вру. Я правда думала, что это вирус. Сами подумайте, откуда у меня доступ к черному рынку? — Изначально сказала, что доступ был. — Да, но не пользовательский. Разговор зашел в тупик. Я снова сделала пару глотков, осушив стакан. Моримото с прикрытым недовольством, но всё еще спокойный, смотрел на меня пару минут, затем встал и подошел к двери. — Станет лучше — поешь. И ушел. На большее я не рассчитывала. Я так и не поняла, спасла я себя сегодня или нет. По части удержания интереса к своей персоне — я бездонная пропасть. Помню, даже не могла рассказать ничего о себе, когда впервые пришла в школу или в медколледж. Что вообще хотят услышать люди? Что я ответственная, коммуникабельная оптимистка, люблю участвовать в конкурсах и, да, пожалуйста, нагрузите меня работой. А ведь на самом деле человек в разы, а то и в сотню раз глубже своих рассказов о себе. А если бы я сказала ему, что сама маньячка? Он бы не поверил, но было бы забавно посмотреть на его реакцию... Я перебирала в голове варианты, как бы мне выкрутиться с этими файлами, хоть уже и сказала чуть ли не всё, просто без упоминания хакера. «Асами, сколько можно повторять, не говори людям то, чего они не хотят услышать». Прозвучал голос матери в моей голове. Мне так хотелось рассказать про разновидности опухолей, но вызывала у одноклассников в младшей школе только отвращение, страх и моё любимое — «ты странная». Кажется, быть абсолютно нормальным — это и есть странность. Я повернулась к стене, чувствуя себя крошечной в тяжелом одеяле. Но почти сразу моя голова повернулась к окну. Как бы хорошо я ни знала город, я не могла определить по виду из окна, где точно я нахожусь. Вроде бы город, а вроде и глушь из людей, ходящих с работы на работу. Еще пару вдохов привычного одиночества — и я проваливаюсь в сон, благо уже не в морозильной камере. ---------- art [[image:/storage/reader-images/f9fab9a62fcedc61de599a9192ee58505516f651.png]] ----------