Мастер Внутреннего Дао Angry Squid В мире, где слово императора становится законом для целой страны, меч Бессмертного Воина способен сдержать армию в миллион, свиток «Вёсен и осеней» Конфуцианского святого задаёт порядок в обществе, палец Почтенного даоса воплощает само творение, а замысел Стратега ввергает мир в хаос… Ли Шунь перешёл границу, не оставив после себя ничего, кроме таинственного места. И сколь бы гениальным или талантливым ты ни был, попав в плен, ты превращаешься в марионетку внутри него. Поэтому… пусть героев в мире не счесть, как карпов, что плывут против течения, в итоге все они окажутся на моей ладони! Фанчунь (方寸) — это «квадратный дюйм». Но в китайской философии, романах о самосовершенствовании и классической литературе это слово скрывает глубокий смысл. - Сердце и разум человека: древние верили, что сердце размером примерно в «квадратный дюйм», поэтому Фанчунь — поэтичное имя для внутреннего мира, истинного «я» и духовной сути. - Вселенная внутри: даосская идея о том, что в бесконечно малом таится бесконечное — целая вселенная, безграничная мудрость и великое Дао в крошечном пространстве сердца. - Мифологический корень: в «Путешествии на Запад» бессмертный, обучивший Короля обезьян, жил на горе Лингтай Фанчунь — Горе Духовного Сердца и Квадратного Дюйма. Стало быть, «Мастер Внутреннего Дао» — это не властитель клочка земли, а верховный мастер, покоривший собственный внутренний мир. Истинное Дао и безграничная сила рождаются из «квадратного дюйма» человеческой души. ==================== Трижды в день я вглядываюсь в себя «В третьем месяце сто шестьдесят пятого года Нового календаря левый канцлер Гу Чжичжун обратился к императору со словами: „Простой люд в Поднебесной отдыхает с заходом солнца лишь потому, что темнота мешает им трудиться. Чтобы подданные отдавали все силы служению, молю Ваше Величество издать указ об отсрочке заката“. Император внял прошению. С тех пор Сихэ управляла солнечной колесницей без бича, а Золотой ворон завис в небесах и не падал. Световой день значительно удлинился, солнце заходило лишь в час Свиньи, а полночь стала коротка». «В четвертом месяце сто шестьдесят пятого года Нового календаря правый канцлер Цзян Тайа обратился к императору со словами: „Годовой цикл состоит из двадцати четырех сезонов, и день должен соответствовать двадцати четырем часам. Поскольку простой люд темен и глуп и путается в сложности традиционного деления суток, прошу ввести простое исчисление от одного до двадцати четырех“. Император внял прошению. С тех пор древние названия часов вроде „крика петуха“ и „часа покоя“ исчезли, и в Поднебесной стали слышны лишь цифры». …… Ли Шунь с задумчивой улыбкой вертел в руках чистый лист бумаги, как вдруг из-за окна донесся торопливый, хаотичный топот шагов. Мысленным усилием он заставил бумагу мгновенно исчезнуть из ладони. — Калека, беда стряслась! — с грохотом распахнув дверь, в комнату тяжело дыша ворвался седовласый старик. — Снова мятежники напали, на этот раз такой шум поднялся, какого отродясь не бывало. Даже стоявшая гарнизоном Чернодоспешная армия мобилизована подчистую... Старик судорожно хватал ртом воздух, с трудом сглотнул слюну и, понизив голос, прошептал: — Может, сбежим под шумок? Бежать? Ли Шунь опустил веки, его взгляд в полумраке комнаты застыл. Двадцать шесть лет назад он переродился в этом мире под названием Великая Цянь, став подневольным рабочим в уезде Лэншань. Империя Цянь положила конец тысячелетней эпохе хаоса и тьмы. Император, покоривший семь царств и объединивший Поднебесную, обладал силой, непостижимой для смертных: одним лишь словом он мог повелевать сущим и отдалять закат солнца. Перед лицом этой абсолютной мощи трепетали все, и в мире воцарился порядок. Душная эпоха процветания длилась более четырехсот лет. Но сто лет назад император Цянь внезапно удалился в глубины своего дворца, перестав вмешиваться в государственные дела и заботиться о мире. Хотя левый и правый канцлеры управляли страной от его имени, отсутствие самого правителя не могло сдержать зреющие в Поднебесной бури. К примеру, нападение на уездную управу — нечто немыслимое еще десять лет назад — за последние три года стало происходить пугающе часто. — Старина Фэн, не паникуй. Кто эти нападавшие? — сосредоточившись, нахмурился Ли Шунь и спросил низким голосом. Фэн Гуань, казалось, был на грани паники. Он затравленно косился на окно и дрожащим голосом ответил: — Похоже... уцелевшие из павшего царства Сян... Не успел он договорить, как на дальнем конце улицы прогремел оглушительный взрыв. Грохот был подобен раскату грома, отчего земля под их ногами задрожала. Ли Шунь изменился в лице, глядя в сторону, откуда донеслась взрывная волна. В небо взметнулся багрово-серый столб дыма и пепла. На огромной высоте он раскрылся, словно гигантский купол из пыли, несущий разрушение и накрывающий все вокруг. Небо начало темнеть. Горячий порывистый ветер ворвался на улицу, заставив хлипкие двери и окна заскрипеть. Следом за ветром над уездом разнесся яростный, пронзительный крик: — Уничтожим Цянь, возродим Сян! Сегодня тот самый день! — Уничтожим Цянь, возродим Сян! Сегодня тот самый день! Этот призыв мгновенно отозвался эхом. Из разных уголков города один за другим начали раздаваться исступленные голоса поддержки. — Кругом враги, нам не сбежать. Нужно спрятаться и переждать бурю, — решительно скомандовал Ли Шунь. Он схватил Фэн Гуаня и в несколько шагов увлек его во внутреннюю комнату. Наклонившись, он поднял тяжелую половицу, под которой скрывался уходящий в темноту лаз. — Подземный ход? Калека, когда ты успел его вырыть? — изумился Фэн Гуань. Несмотря на удивление, старик действовал проворно и без промедления скользнул в темный проем. Ли Шунь последовал за ним, привычным движением плотно закрыв за собой деревянный настил. Они спускались на ощупь по узкому и крутому земляному проходу и вскоре оказались в тупике. Это была небольшая подземная пещера — примерно полтора метра в ширину и длину и около двух в высоту. Места было немного, но для двоих вполне достаточно, чтобы укрыться. В пещере не было кромешной тьмы. На грубых земляных стенах росло около десятка странных трав, источавших слабое синее свечение. Их холодное мерцание напоминало тихое дыхание. Оно не только рассеивало полумрак, но и наполняло замкнутое пространство свежим воздухом. — Это... лэншаньская трава? Калека, откуда у тебя столько?! — поразился Фэн Гуань. Ли Шунь, словно старый монах в медитации, прислонился к стене и молчал, напряженно о чем-то думая. Гул наверху становился все сильнее. Однако благодаря переплетенным корням лэншаньской травы, которые намертво скрепляли рыхлую почву, землянка стояла нерушимо. Несмотря на грохот, сотрясавший землю, в пещере не упал ни один комок грязи. Поняв, насколько надежно это убежище, Фэн Гуань немного успокоился. Его бледное лицо восстановило краски, но мутные глаза то и дело с подозрением косились на Ли Шуня. Лэншаньская трава была проклятием для всех здешних рабочих. Чтобы вырастить хотя бы один стебель за год, приходилось изо дня в день поливать его собственной кровью и жизненной эссенцией. Фэн Гуань едва справлялся с годовой нормой налога, отдавая последние силы. А Ли Шунь, никогда не задерживая сдачу подати, умудрился скопить такое количество этой травы... В глазах Фэн Гуаня промелькнул глубокий, задумчивый блеск. — Старина Фэн, не забивай себе голову ерундой. Расскажи лучше подробнее об этих уцелевших из царства Сян, — внезапно нарушил молчание Ли Шунь, словно не заметив взгляда товарища. Фэн Гуань поспешно принял обычный вид и, сглотнув слюну, заговорил: — На самом деле я видел немного. Самым приметным был их вожак... Огромный, ростом под два с половиной метра, невероятной силы. Я лишь мельком взглянул на него издалека, а он словно почувствовал мой взор и посмотрел прямо на меня! Хорошо еще, что его целью была управа, иначе мои кости уже давно бы истлели. В холодной и мертвой тишине подземелья дрожащий голос Фэн Гуаня продолжал описывать ужасающую картину. — Говорят, люди царства Сян искушены в колдовстве шаманов. Этот великан как раз из таких. Он призвал образ восьмирукого демонического божества, окруженного багровым пламенем. Его убийственная аура уходила под самые облака! — Чернодоспешная армия считается элитой Великой Цянь, но перед ним они не смогли продержаться и мгновения! Пока Фэн Гуань рассказывал, грохот на поверхности начал стихать. — Разбойники ушли? — заметив перемену, старик с надеждой поднял голову. — Вряд ли все так просто. Ради безопасности давай еще подождем, — покачал головой Ли Шунь. Его лицо оставалось серьезным. В подземном убежище снова воцарилась тишина, в которой было слышно каждое дыхание. — Послушай, Фэн, ты ведь владеешь техниками Школы Новеллистов? Отправь кого-нибудь разузнать, что там происходит, — Ли Шунь внезапно достал откуда-то из щели в земле черного муравья и протянул его Фэн Гуаню на кончике пальца. Лицо старика судорожно дернулось. В его глазах отразилось колебание, но в конце концов он нехотя кивнул. — Внимая ветру, ловя тени... — прошептал Фэн Гуань, усаживаясь на холодную землю. Его зрачки затуманились и исчезли, оставив лишь пугающую белковую белизну. Муравей на пальце Ли Шуня задергался, словно пьяный, но вскоре замер и стремительно пополз наверх по узким щелям в почве. Разведка заняла почти полдня. Когда к Фэн Гуаню вернулось сознание, он выглядел полностью истощенным: — Хорошо... хорошо, что мы не вышли. Наверху затихло лишь потому, что уездная управа полностью уничтожена, а Чернодоспешная армия перебита. Он тяжело, прерывисто задышал: — Сейчас эти разбойники все еще прочесывают руины управы и уходить не собираются. Похоже... похоже, они перекапывают землю в поисках какого-то «Лэншаньского сосуда»... Ли Шунь сорвал со стены один из светящихся синих стеблей и протянул ему: — Не спеши, отдышись. Пожуй это, восстановит силы. Фэн Гуань остолбенел, глядя на светящуюся траву. Он выращивал ее половину своей жизни, но никогда не пробовал на вкус. После секундного колебания он стиснул зубы и решительно засунул стебель в рот, проглотив его. Жуя траву, старик неожиданно разрыдался, и из его глаз покатились слезы: — Всю жизнь на каторге... Так вот, оказывается, какова она на вкус... Ли Шунь хотел что-то сказать, но... Бум! Бум! Бум! Без всякого предупреждения над их головами прогремел страшный взрыв, словно раскололось небо. Крышу их глубокого убежища сорвало невероятной, сокрушительной силой. Ослепительный солнечный свет хлынул внутрь, но в следующее мгновение его заслонил огромный силуэт, стоящий на краю образовавшейся воронки. Против света вырисовывалась фигура того самого предводителя мятежников царства Сян. Под его тяжелым, звериным взглядом тело Ли Шуня оцепенело. Кровь застыла в жилах, он не мог пошевелить ни единым мускулом. Всепоглощающее давление лишило его даже возможности разомкнуть губы и заговорить. Вожак смотрел на них сверху вниз, как на жалких насекомых. Его холодный взгляд скользнул по дрожащему Фэн Гуаню и застывшему Ли Шуню. — Жалкие крысы, прячущиеся во тьме. Умрите! — ледяным тоном произнес он. Раздался пронзительный крик феникса, способный расколоть камни. Из его тела вырвалось яростное багровое пламя. Огненное море в мгновение ока поглотило Ли Шуня и Фэн Гуаня. Спустя секунду от них не осталось даже пепла. Словно совершив нечто незначительное, предводитель мятежников обратился в луч света и исчез. Много времени спустя, когда дым рассеялся, а нападавшие ушли, выжившие жители уезда начали испуганно выбираться из своих укрытий. С большим опозданием прибыли подкрепления из округа Лэнья. Город наполнился плачем женщин, грубыми окриками солдат и шумом спасательных работ. В этой кровавой неразберихе гибель двух простых рабочих, Ли Шуня и Фэн Гуаня, осталась совершенно незамеченной. Лишь с наступлением ночи, когда день подошел к концу, разрушенный уезд погрузился в тишину. На месте воронки, где погиб Ли Шунь, земля от жара превратилась в оплавленное черное стекло. И вдруг воздух над этой мертвой пустошью начал искажаться. Из ниоткуда беззвучно соткался полупрозрачный силуэт. Фигура была облачена в длинное просторное одеяние и высокий головной убор. Лицо скрывала дымка, но очертания силуэта на три четверти походили на погибшего Ли Шуня. Призрачная фигура стояла посреди выжженной земли. Чуть склонив голову, она произнесла глубоким, вибрирующим голосом, эхом разнесшимся в пустоте: — Трижды в день я вглядываюсь в себя! Эти слова прозвучали как непреложный закон вселенной. Бег времени и движение вещей в мире в этот миг замерли, остановленные невидимой исполинской рукой. А затем... Время потекло вспять! В деревянном доме, лежа на постели... Ли Шунь резко открыл глаза. ---------- Обретение земли Фанцунь — Вернулся... Острая боль от пожирающего плоть пламени, казалось, все еще преследовала его. Ли Шунь неподвижно лежал на кровати, и лишь спустя долгое время его дыхание выровнялось. Когда мысли наконец успокоились, он резко сел. С серьезным выражением лица он негромко, но отчетливо произнес: — Трижды в день я вглядываюсь в себя! С этими словами над его головой соткался призрачный полупрозрачный венец, а его грубые холщовые одежды на миг превратились в широкое просторное одеяние. События «предыдущего дня» замелькали перед его мысленным взором, словно картинки в калейдоскопе, и застыли на моменте, когда его безжалостно поглотило бушующее пламя. Как только «дневное вопрошание» завершилось, призрачный венец и роба растаяли, подобно зыбкой ряби на воде. Ли Шунь почувствовал облегчение и глубоко, протяжно выдохнул. «Мир становится все более неспокойным. К тому же уезд Лэншань расположен на самой границе, и здешний гарнизон слишком слаб. Если бы не сокровище, что оберегает меня, я бы уже давно погиб». Мысленно вздохнув, Ли Шунь произнес про себя: «Фанцунь!» Очертания комнаты перед глазами мгновенно размылись, а сознание понеслось сквозь бескрайний белый туман. Мгновение спустя он оказался в странном, уединенном пространстве. Эта область была разделена на три равные по площади зоны. В первой и второй зонах высились каменные изваяния. Однако если первая статуя была абсолютно целой, то вторая казалась разрубленной пополам — от нее уцелела лишь верхняя половина туловища. Что же касается третьей зоны... Там находился маленький человечек, точь-в-точь похожий на Ли Шуня. С отрешенным лицом, не зная усталости, он непрерывно творил технику Школы Земледельцев — «Искусство деления духа и взращивания жизни» [Фэньлин Хуашэн]. Перед ним густыми рядами росла та самая лэншаньская трава, от вкуса которой Фэн Гуань проливал горькие слезы. Здесь ее было так много — не меньше сотни стеблей! «Лэншаньская трава — уникальное растение, которое встречается только в нашем уезде. В обычных условиях она должна десять лет впитывать холодный свет луны, чтобы созрел всего один росток. Однако династия Великая Цянь использует Искусство деления духа и взращивания жизни, чтобы насильно увеличивать ее урожай». «Суть этого метода проста: забрать жизненную эссенцию живого существа ради взращивания редкого сокровища земли и неба. Растение круглосуточно питают собственной кровью и силой духа. Взрослый здоровый мужчина, отдавая все свои силы в течение года, может вырастить лишь один такой стебель». «Я, как и большинство простых людей в уезде Лэншань, — всего лишь живой расходный материал для выращивания этой травы». Тело, в котором очнулся Ли Шунь после переселения душ, изначально не принадлежало местному жителю. Прежний владелец попал под каторжную повинность и был принудительно отправлен сюда властями. Вступив на эту проклятую землю в возрасте восемнадцати лет, он больше не сделал ни шагу за ее пределы. «Искусство деления духа и взращивания жизни истощает жизненные силы с пугающей скоростью, обычные чернорабочие редко доживают до пятидесяти. Тому же Фэн Гуаню всего сорок с небольшим, а он уже весь седой и выглядит дряхлым стариком». «Я же, полагаясь на марионетку пространства Фанцунь, не только избежал угасания жизненных сил, но и сумел скопить более сотни не сданных властям стеблей лэншаньской травы». «Марионетка лишена жизни и смерти, ей не грозит истощение крови и плоти. К тому же она способна трудиться без сна и отдыха, а эффективность ее работы почти в пять раз выше, чем у обычного человека». Мысли Ли Шуня текли плавно. Он перевел взгляд со светящегося синим цветом поля лэншаньской травы на стоящую поодаль полуразрушенную статую. «Хоть это тоже марионетка Фанцунь, ухаживать за ней куда сложнее...» Повинуясь его воле, десяток стеблей травы вырвались с корнем и опустились перед расколотым каменным изваянием. Статуя была увенчана высоким венцом и облачена в длинную мантию, но черты ее лица оставались размытыми и неразличимыми. Камень выглядел так, словно подвергся разрушительному воздействию бесчисленных эпох — блеклый, мертвенно-белый, он казался настолько хрупким, что мог рассыпаться в прах от любого прикосновения. Однако стоило принесенным стеблям распасться на мириады холодных лазурных искр и окутать изваяние, как эта потрескавшаяся статуя, подобно засохшему дереву весной, начала постепенно наполняться жизненной силой. Когда сияние травы окончательно угасло, угроза полного разрушения статуи отступила, и ее состояние стабилизировалось. «Восстанавливающий эффект лэншаньской травы становится все слабее...» Ли Шунь внимательно всмотрелся в изваяние, и на душе у него потяжелело. И эта каменная фигура, и неустанно трудившийся двойник «Ли Шунь» были марионетками, захваченными этим таинственным пространством. Само же пространство, возникшее в его теле сразу после переселения душ, он назвал «Фанцунь». «Пусть это лишь крошечная обитель, скрытая в глубине души, но тайны ее безграничны». «Будь ты хоть немощным смертным, не способным удержать в руках и цыпленка, хоть великим мастером с божественными силами — стоит тебе оказаться в пространстве Фанцунь, и ты неизбежно превратишься в безмолвную марионетку...» Когда Ли Шунь впервые оказался здесь, эти полторы статуи и его собственный двойник уже находились на своих местах. Марионетка «Ли Шунь» была предельно понятна: она полностью копировала его собственное тело в момент переселения. Что же касается остальных полутора статуй... Ли Шунь до сих пор не разгадал их истинного происхождения. Вначале обе фигуры были покрыты густой сетью трещин и находились на грани полного разрушения. Но однажды из любопытства Ли Шунь попробовал пересадить лэншаньскую траву в область, где они стояли. Поглотив силу травы, поврежденное наполовину изваяние неожиданно показало признаки восстановления — трещины на нем начали затягиваться. Впоследствии, благодаря постоянной подпитке лэншаньской травой, состояние расколотой статуи окончательно укрепилось. Тогда же пробудилась и скрытая в ней божественная способность — «Трижды испытанное тело» [Саньсиншэнь]. «Трижды в день я вопрошаю себя. Как и следует из названия, при активации этой техники время текущего дня можно повернуть вспять до трех раз. Что бы ни случилось во время первых двух попыток, все останется лишь иллюзией. И только в третий, последний раз происходящее обретет незыблемую реальность». «Ее можно задействовать как сознательно, так и пассивно — если я внезапно погибну, статуя сработает сама». «Именно благодаря защите этой способности мне, простому смертному, до сих пор удавалось выживать в этом суровом мире». «Однако после каждого использования статуя получает повреждения от отдачи, и требуется не меньше десятка стеблей лэншаньской травы, чтобы хоть как-то вернуть ее в прежний вид. Причем восстанавливающий эффект со временем угасает...» «Плата слишком высока. Без крайней необходимости я стараюсь не прибегать к этой силе». «Но перед лицом сегодняшней внезапной беды у меня просто не оставалось выбора». «Жаль. Если бы удалось пробудить и вторую, целую статую...» «Даже половина изваяния обладает столь могущественной силой обращения времени вспять. Трудно представить, какими возможностями наделена целая фигура». Ли Шунь замер в восхищении, невольно переведя взгляд на вторую, недвижимо стоявшую в отдалении фигуру. Вся поверхность этой статуи была покрыта густой паутиной тонких трещин — следами невероятно тяжелых повреждений прошлого. Более того, она никак не реагировала на обычную лэншаньскую траву, продолжая пребывать в глубоком сне. «Возможно, для ее пробуждения требуются куда более редкие и ценные духовные сокровища». Ли Шунь покачал головой, возвращаясь мыслями к событиям, произошедшим «вчера». «Уцелевшие из царства Сян внезапно напали на уездную управу...» «На самом деле сохранить жизнь было не так уж трудно. Достаточно было просто отсидеться в подземном убежище и терпеливо дождаться, пока эти опасные гости покинут уезд. Мы ведь выдали себя только потому, что я подтолкнул Фэн Гуаня использовать технику разведки». «Но... каждое использование возврата времени обходится мне невероятно дорого. Если я буду только прятаться и не воспользуюсь шансом извлечь выгоду из этого уникального сброса времени, то просто впустую потрачу драгоценную возможность!» Сознание его, подобно отливу, покинуло пространство Фанцунь. Ли Шунь медленно открыл глаза и при тусклом свете ночи оглядел свое настоящее тело. «Пусть все эти годы я перекладывал тяготы каторжного труда на плечи марионетки и избежал истощения жизненных сил, обычная человеческая плоть не способна противостоять течению времени». «Прежний Ли Шунь в возрасте восемнадцати лет покинул родные края ради этой службы. Он провел одиннадцать лет в уезде Лэншань в полузабытьи, пока его место не занял я. И я провел в этой невидимой клетке долгих двадцать шесть лет!» «Если говорить объективно, условия каторги в Великой Цянь терпимы. Мы можем свободно передвигаться по городу и даже получать небольшое ежемесячное жалованье. От нас требуется лишь сдавать по одной лэншаньской траве в год и никогда не покидать пределы уезда. При выполнении этих условий можно жить безбедно, а излишки травы оставлять себе — либо употреблять для укрепления здоровья, либо обменивать». «Поэтому большинство рабочих уже давно смирились со своей долей и привыкли к такой жизни». «Однако...» «Сейчас мне уже пятьдесят четыре года. На фоне остальных каторжан, чей средний возраст редко превышает сорок лет, я начинаю выглядеть слишком приметно». «Если пройдет еще несколько лет, кто-нибудь обязательно обратит на это внимание». «И главное... я не согласен мириться с этим!» В густой темноте ночи в глазах Ли Шуня на миг вспыхнул странный, горячий блеск: «В Великой Цянь определенно существуют методы омоложения и продления жизни, просто они недоступны обычным каторжным рабочим». «Таинственное пространство Фанцунь в моем теле обладает невероятными свойствами, но оно не способно остановить естественное увядание моей плоти». «Законы Великой Цянь суровы, а кастовые барьеры непреодолимы. Для каторжанина изменить свою судьбу обычными путями практически невозможно». «Но сейчас, когда в Поднебесной начинают вспыхивать волнения, для меня открывается редкий шанс». «Богатство и власть сопутствуют тем, кто готов рисковать!» «Владея пространством Фанцунь, я не должен и не стану проводить остаток дней в безвестности в этом глухом уезде Лэншань!» Сейчас в пространстве Фанцунь было открыто всего три участка земли, однако сквозь клубящийся по краям густой белый туман смутно угадывались очертания еще более обширных неисследованных зон. У него было предчувствие: если удастся расширить границы и открыть новые области, он сможет подчинять себе все больше и больше марионеток. «Обрести путь бессмертия, расширить земли Фанцунь, подчинить героев Поднебесной...» В душе Ли Шуня, который больше двадцати лет безропотно скрывался на самом дне империи Великая Цянь, пламя амбиций разгорелось с непреодолимой силой, и сдержать его теперь было невозможно. ---------- О былых пожалованиях титулов Проведя всю ночь в глубокой медитации, Ли Шунь толкнул дверь и вышел наружу, как только на горизонте забрезжил первый рассвет. Шагая в лучах раннего утреннего солнца, он привычной дорогой свернул к неприметной тесной книжной лавке, затерянной в улочках уезда Лэншань. Хозяином лавки был миловидный юноша лет восемнадцати-девятнадцати. Однако в его глазах, спокойных, словно древний колодец, время от времени проскальзывала глубокая мудрость, совершенно не соответствовавшая столь юному возрасту. — Калека, опять пришел? Какую книгу ищешь на этот раз? — хозяин ничуть не удивился раннему визиту Ли Шуня, его тон звучал по-дружески тепло. Взмахом широкого рукава он заставил входную дверь захлопнуться саму по себе. И без того темная лавка мгновенно погрузилась во мрак. — «Императорские хроники», — вполголоса, кратко произнес Ли Шунь. Хозяин лавки тихо рассмеялся: — Так и думал. Давно приготовил ее для тебя. Уговор прежний, цена не меняется! С этими словами он ловким движением пальцев достал из рукава пожелтевшую страницу и положил ее лицевой стороной вниз на потрепанный деревянный стол. Текст лежал скрытым от глаз, но Ли Шуню и не нужно было смотреть на него, чтобы знать содержание. Это был тот самый отрывок, который он читал в уничтоженном пламенем «вчерашнем дне» — хроника тайной борьбы левого и правого канцлеров Великой Цянь и их дерзкого вмешательства в смену времен суток. — Замени, — спокойно произнес Ли Шунь, слегка опустив веки. Юноша на мгновение опешил, а затем покачал головой и усмехнулся: — Надо же, начал выбирать. Ладно, бери сам. Щелчком пальцев он заставил полтора десятка страниц разного оттенка взлететь, словно лепестки на ветру, и аккуратно выстроиться на столе. Ли Шунь быстро окинул их взглядом, наугад вытянул один лист и спрятал на груди. Затем он залез за пазуху и бережно извлек сверток из серой ткани. Развернув его слой за слоем, он явил миру стебель лэншаньской травы, мерцающий мягким синим светом. Сымитировав глубокое сожаление, он с величайшей осторожностью отщипнул три прозрачных листочка и положил их на стол. — Три листа? — в глазах лавочника промелькнуло удивление. — Разве мы не договаривались: один лист травы за одну страницу книги? — Тем не менее, его руки двигались молниеносно: легким взмахом рукава он мгновенно смел три светящихся лазурью листика. — Два лишних листа — плата за сведения о «Лэншаньском сосуде». — Лэншаньский сосуд?! — Ленивое выражение мгновенно сошло с лица юноши. Его взгляд, острый, словно клинок, устремился на Ли Шуня. — Неужели тебе удалось вырастить его? Ли Шунь на самом деле понятия не имел, что это такое, но по бурной реакции собеседника сразу понял: эта вещь напрямую связана с лэншаньской травой. Не меняясь в лице, он покачал головой: — Если бы все было так просто. Я впустую промучился полжизни, прежде чем нащупал хоть какую-то зацепку. Просто хочу сделать последнюю ставку, пока мои старые кости окончательно не сгнили. Но я слишком мало знаю о природе Лэншаньского сосуда, потому и пришел к тебе за ответами. Эти слова были полуправдой, сказанной без единой запинки. Хозяин лавки действительно ничего не заподозрил. В его глазах для простого каторжанина было чудом сдавать ежегодный налог вовремя, а этот калека умудрялся из года в год приносить излишки для обмена, что доказывало его незаурядный талант в растениеводстве. То, что в нем взыграли амбиции и он захотел подняться выше, выглядело вполне естественно. Юноша задумчиво постучал указательным пальцем по деревянному столу, взвесил все за и против и наконец кивнул: — Хорошо. Но у меня есть одно условие. — Слушаю. — Если в один прекрасный день тебе действительно улыбнется удача... я хочу, чтобы ты переписал и отдал мне свои записи о методе выращивания. — И это все? — Ли Шунь слегка приподнял бровь. Юноша загадочно улыбнулся и кивнул. — Идет, — без колебаний согласился Ли Шунь. — Лэншаньский сосуд... — Хозяин лавки прищурился, его палец вновь забарабанил по столу. Тук! Тук! Тук! Под этот ритмичный стук в глубине темного магазина одна за другой начали вспыхивать золотые искры. Сотни мерцающих призрачных иероглифов, подобно мотылькам, летящим на огонь, стремительно вырвались из теней. В мгновение ока они выстроились в воздухе, образовав сияющий длинный текст. Юноша небрежно бросил чистый лист бумаги. Золотые знаки тут же, словно ласточки, возвращающиеся в гнездо, впитались в бумагу, оставляя свежие чернильные отпечатки. — Благодарю, — Ли Шунь принял лист и, даже не взглянув, сложил его и убрал в карман. Развернувшись, чтобы уйти, он на секунду замер у порога и обернулся: — К слову, мы так давно знакомы, но я до сих пор не знаю твоего имени. Юноша ответил не сразу. Он вновь внимательно, оценивающе оглядел Ли Шуня с ног до головы и лишь спустя мгновение негромко произнес: — Чжоу Сюньчжэнь. Ли Шунь вежливо сложил руки в приветствии и шагнул за дверь. Уходя, он краем глаза заметил вывеску над входом в лавку, на которой красовались четыре крупных иероглифа: «Книжный дом Цзися». Затерявшись в утренней толпе бурлящего рынка, Ли Шунь шел не спеша, будто праздно прогуливаясь, однако его сознание уже погрузилось в пространство Фанцунь, чтобы изучить две бумаги, полученные от Чжоу Сюньчжэня. Благодаря строкам, запечатленным на листах, он наконец понял, что представляет собой этот загадочный «Лэншаньский сосуд». «Король среди лэншаньских трав — это и есть Лэншаньский сосуд. В процессе роста обычная лэншаньская трава с определенной долей вероятности может переродиться и возвыситься до этого ранга. Но шанс невероятно мал: за пятьсот семьдесят два года существования династии Великая Цянь во всем уезде Лэншань было найдено лишь три таких растения». «Хотя чиновники давно освоили секретный метод массового выращивания лэншаньской травы, они до сих пор бессильны перед культивацией Лэншаньского сосуда. Поэтому ценность этих двух вещей различается как небо и земля». «В триста тридцать третьем году Нового календаря одному из каторжан уезда Лэншань по счастливой случайности удалось вырастить Лэншаньский сосуд. Императорский двор пришел в такой восторг, что наградил его, повысив сразу на четыре ранга. Из нищего простолюдина он мгновенно превратился в обладателя четвертого благородного титула — „Бугэн“, навсегда освободившись от каторжного труда...» Лицо Ли Шуня оставалось спокойным, но в его душе уже зарождалось волнение. «Похоже, в этом году в уезде Лэншань созрел четвертый в истории Лэншаньский сосуд. Именно это сокровище и привлекло уцелевших из царства Сян». Подавив бурю мыслей, он перевел взгляд на вторую страницу. Там содержался лишь короткий абзац: «Император пожелал прибрать к рукам все богатства четырех морей и повелел министру финансов Гуншу Юаню пересмотреть денежную систему. Юань подал прошение, гласившее: „Прежде страны были раздроблены, монеты отличались пестротой и разным весом, из-за чего торговцы предавались обману. Ныне же Поднебесная едина, и надлежит упорядочить основы. Прошу Ваше Величество упразднить все прежние деньги и отчеканить единую новую монету, назвав ее „Юань“. „Юань“ означает начало, велик исток Цянь, дающий жизнь всему сущему. Использование этой монеты в торговле укрепит величие единства империи“. Император пришел в восторг и одобрил прошение. С тех пор все золото, серебро, жемчуг и нефрит Поднебесной были изъяты в казну и укрыты в глубоких кладовых дворца. На рынках осталась лишь монета „Юань“, а настоящее золото и серебро полностью исчезли из мира». «Вот оно как», — мысленно вздохнул Ли Шунь. Прожив в этом мире двадцать шесть лет, он уже перестал удивляться многочисленным странностям великой империи. Его больше не поражали ни двадцатичетырехчасовой день, ни искусственно задерживаемый до одиннадцати часов вечера закат, ни государственная валюта под названием «Юань». Поначалу Ли Шунь даже подозревал, что восседающий на престоле император Цянь — такой же «попаданец», как и он сам. Но приобретая за огромные деньги разрозненные фрагменты «Императорских хроник» в лавке Чжоу Сюньчжэня, он постепенно, сквозь щели в официальной истории, разглядел истинное прошлое этой гигантской империи и полностью отверг свои догадки. «Завтра, после перезапуска дня, я смогу выменять другую страницу». «Жаль только, что в этой глуши уезда Лэншань страниц „Императорских хроник“, которые я еще не читал, осталось совсем мало». «Императорские хроники» были монументальным трудом, написанным придворным историком Тайши Гуном и запечатлевшим все вехи становления Великой Цянь. По слухам, историк с детства дружил с императором Цянь. Поэтому он осмеливался записывать то, о чем другие боялись даже шептаться, и давал оценки поступкам правителей, которые повергли бы в ужас обычных людей. К сожалению, в четыреста пятьдесят четвертом году Нового календаря Тайши Гун скончался от старости. С тех пор во всей империи не осталось никого, кто осмелился бы или мог продолжить этот великий труд. «Императорские хроники» остались лебединой песней исторической хроники. Оригинал рукописи был навечно заперт в императорском дворце, а в народе ходили лишь редкие переписанные отрывки. «Многие из тех, кто упомянут в книге, живы до сих пор и обладают колоссальной властью. Эти высокопоставленные чиновники, естественно, не хотят, чтобы тайны их молодости стали достоянием общественности. Поэтому, хоть „Императорские хроники“ формально и не запрещены законом, открыто распространять её никто не решается. Если бы я не расплачивался ценными листьями лэншаньской травы, Чжоу Сюньчжэнь ни за что не показал бы мне её». ... Размышляя об этом, Ли Шунь, прихрамывая, но не сбавляя шагу, вскоре добрался до рынка Лэншаня. Скрывая свои намерения, он переходил от одной лавки к другой, покупая в разных местах по несколько штук так называемых «монет тени». В общей сложности он приобрел девяносто монет. Это обошлось ему более чем в двадцать тысяч юаней. Хотя Ли Шунь числился каторжанином, он получал небольшое жалованье — три тысячи юаней в месяц. Поскольку в уезде Лэншань у него почти не было расходов, кроме еды и питья, за долгие годы он сумел скопить приличное состояние. Такую сумму он мог себе позволить. Каждая монета тени состояла из двух половин: «материнской» и «дочерней». После активации они могли непрерывно работать в течение семи дней. Материнская монета, подобно водному зеркалу, отражала все, что происводило вокруг дочерней половины. Изначально эта вещь была создана Школой Военных теоретиков как эффективный инструмент шпионажа. После того как империя объединилась и войны прекратились, эти военные приспособления постепенно перекочевали в гражданский обиход, став обычным средством связи для простых людей. Вернувшись в свою деревянную хижину с монетами, Ли Шунь провел необходимые приготовления и позвал соседа. — Калека, звал меня? Что-то случилось? — спросил вошедший Фэн Гуань. Ли Шунь широким жестом высыпал на грубый деревянный стол все девяносто тускло поблескивающих монет тени: — Старина Фэн, мне нужна твоя помощь. По мере того как Ли Шунь тихим голосом излагал свой план, мутные глаза Фэн Гуаня округлялись все сильнее, а лицо исказилось от глубокого ужаса. Он, точно напуганная птица, воровато оглянулся на дверь и прошептал дрожащим от страха голосом: — Калека, ты с ума сошел? Раскидать эти штуки по всему уезду... Если власти узнают, нам обоим не сносить головы! Ли Шунь холодно прервал его. Устремив на старика пронзительный взгляд, он веско спросил: — Старина Фэн, посмотри на себя. Как думаешь, сколько лет тебе еще осталось? Фэн Гуань осекся и застыл на месте. Ли Шунь услужливо протянул ему заранее приготовленное зеркало. Старик невольно взглянул на свое отражение. Глубокие морщины, изрезавшие лицо вдоль и поперек, редкие, похожие на сухую траву седые волосы. Это серое, дряхлое лицо не имело ничего общего с тем молодым человеком, которого он помнил. Фэн Гуань, который за долгие годы каторжной жизни в этом аду ни разу не смотрелся в зеркало, боясь взглянуть правде в глаза, полностью оцепенел. В комнате воцарилась гробовая тишина. Спустя долгое время старик дрожащей рукой коснулся лица, и из его затуманенных глаз покатились слезы отчаяния: — Я... я и не знал, что стал настолько старым. Ли Шунь медленно подошел к нему, уверенно и крепко положил руку на сгорбленное плечо соседа и негромко произнес прямо ему на ухо: — Прямо сейчас перед тобой лежит единственный шанс изменить свою судьбу. ---------- Мошка взмывает навстречу ветру Без лишних трудностей Ли Шуню удалось убедить Фэн Гуаня. Ли Шунь нисколько не опасался того, что Фэн Гуань выдаст его властям или предаст. Во-первых, он владел такой невероятной картой, как способность «Трижды в день я вглядываюсь в себя», поэтому все сегодняшние планы в случае неудачи остались бы лишь иллюзией, подобной отражению луны в воде или цветку в зеркале. Во-вторых, проползав в грязи уезда Лэншань плечом к плечу большую часть жизни, он знал характер Фэн Гуаня как свои пять пальцев. Этот человек хоть и был труслив, нерешителен и легко поддавался чужому влиянию, к друзьям он относился со слепой и простодушной преданностью. Фэн Гуань рано лишился родителей, остался круглым сиротой и в молодости перебивался случайными заработками, овладев базовыми приемами Школы рассказчиков, пока его не забрали на каторгу в этот уезд Лэншань, где он и провел всю свою жизнь. …… На самом деле в прошлых циклах самоанализа Ли Шунь уже подвергал Фэн Гуаня самым суровым и жестоким проверкам. Практика показала, что, по крайней мере в их нынешнем положении, на Фэн Гуаня можно было положиться. И причина, по которой он доверил Фэн Гуаню спрятать монеты тени, крылась лишь в том, что Ли Шунь был калекой, и ходить ему давалось с большим трудом. Фэн Гуань действительно оправдал его доверие. К полудню он прибежал обратно, тяжело отдуваясь. Вопреки обыкновению, на его старом лице не было панического страха поимки, напротив, в его глазах горел лихорадочный, болезненный восторг. — Калека, я спрятал все монеты тени по тем точкам, что ты указал, и активировал их одну за другой! Это было невероятно захватывающе, всю дорогу я безумно боялся, что меня поймают... Ли Шунь промолчал, не став развивать тему. Он мысленно подсчитывал время, понимая, что момент нападения уцелевших из царства Сян стремительно приближается. Он схватил Фэн Гуаня за плечо и решительно увлек в темное подземное укрытие. Как только лаз был наглухо заперт, Ли Шунь быстрыми движениями пальцев активировал все девяносто материнских монет тени. В тот же миг в воздухе одна за другой вспыхнули полупрозрачные проекции, напоминающие водяные зеркала. Они не могли охватить весь уезд Лэншань без слепых зон, но его центральная часть предстала перед ними как на ладони. Ли Шунь впился взглядом в светящиеся экраны, терпеливо ожидая начала. Около трех часов дня воздух над городом содрогнулся. Огромная черная тень, подобно падающей звезде, стремительно пронеслась по небу и резко замерла прямо над уездной управой, высокомерно зависнув в воздухе. Столь дерзкий вызов немедленно привлек внимание дежуривших у ворот стражников. Но не успели они обнажить мечи и издать грозный окрик, как за спиной пришельца без всякого предупреждения соткался исполинский, окутанный зловещей аурой силуэт восьмирукого демонического божества! Чудовищное давление обрушилось вниз сокрушительной лавиной. Стражники не успели издать даже слабого стона, как их тела безвольно повалились на землю, лишенные возможности оказать хоть какое-то сопротивление. Резкий, надрывный звон набатного колокола мгновенно огласил уездную управу, и плотный землисто-желтый защитный купол взмыл в воздух, укрывая здания. В то же мгновение Чернодоспешные всадники, заметившие неладное, со всех сторон поспешили на выручку. Всё шло в точности по тому сценарию, который Ли Шунь уже пережил вчера. — Мя... мятежники действительно напали! Как ты смог узнать об этом заранее?! — в земляном укрытии голос Фэн Гуаня мелко задрожал от невыносимого потрясения. Теперь он безоговорочно верил каждому слову Ли Шуня. Ли Шунь пропустил его слова мимо ушей, продолжая неотрывно смотреть на светящиеся экраны. Всё шло по заранее написанному сценарию: восьмирукий демон крушил Чернодоспешную конницу как глиняные игрушки. Под воздействием неистового пламени золотой купол защиты над управой на глазах тускнел и покрывался глубокими трещинами. Бум! От оглушительного взрыва экраны монет тени бешено замерцали, и часть проекций мгновенно погасла, погрузившись во тьму. — Уничтожим Цянь, возродим Сян! Сегодня тот самый день! Яростный рев предводителя мятежников Сян без труда раскатился над крышами уезда Лэншань. В ту же секунду из разных концов города один за другим начали раздаваться исступленные голоса поддержки. Уцелевшие проекции монет тени успели запечатлеть несколько лиц мятежников, прятавшихся среди горожан. Ли Шунь прищурился, стараясь навечно запечатлеть эти лица в своей памяти. «А ведь среди них действительно оказались знакомые лица». «Я думал, что они, как и я, — простые каторжане, волочащие жалкое существование, а они оказались затаившимися шпионами павшего царства Сян». Пока Ли Шунь анализировал увиденное, Фэн Гуань почувствовал, как его сердце уходит в пятки. Прежний лихорадочный восторг бесследно испарился, уступив место леденящему ужасу. Он и помыслить не мог, что эти мятежники окажутся настолько свирепыми, что смогут с легкостью сокрушить барьер уездной управы! Ли Шунь прекрасно знал его характер и, заметив, что старик готов попятиться назад, сурово прикрикнул: — Старина Фэн, твой черед! Видя, что Фэн Гуань колеблется и дрожит от страха, Ли Шунь ледяным тоном добавил: — Стрела пущена, пути назад нет... Фэн Гуань содрогнулся всем телом, обреченно стиснул зубы и нехотя кивнул. В этот раз носителем для его разума должна была послужить не муха, а крошечная мошка, которую Ли Шунь заранее поймал для этой цели. Эти мошки водились в уезде Лэншань в огромном количестве. Будучи размером с пылинку, они летали повсюду и не привлекали к себе внимания. Затеряться в тучах пыли и гари на поле боя для такой крохи было проще простого. Фэн Гуань вовсе не был окончательно лишенным мужества трусом. Поняв, что отступать некуда, он отбросил колебания. Он вырвал с корнем один из стеблей лэншаньской травы, не глядя запихнул его в рот и, превозмогая жуткую горечь и страх, проглотил его. Сразу после этого его пальцы сложились в священный жест, и он прошептал: — Внимая ветру, ловя тени... В то же мгновение мутные зрачки Фэн Гуаня исчезли, сменившись пугающей белизной глазных белков, а его собственная Ци стала слабой и нестабильной. Крошечная мошка на его пальце покачнулась и взлетела в воздух. И в этот самый миг... — Деление духа и взращивание жизни, — негромко произнес Ли Шунь. Полжизни кропотливого труда, подкрепленные двадцатью шестью годами непрерывной практики его марионетки в пространстве Фанцунь, позволили Ли Шуню овладеть этим искусством на уровне величайшего мастера. Во всей империи Великая Цянь вряд ли нашелся бы человек, способный сравниться с ним в этой технике. В миг сотворения заклинания Ли Шунь почувствовал, как от его души оторвался весомый кусок изначальной крови и эссенции, и к его сердцу подкатила дикая слабость. Но в отличие от его собственного ослабленного состояния, парящая в воздухе мошка мгновенно выровняла полет. Было заметно, что её тельце стало прочнее и сильнее. Одновременно с этим между Ли Шунем и мошкой соткалась таинственная ментальная связь. — Лети. Повинуясь тихому приказу Ли Шуня, Фэн Гуань, словно марионетка на ниточках, направил мошку сквозь узкие щели подземного лаза наружу, ведя её прямиком к разрушенной управе. Благодаря ментальной связи изначальной крови, всё, что видела мошка, мгновенно отражалось в сознании самого Ли Шуня. Разумеется, Фэн Гуань заслуживал доверия. Но когда на кону стояло такое сокровище, как Лэншаньский сосуд, Ли Шунь предпочитал верить только собственным глазам! Мошка стремительно летела сквозь гарь и порывы ветра, быстро приближаясь к руинам уездной управы. Она не стала подлетать слишком близко, а незаметно примкнула к рою диких мошек, кружащих над пепелищем. Пользуясь этим прикрытием, она сверху наблюдала за ходом поисков. К этому моменту всё сопротивление в уездной управе было полностью подавлено. Несколько десятков мятежников царства Сян прочесывали руины, лихорадочно пытаясь отыскать следы Лэншаньского сосуда. А их предводитель, огромный великан, неподвижно парил высоко в воздухе, холодным взором контролируя ситуацию. Помня о строгом наказе Ли Шуня, Фэн Гуань не смел даже мельком взглянуть на парящего в небе вожака. Мошка лишь хаотично кружила в составе роя, полностью сосредоточив свое внимание на действиях копателей внизу. Прошло несколько часов. Мятежники перерыли всю управу вдоль и поперек, но так ничего и не нашли. Делать было нечего, и им пришлось расширить радиус поисков за пределы управы. Наконец, когда солнце начало клониться к закату, окрасив небо в багровые тона, издалека донесся взволнованный крик: — Цзинь! Нашел! Мятежники со всех сторон мгновенно бросились к источнику шума. «Какая нелепость. Настолько ценную вещь уездный судья хранил вовсе не в управе, а в доме своей наложницы...» Этот абсурдный исход явно озадачил вожака, которого звали Цзинь. Он взмахнул рукой, и тонкая струйка алого пламени в мгновение ока обратила дрожащую от страха женщину в горстку пепла. — Великая Цянь падет! Стоявшие вокруг мятежники воодушевились и дружно закричали: — Великая Цянь падет! — Хм? Посреди ликующих криков лицо Цзиня внезапно изменилось, словно он почувствовал неладное. Он резко обернулся и сделал хватательное движение пальцами в сторону воздуха. В тот же миг одна из мошек, хаотично летавшая в составе роя, помимо воли влетела прямо в его ладонь. — Забавно... Он легким движением пальцев раздавил мошку и устремил свой острый, как у ястреба, взгляд сквозь сумерки прямо на усадьбу Ли Шуня. В следующий миг его тело обратилось в луч света и исчезло. Одновременно с этим... ...потолок подземного укрытия, где прятались Ли Шунь и Фэн Гуань, с громким грохотом был вырван с корнем. — Жалкие крысы, прячущиеся во тьме, — холодно процедил Цзинь, паря над ними подобно грозному демону. Под тяжелым ментальным давлением его восьмирукого демонического божества Фэн Гуань мгновенно лишился сил и оцепенел, потеряв возможность говорить. Однако Ли Шунь, который уже переживал смерть вчера, благодаря накопленному опыту смог преодолеть этот парализующий страх и заставил свое горло издать звук. He поднял голову навстречу смертоносному взгляду великана и с издевкой произнес: — Разве ты сам не являешься жалкой крысой, прячущейся во тьме? Цзинь на мгновение опешил. Но затем его глаза сузились, а голос стал холодным, как лед: — Слушай внимательно: тот, кто лишит тебя жизни, — Сюн Цзинь, прямой наследник престола Великого Сян и единственный уцелевший царский потомок! С этими словами он обрушил вниз яростное багровое пламя, полностью поглотившее Ли Шуня. ---------- Низведение образа в мир смертных Третий самоанализ. Снова очнувшись от пронзительной боли сгорающего заживо тела, Ли Шунь тяжело задышал. Он привычно завершил ритуал «Трижды в день я вглядываюсь в себя», после чего поспешил успокоиться и приступил к окончательному планированию. «В отличие от первых двух иллюзорных попыток, всё, что произойдет в этот раз, станет незыблемой реальностью, изменить которую будет невозможно. Если я погибну сейчас... неизвестно, к чему это приведет. Нужно действовать предельно осторожно!» «К счастью, предыдущий самоанализ принес немало ценных сведений. Я не только выяснил, где именно спрятан Лэншаньский сосуд, но и разузнал все о предводителе мятежников». «Прямой наследник престола Великого Сян, законный потомок рода Сюн... Сюн Цзинь». Перед его глазами все еще стояло бушующее пламя, а высокомерный и холодный взгляд лидера уцелевших из царства Сян будто пронзал его сквозь время и пространство. Ли Шунь холодно усмехнулся. «Когда-то император Великой Цянь сокрушил семь царств и объединил Поднебесную. Судьбы поверженных царских родов сложились по-разному. Одни покорно склонили головы, присягнули на верность и вошли в число высшей знати; другие бились до последнего вздоха и лишились всего своего рода; третьи сменили имена и бесследно исчезли». «Императорский род Великого Сян относился к тем, кого по указу надлежало истребить до последнего колена. Ходили слухи, будто малая часть их крови все же уцелела и влачит жалкое существование в безвестности, но доказательств этому не было. Кто бы мог подумать, что сегодня я встречу их потомка!» «Интересно... какую награду можно получить за поимку или убийство прямого наследника престола Великого Сян?» Конечно, эта мысль промелькнула в его голове лишь на мгновение. Сила Сюн Цзиня была поистине чудовищной. Элитная Чернодоспешная армия уезда рассыпалась перед ним, словно карточный домик. Обычный смертный вроде Ли Шуня сейчас не мог даже помыслить о противостоянии такому врагу. «Но если бы он не обладал столь невероятным могуществом, мне было бы куда труднее заполучить этот Лэншаньский сосуд!» В тишине холодной ночи Ли Шунь в последний раз проанализировал цепочку предстоящих событий. «Доставать каштаны из огня — предприятие крайне опасное». «Но время не ждет!» Ли Шунь долго мерил шагами тесную комнату и, наконец, в его глазах вспыхнула решимость. «Сегодня второе число второго месяца, пятьсот seventy-two год Нового календаря Великой Цянь». «Уцелевшие из царства Сян как-то прознали о появлении Лэншаньского сосуда и под предводительством Сюн Цзиня нанесли сокрушительный удар по уездной управе. Оставшийся без защиты Лэншань был залит кровью, а драгоценный сосуд похищен». «Таков изначальный ход истории». «Перед лицом этой катастрофы я, ничтожный каторжанин на самом дне империи Великая Цянь, действительно подобен соринке. Любая случайная искра от этой бури сотрет меня в порошок». «Но...» «Владея знанием о будущем, даже ничтожная песчинка способна повелевать ветрами и призывать дожди!» Когда первые рассветные лучи прогнали ночную тьму, Ли Шунь, прихрамывая, вновь переступил порог полумрака Книжного дома Цзися. В этот раз он не проронил ни слова о Лэншаньском сосуде и ничем не выдал, что знает настоящее имя хозяина лавки. Ли Шунь действовал строго по заведенному порядку и обменял лист лэншаньской травы на новую страницу из «Императорских хроник». «Когда Цзян Тайа впервые прибыл в Священную столицу, он был одет в лохмотья, а на ногах его были лишь соломенные сандалии. Он был исхудалым, как высохшая ветвь, с потемневшим от загара лицом, отчего походил на грубого чернорабочего. В те времена столица процветала, и отпрыски знатных родов, облаченные в парчу, разъезжали в богатых повозках. Увидев убогий вид Цзян Тайа, они прикрывали рты от смеха, а иные открыто указывали на него пальцами и глумились: „Что это за сухая коряга посреди Священной столицы?“» «Цзян Тайа выслушал это, не изменившись в лице: „Прежде чем взлететь на юг, великий Рух затаивается в сорной траве. Скрытый дракон, еще не явивший свое величие, часто ютится в грязи среди червей. Пусть ныне мое положение ничтожно, но я подобен легендарному мечу Тайа, погребенному под песком, спящему грому в глубоком ущелье или пламени великого пожара, скрытому под холодным пеплом. Божественные вещи таят свое сияние и не ищут дешевой славы; мудрый купец прячет богатство в глубине лавки и презирает пустое величие. Вы же видите лишь внешнюю оболочку и не способны измерить глубину бездны. Впрочем, таков удел толпы, к чему мне винить вас?“ Сказав это, он гордо поклонился и удалился, оставив именитых вельмож в оцепенении и немом изумлении». ... То ли по воле случая, то ли из-за невидимого сплетения судеб, история о первом появлении правого канцлера Великой Цянь на удивление точно совпала с нынешним душевным настроем Ли Шуня. Он мысленно перечитал эти строки несколько раз, и его глаза лихорадочно блеснули: «Нынешний правый канцлер когда-то тоже выглядел как нищий каторжник. Так почему бы и мне, Ли Шуню, не вершить великие дела!» Спрятав бумагу, он вернулся в хижину и разбудил все еще дремавшего Фэн Гуаня. — Калека, что за спешка спозаранку? — пробормотал старик, протирая заспанные глаза. Ли Шунь проигнорировал его ворчание и, пристально глядя на соседа, спросил: — Старина Фэн, знаешь ли ты... какую награду обещают власти за донос на заговорщиков? — Заговорщиков? — Фэн Гуань зевнул. — Каких еще заговорщиков? Если это обычные мелкие воришки, большой награды за них не дадут. — Мятежники. Это короткое слово подействовало на Фэн Гуаня как ушат ледяной воды. Старик вздрогнул и мгновенно протрезвел от сна. Он испуганно сглотнул и затравленно огляделся по сторонам: — Калека, не пугай меня с утра пораньше! Посреди бела дня, под ясным небом — откуда в нашей глуши взяться мятежникам?! — А ты вспомни Лян Чжоу. Тебе не казалось, что в его поведении в последнее время было слишком много странностей? — вкрадчиво продолжил Ли Шунь. — Лян Чжоу? — Фэн Гуань наморщил лоб, пытаясь вспомнить соседа. Этот Лян Чжоу был одним из многих каторжников в уезде и особо близко ни с кем из старожилов не общался. — Знаешь, если бы ты не упомянул... — в мутных глазах Фэн Гуаня зародилось подозрение, — этот парень действительно ведет себя как-то мутно! — Вечно околачивается повсюду, вынюхивает что-то, расспрашивает. И сколько он тут торчит, я ни разу не слышал, чтобы он хоть словом пожаловался на тяготы каторги! Такова человеческая природа: стоит указать на мишень, и человек сам начнет выискивать зацепки там, где их нет. Даже если Лян Чжоу ни в чем не провинился, сквозь призму подозрений каждое его действие казалось зловещим. По спине Фэн Гуаня пробежал холодок: — Может... доложим властям? — Глупец! — резко оборвал его Ли Шунь. — Вора ловят с поличным, а заговорщиков — на месте преступления. У нас нет ни одной вещественной улики. Если мы просто придем к надзирателям, нас самих могут запереть за ложный донос! — Тогда... тогда ну его, — Фэн Гуань тут же сжался, его мимолетная жадность улетучилась, и он снова пошел на попятную. — Ты ведь владеешь техниками Школы рассказчиков? Отправь мошку проследить за ним втайне. Если удастся раздобыть настоящие доказательства... — Ли Шунь понизил голос, и в его тоне зазвучали нотки искушения: — ...нас двоих ждет невероятное богатство и свобода! — Ладно... Была не была! — Фэн Гуань колебался какое-то время, но желание избавиться от каторжной лямки перевесило страх, и он решительно кивнул. Спустя мгновение незаметная мошка взлетела в воздух и бесшумно направилась к жилищу Лян Чжоу. Ли Шунь терпеливо ждал. Примерно через полтора часа Фэн Гуань распахнул глаза. На его лице отразилась дикая смесь ужаса и лихорадочного восторга: — Калека, ты оказался прав! Этот ублюдок Лян Чжоу действительно что-то замышляет! — Как только моя мошка влетела в его лачугу, я увидел, что он сам не свой — мечется из угла в угол, то и дело выглядывает на улицу, словно ждет кого-то. Вскоре к нему крадучись проскользнул Сунь Бо. Они сошлись голова к голове и начали шептаться. Я расслышал только обрывки фраз: «скоро начнется», «будьте готовы»... — Их точно надо брать! Даже если они не мятежники, они точно скрывают что-то темное! Фэн Гуань говорил все более возбужденно, его худое лицо покраснело от прилива крови. Он уже мысленно видел перед собой путь к спасению и щедрую награду. Ли Шунь мгновенно стал предельно серьезным: — Раз все подтвердилось, немедленно беги с доносом! Но запомни: ни в коем случае не ходи напрямую в уездную управу. Найди надзирателя Суня и передай сведения ему лично! — Понимаю! Чтобы не спугнуть шпионов среди стражи! — осенило Фэн Гуаня. Он часто закивал, подобрал полы одежды и пулей вылетел на улицу. Но у самого порога он резко затормозил и оглянулся: — Постой, калека, а как же ты? Ли Шунь горько улыбнулся и указал на свою изувеченную ногу: — Время не ждет. С моей хромотой я буду только обузой. Беги один, быстрее! — Не переживай, калека, долей от награды я тебя не обделю! — заверил старик, хлопнув себя по груди, и окончательно скрылся за дверью. Едва Фэн Гуань ушел, как беспомощность на лице Ли Шуня мгновенно сменилась ледяным хладнокровием и суровой сосредоточенностью. Его сознание, подобно падающей звезде, стремительно погрузилось в пространство Фанцунь, зависнув над марионеткой, которая без устали взращивала лэншаньскую траву. «Низведение образа...» Воля Ли Шуня безмолвным громом обрушилась на марионетку, и в мгновение ока они слились воедино. В этот же миг в реальном мире Ли Шунь распахнул глаза. Его зрачки вспыхнули ярким лазурным светом. Он резко вскинул правую руку и, направив два пальца в пустоту перед собой, громко выдохнул: — Материализация образа в мире смертных! Гудение — ! Пространство перед ним пошло кругами, словно гладь озера, в которую бросили тяжелый камень. Нечто массивное и чужеродное прорывало невидимую преграду, пробиваясь в материальный мир. Когда пространственные искажения улеглись, перед ним предстала фигура, точь-в-точь похожая на него самого! Рост, телосложение — все полностью совпадало с оригиналом. Лишь лицо и контуры тела двоились, словно подернутые легкой дымкой, колеблясь между иллюзией и реальностью. В то же время внутри пространства Фанцунь марионетка «Ли Шунь», которая годами трудилась без остановки, замерла. Она застыла, словно скованная вечным льдом, а ее очертания стали заметно бледнее и прозрачнее. В реальном мире лицо настоящего Ли Шуня приобрело восковую бледность, а по вискам крупными каплями катился холодный пот. Однако глядя на своего безупречного двойника, которого он сумел силой вытащить из пространства Фанцунь в земной мир, Ли Шунь слабо и торжествующе улыбнулся. ---------- У каждого свой верный план Пространство Фанцунь позволяло запечатывать марионеток, и те могли возвращаться в материальный мир. Однако... за это приходилось платить чудовищную цену. В этот момент Ли Шуню казалось, будто его душу грубо раскололи надвое ржавым тупым тесаком, вогнав его прямо в макушку. Одна половина осталась в собственном теле, а вторую насильно втиснули в призрачную оболочку. Его тело неудержимо сотрясала дрожь, словно в мозг вонзились тысячи стальных игл, вымоченных в яде. Необходимость разделять сознание на две части порождала страшное чувство разорванности, лишая мысли прежней ясности и заставляя их двигаться медленно, будто сквозь вязкую трясину. «Марионетка, призванная в земной мир, обладает лишь половиной той силы, что доступна ей в пространстве Фанцунь. К счастью, она лишена жизни и смерти. Даже если в материальном мире ее сотрут в порошок, это не нанесет прямого вреда ее источнику внутри пространства». «Потребуется лишь немного времени, и она сама восстановится до прежнего состояния». «Но самое главное — стоит мне только захотеть, и я смогу в любой момент вернуть ее обратно в Фанцунь...» С трудом сдерживая накатывающие приступы тошноты и головокружения, Ли Шунь заставил себя соображать. Дрожащими руками он достал стебель лэншаньской травы и торопливо разжевал его. Холодная энергия растения помогла удержать на грани распада угасающие духовные силы. В то же время он направил часть своего разума на управление марионеткой. Призванный двойник бесшумно скользнул в земляное укрытие под домом. Поначалу движения двойника были неестественными и скованными, но по мере того, как настоящее тело Ли Шуня усваивало целебную силу лэншаньской травы, движения марионетки на глазах становились плавными и неотличимыми от человеческих. Сам же Ли Шунь бессильно опустился на пол в комнате, закрыв глаза и выравнивая дыхание. Благодаря подпитке травой он постепенно начал приходить в себя. Примерно через полчаса снаружи послышались торопливые шаги. Ли Шунь резко открыл глаза. В их глубине на мгновение промелькнул острый взор. Дверь распахнулась, и на пороге появился надзиратель Сунь У, ведавший всеми чернорабочими уезда. — Надзиратель Сунь, почему вы лично явились? Разве только что... — Ли Шунь мгновенно изобразил на лице испуг и замешательство, подобающие простому каторжанину. Сунь У незаметно окинул взглядом комнату и взмахом руки прервал его расспросы: — Наш уездный судья уже осведомлен о твоем доносе. Ситуация не терпит отлагательств. Чтобы не допустить утечки сведений и не спугнуть мятежников, тебе придется немедленно пойти со мной в уездную управу. Ли Шунь побледнел как полотно: — Но... Уголки губ Сунь У дрогнули в подобии мягкой улыбки: — Не бойся. Вы донесли на заговорщиков и тем самым оказали огромную услугу всему уезду. Как только мятеж будет подавлен, вас щедро вознаградят. А сейчас судья забирает тебя лишь для вашей собственной безопасности, чтобы уберечь от мести сообщников. Ли Шунь послушно закивал, будто поверив этим сладким речам. Прихрамывая, он покорно зашагал следом за надзирателем. Вскоре после того, как они скрылись, из тени подземного укрытия медленно показался двойник Ли Шуня. Его пустые, лишенные эмоций глаза были устремлены туда, где на самом деле был спрятан Лэншаньский сосуд. ... Следуя за Сунь У через лабиринты улиц, Ли Шунь вскоре оказался в уездной управе. Его привели в тесную уединенную пристройку на переднем дворе. Расахнув дверь, он увидел изнывающего от тревоги Фэн Гуаня, который метался по комнате как тигр в клетке. — Ждите здесь. Без приказа не делать ни шагу за порог, — ледяным тоном бросил Сунь У и с грохотом захлопнул за собой тяжелую дубовую дверь. — Калека! Наконец-то ты пришел! Видишь, я не забыл про тебя, когда пришло время получать великую награду! — едва дверь закрылась, Фэн Гуань подскочил к нему и взволнованно зашептал. Однако, не заметив на лице Ли Шуня ожидаемой радости, старик опешил: — Калека, ты чего такой смурной? Ли Шунь проигнорировал его слова. Пристально глядя в окно, он вдруг спросил: — Старина Фэн, сколько сейчас времени? — Ну... должно быть, около одиннадцати часов утра. А что? — Фэн Гуань в недоумении почесал затылок. Ли Шунь промолчал, погрузившись в собственные думы. Тем временем Сунь У, надежно заперев свидетелей, не теряя ни секунды, поспешил к северо-западному крылу управы, где располагалась подземная тюрьма. Окровавленные тела Лян Чжоу и Сунь Бо висели в воздухе посреди жуткой паутины из переплетенных черно-красных нитей. Тысячи тончайших, как волосок, кровавых капилляров глубоко вонзились в их тела через важнейшие акупунктурные точки. Сквозь тусклый свет факелов было отчетливо видно, как эти багровые нити, словно живые черви, непрерывно шевелятся под их кожей, вытягивая жизненные силы. Тела пленных содрогались от конвульсий, а из их глоток под давлением пыточных нитей безвольно вырывались хриплые признания: — Приказ владыки... Нападение в три часа дня. Мы должны были... поднять бунт внутри города и содействовать изнутри... — Кто ваш владыка?! — Прямой наследник престола Великого Сян... Сюн Цзинь... Пленники пытались сопротивляться до последнего вздоха, их лица исказились от невыносимых мук. Но проросшие сквозь плоть капилляры безжалостно лишили их контроля над собственным телом, вытаскивая наружу самые сокровенные тайны. В нескольких шагах от пыточной сетки, заложив руки за спину, стояли двое главных людей уезда Лэншань: уездный судья Фан Сюнь и командующий войсками округа, воевода Чэн Ишу. Надзиратель Сунь У не стал отвлекать господ от допроса и замер у входа безмолвной тенью, почтительно склонившись в поклоне. Когда Лян Чжоу и Сунь Бо окончательно лишились сил и впали в беспамятство, судья Фан Сюнь медленно вышел на свет. Глядя на истерзанные тела, он произнес со сложной смесью чувств: — Я думал, что после ссылки в эту глушь мне уже никогда не суждено вернуться в Священную столицу. Кто бы мог подумать, что небеса сами преподнесут мне столь невероятный шанс подняться! — Наследник династии Великого Сян, надо же... — тихо пробормотал Фан Сюнь, и в его голосе прозвучала пугающая алчность. Стоило воеводе Чэн Ишу сделать шаг вперед, как он угодливо произнес: — Ваше Превосходительство рождены для великих свершений, этой варварской глуши ни за что не удержать вас. Теперь, когда заговорщики раскрыты, ваш путь к вершинам власти предопределен! Однако Фан Сюнь не потерял голову от лести. Он повернулся и с тонкой усмешкой спросил: — Ишу, знаешь ли ты, какая награда по законам нашей империи полагается за поимку живым прямого потомка павшей царской династии? Чэн Ишу затаил дыхание и, сдерживая волнение, ответил: — Согласно законам Великой Цянь, за живого принца павшей династии полагается тысяча золотых и... одиннадцатый благородный ранг — титул младшего советника (яцин). Даже рассудительный Чэн Ишу не смог сдержать волнения, и его щеки слегка покраснели, когда он произносил эти слова. — Этот титул дает право на владение тремя сотнями дворов и знаменует собой начало пути настоящего имперского дворянства. Обладатель этого ранга может не кланяться даже правителю округа, — холодным, но полным предвкушения тоном произнес Фан Сюнь. — Из двадцати благородных рангов Великой Цянь многие всю жизнь не могут подняться выше десятого. Такую невероятную награду... Вдруг голос Фан Сюня стал острым, как лезвие, а взгляд впился в лицо воеводы: — ...разве нам двоим под силу забрать ее в одиночку? Чэн Ишу словно громом поразило. Он потрясенно поднял глаза: — Что вы имеете в виду, Ваше Превосходительство? — По закону за укрывательство мятежников полагается казнь. Но если мы сообщим... — Фан Сюнь холодно усмехнулся. — Этот Сюн Цзинь уже достиг царства Таинственного Грота. У нас в уезде Лэншань всего несколько сотен гвардейцев. Чем мы собрались его брать? Ты пойдешь на него с мечом или мне самому встать против его магии? — А если он ускользнет, то за халатность и потворство бунтовщикам нас обоих ждет смертная казнь. Кто из нас готов положить голову на плаху? Лихорадочный жар в груди Чэн Ишу мгновенно сменился ледяным ужасом. По его лбу покатился пот, а голос задрожал: — Тогда... Ваше Превосходительство, может, нам стоит немедленно отправить гонца к главе округа, чтобы тот спешно прислал подкрепление? — Доложить необходимо. Однако... кому докладывать и как именно — в этом кроется великое искусство, — Фан Сюнь неторопливо поправил рукава. — Правитель нашего округа, Инь Фэншо, всегда враждовал со мной. Если этот доклад ляжет на его стол обычным порядком, боюсь, от этой великой заслуги нам не достанется почти ничего. — Но... как же нам быть? — Чэн Ишу окончательно растерялся. Фан Сюнь загадочно улыбнулся и ушел от прямого ответа: — Не беспокойся, у меня есть верный план. Помолчав, он добавил со значением: — Ишу, у тебя есть талант. Но на службе Великой Цянь одного лишь таланта мало. Иногда нужно больше наблюдать, больше думать и меньше суетиться. Понимая скрытый смысл этих слов, Чэн Ишу почтительно склонил голову: — Мой разум ограничен, благодарить должен Ваше Превосходительство за наставление. Закончив разговор, Фан Сюнь наконец перевел взгляд на безмолвного Сунь У. — Господин уездный судья, двое донесших каторжан уже заперты в пристройке под надежной охраной. Каковы будут ваши указания? — поспешно спросил надзиратель, склонившись в поклоне. — Сунь У, что ты думаешь об этих двоих? — лицо Фан Сюня не выражало никаких эмоций. — Докладываю Вашему Превосходительству. Эти Фэн Гуань и Ли Шунь — люди простые, их прошлое кристально чисто. Они тянут каторжную лямку в Лэншане больше тридцати лет, ежегодные проверки никогда не выявляли за ними нарушений. Полагаю, из-за того, что они живут здесь слишком долго, они полностью слились с каторжным бытом и стали подмечать то, чего другие не видят. Именно поэтому они и обратили внимание на подозрительное поведение Лян Чжоу... — Сунь У тщательно взвешивал каждое слово. Фан Сюнь слегка кивнул, но его тон оставался безразличным: — И все же осторожность превыше всего. Спустись и допроси их как следует под пытками. Если они действительно чисты и смогут пережить это... мы не обделим их наградой, когда придет время, — холодно произнес он. У Сунь У побежали мурашки по спине. Он нерешительно произнес: — Но... Ваше Превосходительство, сегодня жизненные силы каторжан и без того истощены. Пыточные инструменты нашей подземной тюрьмы слишком суровы... Фан Сюнь даже не посмотрел на него. Направляясь к выходу из тюрьмы, он обронил ледяные слова: — Если не переживут, значит, такова их горькая судьба. — Слушаюсь! — Сунь У содрогнулся от ужаса и, больше не смея прекословить, поспешил исполнить приказ. Две жалкие букашки с самого дна жизни нисколько не волновали уездного судью. Выйдя из темницы, Фан Сюнь направился в свой рабочий кабинет в жилой части управы. Он тщательно умылся, вымыл руки и поправил чиновничий головной убор — каждое его действие было отточено до мелочей. Затем он достал из потайного ящика стола угольно-черную благовонную палочку и с благоговением зажег ее. Тонкая струйка черного дыма потянулась вверх и, вопреки законам природы, не рассеялась, а застыла в воздухе, соткавшись в мерцающее водяное зеркало. В комнате долго стояла мертвая тишина, пока из зеркала наконец не раздался негромкий, но преиспоненный властности старческий голос: — Это ты, Шэньсы... Услышав этот голос, Фан Сюнь немедленно подобрал полы чиновничьего халата и опустился на колени, отвесив глубокий земной поклон: — Ваш ученик Фан Сюнь приветствует дорогого наставника и желает ему доброго здравия. — С тех пор как тебя сослали в эти суровые края Лэншаня, ты довольно долго не выходил на связь со мной. Зачем же ты зажег благовония сегодня? Неужели тебя кто-то обидел? — голос на той стороне звучал мягко и снисходительно, как и подобает человеку, давно привыкшему к высокому положению. Фан Сюнь коснулся лбом пола, его голос дрожал от волнения: — Ваш ученик глуп и очернил ваше доброе имя, у меня не было лица предстать перед наставником. Однако... сегодня в уезде Лэншань назревают события невероятного масштаба, и я не смею скрывать их под страхом смерти! — Мною получены достоверные сведения: сегодня в три часа дня уцелевшие мятежники царства Сян во главе с наследником их престола Сюн Цзинем совершат нападение на уездную управу! — Вот как? — в голосе за водяным зеркалом наконец промелькнули нотки удивления. ... — Калека, почему ты становишься все бледнее? Тебе плохо? В тесной пристройке Фэн Гуань с тревогой наблюдал за Ли Шунем, который с самого момента их прибытия выглядел измученным и метался по комнате, словно дикий зверь в клетке. Ли Шунь молчал, его лицо оставалось мрачным. Вдруг его уши уловили едва заметный, но ровный и тяжелый стук шагов за дверью. Его взгляд мгновенно переменился. Он быстро достал стебель лэншаньской травы и целиком засунул в рот, торопливо разжевывая. Сразу после этого он резко повернулся, схватил Фэн Гуаня за воротник и силой затолкал второй стебель травы ему в рот. Прижавшись к его уху, он быстро и яростно прошептал: — Старина Фэн, выдержишь это — получишь великое богатство. А если не выдержишь... — ...встретимся в следующей жизни! — Запомни: говори им только чистую правду! Не успели слова сойти с его губ, как раздался оглушительный треск. Тяжелая дубовая дверь пристройки разлетелась от мощного удара ноги. На пороге стоял Сунь У с каменным лицом, а за его спиной выстроились пятеро свирепых тюремщиков, от которых веяло жаждой крови. Надзиратель окинул холодным взором застывших в комнате каторжан и без всяких эмоций произнес: — Увести их! ---------- В поисках возможностей среди хаоса — А-а-а-а-а!! — душераздирающий крик Фэн Гуаня эхом разнесся по сырым и темным казематам подземной темницы, заставляя стыть кровь в жилах. По жуткой сети черно-красных нитей скользили бесчисленные кровожадные капилляры, проникая во все поры его тела. Изнывая от дикой боли, Фэн Гуань захлебывался слезами. Его усохшее тело билось в конвульсиях, словно выброшенная на берег рыба. Не сдерживаясь, он во все горло выкрикивал всё, что знал о заговоре, до мельчайших подробностей. На самом деле Ли Шуню даже не нужно было утруждать себя предупреждениями. Под пыткой, буквально выворачивающей плоть наизнанку, со своим угасшим запасом жизненных сил и слабой волей Фэн Гуань физически не смог бы соврать или утаить хоть малейшую деталь — кровавая сеть вытягивала из него все, вплоть до самых мимолетных мыслей. Внешне Ли Шунь выглядел не менее ужасно. Обливаясь кровью, его тело судорожно вздрагивало под воздействием пыточных нитей, а из горла вырывалось прерывистое тяжелое дыхание. Однако... в тот самый миг, когда палачи только коснулись его тела, сознание Ли Шуня, подобно золотой цикаде, сбрасывающей скорлупу, решительно ускользнуло в пространство Фанцунь. Оставленная в материальном мире плоть переносила муки лишь на уровне животных инстинктов. Физическая боль, которую воспринимал его разум, была притуплена и не составляла даже десятой части от реальной. В темнице тело Ли Шуня механически, слово за словом, выговаривало заранее заготовленные и тысячи раз отрепетированные показания. Тем временем его истинное «Я» спокойно стояло в пространстве Фанцунь, всматриваясь в потрескавшуюся половину каменного изваяния. «И все же я просчитался». «Не думал, что чиновники Великой Цянь окажутся настолько подозрительными. Даже когда доносчиками выступили самые ничтожные каторжане, они все равно подвергли нас жестоким пыткам и тщательному допросу, чтобы исключить малейшую ошибку». «Надеюсь, старина Фэн продержится», — мысленно вздохнул Ли Шунь. В конце концов, они были знакомы не одно десятилетие, и какие-то человеческие чувства к старику у него все же оставались. За свое физическое тело в темнице Ли Шунь особо не переживал. Куда сильнее его тревожило время, которое неумолимо приближало неизбежную гибель уездной управы Лэншаня. «В три часа дня Сюн Цзинь поведет своих людей на штурм». «В изначальном варианте истории весь гарнизон управы был уничтожен, а сами здания сгорели дотла. И сейчас я нахожусь прямо в эпицентре этой катастрофы!» «Конечно, благодаря моему доносу уездные власти подготовились заранее. Но смогут ли они сдержать Сюн Цзиня...» В этом Ли Шунь сильно сомневался. Он пристально уставился на поврежденную наполовину статую, пытаясь силой мысли вновь активировать способность «Трижды в день я вглядываюсь в себя» любой ценой. Увы, его призыв канул без следа. Расколотая мертвенно-белая фигура не подала ни малейшего знака. Сердце Ли Шуня ушло в пятки: «Как я и думал по прошлым опытам, хоть способность и называется „Трижды в день я вглядываюсь в себя“, она дает лишь две возможности для самоанализа и исправления ошибок. Всё, что происходит в этой третьей попытке — незыблемая реальность, у которой нет обратного пути!» Конечно, существовал призрачный шанс, что управа устоит, или что после его гибели изваяние каким-то образом пассивно запустит обратный ход времени... Но Ли Шунь не хотел и не смел так рисковать. В его глазах вспыхнула жестокая решимость. Мысленным усилием он прорвался сквозь завесу белого тумана и переместился в третью зону пространства Фанцунь — к подножию уцелевшей, целой статуи. «Если дело действительно примет фатальный оборот, мне придется выпустить его». Ли Шунь не хотел делать этого до самого последнего момента, когда на кону будет стоять вопрос жизни и смерти. Ведь даже когда он перенес в материальный мир обычную, лишенную всякой магии марионетку своего собственного тела, дикая боль от раскола души чуть не лишила его рассудка. Сложно было даже вообразить, какими чудовищными последствиями и откатом обернется попытка призвать в земной мир эту загадочную, таящую в себе бездонную силу целую статую! «Более того, обе эти каменные фигуры скрывают в себе слишком великие тайны. Их явление в мир смертных неизбежно вызовет непредсказуемые последствия. Но... ради спасения собственной шкуры выбирать не приходится!» Пока Ли Шунь размышлял, целое изваяние, хранившее молчание на протяжении бесчисленных веков, словно почувствовало его намерение выпустить его на волю. В мгновение ока камень будто ожил. На его размытом лице невозможно было разглядеть черты, но сквозь пелену вечности на Ли Шуня устремился пристальный, тяжелый взгляд. Пусть вся статуя была покрыта тончайшей паутиной трещин и казалась настолько хрупкой, что могла рассыпаться от малейшего дуновения ветра, в этот миг Ли Шунь отчетливо ощутил волну неистовой боевой ярости, способной иссушить небеса и вскипятить моря. И вместе с ней... всепоглощающее, устремленное ввысь желание убивать! — Смерть! — эта жажда убийства обрушилась на Ли Шуня внутри пространства Фанцунь, подобно урагану из тысяч невидимых острых клинков. Резкая, невыносимая боль пронзила все его существо, заставив сознание Ли Шуня в страхе отпрянуть назад. Лишь когда он, шатаясь, покинул пределы зоны, где высилась целая статуя, эта разрушительная буря мгновенно стихла. Неподалеку, в соседней зоне, сотни стеблей лэншаньской травы, хоть и были отделены невидимым барьером, вели себя так, словно обрели разум. Их упругие синие листья разом поникли, и растения задрожали, склонившись перед изваянием в безмолвном поклоне. Вихрь бушевал в вышине еще какое-то время, прежде чем окончательно рассеялся. У Ли Шуня до сих пор бешено колотилось сердце: «Даже под давлением пространства Фанцунь она сохраняет такое величие...» «Что ж, если я выпущу эту марионетку, за свою жизнь я могу больше не беспокоиться. А раз так...» — взгляд Ли Шуня вновь стал холодным и ясным. «Лэншаньский сосуд». Он ни на миг не забывал, ради чего затеял всю эту опасную игру! ... Тем временем на улицах уезда Лэншань все еще царило обманчивое спокойствие, хотя подспудно город уже бурлил от подбирающейся со всех сторон смертельной угрозы. Ровно в три часа дня. Багровая вспышка прорезала небосвод, и над уездной управой застыла исполинская фигура Сюн Цзиня. — Хм? Он окинул взглядом раскинувшиеся внизу здания. Ворота были наглухо закрыты, вокруг не было ни души. Даже стражники, обычно дежурившие у ворот, бесследно исчезли. В воздухе висела гнетущая, неестественная тишина. Опытный, прошедший сотни сражений Сюн Цзинь мгновенно почувствовал витавшее в воздухе напряжение. «Наш план раскрыт?..» Однако страх был ему неведом. Напротив, в его глазах вспыхнул безумное пламя ярости. Он запрокинул голову и издал дикий рев, подобный раскату грома, который разнесся по всему городу: — Уничтожим Цянь, возродим Сян! Сегодня тот самый день! Вслед за этим за его спиной соткался колоссальный призрачный силуэт восьмирукого демонического божества, окутанный клубами багрового пламени. Подняв огромные кулаки, чудовище с сокрушительной силой обрушило удар прямо на уездную управу! Бум! От оглушительного грохота задрожала земля. Но когда пыль улеглась, управа не превратилась в руины, как это случилось «вчера». Напротив, она стояла нерушимо. Мощный защитный барьер землисто-желтого цвета, плотным куполом накрывший весь комплекс управы, надежно сдержал удар, лишь слегка потускнев от сокрушительной атаки. — Подготовились заранее? Ха-ха-ха! Не думал, что хваленая имперская стража Великой Цянь превратится в трусливых черепах! Сюн Цзинь зашелся в безумном хохоте. Но его атаки не прекратились ни на секунду — град мощнейших ударов обрушился на защитный купол. В этот же миг в самых разных уголках уезда Лэншань один за другим начали раздаваться яростные крики сторонников павшего царства Сян. Уцелевшие мятежники, скрывавшиеся в городе, вышли из тени. Они устраивали поджоги и безжалостно вырезали жителей — в мгновение ока уезд превратился в кровавую бойню. И в самый разгар этого всеобщего хаоса... Один человек стремительно пробирался сквозь объятые паникой переулки. Вскоре он замер перед воротами богатой усадьбы. Это был призванный в земной мир двойник Ли Шуня! Тук-тук-тук! Он протянул руку и размеренно постучал тяжелым медным кольцом. Никто не ответил. Лишь издалека доносились отголоски яростной битвы и виднелось зарево пожаров. Марионетка Ли Шуня с каменным лицом продолжала настойчиво стучать в ворота. Спустя долгое время за плотно закрытыми створками послышался женский голос — она пыталась казаться спокойной, но в ее нежном тоне сквозила смертельная тревога: — Кто там? Ли Шунь прижался к щели между воротами и быстро зашептал: — Госпожа, мятежников слишком много, оставаться в городе смертельно опасно! Господин судья боится худшего и приказал мне немедленно увести вас в безопасное место! Не успели слова сойти с его губ, как раздался негромкий щелчок засова. Ворота приоткрылись, явив миловидное, но бледное от испуга лицо женщины. В ее глазах промелькнули облегчение и радость. Она тихо пробормотала с притворной обидой: — Этот старый черт... Все-таки у него осталась капля совести, раз он не забыл обо мне в такой час! Ли Шунь опустил веки, скрывая холодный блеск в глазах, и безмолвно скользнул внутрь усадьбы. ---------- Стрела из Священной столицы — Господин уездный судья также особо просил, чтобы госпожа захватила с собой «ту самую вещь», дабы она не попала в руки мятежников, — стоя во внутреннем дворике, марионетка Ли Шунь низко склонил голову, его тон был предельно почтительным и поспешным. — «Ту самую вещь»? — красивая женщина на миг опешила, но в глубине ее глаз мгновенно мелькнуло понимание. Она слегка нахмурилась, и её нежный, ласковый голос внезапно стал холодным: — Жди здесь. Даже не дожидаясь ответа Ли Шуня, она резко повернулась и быстрыми шагами ушла во внутренние покои. Вскоре женщина вернулась. В руках она крко сжимала узкий длинный ларец, сделанный из странного материала — то ли из дерева, то ли из нефрита. По его поверхности струилась легкая изморозь. Ее пальцы побелели от напряжения, когда она прижимала ларец к себе. — Пошли, — холодно бросила она. Даже сквозь защитный материал ларца Ли Шунь уловил тончайшую, incredibly чистую энергию, абсолютно родственную лэншаньской траве. Лэншаньский сосуд! — На улицах сейчас бесчинствуют разбойники, повсюду лишние глаза. Если госпожа будет нести ларец открыто, это привлечет ненужное внимание. Позвольте мне спрятать его под одеждой, — с этими словами Ли Шунь неторопливо достал из-за пазухи кусок серой ткани и, почтительно протянув руки, сделал шаг вперед. Женщина замерла, в ее глазах промелькнуло подозрение. В конце концов она покачала головой и сухо ответила: — Не нужно. Вещь слишком ценная, мне самой будет спокойнее. Дай мне ткань, я заверну ларец сама. Ли Шунь послушно опустил голову, не выказывая ни малейшего разочарования, и протянул серую ткань вперед. Но в тот самый миг, когда женщина потянулась за тканью и ее пальцы едва коснулись полотна... В опущенных глазах Ли Шуня вспыхнул холодный лазурный свет. Его рука, казавшаяся скованной и неуклюжей, внезапно, словно ядовитая змея, рванулась вперед! С невероятной скоростью и под немыслимым углом он намертво вцепился в узкий ларец! Однако... ларец даже не шелохнулся! Реакция женщины оказалась молниеносной: она мертвой хваткой вцепилась во второй конец ларца. — Я так и знала, что здесь что-то неладно! Этот предатель эгоистичен и хладнокровен. Когда приходит беда, разве он стал бы заботиться о моей жизни?! — яростно закричала женщина, и вокруг ее тела внезапно забурлила довольно мощная духовная энергия. — Ах ты, мелкий воришка... Но прежде чем она успела нанести смертельный удар, ее дыхание внезапно перехватило. Без всякого предупреждения небо над их головами резко потемнело. Женщина невольно подняла голову к облакам... В вышине, с самого края небесного свода, с ужасающим свистом, разрывающим саму пустоту, стремительно приближался ослепительный золотой луч. Яркость этого золотого сияния в одно мгновение затмила палящее солнце. На фоне этого ослепительного света все остальные краски мира словно поблекли, и земля погрузилась в зловещие сумерки. Луч преодолевал тысячи ли в мгновение ока, и в следующую секунду уже завис над уездом Лэншань! «Что это...» — даже глядя на этот свет лишь краем глаза, женщина почувствовала, как содрогнулась ее душа. Ее сковал удушающий страх неминуемой гибели, будто в следующее мгновение ее сотрет с лица земли. Бум! Золотая вспышка с грохотом взорвалась прямо над уездной управой Лэншаня, рассыпавшись мириадами золотых искр, после чего бесследно растаяла. Потрясенная этой божественной мощью женщина внезапно пришла в себя и почувствовала, что ее руки опустели. Она в ужасе опустила голову. Перед ней никого не было! Ни коварного «слуги», ни драгоценного Лэншаньского сосуда в ларце, который она только что сжимала изо всех сил — все исчезло без следа, будто растворившись в воздухе. Лишь грубая серая ткань, словно увядший осенний лист, медленно и пусто кружилась в воздухе, плавно опускаясь на землю. Будто немая насмешка. — Где он?! — вне себя от ужаса, женщина лихорадочно огляделась по сторонам, даже задействовала свое восприятие, сканируя каждый уголок двора. Но ей не удалось уловить ни малейшего следа, ни капли чужой энергии. Она застыла на месте, словно увидела призрака среди бела дня: — Как такое возможно?! Все произошедшее казалось настолько нелепым, словно этого вора изначально никогда не существовало на свете. Не желая мириться с потерей, женщина обыскала весь двор и даже запрыгнула на крышу дома, но не обнаружила ни единой зацепки. Она долго стояла посреди двора, и выражение ее лица стремительно менялось. К этому времени оглушительные крики и грохот сражения на улицах уезда начали затихать с поразительной быстротой. Казалось, свирепые мятежники были подавлены силами властей за считанные минуты. Женщина глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. В ее глазах мелькнула решимость, и она бросилась в дом. Спустя мгновение, когда она снова показалась на пороге, на ней был дорожный плащ и походная сумка, а ее миловидное лицо превратилось в лицо ничем не примечательной зрелой женщины! Пользуясь тем, что суматоха в городе еще не улеглась, она поспешно юркнула в темный переулок и скрылась. ... Чуть ранее. Под яростным натиском восьмирукого демона Сюн Цзиня защитный купол уездной управы Лэншаня покрылся глубокими трещинами. Его сияние угасло до предела, казалось, барьер рухнет в следующее мгновение. И именно в этот критический момент... Наглухо закрытые ворота управы медленно отворились. Одетый в строгий черный чиновничий халат уездный судья Фан Сюнь в полном одиночестве спокойно перешагнул через высокий порог и вышел наружу. Парящий в небесах Сюн Цзинь удивленно приподнял бровь и прекратил атаки, глядя на него сверху вниз: — Ничтожный книжник, а смелости тебе не занимать. Отдай мне Лэншаньский сосуд, и, быть может, я проявлю милосердие и оставлю твое тело целым! Лицо Фан Сюня оставалось бесстрастным. Пристально глядя на предводителя, он спокойно произнес: — Лэншаньский сосуд — редчайшее сокровище, появляющееся раз в столетие, но для мастера твоего царства Таинственного Грота оно совершенно бесполезно. Ты стараешься ради кого-то из младших? Он небрежно отряхнул рукава, и его взгляд стал острым: — Чтобы заставить уцелевших из царства Сян пойти на такой риск и атаковать управу Великой Цянь... Похоже, этот потомок, которому нужен Лэншаньский сосуд для прорыва на новую ступень, занимает в твоем сердце особое место. Возможно... он принадлежит к уцелевшей царской крови Сян? Лицо Сюн Цзиня мгновенно исказилось, а зрачки сузились. Он никак не ожидал, что Фан Сюнь по одной лишь его фразе мгновенно распутает весь клубок и с поразительной точностью угадает их тайну! — Ты труп!! — взревел Сюн Цзинь в неописуемой ярости. Багровое пламя вокруг его тела вспыхнуло с новой силой. Восьмирукий демон одновременно сложил священные печати, готовясь стереть уездную управу вместе с Фан Сюнем с лица земли. Однако в тот самый миг, когда он собирался нанести смертельный удар, он внезапно ощутил странную, пугающую фальшь. В глазах Фан Сюня не было ни капли страха. Напротив, этот хрупкий чиновник смотрел на него холодным, оценивающим взглядом, словно хищник на запертую в клетке добычу. И в этот краткий миг замешательства, когда в душе Сюн Цзиня завыл сигнал тревоги... Золотой луч, несущий в себе величие и гнев небес, преодолел миллионы ли и обрушился прямо из-за горизонта! «Стрела?!» Сердце Сюн Цзиня бешено забилось. Он едва успел осознать эту мысль и не успел даже сделать попытку увернуться, как золотая стрела, пронзившая весь небесный свод Великой Цянь, с легкостью сокрушила призрачную фигуру восьмирукого демона и вонзилась прямо ему в грудь! Не произошло ни оглушительного взрыва, ни фонтанов крови. Из раны на груди вырвались тысячи тонких, но невероятно прочных золотых нитей. Подобно живым существам, они в мгновение ока переплелись между собой, превратившись в плотный золотой кокон, который намертво сковал Сюн Цзиня. Внутри этого золотого кокона вся сила мятежника оказалась полностью запечатана, и он камнем рухнул на землю. Фан Сюнь взмахнул широким рукавом, и из ворот уездной управы тут же высыпали десятки стражников с особыми тяжелыми цепями. Словно перед лицом смертельной опасности, они плотно обступили кокон и намертво заковали его. В то же время Фан Сюнь с величайшим почтением поправил свое одеяние, глубоко поклонился в сторону далекой Священной столицы и громко произнес: — Благодарю многоуважаемого дядю-наставника за его божественную стрелу, защитившую земли нашей Великой Цянь! «Охранять со всей строгостью. Эмиссары в черном прибудут завтра». Величественный, холодный и лишенный каких-либо эмоций голос, казалось, донесся по следу угасающего сияния стрелы из далекой Священной столицы и эхом прогремел над уездной управой Лэншаня. — Ваш ученик все понял, — Фан Сюнь оставался в поклоне до тех пор, пока этот глубокий, как океан, голос окончательно не растворился между небом и землей. Только тогда он медленно выпрямился, и на его губах заиграла торжествующая улыбка. ... Подземная темница Лэншаня. Подвешенный на пыточной сети Ли Шунь только что успешно вернул свое главное сознание из марионетки в настоящее тело, надежно спрятав длинный ларец с Лэншаньским сосудом в пространстве Фанцунь. Он как раз собирался внимательно изучить добычу, как вдруг издалека донесся тяжелый, хаотичный скрежет волочащихся железных цепей. С трудом разомкнув опухшее веко, Ли Шунь посмотрел в сторону шума. Его зрачок мгновенно сузился. Группа стражников, тяжело отдуваясь, втащила в тюрьму огромный золотой кокон, опутанный множеством тяжелых цепей, и с глухим стуком сбросила его в самую глубокую камеру в конце пыточного зала. Сквозь щели золотого кокона смутно виднелось лицо вожака мятежников Великого Сян, Сюн Цзиня, искаженное от невыносимого унижения и ярости. ---------- Эмиссары в черных одеяниях прибывают на облаках — Сюн Цзинь? — у Ли Шуня, подвешенного на пыточной сети, тело в реальном мире непроизвольно содрогалось от вытягивающих силу нитей. Однако его главное сознание, скрытое в пространстве Фанцунь, испытало настоящее потрясение. Пусть он и не знал, что именно произошло на поверхности, но зрелище некогда грозного предводителя Великого Сян, превратившегося ныне в жалкого узника внутри «золотого кокона», заставило его невольно содрогнуться от изумления. «Похоже, я зря беспокоился». Он думал, что даже если он донесет на заговорщиков, уездная управа Лэншаня все равно падет под натиском такого сильного мастера. В лучшем случае они продержались бы чуть дольше. Кто же мог предположить, что имперская стража Великой Цянь не только выстоит, но и захватит Сюн Цзиня живым. «Неужели... все дело в том золотом луче?» — Ли Шунь лихорадочно сопоставлял факты, вспоминая то, что видел его призванный двойник в момент похищения Лэншаньского сосуда. «Похоже, истинное могущество Великой Цянь простирается куда дальше, чем я мог себе вообразить!» — Ли Шунь мысленно содрогнулся. Запертый в золотом коконе Сюн Цзинь дико вращал налитыми кровью глазами. В его взгляде читалось яростное желание излить на врагов проклятия и злобу, но тончайшие золотые нити не только сковали его силу, но и намертво пережали горло. Из его глотки вырывались лишь глухие, отчаянные звуки, похожие на рычание зверя. Вскоре в длинном коридоре подземной темницы раздались уверенные, неторопливые шаги. Уездный судья Фан Сюнь вальяжно вошел в самый глубокий зал тюрьмы и остановился перед золотым коконом. Первым делом он окинул взглядом Фэн Гуаня и Ли Шуня, которые выглядели истерзанными и с ног до головы были залиты кровью. Не дожидаясь вопросов господина, Сунь У, стоявший подле него безмолвной тенью, почтительно выступил вперед и вполголоса доложил: — Господин уездный судья, мы тщательно допросили их под пытками. Каждое слово этих двоих оказалось чистой правдой, никаких скрытых мотивов или утайки сведений не обнаружено. Фан Сюнь, который только что заполучил в свои руки Сюн Цзиня — а вместе с ним и залог своего триумфального будущего, — пребывал в великолепном расположении духа. Он взмахнул широким рукавом и великодушно произнес: — Раз так, снимите их с сети и уведите. Обеспечьте им хороший уход. Наш уезд никогда не станет пренебрегать теми, кто помог защитить местные земли от мятежников. — Слушаюсь. Когда Сунь У вместе с тюремщиками уволокли обмякших, безвольных Ли Шуня и Фэн Гуаня прочь из темницы, Фан Сюнь медленно развернулся и устремил свой глубокий, проницательный взгляд на туго затянутого в кокон Сюн Цзиня. — Ну вот, теперь нам никто не помешает. Давай поговорим как следует, — с мягкой улыбкой произнес Фан Сюнь. В то же мгновение золотые нити, сжимавшие тело Сюн Цзиня, резко натянулись и глубоко вонзились в его плоть! Каждая нить, бывшая тоньше волоса, в этот миг превратилась в острейший клинок, медленно разрезающий его тело. — Э-э-э! — под воздействием этой изощренной пытки, мало чем отличавшейся от медленного срезания плоти тысячей ножей, Сюн Цзинь не выдержал. Из глубины его горла вырвался приглушенный, полный невыносимой муки стон. …… Наступила ночь, и луна поднялась высоко в небо. Фан Сюнь, только что завершивший затянувшийся секретный допрос, переоделся в простое платье. Пребывая в прекрасном настроении, он тихонько напевал под нос незамысловатый мотив, незаметно пробираясь к усадьбе, где поселил свою любимую наложницу Юйнян. Подойдя к дверям, он выстучал потайной ритм, о котором они договорились заранее: Тук-тук, тук. Ветер тихо шумел листвой деревьев, но в самой усадьбе стояла гробовая тишина, и никто долго не открывал дверь. Фан Сюнь слегка нахмурился: «Защитный барьер этой усадьбы едва ли уступает по силе куполу уездной управы, обычному грабителю сюда ни за что не пробиться. Неужели...» Дурное предчувствие мгновенно охватило его. Позабыв об осторожности, он быстро зачертил пальцами в воздухе. В пустоте вспыхнул и слабо засиял искусно выведенный иероглиф «Ключ». Фан Сюнь толкнул его двумя пальцами вперед, и знак плавно впечатался в запертые ворота. Пространство пошло видимой рябью, и тяжелые, защищенные заклинаниями створки ворот со скрипом распахнулись. Мрачный Фан Сюнь стремительно вошел внутрь. Быстро обыскав опустевшую усадьбу, он почернел от ярости. Его наложница Юйнян бесследно исчезла, но что еще хуже — ларец с Лэншаньским сосудом, на который он лично наложил защитные печати и рассчитывал с его помощью проложить себе дорогу обратно в Священную столицу, тоже пропал! — Какая дерзость! Ты труп! Фан Сюнь рассмеялся от ярости и снова резко взмахнул рукой, выводя в воздухе огромный иероглиф «Погоня». Воздушные чернила с грохотом рассеялись, превратившись в несколько десятков темных призрачных птиц. Обычно эти вестники должны были устремиться по следу печати, которую он тайно оставил на ларце. Однако сейчас они лишь растерянно кружили над двором, не в силах определить направление. «Его след стерт полностью, будто испарился в воздухе... И при этом нет никаких следов того, что моя печать на ларце была взломана силой...» Лицо Фан Сюня побелело, а затем пошло багровыми пятнами. Он крепко сжал зубы и процедил сквозь них: — Хитрая крыса... Воспользовался суматохой, чтобы утащить Лэншаньский сосуд прямо у меня из-под носа! Не желая сдаваться, он вновь медленно оглядел двор, прочесывая взглядом каждый дюйм земли, пока его взор не зацепился за невзрачный лоскут серой ткани, сиротливо лежавший в углу. — Хм? Фан Сюнь подошел ближе и поднял лоскут. Медленно потирая пальцами грубое сукно, он прищурился и глубоко задумался. …… Утро третьего числа второго месяца. Облака в вышине заклубились, и эмиссары в черных одеяниях верхом на бронированных конях-цилинях, попирая облака, спустились на землю. Окруженные зловещей убийственной аурой, они вошли в уезд Лэншань. Фан Сюнь лично возглавил всех уездных чиновников, почтительно встречая их у ворот управы. Пока стражники под строжайшей охраной принимали золотой кокон с запечатанным Сюн Цзинем, предводитель эмиссаров спешился и отвел Фан Сюня в сторону для личного разговора. Сняв суровую маску, он явил суровое лицо с резкими чертами, дружески похлопал Фан Сюня по плечу и впервые за долгое время скупо улыбнулся: — Брат Шэньсы, в этот раз ты не только вовремя распознал заговор мятежников, но и помог захватить законного принца павшей династии. За такую невероятную заслугу твое возвращение в Священную столицу — лишь вопрос времени. Хоть в глубине глаз Фан Сюня и читалось торжество, внешне он сохранял изысканную скромность книжника. Он низко поклонился и вежливо произнес: — Все благодаря своевременной помощи брата Чжао. Когда вернешься в столицу, прошу тебя замолвить за меня словечко перед нашим уважаемым наставником. — Будет сделано. После вежливого обмена любезностями Фан Сюнь проводил взглядом отряд эмиссаров, которые вместе с золотым коконом вновь поднялись на облака и скрылись вдали. Как только они растаяли в небесах, улыбка мгновенно исчезла с лица Фан Сюня. Он развернулся, проследовал в свой кабинет и вызвал У Куана, главного пристава уезда Лэншань. — Ступай и выясни для меня, откуда взялся этот кусок ткани, — Фан Сюнь небрежно бросил серую тряпку на письменный стол. У Куан взял лоскут и на мгновение растерялся — подобные грубые ткани были у каждого первого каторжанина в уезде Лэншань. Однако он не посмел задавать лишних вопросов и послушно поклонился: — Слушаюсь! У Куан действовал поразительно быстро. Едва полдень остался позади, как он уже торопливо вбежал в кабинет судьи. — Докладываю Вашему Превосходительству, источник ткани установлен, — У Куан опустился на одно колено и почтительно сложил руки. ---------- Занять долголетие у Небес — О? Так быстро? — Хоть эта вещь и кажется обычной, она выдается казенно, и каждый год узор на ней меняется. Списки распределения строго занесены в книги учета. Я взял людей и проверил их один за другим... — У Куан понизил голос. — И наконец подтвердил, что хозяином этого лоскута является тот самый мятежник Великого Сян, которого вчера увезли эмиссары в черных одеяниях — Сунь Бо! — Сунь Бо? Ты уверен? — Фан Сюнь приподнял бровь и с легкой усмешкой переспросил. — Абсолютно уверен! Готов поручиться собственной головой, ошибки быть не может. — Хорошо, я понял. Можешь идти, — Фан Сюнь небрежно махнул рукой. В кабинете снова воцарилась тишина. Фан Сюнь в одиночестве стоял у окна, глядя на колышущиеся тени бамбука в саду, и лицо его выражало глубокую задумчивость. «Свалить вину на покойника, когда концов уже не сыскать... Любопытно». Конечно, он ни на грош не верил, что у глупой и недалекой Юйнян хватит ума провернуть столь искусную кражу, стереть его защитные знаки и бесследно унести Лэншаньский сосуд. И уж тем более он не верил, что Сунь Бо, из которого под пытками вытрясли абсолютно все секреты, мог в таком положении умудриться раздвоиться и украсть сокровище. «Должно быть, глупая Юйнян, обнаружив, что Лэншаньский сосуд похищен неизвестным, испугалась моего гнева и поспешно сбежала». «Что же касается истинного похитителя, он явно не принадлежит к мятежникам Сян. Это какой-то скрытый в тени сторонний наблюдатель, который, возможно, провернул все прямо у меня под носом!» «Более того, сама утечка слухов о появлении Лэншаньского сосуда изначально выглядела подозрительно. Те немногие, кто знал об этом, либо уже замолчали навеки, либо входят в круг моих доверенных лиц...» Фан Сюнь невольно побарабанил пальцами по подоконнику. В его голове, словно картинки, проносились лица жителей уезда Лэншань, которые теоретически могли быть замешаны в этом. Он вспомнил даже Ли Шуня и Фэн Гуаня — тех самых каторжан, что принесли донос. Но сколько бы он ни анализировал и ни сопоставлял факты, любая догадка казалась ему абсурдной. — Забавно, — губы Фан Сюня тронула холодная улыбка. — Надо же, кто-то сумел в условиях вчерашнего хаоса достать каштаны из огня, украсть Лэншаньский сосуд, да еще и скрыться невредимым... — Каков бы ни был уровень его культивации, его мастерство кражи и маскировки поистине заслуживает похвалы. — Хех... Как ни странно, на лице Фан Сюня не было заметно сильного гнева из-за потери великого сокровища. — Всего лишь один Лэншаньский сосуд. Пропал так пропал. Изначально я поддался мимолетной алчности, надеясь с помощью этой редкой драгоценности пробить себе дорогу в Священную столицу. — Но теперь, когда у меня в руках великая заслуга за пленение прямого наследника царского рода Сян, все изменилось. Если не произойдет ничего непредвиденного, уже следующей весной меня переведут обратно в столичное ведомство с повышением в чине. В таком положении Лэншаньский сосуд для меня — вещь приятная, но вовсе не обязательная. — А что до Юйнян... Фан Сюнь тихо усмехнулся: — Сбежала — и славно! Я и сам побаивался, что она станет обузой и не захочет отпускать меня! …… В то же самое время «великий похититель», о котором размышлял проницательный уездный судья, пребывал в некотором замешательстве. В реальном мире Ли Шунь с жалким видом лежал на постели, притворяясь, будто восстанавливает силы после жестоких тюремных пыток. Однако в пространстве Фанцунь его главное сознание хмуро взирало на узкий длинный ларец. Он отчетливо чувствовал, что драгоценный Лэншаньский сосуд, способный в корне изменить его судьбу, мирно лежит внутри этого ларца, прямо перед ним, но... Сколько бы Ли Шунь ни пытался, он никак не мог открыть деревянную шкатулку, защищенную личной печатью Фан Сюня! «Вот она, трагедия ничтожного человека, не владеющего сверхъестественными силами, — со вздохом подумал Ли Шунь. — Великое сокровище перед глазами, но между нами лежит непреодолимая пропасть, и мне остается лишь бессильно смотреть на него». «Если бы я мог управлять целой статуей, то даже крошечной доли ее убийственной ауры хватило бы, чтобы с легкостью разрушить эту печать». При этой мысли Ли Шунь внезапно оживился и положил ларец прямо у ног каменной фигуры. И действительно — под тяжелым, невидимым давлением изваяния тонкая изморозь, покрывавшая поверхность шкатулки, начала едва заметно таять! Однако этот процесс разрушения печати продвигался черепашьими темпами. Ли Шунь терпеливо наблюдал за этим весь день, мысленно подсчитывая: «Судя по скорости, чтобы полностью разрушить печать и при этом не повредить сам Лэншаньский сосуд внутри, потребуется не меньше месяца...» «Я прождал двадцать шесть лет, так что лишний месяц погоды не сделает». Чиновничий аппарат Великой Цянь работал с поразительной скоростью. Спустя всего десять дней, тринадцатого марта, императорский указ о награждении на курьерских конях был доставлен в уезд Лэншань. Ли Шунь не знал и не интересовался тем, как уездные чиновники тайно делили между собой львиную долю этой огромной награды. Однако он и Фэн Гуань — двое ничтожных каторжан с самого дна жизни — действительно получили обещанное вознаграждение! Поскольку донос был совершен совместно, заслуги разделили на главную и второстепенную. Ли Шунь был лишь «советчиком», высказавшим подозрение, тогда как Фэн Гуань взял на себя риск добыть доказательства и лично побежал докладывать властям, за что и получил «главную заслугу». Поэтому награда Ли Шуня ограничилась тридцатью тысячами юаней, просторной усадьбой в черте города и... освобождением от каторжных работ на следующие десять лет. Награда же Фэн Гуаня была столь велика, что могла заставить любого каторжника в империи обезуметь от зависти. Ему пожаловали первый благородный ранг Великой Цянь — титул гунши! Вдобавок к этому его навсегда освободили от лэншаньской каторги, вычеркнули из сословия низших чернорабочих и позволили с триумфом вернуться в родные края! Узнав о том, что их награды различаются как небо и земля, Фэн Гуань, еще не до конца оправившийся от ран, прибежал к постели Ли Шуня. Его старое лицо покраснело от стыда и неловкости, он то и дело открывал рот, но не знал, что сказать, чувствуя себя глубоко виноватым перед товарищем. Ли Шунь же оставался абсолютно спокоен и даже сам подбодрил старика несколькими теплыми словами. Отправить Фэн Гуаня доносить властям изначально было его тщательно продуманным планом, призванным отвести от себя любые подозрения. Ему нужно было оставаться в тени и выйти сухим из воды. А то, что Фэн Гуань благодаря этому вытянул счастливый билет, получил огромную заслугу и даже удостоился благородного титула, превзошло ожидания Ли Шуня. Но это не имело значения. Ли Шунь не слишком переживал по этому поводу. В конце концов, он заполучил Лэншаньский сосуд. С этим сокровищем в руках он мог избавиться от каторжного клейма в любой момент, когда пожелает. Однако... Во время недавней кровавой бури он своими глазами видел сокрушительную мощь Сюн Цзиня и ту пронзившую небо и землю золотую стрелу из Священной столицы, которая подавила все живое. После этого у Ли Шуня появились совсем иные мысли. «Титулы и награды — вещь хорошая, но лишь личная сила является истинной опорой в этой жизни». «Лэншаньский сосуд — это сокровище, ради которого даже такой могущественный мастер, как Сюн Цзинь, пошел на смертельный риск...» В пространстве Фанцунь Ли Шунь молча созерцал ларец, чья печать постепенно таяла, и в его душе бушевали амбиции. Хотя указ о награждении уже зачитали перед всеми, выдача денег, документов и оформление прав на усадьбу требовали нескольких дней бюрократических процедур. Пятнадцатого числа третьего месяца. Ли Шунь все еще лежал на своей ветхой постели за закрытыми дверями, делая вид, что раны его не затянулись. На самом деле он тайно приказал своей неутомимой марионетке трудиться под землей день и ночь, засыпая и плотно утрамбовывая землей тот самый потайной ход, который когда-то спас им жизнь. Как только ему официально передадут усадьбу, он покинет это место. До тех пор он должен был начисто замести все следы, способные выдать существование пространства Фанцунь и его марионеток. Это была долгая и кропотливая работа, но марионетка не знала усталости, и Ли Шуню требовалось лишь отдавать мысленные приказы. Вдруг посреди его размышлений раздался громкий треск. Ветхая деревянная дверь, и без того едва державшаяся на петлях, без всякого предупреждения была грубо распахнута. Ли Шунь心头猛地一跳 (сердце его екнуло), он резко открыл глаза. В проеме двери против света стоял невероятно красивый, стройный и статный юноша, который уверенным шагом вошел в комнату. На вид ему было около семнадцати-восемнадцати лет, в его чертах сквозило благородство, а от всего его облика веяло бьющей через край жизненной силой и энергией, присущей только цветущей юности. Войдя, он не произнес ни слова, а лишь замер на месте, пристально и странно глядя на лежащего на кровати Ли Шуня. «Неужели всё раскрылось?» В душе Ли Шуня мгновенно взвыл сигнал тревоги, а по спине пробежал ледяной холод. Подавив бурю эмоций, он с трудом приподнялся на постели, прижал руку к груди и, изобразив испуг и слабость каторжанина, сложил ладони в приветствии: — Я тяжело ранен и не могу подняться, чтобы поприветствовать вас должным образом. Прошу почтенного господина простить мне эту дерзость. Могу ли я узнать, по какому важному делу вы посетили мою скромную обитель? Юноша не ответил. Он лишь слегка прищурился, продолжая холодно разглядывать Ли Шуня, а на его губах заиграла едва заметная, загадочная улыбка. Ли Шунь мысленно нахмурился. Тишина в комнате казалась осязаемой и удушающей. Чувствуя неладное, в душе Ли Шуня начала медленно зарождаться жажда убийства. И в этот критический миг... Красивый юноша вдруг запрокинул голову и покатился со смеху, совершенно позабыв о приличиях. — Калека, это же я! Не признал, что ли? — А?! — зародившаяся в душе Ли Шуня жажда убийства мгновенно испарилась, уступив место полному ошеломлению. Он застыл на месте, словно пораженный молнией. Он во все глаза уставился на лицо юноши, мысленно пытаясь сопоставить его с образом дряхлого, усохшего старика из своей памяти. И в его голове мгновенно родилась безумная, но единственно верная догадка. — Ты... ты... старина Фэн?! — голос Ли Шуня задрожал от глубокого потрясения, и он не верил собственным глазам. — Ха-ха! Кто еще в уезде Лэншань придет навестить тебя, калеку, кроме меня, Фэн Гуаня! — юноша подбоченился и с гордостью подтвердил его догадку. — Но как... как ты... В душе Ли Шуня бушевал ураган. Он явственно ощущал исходившую от собеседника мощную, бурлящую жизненную силу юности, и его разум буквально опустел, лишив его дара речи. Человек, который еще несколько дней назад ходил сгорбившись, был весь седой и угасал как догорающая свеча, за какие-то пару дней умудрился повернуть время вспять и превратиться в полного сил семнадцатилетнего юношу! Видя потрясение товарища, Фэн Гуань явно остался доволен произведенным эффектом. Он бесцеремонно уселся на край кровати, придвинулся ближе и, понизив голос до заговорщического шепота, произнес: — Калека, и не пытайся угадать. Вчера, после того как мне официально пожаловали титул гунши, уездный судья лично вызвал меня к себе и обучил одной невероятной технике. Я тренировался всю ночь, а сегодня утром открываю глаза... и — оп! — стал таким, как видишь! Ли Шунь содрогнулся всем телом. Он давно слышал, что у властей Великой Цянь есть тайные методы возвращения молодости, и это было одной из его главных целей в жизни. И надо же — он увидел это воочию на примере Фэн Гуаня! Почувствовав на себе лихорадочный, обжигающий взгляд Ли Шуня, Фэн Гуань уже хотел было продолжить хвастовство, но вдруг резко осекся, словно вспомнил о каком-то страшном запрете. Улыбка мгновенно сошла с его лица, сменившись выражением глубокого страха и неловкости. Он прошептал Ли Шуню прямо на ухо едва слышным голосом: — Калека, только не думай, что я предаю нашу дружбу. Эта техника... личный секрет самого императора Великой Цянь. Нарушение тайны карается жестокой казнью. Если я самовольно передам ее тебе, нас обоих лишат жизни. Он замолчал на мгновение и, заметив разочарование на лице друга, все же решился нарушить молчание и тихо, едва различимо прошептал ему на ухо: — Но я могу назвать тебе истинное имя этого искусства: — Занять долголетие у Небес, Двенадцать ступеней возрождения! ---------- Возвращение домой страшит сильней всего — Занять долголетие у Небес, Двенадцать ступеней возрождения... Ли Шунь мысленно перебирал эти слова, пытаясь разгадать их тайный смысл. Первую половину понять было несложно: если жизнь простого смертного подходит к концу, он просит взаймы у Небес. Небо и Земля беспредельны, а время бесконечно. Стоит лишь ухватить крошечную крупицу этой небесной силы, и человек вновь обретет юность. Но что означают «Двенадцать ступеней возрождения» во второй половине фразы? К тому же само слово «занять» звучало весьма двусмысленно. Ведь любой долг рано или поздно приходится возвращать. Какую же цену требует императорская семья Великой Цянь за это идущее наперекор законам природы долголетие? Мысли Ли Шуня хаотично кружили, а в глазах то вспыхивал, то угасал холодный блеск. Фэн Гуань, однако, не заметил его глубокой задумчивости. Сейчас бурлящая в молодом теле энергия била через край. Он восторженно размахивал руками и без умолку тараторил: — Калека, ты даже представить себе не можешь! С этим титулом гунши все изменилось. Когда это высокомерный уездный судья вообще удостаивал нас взглядом? А вчера Ваше Превосходительство не только лично похвалил меня, но и ласково назвал по имени! — И не только это! Он лично пожаловал мне второе имя — Цзянвэй! «Заметив мельчайшее, познаешь грядущее; по первому шагу предвидишь исход»... Фэн Гуань важно покачал головой, цитируя фразу, истинного смысла которой он и сам не понимал, но его лицо светилось от неприкрытого восторга. — Хоть я и не смыслю во всей этой книжной премудрости, но звучит-то как красиво и благородно! — Цзяньвэй, Фэн Цзяньвэй... Калека, теперь у меня, старика Фэна, есть собственное благородное имя! Он взволнованно мерил комнату шагами, сияя от гордости: — Видел бы ты меня сегодня на рынке! Те стражники, Чжао Сюй и Дэн Хун, которые раньше при каждом удобном случае издевались над нами и лаяли как собаки, завидев меня, попрятались, словно мыши от кота! Ха-ха-ха, как же это приятно! Поистине приятно! Вдоволь насмеявшись, он бросил взгляд на покалеченную ногу Ли Шуня и его убогую хижину. Его лихорадочный восторг немного поутих. Старик подошел ближе, крепко похлопал друга по плечу и примирительно произнес: — Калека, ты только не вешай нос. Хоть в этот раз тебе и не достался титул, заслуги в Великой Цянь копятся всю жизнь. Стоит тебе при случае совершить еще какое-нибудь полезное дело, и получить первый благородный ранг будет проще простого! — И тогда мы оба вернем себе молодость, станем есть досыта и пить всласть! — Я ведь помню, как тридцать лет назад мы с тобой впервые встретились здесь... Он продолжал без умолку вспоминать былые годы, словно изливая накопившуюся за полжизни горечь. Ли Шунь не перебивал его, лишь мирно полулежал на кровати, слушая с мягкой улыбкой. Так продолжалось около часа, пока шум в комнате внезапно и без всякой видимой причины не прекратился. Фэн Гуань замолчал на полуслове. С его молодого, красивого лица стремительно исчезли и восторг, и гордость. Он растерянно уставился на Ли Шуня, его губы задрожали, и он глухо произнес: — Калека, мне пора уходить. Ли Шунь оставался спокоен. Он давно ожидал этого момента и негромко ответил: — Получив благородный титул, ты навсегда покончил со статусом чернорабочего. По законам Великой Цянь тебе надлежит с триумфом вернуться в родные края. — С триумфом... вернуться домой... Но Фэн Гуань вовсе не выглядел счастливым. Напротив, эти слова словно разом лишили его сил. Его плечи поникли, тело задрожало, и он начал безвольно бормотать эту фразу снова и снова. Спустя минуту он резко вскинул голову. На его лице застыла вымученная улыбка, которая выглядела во сто крат горше любых слез: — Но... но мне кажется, что мой настоящий дом здесь, в Лэншане! — Я провел в этом уезде почти всю свою жизнь. — А тот уезд Юньгуань, моя так называемая родина... Я не был там несколько десятков лет. Там не осталось ни родителей, ни родственников, ни единой живой души, с кем я мог бы перемолвиться словом... Голос Фэн Гуаня становился все тише и хриплее. Под конец этот «юноша», обладавший цветущим лицом семнадцатилетнего парня, разрыдался в голос, словно беззащитный испуганный ребенок. — Калека, я не хочу уходить! Мне страшно! Гнядя на рыдающего у его ног Фэн Гуаня, Ли Шунь испытывал сложные чувства. Хоть перед ним и была молодая оболочка, внутри нее по-прежнему скрывалась израненная и истерзанная годами старая душа. Ему оставалось лишь тяжело и протяжно вздохнуть. Когда безутешный плач Фэн Гуаня постепенно сменился прерывистыми всхлипами, Ли Шунь протянул руку, сжал его худое плечо и твердо произнес: — Я понимаю, что ты не хочешь уходить. Но законы Великой Цянь суровы. Те, кто освобожден от каторги, обязаны немедленно вернуться по месту своего рождения, оставаться здесь дольше запрещено. — Разве мы можем пойти против воли императорского двора? Слово «императорский двор» подействовало на Фэн Гуаня как ушат ледяной воды. Глубоко укоренившийся в его сознании страх перед грозной властью Великой Цянь заставил его отбросить горечь. Он перестал плакать и небрежно вытер слезы с лица, хотя на его молодом лице все еще читались растерянность и страх перед неизвестным будущим. Ли Шунь посерьезнел и, словно старший наставник, дал ему несколько важных напутствий: — Когда вернешься, держи язык за зубами и старайся не привлекать к себе внимания. Хоть уезд Юньгуань и твоя родина, за столько лет там все изменилось, и для тебя это теперь чужие края. Не верь первому встречному, больше наблюдай, больше думай и никогда не высовывайся понапрасну... Фэн Гуань послушно, словно прилежный ученик, внимал его словам. С покрасневшими глазами он кивал, намертво запечатлевая каждое наставление в своей памяти. …… Семнадцатое число второго месяца, благоприятный день для начала пути. У ворот уезда Лэншань Фэн Гуань, одетый в приличное новое платье и с походным мешком за спиной, в сопровождении двух официальных императорских курьеров отправился в долгий путь по главному тракту, ведущему на его родину. Прихрамывая, Ли Шунь затерялся в толпе провожающих. Он провожал взглядом Фэн Гуаня, который то и дело оборачивался в утреннем тумане, пока его фигура окончательно не растаяла вдали. В девять часов вечера внезапно пришло известие. Фэн Гуань мертв. Сопровождавшие его императорские курьеры также были зверски убиты. Услышав страшную новость, Ли Шунь долго сидел неподвижно в своей хижине. В его голове то и дело проносился образ Фэн Гуаня — его увядшее лицо и то испуганное, вновь помолодевшее лицо, с которым он уходил утром. Ли Шунь не пожалел денег, чтобы тайно выведать подробности случившегося. — Это месть уцелевших из царства Сян. — Хоть большинство мятежников, атаковавших управу, были схвачены, некоторым все же удалось скрыться. — А поскольку именно донос Фэн Гуаня обрек их заговор на провал и привел к пленению их предводителя, они решили отомстить. — Глаза Ли Шуня сощурились, и в них зажегся холодный блеск. Когда этот страшный день подошел к концу. Главное сознание Ли Шуня стремительно переместилось в пространство Фанцунь и застыло перед расколотой половиной изваяния. Без лишних колебаний он глубоким вибрирующим голосом произнес: — Трижды в день я вглядываюсь в себя! В мгновение ока закон времени подчинился его воле, обратив ход событий вспять! Он снова оказался ранним утром семнадцатого числа второго месяца. Фэн Гуань весело напевал себе под нос, собирая вещи, как вдруг дверь его хижины распахнулась, и на пороге появился Ли Шунь, который по всем расчетам должен был неподвижно лежать в постели. — Калека, что стряслось? — удивился Фэн Гуань, прервав свои сборы. — Мне только что пришла в голову одна мысль. Если ты сегодня уйдешь вот так открыто, не решат ли выжившие мятежники Сян отомстить тебе? — без лишних предисловий быстро спросил Ли Шунь. — Мятежники Сян? Но разве их всех не схватили? — растерялся старик. Ли Шунь ничего не ответил, лишь пристально и грозно посмотрел на него. Под этим ледяным, пронизывающим взглядом Фэн Гуань мгновенно осознал всю опасность своего положения. — И... что же нам теперь делать?! — краска сошла с лица Фэн Гуаня, а спина мгновенно взмокла от холодного пота. — У нас есть два пути. Либо ты тайно изменишь внешность и незаметно проскользнешь мимо чужих глаз, либо мы поступим куда надежнее... В глазах Ли Шуня сверкнул хитрый блеск, и он негромко произнес: — Мы попросим о помощи господина уездного судью. В конце концов, он точно не захочет, чтобы только что получивший награду благородный гунши его уезда погиб от рук мятежников, едва переступив порог Лэншаня. ---------- Легко меняя чужие судьбы — Просить покровительства у господина уездного судьи? Из-за глубоко укоренившегося в костях страха перед высокопоставленными господами Фэн Гуань невольно содрогнулся. Зародившаяся было в его душе смелость мгновенно улетучилась, и он попятился назад, желая отказаться от этой затеи. Ли Шунь нахмурился: — Чего ты боишься? Ты теперь обладатель благородного титула гунши Великой Цянь! Фэн Гуань сначала растерялся, а затем, словно очнувшись от сна, хлопнул себя по бедру: — Точно! Я же теперь гунши! Но даже при этом он еще долго мерил шагами комнату, не в силах решиться. Лишь спустя полдня старик наконец стиснул зубы, набрался храбрости и снова направился к уездной управе. Возможно, после получения благородного титула его статус действительно кардинально изменился. Выслушав опасения Фэн Гуаня, уездный судья Фан Сюнь не стал кричать на него, как на бесправного слугу, а впервые в жизни глубоко задумался. В конце концов он кивнул: — Твои тревоги небезосновательны. Мятежники царства Сян еще не истреблены окончательно, их выжившие сообщники все еще скрываются в глуши. Будет неразумно, если новоиспеченного гунши на пути к дому станут сопровождать всего два императорских курьера. Фан Сюнь негромко постучал пальцами по столу и спокойно приказал: — Чэн Ишу, отбери отряд Чернодоспешных всадников и лично сопроводи господина Фэна. Ты должен в целости и сохранности доставить его на родину. Стоявший рядом воевода Чэн Ишу потрясенно замер на месте: — Ваше Превосходительство, но это... Чтобы воевода, командующий всеми войсками уезда, лично вел элитных Чернодоспешных всадников ради охраны только что освобожденного от каторги чернорабочего? Чэн Ишу уже открыл было рот, собираясь возразить, что это противоречит устоявшимся правилам, но, встретившись с глубоким и не терпящим возражений взглядом Фан Сюня, содрогнулся и поспешно склонил голову, принимая приказ. — Возьмите скороходные талисманы и возвращайтесь без промедления, — бесстрастно добавил Фан Сюнь. — Слушаюсь! Девять часов утра. Фэн Гуань в окружении конного отряда элитных воинов покинул стены уезда Лэншань. Ли Шунь по-прежнему провожал его взглядом, затерявшись в толпе провожающих, после чего вернулся в свою хижину и терпеливо прождал до самой ночи. На этот раз, под надежной защитой Чернодоспешных всадников, путь Фэн Гуаня прошел гладко. До самой глубокой ночи никаких вестей о его гибели не поступило. Ли Шунь окончательно успокоился. Способность «Трижды пробужденного тела» была задействована в последний раз. Время вновь вернулось к утру семнадцатого числа второго месяца. Ли Шунь в точности повторил все свои действия, не меняя ни единой детали. Фэн Гуань в сопровождении тяжелой Чернодоспешной конницы отправился в путь. Глядя на Фэн Гуаня, который сидел в седле неуклюже и робко, поскольку ехал верхом впервые в жизни, но чье лицо сияло от возбуждения и радости, Ли Шунь скрылся в утреннем тумане. В его душе промелькнула мысль: «Старина Фэн, я сделал для тебя все, что было в моих силах». «А как сложится твой дальнейший путь — зависит лишь от твоей собственной судьбы». Скакуны Чернодоспешных всадников принадлежали к знаменитой породе «Сияющих лунных коней», способных преодолевать три тысячи ли в день. С учетом действия скороходных талисманов и особой силы, исходящей от имперского тракта Великой Цянь, кони мчались так стремительно, словно летели по облакам. Сидя верхом, Фэн Гуань поначалу сильно нервничал и мертвой хваткой вцепился в поводья. Но постепенно приноровившись к бешеной скачке, глядя на проносящиеся мимо деревья и слушая свист ветра в ушах, он ощутил небывалую легкость и свободу. В его груди зародилась такая гордость, что ему безумно захотелось закричать во все горло. Однако, скосив взгляд на суровых, неподвижных, словно железные скалы, воинов в тяжелых доспехах, старик поспешно проглотил этот крик обратно. Копыта бешено стучали по дороге, и уже к вечеру отряд добрался до пограничной заставы округа Лэншань. Из-за необходимости пройти таможенную проверку всадники сбавили ход. Внезапное появление статных, излучающих убийственную ауру Чернодоспешных воинов мгновенно привлекло внимание торговцев и простых путников на дороге, вызвав волну шепотков. — Чьи это всадники? От них веет такой жаждой крови... Неужели на границе снова назревает война? — Хе-хе, вовсе нет. Видишь того юношу в центре отряда, что сияет от гордости? Слыхал я, что он был простым каторжником в уездном городе, но ему улыбнулась удача — он раскрыл заговор мятежников и донес властям. За это его наградили первым благородным рангом — титулом гунши! И теперь он с триумфом возвращается на родину. — Титул гунши! — в толпе пронеслись завистливые вздохи. Однако один из хорошо осведомленных путников презрительно фыркнул: — Подумаешь, первый благородный ранг, тоже мне невиданная заслуга. Настоящим победителем в этой истории вышел уездный судья Фан Сюнь! Говорят, его когда-то сослали в эти суровые края из Священной столицы за провинность. А теперь он захватил живым прямого наследника царского рода Сян. Вот увидите, уже через пару дней господин Фан вернется в столичное ведомство и пойдет на повышение! Узнав подробности дела, толпа разразилась еще большими криками изумления. Большинство людей смотрели на отряд с глубокой завистью. И лишь одна ничем не примечательная пожилая женщина в толпе испытывала совсем иные чувства под своим дорожным плащом. Это была изменившая облик беглая Юйнян. «Фан Сюнь...» Юйнян мертвой хваткой вцепилась в край своего плаща, и ее ногти почти вонзились в плоть. «Сколько раз за эти годы ты, лежа со мной в постели, изливал душу, жаловался на несправедливость судьбы и со слезами говорил, что, скорее всего, тебе суждено до конца своих дней сгнить в этой глуши уезда Лэншань». «А теперь ты совершил великий подвиг и вот-вот с триумфом вернешься в столицу, получишь высокий чин и пойдет на повышение. Я же... должна, словно крыса в сточной канаве, спасаться от твоего преследования и до конца дней скрываться в этих диких краях!» «Я отдала тебе свои лучшие, самые прекрасные годы, а теперь ты безжалостно выбрасываешь меня, словно ненужный хлам...» Эта чудовищная несправедливость, словно невидимое ядовитое проклятие, мгновенно разожгла в ее сердце пожар зависти. Глаза Юйнян налились кровью от безумной ревности и ненависти. Под воздействием этой уродливой бури эмоций ее изящное, хоть и скрытое маскировкой лицо исказилось в ужасной гримасе. Ее разум был полностью поглощен злобой. В этот миг она окончательно лишилась рассудка. Она начисто позабыла о том, что сама утеряла Лэншаньский сосуд. В ее голове осталась лишь одна безумная мысль — она ни за что не позволит этому предателю в одиночку наслаждаться величием и славой! Проводив взглядом отряд Чернодоспешных всадников, ожидавших своей очереди у заставы, Юйнян обернулась и посмотрела назад, в сторону уезда Лэншань. Больше не колеблясь, она резко развернулась и растворилась в толпе, спешащей обратно в уездный город. …… Ли Шунь, разумеется, не знал о событиях, разворачивающихся на границе округа. В этот момент его главное сознание находилось в пространстве Фанцунь, где он методично направлял одну за другой лэншаньские травы на восстановление расколотой статуи. Глядя на то, как лазурное свечение медленно заполняет трещины на камне, Ли Шунь слегка нахмурился. «В этот раз на восстановление изваяния после использования способности ушло целых восемнадцать стеблей лэншаньской травы. Теперь в моих запасах осталось всего восемьдесят семь штук». Хоть такое количество трав все еще казалось внушительным, скорость их расхода при полном отсутствии новых поступлений заставляла Ли Шуня, привыкшего заранее все просчитывать и держать под контролем, испытывать смутную тревогу. Он перевел взгляд на стоящую неподалеку шкатулку с Лэншаньским сосудом. Ледяная корка защитной печати на лареце заметно истончилась по сравнению с первоначальным видом. «Еще немного. Нужно подождать около десяти дней, и печать окончательно растает». Девятнадцатое число второго месяца. Официальная награда Ли Шуня наконец прошла все бюрократические круги уездной управы и была передана ему лично в руки. Освобождение от каторги на десять лет, триста тысяч юаней и отдельная усадьба в тихом районе уездного города. Первые два пункта мало заботили Ли Шуня, а вот отдельное жилье пришлось как нельзя кстати. Собственный уединенный дом, куда никто не мог ворваться без предупреждения, для обладателя столь опасной тайны, как пространство Фанцунь, был поистине бесценным даром. Забрав ключи у надзирателей, Ли Шунь, прихрамывая, перевез свои скромные вещи в новое жилище. Он не стал сразу же прятать выданные документы на право владения землей в пространство Фанцунь, а аккуратно положил их под подушку. После этого он тщательно обыскал всю усадьбу. «Методы слежки имперских чиновников Великой Цянь невероятно хитры, да и сам Фан Сюнь — человек крайне подозрительный. Нельзя быть уверенным, что в этом доме нет тайных следящих заклинаний или массивов». «Даже если я не вызываю у них подозрений, осторожность не повредит. В ближайшее время мне ни в коем случае нельзя призывать марионеток наружу». Ли Шунь сидел в пустом главном зале своего нового дома, и в его глазах отражалась глубокая сосредоточенность. Он волевым усилием подавил в себе желание немедленно начать копать подземный ход для побега. ---------- Один закон подчиняет сто школ В ту же ночь Ли Шунь лежал на своей новенькой постели, ворочаясь с боку на бок и никак не в силах уснуть. Во-первых, за двадцать шесть лет он привык спать на жестких досках, и просторная уютная спальня казалась ему чужой и неудобной. Во-вторых... Мысль о том, что эта подаренная властями усадьба может находиться под бдительным надзором Великой Цянь, а каждое его движение или даже вздох фиксируются чужими глазами, не давала ему покой. Это ощущение обнаженности под палящим солнцем лишало его сна и аппетита. На следующее утро Ли Шунь с темными кругами под глазами, прихрамывая, мерил шагами двор. «Лучше один раз проверить, чем всю жизнь жить в страхе». «Вместо того чтобы гадать, следят за мной или нет, стоит проверить это напрямую. В конце концов, у меня есть способность „Трижды пробужденного тела“, так что даже в худшем случае я не пропаду». «Хотя до таяния печати на Лэншаньском сосуде осталось всего чуть больше десяти дней, он только что был украден, так что я никак не могу сдать его властям ради награды. Уездный судья Фан Сюнь — человек хитрый и опасный». «Какое-то время мне определенно придется затаиться в уезде Лэншань...» «К тому же в пространстве Фанцунь у меня лежит больше восьмидесяти стеблей лэншаньской травы, этого запаса вполне хватит на случай любой беды». Тщательно все обдумав и взвесив, Ли Шунь решился на отчаянный шаг. В его глазах вспыхнул опасный блеск. Он решительно вошел в кабинет, взял кисть и без колебаний крупно начертал на белоснежной стене: «Коль устремления мои однажды ввысь взлетят, дерзну я над величием императора Цянь посмеяться». Но Ли Шуню показалось, что этого мало. Опасаясь, что возможные следящие массивы имеют слепые зоны, он обошел со своей хромой ногой каждую комнату усадьбы, покрывая стены дерзкими, крамольными надписями: «Небеса сокрушат Великую Цянь». «Пусть в Сян останется лишь три двора, но именно Сян сокрушит Цянь». …… Закончив писать эти бунтарские лозунги, Ли Шунь спокойно уселся в кресло в кабинете, сложил руки на животе, прикрыл глаза и стал терпеливо ждать. Если в этом доме действительно была установлена слежка, то вскоре уездный суд обрушит на него весь свой гнев. Чернодоспешные всадники и стража выломают двери и схватят его как государственного изменника. В этой зловещей тишине ожидания Ли Шунь рассеянно вертел в руках кисть, которой только что писал бунтарские стихи. Эту кисть он не покупал — она изначально лежала в кабинете усадьбы среди письменных принадлежностей. Он исписал крамольными лозунгами стены нескольких комнат, ни разу не обмакнув кисть в чернильницу, но ее кончик оставался влажным, а чернила и не думали засыхать. Корпус кисти был вырезан из редкого золотистого дерева, а на ее боку красовались мелкие иероглифы: «Тысяча волосков Ланчжоу». На самом конце рукояти имелся искусно сделанный поворотный механизм. Ли Шунь открутил его и заглянул внутрь. Источником бесконечных чернил служил крошечный кристаллический брусок глубокого черного цвета, закрепленный внутри полости рукояти. Кристалл слабо мерцал, и казалось, что он улавливает и поглощает окружающий свет, перерабатывая его в чернила. Еще во время письма Ли Шунь заметил удивительное свойство инструмента: когда кисть висела вертикально в воздухе, с ее кончика не падало ни единой капли. Но стоило прижать волоски к стене, как чернила послушно проступали наружу, повинуясь воле пишущего. «Даже по одной этой вещи можно судить о величии и мощи Великой Цянь», — мысленно констатировал Ли Шунь. Прошел час, затем второй. Солнце уже поднялось высоко в небо, но за воротами усадьбы по-прежнему царила полная тишина. «Похоже, я зря беспокоился». «Для уездных властей я — всего лишь ничтожный каторжанин, получивший милость. Даже такой подозрительный человек, как Фан Сюнь, не станет тратить силы на слежку за мной». Ли Шунь мысленно вздохнул с облегчением. «Но раз уж я запустил способность возврата времени, глупо упускать такую возможность». Глаза Ли Шуня блеснули. Он бросил кисть на письменный стол, запер ворота усадьбы изнутри, чтобы никто не зашел в его отсутствие, и решительно направился на улицу. Вскоре он привычной дорогой добрался до Книжного дома Цзися. В лавке по-прежнему царил полумрак, вокруг не было ни души. — После освобождения от каторги ты заметно посвежел, — Чжоу Сюньчжэнь сидел за прилавком и с легкой улыбкой окинул гостя взглядом. — Что, на этот раз тоже пришел за страницами «Императорских хроник»? Ли Шунь промолчал. Он лишь незаметно оглянулся на полуоткрытую дверь лавки. Чжоу Сюньчжэнь понимающе улыбнулся. Он слегка взмахнул широким рукавом, и тяжелые деревянные створки ворот беззвучно захлопнулись, полностью отгородив их от уличного шума. Ли Шунь подошел к прилавку, оперся руками о деревянный стол и тихо, отчетливо произнес: — В этот раз мне не нужны хроники. Я хочу... — ...узнать все о тайне искусства «Занять долголетие у Небес, Двенадцать ступеней возрождения». Услышав это название, Чжоу Сюньчжэнь даже не изменился в лице. Он лишь слегка усмехнулся и спокойно ответил: — Техника двенадцати ступеней возрождения не является глубокой тайной среди высшей знати Великой Цянь. По правде говоря, она охраняется куда менее строго, чем те страницы хроник, что ты выменял ранее. Любой, кто удостоился благородного титула, имеет право знать её и практиковать. — Но... Голос Чжоу Сюньчжэня внезапно стал острым, как лезвие: — Вне этого круга закон запрещает распространять её под страхом смерти! — Эту технику лично создал ныне правящий император. Если кто-то попытается раскрыть её секрет без дозволения властей... его ждет страшная кара и откат, — Чжоу Сюньчжэнь повторил те же слова, что Ли Шунь уже слышал от Фэн Гуаня. Ли Шунь нахмурился, в его душе поднялась волна разочарования. — Однако... я могу открыть тебе семь слов, которые помогут заглянуть за завесу тайны этого искусства, — помолчав, неожиданно добавил Чжоу Сюньчжэнь. — Что за семь слов? Чжоу Сюньчжэнь промолчал, лишь загадочно улыбнулся и показал ладонь с пятью растопыренными пальцами. Ли Шунь горько усмехнулся, но привычным движением залез за пазуху и достал стебель лэншаньской травы. Он аккуратно отщипнул пять сияющих лазурью листков и пододвинул их к хозяину лавки. На этот раз на его лице не было привычного сожаления, он лишь с притворной обреченностью произнес: — Что ж, небеса смилостивились надо мной и подарили десять лет свободы, так что теперь я могу позволить себе такую трату. Но я уже старик, и если за эти десять лет не найду способ продлить жизнь, мои кости так и сгниют в Лэншане. Пять листьев так пять листьев. Чжоу Сюньчжэнь взмахнул рукавом, пряча плату. Затем он вытянул указательный палец, на кончике которого вспыхнул золотой огонек, и уверенно вывел на деревянной столешнице несколько слов. Золотое сияние букв застыло в полумраке лавки, превратившись в семь ярких слов. Ли Шунь всмотрелся в них, и его зрачки сузились от потрясения: «Император этим законом подчинил сто школ». ---------- Надвигающаяся буря Ли Шунь мысленно повторил эти семь слов несколько раз и слегка приподнял бровь: — Всего семь слов, и они стоят пяти листьев? Чжоу Сюньчжэнь откинулся на спинку кресла. Его лицо выражало странное чувство, и он тихо, печально вздохнул: — Ты видишь лишь эти невесомые семь слов на столе, но не замечаешь скрытых за ними сотен лет кровавых бурь, костей и пепла. Ли Шунь глубоко задумался, и в его душе промелькнул легкий холодок. «Похоже, у этого Чжоу Сюньчжэня тоже есть своя тяжелая и мрачная история». В этот момент слабый луч утреннего солнца пробился сквозь щель в дверях и упал на профиль неподвижно сидящего Чжоу Сюньчжэня. На границе света и тени Ли Шунь внезапно заметил — и это не казалось ему иллюзией, — что у Чжоу Сюньчжэня, который еще несколько дней назад выглядел совершенно молодым, в уголках глаз проступили мелкие морщины, и от всей его фигуры повеяло угасающей старостью. — Ты, кажется, никогда не выходишь из этой лавки. Я ни разу не видел тебя на улице, — невольно спросил Ли Шунь. Чжоу Сюньчжэнь самоиронично усмехнулся: — Пока я здесь, перед моими глазами лишь этот крошечный уголок чистого и спокойного мира. Всё, что меня заботит — это покупка и продажа нескольких старых свитков да скромная выгода. Пусть жизнь здесь скучна и однообразна, зато моя душа свободна. — Но стоит переступить порог лавки... Он поднял голову, глядя на кружащиеся в луче солнца пылинки, и его голос стал тише: — ...и ты окажешься в бурлящем людском океане. Алчность туманит разум и забирает жизни. Ли Шунь понимающе кивнул, сделав вид, что разделяет его чувства. — Что ж, на этом наш разговор окончен. Тебе пора идти, — внезапно Чжоу Сюньчжэнь прервал беседу. Казалось, он устал от долгих разговоров и впервые прямо попросил гостя уйти. Ли Шунь не стал возражать. Он почтительно поклонился, развернулся и вышел за дверь. …… Когда он вернулся в свою усадьбу, ворота были по-прежнему заперты на замок. Не было никаких признаков того, что его крамольные стихи кто-то обнаружил. Ли Шунь только достал ключ, собираясь открыть замок, как вдруг с дальнего конца улицы донесся тяжелый и частый гул конских копыт. Сердце его екнуло, и он невольно обернулся. Мимо промчался отряд Чернодоспешных всадников, от которых веяло яростной убийственной аурой. Они неслись во весь опор по направлению к уездной управе. «Это... отряд, который сопровождал старого Фэна? — Ли Шунь прищурился. — Нет! По времени они никак не могли вернуться так быстро!» «Неужели снова стряслась какая-то беда?» Ли Шунь постоял у ворот, строя догадки. Когда фигура последнего всадника растаяла вдали, он быстро вошел во двор и наглухо запер за собой ворота. Наступила ночь, и день подошел к концу. Его отчаянная проверка с крамольными стихами на стенах не вызвала ровным счетом никакой реакции со стороны властей. Только тогда он окончательно успокоился. «Трижды в день я вглядываюсь в себя!» Под величественный вибрирующий напев время послушно обратилось вспять. Второе вопрошание. Ранним утром Ли Шунь, как обычно, пришел в Книжный дом Цзися. В этот раз он не стал расспрашивать о секретах долголетия, а просто выменял новую страницу из «Императорских хроник». «Во второй год Нового календаря великий зодчий Гуншу Цзи обратился к императору со словами: „Я наблюдаю за Поднебесной и вижу, что горы и реки разделяют земли, преграждая пути. Из-за этого воля Вашего Величества медленно доходит до окраин, а указы не исполняются в срок. Прошу дозволения собрать каторжан, чтобы прорубить дороги сквозь горы и возвести мосты над реками. Мы опутаем имперскими трактами все Девять провинций и соберем энергию земли в этих путях. Пусть лучшие скакуны и легкие повозки мчатся по ним, подобно ветру и облакам, отправляясь на рассвете и прибывая на закате. И тогда грозная воля императора в мгновение ока достигнет любого угла, а четыре моря окажутся у вас на ладони“». «Император Цянь пришел в восторг от этих слов, сочтя замысел великим свершением на века. Он издал указ собрать миллион сильных мужчин, чтобы сокрушать скалы, засыпать ущелья и собирать энергию земли в защитные массивы. С тех пор Поднебесная погрузилась в великую стройку, каторжане гибли тысячами, а сама энергия гор и рек навсегда изменилась». Эта страница хроник повествовала о строительстве великих имперских дорог на заре основания Великой Цянь. С тех пор как Ли Шунь переродился в этом мире, он ни разу не покидал уезд Лэншань, поэтому никогда не видел настоящих имперских трактов. Однако в памяти прежнего хозяина тела сохранился благоговейный трепет перед величием этих дорог. «Обычный каторжанин, идя пешком по имперскому тракту без коней и повозок, может легко преодолеть двести ли за день и не почувствовать усталости». «Императорские тракты опутали всю Поднебесную, достигнув даже таких глухих и отдаленных окраин, как уезд Лэншань...» «Достигать окраин в мгновение ока, держать мир на ладони... Поистине великое свершение, позволившее подчинить себе всю землю». Ли Шунь прекрасно понимал, какую колоссальную роль играют быстрые пути сообщения для сохранения контроля над гигантской империей, и невольно кивнул своим мыслям. Когда он спрятал хроники и вышел на перекресток, ход истории повторился — мимо него во весь опор промчался тот самый отряд Чернодоспешных всадников. В этот раз, когда кони пронеслись совсем близко, Ли Шунь отчетливо разглядел на лицах воинов выражение крайней сосредоточенности и тревоги. Тщательно все обдумав и понимая, что у него в запасе осталась последняя попытка, он решил тайно разузнать, что произошло. Но он никак не ожидал... Что не успеет он выведать хоть какую-то зацепку, как на его голову обрушится беда. Ближе к вечеру раздался оглушительный грохот — ворота его новой усадьбы были грубо выломаны мощным ударом ноги. Во двор с суровыми лицами ворвался отряд стражников. Их предводитель, главный пристав У Куан, прищурился, оглядел Ли Шуня с ног до головы и холодно взмахнул рукой. Стражники мгновенно набросились на него, заламывая руки за спину и лишая возможности двигаться. — Господа стражники, я ни в чем не виноват! — изобразив дикий испуг, закричал Ли Шунь. У Куан холодно фыркнул, и в его глазах вспыхнула ярость: — Не виноват? Ты, ничтожный каторжанин, сегодня весь день вынюхивал военные тайны на улицах! Что ты задумал?! — Я с самого начала подозревал, что ты, старый хрыч, ведешь себя мутно. В прошлый раз этот слабак Сунь У не смог ничего из тебя вытрясти, но теперь ты попал в мои руки, и я заставлю тебя молить о смерти! У Куан даже не стал слушать его оправдания. Он приказал заткнуть Ли Шуню рот грязной тряпкой и лично уволок его в самые глубокие казематы подземной темницы. Следом за этим начались новые беспощадные пытки. Они были куда более жестокими, а тело Ли Шуня превратилось в сплошное кровавое месиво — палачи действовали еще свирепее, чем в прошлый раз. Однако сознание Ли Шуня спокойно пребывало в пространстве Фанцунь, не испытывая ни малейшей боли. «Военные тайны?» «Обычное любопытство привело к такому обвинению». Холодно наблюдая изнутри пространства за истязаниями своего физического тела, Ли Шунь задумчиво прищурился. Третье вопрошание. Наступило утро нового дня, и Ли Шунь вновь невредимым очнулся в своей усадьбе. Он тщательно проанализировал все, что узнал во время предыдущей попытки, и отчетливо ощутил приближение смертельной опасности. Черные тучи сгущались над уездом. «Похоже, в Лэншане назревают новые великие потрясения». «Нужно подготовиться заранее». В глазах Ли Шуня зажегся холодный блеск. Больше не колеблясь, он призвал свою марионетку и приказал ей немедленно начать копать новый подземный ход в потайном месте. «В этот раз мы выкопаем его гораздо глубже». Возможно, из-за того, что в последнее время он слишком часто призывал и убирал марионетку, Ли Шунь заметил, что его душа начала привыкать к этой процедуре. Дикая боль от раскола сознания уже не казалась такой невыносимой, как в первый раз. Глядя на неутомимого двойника, Ли Шунь внезапно ощутил странное предчувствие: До открытия новой зоны в пространстве Фанцунь, которая сейчас скрыта за плотной завесой белого тумана... осталось совсем недолго. ---------- Маркиза Чанлэ прибывает в Лэншань Внутри пространства Фанцунь. Сознание Ли Шуня в этот момент перенеслось на самую границу его владений, к той самой черте, где клубился таинственный белый туман. В отличие от прежнего состояния, когда туман казался спокойным и неподвижным, словно стоячая вода в глубоком омуте, в последнее время внутри белой пелены непрерывно шло бурное движение, будто там ворочалось какое-то исполинское чудовище. Ранее Ли Шунь уже пытался силой пробиться сквозь туман, но его сознание натыкалось на невидимую медную стену, и это приводило лишь к сильному духовному потрясению и головокружению. Но теперь, то ли из-за того, что после пережитых испытаний жизни и смерти его душа стала крепче, то ли из-за того, что в самом тумане произошли скрытые изменения... Его разум смог нащупать лазейки и буквально просочиться сквозь белую пелену. Оказавшись внутри тумана, он мгновенно потерял ориентацию в пространстве: вокруг простиралась безграничная серая мгла. Однако в глубине души Ли Шунь внезапно ощутил смутное понимание. Его мысль была подобна руке, и этот бесплотный белый туман вокруг нее казался... осязаемым? Словно его можно было сдвинуть с места. Стоило этой мысли появиться, как Ли Шунь тут же решил попробовать. Но этот легкий, как перышко, и почти призрачный белый туман при попытке сдвинуть его оказался тяжелым, точно свинец. С огромным трудом раздвинув его лишь на крошечную щель, Ли Шунь почувствовал, как задрожала его душа. Накатила резкая слабость, а все силы мгновенно иссякли. Но к его великой радости, те щели, которые он с трудом пробил силой разума, не сомкнулись вновь, как вода, а остались стабильными. Увидев проблеск надежды, Ли Шунь невероятно воодушевился. Немного переведя дух, он снова погрузился в этот изнурительный труд по расширению своих владений. Так продолжалось раз за разом, с перерывами на отдых. За весь день Ли Шуню показалось, что из него выжали все соки. Но глядя на отвоеванные у тумана крошечные пяди новой земли, он испытывал огромное, непередаваемое удовлетворение. «Если я буду упорно трудиться с такой скоростью, то максимум через две недели смогу открыть новую полноценную зону». «И тогда в этом пространстве Фанцунь появится место для еще одной новой марионетки», — от этой мысли сердце Ли Шуня забилось быстрее. Обретя надежду, Ли Шунь трудился с еще большим рвением. В последующие дни он почти все время проводил в пространстве Фанцунь, без устали расширяя свои владения. При этом он не забывал следить за событиями, разворачивающимися в уезде Лэншань. После двадцатого числа второго месяца, когда в город спешно вошел тот отряд Чернодоспешных всадников, на поверхности всё вернулось к привычному спокойствию. Но Ли Шунь, уже переживший одну кровавую бурю, отчетливо ощущал приближение скрытой угрозы. К примеру, число стражников у городских ворот, досматривающих проезжающих, увеличилось почти вдвое. На улицах и в темных переулках появилось множество людей в штатском, чьи глаза выискивали цели со зоркостью ястребов. Наблюдая за этими странными перестановками, Ли Шунь пришел к определенному выводу: «Неужели в уезд Лэншань едет какая-то высокопоставленная персона?» Двадцать третьего числа второго месяца уездный воевода Чэн Ишу, наконец, вернулся со своими людьми после сопровождения Фэн Гуаня на родину. По слухам, дорога была спокойной, и Фэн Гуаня благополучно доставили в родной уезд. Услышав это, Ли Шунь мысленно вздохнул с огромным облегчением. Двадцать четвертого числа второго месяца, в сопровождении невероятной по своим масштабам процессии, в уезд наконец прибыла та самая важная персона, и Ли Шунь выяснил, кем она является. Единственная выжившая наследница царского рода павшего царства Сюй, ныне носящая титул маркизы Чанлэ Великой Цянь. Титул маркиза — это вершина двадцати благородных рангов за военные заслуги в империи, предел могущества и власти для подданного! И хотя никто в уезде не мог понять, почему столь высокопоставленная особа соизволила прибыть в глухой приграничный Лэншань, это не помешало местным жителям толпами высыпать на улицы, чтобы поглазеть на зрелище. Ли Шунь, разумеется, тоже затерялся в толпе зевак. По обеим сторонам улицы вырос плотный, землисто-желтый защитный барьер, надежно отделивший толпу от проезжей части. Восемь белоснежных, поразительно красивых единорогов везли огромную открытую колесницу, вырезанную из цельного куска благородного агарового дерева. Сквозь легкие колышущиеся занавеси из тончайшего шелка смутно угадывался изящный силуэт полулежащей женщины. Казалось, скованная этим невидимым величием, обычно шумная толпа на улице мгновенно затихла. Все затаили дыхание, во все глаза глядя на маркизу Чанлэ. Она же, словно не обращая внимания на тысячи устремленных на нее взглядов, небрежно протянула белоснежную руку и приподняла шелковую штору. В тот самый миг, когда штора приоткрылась, окружающий мир в глазах людей будто померк. Все взгляды сфокусировались лишь на одном — ее неописуемо прекрасном лице. Ее кожа была белой и гладкой, как безупречный нефрит, от ее облика веяло холодом, но при этом в ее чертах сквозила удивительная, хрупкая уязвимость, вызывающая невольную жалость. Густые черные волосы водопадом ниспадали на плечи, на ней не было ни грамма косметики, ни дорогих украшений. Лишь простая деревянная шпилька, на которой едва заметно угадывался древний узор в виде навершия меча, скрепляла ее прическу. Маркиза лениво полулежала на подушках агаровой колесницы, и её взгляд, подобный глубоким осенним водам, скользил по толпе. В самой глубине её глаз, казалось, скрывалась какая-то невыразимая, затаенная грусть. Агаровая колесница медленно проехала через весь город и остановилась прямо у ворот уездной управы Лэншаня. Уездный судья Фан Сюнь вместе со всеми чиновниками уже давно ждал её здесь в глубоком поклоне. — Ваш ничтожный слуга приветствует маркизу Чанлэ! Фан Сюнь низко склонился, но в тот момент, когда его взгляд скользнул по роскошной колеснице, в глубине его опущенных глаз на мгновение вспыхнул алчный, лихорадочный блеск. В сопровождении двух служанок маркиза медленно сошла на землю. Ее безупречная красота в сочетании с изящным, словно тонкая ива на ветру, силуэтом заставили всех присутствующих затаить дыхание и на миг лишиться дара речи. Первым пришел в себя искушенный в придворном этике Фан Сюнь. Он поспешно отступил в сторону, делая приглашающий жест: — Маркиза, прошу вас, проходите внутрь! Для гостьи был устроен роскошный, ломящийся от яств пир. И хотя в центре зала под музыку грациозно танцевали искусные танцовщицы, взгляды всех присутствующих то и дело невольно возвращались к восседавшей на почетном месте маркизе Чанлэ. — Ваш слуга осмелится спросить... Что привело уважаемую маркизу Чанлэ в наши скромные края? — когда вино было выпито уже наполовину, Фан Сюнь осторожно поднял кубок, прощупывая почву. — Проезжала мимо своих бывших владений и прослышала, что у вас в Лэншане схватили живым последнего принца царского рода Сян. Мне стало любопытно посмотреть на него, — маркиза слегка приподняла веки, и её голос прозвучал чисто и прохладно, словно горный родник. Услышав это, Фан Сюнь просиял, и его лицо порозовело от гордости. Его сердце забилось чаще, и он с жаром, во всех красках принялся расписывать гостье подробности пленения мятежника. ---------- Меч не может ранить человека Маркиза Чанлэ лишь держала в руке кубок с вином, выслушивая его с холодным выражением лица и не выказывая ни одобрения, ни неудовольствия. Когда пир закончился, Фан Сюнь поспешно подошел ближе, продолжая расточать любезности: — Ваш слуга уже приготовил для маркизы Чанлэ тихое и уединенное жилище... Не успел он договорить, как маркиза спокойно прервала его: — Не нужно. У меня есть свое место для отдыха. Фан Сюнь сначала растерялся, а затем увидел картину, которая заставила его застыть на месте с открытым ртом. Агаровая колесница, на которой только что прибыла маркиза, без всякого предупреждения взмыла высоко в воздух. В следующую секунду раздался непрерывный, сложный скрежет шестеренок и механизмов — скрытые механизмы внутри колесницы начали стремительно разворачиваться и расширяться. Буквально за пару мгновений колесница, рассчитанная на одного человека, превратилась в огромную парящую усадьбу! Площадь этой летающей резиденции превосходила по размерам всю уездную управу под ней. В окружении многочисленных служанок маркиза Чанлэ поднялась по воздуху и вошла внутрь. Вслед за этим с глухим стуком массивные ворота парящей усадьбы плотно закрылись. Стоявший внизу с задранной головой Фан Сюнь лишь безмолвно хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. «Так эта колесница умеет летать? Тогда зачем было запрягать редких зверей и тащиться по земле при въезде в город? Это же чистой воды глупость, лишние хлопоты ради хвастовства», — Ли Шунь, который издалека наблюдал за тем, как колесница над управой превращается в дом, недоуменно покачал головой и мысленно усмехнулся. Прибытие маркизы Чанлэ никак не повлияло на жизнь Ли Шуня. Он продолжал спокойно затаиваться, дожидаясь, пока печать на Лэншаньском сосуде полностью растает, а в пространстве Фанцунь откроется новая зона. Однако уездный судья Фан Сюнь пребывал в сильном душевном смятении. — Сегодня... маркиза Чанлэ тоже не выходила наружу? — в своем кабинете Фан Сюнь спросил об этом как бы невзначай. — Докладываю Вашему Превосходительству, с самого дня прибытия маркиза ни разу не покидала свою парящую усадьбу, — осторожно ответил воевода Чэн Ишу, чувствуя, что его начальник не в духе. Фан Сюнь бесстрастно посмотрел в окно. Перед его мысленным взором вновь пронеслось прекрасное, словно сошедшее с картины, лицо маркизы. С тех пор как он совершил великий подвиг, пленив Сюн Цзиня, его жизнь наполнилась радостью и удовлетворением. Пусть эту заслугу он делил с наставником, благодаря его связям и протекции Фан Сюнь уже удостоился благородного титула Вудафу девятого ранга и получил назначение на должность секретаря ведомства доходов при левом канцлере. Оставалось лишь дождаться завершения бюрократических процедур, и самое позднее следующей весной он сможет отправиться в столицу к новому месту службы. Это был поистине стремительный взлет к вершинам власти. Поначалу Фан Сюнь был полностью доволен своей судьбой. Однако после неожиданной встречи с маркизой Чанлэ его некогда спокойное сердце по какой-то причине начало бешено колотиться. Они оба — и он, и маркиза — до сих пор не состояли в браке. Что, если он сможет найти способ и завоевать благосклонность маркизы Чанлэ?.. Конечно, он прекрасно понимал, что между их происхождением и статусом лежит глубокая пропасть. Но что, если у него получится? Эта безумная мысль, однажды пустив корни в его душе, уже не давала ему покоя. «Всё в руках человека!» «Я, Фан Сюнь, учился у великого мастера, и по таланту да уму ничуть не уступаю лучшим мужам Поднебесной». При мысли о тех колоссальных выгодах, которые сулил ему брак с маркизой, у Фан Сюня даже перехватило дыхание. Даже если не брать в расчет высочайший статус маркизы двадцатого ранга в Великой Цянь. Одно только ее влияние и связи, тянущиеся к старой знати павшего царства Сюй, могли стать для любого чиновника великим благословением, способным переписать его судьбу. Маркиза Чанлэ была последней уцелевшей наследницей царского рода Сюй. Когда прежний правитель Сюй сдался Великой Цянь, его бывшие подданные и чиновники также присягнули на верность империи. За пятьсот с лишним лет смены эпох эти люди глубоко пустили корни при дворе, и их влияние распространилось на самые разные ведомства империи. «Даже если нам не суждено заключить брак, использовать эту возможность, чтобы сблизиться с маркизой Чанлэ — уже великая удача. Такой шанс выпадает раз в жизни!» — чем больше Фан Сюнь думал об этом, тем сильнее разгорался огонь алчности в его груди. Он вдруг вспомнил ту простую деревянную шпильку, которую маркиза носила в волосах во время их первой встречи. На ней был едва заметно выгравирован узор в виде навершия древнего меча. «Неужели ей по душе оружие?» Фан Сюнь оживился и повернулся к Чэн Ишу: — Есть ли в уездной оружейной палате действительно красивые мечи? — Мечи? — Чэн Ишу растерялся. — Но ведь мечом нельзя рубить, его невозможно использовать как боевое оружие, он годится лишь для украшения. С чего бы в нашей оружейной палате храниться таким вещам? Такой ответ был вполне ожидаем, и Фан Сюнь произнес: — Тогда отправляйся в город и... На полуслове он вдруг осекся, и в его глазах блеснула мысль: — Ладно, я отправлюсь сам! С этими словами он поспешно вышел из кабинета. Глядя на его торопливо удаляющуюся спину, Чэн Ишу, обычно державшийся перед судьей с величайшим почтением, медленно выпрямился. Он холодно фыркнул, и в его глазах промелькнула смесь презрения и насмешки. На следующий день Фан Сюнь под благовидным предлогом напросился на аудиенцию к маркизе Чанлэ и преподнес ей два меча, которые лично разыскал в городе за прошедшую ночь. Один из них имел нефритово-зеленый клинок, а второй сиял холодным, завораживающим стальным блеском. Маркиза сидела на кушетке. Глядя на лежащее перед ней оружие, она на мгновение замерла, словно погрузившись в какие-то невероятно далекие воспоминания. — Знаешь ли ты, что такое меч? Фан Сюнь растерялся, а затем неуверенно предположил: — Должно быть, это ритуальное оружие? Услышав этот ответ, маркиза окинула Фан Сюня коротким взглядом, по которому сложно было понять, какие чувства она испытывает. Спустя мгновение она ответила глазами и сухо произнесла: — Когда-то царство Сюй было величайшим местом ковки мечей в Поднебесной. А царский род Сюй — величайшим кланом оружейников под небом. Из десяти легендарных мечей империи семь были выкованы их руками... Фан Сюнь впервые слышал подобные древние тайны. Видя, что маркиза охотно делится с ним сокровенным, он невероятно воодушевился, решив, что угадал ее тайную страсть и выбрал верный путь. Маркиза Чанлэ протянула свою бледную руку и сделала легкое движение пальцами. Сияющий холодным стальным блеском длинный меч мгновенно взлетел со стола и лег рукоятью в ее ладонь. — Меч — вовсе не ритуальное оружие. Ее ленивый тон внезапно изменился, наполнившись леденящей душу жаждой убийства: — Это повелитель ста видов оружия, грозное орудие беспощадного истребления! Не успели слова сойти с ее губ, как в ее глазах вспыхнул холодный блеск. Взмахом руки она направила клинок вперед, и меч ослепительной стальной молнией вонзился прямо в грудь Фан Сюня. Фан Сюнь даже не попытался увернуться. Он лишь широко раскрыл глаза, спокойно позволяя острому лезвию погрузиться в свою плоть. Однако... Не произошло никакого страшного ранения, и кровь не брызнула во все стороны. В тот самый миг, когда острие коснулось одежды Фан Сюня, сияющий стальной клинок, казавшийся невероятно острым, с тихим звоном рассыпался на мириады искрящихся точек света, словно хрупкое стекло, и полностью исчез! Оба присутствующих в комнате ничуть не удивились этой странной картине. Ведь во всей империи Великая Цянь каждый ребенок знал непреложную истину: «Меч не может ранить человека». Маркиза Чанлэ с бесстрастным лицом отвела руку, в которой осталась лишь пустая рукоять. Как только она сделала это, кружащиеся в воздухе светящиеся искры вновь устремились к эфесу, и клинок мгновенно восстановился до своего прежнего, безупречного вида. — Когда-то был... когда-то был... — прошептала маркиза, глядя на невредимое оружие в своей руке, и в ее глазах отразилась глубокая, невыразимая тоска. Видя ее печаль, Фан Сюнь ощутил невольный укол в сердце и уже открыл рот, собираясь произнести слова утешения. Но маркиза Чанлэ не дала ему сказать ни слова, прямо указав на дверь. Все заготовленные им речи застряли у него в горле, и ему оставалось лишь раздосадованно поклониться и покинуть парящую усадьбу. Когда он в дурном расположении духа вернулся в свой рабочий кабинет в уездной управе, его уже ждал верный пристав У Куан, который в сильной тревоге и страхе мерил шагами коридор. — Что стряслось? К чему эта паника и суета, недостойная твоего чина? — строго спросил Фан Сюнь, поправляя свой халат. У Куан поспешно подошел ближе и прошептал ему на самое ухо: — Ваше Превосходительство... Юйнян, Юйнян вернулась! Зрачки Фан Сюня мгновенно сузились от потрясения. А следующие слова пристава и вовсе прозвучали для него как удар грома среди ясного неба, заставив его лицо исказиться от ярости. — И... она ждет у ворот уездной управы, будучи на последних месяцах беременности. ---------- Правила пространства Фанцунь — Тварь! — глаза Фан Сюня налились кровью, и в них вспыхнула безудержная жажда убийства. — Почему вы до сих пор не схватили её?! — Но... — У Куан растерялся и замялся, не зная, что ответить. Он робко взглянул на разъяренного уездного судью, сглотнул слюну и со страхом доложил: — Ваше Превосходительство, как только Юйнян вошла в город, она принялась рассказывать каждому встречному, что носит под сердцем ваше дитя. Боюсь, сейчас об этом гудит уже весь уезд. В голове Фан Сюня словно раздался колокольный звон, и у него потемнело в глазах. Вне себя от ярости, он замахнулся и наотмашь ударил У Куана по лицу. Удар был такой силы, что не ожидавший этого пристав покачнулся и едва не рухнул на пол. — Ничтожество! Почему ты не остановил её?! У Куан схватился за пылающую щеку и обиженно пробормотал: — Но... кто бы посмел применить к ней силу? Она ведь на последних месяцах беременности. Если бы мои люди действовали неосторожно и повредили плод вашего благородного рода... — Бах! В ярости Фан Сюнь резко выбросил ногу вперед и со всей силы пнул У Куана, повалив его на пол и грубо прервав его лепет. — Какой, к черту, плод моего рода?! Когда я видел эту тварь в прошлом месяце, у неё и намека на живот не было! Прошло всего несколько дней, как она могла так быстро понести?! На этом слове Фан Сюнь внезапно замолчал. Словно осознав что-то, он мгновенно успокоился. Спустя долгое время уездный судья процедил сквозь зубы: — Тайная техника Инь-Ян: сохранение семени в теле до нужного часа. — Я явно недооценил эту женщину! Фан Сюнь глубоко вздохнул и медленно закрыл глаза. Он вдруг понял, что из-за недавнего великого подвига при подавлении мятежа и скорого триумфального возвращения в Священную столицу он действительно потерял бдительность и воспарил в облаках. То хладнокровие и осторожность, которые он годами взращивал, пробиваясь с самых низов чиновничьего мира, незаметно испарились. Его эмоциями стало слишком легко управлять, и он даже ослеп от собственной гордыни настолько, что посмел строить планы на саму маркизу Чанлэ, стоявшую на недосягаемой для него высоте! И вот теперь внезапное появление Юйнян подействовало на него как ушат ледяной воды, вернув к суровой реальности. В этот момент он больше не думал о том, как бы втереться в доверие к маркизе Чанлэ ради блестящего будущего. «До тех пор, пока следующей весной не придет официальный приказ о моем переводе, моя репутация должна оставаться кристально чистой. В вопросе повышения не должно возникнуть ни малейшей заминки. Иначе...» «Все надежды, которые я лелеял на протяжении двадцати семи лет томительного ожидания, рухнут в одно мгновение». «И дело не только в сорванном повышении. Наставник точно не пощадит меня за такой провал!» …… Спустя долгое время Фан Сюнь открыл глаза. От всей его фигуры вновь повеяло прежней мрачной решимостью и спокойствием. Он почти прошипел сквозь зубы, отчетливо выговаривая каждое слово: — Немедленно ступай и пригласи Юйнян в усадьбу... Окружи её заботой и прими со всеми почестями! У Куан, превозмогая боль в теле, почтительно поклонился и поспешил исполнить приказ. Новость о возвращении Юйнян на последних месяцах беременности действительно наделала много шума в уезде Лэншань. Разумеется, Ли Шунь тоже обратил на это внимание. «Эта женщина все еще жива? Её не было видно больше двух недель, и я думал, что Фан Сюнь уже давно заставил её замолчать навсегда». «Зачем же она теперь так открыто явилась в город и намеренно устроила весь этот переполох?» «Неужели она наивно полагает, что ребенок в её утробе защитит её от гнева Фан Сюня?» Поразмыслив над этим какое-то время, Ли Шунь так и не смог разгадать истинные мотивы женщины. Раз не получалось понять, он решил больше не тратить на это силы. Ли Шунь полностью сосредоточил свое внимание на новой зоне внутри пространства Фанцунь, создание которой близилось к завершению. Благодаря его неустанным многодневным трудам новая область постепенно теряла призрачные очертания, обретая плоть и незыблемость. При этом Ли Шунь заметил, что бурлящий на границе белый туман начал успокаиваться, а раздвигать его силой мысли становилось все труднее и тяжелее. «Процесс расширения пространства уперся в свой нынешний предел», — мысленно констатировал Ли Шунь. «Интересно, какие именно факторы влияют на плотность этого белого тумана?» Когда последний участок земли был окончательно очищен от пелены, безграничный белый туман вокруг застыл, превратившись в твердую неодолимую стену. Он вновь стал непреодолимым барьером, вытолкнув сознание Ли Шуня обратно в центр. Разум Ли Шуня парил в воздухе, созерцая только что рожденную четвертую зону пространства Фанцунь. Она располагалась чуть поодаль, на внешней границе от трех центральных областей. Хотя все четыре зоны были соединены между собой, этот новый участок явно находился на более низком уровне. К счастью, по площади он ничуть не уступал первым трем. Пока сознание Ли Шуня плавно скользило над новообретенной землей, в его разуме начали всплывать древние, сложные правила этого пространства: «Отныне эта новая земля, подобно первым трем зонам, способна вмещать в себя людей и предметы». «Правила, позволяющие поместить живого человека в пространство Фанцунь и превратить его в марионетку, делятся на два типа: активный и пассивный». «Активный способ требует, чтобы цель добровольно и без малейшего сопротивления согласилась войти в пространство Фанцунь. Сам этот процесс не происходит мгновенно — он тянется медленно и мучительно, словно погружение на дно бездонного океана на глазах у самого себя. В течение всего этого времени цель не должна оказывать ни малейшего ментального сопротивления, иначе все усилия пойдут прахом». Ли Шунь нахмурился: «Хм, невероятно жесткие условия. В реальности осуществить такое практически невозможно». «Зато пассивный метод куда проще». «Мне достаточно в реальном мире собственноручно лишить кого-то жизни. В тот самый миг, когда плоть цели умрет, а её душа рассеется, я смогу насильно притянуть её останки и угасающее сознание в пространство Фанцунь, чтобы перековать в марионетку». Уяснив эти правила, Ли Шунь перевел взгляд на трех марионеток, которые изначально находились в его пространстве, и в его душе наступило прозрение. С самого начала его мучил вопрос: откуда здесь взялись эти фигуры? Оставив пока без ответа происхождение двух таинственных потрескавшихся статуй, он наконец понял, почему в пространстве Фанцунь с самого начала находился двойник «Ли Шуня», в точности копирующий его физическое тело. У него и раньше были смутные догадки на этот счет, но только теперь, познав законы пространства, он смог подтвердить свою теорию. «Я переселился в это тело и занял место его прежнего хозяина. По сути, мое появление стерло его личность, что равносильно убийству. Именно поэтому прежний Ли Шунь оказался заперт в пространстве Фанцунь в качестве марионетки. Получается, оригинальный Ли Шунь — это первый и единственный человек, которого я лишил жизни к настоящему моменту». Взирая на застывшую фигуру своего двойника, который временно не работал, поскольку потайной ход под домом уже был засыпан, Ли Шунь не испытывал никаких угрызений совести. «Что же касается двух других загадочных каменных статуй...» «Вероятно, они вошли в пространство Фанцунь добровольно, активным способом». Глаза Ли Шуня блеснули: «Если так, то я овладел пространством Фанцунь еще до того, как моя душа вселилась в тело каторжанина Ли Шуня! Но что именно произошло в момент моего переселения, как я обрел это сокровище и столкнулся с этими двумя статуями...» Сколько бы он ни пытался раскопать свои воспоминания, в его голове не всплыло ни единой зацепки, и ему пришлось временно оставить эти попытки. «Кроме того, поскольку первые два испытания в процессе „Трижды в день я вглядываюсь в себя“ являются лишь иллюзией, любое убийство, совершенное мной во время этих попыток, не позволит захватить марионетку. Условия сбора будут выполнены только в том случае, если я убью цель во время Третьего вопрошания, которое закрепляет реальность». К этому Ли Шунь тоже был готов. По его прошлому опыту, никакие материальные вещи из первых двух временных петель не могли остаться в пространстве Фанцунь. Сохранялась лишь бесплотная информация в его памяти. «Новое пространство открыто, но у меня пока нет подходящей цели для создания новой марионетки». «Во-первых, к выбору следующей марионетки нужно подойти с максимальной осторожностью. Ведь сейчас у меня свободно всего одно место. Эта марионетка должна принести мне колоссальную пользу и помочь кардинально изменить мое нынешнее положение». «Во-вторых, добровольно затащить кого-то сюда активным способом не получится. А если использовать второй, пассивный метод...» «В реальном мире я — обычный калека, лишенный всякой силы. Те, кого я физически способен убить, окажутся бесполезными марионетками. А те, кто мог бы принести мне пользу, слишком сильны, чтобы я мог с ними совладать». «Похоже, мне снова придется действовать так же, как при похищении Лэншаньского сосуда...» «Ловить рыбу в мутной воде и доставать каштаны из огня». Мысли Ли Шуня бурлили, не давая ему покоя до самой глубокой ночи. ---------- Былые времена уезда Лэншань Третье число третьего месяца. Над уездом Лэншань, внутри парящей усадьбы Чанлэ. — Как поживает твоя супруга в последнее время? — внезапно спросила маркиза Чанлэ. Фан Сюнь заметно вздрогнул, после чего покрылся холодным потом и закивал головой: — Благодарю маркизу за заботу. Я нанял знаменитых целителей для присмотра за ней. Сейчас она лежит в постели и бережно восстанавливает силы. Маркиза Чанлэ сухо произнесла: — Я слышала, что вы сошлись еще в те времена, когда были бедны, и вместе делили тяготы жизни. Тем более сейчас, когда она ждет ребенка... Смотри не обмани ее ожиданий. — В своей жизни я больше всего презираю бессердечных мужчин, которые бросают тех, кто был с ними в трудные времена. Улыбка на лице Фан Сюня стала еще более натянутой, напоминая гримасу. Он изо всех сил постарался придать своему голосу благородный тон: — Маркиза слишком беспокоится обо мне. Я — чиновник на службе у Великой Цянь и обязан быть примером для всего народа Поднебесной. Как бы я мог совершить столь низкий и бесчестный поступок, презираемый всеми! — Вот и славно, — маркиза бросила на Фан Сюня проницательный взгляд. После этого она перешла к делу: — Я позвала тебя сегодня, так как мне нужна твоя помощь в одном деле. Если бы Фан Сюнь услышал, что маркиза Чанлэ нуждается в его помощи, до появления Юйнян, он бы пришел в неописуемый восторг. Но после недавних суровых намеков его иллюзии окончательно рассеялись. Не дожидаясь, пока маркиза договорит, Фан Сюнь поспешно сложил руки в приветствии и твердо произнес: — Маркиза преувеличивает значение моей скромной персоны! Если у вас есть поручение, просто прикажите. Всё, что входит в рамки моих полномочий и не нарушает суровых законов Великой Цянь, я выполню любой ценой, невзирая на любые опасности! Однако маркиза Чанлэ не спешила оглашать свою просьбу. Вместо этого она своим чистым и прохладным, словно горный родник, голосом задала вопрос, который, казалось, никак не относился к делу: — Ты служишь здесь чиновником уже много лет. Знаешь ли ты, почему этот край зовется «Лэншань»? Фан Сюнь служил здесь уездным судьей уже десять лет, поэтому прекрасно знал такие базовые вещи. Он ответил: — Потому что эти земли на протяжении десятков тысяч ли являются средоточием чистейшей энергии Инь. Сюда постоянно падает холодное сияние луны, пронизывая всё леденящей стужей. Оттого край и получил такое название. Маркиза Чанлэ слегка кивнула и неторопливо спросила вновь: — А знаешь ли ты, почему это место стало одной из редчайших на земле областей слияния крайнего Инь? Этот легкий вопрос окончательно застал Фан Сюня врасплох. Он наморщил лоб, долго и напряженно размышляя, но в его голове так и не появилось ни одной зацепки, поэтому ему пришлось лишь неловко покачать головой. Маркиза Чанлэ сама раскрыла тайну: — Легенда гласит, что в глубокой древности здесь пал великий мастер. Его физическое тело давно истлело, но темная душа не рассеялась. Именно эта сила на протяжении бесчисленных веков омывала гору своей энергией, сотворив Лэншань в его нынешнем виде. — Эта скопившаяся и не рассеивающаяся энергия крайнего Инь еще до основания Великой Цянь сделала здешние места священной обителью для закалки мечей, равной которой не было под небом. Фан Сюнь сильно изумился, узнав, что за уездом Лэншань, где он правил, скрывается столь древняя и неведомая тайна ушедших эпох. — Древность... — Фан Сюнь мысленно повторил это слово несколько раз, и в его глазах проступил невольный трепет. После основания Великой Цянь знаменитый историк Тайши Гун написал «Императорские хроники», запечатлев все вехи новой эпохи. Но те долгие века, что предшествовали рождению империи... Будь то кровавые бури соперничества восьми царств или еще более древний период Хаоса и Тьмы, длившийся несколько тысяч лет. Абсолютно все свитки, книги и записи о той эпохе были полностью и бесследно стерты из этого мира императором Цянь с помощью непостижимых божественных сил. Смертные не могли узнать об этом из книг. Лишь из устных преданий тех немногих долгожителей, кто уцелел с тех времен, можно было выведать крупицы великого прошлого. — В этот раз я прибыла сюда именно для того, чтобы одолжить силу крайнего Инь Лэншаня, — наконец, маркиза Чанлэ раскрыла истинную цель своего визита. Фан Сюнь мысленно кивнул. Теперь все встало на свои места. Ее прежнее объяснение о том, что она «проезжала мимо бывших владений и решила заглянуть», очевидно, было лишь вежливым предлогом. Поняв это, Фан Сюнь мгновенно сосредоточился и с серьезным лицом спросил: — Раз так, как именно ваш слуга может помочь маркизе Чанлэ и облегчить ее заботы? Голос маркизы оставался по-прежнему ровным и бесстрастным: — Энергия крайнего Инь исходит от павшей в древности Души Лэншаня. Но эта душа не покоится на одном месте, пребывая в вечном сне. Напротив, она, подобно живому существо, на протяжении бесчисленных лет непрерывно блуждает в самых глубоких недрах под Лэншанем. — В земных недрах под Лэншанем? Сердце Фан Сюня екнуло, и в его голове мгновенно всплыло название одного места: — Неужели маркиза имеет в виду... ту самую заброшенную много лет назад древнюю шахту Лэншаня за пределами города? — Именно так. Фан Сюнь нахмурился, и на его лице отразилось сильное замешательство: — Маркиза, прошу вас выслушать меня. Согласно архивам уездной управы, добыча руды под горой Лэншань прекратилась еще более двухсот лет назад из-за полного истощения запасов. После этого шахта была опечатана и заброшена властями. — К тому же здешние подземные выработки велись еще во времена царства Сюй, а после основания Великой Цянь добыча продолжалась еще более трехсот лет. За это время земные недра были изрыты вдоль и поперек, превратившись в гигантский муравейник с бесконечными запутанными лабиринтами, уходящими на неизмеримую глубину. Стоит сделать один неверный шаг, и человек навсегда сгинет в этих проходах... — Если маркиза желает спуститься туда, ваш слуга, увы, ничем не сможет помочь. Маркиза Чанлэ улыбнулась: — Ты — уездный судья и правитель этих земель, как бы я могла заставить тебя рисковать собственной жизнью? Она сменила тему: — Скажи мне лучше, сколько среди твоих каторжан тех, кто искусен во взращивании лэншаньской травы? Фан Сюнь растерялся от столь резкого перехода. Только что маркиза говорила о спуске в заброшенную шахту под горой, и вдруг перевела разговор на простых каторжников. Но будучи искушенным в придворных интригах чиновником, он мгновенно сопоставил факты в своей голове. «Душа Лэншаня, Лэншаньский сосуд, лэншаньская трава». «Неужели...» — глаза Фан Сюня лихорадочно блеснули. Словно разгадав его мысли, маркиза Чанлэ слегка кивнула, подтверждая его догадку: — Все изменения в Лэншане происходят под влиянием Души Лэншаня. — Точнее сказать, под влиянием павшего в древности великого мастера. Его душа угасла, но не рассеялась, и теперь пытается возродиться, впитывая холодный свет луны. — Поэтому... везде, где блуждает Душа Лэншаня и изливается энергия крайнего Инь, рядом с ней обязательно вырастает лэншаньская трава. — И хотя подземные лабиринты шахты невероятно сложны и запутаны, подобно лабиринту, если мы найдем группу каторжан, которые исключительно чутко воспринимают ауру лэншаньской травы, они смогут выступить проводниками. Следуя по следам растущей травы всё глубже в недра, мы сможем приблизиться к Душе Лэншаня или даже точно выследить ее местонахождение. — Мне нужны эти рабочие. В случае успеха я щедро вознагражу тебя. Маркиза Чанлэ не спеша изложила ему весь свой план от начала до конца. Когда их взгляды встретились, сердце Фан Сюня, которое только что успокоилось после переполоха с Юйнян, вновь забилось бешено, словно боевой барабан. — Будьте покойны, маркиза. Мой слуга обязательно исполнит это поручение наилучшим образом. Фан Сюнь низко поклонился, сдерживая бурлящий в груди восторг, и быстрыми шагами покинул парящую усадьбу, спеша вернуться в уездную управу. Усевшись за письменный стол, он нахмурился, размышляя: «Те, кто искусен во взращивании лэншаньской травы...» Быстро взвесив все за и против, он приказал вызвать надзирателя Сунь У. — Подготовь для меня список тех каторжан, которые за последние десять... нет, за последние двадцать лет ни разу не задерживали сдачу ежегодной подати лэншаньской травы и при этом умудрялись иметь излишки для свободной продажи. — Ваш слуга немедленно займется этим. Сунь У знал способности и положение каждого из своих чернорабочих как облупленные, поэтому уже очень скоро вернулся и почтительно положил на стол господина исписанный свежими чернилами лист бумаги. Фан Сюнь пристально впился взглядом в двадцать три имени, записанные на листе. — Приведи ко мне всех этих людей. Когда Сунь У уже развернулся, чтобы уйти, Фан Сюнь вдруг добавил, понизив голос до шепота: — И запомни: сделай это тайно, ни одна живая душа не должна прознать об этом. Сунь У содрогнулся от страха и низко склонил голову. И вот, спустя час, Ли Шунь, который мирно отдыхал в своей новой усадьбе и наслаждался покоем, был доставлен стражниками в строго охраняемый задний зал уездной управы Лэншаня. Затерявшись среди вошедших, он оглядел испуганные, дрожащие от страха знакомые лица своих товарищей по каторге. И в его душе поднялась волна глубоких размышлений. ---------- Глубоко под землей плетется сеть Двадцать три каторжанина, включая Ли Шуня, вскоре были доставлены в парящую усадьбу маркизы Чанлэ. Маркиза восседала во главе зала, укрытая за плотным занавесом из речного жемчуга. Глядя на толпу истощенных каторжан с самого дна жизни, она бесстрастно хлопнула в ладоши. Вслед за этим служанки вереницей потянулись в зал, поднося изысканные яства и редкие вина. — Ешьте, — прохладный голос маркизы Чанлэ тихо донесся из-за занавеса. Поначалу все каторжане, скованные невидимым величием и аурой маркизы, застыли от страха, не смея пошевелиться. Но в конце концов голод и аромат невиданных яств взяли верх. После недолгого колебания они набросились на еду, жадно поглощая деликатесы. «Похоже на предсмертную трапезу», — мысленно пробормотал Ли Шунь, но его челюсти работали с той же скоростью, что и у остальных. В отличие от обычной уличной еды, которую можно было купить на рынке, угощения маркизы были не только безупречны на вкус, но и, попадая в желудок, превращались в тонкие теплые потоки. Эта энергия расходилась по всему телу, даря ощущение, будто человека погрузили в теплую воду. Это удивительное тепло было настолько сильным, что Ли Шуню на мгновение показалось, будто одна лишь эта трапеза способна вернуть ему ушедшую юность. Случайно скользнув взглядом по лицам соседей, он мысленно содрогнулся: «Это не иллюзия...» «Они действительно помолодели, их морщины разгладились. Средство для продления жизни?» Ли Шунь поспешно запихнул в рот еще несколько кусков: «Даже для такой влиятельной особы, как маркиза Чанлэ, эта трапеза должна стоить немало. Интересно, зачем она собрала нас здесь...» Посреди этих размышлений Ли Шунь вдруг почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он ощутил на себе пристальный, тяжелый взгляд маркизы, проникающий сквозь жемчужный занавес. Его сердце бешено забилось, но реакция была мгновенной. Он тут же спрятал большую часть своего сознания в глубине пространства Фанцунь, оставив лишь крошечную долю разума управлять движениями физического тела, чтобы то продолжало механически жевать. Спустя мгновение тяжелое, давящее внимание действительно отступило. «Чутье этой женщины... поразительно чуткое и пугающее. Или же все могущественные мастера Великой Цянь обладают способностью распознавать чужие мысли по колебаниям разума?» Ли Шунь не знал, какой ступени культивации достигла маркиза Чанлэ, но это заставило его мысленно насторожиться. Отныне, сталкиваясь с мастерами такой силы, он должен будет сразу же прятать свой разум глубоко в пространство Фанцунь. Иначе все его тайны окажутся раскрыты. Когда все насытились, служанки беззвучно раздали каждому каторжанину по легкому багровому одеянию, похожему на тонкую дымку. — Наденьте это. Каторжане не посмели возразить и поспешно, дрожащими руками облачились в красные одежды. «Эти одежды почти невесомы, но от них исходит ровное и мягкое тепло, циркулирующее по всему телу». Ли Шунь мысленно анализировал свойства ткани, ощущая, как его тело согревается. Когда все приготовления были завершены, массивные ворота парящей усадьбы с глухим скрежетом медленно отворились. В сопровождении служанок каторжане робко вышли наружу и в изумлении застыли. Пока они пировали, летающая резиденция бесшумно покинула уезд Лэншань. Сейчас перед ними зиял глубокий, леденящий зев заброшенного темного рудника, скрытого среди безмолвных суровых гор. — Почтенные каторжане, вы отведали изысканных блюд и облачились в огненные одеяния Ланхуань. Теперь пришло время послужить маркизе, — звучно произнесла старшая служанка, глядя на толпу. — Ваша задача — спуститься в этот подземный рудник и разыскать следы лэншаньской травы... Старшая служанка подробно изложила план. Услышав о том, что им придется спуститься в шахту, каторжане побелели от страха. Но когда они узнали, что нужно лишь искать лэншаньскую траву, на их лицах отразилось облегчение. В конце концов, они всю жизнь занимались только этим растением и знали его ауру до мельчайших нюансов. Лишь Ли Шунь понимал, что все далеко не так просто. «Даже у меня накопился излишек в сотню стеблей лэншаньской травы. С чего бы маркизе Чанлэ испытывать нужду в этих растениях? Очевидно, подземелье скрывает нечто иное, и поиски травы — лишь способ выйти на след», — рассудил он про себя. — Можете не беспокоиться. Яства, которые вы вкусили, избавят вас от голода и жажды на два месяца вперед. Кроме того, маркиза позаботилась о каждом из вас и выделила в сопровождение дев-служительниц, которые защитят вас в случае опасности. Едва старшая служанка договорила, как к каторжанам подошли стройные и изящные девы в белоснежных одеждах. Эти мужчины провели большую часть жизни на каторге и годами не видели женщин, поэтому их глаза мгновенно округлились. Они уставились на подошедших красавиц, не в силах отвести взгляд. — Ступайте. — Если ваши успехи порадуют маркизу, возможно, она проявит милость и подарит вам этих дев в личное владение, — слова служанки подействовали на мужчин как мощнейший стимул, заставив их кровь бурлить от возбуждения. Теперь темный и зловещий зев шахты уже не казался им пугающим — он представлялся им дорогой к богатству и счастью. Не дожидаясь повторных приказов, они наперегонки бросились внутрь. Однако простые рабочие не могли заметить, что по мере их продвижения по темным туннелям за ними оставались тончайшие, как волосок, багровые светящиеся нити. Эти следы незаметно оставляли их огненные одеяния Ланхуань. По мере того как каторжане расходились по разным развилкам, миллионы этих багровых нитей переплетались под землей, превращаясь в гигантскую зловещую паутину, постепенно накрывающую недра Лэншаня. В то же самое время в роскошном зале парящей усадьбы перед маркизой Чанлэ висела в воздухе миниатюрная багровая проекция этой сети. Нити на проекции непрерывно удлинялись, изгибались и расширялись, словно живые черви. Время от времени на конце какой-нибудь ветки вспыхивала крошечная серебристо-белая искра. Это означало, что сопровождающая дева-служительница передала сигнал об обнаружении очередного стебля лэншаньской травы. На лице маркизы не отражалось никаких эмоций, она лишь безмолвно созерцала, как алая сеть медленно опутывает земные недра. …… Десять дней спустя, тринадцатого марта. Глубоко под землей. — Почему ты снова стоишь и не двигаешься? — нахмурилась миловидная дева-служительница, шедшая с Ли Шунем. Ли Шунь согнулся пополам и виновато улыбнулся: — Не сердись на меня, милая дева. Года берут свое, спина совсем не держит. Особенно в этих узких лазах, где приходится постоянно идти согнувшись. Поначалу я еще держался, но за эти дни силы окончательно иссякли! — К тому же маркиза приказала нам искать лэншаньскую траву, верно? За это время мы уже нашли и пометили пять или шесть стеблей. Такую скорость никак нельзя назвать медленной. Облокотившись о холодную влажную стену, Ли Шунь растирал поясницу и оправдывался перед спутницей. — Но ты все эти дни кружишь только в верхних туннелях и даже не пытаешься спуститься в глубину шахты! — недовольно возразила дева. Глаза Ли Шуня на миг опасно блеснули холодным светом, но его лицо выразило крайнее изумление: — Что ты имеешь в виду, милая дева? Разве наша задача не заключается в поиске лэншаньской травы? Зачем нам спускаться глубоко под землю? ---------- Крайний Инь рождает чистое золото Дева-служительница поняла, что сболтнула лишнего, и тут же замолчала. Ли Шунь сделал вид, будто ничего не заметил, и продолжил ворчать: — Но ты не знаешь: если лэншаньскую траву не питать кровью и силой духа, ей необходим холодный свет луны, чтобы расти крепкой. Поэтому чем ближе к поверхности, тем больше травы должно встречаться. Спускаться глубоко под землю нет никакого смысла... — Хватит болтать! — вскрикнула дева-служительница, грубо оборвав его. Она пристально посмотрела на Ли Шуня, о чем-то напряженно размышляя, и в конце концов приняла решение. Она резко нагнулась и, к изумлению Ли Шуня, силой забросила его себе на спину. В следующий миг, двигаясь со скоростью молнии, она помчалась по крутому туннелю прямо в кромешную тьму подземелья. — Ох, милая дева, не стоит так утруждаться, негоже так почитать старика... — хотя Ли Шунь и запричитал от испуга, его руки абсолютно естественным образом мертвой хваткой обвили шею девы, и он явно не собирался их разжимать. Однако, чувствуя, как дева стремительно несет его все глубже под землю, Ли Шунь внутренне посерьезнел. Внутри пространства Фанцунь. Шкатулка, на которую была наложена печать, окончательно раскрылась несколько дней назад. Удивительное растение, сияющее чистым серебряным светом и напоминающее крошечный полумесяц, мирно парило в воздухе. Остальные лэншаньские травы в пространстве склонились перед ним, словно приветствуя своего повелителя. «Лэншаньский сосуд...» Это сокровище поистине являлось редчайшим чудом, появляющимся раз в столетие. Стоило Ли Шуню лишь приблизить к нему свое сознание, как его разум наполнился невероятно чистой, прохладной энергией. Сила его ментального восприятия постепенно крепла. Ли Шунь почувствовал, что его голова стала ясной как никогда прежде, а мысли двигались в несколько раз быстрее обычного. Но куда важнее было то, что по мере поглощения ауры Лэншаньского сосуда его настоящее тело в реальном мире начало отчетливо ощущать странности этого заброшенного рудника. «Здесь все буквально пропитано леденящей энергией. И это не обычный холод...» «Словно в темноте скрывается какое-то исполинское существо, которое безмолвно и холодно взирает на любого, кто посмеет вторгнуться в его владения». Едва эта мысль сформировалась в голове Ли Шуня, как он почувствовал, что ледяной туман вокруг словно ожил и устремил на него свое внимание. Холод проник в его тело. Даже под защитой огненного одеяния Ланхуань, непрерывно источавшего тепло, Ли Шунь с трудом сдерживал дрожь. Температура его тела стремительно падала. Дева-служительница, которая бежала вперед с Ли Шунем на спине, мгновенно почувствовала неладное. Она резко затормозила и обернулась: — Что с тобой? — Ми... милая дева, тебе не кажется, что... в этом проклятом месте... как-то слишком холодно... — зубами выстукивая дробь, пролепетал Ли Шунь. Дева нахмурилась. Ей пришлось опустить дрожащего от холода старика на землю. Она настороженно огляделась по сторонам, и на её миловидном лице постепенно проступило серьезное беспокойство. Немного поколебавшись, она все же достала из-за пазухи пилюлю и заставила Ли Шуня проглотить её. Стоило Ли Шуню проглотить лекарство, как в его животе словно вспыхнул жар, мгновенно разошедшийся по всему телу. Холод тут же отступил, а на его лбу даже выступили мелкие капли пота. Убедившись, что каторжанину стало лучше, дева снова взвалила его на спину и без лишних слов устремилась еще глубже в недра шахты. — Если почувствуешь ауру лэншаньской травы, немедленно говори мне, — приказала она. — Милая дева, неужели нам нужно спускаться еще глубже? Что вообще скрыто под землей?.. — Благодарю за спасение моей старой шкуры. Могу ли я узнать, как зовут такую прекрасную деву? Если доведется, старик обязательно отблагодарит тебя... Хотя Ли Шунь то и дело пытался заговорить ей зубы, чтобы замедлить её бег, дева пропускала его слова мимо ушей. И они неизбежно погружались все глубже в недра рудника Лэншаня. Окружающий холод становился все более свирепым. Даже их огненные одеяния Ланхуань, которые раньше слабо светились в темноте, теперь были почти полностью подавлены. Их алое сияние мерцало, точно гаснущая на ветру свеча. Но самое главное — Ли Шунь внезапно уловил впереди энергию, которая была поразительно похожа на ауру Лэншаньского сосуда! Они явно имели общий источник, хотя эта новая сила казалась чуть слабее. — Стой! — крикнул Ли Шунь, остановив деву. — Нам туда! Повинуясь указаниям Ли Шуня, дева свернула в боковой лаз. Очень скоро в тупике туннеля они увидели слабое лазурное свечение. Источником света оказалось растение, внешне очень похожее на лэншаньскую траву, но по размерам превосходящее её в пять-шесть раз. — Это... невероятно! Как на свете может существовать столь огромная лэншаньская трава! — картинно воскликнул Ли Шунь, изобразив крайнее изумление. — Это Лэншаньский властелин. Обычная трава имеет лишь один шанс на сто тысяч, чтобы переродиться в такое растение. Хотя по ценности оно уступает Лэншаньскому сосуду, оно стоит во много раз дороже обычной травы, — пояснила дева-служительница. Однако странно было то, что она не стала задерживать свой взгляд на этом редком растении. Вместо этого её глаза принялись лихорадочно и детально сканировать окружающие каменные стены. Спустя мгновение она, по всей видимости, нашла то, что искала, и в её глазах промелькнула радость. Она уже собиралась снова взвалить Ли Шуня на спину, чтобы продолжить путь, как вдруг старик робко указал пальцем на светящийся куст: — Милая дева, а может ли старик сорвать это растение? — Я всю жизнь ухаживал за лэншаньской травой, но никогда не видел такого чуда. Сердце прямо изнывает от любопытства... Дева не хотела отвлекаться на пустяки, но, встретив преиспоненный искренности и мольбы взгляд Ли Шуня, немного поколебалась и все же едва заметно кивнула. Ли Шунь с радостным видом тут же применил Искусство деления духа и взращивания жизни, аккуратно убирая Лэншаньского властелина в свои запасы. После этого они продолжили путь. По дороге Ли Шунь еще несколько раз улавливал ауру других Лэншаньских властелинов, но на этот раз благоразумно промолчал. Он просто позволял деве нести его вперед. Эта дева-служительница каким-то неведомым образом прекрасно знала схему подземных туннелей. Она двигалась к своей цели без малейших сомнений и блужданий. Когда они почти добрались до места назначения, она внезапно остановилась. — Иди за мной, — тихо прошептала она, опуская Ли Шуня на землю. Ли Шунь послушно кивнул и, сгорбившись, последовал за ней. Впереди лежал узкий проход, от стен которого исходило слабое зеленоватое свечение. — Кажется, это здесь. Дева высказала это неуверенно, но по какой-то причине не решилась идти дальше. Ей оставалось лишь терпеливо ждать остальных. Спустя несколько часов к ним одна за другой подошли еще пять дев-служительниц. Они обменялись быстрыми взглядами, словно окончательно подтверждая, что нашли нужное место. После этого они отправили сигнал маркизе Чанлэ. Не прошло и нескольких минут, как маркиза лично прибыла к ним с поверхности. Она посмотрела в глубь узкого прохода, где мерцал призрачный зеленый свет, а затем окинула взглядом дрожащих от страха каторжан и взмахнула рукой: — Уведите их назад. Объявите о запечатывании этой зоны, никто не должен сметь делать сюда ни шагу! Служанки почтительно поклонились и немедленно повели испуганных каторжан обратно по туннелям. Маркиза Чанлэ в полном одиночестве шагнула под своды темного прохода. Чем дальше она шла, тем яростнее становился леденящий холод, вытягивающий саму жизнь. Куда ни падал взгляд, земля под ногами и каменные стены вокруг были покрыты толстым слоем прозрачного льда. Однако маркиза Чанлэ словно не замечала этой стужи. Наступая на лед, она шаг за шагом приблизилась к самому сердцу пещеры. Там, прямо в воздухе, мирно парила почти полностью прозрачная, едва различимая зеленоватая фигура. Казалось, этот призрачный силуэт погрузился в глубокие воспоминания. Он лишь потерянно всматривался в пустоту перед собой, никак не отреагировав на появление незваной гостьи. Глядя на эту зеленую фигуру, маркиза Чанлэ ощутила благоговейный трепет. Она сделала еще несколько шагов вперед. Но чем ближе она подходила к силуэту, тем более невыносимым и пронзительным становился холод. Постепенно даже с её высоким уровнем культивации справляться со стужей стало трудно. Иней покрыл её ресницы и брови, а тело начало неудержимо дрожать. Достигнув предела своих сил, маркиза Чанлэ наконец остановилась. — Недостойная дочь Сы Чжаньцин приветствует великого предка! — с глубокой скорбью на лице произнесла маркиза и опустилась на колени, отвесив земной поклон. Зеленая фигура по-прежнему оставалась неподвижной. Лишь спустя долгое время Сы Чжаньцин медленно поднялась с колен. Скорбь в её глазах уступила место лихорадочному возбуждению. — Силы Инь здесь должно хватить. Игнорируя пронзительный холод, сковавший землю, она уселась на лед, скрестив ноги, и достала из-за пазухи аккуратный зеленый кувшин-тыкву. Сосуд взмыл в воздух, и Сы Чжаньцин запела глубоким, чистым голосом: «Девять кругов земных глубин, лунный свет снисходит к нам.Похищая судьбу и волю, тайно устремляясь к небесам.Пустота обретает плоть, дымка серебром блестит.Яркий ход пяти стихий, крайний Инь златом горит!» Вслед за ее напевом воздух вокруг задрожал, и из пустоты начали конденсироваться капли влаги. Словно капли дождя, они устремились вниз. Вскоре дождь превратился в настоящий ливень. И посреди этого потока родилась первая капля сияющей золотым светом жидкости. Она плавно упала в парящую внизу зеленую тыкву. Вслед за ней одна за другой начали капать новые золотые капли. …… Три дня спустя. Сы Чжаньцин с богатой добычей вернулась в уездный город Лэншань. А сковывавший земли Лэншаня леденящий туман начал тихо и незаметно рассеиваться. — Поздравляю маркизу Чанлэ с успешным завершением её великого замысла! — уездный судья Фан Сюнь, внимательно следивший за ее настроением, низко поклонился и почтительно сложил руки. После этого он осторожно и вкрадчиво спросил: — Маркиза, как нам поступить с теми каторжанами?.. Нужно ли... ---------- Сила золота и серебра Поднебесной Сы Чжаньцин покосилась на Фан Сюня и издала едва слышный холодный смешок: — Неужели уездный судья Фан считает, что я из тех, кто не помнит добра и безжалостно истребляет невинных? Фан Сюнь затрепетал и поспешно ответил: — Ваш слуга не смеет так думать! — Мы договорились, что после завершения дела тебя ждет щедрая награда... Я никогда не нарушаю своего слова! — Сы Чжаньцин небрежно щелкнула своим белым пальцем, и крошечный, сияющий золотом предмет со свистом вылетел вперед, плавно зависнув перед лицом Фан Сюня. Фан Сюнь бережно принял его в ладони и, пристально всмотревшись в него на мгновение, невольно воскликнул от изумления: — Чистое золото? На его лице тут же отразился лихорадочный восторг, который невозможно было скрыть. Он поспешно спрятал золото поближе к телу, а затем отвесил Сы Чжаньцин глубокий земной поклон: — Премного благодарен маркизе за щедрый дар. — Эти сто ланов чистого золота — твоя награда. Что же касается тех каторжан... — По десять ланов серебра каждому. Этого им вполне хватит, чтобы навсегда избавиться от клейма чернорабочих и безбедно прожить оставшуюся жизнь, — едва Сы Чжаньцин договорила, как двадцать три вспышки серебряного света, подобные падающим звездам, вылетели вперед и опустились перед Фан Сюнем. — Дело сделано, и на днях я покину эти края. Раздай эти награды вместо меня, — бесстрастно приказала она. Известие о скором отъезде Сы Чжаньцин вызвало в душе Фан Сюня легкую грусть. Однако при виде лежащих перед ним двухсот тридцати ланов серебра и уже полученных ста ланов золота это мимолетное чувство мгновенно испарилось без следа. С тех пор как пятьсот лет назад император Цянь изъял из обращения все золото и серебро Поднебесной, введя единую бумажную валюту «юань», благородные металлы почти полностью исчезли из повседневной жизни. Их можно было получить лишь в качестве редчайшей императорской награды за великие заслуги. Поэтому ценность золота и серебра была невероятно высока. Но самое главное — настоящее золото и чистое серебро играли ключевую роль для каждого, кто практиковал закон двенадцати ступеней возрождения! «Маркиза Чанлэ действительно щедра. Даже без учета моей заслуги за пленение Сюн Цзиня, этих золотых и серебряных слитков вполне хватит, чтобы подкупить нужных людей и окончательно проложить себе дорогу обратно в Священную столицу», — сердце Фан Сюня лихорадочно забилось от предвкушения. — Что ж, ты можешь идти, — Сы Чжаньцин бесцеремонно указала ему на дверь. Едва Фан Сюнь покинул зал, как её старшая служанка тихо спросила: — Госпожа, неужели мы действительно не станем... Сы Чжаньцин неподвижно стояла на месте, устремив взгляд вниз, на раскинувшийся под ней уездный город Лэншань. Казалось, её взор проникает сквозь все преграды парящей усадьбы. Невозможно было понять, о чем она думает. Ее прекрасные глаза казались спокойными, точно стоячая вода, но в самой их глубине таился какой-то невыразимый, скрытый смысл. — Нет необходимости, — коротко ответила она спустя долгое время. В тот же день после полудня парящая над уездом Лэншань исполинская усадьба бесшумно взмыла ввысь и скрылась за облаками. В своем кабинете в уездной управе. Фан Сюнь не отрываясь смотрел на разложенные перед ним на столе блестящие серебряные слитки, мысленно рассуждая: «Какая глупость — отдавать это чистое серебро ничтожным каторжанам! Это же просто перевод ценнейших сокровищ!» «Пожалуй, я приберу его и сохраню для них». «К тому же заброшенная шахта под горой Лэншань...» Глаза Фан Сюня хитро блеснули. Он тут же вызвал У Куана и приказал ему снова собрать тех двадцати трех каторжан. Три дня спустя. — Вы уверены, что в тот день маркиза Чанлэ приходила именно сюда? — находясь в глубине заброшенной шахты, Фан Сюнь пристально всматривался в темный проход перед собой и негромко спрашивал проводников. Шестеро каторжан, среди которых был и Ли Шунь, внимательно осмотрелись по сторонам и дружно закивали: — Ваше Превосходительство, мы уверены на все сто процентов — это то самое место. Однако... — Нам кажется, что здесь всё стало немного другим, не таким, как во время нашего первого прихода. Фан Сюнь прищурился, велел страже и рабочим оставаться на месте, а сам в одиночестве шагнул под своды прохода. Он долго блуждал в темноте, прочесывая туннель вдоль и поперек, но так и не обнаружил ничего примечательного — лаз ничем не отличался от сотен других коридоров заброшенной шахты. «Здесь подземные недра уже не кажутся такими леденящими, как рассказывали легенды». «К тому же... пока мы шли сюда, вся встреченная нами лэншаньская трава почти полностью увяла. Неужели маркиза Чанлэ действительно сумела похитить и унести блуждающую Душу Лэншаня?» Глаза Фан Сюня блеснули в полумраке туннеля: «Без этой души леденящая энергия Лэншаня постепенно сойдет на нет. И тогда... даже лэншаньская трава больше не сможет расти в этих краях». «Сейчас новые всходы травы появляются в основном благодаря уникальным природным условиям Лэншаня. И лишь в редких случаях созревшие растения дают деление. Но первый источник всегда был главным. После такого сокрушительного удара по природе края...» «Боюсь, пройдет всего несколько лет, и уезд Лэншань больше физически не сможет сдавать ежегодную норму лэншаньской травы имперскому двору». При этой мысли лицо Фан Сюня на мгновение помрачнело, но затем он холодно усмехнулся: «Какая разница? В худшем случае я уже следующей весной переведусь в Священную столицу. Что будет здесь происходить дальше — меня совершенно не касается!» Размышляя об этом, он невольно вспомнил похищенный у него ранее Лэншаньский сосуд и мысленно вздохнул от досады: «Лэншаньский сосуд и без того был великой редкостью. Если бы я смог сохранить его у себя еще несколько лет, дождавшись, пока лэншаньская трава в империи полностью исчезнет...» «Его ценность взлетела бы до таких высот, которые сложно даже вообразить». Подавив эти досадные мысли, Фан Сюнь вышел из прохода и окинул взглядом покорно ожидавших его каторжан. «Если они не смогут сдавать лэншаньскую траву, имперские законы все равно отправят их на плаху. Тем лучше — мне даже не придется пачкать руки, убирая свидетелей!» Мысленно радуясь такому исходу, Фан Сюнь тем не менее нацепил на лицо доброжелательную улыбку: — Не беспокойтесь! Вы помогли маркизе Чанлэ и совершили великий подвиг, императорский двор вас точно не забудет. …… На следующий день Ли Шунь с глубоким вздохом созерцал принесенный стражниками кусок шелка, три кувшина хорошего вина и десять цзиней вяленого мяса какого-то неведомого зверя. Он сразу понял, что Фан Сюнь безжалостно присвоил себе всю серебряную награду от маркизы Чанлэ. Впрочем, Ли Шунь не сильно расстроился по этому поводу. Для него главным было то, что он умудрился выйти сухим из воды в этой смертельно опасной авантюре, даже не прибегая к способности сброса времени. Это превзошло все его ожидания. Он действительно не думал, что ни маркиза Чанлэ, ни коварный Фан Сюнь не станут убивать свидетелей. «Неужели я привык судить о людях слишком плохо?» — с легкой самоиронией подумал Ли Шунь. Он покачал головой, прогоняя эти мысли, и сосредоточил свое внимание на пространстве Фанцунь. На грядках его марионетки поле лэншаньской травы теперь выглядело совершенно иначе. В самом центре возвышался Лэншаньский сосуд, сияющий чистым серебряным светом. По бокам от него, точно верные стражники, стояли два исполинских Лэншаньских властелина, а вокруг них плотными рядами росла обычная трава, насчитывавшая более восьмидесяти стеблей. Всё поле теперь напоминало упорядоченную армию, где царила строгая иерархия и бурлила жизненная сила. «После того как я заполучил второго Лэншаньского властелина, я всерьез занялся изучением методов его культивации». «Та дева-служительница говорила, что обычная трава мутирует в Лэншаньского властелина лишь в одном случае из ста тысяч. Однако...» «То ли мне невероятно везет, то ли близость Лэншаньского сосуда в центре поля так благотворно влияет на обычную траву, насыщая её родственной энергией, но у меня получилось вырастить властелина с первой же попытки». «Один случай — еще не правило. Когда созреет следующий урожай, я смогу убедиться в своей догадке наверняка». Ли Шунь пристально смотрел на растение, медленно созревающее в руках его марионетки. «С выращиванием Лэншаньского властелина я более-менее разобрался, но вот сам Лэншаньский сосуд...» ---------- Культивация Лэншаньского сосуда Ли Шунь перевел взгляд в самый центр духовного поля. «Похоже, это растение полностью вышло за рамки обычных представлений о флоре. Если бы его аура не принадлежала к тому же источнику, было бы сложно поверить, что оно переродилось из обычной лэншаньской травы». Изначально Ли Шунь планировал сохранить Лэншаньский сосуд, чтобы при необходимости восстановить каменную статую Трижды пробужденного тела. Однако после успешного выращивания Лэншаньского властелина у него появились другие мысли. «Если у меня будет всего один сосуд, после использования он исчезнет навсегда. Но каждый раз при запуске способности Трижды пробужденного тела статуя трескается от отдачи. Мне необходим постоянный источник высокоуровневых духовных трав для её подпитки и восстановления». «Обычная лэншаньская трава теперь почти бесполезна. Но если я смогу наладить выращивание Лэншаньского сосуда прямо здесь, в пространстве Фанцунь...» Эта мысль крепко засела в его голове. Тщательно взвесив все за и против, Ли Шунь пришел к выводу, что дело того стоит. Он решительно приступил к делу. «Сейчас мои знания о Лэншаньском сосуде практически равны нулю. Пытаться в таком состоянии вслепую нащупать метод культивации — всё равно что строить замки на песке». «А самый быстрый способ постичь его истинную суть...» «...это съесть его и прочувствовать на себе!» В реальном мире Ли Шунь спустился в уже достроенный подземный ход. Мысленным усилием он достал Лэншаньский сосуд из пространства Фанцунь. Глядя на парящее перед ним сокровище, Ли Шунь не колебался ни секунды. Он схватил растение и принялся жадно его жевать. На вкус оно почти не отличалось от обычной лэншаньской травы. Единственная разница проявилась в тот момент, когда он проглотил растение, и его лекарственная сила высвободилась наружу. Если прохладу от обычной лэншаньской травы можно было сравнить с журчанием ручейка, то Лэншаньский сосуд обрушился на него неистовством горного селя. Этот сокрушительный поток леденящей энергии ворвался в его энергетические каналы и мысли. Словно тяжелые кузнечные молоты, наделенные первозданной силой, он принялся безжалостно ковать и перестраивать его разум. Странно, но Ли Шунь не ощутил никакой боли или неудобства. Леденящая аура, исходящая от Лэншаньского сосуда, надежно защищала его волю, позволяя разуму оставаться кристально чистым. Под воздействием этой властной силы его ментальное тело крепло и расширялось с невероятной скоростью. В два раза, в три раза, в четыре... Если до употребления Лэншаньского сосуда сила его души напоминала едва пробившийся из земли росток, то в процессе усвоения лекарства этот росток, миновав десятилетия ветров и дождей, на глазах вырос в исполинское вековое дерево. Сила восприятия и скорость мышления стали несопоставимы с прежними возможностями. Пользуясь этим состоянием, Ли Шунь непрерывно анализировал саму структуру Лэншаньского сосуда. Когда бурная лекарственная сила наконец иссякла, Ли Шунь продолжал сидеть на холодной земле, замерев, подобно медитирующему монаху. Казалось, он все еще пребывал под воздействием угасающего эха сокровища. Спустя долгое время он открыл глаза. «Лэншаньская трава, Лэншаньский властелин и Лэншаньский сосуд. На первый взгляд они кажутся растениями совершенно разных уровней, но по сути являются лишь различными ступенями эволюции одной и той же жизненной формы». «Они развиваются от слабого к сильному, ступень за ступенью. И над всеми ними, в самом конце этого пути эволюции, высится истинный предел — абсолютный пик, способный повелевать всем сущим». «Быть может, именно этот пик и является целью маркизы Чанлэ?» …… Первое употребление Лэншаньского сосуда принесло Ли Шуню колоссальное укрепление ментальных сил, но он так и не смог сразу вывести работающий метод его культивации. Впрочем, такой исход был вполне ожидаем. Дожидаясь наступления ночи и неизбежного запуска способности сброса времени, он решил не упускать возможность и направился в Книжный дом Цзися. К его удивлению, в этот раз тяжелые ворота лавки были наглухо закрыты. Ли Шунь нахмурился, подошел ближе и громко постучал. Прошло немало времени, прежде чем за дверью послышались тяжелые шаги, и створка медленно отворилась. На пороге появился сгорбленный старик с увядшими белыми волосами и глубокими морщинами на лице. Оба застыли в оцепенении. — Вы кто? — Вы кто? После секундного замешательства зрачки Ли Шуня сузились от испуга, а сердце бешено забилось. Присмотревшись к чертам лица старика, он узнал его. Это был хозяин лавки, Чжоу Сюньчжэнь! Невероятно, но за те несколько недель, что они не виделись, он состарился до такой степени! — Я пришел за страницами «Императорских хроник», — подавив страх, произнес Ли Шунь. — «Императорских хроник»? — память Чжоу Сюньчжэня, судя по всему, тоже сильно угасла. Он не только совершенно забыл Ли Шуня, но теперь даже не мог вспомнить, какие книги хранятся в его собственной лавке. — Прости, почтенный гость... Кажется, в моей лавке нет той книги, что ты ищешь, — растерянно блуждая взглядом среди пыльных книжных полок, старик обернулся и слабо извинился. Глядя на этого дряхлого, увядающего Чжоу Сюньчжэня, от которого веяло скорой смертью, Ли Шунь открыл было рот, но промолчал. Он благоразумно решил не задавать лишних вопросов и тихо покинул лавку. На обратном пути перед глазами Ли Шуня, словно кадры, проносилось некогда молодое лицо Чжоу Сюньчжэня и это иссохшее, пугающее лицо старика. «Прошло всего около двух месяцев, как он мог так состариться?» «Неужели такова плата за использование закона двенадцати ступеней возрождения?» «Занять долголетие у Небес...» «...значит, долг приходится возвращать?» Даже когда наступила ночь, Ли Шунь все еще не мог прийти в себя от увиденного. «Трижды в день я вглядываюсь в себя!» Стоило величественному голосу разнестись в тишине, как все вернулось на круги своя. Ранее съеденный Лэншаньский сосуд вновь появился в пространстве Фанцунь. А сила души Ли Шуня вернулась к прежнему состоянию. Этот резкий перепад — когда ты только что ощущал себя исполином и вдруг снова стал карликом — заставил его почувствовать дикую слабость во всем теле. Лишь спустя какое-то время он пришел в себя. Успокоив мысли, Ли Шунь повторил свои действия: спустился в подземный ход, мысленно достал Лэншаньский сосуд и проглотил его. В этот раз он не стал обращать внимания на рост ментальных сил. Он полностью сосредоточился на самом растении. Вглядываясь в бурный поток леденящей энергии, в состоянии глубокого сосредоточения и резонанса он вдруг на миг уловил очертания скрытого, крайне неясного зеленоватого призрачного силуэта. …… Время летело быстро, и наступил май. Множество странных аномалий начало проявляться в окрестностях уезда Лэншань. По всем правилам, даже в самый разгар летнего зноя в Лэншане никогда не бывало слишком жарко. Но в этом году... Под лучами палящего солнца Лэншань перестал быть холодным. Напротив, он превратился в гигантское горнило, безжалостно выжигающий всё живое на своем пути. Едва наступило начало мая, как температура в уезде поднялась до экстремальных значений, переносить которые обычному человеку было не под силу. Днем на главных улицах не было видно ни души, все жители прятались в прохладных домах. Из-за этой невыносимой жары люди стали раздражительными и вспыльчивыми. То и дело в разных уголках города вспыхивали яростные ссоры по самым пустяковым поводам. Однако в самой глубине уездной управы Лэншаня царила приятная прохлада. Раскаленный уличный воздух надежно сдерживался защитными массивами, и в коридорах веяло освежающей прохладой. Но несмотря на это, лоб Фан Сюня покрывали мелкие капли пота, а в его внешне спокойном взгляде читалось нетерпение. Гнетущую тишину внезапно нарушил громкий плач новорожденного младенца. Фан Сюнь вздрогнул и немедленно толкнул дверь в комнату. Навстречу ему вышел старик, бережно держащий на руках младенца. Сияя от радости, он принялся поздравлять хозяина: — Поздравляю, Ваше Превосходительство! У вас родился сын. Фан Сюнь не стал торопиться разглядывать ребенка. Он уколол палец и капнул каплю крови на лоб младенца. Лишь когда он увидел, что кровь полностью впиталась в нежную кожу, и ощутил ментальную связь с ребенком, Фан Сюнь окончательно успокоился. «Это действительно моя плоть и кровь». Став отцом, он щедро наградил повитуху. Он бережно качал сверток в руках, взволнованно шагая по комнате. — Сюнь-лан, у нас теперь есть ребенок. Когда же ты официально возьмешь меня в жены? — тихим, слабым после родов голосом спросила лежащая на постели Юйнян. Глаза играющего с ребенком Фан Сюня на миг блеснули, и он уклонился от прямого ответа: — Хе-хе, не спеши. После этого он продолжил возиться со своим сыном. Он так и не заметил, как в глазах Юйнян на миг вспыхнула яростная ненависть. …… Внутри пространства Фанцунь. Духовное поле теперь было разделено на две части. На одной половине, как и прежде, росла обычная лэншаньская трава. А на второй... Несколько десятков стеблей травы тесно переплелись между собой, пожирая и уничтожая друг друга в бесконечной борьбе не на жизнь, а на смерть. Сейчас это сражение близилось к своему финалу. «Несколько десятков дней непрерывных поисков, три сброса времени и поедание Лэншаньского сосуда». «Наконец-то я подошел к финальному шагу». ---------- Малый Инь рождает серебро Чтобы вывести метод культивации Лэншаньского сосуда, Ли Шунь потратил невероятно много сил. К счастью, результаты оказались многообещающими. «Под воздействием ауры Лэншаньского сосуда вероятность успешного выращивания Лэншаньского властелина хоть и не стопроцентная, но приближается к одной пятой». «Самое главное — восстанавливающий эффект Лэншаньского властелина почти в десять раз превосходит силу обычной травы. Теперь мне долго не придется беспокоиться о повреждениях каменной статуи Трижды пробужденного тела от отдачи. Именно эта уверенность и позволила мне смело проводить свои эксперименты». На духовном поле перед ним, прямо над яростно сражающимися между собой стеблями лэншаньской травы, мирно парил Лэншаньский сосуд, выступая целью их ожесточенного соперничества. «Сосуд — это истинный царь». «А чтобы родился царь, он должен либо обладать великим богатством от рождения, либо...» «...пройти через битву всех против всех, где выживший станет правителем». «Конечно, если бы для создания Лэншаньского сосуда требовалось лишь заставить траву пожирать друг друга, династия Великая Цянь за столько лет давно бы преуспела в этом деле». «Сражение сотен бойцов за трон — это лишь основа. Куда важнее здесь три внешних фактора». «Во-первых...» Ли Шунь перевел взгляд на марионетку, которая без устали применяла Искусство деления духа и взращивания жизни. «Путь возвышения требует колоссальных затрат энергии. Сама по себе лэншаньская трава не способна выдержать это. Её необходимо непрерывно питать извне. Причем прямое грубое вливание силы здесь не сработает — подпитка должна быть мягкой, незаметной, точно весенний дождь...» «Иными словами, за грядками должен день и ночь ухаживать мастер, чье владение Искусством деления духа и взращивания жизни достигло пика, вкладывая в процесс всю свою кровь и эссенцию сердца». «Одно это условие уже невероятно сложно выполнить. Этому искусству обучают лишь каторжан на самом дне жизни, а те, кто достигает в нем истинных высот, обычно уже глубоко истощены физически и не способны выдерживать столь изнурительную нагрузку». «Во-вторых — это ориентир!» «Без четкого ориентира травы могут биться до последнего стебля, но так и не найдут пути к перерождению. И лишь под воздействием ауры уже существующего Лэншаньского сосуда их эволюция направляется в верное русло, ведя к зарождению нового „царя“». «В-третьих... и это самое важное». «Изолирующие свойства самого пространства Фанцунь!» Взгляд Ли Шуня стал глубоким. «Над Лэншаньским сосудом высится еще одна призрачная фигура, стоящая в самом конце этого пути эволюции. Я не знаю её имени, но её влияние ощущается повсюду. В реальном мире процесс превращения травы в сосуд невероятно легко нарушить из-за её незримого вмешательства, из-за чего всё рушится в самый критический момент!» «Но здесь, в пространстве Фанцунь...» «...законы устанавливаю я сам!» Ли Шунь продолжал внимательно следить за жестоким сражением на грядках. Время шло, стебли один за другим увядали, и последний выживший росток внезапно озарился ослепительным лазурным сиянием. Месяцы планирования и трудов — всё решилось в это мгновение. Впрочем, в душе Ли Шуня не поднялось ни единой волны. Когда подготовка доведена до абсолюта, случайность неизбежно становится закономерностью. Высохшие тела десятков погибших растений превратились в мириады светящихся искр, которые до последней капли впитались в победителя. Оставшаяся лэншаньская трава принялась расти с невероятной скоростью. Буквально за несколько вдохов она превратилась в очертания сияющего серебром полумесяца. Она плавно взмыла вверх и зависла на одном уровне с первым Лэншаньским сосудом! Над духовным полем возникла величественная картина сияния двух серебряных лун. Однако Ли Шунь не успел даже порадоваться своему успеху, как произошло непредвиденное. Почувствовав присутствие друг друга, два Лэншаньских сосуда без малейшего колебания мгновенно бросились в бой, стремясь уничтожить соперника! Они бились не на жизнь, а на смерть! В этот критический момент Ли Шунь мысленным усилием мгновенно перенес первый сосуд, служивший ориентиром, в соседнюю пустую зону. Только тогда схватка прекратилась. Ли Шунь перевел взгляд с одного серебряного полумесяца на другой, и в его разуме наступило прозрение. «Вот оно как. Цари не должны встречаться». «Если они увидят друг друга, то, подобно обычной траве на грядках, немедленно вступят в смертельную битву...» При этой мысли в его голове на миг промелькнула дерзкая идея. «Если я смогу вырастить достаточное количество Лэншаньских сосудов, смогу ли я в будущем воссоздать ту финальную сущность, что стоит на самом пике эволюции?» На мгновение сердце Ли Шуня бешено забилось от предвкушения, но он тут же покачал головой, прогоняя эту несбыточную мысль. Даже если теоретически это было возможно, для него нынешнего подобные планы были совершенно оторваны от реальности. «На выращивание одного Лэншаньского сосуда уходит не меньше тридцати-сорока обычных трав. Мои запасы уже на исходе». Ли Шунь посмотрел на оставшиеся грядки. Лишь малая часть растений находилась в зрелом состоянии, большинство были еще совсем молодыми всходами, требующими долгого ухода. «Марионетка способна вырастить всего пять зрелых стеблей за год. Скорость слишком мала». Но быстрого решения у этой проблемы не было. Хоть в пространстве Фанцунь и открылась четвертая зона, Ли Шунь ни в коем случае не собирался захватывать в плен еще одну слабую марионетку, умеющую лишь ухаживать за травой. Мысли Ли Шуня плавно текли, и он невольно заностальгировал по тому состоянию абсолютной ясности ума, которое испытывал после поедания Лэншаньского сосуда. «Один сосуд должен всегда оставаться на грядках в качестве ориентира для выращивания новых, его трогать нельзя. А вот второй...» Ему потребовалось немало волевых усилий, чтобы подавить поднявшееся в душе искушение немедленно проглотить второе сокровище. «Торопиться не стоит. Нужно вырастить еще один про запас». «У меня обязательно должен оставаться один Лэншаньский сосуд на случай, если потребуется восстановить каменную статую Трижды пробужденного тела». За последние несколько месяцев Ли Шунь отчетливо ощутил странности, происходящие в уезде Лэншань. «Прослужив здесь тридцать семь лет, я ни разу не помню, чтобы в Лэншане стояла такая жара. Очевидно, происходит нечто из ряда вон выходящее. И, скорее всего, это как-то связано с маркизой Чанлэ». Ли Шунь невольно ощутил смутную тревогу. Во время недавних временных петель он несколько раз пытался заглянуть в Книжный дом Цзися, чтобы проведать Чжоу Сюньчжэня. Увы, как бы долго он ни стучал в ворота, ему никто не открывал. Расспросив соседей, он узнал, что лавка закрыта уже очень давно. Чжоу Сюньчжэнь действительно умер. «Закон двенадцати ступеней возрождения... Похоже, это сладкий яд. Он возвращает тебе молодость за одну ночь, но когда приходит время платить по счетам, последствия оказываются ужасающими. Всего за пару месяцев от былой юности не остается и следа...» «Но...» «У некоторых людей просто нет выбора». Ли Шунь вспомнил Фэн Гуаня, а затем подумал о самом себе. Даже зная, что перед ними лежит смертоносный яд, который неизбежно убьет их в будущем, люди на пороге смерти без малейших колебаний проглотят его. «В конце концов, о будущем мы подумаем завтра. Умереть позже все же лучше, чем умереть прямо сейчас». «К тому же у великой империи Великая Цянь вполне может быть способ справиться с этим стремительным старением». Ли Шунь начал постепенно осознавать истинный смысл тех семи слов, что оставил ему Чжоу Сюньчжэнь: «Император этим законом подчинил сто школ». Долго размышляя об этом про себя, он наконец укрепился в своем решении. Едва его сознание собралось покинуть пространство Фанцунь, как он внезапно замер на месте. «А?» На той половине грядки, где лэншаньская трава только что успешно переродилась в Лэншаньский сосуд, на черной почве неведомым образом появилось несколько крошечных металлических шариков, испускавших мягкое серебристо-белое сияние. Ли Шунь мысленно притянул их к себе и принялся внимательно разглядывать. «Это же...» Он не верил своим глазам. ---------- У каждого свои стремления В уездной управе Лэншаня уездный судья Фан Сюнь, только что поигравший со своим сыном, сидел за письменным столом, погруженный в глубокие размышления с закрытыми глазами. У него родился сын, и его ожидало скорое повышение. По всем законам логики он должен был испытывать полное удовлетворение, спокойно дожидаясь наступления следующей весны, чтобы вернуться в Священную столицу. Однако в последнее время — возможно, под влиянием изнурительной жары — его разум все чаще пребывал в смятении, а в душе зарождались иные, скрытые стремления. «Секретарь ведомства доходов при левом канцлере... Чиновник этого ранга не слишком мелок, но и не слишком велик». «После возвращения в столицу всё будет совсем не так, как на окраинах. Надеяться на быстрое продвижение по службе за новые заслуги в короткий срок там вряд ли придется». «Если бы я был один, то ладно — в конце концов, я мог бы спокойно бороться за место под солнцем в чиновничьем мире еще несколько десятков лет. Но теперь у меня есть Хуаньэр...» «Я не могу допустить, чтобы он страдал вместе со мной». При мысли о милом младенце, который то плакал, то улыбался в своей колыбели, взгляд Фан Сюня невольно потеплел, наполнившись отцовской нежностью. «Хуаньэр» — так он назвал сына в кругу семьи. Что же касается официального имени и благородного взрослого имени, он планировал дождаться возвращения в столицу и попросить наставника лично дать их мальчику. «С именем, дарованным моим великим наставником, его жизненный путь определенно сложится куда удачнее моего, без всяких невзгод и препятствий». «А что касается этой глупой бабы Юйнян...» Лицо Фан Сюня мгновенно потемнело, и в его взгляде проступила легкая досада, смешанная с беспокойством. В конце концов, они прожили вместе немало лет, особенно в те тяжелые времена, когда он находился в ссылке на самом дне жизни. Сказать, что он совсем ничего к ней не чувствовал, было бы ложью. «Но эта женщина словно лишилась рассудка из-за собственной алчности, раз помыслила о вещах, которые ей совершенно не по чину». «И при этом я не могу просто избавиться от неё. Во-первых, маркиза Чанлэ сделала мне недвусмысленное предупреждение. Во-вторых... не хотелось бы, чтобы Хуаньэр с самого детства рос сиротой при живом отце...» Чем больше Фан Сюнь думал об этом, тем сильнее раздражался. Казалось, изнурительный зной уезда Лэншань умудрялся просачиваться сквозь все защитные барьеры кабинета, выжигая его изнутри. Он не выдержал, поднялся со стула и принялся нервно ходить взад-вперед по кабинету. Спустя добрых полчаса он глубоко вздохнул, заставляя мысли успокоиться. «Пока не буду обращать на неё внимания, глупая баба всё равно не способна поднять бурю». Фан Сюнь снова уселся за стол, возвращаясь к своим прежним планам. «В ту ночь, когда Сюн Цзинь был схвачен, я лично допрашивал его». «Его мотивы нападения на управу и похищения Лэншаньского сосуда полностью совпали с моими догадками. Он рисковал не ради себя, а ради помощи своему племяннику в прорыве на новую ступень». «По словам Сюн Цзиня, его племянник обладает невероятным талантом, какого не рождалось тысячи лет, и является истинной надеждой на возрождение царства Сян. Именно поэтому вожак пошел на смертельный риск и атаковал уездную управу». «Мальчик тоже несет в себе царскую кровь Сян, но что еще важнее — он пока очень юн и находится всего лишь на ступени Бренной Плоти». «Если бы я смог схватить его...» При этой мысли сердце Фан Сюня бешено забилось, напоминая удары боевого барабана, и его уже невозможно было остановить. «Императорский двор, по всей видимости, тоже выведал эту тайну при допросах. В последние недели эмиссары в черных одеяниях тайно прочесывают окрестности. Но никаких новостей о поимке этого юноши пока не поступало». «Если мне удастся совершить еще один великий подвиг, мое положение среди учеников наставника станет совершенно иным! Я и Хуаньэр обеспечим себе безбедную и роскошную жизнь до конца дней!» Эта мысль, бывшая поначалу лишь крошечной искоркой в его разуме, по мере анализа стремительно разгоралась на ветру его амбиций. Прошло всего несколько минут, и она превратилась в бушующее пламя, полностью поглотившее все мысли уездного судьи. Что касается слов Сюн Цзиня о гениальности его племянника, Фан Сюня это мало заботило. «В нашей Великой Цянь никогда не было недостатка в гениях!» «Вспомнить хотя бы меня — в детстве меня тоже называли небывалым вундеркиндом, рождающимся раз в столетие. И к чему всё привело в итоге?..» «Хм!» Неприятные воспоминания из далекого прошлого укололи его самолюбие, и он невольно холодно фыркнул. Он как раз размышлял о том, не приказать ли У Куану тайно начать поиски в окрестностях уезда, как вдруг сам пристав вошел в кабинет. — Ваше Превосходительство, у ворот управы стоит один каторжанин и умоляет об аудиенции, — со странным выражением лица доложил У Куан. — Каторжанин? Ко мне? Фан Сюнь уже замахнулся рукой, собираясь приказать прогнать наглеца прочь. Но затем он о чем-то подумал и после недолгого молчания произнес: — Приведи его. У Куан немного удивился, но послушно поклонился и вышел. Вскоре в кабинет вошел прихрамывающий старик с проседью в волосах. «Этот калека...» Едва взглянув на него, Фан Сюнь почувствовал, что лицо пришедшего кажется ему знакомым. Спустя мгновение он вспомнил: это был один из тех двух каторжан, что принесли донос на мятежников Сян. К тому же он смутно припоминал, что видел это лицо в глубине заброшенной подземной шахты. Но как именно зовут старика, он вспомнить так и не смог. — Зачем ты просил встречи со мной? — Фан Сюнь устремил на Ли Шуня проницательный взгляд. Ли Шунь мгновенно опустился на колени и, весь дрожа от страха, запричитал: — Ваш ничтожный подданный виновен, ваш слуга совершил тяжкое преступление... Из его прерывистого и путаного рассказа Фан Сюнь наконец понял, в чем дело. Оказывается, во время недавнего спуска в шахту этот каторжанин случайно наткнулся на Лэншаньского властелина и тайно утащил его с собой. Изначально об этом никто не знал, кроме сопровождавшей его в тот день девы-служительницы, но старик оказался слишком труслив. Заполучив такое невероятное сокровище, он потерял покой и сон, изнывая от страха разоблачения. Промучившись так долго, он наконец не выдержал душевных терзаний и явился с повинной. «Неудивительно, что он выглядит таким измученным», — мысленно усмехнулся Фан Сюнь. — Достань этого Лэншаньского властелина и покажи мне. Весь дрожа, Ли Шунь задействовал Искусство деления духа и взращивания жизни, медленно извлекая Лэншаньского властелина из своего даньтяня. У Куан ловко перехватил растение и почтительно передал его уездному судье. «Качество действительно отменное. Жаль только, что по сравнению с Лэншаньским сосудом оно сильно уступает», — почувствовав ладонями прохладу, Фан Сюнь ощутил, как его мысли в голове немного прояснились. Взирая на коленопреклоненного каторжанина подле своего стола, Фан Сюнь уже собирался по обыкновению прогнать его прочь. Но внезапно он вспомнил о необычайной жаре, стоявшей в последнее время в уезде. «А ведь этот каторжанин невероятно искусен в Искусстве деления духа и взращивания жизни. Лэншаньская трава в окрестностях скоро полностью исчезнет...» Глаза Фан Сюня сузились, и он строго произнес: — Ты мог спокойно держать этого Лэншаньского властелина при себе. Зачем же ты принес его мне сегодня? — И не вздумай вешать мне на уши лапшу о том, что ты испугался! Если бы ты действительно боялся, то не стал бы тянуть до сегодняшнего дня! Тело Ли Шуня резко содрогнулось. Поняв, что уездный судья видит его насквозь, он не посмел больше ничего скрывать. Запинаясь, он выложил свои истинные мысли: — Ваш слуга ранее слышал, что заслуги перед Великой Цянь могут копиться всю жизнь. Во время прошлого доноса я заработал некоторую награду, но её оказалось недостаточно, чтобы получить благородный титул и навсегда избавиться от клейма каторжанина. Поэтому... — Изначально я действительно колебался, но погода становится всё жарче и жарче, и мои старые кости просто не способны больше переносить этот зной! — дрожащим, готовым сорваться на плач голосом выдавил Ли Шунь. — Вот оно как, — Фан Сюнь медленно кивнул. «Повышение...» — он бесстрастно погладил пальцами стебель Лэншаньского властелина в руке. Ощущая приятный холод, проникающий в ладони, он на мгновение задумался. «Подобная мелочь, как повышение каторжанина в ранге, решается одним моим словом. Но этот рабочий...» «Он в совершенстве владеет секретами выращивания лэншаньской травы. Из-за перемен в природе края трава скоро исчезнет, и её ценность взлетит до небес. Будет разумно держать его при себе, чтобы он ухаживал для меня за этим Лэншаньским властелином». «А через несколько лет я смогу выгодно продать это сокровище». Строя в голове эти планы, Фан Сюнь принял решение. ---------- Начало постижения великого закона — Заброшенная шахта Лэншаня является запретной зоной, и все её недра принадлежат императорскому двору. То, что ты тайно утащил сокровище, — тяжкое преступление! — сурово произнес Фан Сюнь с ледяным лицом. Стоявший внизу в ожидании приговора Ли Шунь невольно снова содрогнулся всем телом. К счастью, тон Фан Сюня тут же смягчился: — Впрочем, принимая во внимание твой страх перед законом и то, что ты добровольно явился с повинной, тебя можно освободить от наказания. — Что же касается твоего повышения в ранге... — Наш уезд направит доклад от твоего имени. — Однако это дело должно пройти через несколько кругов проверок и строгое утверждение в канцеляриях левого и правого канцлеров в Священной столице, так что прямо сейчас я не могу назвать тебе точные сроки. Возвращайся к себе и терпеливо жди новостей, — бесстрастно добавил Фан Сюнь. — Благодетель вы наш, спаситель! — Ли Шунь изобразил неописуемую благодарность, принявшись со слезами на глазах кланяться уездному судье. Глядя на его согбенную, уходящую спину, Фан Сюнь мысленно усмехнулся, довольный тем, насколько легко ему удалось полностью подчинить себе этого каторжанина. Спустя десять дней, тринадцатого мая. Ли Шуню сообщили, что императорский указ утвержден: он навсегда избавлен от каторжного клейма и удостоен первого благородного ранга — титула гунши. — Я... я тоже стал гунши? — голос Ли Шуня задрожал, глаза покраснели, а лицо выразило полное ошеломление. — Хе-хе, нелегко тебе пришлось. Но в конце концов ты, калека, всё же выбился в люди, — с легким вздохом произнес главный пристав У Куан, глядя на него. — Ладно, нечего тут застывать. Ваше Превосходительство ждет тебя, так что немедленно ступай за мной в управу. Ли Шунь сделал шаг вперед, но вдруг резко остановился: — Господин пристав, подождите мгновение... Позвольте мне привести себя в порядок. С этими словами Ли Шунь своими иссохшими руками торопливо и очень бережно разгладил складки на своей старой грубой одежде, поправил растрепанные седые волосы и лишь после этого, немного выпрямив сгорбленную спину, хромая, последовал за У Куаном. Когда они вошли, уездный судья Фан Сюнь уже полностью отбросил свое прежнее высокомерие и суровость правителя, встретив гостя мягкой и доброжелательной улыбкой. — Отныне ты удостоен благородного титула, твоя судьба кардинально изменилась, и тебе больше никогда не придется тянуть каторжную лямку. Ли Шунь отвесил глубокий поклон, непрерывно повторяя: — Всё благодаря покровительству и заботе Вашего Превосходительства! Фан Сюнь внезапно спросил: — Есть ли у тебя взрослое имя? Ли Шунь растерялся, а затем прищурился, словно погрузившись в далекие воспоминания: — Я смутно припоминаю... перед тем как меня сослали в уезд Лэншань, мои родители просили знающего человека дать мне взрослое имя. Его звали... — Его звали... Ли Шунь напряженно думал какое-то время, пока в его голове наконец не всплыли нужные слова, и он твердо произнес: — Туйчжи! Да, точно, Туйчжи! Фан Сюнь задумчиво кивнул: — Ли Шунь, второе имя Туйчжи. Знать меру в движении вперед и отступлении — весьма глубокое и достойное имя. Закрыв эту тему, Фан Сюнь посерьезнел и взмахом руки велел слугам и страже покинуть кабинет. После этого он вытянул два пальца и быстрыми, размашистыми движениями начертал в воздухе иероглиф «Запрет». В то же мгновение золотые лучи, подобные настоящим кандалам, переплелись в воздухе, полностью изолировав и запечатав весь кабинет. Ли Шунь при виде этого послушно изобразил сильную тревогу: — Ваше Превосходительство, к чему это?.. Фан Сюнь спокойно ответил: — Туйчжи, раз уж ты вошел в круг знати, ты имеешь полное право познать самый важный закон нашей великой империи Великая Цянь. — Закон двенадцати ступеней возрождения. — Сегодня я лично передам это учение тебе! — Помнишь ли ты Фэна Цзяньвэя? — внезапно спросил Фан Сюнь. Ли Шунь поспешно закивал, изобразив крайнее возбуждение: — Неужели Фэн Цзяньвэй смог вернуть себе молодость за одну ночь именно благодаря этой технике? — Не только он. В нашей империи Великая Цянь абсолютно все — начиная от самого императора и заканчивая последним мелким писцом в уезде, все благородные господа, чиновники, воины и полководцы — практикуют этот великий закон! Даже представители трех религий, девяти философских течений и всех ста школ не могут избежать этого пути, — чрезвычайно серьезно произнес Фан Сюнь. С этими словами он перевернул ладонь и достал тонкий лист бумаги, излучавший мягкое золотое сияние. Затем из широкого рукава он извлек печать из белого нефрита и с величайшим благоговением прижал её к золотому листу. Защитное заклинание на бумаге с тихим звоном лопнуло, явив взору плотные ряды мельчайших, ровных письмен. Фан Сюнь с почтением в глазах передал золотой лист Ли Шуню. В тот миг, когда пальцы Ли Шуня коснулись бумаги, она рассыпалась мириадами ярких золотых искр, которые устремились прямо к его голове. В одно мгновение грандиозный трактат, насчитывавший несколько сотен тысяч слов и описывающий великие секреты омоложения, навсегда отпечатался в его памяти. Испытывая глубокое потрясение от постижения этого великого закона, Ли Шунь тем не менее не забыл о своей маскировке. Он схватился руками за голову, крепко зажмурился и застонал, изображая невыносимую муку от хлынувшего в его разум потока силы. — Есть ли у тебя вопросы по тексту? Спустя некоторое время, когда Ли Шунь полностью усвоил учение и открыл глаза, Фан Сюнь негромко спросил его. — Закон двенадцати ступеней возрождения слишком глубок и сложен, ваш слуга... — Ли Шунь сморщил свое старое лицо, издав тяжелый вздох преисполненный горечи. — Ничего страшного. Если у тебя есть неясности, просто спрашивай, я отвечу на всё. И к тому же, раз ты получил титул гунши, забудь слово «слуга» в моем присутствии, — наставительно произнес Фан Сюнь. — Туйчжи всё понял, — послушно кивнул Ли Шунь и принялся один за другим задавать вопросы, которые у него действительно возникли. Фан Сюнь проявил поразительное терпение, подробно и детально отвечая на каждый вопрос каторжанина. Так продолжалось до шести часов вечера. Когда солнце начало клониться к закату, передача великого закона наконец завершилась. — Когда ты начнешь практиковать, у тебя наверняка возникнет еще множество вопросов. Но на них тебе придется искать ответы самостоятельно. — Сегодня я лишь помог тебе переступить порог этого учения. — Возвращайся к себе и приступай к тренировкам. Верю, что завтра с первыми лучами солнца ты полностью переродишься, — Фан Сюнь окинул Ли Шуня взглядом, и в его голосе прозвучали нотки невольной ностальгии, словно он вспомнил свои собственные первые шаги на этом пути. Ли Шунь отвесил ему самый глубокий и почтительный поклон: — Туйчжи никогда в жизни не забудет великой милости Вашего Превосходительства, даровавшего мне этот закон. Фан Сюнь взмахнул рукавом, снимая защитный барьер с кабинета. Сдерживая лихорадочный восторг и волнение в груди, Ли Шунь покинул уездную управу и поспешил вернуться в свою усадьбу. Оказавшись в безопасном месте, он волевым усилием подавил желание немедленно начать тренировку. Он просто сидел неподвижно в пустой комнате, успокаивая мысли и восстанавливая душевное равновесие. Лишь когда наступил новый день, и он убедился, что способность Трижды пробужденного тела полностью перезарядилась и готова защитить его в случае неудачи, Ли Шунь наконец приступил к культивации. В его разуме медленно всплыли первые строки великого трактата: «Небесный путь глубок и далек, созидание и гибель идут своим чередом. Всё, что расцветает, обречено на увядание; всё, что крепнет, обречено на старость. Но разве тот, кто держит в руках пределы мира, смирится с тем, чтобы его кости истлели в Желтых источниках? Разве тот, кто правит миллионами существ, может сгнить подобно обычной траве и деревьям? Обыватели этого мира трепещут перед волей Небес и покорно принимают смерть, а отшельники бегут от мирской суеты, вымаливая себе долголетие. Всё это — лишь низшие пути. Если Небо желает погубить человека, человек должен сокрушить Небеса. А потому обратим вспять законы творения, перевернем Инь и Ян. И начертаем закон двенадцати ступеней возрождения». Эти строки, открывавшие учение, были написаны лично императором Цянь, определяя саму суть его великого замысла. «Двенадцать ступеней возрождения — это заимствование долголетия у Небес ради возвращения угасающей юности». «Это возможность прожить полноценную новую жизнь, начиная с самого цветущего и энергичного возраста шестнадцати лет до самой старости и неизбежной кончины». «Человек проходит через двенадцать последовательных этапов, которыми являются...» «Возрождение, Нисхождение в мир, Расцвет, Обретение формы, Утверждение судьбы, Императорский пик, Сокрытие, Увядание, Забытье, Погружение в бездну, Возвращение к истокам и Таинственное лоно». Ли Шунь глубоко вздохнул и, прикрыв глаза, впервые в жизни начал медленно запускать этот идущий наперекор законам природы великий закон. ---------- Вновь вступая на путь долголетия «У Великого цикла есть свои эпохи, а эры сменяют друг друга. Если даже у Неба есть свой предел, как может Земля не иметь своего конца? Если бы у Небесного пути воистину не было завершения, откуда бы взяться смене зимы и лета? Если бы у необъятной тверди воистину не было дня истощения, как могли бы бескрайние моря превращаться в тутовые рощи? Ибо законы Небес, удел Земли и судьба Человека берут начало из одного источника, объединенные Изначальной Ци. Поскольку Изначальная Ци едина у всего сущего, законы творения можно постичь; поскольку жизни имеют общую природу, избыток и недостаток можно занять друг у друга. Бескрайний мир в сущности своей — лишь торжище Великого предела, а совершенствование Истины и постижение Дао — не более чем взвешивание песчинок Инь и Ян. Раз уж известно, что судьбе отмерен точный срок, нерастраченные годы Небес можно временно занять для мира смертных». Мистические слова закона двенадцати ступеней возрождения медленно проносились в разуме Ли Шуня. Под воздействием этого таинственного учения его сознание словно отделилось от тела и воспарило высоко над собственной усадьбой. Покинув пределы уезда Лэншань, его взор поднимался всё выше и выше, пока не сравнялся с солнцем и луной, позволяя обозреть бескрайнюю и величественную землю. Горы, реки, течение вод и миллионы людских судеб — всё предстало перед его мысленным взором. Казалось, в невидимой вышине существовало нечто, безраздельно властвующее над миром и управляющее круговоротом жизни и смерти всего сущего. «Жизненная Ци...» В душе Ли Шуня внезапно вспыхнуло ясное понимание. В следующий миг картина перед его глазами резко переменилась. Все материальные очертания исчезли, уступив место бесчисленным струящимся потокам чистой Ци, которая непрерывно циркулировала во вселенной. Цветы, птицы, деревья, лесные звери. И даже горы, реки, ветер, облака, дождь и снег. Когда внешняя оболочка растаяла, в самом сердце каждого предмета и существа обнажилась его истинная суть — Жизненная Ци. «Где рождается Ци — там расцветает жизнь, где Ци угасает — там наступает пустота». «Всё, что бурлит жизнью в этом мире, обладает изобильной Ци. А я...» Взгляд Ли Шуня стремительно рухнул с небесных высот обратно, сфокусировавшись на его собственном теле. Его физическая оболочка, перешагнувшая полувековой рубеж, хоть и была избавлена от истощения жизненных сил благодаря марионеткам пространства Фанцунь, всё же не могла полностью избежать разрушительного влияния времени. Ли Шунь отчетливо видел, что в его теле осталось совсем немного Жизненной Ци. Казалось, легчайшего порыва ветра на улице будет достаточно, чтобы развеять её без следа. Тук-тук-тук... Едва эта мысль оформилась в его голове, как сердце Ли Шуня бешено забилось. Это был естественный животный инстинкт живого существа, внезапно осознавшего скорое приближение собственной кончины. «Я не хочу умирать». Он поднял голову и посмотрел на раскинувшийся перед ним мир. Если Жизненная Ци внутри тела самого Ли Шуня была размером с кулак, то Ци окружающего мира казалась беспредельным, бескрайним и неисчерпаемым океаном. По сравнению с величием вселенной человек выглядел бесконечно ничтожным и хрупким. «Какая трагедия...» «Какая несправедливость!» При этом сравнении в душе Ли Шуня без всякой причины вспыхнула яростная злоба. «Почему?» «Почему Небо и Земля живут вечно, а человеку отмерена лишь одна короткая и ничтожная жизнь?» Ярость породила дерзкий и опасный умысел. Он впился взглядом в бескрайние потоки Жизненной Ци вселенной, и в его разуме забились лихорадочные мысли. «У тебя так много силы. Почему бы тебе не одолжить часть мне?» «С какой стати ты не делишься со мной?!» Яростный мысленный рев Ли Шуня, казалось, огласил весь мир. Однако Небо и Земля оставались безучастны, лишь пустое эхо его собственного крика безмолвно возвращалось назад. Но Ли Шунь не унывал, упрямо повторяя свою волю раз за разом. Все посторонние мысли в его голове угасли, уступив место единому, незыблемому намерению. Если дело не выгорит — он не остановится. Это напоминало переговоры торговцев на рынке, где у Ли Шуня не было за душой ни гроша, но он упорно продолжал требовать своего. И как ни странно, Небо и Земля вовсе не остались безучастны к этой наглой попытке получить желаемое даром. Ли Шунь отчетливо увидел, как траектория движения Жизненной Ци в мире действительно начала меняться, подчиняясь его непоколебимой воле. «Я могу занять целую жизнь». В его душе вспыхнуло ясное понимание. В тот же миг мир вокруг словно погрузился в абсолютный покой. Лишь один чистый лазурный поток Ци устремился вниз, пронзив небеса, и влился в тело Ли Шуня. Мгновение спустя... Его сознание резко вырвалось из этого таинственного состояния, и пелена Жизненной Ци вселенной исчезла, вернув его в суровую реальность. А его старое, увядающее тело в этот самый миг начало стремительно перерождаться. Мощные волны бурлящей жизненной силы без всякой причины хлынули изо всех уголков его существа. Восстановление, подпитка, перестройка... Это было похоже на купание в целебном горячем источнике и одновременно — на пребывание в раскаленном горниле. Ли Шунь смотрел на свои руки, которые на глазах становились гладкими и белыми. Морщины разгладились, уступая место цветущей юности. Спина больше не была сгорбленной, он с легкостью мог стоять прямо. А его нога, которая была покалечена на протяжении стольких лет... Хрусь, хрусь... ...под воздействием этой непостижимой жизненной силы полностью восстановилась. Перерождение продолжалось целый час. Когда Ли Шунь снова поднялся на ноги, он превратился в статного юношу с густыми бровями-мечами и сияющими, словно звезды, глазами! Сделав первый шаг, он почувствовал себя неловко. Ведь он наконец-то мог ходить уверенно и ровно, как нормальный человек. Ему больше не нужно было прихрамывать на ходу. Молодое тело приспосабливалось быстро, и уже через несколько минут его походка стала абсолютно естественной. Он с нетерпением бросился в спальню и посмотрел в зеркало. «Оказывается, в юности я выглядел именно так». «Очень даже недурно!» Сложно было поверить, что этот красивый юноша в зеркале и тот иссохший, увядающий старик из вчерашнего дня — один и тот же человек. В сердце Ли Шуня поднялась волна благоговейного трепета перед законом двенадцати ступеней возрождения. «Возвращение молодости, исцеление от всех недугов». «Так вот каково это — занять долголетие у Небес?» Ли Шунь закрыл глаза и прижал руки к ушам. Он молча вслушивался в синые, ровные удары своего сердца. «Как же хорошо быть молодым». Тело в возрасте шестнадцати лет превосходило его прежнюю полувековую плоть во всем — в запасе энергии, силе и скорости мышления. Наслаждаясь радостью перерождения, Ли Шунь в то же время проанализировал каждую деталь процесса своей культивации. И он уловил одну странную деталь. «По сравнению со вселенной смертный — ничтожная букашка». «С чего бы Небу и Земле отдавать свою Жизненную Ци первому встречному по первому требованию?» «Обычный заем всегда требует залога. Однако в процессе заимствования долголетия у Небес никакого залога не было». «Пусть в самом конце человека ждет стремительное старение, но это всего лишь возврат долга Небесам. Неужели этот закон действительно лишен побочных эффектов?» «И самое главное — тот самый император Цянь, что первым сотворил этот закон и занял долголетие у Небес... что именно он оставил вселенной в качестве залога?» Информации было слишком мало, чтобы делать верные выводы, и Ли Шунь не смог разгадать эту тайну. После долгих размышлений он перевел внимание на состояние своей плоти. «Занять долголетие — значит прожить еще одну полноценную жизнь. Но каждый заимствует разный срок». «Во время этой первой попытки мне удалось занять у Небес семьдесят лет жизни». «Начиная с сегодняшнего дня, на протяжении шестидесяти девяти лет я буду последовательно проходить первые шесть этапов: Возрождение, Нисхождение в мир, Расцвет, Обретение формы, Утверждение судьбы и Императорский пик. Всё это время мое тело будет находиться на пике своих физических и ментальных возможностей. Но в самый последний год...» «Вся занятая жизнь будет возвращена Небесам. Я начну стремительно увядать, проходя через этапы Сокрытия, Увядания, Забытья, Погружения в бездну, Возвращения к истокам и Таинственного лона». «Пока срок окончательно не истечет, и я не умру!» Ли Шунь вспомнил хозяина Книжного дома Цзися, Чжоу Сюньчжэня. «Увядание, забытье...» «Похоже, его отведенный срок подошел к концу». «Семьдесят лет жизни — срок немалый, но что если...» «...я использую способность Трижды пробужденного тела и попробую занять долголетие еще раз?» «В первый раз у меня не было опыта, но теперь, если я попробую снова, быть может, мне удастся выторговать у Небес куда более долгий срок!» В глазах Ли Шуня сверкнул холодный блеск решимости. ---------- Три вопрошания меняют мир Едва занялся рассвет, Ли Шунь снова вошел в кабинет уездной управы. Взгляд Фан Сюня скользил по его телу, словно линейка, оценивая каждый дюйм вновь обретшей силу плоти. — Не думал, что у тебя столь ладное телосложение, — в его глазах промелькнуло удивление. — Всё благодаря милости Вашего Превосходительства, Туйчжи смог переродиться подобным образом, — Ли Шунь низко поклонился, выражая глубокую признательность. Фан Сюнь не ответил, и после короткого молчания резко спросил: — Сколько лет жизни тебе удалось занять? Сердце Ли Шуня оставалось спокойным, но на его лице очень вовремя отразилось легкое смущение, и он выдал заранее заготовленную ложь: — Туйчжи повезло, удалось продлить удел на пятьдесят пять лет. — Пятьдесят пять лет... — лицо Фан Сюня не выразило никаких эмоций. — Немного. Это лишь средний показатель, даже ближе к низшему. Слыша это, Ли Шунь изобразил виноватый вид: — Туйчжи глуп и разочаровал Ваше Превосходительство. Взирая на покорного Ли Шуня, Фан Сюнь преисполнился гордости: — Когда я сам впервые практиковал закон долголетия, мне удалось занять сто двадцать лет жизни, чем я не на шутку взбудоражил всю свою школу. Ли Шунь воспользовался возможностью и спросил: — Смею ли я узнать у Вашего Превосходительства, в чем кроется секрет того, сколько лет удается занять? Фан Сюнь неторопливо объяснил: — То, что мы зовем годами жизни, в сущности своей является Жизненной Ци вселенной. А сколько лет тебе удастся занять, зависит лишь от того, какой вес ты имеешь в глазах Неба и Земли. Иными словами... — Чем больше ты занял, тем выше твой скрытый потенциал. — К тому же, чем длиннее удел, тем дольше ты проживешь. А чем дольше живешь, тем больше в твоей судьбе может возникнуть переменных и возможностей. На лице Ли Шуня отразилось понимание, которое тут же сменилось унынием: — Вот оно как... Видно, Туйчжи обделен судьбой и обладает лишь самыми заурядными способностями. Фан Сюнь взглянул на него сверху вниз и бесстрастно подбодрил: — Не стоит сильно унывать. В этом мире бесчисленное множество одаренных гениев гибло в самом начале пути. Каким бы огромным ни был потенциал, пока он не раскрыт, это всего лишь пустое мечтание... На полуслове Фан Сюнь внезапно оборвал свою речь. Выражение его лица стало мрачным и угрюмым. В кабинете уездной управы воцарилось гнетущее молчание. Ли Шунь нарушил эту странную тишину вопросом: — Осмелюсь спросить Ваше Превосходительство, теперь, когда я удостоен первого благородного ранга, должен ли я вернуться на родину? Мысли Фан Сюня вернулись в прежнее русло, лицо восстановило обычное спокойствие, и он пристально посмотрел на собеседника: — По законам Великой Цянь — да. Однако... — Я просмотрел твои учетные записи в реестре населения. Место твоего рождения, городок Дуншань, входит в число имперских «восьми городков охраны имперских усыпальниц». Даже если ты вернешься туда в ранге гунши, тебе всё равно не избежать повинности по охране усыпальниц. То место холодное, гиблое и бесперспективное, оттуда никогда не подняться к вершинам власти. — Туйчжи, не желаешь ли ты остаться при мне на службе? «Городок Дуншань?» Услышав это название, Ли Шунь на мгновение замер. Давно забытые воспоминания прежнего владельца тела хлынули в его разум. Когда Ли Шунь был ребенком, его родители были живы, у него также были младшие брат и сестра. Жизнь их нельзя было назвать роскошной, но они жили в мире и согласии. Однако когда ему исполнилось пятнадцать лет, родители загадочно исчезли. Семья в один миг лишилась опоры, и Ли Шунь три года тяжело трудился, в одиночку воспитывая брата и сестру. Когда их жизнь только-только начала налаживаться... ...его насильно забрали на каторгу в этот уезд Лэншань. «Интересно, живы ли они сейчас...» Видя, что Ли Шунь не отвечает сразу, а погрузился в свои думы, Фан Сюнь бесстрастно добавил: — Я никогда никого не принуждаю силой. Идти или остаться — решать тебе. Ли Шунь мгновенно опомнился, изобразив испуг человека, внезапно очнувшегося от глубокого сна. Он низко поклонился уездному судье: — Получить покровительство Вашего Превосходительства — величайшая удача трех моих жизней, как бы я посмел отказаться! Фан Сюнь удовлетворенно кивнул, довольный его благоразумием: — С завтрашнего дня я устрою тебя на должность в управе. Твоей единственной важной обязанностью будет уход за тем самым Лэншаньским властелином. В свободное время ты можешь читать обычные книги из этого кабинета, особенно обрати внимание на Свод законов Великой Цянь. — Чиновнику на службе империи не пристало быть темным в законах. — Туйчжи, ты должен помнить. Сейчас ты полностью переродился и обрел новую жизнь. Всё, что было в прошлом, ушло безвозвратно. Каким станет твоё будущее — зависит теперь только от тебя самого. Фан Сюнь собирался добавить что-то еще, как вдруг двери кабинета с грохотом распахнулись. В комнату тяжело дыша вбежал взволнованный пристав У Куан: — Ваше Превосходительство, мы обнаружили следы того мальчи... Взглянув на стоявшего рядом Ли Шуня, У Куан на полуслове проглотил остаток фразы. — Туйчжи, можешь идти, — бесстрастно приказал Фан Сюнь. Ли Шунь послушно поклонился и покинул кабинет. Он вернулся в свою усадьбу. «Теперь понятно, почему Фан Сюнь так легко согласился продвинуть меня по службе. Оказывается, он рассчитывал, что я стану ухаживать за его Лэншаньским властелином. Хоть этот уход по-прежнему истощает жизненные силы, по сравнению со службой на самом дне каторги это действительно небо и земля». «К тому же я смогу свободно находиться в уездной управе и даже читать книги. В целом это очень хорошая должность». «Однако стоит ли один-единственный Лэншаньский властелин того, чтобы Фан Сюнь специально приставлял к нему человека для ухода? Когда у него украли Лэншаньский сосуд, он и то не поднимал такого переполоха...» Ли Шунь посмотрел за высокие стены своего двора, ощущая небывалый зной в воздухе. «Неужели аномальные изменения в природе Лэншаня приведут к тому, что лэншаньская трава больше не сможет здесь расти?» Разум Ли Шуня мгновенно скользнул в пространство Фанцунь, и в его голове возникло известное выражение: «Создание искусственного дефицита». Но он тут же покачал головой: «Обычный человек чист перед законом, но стоит ему заиметь сокровище — и он становится виновен в глазах сильных мира сего. Пока у меня нет сил для самозащиты, бездумно доставать эти травы наружу — верная гибель. Лучше поберечь их для собственного пользования». Весь остаток дня Ли Шунь никуда не выходил. Он сосредоточенно медитировал, постигая суть закона двенадцати ступеней возрождения. Хоть перед его мысленным взором и не представали величественные картины течения Жизненной Ци вселенной, неторопливое размышление над мудрыми текстами принесло ему немало открытий. Когда этот день подошел к концу, Ли Шунь без малейшего колебания запустил способность Трижды пробужденного тела. Второе вопрошание. Ли Шунь резко открыл глаза. Его молодое, полное сил тело исчезло, и он вновь очнулся в своей увядающей, дряхлой каторжной оболочке. Этот перепад словно сбросил его с небес на самую землю. Ли Шунь волевым усилием подавил смятение в душе и, подгоняемый непреодолимой жаждой обретения молодости, вновь запустил закон двенадцати ступеней возрождения. Его дух устремился ввысь, поднимаясь над облаками. Проходя через процесс заимствования долголетия во второй раз, Ли Шунь внезапно осознал одну вещь. «Оказывается, способность сброса времени действительно обращает вспять события во всей вселенной». «А вовсе не ограничивается какой-то одной областью». «Я отчетливо чувствую, что в этот миг я являюсь для Неба и Земли совершенно новым просителем. В мире не осталось ни малейшего следа моей вчерашней попытки занять Жизненную Ци». «Три вопрошания способны изменить законы самого мира... Каков же был уровень культивации мастера той статуи? И как она оказалась в моем пространстве Фанцунь?» В душе Ли Шуня поднялась волна еще более глубоких вопросов. Они были темны и бездонны, словно пропасть. Но сейчас было неподходящее время для долгих размышлений. Ли Шунь сосредоточил весь свой разум на процессе заимствования жизни. Имея за плечами опыт первой попытки, на этот раз его действия были куда более точными и выверенными. И результат превзошел все ожидания. Ему удалось занять у Небес целых сто тридцать лет жизни! Почти в два раза больше, чем в прошлый раз! ---------- Двухсотлетний удел истинного человека Ли Шунь медленно открыл глаза, ощущая свое полное безграничной жизненной силы молодое тело. «Это не просто увеличение отпущенного срока жизни...» Мысленное усилие скользнуло по всему его существу. В груди гулко и мощно, словно боевой барабан, билось сердце. Все тело наполняла чудовищная, казавшаяся бесконечной сила. Он чувствовал себя дремлющим вулканом, готовым в любой миг извергнуть наружу колоссальную энергию. «И в первом, и во втором случае моему телу было шестнадцать лет, но жизненная сила нынешней оболочки явно превосходит вчерашнюю!» «Чем больше заемных лет, тем плотнее становится Жизненная Ци. А чем она плотнее, тем выше потенциал, который способна раскрыть эта физическая оболочка...» Теперь Ли Шунь окончательно понял истинный смысл слов Фан Сюня. «Почему во время второго заимствования мне удалось получить вдвое больший срок? Помимо того, что путь был мне уже знаком, ключевую роль сыграл резкий контраст между дряхлой, умирающей старой плотью и возродившимся после сброса времени молодым телом». Ли Шунь анализировал свой опыт, обобщая полученные знания. Утром он точно так же направился в уездную управу. Он снова солгал, объявив, что занял пятьдесят пять лет жизни. Ему нужно было проверить, способен ли Фан Сюнь распознать его истинный заемный удел. Выслушав его, уездный судья остался спокоен, на его лице не отразилось ни тени подозрений или сомнений. А затем он повторил вчерашнюю фразу: — Когда я сам впервые практиковал закон долголетия, мне удалось занять сто двадцать лет жизни, чем я не на шутку взбудоражил всю свою школу! Ли Шунь изобразил недоумение и осторожно спросил: — Ваше Превосходительство, неужели существует способ точно измерить, сколько лет занял каждый человек? Иначе кто-нибудь мог бы солгать ради того, чтобы привлечь к себе внимание. Фан Сюнь тихо усмехнулся: — Туйчжи, ты слишком наивен. Обычные люди не способны увидеть плотность чужой Жизненной Ци, но мастера с высоким уровнем культивации распознают её с первого взгляда. Даже если они не смогут назвать точный год, ошибка будет незначительной. — А деятели уровня моего великого наставника и вовсе зрят в самую суть, подмечая мельчайшие детали. Кто посмеет лгать перед взором его старейшества? — Хе-хе... Ли Шунь послушно изобразил понимание и неловкость: — Вот оно как, значит, Туйчжи проявил невежество. Однако в его душе зародилось беспокойство. Весь остаток дня Ли Шунь продолжал постигать закон двенадцати ступеней возрождения. Но во время медитации в его мыслях то и дело всплывала тревога. «Мастера с высокой культивацией способны видеть плотность Жизненной Ци...» «Занять сто тридцать лет — это много, но всё же укладывается в рамки разумного, меня максимум сочтут талантливым юношей». «Но если срок окажется еще больше, это неизбежно привлечет ненужное внимание. И если кто-то раскроет тайну пространства Фанцунь...» Эта мысль продержалась в его голове лишь мгновение, после чего Ли Шунь безжалостно растоптал её. В его глазах вспыхнул холодный блеск: «О будущем мы подумаем завтра. Разве можно из-за секундного страха добровольно отказаться от векового удела, который идет прямо мне в руки? К тому же у меня всегда есть козырь пространства Фанцунь!» Отбросив все сомнения, Ли Шунь укрепился в своем решении выжать из заимствования максимум. Третье вопрошание! Этот день принесет незыблемую реальность, изменить которую будет невозможно. Подгоняемый непреодолимым, жгучим желанием обрести долголетие, Ли Шунь в третий раз запустил закон двенадцати ступеней возрождения. Его дух устремился ввысь, поднимаясь над облаками. Это был уже третий раз за короткое время, когда он созерцал величественные картины течения Жизненной Ци вселенной, и этот образ казался ему одновременно знакомым и чужим. «Я пришел сегодня, чтобы занять жизнь», — обратился Ли Шунь к безмолвному величию Неба и Земли. Его мысленный голос звучал легко, словно перышко, но в нем таилась непреклонная воля. Подобно настоящему грому, этот призыв огласил вселенную, и вечное, неизменное течение Жизненной Ци в мире на миг замерло. А затем в полузабытьи Ли Шунь увидел, как ослепительный лазурный поток Ци с пурпурным отливом устремился вниз, пронзив небеса, и вошел в его тело. …… В то же самое время. Священная столица. Огромное, окутанное таинственной энергией подземное пространство. Двенадцать золотых исполинов, подобных древним божествам, способным подпирать небесный свод, безмолвно высились во тьме. У этих колоссальных статуй не было черт лица, но от них исходила пугающая, подавляющая всё живое аура. Вокруг этих двенадцати великанов ровными рядами стояло бескрайнее серебряное войско. Лица воинов были детально прорисованы и казались живыми, словно их запечатали в один миг. Все они испускали слабое серебристое свечение. Это золотое и серебряное воинство находилось здесь на протяжении веков. Здесь всегда царила гробовая тишина. Но сегодня, в тот самый миг, когда лазурно-пурпурный поток силы пронзил небеса на окраине империи! По какой-то причине. По телам двенадцати золотых великанов и миллионного серебряного войска пробежала едва заметная дрожь. Она исчезла в одно мгновение, точно иллюзия. И подземный зал снова погрузился в мертвую тишину. …… «Занял двести лет жизни!» Ли Шунь ощущал бесконечную жизненную силу в своем шестнадцатилетнем теле, но слегка нахмурился. «Ровно двести лет, ни больше, ни меньше. Я надеялся, что смогу выторговать больше». В его памяти снова всплыл образ лазурно-пурпурного потока силы, вошедшего в его плоть. В его разуме проступило понимание: «В этот раз мне удалось занять двести лет, потому что этот срок — мой абсолютный предел. Таков удел, установленный для меня Небом и Землей, и изменить его невозможно». «Что касается той пурпурно-лазурной Ци...» Ли Шунь чувствовал, что этот поток нес в себе какую-то загадочную силу, но сколько он ни проверял свое тело, так и не смог обнаружить никаких изменений. Ему пришлось временно оставить эти думы. «Великая Цянь стоит пятьсот семьдесят два года, и император Цянь до сих пор не умер». «К тому же, согласно Императорским хроникам, старые министры вроде Гу Чжичжуна и Цзян Тайа живут гораздо дольше двухсот лет. Значит, двести лет — это предел лично для меня». Но даже так, вернуть молодость и получить двести лет жизни — у любого от такого закружилась бы голова. Ли Шунь с трудом сдерживал радостное возбуждение. Глубоко вздохнув и успокоив мысли, он направился в уездную управу. Ли Шунь по-прежнему солгал Фан Сюню, сказав, что занял пятьдесят пять лет жизни. Уездный судья не заметил никакого подвоха. Он по обыкновению вспомнил былую славу своей молодости, после чего погрузился в молчание. Вдруг Фан Сюнь приподнял бровь, заметив, что Ли Шунь выглядит растерянным, словно хочет о чем-то сказать, но не решается. — Туйчжи, у тебя есть ко мне дело? — спросил Фан Сюнь. Ли Шунь поспешно поклонился: — Ваше Превосходительство зрит в самую суть. Туйчжи удостоился благородного титула гунши, и по законам империи мне надлежит в скором времени вернуться на родину. Но... Немного поколебавшись и словно набравшись смелости, Ли Шунь заговорил тверже: — Туйчжи осмелится просить Ваше Превосходительство позволить мне остаться и служить при вас. Я был лишь ничтожным каторжанином, и только благодаря вашей заботе обрел новую жизнь... Эти слова прозвучали невероятно искренне и преданно. — О? Губы Фан Сюня тронула довольная улыбка, и он благосклонно кивнул: — Раз так, оставайся при мне и помогай ухаживать за тем Лэншаньским властелином. Ли Шунь изобразил великую радость: — Премного благодарен Вашему Превосходительству за милость! Туйчжи готов отдать за вас жизнь! И в этот самый миг в кабинет бесцеремонно ворвался пристав У Куан. — Ваше Превосходительство, мы обнаружили следы того мальчи... Резко замолкнув при виде Ли Шуня, он проглотил остаток фразы. Улыбка мгновенно исчезла с лица Фан Сюня. ---------- Катастрофа приходит в разгар лета У Куан замялся, не зная, как заговорить. Не дожидаясь, пока Фан Сюнь укажет ему на дверь, Ли Шунь сам почтительно попросил разрешения уйти. — Туйчжи, подожди пока в боковой комнате, — бесстрастно распорядился Фан Сюнь. Ли Шунь так и не узнал, о чем именно говорили эти двое, но вскоре У Куан с взволнованным лицом поспешно покинул кабинет. Вскоре из двора уездной управы донесся шум собирающейся стражи. Ли Шунь не стал выглядывать наружу, а лишь тихо сидел в боковой комнате, успокаивая мысли. Спустя некоторое время Фан Сюнь снова позвал его в свой кабинет. Тот самый Лэншаньский властелин, которого он преподнес уездному судье, уже был пересажен в красивый цветочный горшок. Время от времени растение испускало слабое лазурное свечение, добавляя прохладному кабинету еще больше безмятежности. Однако из-за того, что властелин непрерывно источал свою эссенцию наружу, делясь силой с окружением, выглядел он немного вялым и увядающим. — Туйчжи, покажи мне свое Искусство деления духа и взращивания жизни, — приказал Фан Сюнь. Ли Шунь послушно кивнул и привычным движением запустил эту технику Школы Земледельцев. Его шестнадцатилетняя, находящаяся на самом пике сил молодая оболочка во всем превосходила его прежнее дряхлое тело. Тонкие струйки алого света потянулись из тела Ли Шуня, мягко окутывая Лэншаньского властелина. В то же мгновение растение словно напиталось холодным сиянием луны. Вялость тут же исчезла, и властелин снова стал свежим и сочным. Более того, его размеры даже едва заметно увеличились! — О? — Фан Сюнь с удивлением посмотрел на Ли Шуня. — Похоже, я недооценил тебя. Туйчжи, твое мастерство во владении этой техникой Школы Земледельцев действительно незаурядно. Ли Шунь скромно опустил голову: — Я всю жизнь посвятил лишь одному этому делу, и то, что достиг лишь таких скромных успехов, вызывает у меня стыд. Фан Сюнь усмехнулся и не стал продолжать эту тему. Он принялся бережно рассматривать Лэншаньского властелина, словно самую любимую драгоценность. Спустя какое-то время Фан Сюнь обернулся к Ли Шуню: — Обладая твоим нынешним молодым телом, за каким максимальным количеством Лэншаньских властелинов и лэншаньских трав ты способен ухаживать в день? Глаза Ли Шуня на миг блеснули, но он без малейшего колебания ответил: — Если речь идет лишь об уходе за зрелыми растениями, а не об их форсированном выращивании, то десять лэншаньских трав и два Лэншаньских властелина не станут проблемой. — Но если придется форсировать рост молодых всходов, тут сложно сказать наверняка. Всё-таки это требует слишком больших затрат крови и энергии. — Впрочем, Туйчжи готов приложить все свои силы, — твердо добавил Ли Шунь. Фан Сюнь удовлетворенно кивнул — слова Ли Шуня полностью совпали с тем, что он знал об этой технике. Немного подумав, он неторопливо произнес: — Завтра я выделю отдельную комнату для этих духовных растений. Тебе нужно будет лишь приходить туда каждое утро и ухаживать за ними. Всё остальное время ты волен распоряжаться собой как пожелаешь. Ли Шунь поклонился: — Туйчжи всё понял. Фан Сюнь продолжил: — Искусство деления духа и взращивания жизни сильно истощает кровь и энергию. Полагаю, питаешься ты обычно скудно. Отныне ты будешь обедать в уездной управе вместе со стражниками, чтобы хоть немного восстанавливать силы. — Премного благодарен Вашему Превосходительству за милость! — Ли Шунь выразил глубокую признательность. После этого дня Ли Шунь получил официальную должность в управе. Фан Сюнь даже выделил для него специальный пост: Смотритель Лэншаня. Хоть его ежемесячное жалованье составляло всего восемь тысяч юаней, он всё же переступил черту, отделяющую чернорабочих от сословия служителей управы. К тому же каждый раз, когда Фан Сюнь приходил проверить состояние Лэншаньского властелина, Ли Шунь неизменно сопровождал его. Он стал одним из тех немногих людей в управе, кто имел частый личный доступ к уездному судье. Поэтому его негласный статус в глазах окружающих постепенно укреплялся. Обычные стражники и писари при встрече с ним вежливо здоровались, уважительно величая его «Старший смотритель Ли». Закончив ежедневный уход за духовными растениями, Ли Шунь тратил свободное время на чтение различных книг, которые брал в кабинете. К примеру, на Свод законов Великой Цянь. Эти законы охватывали абсолютно все сферы жизни империи и были написаны крайне сложным, сухим языком. Хоть Ли Шунь и вернул себе молодость ума, чтение законов давалось ему с большим трудом. Дни летели один за другим, и на первый взгляд жизнь текла мирно и спокойно. Однако вскоре Фан Сюнь тайно увеличил количество растений в цветочной комнате до пятнадцати лэншаньских трав и трех Лэншаньских властелинов. Казалось, уездный судья начисто забыл о том пределе возможностей, который Ли Шунь озвучил ему ранее. — Туйчжи, потрудись эти дни еще усерднее. — Когда следующей весной ты отправишься со мной в Священную столицу, тебе больше не придется ухаживать за ними, — проникновенно говорил Фан Сюнь. Услышав о том, что Фан Сюнь собирается взять его с собой в столицу, Ли Шунь мгновенно изобразил на лице готовность отдать жизнь за своего благодетеля. — Туйчжи готов умереть за ваше доверие и доброту! Опасаясь, что Ли Шунь не справится с возросшей нагрузкой, Фан Сюнь даже заботливо вручил ему старую рукопись: — Это оригинальная версия Искусства деления духа и взращивания жизни. — То, что ты изучал ранее, — лишь упрощенная версия, измененная императорским двором для нужд массовой каторги. Хоть она и проще в освоении для простого люда, её эффективность оставляет желать лучшего. — Ты талантлив и сейчас находишься на самом пике юности, поэтому изучи этот оригинал. Уверен, тебя ждут большие открытия, — бесстрастно наставил его Фан Сюнь. — Туйчжи всё понял! — Ли Шунь почтительно склонил голову, крепко сжимая книгу в руках. В своей тихой усадьбе Ли Шунь раз за разом перечитывал подаренную Фан Сюнем рукопись. «Забирать эссенцию живых существ ради взращивания сокровищ Неба и Земли. Истинная суть этого искусства изначально заключалась в том, чтобы собирать по крупицам силу множества созданий для питания редкого сокровища, а вовсе не в том, чтобы до конца высушивать жизненные силы одного человека». «Хоть я и занял двести лет жизни, а моя собственная Жизненная Ци бьет через край, из-за чего затраты на уход за растениями в цветочной комнате для меня ничтожны, это не может продолжаться вечно. Мне нужно найти иной способ...» «К тому же за последнее время я заметил, насколько сильно Фан Сюнь дорожит этим Лэншаньским властелином. Он даже прячет у себя обычную лэншаньскую траву, укрывая её от чужих глаз». «Похоже, сокращение всходов травы в уезде действительно идет куда более пугающими темпами, чем я думал. И со временем...» — ...она может исчезнуть полностью! Сознание Ли Шуня снова погрузилось в пространство Фанцунь. Его марионетка «Ли Шунь» вовсе не помолодела вслед за его реальной плотью. Она по-прежнему оставалась в своем прежнем, дряхлом и хромом облике. Казалось, состояние марионетки было навечно зафиксировано в тот самый миг, когда она впервые оказалась в пространстве Фанцунь. «Если бы нашелся способ помочь ей тоже вернуть молодость...» «Фиксированная шестнадцатилетняя плоть с пиковым уровнем Жизненной Ци увеличила бы эффективность выращивания лэншаньской травы как минимум вдвое». При этой мысли в его голове родилась дерзкая догадка: «Я смог занять долголетие у Небес, но может ли эта марионетка сделать то же самое?» Это предположение заставило сердце Ли Шуня бешено забиться от волнения. Однако здравый смысл вовремя удержал его от опасного эксперимента. «Законы Великой Цянь суровы, и закон двенадцати ступеней возрождения строго запрещено передавать без разрешения властей». «Наверняка у империи есть какой-то способ слежки. Если я самовольно позволю марионетке занять долголетие у Небес, это может навлечь на меня страшную беду». «Пока я не разберусь в том, как именно они ведут контроль, лучше не делать поспешных шагов». Ли Шунь волевым усилием подавил возникший соблазн. Время шло, май остался позади, уступая место душному лету. В этот день, в шестой день шестого месяца. Ли Шунь только закончил утренний уход за Лэншаньским властелином и неторопливо вышел из цветочной комнаты уездной управы. Как вдруг оглушительный, пронзительный звон набатного колокола заставил его вздрогнуть. По коридорам управы разнеслись испуганные, панические крики стражи: — Вода! Наводнение! На нас идет вода! Ли Шунь невольно поднял голову к небу. Огромная стена бушующей воды, закрывшая собой половину небесного свода, с ревом неслась прямо на город. ---------- Город, внезапно ушедший под воду С южной стороны города с оглушительным ревом, похожим на раскаты грома, накатился вздыбившийся вал грязной воды высотой в пятнадцать чжанов. Перед этой вздыбившейся стеной воды городская стена уезда Лэншань казалась тонкой, как лист бумаги. Жители и чиновники города замерли, скованные смертельным ужасом перед лицом этой чудовищной стихии. После секундного оцепенения улицы огласились паническими криками. Инстинкт самосохранения гнал людей прочь, но они с ужасом осознавали, что оказались загнаны в ловушку, словно черепахи в кувшине, — бежать им было совершенно некуда. Стена воды стремительно приближалась. Казалось, еще мгновение — и она обрушится сверху, полностью поглотив весь город. В самый критический момент... Ледяной окрик уездного судьи Фан Сюня громом разнесся над городом. Не успело эхо затихнуть, как ослепительная золотая вспышка взмыла в небо прямо над уездной управой, превратившись в гигантский защитный купол, надежно накрывший весь уезд Лэншань! В следующий миг колоссальный поток воды с яростью обрушился на золотой барьер. От этого оглушительного, раскалывающего землю грохота золотой массив задрожал, казалось, он вот-вот рассыплется на куски. К счастью, несмотря на колебания, купол устоял, хотя его сияние резко померкло, сделав преграду почти прозрачной. Выдержав первый сокрушительный удар, поток воды заметно ослаб. Однако наводнение не остановилось — подчиняясь законам природы, вода хлынула по склонам гор в низину. В этот миг уезд Лэншань превратился в одинокий камень посреди бушующего океана. Осознав, что они спаслись от верной гибели в этой ужасной катастрофе, выжившие жители разразились восторженными криками. Уездный судья Фан Сюнь стоял, заложив руки за спину, и молча созерцал бушующую за барьером воду. Но в его душе не было того спокойствия, которое он демонстрировал окружающим. «Откуда в наших краях могла взяться такая колоссальная вода?» — в сильном замешательстве размышлял он про себя. Спустя некоторое время в его кабинет поспешно вошли канцлер Юй Шан и воевода Чэн Ишу, лица которых были крайне сосредоточенными. Сгрудившись у стола, они принялись внимательно изучать карту рельефа окрестностей Лэншаня. — Город окружен горами и лежит в глубокой котловине, а неподалеку на вершинах высятся несколько ледников, чьи снега никогда не тают, — поглаживая длинную бороду, неторопливо рассуждал похожий на старого книжника канцлер Юй Шан. — Но это было раньше. С самого начала года погода стоит аномально жаркая. Полагаю, именно этот небывалый зной растопил ледники на вершинах гор, вызвав сход лавины и этот сокрушительный сель. Фан Сюнь нахмурился, выслушав его: — Каким бы сильным ни был зной, на вершинах гор лежит вечный лед десяти тысяч веков. Разве мог он растаять за один миг, да еще и высвободить столько воды? В разгар его сомнений он вдруг заметил, что стоявший рядом воевода Чэн Ишу отводит глаза, словно боится заговорить. Лицо Фан Сюня потемнело: — Ишу, если тебе есть что сказать, говори прямо. Чэн Ишу сглотнул слюну и негромко произнес: — Ваше Превосходительство, начиная с апреля погода становилась всё жарче. У нас в управе работают охлаждающие массивы, поэтому здесь прохладно. Но за стенами управы царит сущий ад... — Из-за этого некоторые воины из Чернодоспешной конницы решили воспользоваться ледниками на окрестных горах. Они поднимались на вершины, скалывали лед и приносили его в казармы, а излишки продавали по высоким ценам жителям города. Возможно, наводнение... произошло из-за этого... Не успел воевода договорить, как лицо Фан Сюня позеленело от ярости, став невероятно бледным и грозным. — Свора идиотов! Он со всей силы хлопнул ладонью по письменному столу, но тут же глубоко вздохнул, подавляя гнев и заставляя мысли вернуться в холодное русло. — Пусть это будет в последний раз, — ледяным тоном обронил уездный судья. — К нашему счастью, барьер Ясного Света спас город от полного уничтожения! Вернувшись в казармы, приструни своих людей, чтобы никто больше не смел совершать подобные глупости! — Кроме того... — Фан Сюнь сменил тему. — Неизвестно, когда сойдет эта вода. В дни катастрофы люди легко поддаются панике. Немедленно веди Чернодоспешных всадников на улицы и следи за порядком в городе, пресекая любые попытки поднять бунт! Чэн Ишу, который мысленно уже приготовился к жестокой каре, никак не ожидал, что уездный судья ограничится лишь строгим выговором. Словно получив прощение, он поспешно поклонился и покинул кабинет. — Старейшина Юй, — Фан Сюнь повернулся к Юй Шану. — Прошу вас проверить наши запасы провианта и фуража на складах уезда. Подсчитайте, сколько времени город сможет продержаться в осаде. Когда его коллеги покинули кабинет, в просторной комнате снова воцарилась тишина. Лишь тогда пристав У Куан бесшумно, точно бесплотная тень, вошел внутрь. Понизив голос до шепота, он произнес: — Ваше Превосходительство, я уже давно знал о том, что Чернодоспешные всадники тайно поднимаются на горы за льдом, и даже докладывал вам об этом. Но... Гнев на лице Фан Сюня давно испарился, уступив место привычной мрачной расчетливости: — Я знаю. Даже если бы они рубили лед в промышленных масштабах круглыми сутками, они всё равно не смогли бы высвободить столько воды, чтобы затопить весь уезд. У Куан понимающе кивнул: — Вы правы, Ваше Превосходительство. Полагаю... — ...это дело рук того мальчишки! В опущенном взгляде Фан Сюня вспыхнула яростная жажда убийства, и он ледяным голосом процедил: — Растопить вековой лед шаманским огнем, чтобы затопить город... Какая изощренная жестокость для этого маленького ублюдка! «Маленький ублюдок», которого он так яростно ненавидел, был не кем иным, как племянником Сюн Цзиня и единственным уцелевшим наследником царского рода Сян. С тех пор как Фан Сюнь загорелся идеей пленить этого юношу ради получения еще большей награды и продвижения по службе, он приказал У Куану тайно прочесывать окрестности. И совсем недавно им действительно удалось напасть на его след. У Куан лично возглавил секретный отряд для поимки беглеца, но этот парень оказался скользким, как вьюн. Несмотря на то, что он находился всего лишь на ступени Бренной Плоти, его боевая сила оказалась поразительной. Мало того, что он умудрился сбежать из устроенной засады, так еще и уложил на месте нескольких опытных стражников. — Растопить ледники на вершинах гор... Для этого ему наверняка пришлось потратить колоссальное количество сил. Сейчас он должен быть слаб как никогда! Глаза Фан Сюня сузились, и он отдал безжалостный приказ: — Снова возьми людей и прочеши местность. Как только обнаружишь его след, немедленно подай мне сигнал. — В этот раз я лично выйду на охоту! У Куан посерьезнел и, почтительно поклонившись, поспешил исполнить волю господина. Тем временем жители уезда Лэншань, только что радовавшиеся своему чудесному спасению, очень скоро осознали, что их ликование было преждевременным. Наводнение вовсе не думало отступать, и вода не уходила. Потоки грязной воды, шедшие с гор, казались неиссякаемыми, и уровень воды за пределами защитного купола поднимался всё выше и выше. К полудню бушующие потоки воды уже полностью скрыли под собой высокие городские стены. Подняв глаза к небу, жители видели над собой лишь толщу бушующей мутной воды — весь уезд Лэншань превратился в настоящий подводный город! Огромное море, нависшее прямо над их головами и готовое в любой миг обрушиться вниз, оказывало на людей невероятное психологическое давление. Жители и без того были изнурены многодневным зноем, а теперь оказались заперты в этой ловушке без малейшей надежды на скорое спасение. Странная, гнетущая атмосфера медленно расползалась по улицам Лэншаня. В своей усадьбе Ли Шунь слушал истеричные крики соседей за стеной, и выражение его лица тоже стало хмурым. «Я думал, что если выкопаю глубокий подземный ход, то смогу укрыться от любой беды. Кто же мог предположить, что уезд Лэншань внезапно окажется затоплен водой!» ---------- Пути совершенствования в Поднебесной «Подземный тайный ход действительно может защитить от взрывной волны, однако если нырнуть туда во время наводнения, это будет равносильно тому, чтобы выкопать собственную могилу». «Происходящее сегодня действительно кажется невероятным». Лицо Ли Шуня то бледнело, то шло багровыми пятнами; он колебался, стоит ли запускать способность Трижды пробужденного тела. Спустя долгое время он всё же покачал головой: «Даже если я поверну время вспять, моих нынешних сил ни за что не хватит, чтобы предотвратить это наводнение. Я не могу даже предупредить их заранее — это лишь навлечет на меня подозрения». «Пока защитный барьер уезда Лэншань не пробит... лучше затаиться и не делать поспешных шагов». «Способность сброса времени позволяет вернуть назад всего один день — ограничение слишком сурово. Интересно, изменится ли что-то, если мне удастся полностью восстановить ту расколотую каменную статую?» — мысленно вздохнул Ли Шунь. «К тому же...» Ли Шунь посмотрел в сторону уездной управы, и в его взгляде промелькнул холодный блеск. «Пусть я и практикую закон двенадцати ступеней возрождения, заняв у Небес целых двести лет жизни, но...» «...я так и не обрел никаких сверхъестественных способностей. Если не считать того, что я стал молодым и сильным, моя суть никак не изменилась». «Похоже, закон долголетия — это лишь способ продления жизни, он не имеет ничего общего с истинным совершенствованием духа и тела ради обретения могущества». «В последние недели я несколько раз пытался расспросить об этом Фан Сюня, но этот хитрый лис каждый раз уклонялся от ответа!» Перед лицом страшной природной катастрофы даже сила его сброса времени казалась весьма ограниченной. Ли Шунь ощутил небывалую, удушающую тревогу. Жажда стать сильнее и обрести истинное могущество вспыхнула в его сердце с новой силой. Раз от Фан Сюня ничего нельзя было добиться, Ли Шунь решил зайти с другой стороны. Он принялся осторожно, намеками расспрашивать стражников уездной управы. Поскольку статус Ли Шуня в последнее время вырос, стражники охотно шли с ним на контакт и, пока дело не касалось важных тайн, рассказывали всё, что знали. К разочарованию Ли Шуня, обычные стражники сами почти ничего не смыслили в так называемом «совершенствовании». Их необычайная сила целиком и полностью исходила от их службы и должности. — На любого имперского чиновника Великой Цянь нисходит благословение императорской мудрости. Будь ты хоть слабой женщиной или ребенком, стоит тебе получить признание двора и занять должность, и ты в один миг обретешь силу, способную раскалывать скалы. — Разумеется, если человек, как наш главный пристав У Куан, сам по себе обладает незаурядными способностями, то служба лишь умножает его мощь, подобно крыльям тигра. Услышав этот ответ, Ли Шунь призадумался. «Похоже, моя должность Смотрителя Лэншаня не входит в официальную иерархию чиновников империи», — мысленно усмехнулся он. Затем его глаза прищурились: «Получается, во всем уезде Лэншань настоящими мастерами совершенствования являются лишь У Куан, Чэн Ишу и сам Фан Сюнь». «Их гораздо меньше, чем я думал». «Ах да... есть ведь еще один человек». В голове Ли Шуня мгновенно созрел план. На следующий день он взял десять цзиней вяленого мяса, полученного в награду от уездного суда, и отправился к канцлеру уезда Лэншань, Юй Шану. — Что это значит? — канцлер Юй Шан встретил Ли Шуня с привычной ледяной прохладой во взгляде. Он недоуменно посмотрел на завернутое в ткань сушеное мясо, не понимая мотивов каторжанина. Ли Шунь почтительно произнес: — Это мясо было даровано мне судом в честь получения благородного титула. Почтенный господин канцлер знает, что всю жизнь я провел в нужде и долго не решался съесть такое сокровище. Но теперь, когда город затоплен водой и припасы у жителей на исходе, я подумал, что должен внесить свою скромную лепту и пожертвовать его на нужды уезда. — У меня дома есть еще три кувшина хорошего вина, если господину канцлеру потребуется, я могу немедленно принести и их, — похлопав себя по груди, заверил Ли Шунь. — О? У тебя действительно столь высокое рвение? — Юй Шан покосился на Ли Шуня. А затем негромко рассмеялся: — Можешь не разыгрывать передо мной этот спектакль. Я прожил немало лет на этом свете и повидал всяких людей. Говори прямо, зачем пришел. Ли Шунь не стал больше притворяться, почтительно сложил руки и произнес: — Господин канцлер действительно зрит в самую суть. У меня и вправду есть к вам одна скромная просьба. — Сейчас город затоплен водой, и хотя у меня есть грубая сила, у меня совершенно нет никаких способностей для самозащиты... — Я не знаю, как можно обрести такую же способность летать по небу и прорываться сквозь землю, какая есть у нашего уездного судьи. Прошу господина канцлера наставить меня на верный путь. Юй Шан усмехнулся: — Я так и думал. Но боюсь, в этот раз ты пришел не по адресу. — Сам я, старик, обладаю необычайными способностями лишь благодаря этому чиновничьему халату Великой Цянь. Стоит мне снять его... Хоть Юй Шан благодаря закону омоложения внешне выглядел лет на сорок с небольшим, он упрямо именовал себя «стариком». При этом его руки действовали проворно — он небрежно сгреб со стола принесенное Ли Шунем вяленое мясо. Он продолжил: — Все сверхъестественные силы и учения в этом мире уходят корнями в наследие былых Ста философских школ. Однако с тех пор, как наш император объединил Поднебесную, всё изменилось. — Ныне самым почитаемым и многочисленным путем совершенствования является государственное учение. Достаточно облачиться в официальные чиновничьи одежды империи Великая Цянь, и ты обретешь необычайные силы. — Вторыми по значимости идут так называемые великие учения. — Это Школы конфуцианцев, моистов, даосов, легистов и военных. Эти пять учений уходят корнями в глубокую древность, их последователи бесчисленны, и они занимают прочные позиции как при дворе, так и в провинциях. Наш уездный судья, к примеру, принадлежит к конфуцианской Школе. Вспомнив магические приемы Фан Сюня, Ли Шунь согласно кивнул про себя. — На третьем месте стоят малые учения. — К ним относятся Школы инь-ян, дипломатов, медиков, земледельцев, эклектиков и рассказчиков. — Хоть по масштабам они и уступают пяти великим учениям, их методы не менее таинственны и тонки. Они играют незаменимую роль в различных имперских ведомствах Великой Цянь. — Помимо них существуют еще несколько малочисленных, скрытных сект, чьи методы крайне загадочны. — Их последователи ведут скрытный образ жизни и никогда не раскрывают себя перед посторонними. О них мне ничего не известно. Юй Шан подробно описал Ли Шуню всю систему совершенствования империи. — Если ты желаешь встать на этот путь, тебе нужно найти последователя одной из этих школ. — Только вступив под его начало и получив истинную преемственность, ты обретешь шанс. — Однако... разные философские школы враждуют между собой, они непримиримы как вода и пламень, да и внутри каждого учения полно соперничающих фракций. Стоит тебе однажды сделать выбор, и сменить путь уже не получится — иначе тебя ждет жестокая кара за предательство. Тебе нужно хорошенько всё обдумать... — на этом месте Юй Шан покачал головой и горько усмехнулся: — Впрочем, сейчас город затоплен водой, и даже если ты решишь найти себе наставника, у тебя всё равно нет такой возможности. Ли Шунь с надеждой спросил: — Неужели во всем уезде Лэншань нет ни одного последователя этих школ? Юй Шан покачал головой: — Лэншань — глухая окраина, где живут лишь каторжане, с чего бы великим мастерам являться сюда? — Когда-то давно здесь был один человек. Хозяин Книжного дома Цзися, по всей видимости, принадлежал к одной из этих школ. Но мы уже очень давно ничего не слышали о нем. Сделав паузу, Юй Шан предостерег: — К тому же вступить в ряды философской школы — задача не из легких. Ты полжизни провел на каторге, практикуя Искусство деления духа и взращивания жизни. А это искусство изначально принадлежит к учению Школы земледельцев. Хоть ты и не совершал обряд посвящения, тебя всё же можно считать наполовину последователем земледельцев. Другие учения вряд ли согласятся принять тебя в свои ряды. Заметивив, как помрачнело лицо Ли Шуня, Юй Шан — возможно, из-за щедрого подношения в десять цзиней мяса — примирительно добавил: — Впрочем, если ты беспокоишься из-за наводнения, я полагаю, в этом нет нужды. Барьер Ясного Света с легкостью сдержит этот поток воды. Тебе нужно лишь усердно служить нашему уездному судье. Кто знает, возможно, однажды он сжалится и примет тебя в ученики. — Все философские школы превыше всего чтят преемственность. Без проводника, указавшего путь, переступить их порог практически невозможно. …… Ли Шунь тяжелыми шагами вернулся в свою усадьбу. «Не думал, что порог вхождения на путь совершенствования философских школ окажется настолько высоким». «И что же, мне действительно суждено примкнуть к Школе земледельцев?» «Хм? Нет». Он вдруг вспомнил, что каждый раз, когда он запускает способность Трижды пробужденного тела, на его теле непроизвольно соткались призрачные одежды и венец. «Если судить по этой особенности, то школа, которая подходит мне больше всего, — это вовсе не Школа земледельцев». «А Школа конфуцианцев». ---------- Людская алчность пробуждается Мысленным усилием Ли Шунь перенес свое сознание в пространство Фанцунь, остановившись у каменной статуи Трижды пробужденного тела. «Трижды в день я вглядываюсь в себя. Если эта статуя тоже принадлежит к наследию Ста философских школ, то мастер, создавший её, определенно принадлежал к Школе конфуцианцев. А способность изменять законы мира одним лишь словом...» «Его изначальный уровень культивации и статус должны быть невероятно высокими, возможно, он стоял наравне с легендарными Мудрецами древности». «Все философские школы превыше всего чтят преемственность учения. А что в этом мире может сравниться с личным наследием великого Мудреца?» Ли Шунь долго стоял у расколотой каменной фигуры, предаваясь сладким мечтам. Однако вскоре он тихо и протяжно вздохнул: — К сожалению, статуя по-прежнему расколота. И даже если мне повезет восстановить её полностью, далеко не факт, что я смогу перенять её знания и память. — Всё же придется искать другие пути. Твердо стоять на ногах — единственный верный способ. Ли Шунь покачал головой. «Оказалось, что вступить в философскую школу невероятно трудно... Раньше я явно недооценивал Фэн Гуаня. Как-никак, ему в свое время удалось овладеть базовыми приемами Школы рассказчиков». «С его отъезда из уезда Лэншань прошло уже почти полгода. Интересно, как у него сейчас дела...» Пока великие планы Ли Шуня по совершенствованию терпели крах, обстановка в самом уезде Лэншань не только не улучшалась, но и становилась всё более пугающей. Бушующие потоки воды, шедшие с верховий гор, свирепствовали три дня и три ночи без остановки. Спустя три дня наводнение полностью затопило уезд Лэншань, превратив его в самую настоящую подводную крепость. Стоило защитному барьеру над городом дать хоть малейшую трещину или рухнуть, и бескрайнее море обрушилось бы вниз подобно ревущему небесному потоку, в мгновение ока похоронив под собой всё живое. Непрерывное ощущение нависшего прямо над головами смертоносного меча сковало умы жителей Лэншаня удушающим страхом. Нервы людей были натянуты до предела. Ссоры и драки вспыхивали на улицах ежечасно, и воинам Чернодоспешной конницы приходилось тратить колоссальные усилия, чтобы поддерживать хоть какой-то порядок в обреченном городе. Впрочем, сами правители уезда на фоне всеобщей паники чувствовали себя относительно спокойно. В уездной управе Лэншаня. Канцлер Юй Шан, поглаживая бороду, произнес: — Ваше Превосходительство может быть совершенно спокоен. На наших уездных складах провианта и припасов более чем достаточно. Если не случится непредвиденного, этого хватит на полгода жизни для всего города. А если ввести строгое рационирование, мы без труда продержимся и целый год! Воевода Чэн Ишу согласно кивнул: — В казармах Чернодоспешной конницы тоже накоплены внушительные запасы провизии. В крайнем случае, если припасы начнут иссякать, мои люди всегда смогут выйти за барьер и наловить рыбы или водных тварей, чтобы утолить голод. Нам точно не грозит голодная смерть. — Вот только неизвестно, когда отступит эта вода. Постоянно находиться под этим защитным куполом на самом дне водоема — удовольствие сомнительное. Чэн Ишу тихо вздохнул. Уездный судья Фан Сюнь оставался бесстрастным, и он спокойно произнес: — Вчера я лично выходил за пределы барьера для разведки. Это наводнение невероятно масштабно и затопило все окрестные низины. Воде просто некуда уходить, и она скопилась в котловине, превратившись в гигантское озеро. — К счастью, сейчас разгар лета. Солнце печет нещадно, и испарение идет быстрыми темпами. По моим расчетам, максимум через два месяца вода полностью сойдет. Услышав это, Юй Шан и Чэн Ишу просияли: — Это прекрасная новость! Во время беседы все трое молчаливо обходили тему отправки доклада имперскому двору и просьбы о помощи. Ведь как ни крути, наводнение пока не нанесло уезду Лэншань непоправимого ущерба. А если они отправят гонца... Им неизбежно предъявят обвинение в халатности и неумелом управлении краем, что навсегда перечеркнет их карьеру. Гораздо разумнее было просто переждать катастрофу. Когда вода сойдет сама, они смогут скрыть все следы происшествия, сделав вид, будто ничего не случилось. Однако ход событий подчинялся совсем иным законам. Под палящими лучами солнца уровень воды над куполом действительно падал день за днем, и это было заметно невооруженным глазом. Но условия жизни в городе от этого не улучшались, а становились всё более невыносимыми. Бесчисленное множество лесных зверей погибло в бушующем потоке, и их разлагающиеся трупы плавали в застоявшейся воде. Под лучами жаркого солнца эти гниющие туши начали испускать ужасающую трупную вонь. Ядовитые миазмы стали постепенно просачиваться сквозь купол защитного барьера Ясного Света, зависая над улицами уезда Лэншань. Слабые здоровьем жители начали заболевать от этого ядовитого воздуха, заходясь непрерывным кашлем. — Ваше Превосходительство, не стоит ли активировать функцию очищения барьера Ясного Света? — с мрачным лицом предложил Юй Шан. Однако Фан Сюнь лишь прикрыл глаза, храня молчание. Казалось, он погрузился в глубокие размышления. Лишь спустя долгое время он неторопливо ответил: — Общая мощность барьера Ясного Света в Лэншане ограничена. Если мы включим очищение воздуха на постоянной основе, это неизбежно снизит прочность самого купола. Я опасаюсь... Фан Сюнь не стал озвучивать свои истинные тревоги. Вчера У Куан доложил ему, что наконец-то напал на след племянника Сюн Цзиня. Судья лично отправился на его поимку, рассчитывая захватить мальчишку живым. Но этот проклятый малец снова умудрился ускользнуть! «Моя культивация находится на среднем уровне царства Духовного Резонанса. Под воздействием чиновничьей печати власти моя сила приближается к высшему уровню. А этот щенок находится всего лишь в царстве Смертного Тела. Всё должно было пройти без сучка и задоринки. Но...» Фан Сюнь глубоко вздохнул, подавляя тупую боль в груди. «У него невероятно крепкая плоть, чудовищная сила, а главное — он прекрасно ориентируется в окрестностях уезда Лэншань». «Сначала этот поджог ледников, вызвавший наводнение, теперь — эти странные болезни в городе. Похоже, этот мерзавец вовсе не глупый мститель, действующий на эмоциях. Он планомерно и расчетливо бьет прямо по мне». При этой мысли в душе Фан Сюня шевельнулось раскаяние. «Может, стоило сразу доложить о его следах имперскому двору? Пусть я не получил бы всю награду единолично, но часть заслуги точно осталась бы за мной». Но стоило этой мысли появиться, как в его душе с новой силой вспыхнула яростная алчность. «Во время вчерашней схватки я тяжело ранил этого парня. Если мне удастся выследить его вновь, он ни за что не уйдет!» «Этот великий подвиг должен принадлежать мне одному!» «К тому же сейчас уезд Лэншань затоплен водой. Если я отправлю доклад именно в этот момент...» «Нет, я попробую еще раз!» В душе Фан Сюня разгорелась нешуточная борьба, и жажда наживы в конце концов победила голос разума. «Почему бы мне просто не оставить небольшую лазейку в защите и не выманить змею из логова!» Глаза Фан Сюня хитро блеснули, и в его голове мгновенно созрел план. Он тут же нацепил на лицо сострадательное выражение и громко произнес: — Так и быть! Поступим так, как предлагает старейшина Юй — немедленно включите очищение на барьере Ясного Света. Я — уездный судья и правитель этих земель, как я могу безучастно смотреть на страдания своего народа! Юй Шан почтительно поклонился: — Ваше Превосходительство проявляет величайшее благородство и мудрость. ---------- Небесную кару невозможно рассеять С запуском барьера Ясного Света висевшие над улицами и переулками города ядовитые миазмы были быстро и бесследно рассеяны. Заболевшие жители были собраны и изолированы для лечения. Так, едва начавшись, новая смертоносная напасть была без труда сведена на нет. Жители Лэншаня, впервые воочию познавшие великую силу барьера Ясного Света, поначалу преисполнились глубочайшей признательности, и весь город огласился славословиями в адрес «мудрого и справедливого господина судьи». Однако их ликование длилось недолго. Слухи о других удивительных свойствах барьера Ясного Света каким-то неведомым образом разнеслись по уезду, став достоянием общественности. И тогда... — Что? Они требуют включить функцию охлаждения воздуха на барьере? Фан Сюнь стоял на крыльце управы и, глядя на устилавшую землю у ворот толпу просителей, не верил собственным ушам. — Неблагодарная чернь! Рассмеявшись от ярости, Фан Сюнь немедленно приказал: — У Куан, возьми людей и прогони этот сброд прочь! Если кто-то посмеет бунтовать или подстрекать толпу — немедленно бросайте в казематы и пытайте без пощады! — Слушаюсь! — У Куан с суровым лицом во главе отряда стражников бросился к воротам. Спустя мгновение за стенами управы раздались глухие удары и панические крики избиваемых людей. Фан Сюнь по-прежнему стоял с ледяным лицом: — Какая наглость! Они посмели ставить мне условия! То, что я согласился держать включенным очищение воздуха, уже величайшая милость, а они требуют большего... И в этот самый миг в его разуме словно блеснула молния, прогнав туман. Фан Сюнь резко нахмурился. На долю секунды он уловил какую-то важнейшую мысль. Однако не успел он ухватиться за неё, как эта мимолетная искра вдохновения растаяла, точно весенний снег. Как бы напряженно он ни пытался сосредоточиться и вспомнить её, всё было тщетно. На душу Фан Сюня навалилось тяжелое, необъяснимое беспокойство. Лишь когда он неторопливыми шагами вернулся в жилые покои заднего двора и увидел беззаботную улыбку своего сына Хуаньэра, тревога в его груди улеглась. Сейчас ребенка выхаживала нанятая им за огромные деньги опытная кормилица. Что же касается глупой бабы Юйнян, которая раз за разом заводила разговоры о свадьбе и признании её законной женой, то Фан Сюнь уже давно заточил её под домашний арест. Глядя на то, как младенец на постели тянет к нему свои пухлые ручки и лепечет, Фан Сюнь отбросил всю свою чиновничью строгость и с нежной улыбкой бережно взял сына на руки. — Хуаньэр, отец обеспечит тебе самое блестящее будущее в столице! На следующее утро барьер Ясного Света снова изменил свое свечение. Освежающая, прохладная струя воздуха пролилась на город, точно благодатный дождь. Измученные многодневным зноем жители уезда Лэншань наконец ощутили долгожданную прохладу. Напряжение и злоба, витавшие над улицами города, мгновенно угасли под воздействием этой прохлады, и обстановка в уезде заметно разрядилась. Люди перестали ссориться по пустякам, наслаждаясь этой редкой мирной передышкой. Разумеется, они снова на все лады принялись восхвалять мудрость уездного судьи Фан Сюня. Однако мало кто заметил, что из-за одновременной работы очищения воздуха и охлаждения защитный купол над городом стал прозрачным и хрупким, точно крыло стрекозы. Три дня спустя, в четырнадцатый день шестого месяца. Объявив, что уезд приступает к активному осушению земель и борьбе с паводком, Фан Сюнь во главе отряда Чернодоспешных всадников торжественно покинул город под взглядами провожающих жителей. Он вернулся лишь поздно вечером, привезя с собой воодушевляющее известие. Уровень скопившейся вокруг Лэншаня воды в озере начал стремительно падать. По его расчетам, наводнение должно полностью прекратиться максимум через десять дней. Услышав это, жители города приободрились еще сильнее. Пятнадцатого и шестнадцатого числа шестого месяца Фан Сюнь снова уводил всадников за пределы барьера для осушения каналов. Результаты были налицо: уровень грязной воды над их головами опустился настолько, что теперь едва превышал высоту городских стен на несколько футов. Спустя долгие дни заточения жители Лэншаня наконец увидели солнечный свет. В восемнадцатый день шестого месяца. Фан Сюнь, как обычно, вывел людей наружу. Чтобы ускорить процесс отвода воды, в этот раз он забрал с собой почти всех стражников уезда. Утро прошло спокойно. На улицах города то и дело раздавался радостный шепот выживших жителей. В три часа дня. — Кто идет! Грозные выкрики стражи громом разнеслись перед воротами уездной управы. Из конца улицы, излучая яростную убийственную ауру, стремительно вырвался исполинский силуэт и бросился прямо к воротам управы! Оставшиеся стражники мгновенно изготовились к бою, и над зданиями управы золотым щитом вспыхнул защитный барьер Ясного Света. Нападавший даже не подумал уклониться или отступить. В его руках вздымалась пара исполинских молотов, похожих на каменные глыбы. Оттолкнувшись ногами от земли, он взмыл высоко в воздух, совершил в полете мощный разворот и со всей силы обрушил оба молота один за другим прямо на купол барьера. — Бум! Бум! От двух оглушительных ударов земля под уездом Лэншань содрогнулась, точно при землетрясении. На защитном золотом щите пошли глубокие круговые волны, гасящие чудовищную кинетическую энергию. Однако с каждым новым колебанием золотой свет барьера Ясного Света становился всё более блеклым, словно купол был готов разбиться в любую секунду. Нападавший не стал делать передышки, и град его ударов посыпался на преграду с неистовством урагана. Исполинские молоты в его руках двигались так стремительно и плавно, словно были сделаны из легкой глины. От бешеного темпа ударов в воздухе зависли десятки размытых силуэтов его оружия. Бах! Спустя несколько мгновений защитный барьер управы с громким треском разбился под его натиском! Исполин ворвался внутрь, устремившись стремительной тенью прямо в жилые покои заднего двора. Он словно в деталях знал внутреннюю планировку уездной управы и двигался без малейших колебаний, сразу оказавшись перед комнатой, где лежал младенец Фан Сюня. Цель была прямо перед ним. Однако в этот момент исполин внезапно замер на месте. Весь его путь внутрь управы прошел слишком гладко, и это заставило его ощутить смутную тревогу. Он невольно сжал рукояти своих тяжелых молотов еще крепче. В этот миг дверь перед ним резко распахнулась. Исполин сощурился, увидев вышедшего наружу Фан Сюня, который по всем расчетам должен был находиться далеко за пределами города! Уездный судья сменил чиновничий халат на серебряные тяжелые доспехи. Он холодно усмехнулся: — Мой скромный трюк сработал без сучка и задоринки, и ты заглотил наживку. Посмотрим, куда ты побежишь сегодня! — Схватить его! Вслед за его грозным окриком двери соседних комнат и пристроек распахнулись, и оттуда лавиной высыпали вооруженные Чернодоспешные воины и элитные стражники. Буквально за пару вдохов исполин оказался окружен плотным кольцом врагов. Оказавшись в смертельной западне, нападавший лишь на миг выказал замешательство. Но уже в следующую секунду страх на его лице уступил место безумному, дикому восторгу битвы. — Собрались схватить меня? Эта кучка мусора не способна даже коснуться моих доспехов! Его глаза налились яростным багровым светом. С громким хрустом костей его и без того огромная, похожая на каменную башню плоть в одно мгновение раздалась вширь и выросла еще на несколько футов! По сравнению с окружившими его стражниками он теперь казался настоящим первобытным великаном. — Учитель не говорил о чудесах, силе, беспорядках и духах! Фан Сюнь принял величественную позу и запел глубоким голосом, одновременно чертя пальцами в воздухе священные знаки. Едва слова слетели с его губ, как на исполина обрушился невидимый колоссальный вес, словно на его плечи опустилась целая гора. Под воздействием этой силы великан покачнулся, и его ноги глубоко ушли в землю. — Восхитительно! Сразимся! Несмотря на тяжесть, сковавшую его движения, он словно не замечал преграды и, перехватив инициативу, первым бросился в яростную атаку прямо на Фан Сюня! …… «Грохот нешуточный», — Ли Шунь стоял во дворе своей усадьбы, наблюдая за поднимающимися со стороны уездной управы клубами пыли и слушая взрывы. «Тот нападавший, что ворвался в управу...» «Почему мне кажется, что его лицо смутно напоминает черты Сюн Цзиня?» — Ли Шунь задумчиво погладил подбородок. Пока он размышлял. — Всё еще надеешься сбежать? Барьер Ясного Света, запечатай его! — разнесся над городом яростный окрик Фан Сюня. Купол Ясного Света над уездной управой озарился ослепительным сиянием, уплотнившись до предела. Но в то же самое время... ...внешний барьер, укрывавший весь уезд Лэншань от наводнения, лишился почти всей своей энергии, став хрупким, точно крыло цикады. И безбрежная, бушующая за куполом толща воды наконец нащупала эту смертельную брешь. Миллионы тонн грязной воды обрушились вниз. Прямо с небес. ---------- Алчность лишает разума «Этот чертов барьер что, из бумаги сделан?!» Ли Шунь изменился в лице, глядя на ревущий поток грязной воды, хлынувший с небес подобно Млечному Пути. В тот самый миг, когда он мысленно выругался, тускло-золотой купол барьера над уездом Лэншань издал жалобный, надрывный стон и с грохотом разлетелся на куски! Он словно превратился в мириады увядающих золотых искр, кружащих в воздухе. В то же время защитный массив уездной управы, напротив, заработал на полную мощность. Золотой свет вспыхнул с невероятной силой, превратившись в нерушимую, почти осязаемую клетку. Лишившись защиты внешнего купола, яростное наводнение мгновенно разнесло городские ворота и сокрушительной лавиной пронеслось по улицам уезда. Бушующие потоки с легкостью поглощали на своем пути дома, переулки и мостовые. Бедствие обрушилось слишком внезапно и быстро — жители уезда даже не успели понять, что происходит, как их испуганные крики захлебнулись в грязных водоворотах стихии. «Фан Сюнь окончательно сошел с ума! Ему плевать на жизни простых людей!» «Хорошо, что я подготовился заранее!» Нынешний Ли Шунь больше не был тем калекой, что с трудом волочил ногу. Переродившись в теле молодого юноши, он двигался с поразительной ловкостью. Буквально за секунду до того, как грязные потоки захлестнули его двор, он юркнул в подземный лаз. В самой глубине этой подземной шахты он заранее выкопал ответвление, уходящее вверх, на конце которого обустроил крошечную закрытую камеру размером всего в три чи. Стены этого убежища были плотно усажены светящейся в темноте лэншаньской травой. Едва Ли Шунь, весь перепачканный в грязи, вполз в камеру, как ледяная вода из шахты устремилась следом за ним. Уровень воды стремительно рос, угрожая затопить его последнее укрытие. — Забирай! Ли Шунь волевым усилием подавил панику и протянул руку, коснувшись наступающей воды. В то же мгновение соприкоснувшийся с его ладонью слой воды бесследно исчез. Стоило новым потокам подняться выше, как он повторил это движение снова и снова. Он потерял счет тому, сколько раз ему пришлось повторить это механическое движение, пока напор воды наконец не ослаб, и ледяные потоки перестали затапливать камеру. А в пространстве Фанцунь та самая свободная четвертая зона теперь оказалась полностью заполнена мутной водой. Огромная масса воды скопилась там, напоминая перевернутый океан. Благодаря тому, что зоны пространства были надежно изолированы друг от друга, это море не затопило остальные грядки, а лишь вытянулось вверх вдоль границ, превратившись в исполинский мутный водяной столб, уходящий в бесконечную высь пространства Фанцунь. «И сколько же тонн воды я туда затянул?» Ли Шунь покачал головой, чувствуя сильное головокружение. Эта слабость была вызвана вовсе не перегрузкой пространства Фанцунь, а тем, что ему пришлось совершить тысячи мгновенных захватов воды, что сильно истощило его Жизненную Ци и ментальные силы. «Если бы для затягивания вещей в пространство Фанцунь не требовалось обязательно касаться их руками, мне бы не пришлось прибегать к такому глупому методу». «Обладай я способностью притягивать предметы на расстоянии, то в одиночку без труда осушил бы весь этот затопленный город». Мягкое лазурное свечение лэншаньской травы на стенах освещало хмурое лицо Ли Шуня. Он поднял голову, словно его взгляд мог проникнуть сквозь толщу земли наружу: «Пока что мне удалось спастись, но я оказался заперт под землей. Подожду еще немного. Если к полуночи ситуация не улучшится, придется задействовать Трижды пробужденное тело и вернуть время назад». К счастью, худшие опасения Ли Шуня не оправдались. Примерно в девять часов вечера он почувствовал, что застоявшаяся вода в лазе начала постепенно уходить. Ли Шунь медленно расчищал путь от остатков воды и грязи, с трудом пробираясь по скользкому подземному ходу наружу. Когда он наконец выбрался на поверхность, его одежда была насквозь мокрой и покрытой слоем липкой грязи — он выглядел так, словно его только что вытащили из болота. Оглядевшись вокруг, он увидел, что его усадьба превратилась в груду обломков, а стены двора были разрушены больше чем наполовину. В воздухе витал резкий запах сырости, ила и трупной вони. Но по сравнению с остальными жителями города его положение было еще очень хорошим. Разрушенный уезд Лэншань оглашался стонами и плачем выживших. Множество невинных людей погибло в этой внезапной катастрофе. «Фан Сюнь безумен!» Ли Шунь прожил в этом городе десятки лет, и теперь, глядя на то, как знакомые ему лица превратились в бездыханные тела, он ощутил невольную тоску и печаль. Однако сам Фан Сюнь вовсе не чувствовал себя безумцем. Напротив, сейчас его переполняла неописуемая гордость и торжество. «Я лично пленил наследника царского рода Сян! За одну эту заслугу императорский двор пожалует мне одиннадцатый благородный ранг — титул младшего советника, и я навсегда займу место среди высшей знати Великой Цянь!» — лицо Фан Сюня, обычно бледное и мрачное, сейчас горело лихорадочным румянцем от переполнявшего его восторга. Он взволнованно мерил шагами холодный и сырой каземат подземной тюрьмы, не в силах сдержать бушующую внутри радость. Но уездный судья всё же не окончательно потерял рассудок от алчности: «Пленить — это лишь полдела. Награда окажется в моих руках только тогда, когда я в целости и сохранности доставлю этого мальчишку в Священную столицу. Это дело слишком серьезное, я должен немедленно доложить обо всем наставнику». Пока он строил планы, из соседней камеры донеслись глухие, невнятные звуки борьбы. Их источником был племянник Сюн Цзиня. Этот крепкий, словно каменная скала, великан сейчас был намертво закован в тяжелые железные цепи, а вся его кожа была покрыта черными зловещими иероглифами запечатывающего заклинания. Каким бы чудовищным запасом физической силы он ни обладал, под этим давлением он не мог пошевелить даже пальцем. Фан Сюнь скосил глаза, окинув его презрительным взглядом, безжалостно пнул великана и холодно процедил: — А ну веди себя смирно! Призаказав тюремщикам следить за пленником со всей строгостью, Фан Сюнь развернулся и ушел в свой кабинет. Вернувшись, он по обыкновению тщательно умылся, вымыл руки и поправил чиновничий головной убор — все эти действия он проделал с величайшим вниманием к деталям. Затем он зажег благовония перед водяным зеркалом. Но по какой-то причине на этот раз его наставник долго не выходил на связь. Фан Сюнь зажег вторую палочку благовоний. Лишь спустя приличное время сквозь мерцающую дымку наконец раздался величественный голос: — Это ты, Шэньсы. Что случилось в этот раз? Фан Сюнь глубоко вздохнул, подавляя волнение в груди, и во всех подробностях доложил о поимке наследника царского рода Сян. — Прекрасно! Шэньсы, я не ошибся в тебе! — дымка перед ним бурно зашевелилась, и в голосе наставника прозвучала неприкрытая радость. Услышав похвалу после стольких лет усердной службы на окраине, Фан Сюнь почувствовал, как к глазам подступили слезы. Он опустился на колени, отвесив глубокий земной поклон своему наставнику. Наставник ободрил его еще парой фраз, после чего его тон мгновенно стал строгим и серьезным: — Ты должен лично сторожить его и охранять со всей строгостью. Завтра на рассвете за пленником прибудут эмиссары в черных одеяниях. Фан Сюнь поспешно закивал, принимая приказ. Попрощавшись с наставником, он не посмел расслабляться и всю ночь лично провел на страже в казематах подземной тюрьмы. На рассвете следующего дня отряд эмиссаров в черных одеяниях действительно прибыл в уезд на облаках. Одетые в тяжелые доспехи, с суровыми масками на лицах, они сидели верхом на бронированных конях-цилинях. От них веяло сокрушительной убийственной аурой. Предводитель отряда натянул поводья и, глядя сверху вниз на разрушенный наводнением уезд Лэншань, удивленно хмыкнул. Сердце Фан Сюня екнуло, но он без малейшего колебания вышел вперед и спокойно пояснил: — Брат Чжао не знает всех деталей. Этот мерзавец оказался невероятно хитер: он не только устроил поджог ледников на горах, но и безжалостно пустил воду, затопив весь город. К счастью, мне удалось вовремя скрутить его, иначе последствия были бы куда страшнее. Предводитель эмиссаров слегка кивнул, и за его маской блеснули холодные глаза: — Вот оно как. С такими свирепыми и безжалостными преступниками разговор должен быть коротким — после доставки в столицу его нужно лишить кожи, раздробить кости и развеять пепел по ветру, чтобы вся неблагодарная чернь Поднебесной трепетала от страха! Фан Сюнь усердно кивал в ответ. После этого эмиссары не стали тратить время на пустые разговоры. Они забрали племянника Сюн Цзиня и стремительным лучом света унеслись по направлению к Священной столице. Проводив взглядом тающую в небесах вспышку, Фан Сюнь наконец позволил торжествующей улыбке появиться на своем лице. В его мыслях уже кружились яркие картины его скорого переезда и стремительного продвижения по службе в столице. …… Эмиссары летели на полной скорости, но стоило им почти пересечь границу уезда Лэншань, как произошло невероятное! Десятки всадников, парящих в вышине, без всякой видимой причины разом лишились своей силы и камнем рухнули вниз. Едва коснувшись земли, эти грозные эмиссары в черных одеяниях вместе со своими бронированными конями-цилинями внезапно исказились и превратились в тончайших бумажных кукол, которые бесшумно закружились по ветру и усеяли всю землю! — А?! Под потрясенным взглядом племянника Сюн Цзиня из густых зарослей травы у дороги неторопливой походкой вышел худой, хрупкий юноша. Лицо его было бледным, болезненным, а черты лица — настолько тонкими и мягкими, что он казался почти девушкой. Засунув руки в широкие рукава своего плаща, он с легкой усмешкой оглядел сидевшего на земле великана, опутанного цепями и окруженного грудой разбросанных бумажных кукол. А затем произнес с ядовитой насмешкой: — О, разве это не наш великий герой Цзян Чжунгуан? Почему же ты выглядишь сегодня так жалко? ---------- Тонкая насмешка над Фан Сюнем Увидев появление этого хрупкого юноши, Цзян Чжунгуан почувствовал, что чудом спасся от смерти. Не веря своему счастью, он воскликнул: — Сушу? Как ты здесь оказался? Юноша, которого звали Хан Сушу, беспомощно улыбнулся: — Кто же еще спасет тебя, кроме меня. С этими словами он взмахнул правой рукой, и с его пальцев сорвался мерцающий лазурно-желтый луч света. Эта вспышка, подобно невидимому ключу, в одно мгновение без следа растворила тяжелые оковы запечатывающих рун, сковывавших тело Цзян Чжунгуана. — Если бы не ты, в этот раз мне пришлось бы очень туго! — вновь обретя свободу, Цзян Чжунгуан размял затекшие мышцы и яростно стиснул зубы. — Кто же знал, что этот Фан Сюнь окажется настолько коварен! Хан Сушу тихо вздохнул: — Он не коварен, это ты слишком глуп. Как можно было попасться в такую очевидную ловушку? Цзян Чжунгуан в замешательстве почесал затылок, пытаясь оправдаться: — На самом деле я догадывался, что это уловка Фан Сюня, но всё равно хотел попробовать. А вдруг бы получилось? Тогда я смог бы отомстить за своего дядю! Глаза Хан Сушу на миг блеснули, но в конце концов он лишь покачал головой, не став больше ничего говорить. — Что мы будем делать дальше? — спросил Цзян Чжунгуан, для которого друг мгновенно стал главной опорой. Хан Сушу посмотрел в сторону укутанного водной дымкой уезда Лэншань и серьезно произнес: — Здесь нам больше оставаться нельзя. Мы немедленно отправляемся в Дуншань! — В Дуншань? Зачем нам туда? Я всё еще хочу отомстить за дядю, — хоть Цзян Чжунгуану и было досадно, он не собирался перечить Хан Сушу. В глазах Хан Сушу вспыхнул холодный блеск: — Твое телосложение от рождения не имеет равных в этом мире, но твоя нынешняя культивация всё еще слишком слаба. Мы отправимся в Дуншань, чтобы раскопать гробницу императора Цянь! Там сокрыто великое сокровище, способное помочь тебе совершить полное перерождение плоти и духа. Услышав это, Цзян Чжунгуан пришел в неописуемый восторг: — Прекрасно! Мы, братья, рождены для того, чтобы совершать великие дела, о которых обычные люди даже помыслить боятся! Юноши уже собирались уходить, как вдруг Хан Сушу поднял руку: — Погоди, дай мне минутку. Он сложил пальцы мечом, и из его кончиков потянулись струйки тускло-желтой энергии Ци. Используя палец вместо кисти, он не торопясь вывел на гладкой плите имперского тракта стихотворение из четырех строк. Цзян Чжунгуан подошел ближе, прочитал строки и, ощутив небывалое облегчение, во весь голос расхохотался: — Как же это приятно! Поистине, гора с плеч! Ну, пошли! Хан Сушу взмахнул широким рукавом, бросив на землю два легких желтых листа бумаги. Стоило бумажным талисманам коснуться воздуха, как они мгновенно выросли, превратившись в двух прекрасных, сияющих духовной силой белых журавлей. Юноши оседлали птиц и под взрывы беззаботного смеха взмыли в облака, уносясь по направлению к Дуншаню. …… В то же самое время в уездной управе Лэншаня. Возбужденный и лихорадочно работавший разум Фан Сюня наконец начал остывать. Сидя в своем кабинете в кресле, он мысленно прокручивал в голове каждую деталь вчерашнего пленения и передачи преступника страже. И вдруг он резко вскочил с места, его лицо мгновенно потеряло краски, а сам он в ужасе закричал: — Нет! Позабыв обо всяком приличии и достоинстве уездного судьи, он под изумленными взглядами подчиненных пулей вылетел из управы и устремился по следу «эмиссаров в черных одеяниях». Он несся со всей скоростью, охваченный смертельной тревой. Вдруг он заметил нечто на земле и резко затормозил. Опустившись на имперский тракт и всмотревшись в выведенные размашистым почерком строки, Фан Сюнь почувствовал, как у него потемнело в глазах, и издал дикий вопль: — Как смеет этот мерзавец издеваться надо мной! Кровь мгновенно прилила к его голове, и, не в силах сдержать бушующую внутри ярость, Фан Сюнь содрогнулся и выплюнул большую струю свежей крови. На дороге красовалось стихотворение: «Простой листок бумаги приоткрыл тяжелые врата,В обличии черного мундира уездный судья был обманут без труда.Смешон, смешон глупец Фан Сюнь в глазах людей,Склонил главу пред тенью бумажного паяца и выдал бунтарей!» — А-а-а! Как смеет этот мерзавец издеваться надо мной! — закричал Фан Сюнь в безумном исступлении. — Бум! Бум! Под воздействием его яростных заклинаний ровный участок имперского тракта вместе с написанным на нем стихотворением в одно мгновение превратился в груду щебня и обломков. …… — Почему это в последние дни нашего господина судьи нигде не видно? — закончив уход за Лэншаньским властелином, Ли Шунь из любопытства поинтересовался у пробегавших мимо служителей. — Должно быть, из-за великого подвига и скорого перевода в столицу у него прибавилось хлопот с отчетами и документами, — завистливо строили догадки мелкие писари управы. Однако никто из них не мог даже представить, что в этот самый момент Фан Сюнь заперся в своей спальне. С налитыми кровью глазами и растрепанными волосами, он был жалок. Прежняя холодная рассудительность покинула его, а тело сотрясала легкая дрожь от невыносимого, смертельного страха. Даже плач младенца Хуаньэра, доносившийся из соседней комнаты, казался ему невыносимо громким и раздражающим. «Всё кончено. Всё пропало». «Больше половины жителей Лэншаня погибли или ранены. Если об этом наводнении узнают в столице, не только мои мечты о переводе обратятся в прах, но меня самого ждет суровое наказание». «Если бы у меня оставалась заслуга за пленение наследника Сян, эти жертвы еще можно было бы замять. Но я позволил этому мальчишке обвести себя вокруг пальца!» В душе Фан Сюня бушевала буря из ярости, раскаяния, ужаса и бессилия. Ему безумно хотелось наотмашь исхлестать себя по лицу. «Как я мог позволить алчности так ослепить мой разум!» «Ещё когда первая палочка благовоний перед зеркалом связи не загорелась, это уже было тревожным знаком. Да и тон наставника при разговоре показался мне странным». «А при передаче пленного эмиссарам было столько несостыковок и лазеек...» «Но я... я был настолько ослеплен радостью скорого возвращения в столицу, что упрямо закрывал глаза на любые подозрения...» «Моё блестящее будущее, моя кристально чистая репутация, которую я бережно выстраивал половину своей жизни...» Охваченный безграничным отчаянием, Фан Сюнь в какой-то момент даже помыслил о том, чтобы наложить на себя руки. «Нет! Я, Фан Сюнь, провёл половину жизни в борьбе и интригах, я не могу просто так опустить руки и покорно ждать плахи!» «Должен быть какой-то выход!» Он заставил свой разум успокоиться, и мысли лихорадочно заработали в его голове. «Первым делом нужно успокоить жителей Лэншаня». «Они ни в коем случае не должны узнать, что наследник мятежников не был передан имперской страже, а сбежал». «Сейчас моим главным оружием станет время. Нужно тянуть!» «Мне нужно лишь продержаться до следующей весны, а там я смогу спокойно покинуть этот уезд под предлогом перевода в столицу». «А перед самым отъездом я должен буду стиснуть зубы и безжалостно обрубить все концы в Лэншане... Сделать так, чтобы не осталось ни свидетелей, ни единой зацепки!» В его налитых кровью глазах промелькнул безумный, леденящий душу блеск. «К счастью, Лэншань лежит в глуши, а вся связь с императорским двором находится исключительно в моих руках. Иначе всё, что здесь произошло за последнее время, уже давно бы вскрылось», — в этот момент Фан Сюнь ощутил слабую надежду. На следующий день уездный судья Фан Сюнь, безупречно одетый и гладко причесанный, снова предстал перед подчиненными и жителями города. Он во всеуслышание объявил: — Мятежник Сян был благополучно доставлен под конвоем в Священную столицу. Однако в этот раз награды от двора не придут так быстро, как в прошлый раз. Наша уединенная усадьба единолично забрала себе всю заслугу, что вызвало зависть и противодействие со стороны других влиятельных клик при дворе. Придется потратить время на улаживание формальностей и подкуп нужных людей. — Но будьте покойны: пленение мятежника — это заслуга каждого из вас. Награды, обещанные императорским двором, будут выплачены до последнего юаня! Никто не посмеет украсть то будущее, за которое мужчины Лэншаня проливали свою кровь. — Иначе... — ...даже если мне придется дойти до канцелярий левого и правого канцлеров, я, Фан Сюнь, добьюсь справедливости для каждого из вас! Жители Лэншаня дружно принялись славить благородство уездного судьи, мысленно уже распределяя будущие богатые награды от двора. В последующие дни Фан Сюнь словно переродился. Он лично контролировал каждый шаг, работая с утра до поздней ночи ради скорейшего восстановления разрушенного наводнением города. Он даже лично обходил дома выживших жителей, соболезнуя семьям, потерявшим близких в этой катастрофе. Более того, вопреки закону он приказал настежь открыть уездные закрома и раздать зерно пострадавшим от наводнения. В уезде только и слышны были славословия в адрес «милосердного господина Фана». Наблюдая за этим небывалым рвением со стороны уездного судьи, Ли Шунь чувствовал, что за этим кроется нечто очень подозрительное. «С чего бы этому старому лису так резко менять свой характер?» «Неужели перед скорым отъездом в столицу он действительно решил совершить напоследок несколько благородных дел для жителей Лэншаня?» ---------- Великое представление наконец начинается «Невозможно, абсолютно невозможно!» — мысленно качал головой Ли Шунь. Аномальные перемены всегда предвещают беду. Ли Шунь поднял свою бдительность до предела, еще более пристально следя за каждым действием Фан Сюня. Более того, он не побоялся пойти на риск и проверить уездного судью напрямую. Он стал намного чаще обращаться к Фан Сюню за наставлениями по поводу законов Великой Цянь. Даже когда его вопросы касались самых редких и запутанных статей, Фан Сюнь не выказывал ни тени раздражения, по-прежнему терпеливо и подробно разъясняя ему каждое правило. — Ваше Превосходительство, в Свод законов Великой Цянь, в главе о казенных расходах, есть одна статья, гласящая: «При сдаче и приеме уездных и окружных амбаров и казнохранилищ, всё зерно, шелк, монета и провиант подвержены естественной годовой убыли. В пределах установленной нормы сия убыль не расследуется. В случае же выявления недостачи виновные караются как за кражу государственной казны. Но ежели без ясной причины обнаружится избыток, превышающий записанное в свитках учета, главный распорядитель лишается своего чина, а все подчиненные ему писцы и служители лишаются годового жалованья и караются пятьюдесятью ударами бамбуковых палок». Туйчжи никак не может взять в толк этот закон. Ли Шунь очень вовремя изобразил глубокое недоумение на лице: — Если в хранилищах обнаруживается недостача, то это очевидное воровство, и суровое наказание за него вполне справедливо. Но если казна без всякой причины пополнилась лишним зерном или монетой, разве это не благо для империи? Почему же наказание за этот «необъяснимый избыток» прописано даже более жестокое, чем за кражу вверенного имущества? Фан Сюнь с удивлением посмотрел на Ли Шуня: — Туйчжи, ты в последнее время действительно усердно изучаешь законы, раз уже добрался до этой главы. Сделав паузу, он тем не менее с благосклонной улыбкой взялся развеять сомнения Ли Шуня: — Секрет тяжести этого наказания целиком и полностью кроется в словах «без ясной причины». — Небесный удел, законы творения Инь и Ян — всё в незримом мире подчинено строгому числу. Наша Великая Цянь правит Поднебесной, и рождение, рост и круговорот всех вещей должны соответствовать этому высшему порядку. Для расходов и доходов каждого уезда и округа имперский двор ведет собственный точный расчет, который зовется Божественным исчислением. Если расхождения укладываются в рамки этого исчисления, то, какими бы они ни были, закон считает их допустимыми, и это зовется человеческим расходом. Однако... — Если избыток выходит за рамки имперских книг учета, не означает ли это, что в данном краю возникли аномальные, неподвластные имперскому двору перемены? Перед лицом такого выходящего из-под контроля изменения местный чиновник не может избежать вины и должен понести суровое наказание. На лице Ли Шуня отразилось глубокое ошеломление, и он почтительно сложил руки: — Вот оно как. Законы Великой Цянь воистину глубоки и вызывают священный трепет. Однако эти слова, казалось, задели какую-то тайную струну в душе Фан Сюня, и у него мгновенно пропал всякий интерес к дальнейшим поучительным беседам. Отослав Ли Шуня, он остался один в кабинете, и лицо его вновь стало хмурым и угрюмым. Спустя долгое время из его уст вырвался холодный вздох: — Божественное исчисление, человеческий расход... Как всё это может сравниться с внезапной, сокрушительной катастрофой? Вышедший из кабинета Ли Шунь после этого разговора лишь укрепился в своих подозрениях. «Фан Сюнь ведет себя слишком странно, он определенно замышляет недоброе!» Однако уездный судья действовал безупречно. Как бы Ли Шунь ни пытался тайно следить за ним, он не находил ни малейшей зацепки. Поскольку его тревога не утихала, а возможности покинуть этот край в короткий срок не предвиделось... ...ему оставалось лишь продолжать тайно выращивать лэншаньскую траву в пространстве Фанцунь, накапливая силы для будущих сбросов времени. Время летело быстро. Жаркое лето сменилось золотой осенью, а затем незаметно наступил канун Нового года. Полгода времени стерли следы разрушительного наводнения в уезде Лэншань, затянув раны на теле города. Улицы вновь наполнились жизнью, а на лицах выживших жителей снова заиграли робкие улыбки надежды. Хотя наступил последний месяц года, зима выдалась необычайно теплой, избавив людей от привычных суровых морозов. Всё вокруг словно говорило о том, что этот многострадальный край наконец-то обретает покой и благополучие. Однако у Фан Сюня, который притворялся добродетельным правителем больше полугода, силы притворяться окончательно иссякли. Причиной тому стало послание, полученное им от правителя округа Лэншань, Инь Фэншо. «Что значит — „из-за разрушения имперского тракта Великой Цянь прибытие нового уездного судьи откладывается на неопределенный срок“?» Лицо Фан Сюня пошло багровыми пятнами от ярости, а в глазах застыло полное недоумение. Он перечитал сухие строки послания несколько десятков раз. Тот самый имперский тракт, который он в ярости разрушил полгода назад... ...до сих пор так и не восстановили! «Эти никчемные бездельники из Школы моистов, чем они вообще занимались всё это время?!» В его груди скопилась удушающая ярость: «Надо же, как красиво завернули: „Ежели новый чиновник при вступлении в должность откажется от имперского тракта и пойдет дикими тропами, сие нарушит закон, уронит достоинство двора и будет нечестиво“!» Эти слова звучали благородно и законно, так что придраться было не к чему. Если даже он попытается оспорить это решение при дворе, обвинить нового судью в задержке не удастся — всю вину спишут на нерадивых строителей из Школы моистов. «Спокойно. Чем ближе развязка, тем холоднее должен быть разум». Фан Сюнь заставил себя успокоиться: «В начале февраля я должен был отбыть в столицу. Осталось всего чуть больше месяца...» «За это время я полностью подготовил все дела. Не хватает лишь козла отпущения». Многочисленные статьи и параграфы Свода законов Великой Цянь пронеслись в его голове. И у него мгновенно созрел план. Спустя несколько минут он приказал позвать в кабинет уездного воеводу Чэн Ишу: — Ишу, если мне не изменяет память, до того как меня сослали в этот уезд Лэншань, ты уже много лет тянул здесь лямку службы в этой глуши, верно? Чэн Ишу не ожидал такого вопроса и на мгновение растерялся. Он быстро прокрутил в памяти прошлые годы и с глубоким вздохом почтительно сложил руки: — Ваше Превосходительство зрит в самую суть. В те годы ваш слуга действительно безвозвратно губил лучшие годы своей жизни в уезде Лэншань. Если бы не ваша щедрая протекция и возвышение, я бы до сих пор оставался мелким писарем, гниющим в этой грязи. — Ишу, скажи мне, не желаешь ли ты подняться еще выше и совершить новый рывок? Я говорю не об этом крошечном уезде Lэншань, а о том, чтобы навсегда сбросить эти оковы и отправиться в великий мир, где можно совершить славные подвиги? — вкрадчиво произнес Фан Сюнь, забрасывая наживку. Услышав это, Чэн Ишу резко вскинул голову, и в его глазах вспыхнул лихорадочный, горячий блеск. Он понизил голос и осторожно спросил: — Ваше Превосходительство... что вы имеете в виду? — Тебе известно, что уже очень скоро я отправлюсь в Священную столицу для вступления в должность. Хоть моя заслуга за пленение наследника Сян всё еще обсуждается при дворе, по моими каналам мне стало известно, что в итоге я займу пост регистратора Западного стола в канцелярии левого канцлера, — неторопливо произнес Фан Сюнь. Тело Чэн Ишу содрогнулось от потрясения. — Западный стол в канцелярии левого канцлера ведает назначениями и продвижением гражданских чиновников по всей империи. Стоит мне занять этот пост, и, приложив небольшие усилия, я без труда вытащу тебя из этого болота Лэншаня, — Фан Сюнь тяжело вздохнул, и на его лице отразилась притворная досада: — Но из-за моего стремительного повышения я нажил себе немало завистников при дворе. Я много лет провел в ссылке в этой глуши, у меня нет прочной опоры и верных людей в столице. С этими словами он впился в воеводу пристальным взглядом: — Ишу, могу ли я... верить тебе? ---------- Бедствие рушащихся гор и оседающей земли Лицо Чэн Ишу мгновенно залилось густой краской, и он, крепко сжав руки, твердо произнес: — Этот подчиненный готов до самой смерти служить Вашему Превосходительству! Фан Сюнь удовлетворенно кивнул, после чего плавно сменил тему: — Однако, хоть ты и провел на службе немало лет, твой послужной список весьма зауряден. Если я переведу тебя в столицу прямо сейчас, это может навлечь на нас нападки завистников. К счастью, прямо перед нами лежит уникальная, выпадающая раз в жизни возможность. Вслед за этим Фан Сюнь рассказал воеводе о том, что прибытие нового уездного судьи задерживается из-за разрушения имперского тракта. — Перед своим отъездом я могу оставить официальное распоряжение и временно назначить тебя временно исполняющим обязанности уездного судьи Лэншаня. «Уездный судья еще не прибыл, посему воевода временно принимает на себя всё управление делами уезда» — подобный шаг полностью допускается Сводом законов Великой Цянь. — Пусть кресло временного судьи ты будешь занимать недолго, но стоит вписать эту блестящую строчку в твой послужной список, и в будущем она легко оградит тебя от любых упреков и нападок, — неторопливо и веско произнес Фан Сюнь. — Вре... временно исполняющий обязанности уездного судьи? — Чэн Ишу потрясенно застыл на месте. По всем правилам, в глубине его души должно было зародиться легкое беспокойство и подозрение. Однако перед лицом этой абсолютной власти над целым уездом — власти, которую он жаждал и вожделел во сне и наяву половину своей жизни, — любые крошечные сомнения в один миг сгорели дотла в пламени неукротимой алчности. Он глубоко вздохнул и без тени колебаний тут же принял предложение. — Ишу, я действительно не ошибся в тебе! — Фан Сюнь весело расхохотался, и его лицо так и светилось от искренней признательности. В последующие дни Чэн Ишу с величайшей гордостью, уже в качестве правого «временного судьи», принялся вникать во все дела уезда Лэншань. Поначалу он еще проявлял некоторую осторожность и скромность. Но по мере того, как он отдавал приказы, видя благоговение и трепет на лицах подчиненных и жителей всего уезда, сердце Чэн Ишу наполнялось невыразимым, пьянящим чувством абсолютного контроля над миром. «Вот каково это — быть правителем целого края». «Вкусив эту сладость хотя бы один раз, не жаль умереть и завтра!» Тем временем на другой стороне усадьбы Фан Сюнь уже вовсю укладывал свои вещи. — Мое возвращение в столицу должно пройти скромно, без лишней суеты. Не нужно давать повод завистникам думать, будто в Лэншане я купался в роскоши. Избавившись от необходимости управлять уездными делами, Фан Сюнь заметно расслабился, а на его щеках даже проступил здоровый румянец. Держа на руках Хуаньэра, он спокойно руководил слугами, пакующими тюки. А Ли Шуню, как официально назначенному Смотрителю Лэншаня, разумеется, тоже надлежало отправиться в столицу вместе с ним. «Мы действительно уезжаем?» Находясь в цветочной комнате и поливая лэншаньскую траву своей кровью, Ли Шунь краем глаза наблюдал за суетой слуг во дворе. В глубине его души крепло смутное ощущение какой-то скрытой фальши. Он анализировал ситуацию, но никак не мог нащупать корень этой странности. «Тот наследник мятежников Сян действительно был пойман живым и передан под конвоем эмиссарам в черных одеяниях. Но почему императорская награда за этот подвиг до сих пор так и не пришла?» «Неужели Фан Сюнь решил присвоить всю славу себе? Но это бессмысленно — он уездный судья, и главная заслуга в любом случае досталась бы ему, а подчиненным перепали бы крохи». «Или же эту заслугу перехватил кто-то при дворе, Фан Сюнь не смог отстоять свои права, почувствовал неловкость перед жителями уезда и решил поспешно уехать?» Ли Шунь строил догадки, но так и не мог докопаться до истины. Спустя долгое время он покачал головой, оставляя эти думы: «В конце концов, меня это совершенно не касается. Я лишь скромный Смотритель Лэншаня, и какая бы награда ни пришла от двора, мне от неё всё равно ничего не перепадет». «Куда сильнее меня тревожит то, что в Священной столице повсюду великие мастера. Стоит мне оказаться там, и тайна моего двухсотлетнего удела жизни может легко вскрыться. Даже с силой Трижды пробужденного тела мне будет крайне сложно защитить себя». Ли Шунь как раз размышлял над планом побега, как вдруг из дальних покоев усадьбы донесся истошный, леденящий душу женский крик. Лицо Фан Сюня мгновенно потемнело, а слуги во дворе замерли, испуганно вжав головы в плечи. Передав Хуаньэра кормилице, Фан Сюнь тяжелыми шагами не торопясь направился в сторону крика. Вскоре крики резко оборвались. «Юйнян за последние полгода действительно окончательно лишилась рассудка», — мысленно покачал головой Ли Шунь. С тех пор как Фан Сюнь запер её в покоях, состояние женщины ухудшалось с каждым днем. Она не только срывала злость на слугах, но и сыпала проклятиями в адрес самого уездного судьи. Неизвестно, какие методы усмирения применил Фан Сюнь, но проклятия прекратились. Зато теперь из её комнаты время от времени доносились такие вот жуткие крики, от которых стыла кровь в жилах. «Зная характер Фан Сюня, он ни за что не возьмет Юйнян с собой в столицу...» Проводив взглядом вернувшегося во двор уездного судью, Ли Шунь незаметно отвел глаза. Глядя на то, как тот уносит смеющегося младенца Хуаньэра в спальню, Ли Шунь мысленно вздохнул: «Похоже, он решил забрать ребенка, а мать оставить здесь умирать». В спальне за закрытыми дверями и окнами не было слышно ни единого звука. Хуаньэр беззаботно лепетал, коверкая слова и пытаясь выговорить «папа», и тянул свои пухлые ручки к отцу, умоляя обнять его. Но на лице Фан Сюня не было и следа родительской нежности. Он холодно проигнорировал ласку младенца и медленно закрыл глаза. — Хуаньэр, не вини своего отца. Кто же виноват... что у тебя нет судьбы, предназначенной для величия и славы, — тихо, сипло прошептал он, словно уговаривая самого себя. В левой канцелярии уездной управы Лэншаня. Канцлер Юй Шан сидел за столом, разбирая документы, когда двери в кабинет внезапно отворились, и внутрь поспешно скользнул пристав У Куан. Видя, что тот запер за собой дверь наглухо и взволнованно подошел к прилавку, Юй Шан почуял неладное. — Пристав У, к чему такая таинственность? Что-то случилось? — спросил Юй Шан. У Куан понизил голос, и в его глазах промелькнул панический страх: — Старейшина Юй, вы не замечали, что... наш уездный судья... в последнее время ведет себя очень странно? — Что? У Куан, держи язык за зубами! — Юй Шан посерьезнел и строго прикрикнул на подчиненного. — Да будь у меня хоть в десять раз больше смелости, я бы никогда не посмел наговаривать на Ваше Превосходительство! Но дело действительно принимает серьезный оборот... — У Куан дико огляделся по сторонам, словно боясь, что Фан Сюнь может внезапно соткаться из воздуха прямо у него за спиной. Он зашептал еще тише, едва шевеля губами: — Прежде господин Фан без устали трудился за письменным столом. Помимо объездов окрестностей, он всегда находился в управе, лишь изредка позволяя себе отдых. Но за последние полгода уездный судья начал регулярно исчезать в неизвестном направлении. — Поначалу я не придавал этому значения, пока Чэн Ишу не занял пост временного судьи! Голос У Куана сорвался, превратившись в едва различимый шепот: — Я служу под началом господина Фана много лет и знаю его характер как свои пять пальцев! До его отбытия остался всего месяц, как он мог добровольно уступить власть? И во все эти сказки про „подготовку Чэна к будущему продвижению“... я не верю ни на грош! К тому же награда за нашу общую поимку мятежника Сян до сих пор так и не пришла, и на душе у меня становилось всё тревожнее. Поэтому... — Поэтому... — У Куан судорожно сглотнул, и его крепкое тело мелко задрожало от невыносимого ужаса. Лицо Юй Шана тоже окончательно потемнело: — Договаривай. — Мой род поколениями живет в Лэншане, и мои предки когда-то трудились в Лэншаньской шахте. Позже её забросили, но мы иногда тайно пробирались туда, чтобы собрать остатки пустой породы и сдать перекупщикам. За долгие годы мы хорошо изучили эти подземные ходы. — На днях я случайно заметил, что уездный судья возвращается со стороны заброшенного рудника. Ночью я тайно проник туда, чтобы всё осмотреть. — И я никак не ожидал... — Подземный рудник неизвестно кем был изрыт вдоль и поперек. Там появились сотни новых шахт и туннелей, которые буквально превратили гору в пустой кокон! — Моё сердце ушло в пятки. Я пошел по этим новым выработкам и понял, что их копали вовсе не ради поиска руды... — Потому что сотни этих новых проходов ведут прямо под наш уездный город Лэншань! — Стоит сделать хоть одно неверное движение, и весь уезд накроет страшное бедствие рушащихся гор и оседающей земли! Договорив, У Куан окончательно лишился сил и бессильно сполз по стене на пол. ---------- Пробудившийся помысел навлекает беду — Это... это правда? — Юй Шан потрясенно замер и резко поднялся с места. — Немедленно веди меня туда! Увидев, что У Куан с трудом держится на ногах, Юй Шан поспешно понизил голос: — Успокойся, приди в себя и уходи первым. Я приду следом, встретимся у входа в подземную шахту. У Куан понял, что канцлер боится привлечь ненужное внимание, согласно кивнул и, скрыв на лице остатки паники, быстро вышел из кабинета. Вскоре они один за другим тайно проникли в заброшенную шахту Лэншаня. — Смотрите, старейшина Юй, каменные стены в этом проходе еще совсем свежие. Очевидно, его прорубили совсем недавно. Юй Шан внимательно осмотрел стены, и лицо его становилось всё более бледным: — Для укрепления сводов здесь нанесены лишь самые простые запечатывающие руны. Стоит силе печати иссякнуть, и обрушения не избежать. — И эта аура печати... В этот момент Юй Шан уже на восемьдесят процентов поверил словам пристава. Пробираясь дальше по темным извилистым туннелям, они наконец оказались прямо под уездным городом Лэншань. Увидев своими глазами сотни новых проходов, похожих на гигантский муравейник, канцлер лишился последней надежды. «Тайно и незаметно провернуть столь грандиозную работу во всем уезде Лэншань не мог никто, кроме Фан Сюня!» «Уездный судья поистине лишился рассудка!» Юй Шана одновременно охватили страх, гнев и недоумение. Он совершенно не понимал мотивов Фан Сюня. Тот уже без пяти минут перевелся в столицу с повышением, зачем же ему перед самым отъездом совершать поступок, мало чем отличающийся от государственной измены? Сердце Юй Шана бешено колотилось, предчувствуя скорую беду. Если уезд Лэншань действительно постигнет катаклизм оседающей земли, то даже если он сам выживет, его как канцлера уезда неизбежно привлекут к ответственности и казнят. «Нельзя сидеть сложа руки, я должен немедленно доложить обо всем столице!» Но едва эта мысль появилась, как Юй Шан заставил себя успокоиться. Он всю жизнь прожил в Лэншане, и у него не было никаких связей при дворе. А единственный артефакт, способный передать донесение напрямую в Священную столицу — Зеркало государственных донесений, — хранился в секретной комнате уездной управы под бдительным присмотром Фан Сюня. «Возможно, Фан Сюнь уже уничтожил зеркало связи. Если я попытаюсь прорваться туда силой, то не только не отправилю весть, но и выдам себя, накликав скорую смерть». «В такой ситуации... остается только лично просить помощи у правителя округа!» В его голове лихорадочно кружили мысли, и план постепенно обретал форму. Он уже собирался приказать У Куану тайно отправиться в уезд Шофан, где располагалась резиденция правителя округа Лэншань. Но стоило словам сорваться с его губ, как в его душе зародилось совсем иное стремление: «Разоблачение такого грандиозного заговора — это величайший подвиг. Стоит делу вскрыться, и Фан Сюнь вместе с временным судьей Чэн Ишу отправятся на плаху. И тогда...» «Из моих заемных семидесяти трех лет жизни мне осталось всего лишь десять лет. Если я не воспользуюсь этим шансом, чтобы подняться выше, то, когда придет мой предел, меня всё равно ждет неизбежная смерть». «Вместо того чтобы покорно ждать конца, почему бы не сделать последнюю отчаянную ставку!» В этот краткий миг алчность окончательно победила голос разума, заставив Юй Шана изменить решение. Он сменил тон: — Я сам немедленно отправлюсь в Шофан, чтобы лично доложить обо всем правителю округа. Пристав У, ты возвращайся в город и затаись, ни в коем случае не выдавай себя. Я боюсь, что если Фан Сюнь почует неладное, он в безумии решит покончить со всеми нами, утянув за собой на тот свет весь город. — Подземные недра уезда полностью выпотрошены и теперь тонки, как бумага. Без поддержания силы запечатывающих рун эти туннели обрушатся в один миг. И тогда горы рухнут, земля осядет, и в уезде Лэншань не останется ни одной живой души. У Куан побледнел как полотно и поспешно закивал: — Старейшина Юй, когда вы планируете отправиться в путь? — Медлить нельзя, я выхожу прямо сейчас! — сурово произнес Юй Шан. Выбравшись из холодной и сырой шахты, Юй Шан без малейшего промедления со всей скоростью устремился по направлению к уезду Шофан. Под свист ветра в ушах его разум уже вовсю рисовал картины его блестящего будущего, где он разоблачает заговорщиков и получает высокий чин в столице! Он мчался со всей скоростью, и не прошло и часа, как он почти достиг границы уезда Лэншань. И в этот самый момент... Зрачки Юй Шана сузились от ужаса: прямо перед ним на дороге неподвижно стоял знакомый силуэт. — Старейшина Юй, куда это вы так спешите посреди ночи? — вкрадчиво спросил Фан Сюнь голосом, в котором не было ни капли тепла. Сердце Юй Шана бешено забилось, пропустив удар. Превозмогая страх, он выдавил вымученную улыбку: — Мой... мой дальний родственник внезапно тяжело заболел, я спешу проведать его. — Я никогда не слышал, чтобы у тебя были родственники или друзья в Шофане. Для чиновника уезда самовольный уход со службы — тяжкое преступление, — бесстрастно произнес Фан Сюнь. Глядя на это лицемерное, исполненное благородства лицо уездного судьи, Юй Шан окончательно сорвался и в ярости закричал: — Фан Сюнь! Зачем ты творишь это чудовищное безумие? Неужели ты думаешь, что сможешь закрыть небо одной ладонью? Неужели ты не боишься сокрушительного гнева имперского двора! Фан Сюнь слегка наклонил голову и сухо произнес: — О каких глупостях говорит старейшина Юй? Я не понимаю ни единого слова. Похоже, года берут свое, и ты окончательно лишился рассудка. Не успели слова сойти с его губ, как в ночном небе вспыхнул иероглиф «Заточение». Он мгновенно взорвался, превратившись в тысячи сияющих золотых цепей, которые, словно ядовитые змеи, намертво сковали тело Юй Шана. …… На следующий день внезапное исчезновение канцлера Юй Шана и главного пристава У Куана, как и следовало ожидать, вызвало немало пересудов в уездной управе. Однако Фан Сюнь быстро пресек любые слухи, объявив, что они оба отбыли для выполнения секретного поручения по личному приказу правителя округа. Вскоре внимание жителей города было полностью отвлечено новой, куда более страшной бедой. По улицам уезда Лэншань со скоростью лесного пожара поползли зловещие слухи. Небывалый зной, летнее наводнение и то, что в окрестностях уезда стало практически невозможно найти молодые ростки лэншаньской травы... ...всё указывало на то, что условия для зарождения травы безвозвратно изменились. Лэншаньская трава в этих краях оказалась на грани полного исчезновения! Эта новость повергла жителей в неописуемый ужас. В уезде Лэншань каторжане составляли более восемнадцати процентов населения. По суровым законам Великой Цянь они обязаны были из года в год сдавать по одному стеблю травы имперскому двору. Но как гласит пословица, даже искусная хозяйка не сможет сварить кашу без риса. Теперь, когда в диких краях не осталось всходов, какими бы усердными ни были рабочие, они физически не могли сотворить траву из воздуха. Пусть причиной тому и послужили аномальные изменения климата, закон оставался законом. Пока имперский двор не изменит правила, за несдачу подати каждого из них ждало суровое наказание вплоть до смертной казни. В одно мгновение уезд Лэншань погрузился в пучину паники и отчаяния. Те немногие стебли лэншаньской травы, что еще оставались на руках у перекупщиков на рынке, взлетели в цене в десятки раз, но даже при этом их раскупали в ту же секунду, стоило им появиться в продаже. И в этот самый критический момент те каторжане, что в свое время спускались в подземный рудник по приказу маркизы Чанлэ, внезапно вспомнили: в глубине заброшенной шахты под горой еще могли остаться молодые всходы! Эта весть, подобно спасительной соломинке для утопающего, мгновенно разнеслась по уезду. И сотни доведенных до отчаяния людей, ухватившись за этот последний шанс выжить, лавиной устремились к заброшенной шахте Лэншаня. ---------- Сжигая за собой мосты Но когда толпа прибежала к подножию горы, люди в изумлении обнаружили, что стражники уездной управы перекрыли вход в шахту, выстроившись плотной, непробиваемой стеной. Временно исполняющий обязанности уездного судьи Чэн Ишу стоял у самого входа и, обливаясь потом, изо всех сил пытался успокоить прибывающих людей. — Лэншаньская шахта является запретной имперской зоной, вход туда строго воспрещен для каждого! — Мне прекрасно известно, что аномальные холода и зной в последнее время сильно повлияли на рост лэншаньской травы. Но она определенно не исчезла полностью, как утверждают эти лживые слухи! Администрация уезда уже подготовила донесение имперскому двору, где подробно изложила всю ситуацию и попросила о снижении или полной отмене нормы сдачи травы для уезда на этот год... Благодаря этим мягким, но в то же время строгим уговорам и обещаниям Чэн Ишу, бушующая толпа, стоявшая на грани мятежа, всё же неохотно разошлась, полная сомнений. — Охраняйте это место со всей строгостью! Ни одна живая душа не должна проникнуть внутрь! — хмуро приказал Чэн Ишу, глядя на уходящих людей. На самом деле он уже лично спускался в подземный рудник, чтобы проверить обстановку, и обнаружил, что вся оставшаяся там лэншаньская трава действительно увяла и погибла. Но этот факт ни в коем случае нельзя было предавать огласке прямо сейчас. Если неблагодарная чернь узнает правду, в Лэншане вспыхнет бунт такой силы, что ему ни за что не удастся его подавить. «Не могу же я поднять Чернодоспешных всадников, чтобы перебить их всех? Если дело дойдет до этого, мне точно не сносить головы, да и чин воеводы я потеряю навеки!» В мыслях Чэн Ишу уже проклял Фан Сюня тысячи раз. К этому моменту он окончательно понял: Никакой это не великий взлет по службе! Этот старый лис попросту сделал его козлом отпущения! Но сойти с корабля посреди бури было невозможно. Раз уж он согласился на должность временного судьи и взял в руки этот раскаленный уголь, смыть с себя вину и выйти сухим из воды у него уже не получится. «Этот ублюдок Фан Сюнь тоже в последнее время куда-то испарился и не показывается на глаза». «Хорошо, что его семья всё еще находится в усадьбе. Иначе я бы решил, что он давно собрал пожитки и сбежал». Чэн Ишу изо всех сил массировал пальцами ноющие виски, судорожно соображая, как ему замять это надвигающееся бедствие. Однако он не мог даже представить, что ненавистный ему уездный судья Фан Сюнь сейчас находится прямо у него под ногами, в глубине подземного рудника. Связанные по рукам и ногам Юй Шан и У Куан, точно две бесформенные кучи грязи, бессильно лежали на сырой земле. Неизвестно было, живы они или мертвы. Сам же Фан Сюнь глубоко хмурился. Он тоже не ожидал, что весть об исчезновении лэншаньской травы разнесется по уезду в столь критический момент. Но поразмыслив над этим, он лишь холодно усмехнулся: — Воистину, когда приходит время, сами Небеса и Земля даруют силы. Ранее я беспокоился, что если горы рухнут и земля осядет без видимой причины, это вызовет подозрения у двора. Теперь же само Небо преподнесло мне безупречного козла отпущения. — Неблагодарные бунтовщики тайно ворвались в запретную имперскую шахту и принялись безрассудно копать землю в поисках лэншаньской травы, что привело к нарушению устойчивости горы и вызвало страшное обрушение. — Теперь мне остается лишь дождаться подходящего момента, чтобы запустить этот процесс. Фан Сюнь перевернул ладонь, и в ней вспыхнул золотой луч. Это был официальный документ с личной печатью ведомства цензоров Священной столицы — указ Обители Искупления. — Каждый высокопоставленный чиновник при повышении и переводе в Священную столицу обязан сначала прибыть в Обитель Искупления, чтобы пройти месячную проверку и обучение. — Пользуясь этим предлогом, я смогу абсолютно законно покинуть уезд раньше положенного срока. — А как только я окажусь в Священной столице, любые катаклизмы в Лэншане меня больше не коснутся. Фан Сюнь с вожделением гладил блестящий золотой свиток. Его лицо выражало глубокий экстаз, словно он ласкал кожу любимой женщины. — Но для полной безопасности на этой территории всё же нужно оставить несколько преданных мне пешек. Он спрятал указ и холодно посмотрел на двоих лежащих без сознания мужчин. — Я размышлял над тем, где бы мне найти подходящих кандидатов, а вы двое сами принесли себя мне в руки. — Что ж, не вините меня за жестокость! В то же мгновение расшитый узорами чиновничий халат Фан Сюня заколыхался и стал призрачным, а на его месте соткалось старинное строгое конфуцианское одеяние. — Путь мой пронизан единой нитью, — ледяным тоном произнес он, глядя сверху вниз на Юй Шана и У Куана. Едва слова слетели с его губ, как лежавшие без чувств мужчины конвульсивно задергались и поднялись на ноги. Но их глазницы были абсолютно пустыми — в них осталась лишь пугающая серая белизна, в которой не было и следа зрачков. Словно бездушные марионетки, они начали механически двигавать губами, в один голос выдавая монотонный, леденящий душу шепот: — Путь мой пронизан единой нитью. Вслед за этим на телах мужчин также соткались призрачные контуры длинных конфуцианских халатов. Серая белизна в их глазах бесследно растаяла, вернув им прежний, живой блеск. В сыром подземном туннеле три фигуры в конфуцианских одеяниях выстроились друг против друга и одновременно разразились тихим, зловещим хохотом. …… Тридцатье число двенадцатого месяца. Последний день пятьсот семьдесят второго года Нового календаря. — Снег пошел? — Ли Шунь поднял голову, глядя на медленно падающие хлопья снега. Под хмурым свинцовым небом метель разыгрывалась всё сильнее. Сквозь завывание холодного ветра с улицы доносились восторженные крики жителей города. В глазах простых людей Лэншаня этот густой снегопад знаменовал собой долгожданный приход настоящей зимы. Они искренне верили, что холод восстановит разрушенные условия, и лэншаньская трава вновь пойдет в рост. Однако Ли Шунь оставался безучастен к всеобщему ликованию. Тревога в его душе становилась всё более невыносимой. «Всё это очень странно. Раньше Фан Сюнь бережно относился к Лэншаньскому властелину в цветочной комнате и регулярно заходил полюбоваться на него». «Но за последнее время он ни разу не появился». «И что еще более подозрительно...» «Канцлер Юй Шан и главный пристав У Куан бесследно исчезли, словно испарились в воздухе». Какое-то смутное, великое предчувствие беды черной тучей нависло над разумом Ли Шуня. Но его нынешний уровень сил и статус были слишком малы. Даже понимая, что тучи сгущаются, он ничего не мог поделать, и ему оставалось лишь молча наблюдать за ходом событий. «У меня есть козырь в виде Трижды пробужденного тела, так что даже в случае смерти я смогу повернуть время вспять». «Но страшнее всего — умереть, так и не поняв, от чего именно ты погиб. Если я вернусь в прошлое без этих знаний, то велика вероятность снова наступить на те же грабли». Ли Шунь лихорадочно искал в голове способ спастись. Спустя долгое время он тяжело вздохнул: — У меня слишком мало карт на руках. Помимо пространства Фанцунь, Искусство деления духа и взращивания жизни — моя единственная сила, способная мне помочь. — Но как я могу использовать его, чтобы гарантировать себе безопасность? — В этом мире нет более безопасного места, чем пространство Фанцунь. — Но моя плоть физически не может войти туда. — А что если... мне сжечь за собой мосты и пойти на отчаянный шаг? Откинуть эту плотскую оболочку и спасти лишь свое ментальное сознание! — В самый миг катастрофы моё главное сознание скроется в пространстве Фанцунь. А крошечную долю разума я с помощью Искусства деления духа и взращивания жизни прикреплю к какому-нибудь живучему насекомому. — В таком случае, даже если моя человеческая плоть погибнет, я всё равно смогу наблюдать за происходящим снаружи глазами насекомого. — И мне не придется умирать вслепую, так ничего и не узнав. Приняв это решение, Ли Шунь немедленно приступил к делу. В качестве идеального носителя он выбрал своего старого знакомого — мошку. Он поймал одну и, чтобы максимально укрепить её живучесть, не пожалел сил и выпотрошил для неё несколько листьев Лэншаньского властелина. Вдобавок он непрерывно питал её своей Жизненной Ци. Не прошло и половины дня, как крошечная невзрачная мошка претерпела невероятное, полное изменение своей природы. ---------- Все приготовления завершены Ли Шунь пристально смотрел на крошечную мошку на своей ладони, и в его душе родилось странное чувство незримого единения. Повинуясь его воле, мошка взмыла в воздух, плавно взмахнув крыльями. Хоть её размеры не изменились, в её движениях появилось живое, почти разумное изящество. А скорость её полета мгновенно выросла почти в десять раз по сравнению с обычной. Но самое главное — после насыщения эссенцией листьев Лэншаньского властелина у неё, казалось, зародилась крошечная крупица хаотичного разума. Ли Шунь мог управлять ей без малейших усилий. Отправив мошку сделать пробный круг над уездом Лэншань, он удовлетворенно кивнул. «Теперь нужно придумать, как сделать так, чтобы её не обнаружили». Ли Шунь прекрасно помнил, как в прошлый раз Сюн Цзинь умудрился почувствовать его присутствие в мошке, даже когда та летела высоко в небесах. «Откат восприятия у мастеров Великой Цянь поразительно силен. Если я буду целенаправленно наблюдать за происходящим через неё, даже тончайшая нить моей воли внутри насекомого может выдать моё присутствие». «Единственный способ — полностью отсечь любые мысли о слежке и наблюдении, относясь к ней исключительно как к обычной, бездумной мошке, а не как к моим глазам и ушам». «И лишь когда всё утихнет, я верну свою долю души обратно в пространство Фанцунь и прочитаю все её воспоминания об этом дне». «Одной штуки... мало для надежности», — Ли Шунь спрятал преображенную мошку в пространство Фанцунь, чтобы временно сберечь её. После этого он принялся один за другим создавать новых призрачных вестников. К слову сказать, та застоявшаяся вода, которую он ранее убрал в пространство Фанцунь во время наводнения, уже была им полностью ликвидирована. Выливая её по несколько капель каждый день на протяжении полугода, он не привлек ничьего внимания. Метель за стенами его дома продолжала неистово выть, и снегопаду не было видно конца. Время шло, переворачивая еще одну страницу истории. Первый день первого месяца пятьсот семьдесят третьего года Нового календаря. — Что? Фан Сюнь только что в полном одиночестве покинул город? Едва закончивший утреннее умывание Чэн Ишу выслушал доклад своего тайного соглядатая, и в его груди мгновенно родилось дурное предчувствие. — А его семья? Они всё еще в усадьбе? — Мои люди следят за ними не смыкая глаз. Они по-прежнему в жилых покоях заднего двора. Услышав это, Чэн Ишу немного успокоился, и натянутые струны его нервов слегка расслабились. Но по какой-то причине это гнетущее беспокойство, точно невидимая игла под кожей, никак не хотело уходить. — Нет, я должен лично отправиться туда и всё проверить! Не в силах больше сидеть на месте, Чэн Ишу набросил плащ и поспешил к воротам уездной управы, направляясь в жилые покои заднего двора. — Фан Сюнь уехал в Обитель Искупления при ведомстве цензоров Священной столицы для прохождения обучения? И приказал вам выехать вслед за ним только после пятнадцатого числа первого месяца? После тщательного расспроса Чэн Ишу наконец выведал у перепуганных слуг всю предысторию. Всё это звучало вполне логично, к тому же его единственный сын-младенец действительно оставался в колыбели в своей комнате. Но... Чэн Ишу по-прежнему ощущал какую-то неуловимую, тонкую фальшь во всем происходящем. Его веки мелко дрожали, предвещая скорую беду. В этот самый миг из глубины комнат донесся истошный, леденящий душу женский крик: — Сюнь-лан... Сюнь-лан... — Кто это? — Чэн Ишу резко нахмурился. Слуги испуганно переглянулись и замерли, боясь проронить хоть слово. Проигнорировав их молчание, Чэн Ишу поспешил в сторону крика. Подойдя к дверям покоев, он обнаружил, что они заперты наглухо, а сверху наложено несколько мощных запечатывающих заклинаний. Глаза воеводы опасно блеснули, и он, резко высвободив свою внутреннюю силу, силой сокрушил печати. С громким треском двери распахнулись, и навстречу ему бросилась иссохшая, дикая фигура. Она яростно и восторженно закричала: — Сюнь-лан! Но разглядев, что перед ней стоит вовсе не Фан Сюнь, женщина резко застыла на месте, словно пораженная громом. — Кто ты... — Чэн Ишу пристально всмотрелся в эту растрепанную, похожую на призрака женщину, и лишь спустя полминуты ошеломленно выдохнул: — Юйнян?! Некогда прекрасная и сочная Юйнян теперь превратилась в истощенную, лишившуюся рассудка тень самой себя. — Где мой Сюнь-лан? Где мой муж? — безумно шептала она одну и ту же фразу. Чэн Ишу холодно усмехнулся: — Фан Сюнь уже один уехал в столицу за высокими чинами и почестями, он и не думал брать с собой такую обузу, как ты. Хрупкое тело Юйнян резко застыло, а в глубине её глаз вспыхнул дикий, безумный огонь: — Нет! Я должна найти его! С этими словами она безумной тенью рванулась к выходу. Глаза Чэн Ишу блеснули, и он тихо произнес: — Что ж, я помогу тебе догнать его. Подхватив безумную женщину, Чэн Ишу стремительной тенью покинул городские стены. Они мчались по заснеженному имперскому тракту в сторону Священной столицы. Преодолев несколько десятков ли, Юйнян внезапно указала пальцем в сторону диких лесов: — Нет! Он пошел туда! Чэн Ишу приподнял бровь: — Ты способна чувствовать след Фан Сюня? В глазах Юйнян бушевало безумие: — Он — мой мужчина! Даже если он скроется на самом краю света, я всё равно найду его! Чэн Ишу пришел в восторге: — Отлично, тогда ты указывай дорогу. Сегодня мы обязательно догоним нашего господина судью. С этими словами он достал из-за пазухи черную печать, похожую на тигриный талисман, и с силой прижал её к их плечам. Воздух вокруг содрогнулся от глухого, вибрирующего тигриного рыка, и их скорость бега мгновенно выросла в несколько раз. Благодаря безумной трате сил Чэн Ишу, вскоре сквозь пелену ветра и снега впереди показался одинокий силуэт человека, идущего по заснеженной дороге. Юйнян от избытка чувств дико закричала. Силуэт впереди мгновенно замер. Он развернулся, и его лицо было бледным и мрачным. — Что привело сюда нашего воеводу Чэна? — ледяным тоном спросил Фан Сюнь. Чэн Ишу почтительно сложил руки, но на его губах играла издевательская усмешка: — До ушей вашего слуга дошли вести, что Ваше Превосходительство изволили уехать без предупреждения. Наша госпожа так сильно тосковала по супругу, что устроила в управе настоящий погром. Мои люди не могли совладать с ней, и мне пришлось лично доставить её к вам. — И еще... — Я чувствую, что мои силы слишком малы, и я не способен нести бремя временного судьи уезда Лэншань. Прошу Ваше Превосходительство забрать свой приказ обратно. Фан Сюнь долго хранил молчание. А затем холодно усмехнулся: — Ты полагаешь, что смена имперских должностей Великой Цянь — это детская игра? Захотел — принял пост, захотел — отказался? Ты сам лично согласился на это предложение, собственноручно подписал официальные документы и отправил их на утверждение в архивы. Видя спокойствие Фан Сюня, Чэн Ишу лишь укрепился в своей правоте и твердо произнес: — Даже если имперский двор решит покарать меня, я приму это наказание! Но я не стану занимать этот пост. Уезд не может оставаться без законного правителя ни на день. Прошу вас вернуться в город и дождаться прибытия нового судьи! — А если я откажусь? — в глазах Фан Сюня вспыхнула яростная жажда убийства. Чэн Ишу сложил руки: — Тогда не обессудьте: я немедленно отправлю донесение и сообщу обо всём, что произошло в Лэншане, имперскому донесению! Пусть столица решает нашу судьбу! Фан Сюнь вдруг тихо рассмеялся, и лед на его лице мгновенно растаял. Он со вздохом покачал головой: — Мы прослужили вместе несколько десятков лет, к чему нам ссориться и враждовать. Так и быть, я вернусь с тобой... Не успел он договорить, как золотой истинный знак без всякого предупреждения с грохотом взорвался прямо над головой Чэн Ишу! Он мгновенно превратился в сотни острых стрел, которые ослепительным ливнем обрушились вниз. Чэн Ишу никак не ожидал, что уездный судья решится на подлое убийство, и под этим градом стрел получил тяжелейшие ранения. — Фан Сюнь! — неистово взревел он в ярости. …… Вскоре после того, как Фан Сюнь и Чэн Ишу покинули город. Большая группа людей тайно и скрытно покинула городские стены, направляясь прямо к заброшенной подземной шахте под горой. ---------- В одно мгновение Лэншань стерт с лица земли Возглавлял их никто иной, как надзиратель каторжан уезда Лэншань Сунь У. — Надзиратель Сунь, а у нас точно не возникнет проблем, если мы так поступим? — Да-да, уездный судья ведь не раз строго-настрого наказывал нам, что шахта является запретной имперской зоной. Выслушав робкие возражения стоявших подле него людей, Сунь У недовольно прикрикнул на них: — Какая, к черту, запретная зона! Сколько раз за эти годы мы, жители Лэншаня, тайно пробирались сюда, чтобы собрать остатки руды? И кого из нас хоть раз за это наказали? — Сегодня первый день Нового года. Стражники, дежурившие у входа в шахту, разъехались по домам праздновать. Другого такого уникального шанса у нас не будет. Один из каторжан нерешительно спросил: — А под землей действительно еще остались молодые всходы лэншаньской травы? — Кто знает? Будем ухватываться за любую соломинку. Погода в последнее время резко похолодала, так что мы должны найти хоть немного. А если и сейчас ничего не найдем... — Сунь У тяжело вздохнул. — Боюсь, в следующем году нам будет нечем отчитываться перед имперским двором. Едва слова слетели с его губ, как в толпе поднялся панический ропот. — Неужели всё действительно так плохо? — Точно. Да и разве уездный судья не обещал нам, что направит донесение двору с просьбой уменьшить норму? Сунь У лишь холодно усмехнулся, поленившись в очередной раз разоблачать эту шитую белыми нитками ложь властей. Он первым решительно шагнул под темные своды заброшенной шахты. Остальные рабочие, стиснув зубы, послушно потянулись следом, точно мотыльки на огонь. Некоторые из наиболее сообразительных каторжан быстро сориентировались и поспешили вернуться в город, чтобы позвать своих друзей и знакомых. Постепенно толпа нелегальных копателей разрасталась, напоминая катящийся с горы снежный ком. Странная, предвещающая скорую беду грозовая туча беззвучно нависла над куполом уезда Лэншань. Оставшиеся в городе стражники уездной управы тоже чувствовали, что на улицах зреют опасные волнения, но, поскольку три главных человека уезда — судья, канцлер и воевода — таинственно исчезли, они не знали, что им делать, и лишь безмолвно наблюдали за ходом событий. Ли Шунь, разумеется, тоже почувствовал неладное. Лицо его стало серьезным, и он немедленно уселся на постель, скрестив ноги. Мысленным усилием он одновременно выпустил наружу все сорок семь подготовленных мошек. В то же мгновение в его разум хлынули десятки разрозненных, стремительно меняющихся визуальных образов. Этот мощный ментальный удар едва не лишил его чувств, заставив душу содрогнуться от боли. Он среагировал вовремя и мгновенно спрятал свое главное сознание в глубине пространства Фанцунь. Оставленное в реальном мире тело в тот же миг превратилось в пустую, лишенную признаков жизни оболочку. А мошки, несущие в себе лишь крошечные крупицы его воли, лишившись контроля хозяина, послушно взмыли в воздух на уровне простых животных инстинктов. Подобно пылинкам, они бесшумно разлетелись по самым разным уголкам затопленного уезда Лэншань. …… За пределами городских стен. Ожесточенное сражение между Фан Сюнем и Чэн Ишу подходило к своему финалу. Воевода Чэн Ишу изначально уступал сопернику в силе, к тому же Фан Сюнь нанес коварный упреждающий удар. Сейчас он был уже при смерти, едва дыша. Но и сам Фан Сюнь получил тяжелейшие ранения. — Какая... морока, — тяжело дыша, прошипел сквозь зубы уездный судья. Окончательно лишив жизни Чэн Ишу, он с помощью заклинания предал его тело огню. Когда от поверженного врага осталась лишь горстка пепла, Фан Сюнь бессильно опустился на заснеженную землю, жадно глотая холодный воздух. Он изо всех сил направлял внутреннюю Ци на восстановление поврежденных каналов и одновременно холодным, ненавидящим взором смотрел на медленно приближающуюся к нему женщину. Она брела по сугробам, точно восставший из могилы призрак. — Сюнь-лан, неужели ты действительно решил бросить Юйнян? — безумным, полным скорби голосом тихо лепетала она. В глазах Фан Сюня промелькнуло глубокое отвращение, но он волевым усилием выдавил из себя мягкий, заботливый вздох: — Юйнян, не говори глупостей. Разве я не просил тебя спокойно встретить Новый год в Лэншане вместе с Хуаньэром, пообещав, что уже в феврале заберу вас обоих в Священную столицу наслаждаться богатством и почестями? — Как бы я мог бросить вас? Хрупкая фигура женщины застыла на месте. Она медленно подняла голову, вглядываясь в это лицемерное лицо мужчины, с которым прожила половину своей жизни. Её губы растянулись в жуткой, безумной улыбке, которая выглядела страшнее любого плача. — Фан Сюнь, я прислуживала тебе большую часть жизни. Какие из твоих слов идут от самого сердца, а какие являются смертельным ядом... Неужели ты думаешь, что я не способна отличить ложь от правды? — Ты относишься ко мне как к ненужному хламу, и я смирилась с этим. Но Хуаньэр... Её изможденное лицо внезапно исказилось, став похожим на морду свирепого демона из ада. — В жилах Хуаньэра течет твоя кровь! Тварь, у тебя поднялась рука обречь на смерть собственное дитя?! Лицо Фан Сюня изменилось: — Юйнян, выслушай меня... Однако женщина окончательно лишилась рассудка и больше не желала слушать его оправданий. Она сорвалась с места, развив нечеловеческую скорость, и мертвой хваткой вцепилась в Фан Сюня. В то же мгновение её хрупкое, истощенное тело на глазах начало раздуваться, точно наполняемый воздухом кожаный мешок. — Обращение Инь-Ян... Ты сошла с ума, тварь?! — в ужасе закричал Фан Сюнь. Он попытался высвободить силу и отпрянуть назад, но костлявые пальцы Юйнян, подобные железным тискам, намертво вонзились в его плоть. Они сжимались всё крепче, и как бы он ни рвался, вырваться из её объятий у него не получалось. — Раз при жизни нам не суждено было быть вместе, давай соединимся после смерти... Её тело трескалось по швам от бушующей внутри колоссальной энергии. Кровь хлестала во все стороны, а вырывающиеся из её горла слова звучали как проклятие из самых глубин преисподней. В следующую секунду раздался оглушительный взрыв, разорвавший завывание вьюги, и раздувшееся до предела тело женщины с грохотом разлетелось на куски. Пребывавший при смерти и тяжело раненный Фан Сюнь не смог сдержать сокрушительную силу взрыва, произошедшего вплотную к нему. Ему удалось лишь в последний миг защитить сердце, после чего взрывная волна швырнула его изувеченное тело далеко в сторону, оставив ледеть на окровавленном снегу. Вся нижняя половина его тела была превращена в кровавое месиво. Жить ему оставалось считанные минуты. И на пороге неминуемой смерти та невидимая пелена, что долгое время туманила его разум, лишая бдительности, бесследно растаяла. В очистившемся разуме Фан Сюня, точно кадры киноленты, лихорадочно проносились воспоминания о том, как за последний год он шаг за шагом сам добровольно спускался на дно этой бездонной пропасти. Из его тускнеющих глаз на снег покатились две дорожки горьких слез раскаяния. Но куда сильнее в его душе полыхала дикая ненависть и досада от осознания того, как коварно его обвели вокруг пальца и использовали. К его глубокому сожалению, его горло было полностью разорвано взрывом, и он не мог издать даже предсмертного хрипа. Ему оставалось лишь мертвым взглядом широко раскрытых глаз уставиться в серое зимнее небо. А метель тем временем кружилась всё яростнее и безумнее. Не прошло и нескольких минут, как белая пелена полностью укрыла его изуродованное тело и отрубленную голову. …… В то же самое время в глубине подземной шахты Лэншаня. — Надзиратель Сунь, здесь действительно полно молодых всходов лэншаньской травы! — Быстрее! Шевелите руками, копайте сколько сможете... — Сунь У с сияющим лицом гордо руководил процессом добычи. И вдруг прочная земля под их ногами содрогнулась без всякого предупреждения. Поначалу с потолка туннеля с тихим шорохом посыпались мелкие камешки и пыль. Но в следующую секунду вибрация выросла в сотни раз, превратившись в сокрушительный подземный гул. Словно под землей проснулся яростный дракон, горы рушились, земля уходила из-под ног! — Быс... Слово «быстрее» застряло у него в горле. Своды туннеля с грохотом обрушились вниз, в одно мгновение похоронив под собой и превратив в кровавое месиво сотни ни в чем не повинных людей. Но катаклизм не ограничился лишь подземельем. Со смертью Фан Сюня и рассеиванием его души те жалкие запечатывающие заклинания, что он наложил на тысячи туннелей под городом, мгновенно утратили свою силу и лопнули. Массивы гор покачнулись, и лавина камней и земли устремилась вниз, погребая под собой город. А сама земля уезда, давно изрытая вдоль и поперек и превращенная в пустой кокон, с оглушительным скрежетом начала стремительно проваливаться под землю, точно уходя в зыбучие пески. Под воздействием этого страшного бедствия рушащихся гор и оседающей земли весь уезд Лэншань в мгновение ока превратился в руины! ---------- Бедствие погубленной алчностью печати Бушевал яростный ветер, тучи чернели, подобно туши, а метель становилась всё гуще. Не прошло и половины дня, как белая пелена полностью укрыла под собой всё это ужасающее зрелище. Всё вокруг замерло, превратившись в безбрежное снежное море. Лишь ближе к вечеру снегопад наконец прекратился. Лучи заходящего солнца ложились на бескрайние сугробы. Вокруг стояла гробовая тишина. И вдруг в этом безмолвии негромко раздался чей-то вздох: — Алчность туманит разум и забирает жизни. Прямо на том месте, где еще недавно стоял полностью разрушенный уездный город Лэншань, пространство вдруг пошло сильной волнообразной рябью, и из пустоты резко соткалось здание. Это был Книжный дом Цзися! В полумраке безмолвной лавки не было видно её хозяина, Чжоу Сюньчжэня. Лишь в самом центре помещения непрерывно дрожало и прыгало крошечное пламя. Книги на полках вдоль стен под воздействием невидимой силы одна за другой срывались с мест и устремлялись в самый центр костра, бесследно сгорая в огне. В отблесках этого пламени, точно в калейдоскопе, лихорадочно проносились бесчисленные картины прошлого. И при этом отовсюду неторопливо разносился напевный голос Чжоу Сюньчжэня: «Небесные часы вращаются, шесть фаз угасания торопят возврат долгов». Картины в огне сменяли друг друга, являя давнее прошлое, когда Чжоу Сюньчжэнь впервые прибыл в уезд Лэншань и открыл свою лавку. Он добровольно ограничил себя стенами своего убежища и на протяжении долгих лет не сделал за его порог ни единого шага. По мере того как костер разгорался, облик Чжоу Сюньчжэня в воспоминаниях стремительно старел, увядая на глазах. Однако его напевный голос не прерывался ни на секунду, продолжая звучать плавно и ровно: «Наживка брошена в Лэншане, пробуждая мирскую алчность». Отблески пламени в воздухе резко изменились. Вот Фан Сюнь мертвой хваткой вцепился в Лэншаньский сосуд, а затем посмотрел на коленопрекононенных, словно ничтожные муравьи, каторжан. В его глазах впервые зажегся холодный и яростный блеск погубившей его алчности. Вот Сюн Цзинь выслушивает доклад подчиненных о появлении Лэншаньского сосуда и устремляет безумный взгляд на своего племянника Цзян Чжунгуана. Вот беглая Юйнян, которая почти успела покинуть пределы уезда, слышит слова прохожих о скором триумфе Фан Сюня, и её разум без остатка поглощает безумная зависть и ненависть. Чэн Ишу, Юй Шан, Сунь У... И даже простые стражники и каторжане уезда Лэншань. Все их призрачные образы один за другим втягивались в этот пляшущий в центре костер. И словно получив богатую пищу, пламя бесшумно взмыло вверх на несколько футов, превративсь в бушующий огненный вихрь. Голос Чжоу Сюньчжэня зазвучал подобно величественному храмовому колоколу, эхом раскатываясь под сводами закрытой лавки: «Алчность губит печать власти, порождая мириады бедствий.Толпа в погоне за чинами иссушает океан жизни». В самом сердце бушующего пламени лихорадочно прокручивались все те бедствия, что постигли уезд Лэншань за этот долгий год из-за одного-единственного слова «алчность». Опустошительный набег Сюн Цзиня и кровавая резня, устроенная мятежниками. Ревущие потоки наводнения, унесшие жизни половины города. И, наконец, финальный катаклизм рушащихся гор и оседающей земли, стерший уезд с лица земли. …… Получив небывалое количество топлива, пожар внутри лавки разгорелся с такой силой, что всё помещение озарилось ослепительным светом, став светлым как днем. Голос Чжоу Сюньчжэня утратил прежнюю старческую хрипоту, зазвучав звонко, чисто и полнокровно: «Город стал плавильным тиглем, а людские желания — знаменем.Похищая судьбу и волю, проходя сквозь зимнюю стужу на чужих костях». Все до единой книги в лавке превратились в яркие потоки света и влились в полыхающий костер. В последних, бешено сменяющих друг друга картинах угасающего пламени смутно угадывались лица людей, некогда живших в уезде Лэншань. Бум! Весь Книжный дом Цзися в одно мгновение был полностью поглощен огнем. Однако в следующую секунду бушующее пламя внезапно замерло, словно само время было остановлено неведомой силой. Из этого застывшего огненного моря неторопливым шагом вышла фигура человека. Это был Чжоу Сюньчжэнь! Он был сгорблен. Подняв голову к небу, он начал медленно подниматься вверх по невидимым ступеням, ступая прямо по воздуху. — Мириады муравьев сокрушили заставы вместо меня! С каждым его шагом вверх по этой невидимой лестнице седина в его волосах исчезала, уступая место вороной черни; сгорбленный позвоночник распрямлялся с громким хрустом суставов, становясь прямым и грозным, точно клинок. А покрытая глубокими морщинами увядшая кожа на глазах разглаживалась, чудесным образом возвращая ему юность. — Когда пепел бедствий рассеялся, долголетие взошло на алтарь! Когда Чжоу Сюньчжэнь завершил свой напев и сделал последний шаг по этой небесной лестнице, он спокойно обратился к безмолвному величию мира: — Сегодня я, Чжоу Сюньчжэнь, сокрушаю царство Небесных Знамений и вступаю в царство Сотворения... — ...и заимствую у Небес еще одну полноценную жизнь! Небо и Земля словно на миг погрузились в абсолютный покой. А затем невероятно мощная, величественная и таинственная аура пролилась с небес, войдя в тело Чжоу Сюньчжэня. Завершивший свое перерождение Чжоу Сюньчжэнь превратился в прекрасного шестнадцатилетнего юношу. Жизненная сила в его теле бурлила и пенилась, подобно приливу! На лице омолодившегося мастера не отразилось ни радости, ни грусти. Он прикрыл глаза, молча вслушиваясь в биение своего юного сердца и полностью растворившись в этом ощущении, словно во всем мире не осталось никого, кроме него одного. В этот самый момент у самого края горизонта беззвучно показались две летящие фигуры, которые плавно опустились на снег неподалеку от него. Оба пришедших были облачены в расшитые узорами чиновничьи халаты. Едва коснувшись земли, они почтительно и глубоко склонились перед Чжоу Сюньчжэнем: — Поздравляем старшего с успешным преодолением испытания «Взыскания жизни Небесами» и переходом на новую ступень культивации. Чжоу Сюньчжэнь коротко и бесстрастно скользнул по ним взглядом и спустя долгое время спокойно обронил: — Если в будущем вы столкнетесь с непреодолимыми трудностями, можете разыскать меня в Академии Цзися. С этими словами он взмахнул рукой, и золотой лист бумаги плавно опустился перед чиновниками, зависнув в воздухе. — Премного благодарны старшему за щедрый дар! Когда чиновники с величайшим почтением приняли этот знак и подняли головы, бескрайняя заснеженная равнина была уже пуста — Чжоу Сюньчжэнь бесследно исчез. — Мастер царства Сотворения... — спустя долгое время облегченно выдохнул тот чиновник, что был моложе. — Но как жаль: уезд Лэншань стерт с лица земли, и мне, новому уездному судье, теперь попросту негде вступать в должность, — покачал головой юноша, хотя в его тоне не было ни капли сожаления. Стоявший рядом высокопоставленный пожилой чиновник безучастно погладил бороду: — Не разрушив старого, не построишь нового. После столь сокрушительного бедствия здесь всё чисто, что как раз облегчит тебе претворение твоих замыслов в жизнь. — То, что вашему слуге выпала такая уникальная возможность, — целиком и полностью заслуга Вашего Превосходительства, бережно взрастившего меня! — поспешно сложил руки юноша. Этими двумя чиновниками были правитель округа Лэншань Инь Фэншо и тот самый новый уездный судья Шэнь Чунгуань, который должен был сменить Фан Сюня! Игнорируя лесть Шэнь Чунгуаня, Инь Фэншо посмотрел на мертвые руины Лэншаня и негромко рассмеялся: — Ты должен был взлететь к вершинам власти, но вместо этого погиб в этой страшной катастрофе. Фан Сюнь, у тебя действительно никогда не было судьбы, предназначенной для величия и славы! Так было пятьдесят лет назад, так случилось и сегодня! Шэнь Чунгуань поспешно опустил голову, старательно делая вид, что полностью поглощен созерцанием собственных сапог и не слышит слов начальника. Он давно знал, что Инь Фэншо и Фан Сюнь всегда враждовали между собой, поэтому они умышленно затягивали время и не вмешивались, позволяя Фан Сюню глубже увязать в расставленной ловушке. Однако он всё же был молод и, поколебавшись немного, не удержался от вопроса: — Ваше Превосходительство, но ведь уезд Лэншань находился под вашим началом. Если Священная столица начнет расследование этой катастрофы?.. Инь Фэншо небрежно отмахнулся: — Главный виновник катаклизма, Фан Сюнь, уже мертв. Что же касается меня, то максимум, что мне грозит — это выговор за халатность да лишение годового жалованья на три года. — Зато взамен я заимел личную благодарность от мастера царства Сотворения. Ха-ха... Шэнь Чунгуань понимающе закивал и больше не посмел проронить ни слова. Две вспышки света взмыли в воздух, и чиновники мгновенно скрылись из виду. Разрушенный уезд Лэншань снова погрузился в мертвую тишину. С наступлением ночи наступил полный покой. Ни помолодевший Чжоу Сюньчжэнь, ни коварный Инь Фэншо так и не обратили внимания на то, что над сугробами и остатками стен разрушенного города непрерывно кружила стая крошечных мошек. ---------- Три вопрошания в поисках верного шанса Физическое тело Ли Шуня уже было погребено под сокрушительной лавиной обрушившихся гор и оседающей земли. Однако его сознание продолжало жить. Главная его воля скрылась в глубине пространства Фанцунь, а крошечная доля разума затаилась в телах выращенных им мошек. Изначально мошек было ровно сорок семь, но во время катаклизма в Лэншане из-за различных причин больше половины из них погибло. Сейчас их осталось всего двадцать одна. Они собрались вместе в укромном темном месте, и сознание Ли Шуня принялось постепенно пробуждаться, считывая всё, что эти мошки успели увидеть и услышать за прошедший день. Откинув страшные кадры гибели жителей уезда Лэншань во время катастрофы, он сфокусировался на сцене, где Чжоу Сюньчжэнь буквально шагал по воздуху, поднимаясь к небесам. «Сокрушить царство Небесных Знамений и вступить в царство Сотворения, чтобы занять у Небес еще одну жизнь?» Душа Ли Шуня содрогнулась от глубокого потрясения: «Неужели всё происходящее в уезде — лишь грандиозная шахматная партия, разыгранная Чжоу Сюньчжэнем ради того, чтобы снова занять долголетие у Небес?» Вспомнив, как дряхло и убого выглядел хозяин лавки во время их последней встречи, Ли Шунь ощутил леденящий душу холод. В его памяти лихорадочно проносился каждый миг их прежнего общения. В самом начале, когда он только покупал страницы «Императорских хроник», Чжоу Сюньчжэнь казался совершенно обычным. Он выглядел как самый простой и заурядный владелец книжной лавки. Странности начались лишь позже, когда Чжоу Сюньчжэнь стал стремительно увядать. Ли Шунь отчетливо вспомнил слова, сказанные ему когда-то хозяином лавки: «Пока я здесь, перед моими глазами лишь этот крошечный уголок чистого и спокойного мира. Всё, что меня заботит — это покупка и продажа нескольких старых свитков да скромная выгода. Пусть жизнь здесь скучна и однообразна, зато моя душа свободна. Но стоит переступить порог лавки, и ты окажешься в бурлящем людском океане. Алчность туманит разум и забирает жизни». «Алчность туманит разум и забирает жизни...» Вспомнив всё, что происходило в уезде Лэншань за последние годы, Ли Шунь содрогнулся от ужаса. Он внезапно осознал, что Фэн Гуань так легко поддавался на его уговоры и манипуляции вовсе не из-за своего характера или выдающегося красноречия самого Ли Шуня. Истинной причиной, скорее всего, было то невидимое и зловещее влияние, которое оказывала на умы людей расставленная Чжоу Сюньчжэнем сеть. И даже... «Я переселился в этот мир двадцать шесть лет назад. Обладая великим сокровищем, я тем не менее оказался заперт на самом дне жестокой имперской системы Великой Цянь, и по мере старения моя воля и амбиции угасали. Я уже готов был смириться со своей участью и покорно умереть в безвестности». «Но за последние годы в моей душе внезапно с новой силой вспыхнули амбиции, жажда власти и нежелание мириться со своей судьбой». «Неужели этот всплеск в моих мыслях также был вызван незримым влиянием ловушки Чжоу Сюньчжэня?» Ли Шунь почувствовал, как по его телу пробежал ледяной холод, заставив его серьезно задуматься над собственным поведением. «Скорее всего, так оно и есть». Эта мысль пугала его еще сильнее: «Великие мастера расставляют свои ловушки, и все смертные внутри них кажутся лишь послушными муравьями. Малейшая ошибка — и твоя душа рассеется навсегда». «Даже под защитой пространства Фанцунь я иду по краю бездны». И Ли Шунь ощутил глубокий запоздалый страх: «К счастью, когда я посчитал Чжоу Сюньчжэня мертвым, я больше ни разу не заходил в его лавку после того, как занял долголетие у Небес. Иначе то, что мне удалось выторговать целых двести лет жизни, неизбежно вскрылось бы перед его взором...» Крылышки мошек мелко дрожали, отражая смятение, бушующее в его душе. Тем временем ночь сгущалась, и этот день подходил к концу. «Моя человеческая плоть уничтожена, сейчас жива лишь малая часть моего ментального сознания, так что мне в любом случае придется запустить способность Трижды пробужденного тела». «Но как мне поступить после того, как время вернется назад?» «Собрать вещи и поспешно сбежать, или же...» «У меня всё еще осталась последняя, третья попытка. Хорошая новость заключается в том, что каким бы могущественным ни был Чжоу Сюньчжэнь, он не способен почувствовать или заблокировать обратный ход времени от моей способности. Прошлые визиты в Книжный дом Цзися доказали это». Мысли Ли Шуня постепенно успокоились. Метель утихла, и вокруг воцарилась гробовая тишина. Он сосредоточился, обдумывая свой план на «завтрашний» день. «Слепой побег ни к чему не приведет. Кто знает, в какую еще ловушку очередного великого мастера я могу угодить за пределами Лэншаня?» «Лэншань невероятно опасен, но здесь ловушка уже захлопнулась и разрушилась, что как раз дает мне, ничтожному муравью, редкую возможность разглядеть всё без прикрас». «Ловить рыбу в мутной воде...» Ли Шунь принял окончательное решение. «Трижды в день я вглядываюсь в себя!» Под величественный вибрирующий напев время послушно потекло вспять. Первый день первого месяца пятьсот семьдесят третьего года Нового календаря. Второе вопрошание. Под покровом глубокой ночи все сорок семь подготовленных мошек разлетелись по самым разным частям города. Едва рассвело, как Ли Шунь заметил, что уездный судья Фан Сюнь в полном одиночестве поспешно покинул городские ворота. Спустя некоторое время воевода Чэн Ишу вместе с Юйнян устремились в погоню за ним. «Они трое неизбежно погибнут в этой катастрофе». Мысленным усилием он направил половину своих мошек следовать за ними на безопасном расстоянии. После этого он призвал свою марионетку «Ли Шунь» и стал терпеливо ждать. Когда толпа каторжан во главе с надзирателями потянулась к заброшенной шахте под горой, он затерялся среди рабочих и вышел за ворота. Сменив направление, он поспешил в ту сторону, куда ушли Фан Сюнь и остальные. Поначалу путь лежал по имперскому тракту Великой Цянь, поэтому его марионетка двигалась очень быстро. «К тому же на этой дороге меня никто не пытается остановить». «Получается, ловушка Чжоу Сюньчжэня не имеет под собой никакого физического барьера. Если человек захочет уйти, он может сделать это в любой момент». Ли Шунь вспомнил маркизу Чанлэ, которая когда-то гостила в уезде. В его душе проступило понимание: «Возможно, она тогда не стала убивать свидетелей своего спуска в шахту именно потому, что почувствовала силу этой ловушки. Находясь внутри сети Чжоу Сюньчжэня, все мы и так были обречены на скорую смерть, поэтому ей незачем было пачкать руки». Ближе к полудню следовавшие за чиновниками мошки внезапно потеряли из виду Чэн Ишу и Юйнян. «Они сошли с имперского тракта, и их скорость бега мгновенно выросла в несколько раз». «Но общее направление движения мне известно». Ли Шунь рассредоточил более двадцати мошек, приказав им прочесывать местность. Поскольку их количество было слишком малым, область поиска оказалась ограниченной. Как бы он ни старался, обнаружить следы беглецов не удавалось. Когда Ли Шунь уже начал сокрушаться о неудаче, разнесшийся издалека грохот взрывов указал ему верное направление. Мошки замахали крылышками, устремляясь к источнику шума. С безопасного расстояния он отчетливо увидел, как Фан Сюнь и Чэн Ишу бьются между собой не на жизнь, а на смерть. «Значит, вчера они действительно погибли в этой схватке. Но как именно умерла Юйнян?» Мошки не приближались ближе, лишь безучастно наблюдая за происходящим со стороны. По силе Чэн Ишу изначально даже превосходил соперника, но Фан Сюнь нанес подлый удар первым, к тому же обладал преимуществом имперской печати власти. В итоге Фан Сюнь одержал победу, полностью испепелив тело поверженного врага. После этого уездный судья столкнулся лицом к лицу с подошедшей Юйнян. — Юйнян, выслушай меня... Наблюдая за тем, как безумная женщина раздулась и взорвалась вплотную к Фан Сюню, мертвой хваткой удерживая его в своих объятиях, Ли Шунь невольно содрогнулся. «Ослепленные алчностью люди действительно лишаются разума». Глядя на лежащего в луже крови, лишившегося половины тела умирающего Фан Сюня, более двадцати мошек начали медленно снижаться к нему. Находясь на пороге смерти, Фан Сюнь с трудом различал очертания парящих перед ним насекомых. «Не думал я, что после смерти моя плоть пойдет на корм безмозглым мошкам», — его душа была полна глубокой скорби, ненависти и бессилия. Его дыхание становилось всё тише, и жизнь медленно покидала тело. И в этот миг одна из мошек юркнула прямо в его приоткрытый рот. «Даже ничтожные букашки смеют глумиться надо мной!» — с горечью подумал угасающий уездный судья. Однако стоило насекомому оказаться внутри, как Фан Сюнь почувствовал, что по его телу разлилась приятная прохлада, мгновенно вернув его угасающему разуму ясность. ---------- Разгадка тайны долголетия — А? — Эта мошка? Душа Фан Сюня была полна глубокого недоумения. Потому что эта прохладная энергия в его теле на удивление напоминала ауру лэншаньской травы. «Неужели...» В его гаснущем сознании внезапно снова вспыхнула слабая надежда на спасение. Но к его глубокому сожалению, ранения были слишком тяжелыми. Жизненная сила одной-единственной мошки была ничтожно мала — капля в море. Прошло всего несколько секунд, и разум Фан Сюня снова начал погружаться во тьму. Однако... Именно в этот миг вторая мошка скользнула в его приоткрытый рот, заставив его угасающий дух содрогнуться от новой волны прохладной энергии. Фан Сюнь смутно почувствовал неладное, и в его груди поднялась яростная обида. Из его разорванного горла вырвалось невнятное, хриплое бормотание: — Если хочешь убить — убей, к чему так издеваться надо мной? Но для постороннего уха это прозвучало лишь как прерывистый, сиплый стон. Мошки не обращали внимания на его злость, продолжая скармливать себя умирающему одна за другой. Каждый раз, когда душа Фан Сюня была готова окончательно покинуть тело, очередная мошка проникала в его рот. Она поддерживала в нем теплящуюся искру жизни. Когда из более чем двадцати мошек на заснеженной дороге осталась всего одна... ...сквозь пелену метели к нему неторопливой походкой приблизился человек. Лежащий на окровавленном снегу Фан Сюнь чувствовал, что этот приближающийся силуэт кажется ему до боли знакомым. Но из-за угасающего сознания он никак не мог вспомнить, кто это. Человек подошел ближе, но не произнес ни слова. Он лишь молча и бесстрастно смотрел на умирающего сверху вниз. Последняя мошка к этому моменту уже бесследно исчезла. В тишине раздавался лишь завывающий свист ледяного ветра. В душе Фан Сюня бушевали сотни вопросов, но он физически не мог произнести ни слова. Огонь его жизни почти полностью угас. И в самый последний миг стоящий над ним юноша наконец заговорил. — Твоя плоть... — Хочешь жить? — Хочешь отомстить? Фан Сюня словно поразил удар грома. Он наконец-то вспомнил, чье лицо скрывается перед ним во тьме метели. Ли Шунь, второе имя Туйчжи. Ничтожный каторжанин, которого он до этого дня ни разу не удостаивал серьезным взглядом. Но... как такое возможно?! Его сознание было на грани окончательного распада. Голос Ли Шуня прозвучал вновь: — Хочешь жить? — Хочу... — Хочу! Неукротимая жажда жизни вспыхнула в груди Фан Сюня с небывалой силой. Марионетка Ли Шунь холодно произнес: — Не сопротивляйся. С этими словами он протянул руку и мягко прижал ладонь к макушке Фан Сюня. Окружающая заснеженная равнина и метель в тот же миг бесследно исчезли. Безграничный, плотный белый туман плотным саваном окутал Фан Сюня. Словно его тело в один миг погрузилось в темные глубины бездонного океана, Фан Сюнь по инстинкту попытался забиться в конвульсиях. Но у него не было сил сопротивляться, и белый туман безжалостно поглотил его сознание. Разум уездного судьи застыл во времени. Внутри пространства Фанцунь, на территории пустующей четвертой зоны. Из пустоты соткался цельный силуэт человека — это был Фан Сюнь! В реальном мире от него осталась лишь половина окровавленного тела, но здесь, в пространстве Фанцунь, под воздействием таинственных законов все его страшные раны мгновенно затянулись, а тело полностью восстановилось. Главное сознание Ли Шуня снизошло к парящей фигуре марионетки «Фан Сюня», молча взирая на новообретенного слугу. «Активный и пассивный способы сбора марионеток действительно имеют колоссальные различия». Воспоминания Фан Сюня бурным потоком хлынули в разум Ли Шуня, явив его взору всю скрытую картину лэншаньской ловушки от начала до конца. «Вот оно как». «Закон двенадцати ступеней возрождения». «Семь ступеней совершенствования». «Бедствие Взыскания жизни Небесами...» «Сокрушить царство Небесных Знамений и вступить в царство Сотворения. Так вот в чем секрет». С перемещением Фан Сюня в пространство Фанцунь его присутствие в реальном мире было стерто. Запечатывающие руны на тысячах туннелей под городом лопнули, и катаклизм рушащихся гор и оседающей земли наконец начался на поверхности. Под оглушительный гул обрушения горы марионетка «Фан Сюнь» бесшумно опустилась обратно на заснеженную землю. Все его смертельные раны были исцелены, а разорванный чиновничий халат Великой Цянь восстановился до своего прежнего, безупречного вида. Обладая телом Фан Сюня, Ли Шунь молча посмотрел в ту сторону, где под сугробами лежали руины уезда Лэншань. В его голове лихорадочно проносились мысли. «Закон двенадцати ступеней возрождения позволяет занять долголетие у Небес». «Однако... занять его можно далеко не один раз!» «Мои прежние догадки оказались верны: в великой империи действительно до сих пор живут люди, помнящие день основания Великой Цянь». «И это стало возможно благодаря тому, что они совершали заем многократно». «Семь ступеней совершенствования: царство Смертного Тела, царство Первозданной Простоты, царство Духовного Резонанса, царство Таинственного Грота, царство Небесных Знамений, царство Сотворения и царство Неба и Земли». «Начиная с царства Смертного Тела, при каждом прорыве на следующую ступень культивации практик получает право совершить повторный заем долголетия у Небес!» Ли Шунь вспоминал строки великого трактата, и в его душе крепло понимание. «Нерастраченные годы Небес можно временно занять для мира смертных». «Сила и уровень культивации практика определяют его собственный вес в глазах Неба и Земли». «Прорыв на новую ступень подобен полному перерождению. Практик получает новые ментальные козыри, что открывает очередную возможность занять долголетие». «Однако... в этом законе существуют непреложные правила». «Семь ступеней совершенствования дают семь возможностей для займа. Но количество лет, которое удастся выторговать, ограничивается твоим первым займом». «К примеру, если находясь в царстве Смертного Тела, ты в первый раз занял у Небес сто лет жизни, то при каждом последующем прорыве на новые ступени твой заем гарантированно будет составлять менее ста лет». «Это железный закон займа долголетия, нарушить который не под силу никому. Даже тому, кто создал это великое учение...» «Императору Цянь!» В глазах марионетки «Фан Сюня» сверкнул холодный блеск. «Сколько лет занял император Цянь во время своей первой попытки, не знает ни одна живая душа в мире». «Но...» «Империя Великая Цянь стоит пятьсот seventy-three года. Даже если император Цянь достиг наивысшего царства Неба и Земли и совершил заем семь раз, по всем расчетам срок его жизни должен подходить к концу». «Именно на этом предположении строятся догадки всех великих сил Поднебесной». «Поскольку император Цянь не выходит к людям, в мире начинают вспыхивать волнения и назревает смута!» «Все они замерли в ожидании смерти императора!» На этом месте мысли Ли Шуня на мгновение замерли. «Причиной появления подобных догадок служит то, что за всю историю империи наивысшим официально зафиксированным первым займом был заем Чжоу Шэнчжэ триста лет назад. Ему удалось выторговать у Небес сто пятьдесят два года жизни». «И эта цифра была выведена на основе опыта бесчисленных великих мастеров прошлого». «Император Цянь обладал величайшей культивацией, но в те древние времена он был самым первым человеком, решившимся занять долголетие». «Во время первой попытки он никак не мог выторговать слишком долгий срок...» Ли Шунь внезапно вспомнил свои собственные двести лет жизни, занятые у Небес. «Занять двести лет — это предел». «Но откуда взялась эта предельная цифра?..» Его сердце бешено забилось, напоминая удары барабана. Ли Шунь почувствовал, что соприкоснулся с какой-то невероятной, пугающей тайной государственного масштаба. «Неужели двести лет и были тем самым первым займом императора Цянь?» «Если это действительно так...» «...значит, все великие силы Поднебесной в корне ошиблись в расчете срока жизни императора Цянь!» «Если император Цянь в первый раз действительно занял двести лет жизни, то даже после семи займов до завершения отведенного ему срока еще очень и очень далеко. Почему же он скрылся в глубине дворца, безучастно наблюдая за тем, как мир вокруг погружается в смуту и хаос?» Ли Шунь почувствовал, что приоткрыл завесу над невероятно зловещим заговором, и у него перехватило дыхание. Лишь спустя долгое время его мысли успокоились. «Предельный срок займа — это лишь первое правило». «Второе правило — заем всегда нужно возвращать». «До тех пор, пока практик не перешагнет шестую ступень Императорского пика, ему не о чем беспокоиться. Однако...» «...стоит вступить в фазу последних шести этапов угасания, и Небеса немедленно потребуют долг». «Это зовется Взысканием жизни Небесами!» «Оно обрушивается на человека в виде различных катаклизмов и бедствий». «Испытание, с которым столкнулся Чжоу Сюньчжэнь, было одним из них». «Оно звалось: бедствие погубленной алчностью печати». «Алчность зарождается в самой глубине сердца, заставляя человека желать прибрать к рукам всё сущее в мире. Но чем сильнее разгорается эта алчность, тем быстрее угасает Жизненная Ци». «И единственный способ ослабить или пережить это испытание...» «...это перенести ядовитый жар этой алчности на других людей». «Именно поэтому умы всех жителей уезда Лэншань за прошедший год оказались во власти непреодолимой жажды наживы». Вдали, оглашая окрестности чистым напевным голосом, Чжоу Сюньчжэнь завершил свой прорыв и вновь вернул себе молодость. Ли Шунь мысленно пришел к пониманию: «Тоо, что все жители уезда Лэншань погибли в этой ловушке, возможно, не было изначальным умыслом Чжоу Сюньчжэня. Однако...» «Бедствие погубленной алчностью печати при переходе из царства Небесных Знамений в царство Сотворения невероятно жестоко, и обычные люди просто не способны пережить его последствия. Оказаться затянутым в воронку смерти для них — почти неизбежный финал». Когда Чжоу Сюньчжэнь вступил в царство Сотворения, двое прибывших высокопоставленных чиновников поспешили поздравить его. Ли Шунь видел эту сцену глазами своих мошек. «Инь Фэншо!» В груди марионетки «Фан Сюня» поднялась волна яростной, клокочущей ненависти. Однако Ли Шунь волевым усилием мгновенно подавил эту чужую эмоцию. «Теперь понятно, почему за весь этот год, полный страшных событий, уезд Лэншань не получил никакой помощи от имперского двора, словно связь с ним была полностью потеряна». «Оказывается, за всем этим незримо стоял правитель нашего округа Инь Фэншо». «Инь Фэншо всегда питал смертельную вражду к Фан Сюню. В начале года, когда Фан Сюнь совершил великий подвиг и следующей весной должен был занять высокий пост регистратора Западного стола, Инь Фэншо решил уничтожить его...» «По сути, без тайной помощи и потворства со стороны Инь Фэншо, ловушка Чжоу Сюньчжэня вряд ли сработала бы столь безупречно». Ли Шунь как раз обдумывал эти откровения, как вдруг заметил, что к нему вплотную подошел человек. Тот стоял на снегу и с легким интересом разглядывал его сверху вниз. Это был Чжоу Сюньчжэнь. ---------- Буря от переноса бедствия утихает Перед этим могущественным мастером царства Сотворения Ли Шунь, однако, не выказал ни малейшего замешательства. Он слегка поклонился и сложил ладони в приветствии: — Поздравляю старшего с прорывом в новое царство! Тон его, однако, оставался совершенно ровным и бесстрастным. Более того, в глазах марионетки «Фан Сюня» проступил оттенок неприкрытой ненависти. Чжоу Сюньчжэнь пристально оглядел стоявших перед ним марионеток «Фан Сюня» и «Ли Шуня». — Вы... весьма неплохи. Обронив эту загадочную и лишенную ясного смысла фразу, Чжоу Сюньчжэнь бесследно растворился в воздухе. Обе марионетки не смели двигаться с места, продолжая неподвижно стоять, пока кружащийся в воздухе снег укрывал их плечи. Лишь спустя приличное время, когда они уже окончательно превратились в двух заснеженных идолов, а Чжоу Сюньчжэнь так и не появился вновь, Ли Шунь мысленно вздохнул с огромным облегчением. Причиной его непоколебимого спокойствия перед лицом столь грозного врага было то, что сейчас он находился во Втором вопрошании. Здесь всё было лишь иллюзией, и что бы ни случилось, у него всегда оставался шанс повернуть время вспять и начать заново. Во-вторых, и Фан Сюнь, и Ли Шунь были всего лишь марионетками. Даже если бы их тела в реальном мире стерли в порошок, это ни на йоту не повредило бы их источнику внутри пространства Фанцунь. Ну и наконец... ...он опирался на те сведения о Взыскании жизни Небесами, которые успел почерпнуть из памяти Фан Сюня. «Когда практики Великой Цянь совершают прорыв в новое царство, им неизбежно приходится переносить тяжелое испытание Взыскания жизни Небесами». «И хотя перенос этого бедствия на другие судьбы обычно влечет за собой гибель огромного количества людей, те, кто находился внутри ловушки и умудрился выжить, фактически проходят через собственное испытание Взыскания жизни Небесами досрочно. Получив этот ценнейший опыт, в будущем они смогут преодолеть собственный прорыв гораздо легче, что открывает перед ними блестящую дорогу ввысь». «Поэтому многие великие мастера умышленно отправляют своих учеников в эпицентр чужих бедствий, чтобы таким суровым способом отобрать истинных преемников своего учения». «Из-за этого отношение имперского двора к переносу бедствий всегда было весьма неоднозначным и тонким». «В свое время молодой, горячий и упрямый Фан Сюнь, едва начав службу, услышал о страшной трагедии переноса бедствия, которая унесла жизни миллиона человек и опустошила земли трех уездов. В ярости он направил двору дерзкое донесение, гневно требуя признать подобные методы подрывом устоев империи и принять суровый карающий закон. Именно за это дерзкое выступление его в итоге и сослали в глушь». «Когда-то Фан Сюнь тоже был преисполнен благородного рвения». «К сожалению, время безжалостно стирает любую юношескую пылкость». «Если только...» «...человек не найдет способ занять у Небес еще одну жизнь и снова вернуться в юность». Ли Шунь покачал головой, возвращаясь мыслями к реальности. «Судя по всему, превращение Фан Сюня в марионетку не несет в себе никаких скрытых опасностей. Сила среднего уровня царства Духовного Резонанса наконец-то дарует мне надежную опору для самозащиты в этом мире. К тому же...» «...его преемственность и учитель». Учитель Фан Сюня занимал исключительно высокое положение при дворе. Он входил в число трех высших сановников империи — великий цензор Дун Чуньцю. «В обычных условиях за то, что вверенный ему уезд был стерт с лица земли вместе со всеми жителями, Фан Сюня гарантированно бросили бы в казематы и приговорили к смерти или к нескольким десяткам лет темницы. Но...» «...даже в этой ситуации можно найти лазейку. Попробую разыграть эту карту прямо сейчас, во время Второго вопрошания». С этими мыслями марионетка «Ли Шунь» вернулась в пространство Фанцунь, а марионетка «Фан Сюнь» устремилась обратно к уезду Лэншань, лежащему в руинах. Проведя тщательные раскопки на месте бывшей уездной управы, он отыскал среди завалов три уцелевшие божественные благовонные палочки. «Фан Сюнь попросту слишком сильно дорожил своей гордостью и лицом». С этими мыслями Ли Шунь намеренно изорвал одежду на марионетке и измазал её лицо грязью и кровью, чтобы Фан Сюнь выглядел жалко и истерзанно. После этого он зажег благовонную палочку. Тонкий дым потянулся вверх, соткавшись в зеркало связи. — Учитель! Фан Сюнь со скорбным лицом рухнул на колени, издав истошный, жалобный вопль. Водяное зеркало слегка задрожало, но с той стороны долго не доносилось ни единого звука. — Учитель... Раздался глухой удар — Фан Сюнь со всей силы прижался лбом к заснеженной земле. Он не пытался оправдываться или говорить лишних слов, а лишь непрерывно плакал и неистово бил поклоны. На заснеженной безмолвной равнине раз за разом раздавались глухие, тяжелые удары его лба о землю. Очень скоро лоб Фан Сюня превратился в кровавое месиво, а кровь ручьем побежала по его лицу. Но он даже не думал останавливаться! Он продолжал исступленно бить поклоны. В пространстве Фанцунь Ли Шунь безучастно наблюдал за этим со стороны. «Если этот Дун Чуньцю действительно способен безучастно смотреть на то, как его ученик насмерть разбивает себе голову у него на глазах...» «...то мне даром не нужна такая марионетка, пусть подыхает здесь». «В конце концов, все воспоминания и тайны Фан Сюня я уже полностью прибрал к рукам». Вскоре Фан Сюнь окончательно лишился сил и окровавленной кучей повалился на снег. Но даже лежа без чувств, он продолжал механически совершать слабые кивки головой, ударяясь о землю. Белоснежная равнина вокруг была густо залита его кровью, напоминая жуткое полотно безумного художника. И в самом центре этого полотна лежал умирающий Фан Сюнь. Из его горла то и дело вырывались хрипы. — Эх... Наконец, в тот самый миг, когда огонь жизни Фан Сюня был готов окончательно угаснуть, на другой стороне зеркала связи раздался тяжелый, протяжный вздох. — Шэньсы, в свое время ты, не спросив моего мнения, самовольно направил то дерзкое донесение имперскому двору. — При дворе все прекрасно знали, что ты являешься моим учеником. И все решили, что то донесение было написано по моей личной указке. — Это вызвало огромную бурю в столице и едва не накликало на нас страшную беду. — Я изменил твое взрослое имя на Шэньсы, надеясь, что ты осознаешь свои ошибки и впредь станешь трижды думать перед каждым своим шагом. К сожалению, прошло столько лет, а ума у тебя так и не прибавилось. Фан Сюнь промолчал, но его слабые всхлипы внезапно сменились безудержным, разрывающим грудь рыданием. По ту сторону дымки Дун Чуньцю тоже долго хранил молчание. — Впрочем... в случившемся нет твоей вины. — Бедствие перехода из царства Небесных Знамений в царство Сотворения — это сила, совладать с которой практику твоего царства Духовного Резонанса было совершенно не под силу. Тем более в этот раз это было испытание «Алчность губит печать». После очередной долгой паузы из мерцающего зеркала связи раздался голос. Однако на этот раз он не принадлежал Дун Чуньцю. Это был ледяной, официальный голос, который бесстрастно зачитал приговор, определивший дальнейшую судьбу Фан Сюня: — Заслуга за пленение мятежника не способна искупить вину за уничтожение целого уезда. Лишить Фан Сюня должности уездного судьи Лэншаня и сослать его на пожизненную службу по охране имперских усыпальниц в городок Дуншань. — Отныне без высочайшего соизволения ему запрещено покидать пределы округа императорских усыпальниц даже на один шаг! Фан Сюня рыдания резко оборвались. Он попытался что-то сказать сквозь хрип в горле, но из-за тяжести ран из его уст вырвалось лишь невнятное мычание. Напоследок донеслись слова Дун Чуньцю: — Береги себя! Вслед за этим мерцающее зеркало связи с громким треском разбилось. Догоревшая лишь наполовину благовонная палочка и две оставшиеся в один миг без всякой причины превратились в струю густого сизого дыма. Этот дым плавно окутал израненное тело Фан Сюня, просачиваясь сквозь его поры и бережно залечивая раны. Хоть и медленно, но силы начали возвращаться к нему. Он с огромным трудом приподнялся на локтях, повернулся в сторону далекой Священной столицы и снова отвесил глубокий земной поклон. Внутри пространства Фанцунь. «Городок Дуншань». Этот термин окончательно разбередил старые воспоминания в душе Ли Шуня. «Такой исход можно назвать вполне приемлемым». «Городок Дуншань является родиной оригинального Ли Шуня и входит в число восьми городков охраны имперских усыпальниц. Ни один великий мастер не посмеет совершить святотатство и устроить свои коварные ловушки возле гробниц императоров Великой Цянь, так что это место можно считать относительно безопасным». «Для имперских чиновников ссылка туда означает окончательный крах карьеры без малейшей надежды на повышение. Это настоящая глушь и гиблое место». «Но для меня... это идеальное укрытие, чтобы затаиться и копить силы». «Пожалуй, лучшего места для того, чтобы залечь на дно, и представить нельзя». Ли Шунь мысленно анализировал ситуацию. Тем временем решение императорского двора было приведено в исполнение с поразительной скоростью. Едва ночь опустилась на землю, как с края horizonta стремительной вспышкой прилетел гонец. Он был облачен в строгие зеленые одежды, а на его лице застыло суровое выражение. ---------- Три вопрошания переворачивают законы вселенной Фан Сюнь узнал пришедшего. Это был Шэнь Цинхэ, также обучавшийся под началом великого цензора Дун Чуньцю и занимавший должность судебного цензора империи. Зачитав ледяным тоном имперский указ, Шэнь Цинхэ посмотрел на Фан Сюня, и на его суровом лице внезапно появилась мягкая улыбка. — Младший брат Фан, тебе не стоит слишком унывать. Твоя ссылка в Дуншань вовсе не означает крах всего. Возможно, там тебе еще представится отличная возможность совершить новый подвиг и вернуться. Услышав это, Фан Сюнь резко вскинул голову, силясь обрести былую бодрость духа: — Что имеет в виду старший брат Шэнь? — Тебе ведь известно, что императорская усыпальница строится для самого ныне правящего государя. Чтобы возвести её, двор стер с лица земли целый округ, воссоздал там рельеф тринадцати провинций Поднебесной, собрал редчайшие сокровища мира, по сути, сотворив отдельный обособленный мир. Строительство этой великой усыпальницы началось в первый же год основания Великой Цянь и не завершено полностью по сей день. — Школа моистов руководит строительством, Школа военных охраняет рубежи, Школа легистов ведет надзор, Школа инь-ян наполняет воздух гармонией Ци, а Школа историков пишет летопись вечности. И над всем этим стоит преданный роду императора род хранителей гробниц... — Такое священное место по всем законам должно быть абсолютно неприкосновенным. — Однако полгода назад группа мелких воришек умудрилась тайно пробраться на территорию усыпальницы. Хоть их и удалось вовремя остановить, мерзавцы всё же скрылись. — За прошедшие полгода эта банда не оставила своих дерзких планов, раз за разом пытаясь проникнуть внутрь. Прежний командующий гарнизона Дуншаня не справился со своей задачей по их поимке и был с позором лишен чина. — Если младший брат Фан, прибыв туда, сумеет выследить и схватить этих воров, ты сможешь искупить свою вину великим подвигом. Узнав подробности дела, Фан Сюнь преисполнился глубокой признательности и сложил руки в поклоне: — Благодарю старшего брата Шэнь за ценное наставление. Однако... — Эх... — Фан Сюнь снова тяжело вздохнул. Казалось, страшное бедствие уезда Лэншань нанесло сокрушительный удар по его воле, и он полностью лишился своего прежнего честолюбия. Видя его состояние, Шэнь Цинхэ негромко добавил: — Даже если тебе не удастся схватить этих воров, ничего страшного. Мы, твои старшие братья при дворе, всегда сможем замолвить за тебя словечко, чтобы тебя не лишили чина окончательно и не отправили под следствие. — Но запомни самое главное: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы эти воры проникли на территорию усыпальницы. По крайней мере, они точно не должны прорваться через твой городок Дуншань. Иначе... — ...даже наш великий наставник не сможет тебя защитить! Фан Сюнь содрогнулся и серьезно кивнул в ответ. — Указ зачитан, младшему брату Фану стоит выдвигаться как можно скорее. — Что касается Инь Фэншо... Шэнь Цинхэ бросил ледяной взгляд в сторону уезда Шофан и холодно усмехнулся: — Будь покоен, брат. Как судебный цензор империи, я обещаю, что устрою ему очень весёлую жизнь. Передав Фан Сюню все необходимые документы по переводу, Шэнь Цинхэ не стал больше задерживаться и стремительным вихрем умчался прочь. «Этот старший брат Шэнь по-прежнему имеет доброе сердце». «Разумеется, только к своим людям». Ли Шунь мысленно согласился с выводами Фан Сюня. Однако он не стал торопиться уходить. Пользуясь тем, что у него оставалось еще немного времени во Втором вопрошании, Ли Шунь непрерывно анализировал и просчитывал в уме план своих действий на «завтра». «Добиться абсолютной безопасности невозможно, но я могу минимизировать риски». «И это определенно стоит того, чтобы рискнуть». Приняв решение, Ли Шунь приготовился к действию. Третье вопрошание! С наступлением нового дня ранее собранная им в пространстве Фанцунь марионетка «Фан Сюня» бесследно исчезла. Едва забрезжил рассвет, Фан Сюнь поспешно покинул городские ворота. Вслед за этим Чэн Ишу вместе с Юйнян устремились в погоню за ним. Ли Шунь в точности повторил свой план: его марионетка «Ли Шунь» следовала за ними на безопасном отдалении. А сам он в полном одиночестве направился в жилые покои заднего двора уездной управы. Из-за утреннего переполоха в управе царила полная неразбериха, и никто не обращал внимания на маленького Смотрителя Лэншаня. Первым делом он вошел в цветочную комнату и совершенно открыто забрал все три Лэншаньских властелина и пятнадцать лэншаньских трав, убрав их в пространство Фанцунь. После этого он привычным путем проследовал в спальню Фан Сюня. Тщательно ощупав пространство под кроватью, он отыскал там потайной ящик. К сожалению, ящик был защищен личным запечатывающим заклинанием Фан Сюня, и открыть его прямо сейчас у Ли Шуня не было возможности. «Двести ланов золота и двести тридцать ланов серебра, пожалованные маркизой Чанлэ, лежат внутри. Там же хранятся и остальные ценности Фан Сюня». «Опасаясь подозрений, уездный судья не стал брать их с собой при поспешном бегстве, а лишь наложил печать. Он рассчитывал забрать сокровища позже, когда уляжется пыль от катастрофы». «Провернуть такую кражу прямо во время бедствия, когда разум скован алчностью... Способности Фан Сюня действительно незаурядны». Ли Шунь холодно улыбнулся и мысленным усилием забрал всю кровать целиком в пространство Фанцунь. После этого он спокойно вышел наружу, не забыв плотно притворить за собой двери. В уездной управе по-прежнему царила полная суматоха, и никто не мог даже представить, что жилые покои судьи были только что обчищены дочиста. «Бедствие рушащихся гор и оседающей земли выглядит пугающе, но если знать о нем заранее, спасти свою жизнь не составит труда». «Даже если меня погребет под землей, как только я сделаю Фан Сюня своей марионеткой, он сможет прийти и раскопать завал». Покинув уездную управу, Ли Шунь поспешил вернуться в свою усадьбу. Он спустился в подземный лаз и принялся густо высаживать лэншаньскую траву по всем стенам прохода. С помощью Искусства деления духа и взращивания жизни он заставил корни растений стремительно расти и ветвиться. Буквально за пару часов корни лэншаньской травы переплелись между собой, превратившись в прочную, нерушимую сетку, плотно укрывшую весь лаз, подобно колыбели. «Этого должно хватить». Ли Шунь мирно уселся на землю внутри этого защищенного пространства. «Чжоу Сюньчжэнь хоть и великий мастер, но он не всезнающ. Иначе он давно бы раскрыл меня за эти двадцать шесть лет». «Тем более сейчас он сам находится в эпицентре бедствия погубленной алчностью печати, где шесть фаз угасания торопят возврат долгов, так что ему совершенно некогда следить за тем, что происходит в мире». «Единственное, что меня беспокоит — это миг его прорыва. Фан Сюнь находился почти в ста ли от города, но стоило Чжоу Сюньчжэню омолодиться, как он мгновенно выследил его...» Ли Шунь снова проанализировал вчерашние воспоминания, оценивая шансы своего плана на успех. «В реальном мире я обладаю лишь двухсотлетним уделом жизни и не имею никакой культивации. В глазах Чжоу Сюньчжэня я — ничтожная букашка, особенно если буду укрыт глубоко под землей». «К тому же эта лэншаньская трава...» Ли Шунь сорвал все светящиеся листья и убрал их в пространство Фанцунь, оставив на стенах лишь густую паутину корней для укрепления грунта. «Опора туннеля сохранена, и её прочности хватит, чтобы уберечь меня от гибели во время землетрясения». «Дорога за Фан Сюнем открыта». Всё шло в точности по намеченному плану. Мошка поддерживала жизнь в умирающем Фан Сюне, и в итоге марионетка «Ли Шунь» успешно притянула угасающего судью в пространство Фанцунь. Едва дело было сделано, марионетка «Фан Сюнь» снова была призвана на заснеженную равнину. «Путь мой пронизан единой нитью!» «Когда пепел бедствий рассеялся, долголетие взошло на алтарь!» В тот самый миг, когда Чжоу Сюньчжэнь завершил свой прорыв и вступил в царство Сотворения, а правитель округа Инь Фэншо со своим спутником только прилетели, чтобы принести поздравления... ...вдали раздался яростный, клокочущий ненавистью рев: — Чжоу... Сюнь... Чжэнь! Инь Фэншо от неожиданности застыл на месте: — Фан Сюнь? Он жив?! Чжоу Сюньчжэнь, чей взгляд только что скользнул по фигурам прибывших чиновников, мгновенно перевел внимание на Фан Сюня. В следующий миг его фигура растаяла в воздухе. Инь Фэншо так и застыл с открытым ртом. Все заготовленные им речи и планы на личную благодарность от великого мастера пошли прахом. На его душе стало пусто, словно он только что упустил величайшее сокровище в своей жизни. Шэнь Чунгуань тоже стоял в растерянности: — Ваше Превосходительство, как нам быть? Должны ли мы последовать за ними? Инь Фэншо глубоко вздохнул: — Забудь. Похоже, удача сегодня не на нашей стороне. Мало того, что Фан Сюнь выжил, так мы еще и упустили благосклонность Чжоу Сюньчжэня. — Мы возвращаемся. Нужно как можно скорее подготовиться. Не дожидаясь ответа своего спутника, рассерженный Инь Фэншо взмыл в воздух и скрылся из виду. Шэнь Чунгуань мысленно взвыл от досады, понимая, что тучи сгущаются над ними обеими, и поспешно устремился следом за начальником. Тем временем марионетка «Фан Сюнь» стоял на окровавленном снегу, с ненавистью глядя на парящего перед ним Чжоу Сюньчжэня. Его глаза были налиты кровью. Чжоу Сюньчжэню было совершенно наплевать на его ярость. Он долго всматривался в фигуру Фан Сюня и наконец спокойно обронил всё ту же фразу: — Ты... весьма неплох. После этого его силуэт растаяла, и он бесследно исчез. Фан Сюнь разразился диким, истеричным криком бессильной ярости, который долго эхом раскатывался над снежной равниной. Лишь спустя много времени он наконец успокоился. Ход событий снова вернулся к вчерашнему сценарию. Он вернулся к руинам Лэншаня, зажег уцелевшую благовонную палочку и принялся неистово бить поклоны. Ответ наставника и приговор двора были в точности такими же, как и вчера. Когда цензор Шэнь Цинхэ зачитал указ и улетел, ночь уже полностью окутала землю. И посреди этой безмолвной заснеженной равнины внезапно раздались слабые, едва различимые крики о помощи. Фан Сюнь удивленно приподнял бровь и поспешил на звук. Раскопав завал обрушившейся земли, он бережно вытащил Ли Шуня на поверхность. ---------- Золото и серебро рассеивают энергию бедствий Ли Шунь разрыдался, бурно благодаря Фан Сюня за спасение своей жизни. Фан Сюнь тоже был глубоко тронут тем, что Ли Шунь умудрился выжить в таком катаклизме. После разыгранного спектакля марионетка «Фан Сюнь» произнес: — Я помню, что место твоего рождения — городок Дуншань. Как раз... На полуслове он вдруг осекся, и на его лице промелькнула тщательно сыгранная горечь. Изменив тон, он закончил: — Как раз меня сослали командовать гарнизоном в этот самый городок Дуншань. Не желаешь ли ты отправиться со мной? Ли Шунь, разумеется, с величайшей радостью согласился. Они не стали отправляться в путь немедленно, решив сначала отдохнуть в сугробах, дожидаясь наступления нового дня. На заснеженной равнине царила гробовая тишина, и никто не мог разгадать их истинные мысли. «Нельзя исключать вероятность того, что кто-то всё еще тайно следит за нами. Спектакль должен быть разыгран безупречно». «Империя Великая Цянь раскинулась на тринадцать провинций, сто восемь округов и три тысячи шестьсот уездов. Уезд Лэншань находится на северо-западной окраине, тогда как городок Дуншань расположен на востоке». «Путь туда предстоит неблизкий. Хоть мы и сможем двигаться по имперским трактам, в нынешнее смутное время дороги полны опасностей, и без дорожных неурядиц не обойдется. Лучше дождаться завтрашнего утра. С силой Трижды пробужденного тела, даже если в пути произойдет непредвиденное, я смогу повернуть время вспять и избежать беды». Оба прикрыли глаза, делая вид, что дремлют, но внутри оставались предельно бдительными. Тем временем в пространстве Фанцунь печать на тайном ящике с золотом и серебром уже была полностью снята. Ли Шунь пока не стал трогать чистое золото, решив сначала притянуть к себе один из серебряных слитков и внимательно рассмотреть его. «Действительно». Рядом со слитком в пространстве парил небольшой серебристо-белый металлический шарик. Этот шарик был побочным продуктом, возникшим в почве Фанцунь, когда Ли Шунь успешно вырастил Лэншаньский сосуд. Ранее Ли Шунь лишь смутно догадывался о его природе, не имея возможности проверить. Теперь же, держа в руках имперское серебро и сравнивая его с металлическим шариком, он окончательно убедился, что они состоят из одного и того же вещества. Но в его душе мгновенно поднялся вопрос: «Почему в процессе созревания Лэншаньского сосуда рождается серебро?» Тщательно перебрав воспоминания Фан Сюня, Ли Шунь отыскал вероятный ответ: «Великий Ян являет чистое золото, Великий Инь порождает белое серебро». «Таков был изначальный закон природного круговорота вещей. Однако это правило действовало до того, как император Цянь отсрочил закат солнца». «В сто шестьдесят пятом году Нового календаря император Цянь издал указ о продлении светового дня, и с тех пор естественный баланс Инь и Ян был нарушен: Ян стал процветать, а Инь — увядать». «Но Инь и Ян по своей природе способны перетекать друг в друга. За прошедшие сотни лет в мире постепенно восстановилось шаткое равновесие...» Размышляя об этом, Ли Шунь почувствовал легкую головную боль. Фан Сюнь принадлежал к Школе конфуцианцев и, хотя имел базовые понятия об учении Инь-Ян, вовсе не был в нем великим мастером. Тем более после того, как законы природы в мире изменились, многие старые правила попросту утратили силу. «Как бы то ни было, очевидно, что в процессе созревания Лэншаньского сосуда активно задействуется сила Великого Инь. Именно поэтому в почве и рождается серебро». «В великой империи золото и серебро — это поистине ценнейшие сокровища», — Ли Шунь ощутил пальцами приятный холод серебряного шарика, и его глаза блеснули. В свое время он читал в «Императорских хронических» о том, как император Цянь изъял из обращения всё золото и серебро Поднебесной. Но тогда он полагал, что это было сделано лишь ради централизованного контроля над валютой. Лишь заполучив воспоминания Фан Сюня, он осознал, что истинное предназначение золота и серебра напрямую связано с законом двенадцати ступеней возрождения. «Как гласит известное изречение: золото и серебро рассеивают энергию бедствий!» «Им удел, установленный для них, дает возможность отсрочить приход Взыскания жизни Небесами!» «В царстве Смертного Тела, сколько бы лет жизни ни занял практик, Взыскание жизни Небесами настигнет его лишь в самый последний год отведенного срока». «Но по мере роста ступеней культивации и увеличения количества займов Взыскание жизни Небесами начинает обрушиваться всё раньше и раньше». «Насколько именно сместится этот срок, заранее предсказать невозможно — это зависит от индивидуальных особенностей каждого человека. Однако общие наблюдения показывают, что в царстве Таинственного Грота бедствие может обрушиться уже на середине заемного срока». «Именно поэтому, хоть практики Великой Цянь повсеместно используют закон омоложения, среди них всё равно встречаются люди с совершенно разной внешностью — от молодых юношей до глубоких стариков», — Ли Шунь мысленно пришел к пониманию. «Но золото и серебро способны замедлить приход этого небесного взыскания». «А если говорить точнее, они позволяют постоянно откладывать его начало». «К примеру, если мастер царства Таинственного Грота занял у Небес сто лет жизни, то без золота и серебра он начнет стареть примерно через пятьдесят лет. Он проживет еще пятьдесят лет, но его тело полностью лишится юношеского здоровья и сил. Однако... ...если у него будет достаточно золота и серебра, он сможет раз за разом оттеснять начало этапов увядания к самому концу своей жизни». «Теоретически в идеальном случае можно, как в царстве Смертного Тела, сжать все этапы старения до одного-единственного последнего года жизни, как это сделал Чжоу Сюньчжэнь. Разумеется, количество золота и серебра, необходимое для этого, превосходит любые разумные пределы. Даже высшие сановники при дворе не всегда могут позволить себе такую роскошь, поэтому большинство просто действует по мере своих возможностей». «Золото и серебро действительно являются величайшими сокровищами!» Ли Шунь невольно посмотрел на лежащие в его пространстве Фанцунь двести ланов золота и серебро. «Поскольку я вывел метод культивации Лэншаньского сосуда, не означает ли это, что я смогу производить серебро непрерывно?» При этой мысли сердце Ли Шуня бешено забилось от предвкушения. В его голове пронеслись образы Фан Сюня и маркизы Чанлэ. «Душа Лэншаня». «Именно она стоит на самом пике эволюции лэншаньской травы. Если Лэншаньский сосуд рождает серебро, то Душа Лэншаня... ...неужели способна производить чистое золото?» Ли Шунь вспомнил, с какой легкостью маркиза Чанлэ одарила Фан Сюня золотом. «Она осыпала его щедрыми дарами. Сто ланов золота — это целое состояние, которого Фан Сюню вполне хватило бы для подкупа чиновников в столице». «Да и услуги двадцати трех каторжан явно не стоили таких денег». «Либо она сорвала колоссальный куш под землей, и сто ланов золота стали для неё сущим пустяком, либо здесь кроется иная, тайная причина». Ли Шунь пока не мог разгадать эту загадку. В его душе поднялся глубокий вздох досады: — Очень жаль, что Душа Лэншаня была похищена этой женщиной. Иначе я мог бы укрыть её в пространстве Фанцунь. Если бы мне удалось наладить производство чистого золота... В реальном мире Ли Шунь открыл глаза и посмотрел в ту сторону, где под сугробами лежала заброшенная шахта Лэншаня. Из-за катаклизма рушащихся гор и оседающей земли вход в шахту был погребен под колоссальной толщей породы. Раскопать его заново теперь было невозможно. «Неудивительно, что маркиза Чанлэ, прекрасно зная обо всех опасностях, всё же лично явилась сюда». «В нынешних условиях отыскать блуждающую Душу Лэншаня под землей практически нереально». Ночь прошла в лихорадочных размышлениях Ли Шуня. Утром второго дня первого месяца они вдвоем отправились в путь по направлению к городку Дуншань. Перед уходом Ли Шунь в последний раз обернулся и посмотрел на Лэншань. Всё его прошлое было погребено под безбрежным белым саваном метели. Мир вокруг оставался безмолвным, и лишь порывы ледяного ветра время от времени нарушали тишину. «Двадцать шесть лет... Нет, сегодня уже второй день первого месяца, значит, я провел в Лэншане ровно двадцать семь лет». «И наконец-то я могу покинуть это место открыто, не таясь от закона». В душе Ли Шуня внезапно поднялась сложная буря чувств. Там были и досада, и легкая растерянность, и секундная тревога перед неизвестным будущим. Но в конце концов он волевым усилием подавил все слабости, с надеждой устревив свой взор вперед. «Владея пространством Фанцунь, передо мной открыты бесконечные возможности». Он глубоко вздохнул и мысленно повторил девиз своей жизни: «Культировать закон долголетия, расширять земли Фанцунь, подчинять героев Поднебесной!» Сделав шаг вперед, он уверенной походкой зашагал по имперскому тракту. ---------- Аномалии Инь и Ян в округе императорских усыпальниц Ли Шунь еще не овладел искусством полета, поэтому ему оставалось лишь лететь вместе с Фан Сюнем. Марионетка в реальном мире обладала лишь половиной своей изначальной силы, к тому же сейчас Фан Сюнь лишился поддержки своей чиновничьей печати власти. Поэтому, даже при поддержке имперского тракта Великой Цянь, они не могли двигаться вперед без остановки. «Теперь я понимаю всю прелесть хорошего средства передвижения. Оставим в стороне летающую усадьбу маркизы Чанлэ, но даже Лунно-белые скакуны Чернодоспешной конницы пришлись бы как нельзя кстати». Хотя Ли Шунь не тратил собственных сил, пока его несли, после долгого пути он почувствовал сильную усталость. Они двигались с остановками, и лишь спустя два дня наконец пересекли границу округа Лэншань. На границе двух округов была установлена застава с тщательным досмотром. Очередь двигалась черепашьими темпами, растянувшись на длинные версты. В толпе то и дело раздавался недовольный ропот и приглушенные обсуждения: — Слыхали? Несколько дней назад в уезде Лэншань случилось сильнейшее землетрясение, и весь город ушел под землю. — Ого! Правда? Так страшно... Ни одной живой души не уцелело? — Чистая правда. В тот день я был очень далеко, но даже там слышал ужасающий грохот со стороны Лэншаня. — А я слышал, что уездный судья Фан Сюнь выжил. — Тьфу! Этот пес поганый, весь народ его уезда погиб, как у него только наглости хватило остаться в живых? — Эх, времена настали... На севере землетрясение в Лэншане, на юге в Наньцзяне свирепствует страшная засуха. Людям житья нет! — Тсс, потише говори, жить надоело?! …… Ли Шунь и марионетка «Фан Сюнь» выслушали эти разговоры с каменными лицами. Они не стали вставать в конец длинной очереди, а направились прямиком к самому началу пропускного пункта. И предъявили имперские бумаги. Досматривающий солдат внимательно проверил печати и подозрительно оглядел Фан Сюня. На его лице не отразилось никаких эмоций, но в глазах промелькнул скрытый интерес. — Проходите. Фан Сюнь почтительно кивнул. «Если бы он по-прежнему занимал пост уездного судьи с чиновничьей печатью власти, ему бы не пришлось проходить досмотр на заставах. Он мог бы свободно лететь над ними, не активируя защитные массивы границ». «Разумеется, это в обычное время. В случае военных действий или иных чрезвычайных ситуаций досмотр усиливается, и даже чиновникам такого ранга приходится подчиняться проверкам. И лишь высшие сановники освобождаются от них». «В общем, в Великой Цянь всё подчинено строгой иерархии». Упорядочив эти мысли в голове, Ли Шунь со своим спутником продолжили путь. И произошло удивительное. Стоило им покинуть пределы округа Лэншань, как леденящее душу удушающее беспокойство, постоянно витавшее над их головами, мгновенно испарилось без следа. Ли Шунь невольно обернулся и посмотрел назад. В его душе почему-то родилось смутное предчувствие: «Возможно...» «...та Душа Лэншаня не исчезла полностью. Она по-прежнему затаилась в самых глубоких недрах под завалами». «В будущем мне обязательно нужно будет вернуться сюда и тщательно всё обыскать». Эта мысль промелькнула и угасала, а ноги продолжали мерно шагать по дороге. Спустя месяц, шестого числа второго месяца. — Впереди округ императорских усыпальниц. Наконец-то мы добрались. Ли Шунь тяжело вздохнул, не в силах скрыть усталость на молодом лице. «В следующий раз перед выходом в дорогу я обязательно должен обзавестись хорошим скакуном». «Это просто невыносимая мука». Больше месяца непрерывной ходьбы и полетов день и ночь едва не выжгли дотла все его амбиции и устремления. И теперь, когда цель была близка, в его душе поднялось огромное чувство облегчения. «Как только мы прибудем на место, я не стану ни о чем думать, а просто проваляюсь в постели три дня и три ночи». Ли Шунь посмотрел на Фан Сюня: «В такие моменты я невольно завидую марионеткам. Они лишены жизни и смерти и не знают усталости». Граница округа усыпальниц разительно отличалась от всех пограничных застав, которые Ли Шунь видел по дороге. Исполинская черная черта, словно способная поглотить сам свет, непреклонно рассекала небеса. Она надежно отсекала любые попытки заглянуть внутрь, напоминая бездонную темную пропасть. Роль заставы здесь играла не обычная деревянная перегородка, а величественная крепостная стена высотой в сто чжанов. На этой стене не было видно никаких ворот для прохода. Не успел Фан Сюнь подойти ближе, как прямо перед ними из воздуха соткался отряд воинов в тяжелых доспехах, преградив им путь. В отличие от Чернодоспешных всадников Лэншаня, доспехи здешних солдат были темно-красного цвета, напоминая запекшуюся кровь. Тщательно проверив печати на указах, воины кивнули. Они подошли ближе и по двое обступили каждого из них. Положив руки на плечи Ли Шуню и Фан Сюню, они крепко зафиксировали их. Ли Шунь почувствовал, как у него зарябило в глазах. В следующую секунду величественная крепостная стена исчезла, а вокруг раскинулся мрачный вековой лес. Более того, произошло нечто совсем невероятное. Перед тем как войти на заставу, снаружи стоял ясный день. Но сейчас... Ли Шунь поднял голову к небу и увидел высоко висящую в облаках луну — здесь царила глубокая ночь! «Округ усыпальниц представляет собой совершенно обособленный мир». «Здесь свои законы, движение светил и даже течение времени сильно отличаются от внешнего мира». К счастью, Ли Шунь знал об этом из воспоминаний Фан Сюня, поэтому не сильно удивился. «Этот округ усыпальниц своими землями воспроизводит карту всех тринадцати провинций Поднебесной». «И это вовсе не примерное очертание, а детальная копия в масштабе один к десяти. Каждую гору и реку Великой Цянь можно найти здесь в уменьшенном масштабе». «Говорят, изначально император планировал воссоздать мир в масштабе один к одному, сотворив внутри округа полноценную копию Поднебесной. Но при расчете затрат выяснилось, что даже у великой империи не хватит ресурсов на такое строительство, поэтому пришлось умерить аппетиты и согласиться на масштаб один к десяти». «Пространственный масштаб равен один к десяти». «А временной масштаб... пока снаружи проходит один день, внутри округа усыпальниц день и ночь сменяют друг друга семь раз». «То есть время здесь течет в семь раз быстрее, чем во внешнем мире!» «Поэтому и человеческая жизнь угасает здесь в семь раз быстрее. За исключением рода хранителей гробниц и строителей, почти никто во всей империи не соглашается добровольно переступить эти границы». Ли Шунь сощурил глаза: «Интересно, если я запущу здесь способность Трижды пробужденного тела, к какому моменту времени я вернусь?» «К событиям одного дня назад или...» «...к событиям семи дней назад?» «Нужно будет выбрать время и проверить это лично, чтобы знать наверняка». Пока Ли Шунь размышлял, впереди на тропинке послышался торопливый голос человека, вздохнувшего с огромным облегчением: — Наконец-то вы приехали! Мы так долго ждали вас! Говорил мужчина лет тридцати с небольшим, одетый в серое длинное платье. На его лице всё еще читалась сильная тревога. Он торопливо обратился к Фан Сюню: — Господин командир, скорее следуйте за мной. Я, старик, уже совершенно не способен сдерживать этих людей. Марионетка «Фан Сюнь» бесстрастно ответил: — Что произошло? Неужели снова объявились воры, пытающиеся пробраться к усыпальнице? — Да нет, вовсе нет, — на лице мужчины отразилось сильное замешательство. Немного помолчав, он прошептал: — Это неблагодарная чернь из городка Дуншань снова устроила смуту. Они требуют вернуть их прежнего командира. Ли Шунь удивился. Мужчина вздохнул: — Господин командир, вы только приехали и многого не знаете. Прежний командир честно нес здесь службу более пятисот лет и заслужил колоссальный авторитет среди жителей. Его позорное увольнение вызвало сильный гнев у жителей городка. Они постоянно собираются на улицах и устраивают протесты. Ли Шунь нахмурился и холодно произнес: — Какая глупость! Они открыто нарушают законы империи, почему бы вам просто не бросить смутьянов за решетку? Мужчина горько улыбнулся: — Господин командир, вы только прибыли. Законы в округе усыпальниц разительно отличаются от внешнего мира. Здесь превыше всего стоит защита гробниц. А поскольку вас долго не было на месте, они использовали благовидный предлог: мол, некому руководить защитой рубежей, и потребовали вернуть прежнего командира. Раз они прикрываются заботой об усыпальницах, мы не можем просто так арестовать их... — Веди меня туда! Мужчина поспешил вперед, указывая дорогу. Очень скоро они вошли в городок Дуншань. На главной улице действительно собралась огромная толпа людей, которые выкрикивали дерзкие лозунги. Возглавлял смутьянов худой, статный юноша. — Господин командир, этого парня зовут Ли Цин. Он самый главный зачинщик смуты. Его культивация находится на высшей ступени царства Духовного Резонанса, и наши обычные стражники ему не соперники, — тихо предупредил проводник. Ли Цин, заметив приближение Фан Сюня, прищурился и громко, умышленно привлекая внимание толпы, закричал: — Новый командир так долго ехал к нам, что я решил, будто он вообще побоялся явиться! В последние дни в окрестностях снова появились следы воров. Если они прорвутся к усыпальнице, мы все ответим головой! — Либо верните нам прежнего командира, либо выберите нового лидера прямо сейчас! Едва слова слетели с его губ, как несколько десятков человек за его спиной дружно заорали в знак поддержки. Фан Сюнь с бесстрастным лицом спокойно подошел к толпе, встав прямо напротив юноши. Ли Цин сощурился, и в его глазах вспыхнул опасный блеск. Он крепко сжал кулаки, казалось, в следующее мгновение он бросится в бой. И именно в этот миг... ...стоявший за спиной Фан Сюня Ли Шунь внезапно сделал широкий шаг вперед, вклинившись между ними, и со всей силы влепил Ли Цину пощечину. Пах! Звонкий удар эхом разнесся по притихшей улице. Ли Цин мгновенно изменился в лице: — Ты посмел ударить меня? Не успел он договорить, как Ли Шунь наотмашь влепил ему вторую пощечину. Юноша полностью опешил. Он никак не мог понять, почему перед ним стоит человек, лишенный всяких признаков культивации, но от его пощечин он не смог увернуться. Но получить два удара по лицу на глазах у собственных подчиненных было несмываемым позором. В его груди вспыхнул яростный пожар гнева, и он уже собирался броситься на обидчика, как вдруг услышал ледяной, но до боли знакомый голос юноши: — Кругляш, мы не виделись столько лет, а ты, я вижу, действительно возмужал. — А? — Ли Цин мгновенно застыл на месте, разинув рот. «Кругляш» — это было его детское прозвище. Во всем мире его знали лишь считанные единицы. К тому же... со дня исчезновения его старшего брата и смерти от старости младшей сестры никто больше во всей вселенной не называл его так. В одно мгновение в его голове проступила невероятная догадка. Он широко раскрыл глаза, потрясенно уставившись на стоящего перед ним юношу. Это красивое лицо в деталях совпадало с образом, который долгие годы хранился в самой глубине его памяти. Он задрожал всем телом и неверяще произнес: — Брат?.. ---------- Погребальные изваяния тысячи лет Среди рядов безупречно выполненных, безмолвных и леденящих душу погребальных изваяний Ли Шунь наконец отыскал свою младшую сестру. В округе императорских усыпальниц право быть преданным земле имел лишь один человек — император Цянь. Что же касается всех остальных смертных, независимо от их прижизненного статуса и заслуг, после смерти их тела неизбежно превращали в погребальные изваяния, обреченные вечно нести службу усыпальнице правителя. Великая Цянь правила 573 года, однако внутри округа усыпальниц время текло иначе, и там уже миновали тысячи лет. Изваяния были выстроены в строгом порядке по датам смерти. За долгие века здесь скопилось плотное, уходящее за самый горизонт миллионное войско мертвых скульптур. Находясь среди них, трудно было не почувствовать пронизывающий до костей ледяной ветер и глубокую тоску на душе. Однако для жителей гробничного округа подобные зловещие погребальные традиции давно стали привычным делом. — Сяо Юань... ушла от нас, когда ей было сто тридцать два года. — Ей удалось занять у Небес семьдесят шесть лет жизни, но она так и не смогла совершить прорыв в царство Первозданной Простоты, чтобы получить право на повторный заем, — с покрасневшими глазами глухо произнес Ли Цин. Он дрожащей рукой нежно коснулся каменной щеки изваяния своей сестры. Лицо скульптуры выражало глубокое умиротворение, а её глаза спокойно всматривались в темную пустоту впереди. Она выглядела настолько живой, словно под этой ледяной коркой всё еще теплилось дыхание. Ли Шунь, воскрешая в памяти обрывки прошлого прежнего владельца тела, невольно нахмурился: — С каких это пор наш род хранителей усыпальниц получил возможность совершенствоваться? — Я провел на каторге в Лэншане двадцать семь лет и лишь по счастливой случайности за великие заслуги удостоился от императорского двора закона двенадцати ступеней возрождения. Но как же вы?.. Ли Цин хлопнул себя по лбу: — Совсем забыл рассказать тебе, брат. В тот год, когда тебя забрали на каторгу, мы с Сяо Юаньцзы остались совсем одни. Нам приходилось просить милостыню, и мы чуть не умерли с голоду прямо на улице. — К счастью, старейшина Вэй сжалился над нами и приютил в своем доме. Только благодаря ему мы и выжили. — И наше совершенствование, и долголетие — всё это великий дар старейшины Вэя. Глаза Ли Шуня блеснули. В свое время он расспрашивал Чжоу Сюньчжэня о законе долголетия. Однако тот лишь открыл ему семь слов: «Император этим законом подчинил сто школ». При этом Чжоу уверял, что даже он под страхом смерти и отката не посмел бы выдать тайну учения без разрешения властей. Раньше Ли Шунь не понимал всей глубины этих слов. Но своими глазами увидев, как Чжоу Сюньчжэнь прорывает царство Небесных Знамений и вступает в царство Сотворения, он осознал масштаб опасности. «Даже такой могущественный мастер, как Чжоу Сюньчжэнь, не смел самовольно делиться этой техникой. Кто же такой этот старейшина Вэй?» Попрощавшись с изваянием Сяо Юань, Ли Шунь последовал за братом и вскоре встретился с этим загадочным стариком. Одетый в простые холщовые одежды землисто-желтого цвета, старейшина Вэй сидел на корточках у дверей своего дома, добродушно наблюдая за играющими на улице детьми. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, а во взгляде читалась бесконечная отцовская мягкость. Он выглядел как самый обычный дедушка по соседству, и в его облике не было ни капли величия скрытого мастера. — Брат, сколько я себя помню с самого детства, старейшина Вэй всегда выглядел именно так. Прошло столько лет, а он ничуть не изменился, — тихо прошептал Ли Цин на ухо брату, заставив Ли Шуня мысленно содрогнуться. Ли Шунь волевым усилием подавил волнение, шагнул вперед и вежливо поприветствовал старика. — Старейшина Вэй, это мой старший брат, Ли Шунь! — Тот самый, о котором я вам постоянно рассказывал! Он наконец вернулся с каторги из Лэншаня! — в отличие от робеющего Ли Шуня, Ли Цин вел себя свободно и радостно, словно встретил своего самого близкого родственника. Старейшина Вэй поднял голову и посмотрел на Ли Шуня. Его мутные глаза на мгновение сощурились. В этот миг Ли Шуню показалось, что весь окружающий мир внезапно растаял, оставив их двоих наедине друг с другом. Под этим проницательным взглядом у него возникло ощущение, будто его вывернули наизнанку, не оставив ни единой тайны в тайниках его души. Это наваждение длилось лишь секунду. В следующий миг старейшина Вэй отвел глаза и хриплым голосом произнес: — Твоего брата я обучать не стану. Ли Цин осекся на полуслове, разинув рот от удивления. Затем он взволнованно спросил: — Но почему, старейшина Вэй? Сидящий на корточках старик медленно поднялся на ноги и неторопливо произнес: — У каждого свой удел и своя судьба. Путь, по которому должен идти твой брат, не совпадает с моим учением. — Старейшина Вэй... — Ли Цин попытался было продолжить упрашивать его, но, взглянув на спокойное лицо старика, понял, что настаивать бесполезно. Ему оставалось лишь досадно вздохнуть и виновато посмотреть на Ли Шуня. — Старейшина Вэй, вы ведь знаете нашу историю. Наших родителей не стало очень рано, и мой брат в одиночку вырастил нас. — На самом деле он и сам тогда был почти ребенком, но каждое утро, едва занимался рассвет, он уходил искать для нас еду. Бывало, мы голодали днями, но если ему удавалось найти хоть крошечный кусок, он всегда отдавал его нам... — А потом имперские чиновники пришли в наш городок за каторжанами. Мы остались одни, без защиты взрослых, и нас должны были забрать. Но брат сам вызвался пойти вместо нас, — глаза Ли Цина снова покраснели от подступивших слез. Глядя на плачущего парня, старейшина Вэй вздохнул, чувствуя себя немного неловко: — Ну полно тебе. Твой брат покинул родные края совсем юнцом, а вернулся уже зрелым мужем. Было бы неправильно, если бы я, как старший, не преподнес ему никакого подарка при встрече. Старейшина Вэй посмотрел на дерево гинкго, росшее неподалеку. Он слегка протянул руку, и ветви дерева зашевелились, хотя ветра не было. Один из сучков отломился и послушно прилетел прямо в руку старика. Казалось, невидимый искусный резец принялся непрерывно обтачивать и менять форму дерева. Ли Шунь видел, как ветка на глазах укорачивается, утончается, а от её поверхности начинает исходить древняя, глубокая и величественная аура прошлых эпох. — Возьми эту вещь в подарок, — закончив работу, старейшина Вэй небрежно бросил получившийся предмет Ли Шуню. Хоть он и не назвал предназначения этой шпильки, Ли Шунь отчетливо ощущал, что держит в руках нечто поразительное. Он бережно спрятал её в рукав и низко поклонился, благодаря старика. — Ну ступайте, ребятки, не мешайте старому человеку греться на солнышке. Идите пообщайтесь, — старейшина Вэй снова лениво опустился на корточки у дверей. Ли Цин с радостным лицом попрощался со стариком и увлек Ли Шуня к своему дому. Внутри дома было пусто и тихо, казалось, кроме самого Ли Цина здесь больше никто не жил. Ли Шунь невольно нахмурился: — Кругляш, столько лет прошло, неужели ты так и не обзавелся семьей? У Ли Цина при этих словах тут же вытянулось лицо. Ли Шунь вздохнул и продолжил: — Ну, мне-то в Лэншане приходилось изо дня в день поливать кровью духовные растения, там выжить бы — и то требовало всех сил, так что продолжать род условий точно не было. Но ты, Кругляш? Я погляжу, на родине ты устроился неплохо: у тебя есть высокодуховный учитель, да еще и целая банда смутьянов под рукой... Ли Цин замахал руками, поспешно прерывая брата: — Ой, лучше и не начинай! Продолжать род... Рожать детей ради того, чтобы они потом тоже всю жизнь охраняли гробницы для императора Цянь, а после смерти превратились в эти бездушные изваяния? Да я лучше всю жизнь проведу бобылем! — И кроме того... Ли Цин внезапно прищурился, разглядывая брата: — Если уж говорить о продолжении рода, то почему бы тебе самому не заняться этим, брат? Ты сейчас выглядишь молодым, крепким, в самом соку — хочешь, я подыщу тебе невесту в городке? Обещаю, тебе понравится! Договорив, Ли Цин наткнулся на полный самоиронии и лукавства взгляд брата и замолчал на полуслове. Затем оба брата дружно рассмеялись, закрывая эту тему. Ли Шунь понял, что его младший брат ни на словах, ни в глубине своего сердца не испытывал ни малейшего страха или благоговения перед грозной властью империи Великая Цянь. Для кого-то из рода хранителей императорских усыпальниц такое отношение было поистине неслыханным делом. ---------- Чиновники пытаются разгадать волю императора «Возможно, всё дело в наставлениях старейшины Вэя», — мысленно рассуждал Ли Шунь. Ли Цин тоже прекрасно понимал, насколько необычен его старший брат, которого он не видел столько лет. Он лучше кого бы то ни было знал, насколько сокрушительна и пугающа сила старейшины Вэя, однако его брат Ли Шунь умудрился удостоиться от него оценки «я обучать его не стану». «Похоже, возвращение брата с каторги в Лэншане таит в себе немало великих секретов и чудес». Ли Цин, однако, не стал расспрашивать его подробнее. В конце концов, у каждого должны быть свои тайны. Главное, что перед ним стоял его собственный старший брат. Ли Цин приготовил богатый стол, и братья проговорили до самого рассвета. Тем временем марионетка «Фан Сюнь» с головой погрузился в накопившиеся уездные дела. Хоть городок Дуншань и именовался «городком», по площади и масштабам он превосходил даже уезд Лэншань. Здесь функционировали налоговый, казначейский, уголовный, тюремный, рыночный и строительный отделы. Документы и дела копились здесь больше полугода, и никто не притрагивался к ним. Даже обладая огромным опытом чиновничьей службы, Фан Сюнь поначалу буквально тонул в этой рутине. Но постепенно, разбирая бумаги, он начал обретать более ясное и детальное представление об округе императорских усыпальниц и городке Дуншань. «Округ усыпальниц своими границами воспроизводит карту всех тринадцати провинций и ста восьми округов Великой Цянь. В этих ложных округах нет живого населения, там лишь воссоздан рельеф гор и рек, а также высажены редкие растения и выпущены дикие звери, перевезенные из внешнего мира, дабы покоиться вместе с императором Цянь». «Восемь гробничных городков охраняют по тринадцать таких ложных округов каждый. Что касается остальных четырех округов, они образуют центральную, священную зону усыпальниц, густо усаженную смертоносными ловушками и защищенную барьерами». «Сто четыре округа окружают ядро, а четыре центральных округа образуют священную насыпь усыпальницы». «И на стыке этих четырех округов высится сама Усыпальница — будущее место вечного покоя государя. Как именно она устроена внутри, не ведает ни одна живая душа в мире». «Дуншань хоть и зовется городком, но управляет тринадцатью ложными округами. В масштабе один к десяти это сопоставимо с приличным округом в реальном мире». «Получается, меня сослали с повышением!» — мысленно усмехнулся Фан Сюнь. Однако он прекрасно понимал, что это лишь шутка. Поскольку в этих тринадцати округах не было населения, управлять ими было несравнимо легче, чем в реальности. «Императорские усыпальницы пребывали в покое тысячи лет. Прежний командир городка Дуншань нес службу более пятисот лет и жил безбедно и лениво. Большую часть времени он даже проводил за пределами усыпальниц. Но стоило группе мелких воришек попытаться пробраться внутрь, как этот покой был безвозвратно нарушен». «И эти воры — те самые, о которых говорил судебный цензор Шэнь Цинхэ...» Фан Сюнь прочел архивные свитки уездных дел и увидел лица заговорщиков. В его глазах на мгновение вспыхнул острый блеск: «Так это действительно он?!» «Уцелевший мятежник царства Сян, Цзян Чжунгуан!» «Какая поразительная дерзость». Конечно, нынешний Фан Сюнь уже не был тем честолюбивым уездным судьей, спешащим вернуться в Священную столицу. Он был лишь безмолвной марионеткой, полностью подконтрольной воле Ли Шуня. Спустя секунду все его удивление и гнев испарились без следа. «Мир действительно тесен! В уезде Лэншань Фан Сюнь позволил тебе сбежать. Посмотрим, как ты запоешь здесь, в Дуншане...» «Что касается его спутника». «Должно быть, именно он с помощью бумажных кукол принял облик эмиссаров в черных одеяниях и обвел Фан Сюня вокруг пальца, чтобы спасти Цзян Чжунгуана. Превращение бумажного листа в имперских воинов — это приемы Школы даосов!» Ли Шунь внимательно анализировал архивные свитки и понимал, что с этими двумя парнями будет очень непросто совладать. В Лэншане Цзян Чжунгуан находился всего лишь в царстве Смертного Тела, но умудрялся на равных биться с Фан Сюнем, чья культивация была на высшей ступени царства Духовного Резонанса. Мальчишка обладал невероятно прочной плотью и чудовищной силой. А теперь он, судя по всему, совершил прорыв в царство Первозданной Простоты. Даже под натиском сотен гвардейцев усыпальницы в багровых доспехах он смог уйти целым и невредимым. А его спутник по имени Хан Сушу владел тонкими и таинственными заклинаниями Школы даосов. Юноши действовали слаженно и были неуловимы. Однако это была лишь вершина айсберга, запечатленная в документах. Ли Шунь, уже переживший одну страшную катастрофу, смотрел на вещи гораздо глубже. «Цзян Чжунгуан и Хан Сушу сильны, но их мощь не беспредельна. В конце концов, они еще совсем юны. Стоило имперскому двору направить сюда хоть одного мастера царства Небесных Знамений, и бунтовщиков схватили бы в мгновение ока». «А мастеров царства Небесных Знамений в Великой Цянь предостаточно». «И тем не менее они позволяют двум мальчишкам наводить шорох на охраняемой территории усыпальниц уже полгода...» Тщательно обдумав этот факт, Ли Шунь постепенно осознал истинные мотивы происходящего. «Император Цянь укрылся в глубинах дворца и не показывался людям больше ста лет. Даже левый и правый канцлеры давно не удостоились чести лицезреть его». «Никто не знает, каково истинное состояние государя». «Им нужен был благовидный, веский повод, чтобы заставить его подать весть и лично проверить его». «Этот повод не должен быть слишком мелким, но и не должен грозить гибелью всей империи». «И надо же, как раз в этот момент Цзян Чжунгуан и Хан Сушу совершают набеги на усыпальницы...» Ли Шунь вспомнил напутственные слова Шэнь Цинхэ перед его отбытием: «Смотри, чтобы они не прорвались через твой городок Дуншань, иначе даже наставник тебя не спасет». Глаза Ли Шуня сощурились, и в них вспыхнул холодный блеск: «Эти слова тоже таят в себе скрытый смысл. Очевидно, имперский двор уже смирился с тем, что внешние границы усыпальниц будут прорваны». «Более того, они умышленно позволяют Цзян Чжунгуану и его другу пробиваться всё глубже». «И если какой-то не в меру ретивый чиновник решит проявить рвение и схватит их... он получит лишь мимолетную награду на бумаге, а втайне навлечет на себя смертельную обиду сильных мира сего!» «Но и сидеть сложа руки, позволяя им беспрепятственно хозяйничать в самом сердце Усыпальницы, тоже нельзя». «Быть чиновником в Великой Цянь — поистине непосильная мука». «Впрочем, моя задача на посту командира теперь предельно проста: нужно лишь усилить бдительность и вежливо вытеснять этих сорванцов на другие участки». «А о поимке... пока лучше вообще не думать». Ли Шунь покачал головой. Отложив эти свитки, он принялся разбирать другие текущие дела. «В этом году нам предстоит направить на каторгу двести молодых людей?» Его взгляд замер на сухих строчках официального указа, где подробно перечислялись города, куда должны были отправиться эти рабочие. «Восемь гробничных городков помимо охраны усыпальниц обязаны ежегодно отправлять молодых и здоровых людей на работы во внешний мир». «Поскольку внутри округа усыпальниц время течет в семь раз быстрее, население здесь восполняется с поразительной скоростью. Сдача двухсот человек в год с каждого городка кажется незначительной цифрой». «Но в масштабах всего округа это означает, что ежегодно усыпальницы поставляют империи более десяти тысяч здоровых рабочих!» «Техника ускорения времени действительно таит в себе безграничное величие». В тишине кабинета Ли Шунь мысленно просчитывал выгоды: «Марионетки в пространстве Фанцунь безжизненны и бессмертны, так что даже если время в их зоне потечет в семь раз быстрее, им не грозит старость и смерть». «А вот урожай лэншаньской травы вырастет многократно!» «Похоже, мне обязательно нужно будет выведать секреты этого пространственного барьера». В его глазах зажегся холодный блеск решимости. ---------- Очертания гор и рек Великой Цянь На этот раз Ли Шуню без особых трудов удалось выяснить общую картину происходящего. — Тайные законы Инь и Ян? — с интересом переспросил Ли Шунь. Помощник командира Чжэн Чжи — тот самый мужчина средних лет, что встретил их у заставы — кивнул: — Да. Перетекание и вращение Инь и Ян определяют смену дня и ночи, а их гармоничное колебание способно изменять течение времени. Округ императорских усыпальниц представляет собой обособленный мир, независимый от влияния Инь и Ян Великой Цянь. По этой причине изменить временной поток здесь гораздо проще, чем на внешних землях. — По правде говоря, на обширных территориях Великой Цянь существует немало тайных миров, гротов-небес и тому подобного, где время течет совершенно иначе, не так, как во внешнем мире. Ли Шунь слегка кивнул. В памяти Фан Сюня действительно хранились сведения о подобных местах. Самым известным из них было Песчаное море времени на северо-западе империи. Те земли были укрыты бесконечными зыбучими песками, а само время там текло хаотично и искаженно. Рассказывали, что некоторые путники по неосторожности забредали туда всего на один день, а возвращались глубокими седыми стариками. Другие же исчезали в пустыне на десятки лет, но когда выходили обратно к людям, сохраняли свой прежний облик — даже отмеренный им Небесами срок жизни не уменьшался ни на день. Сие явление было поистине загадочным и пугающим. Ли Шунь с улыбкой произнес: — Хоть старейшина Чжэн и несет службу внутри усыпальниц, вы прекрасно осведомлены о делах Поднебесной. — Премного благодарен Вашему Превосходительству за добрые слова, но я не достоин именоваться старейшиной. Впредь господин командир может называть меня просто по имени, — с выражением легкого испуга поклонился Чжэн Чжи. После этого он добавил: — Округ усыпальниц устроен так, чтобы воссоздавать очертания гор и рек всего мира. Хоть я за всю жизнь почти не покидал эти земли, мне часто приходилось патрулировать самые разные ложные округа этого региона. Посему я вполне могу представить себе облик всей Поднебесной. Ли Шунь еще какое-то время расспрашивал Чжэн Чжи. Хоть тот и знал обо всем понемногу, его знания были поверхностными. К примеру, касаясь той самой способности изменять ход времени под куполом, он знал лишь то, что это происходит под воздействием тайных законов Инь и Ян. Но как именно называются эти законы, кто их накладывает и каким способом — этих глубинных тайн он не ведал. «В конце концов, он всего лишь помощник командира городка». Ли Шунь не стал расстраиваться по этому поводу. Отпустив Чжэн Чжи, он продолжил изучать архивные свитки и документы в кабинете. Наступила глубокая ночь, и его внимание привлекла огромная карта, расстеленная на столе. «Генеральная карта округа императорских усыпальниц». «Хоть это карта лишь одного округа, но из-за его уникальных свойств её в некотором роде можно считать картой всей империи Великая Цянь». Ли Шунь медленно вел взглядом по линиям чертежа. «В Великой Цянь тринадцать провинций и сто восемь округов». «Они разделены по принципу Девяти Небес». «Северное Темное небо — провинция Бинчжоу. Западное Просторное небо — провинция Юнчжоу. Восточное Лазурное небо — провинция Цинчжоу. Южное Пламенное небо — провинция Цзинчжоу. Северо-восточное Высокое небо, Миньтянь — провинция Инчжоу. Северо-западное Мрачное небо — провинция Ючжоу. Юго-западное Пурпурное небо — провинция Лянчжоу. Юго-восточное Солнечное небо — провинция Янчжоу. Эти восемь небесных секторов соответствуют восьми направлениям и территориям». «Каждая провинция управляет тринадцатью округами. Уезд Лэншань относится к провинции Бинчжоу сектора Северного Темного неба. Округ императорских усыпальниц лежит в границах провинции Цинчжоу под сенью Восточного Лазурного неба». «И, наконец, Центральное Равное небо, Цзюньтянь. Оно охватывает четыре имперских округа: Чжэньцзи, Тяньшу, Линтай и Цзяньчжан. Здесь каждый округ равен целой провинции. Это исконные земли Великой Цянь, её сердце, ядро и незыблемый фундамент всей империи». «Восемь секторов Небес объединяют двенадцать провинций». «А последней, тринадцатой провинцией является Священная столица». Ли Шунь пристально вглядывался в самый центр карты. «Она возвышается над всеми Девятью Небесами, будучи средоточием власти Великой Цянь». «То самое место, куда Фан Сюнь вожделел вернуться в своих мечтах...» Благодаря воспоминаниям Фан Сюня Ли Шунь мог отчетливо представить себе всё величие, строгость и великолепие Священной столицы. «Неудивительно, что лучшие мужи Поднебесной стремятся туда всей душой», — Ли Шунь тихо покачал головой. Он снова вернулся к изучению карты. Городок Дуншань управлял тринадцатью ложными округами, которые как раз соответствовали сектору Восточного Лазурного неба провинции Цинчжоу. «Округ Лэйцзэ, округ Дунвэй, округ Чанъюань, округ Дайцзун...» Взгляд Ли Шуня сместился еще дальше на восток, к самой границе карты. Там лежала бескрайняя пустая зона, подписанная как «Абсолютное море Небесного Пути». «Абсолютное море Небесного Пути?» Ли Шунь слегка нахмурился. Не только на востоке — три остальные стороны карты также граничили с безбрежной пустотой, подписанной зловещими и пугающими названиями. На западе раскинулись «Иссушающие пески эпох». На севере зияла «Мертвая вечная мерзлота». На юге клубились «Кровавые миазмы бездны». Лишь мысленно прочитав эти названия, Ли Шунь почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. «Четыре мертвых предела, Девять Небес, тринадцать провинций, сто восемь округов». Ли Шунь мысленно поднялся над картой, охватывая взором все бескрайние владения Великой Цянь. «Всё выстроено в строгом порядке, это очертание не могло возникнуть само по себе. Это...» «...гигантский защитный массив». Без всякой причины в его душе возник этот пугающий вывод. В тот же миг ему показалось, будто высоко над его головой открылась пара безразличных, холодных глаз, взирающих на копошащихся внизу людей. Невероятное, давящее величие нахлынуло на него, заставив Ли Шуня на секунду затаить дыхание. Это наваждение возникло и исчезло в одно мгновение. «Эта карта была составлена и переписана уже после основания Великой Цянь. Интересно, как выглядел этот мир до объединения, во времена великого соперничества восьми царств?» Ли Шунь долго размышлял над этим, после чего свернул карту и принялся изучать другие документы. Хоть Дуншань и был лишь небольшим городком, в его канцелярии хранилось огромное количество архивных записей. Список всех ценных духовных трав, обитающих в тринадцати ложных округах, был занесен в подробный реестр. Там были не просто сухие названия, а детальное описание их свойств, лечебного эффекта, периода созревания и особенностей роста. «Одной из важнейших обязанностей командира городка является контроль за численностью этих редких растений. Их количество не должно уменьшаться, но и не должно расти». Глядя на эти строки, Ли Шунь прищурился. Внутри округа усыпальниц всё подчинено Божественному исчислению. Поэтому численность всех духовных растений должна строго соответствовать норме. Если их станет меньше, то стража доставит новые саженцы из внешнего мира. А если их количество превысит норму, командиру надлежит лично уничтожить излишки. «Духовные сокровища, пригодные для усыпальницы императора, стоят баснословных денег. По сути, если командир утаит эти излишки и тайно продаст их во внешнем мире, никто не приедет сюда с ревизией. Из-за разницы во времени, когда твоя жизнь угасает в семь раз быстрее, никто не рвется ехать в эти края с инспекцией. А проверить миллионные списки припасов — задача не на один год. Поэтому, пока число духовных сокровищ сходится с книгами учета, господ при дворе ничего не волнует». «Неудивительно, что прежний командир прожил здесь больше пятисот лет. Наверняка он постоянно восстанавливал силы с помощью этих излишков редких трав». Ли Шунь оживился, тщательно занося все сведения о духовных травах в свою память. Время шло незаметно, и за окном уже начал заниматься рассвет. Хоть он и провел всю ночь без сна, его марионетка не чувствовала ни малейшей усталости. «Воистину, священное тело от рождения!» Ли Шунь мысленно порадовался силе марионетки, как вдруг резко вскочил из-за стола. Он повернулся лицом к тому направлению, где находилось его настоящее тело, и лицо его в один миг почернело от ужаса. Потому что только что он внезапно полностью потерял ментальную связь со своим реальным телом! «Это... я умер?» Ли Шунь не верил своим ощущениям. Проведя несколько мысленных проверок, он окончательно убедился. «Моё настоящее тело действительно мертво!» «Если бы я не выделил долю своего разума и не управлял марионеткой Фан Сюня, мне оставалось бы лишь безвольно ждать, пока сработает пассивный возврат времени Трижды пробужденного тела». «Но самое страшное — я погиб, так и не поняв, от чего именно!» «Я ведь только что закончил долгий разговор с Ли Цином и мирно спал в своей постели. Как я мог умереть посреди сна? Неужели Ли Цин догадался, что я — не его настоящий брат, и убил меня во сне?» ---------- Сброс времени возвращает в ловушку Ли Шунь не стал спешить на место происшествия, чтобы лично во всем разобраться — это лишь выдало бы тайную связь между ними. Он терпеливо дождался наступления рассвета. И только тогда приказал страже доставить тело «Ли Шуня» в уездную управу. Сразу после этого над городком Дуншань разнесся душераздирающий плач Ли Цина, огласивший всю округу: — Брат, за что тебя постигла столь лютая смерть! В главном зале управы Ли Цин стоял на коленях, его глаза были налиты кровью. А настоящее тело Ли Шуня, укрытое белой простыней, безмолвно покоилось рядом на столе. Взирая на труп своего собственного тела, Ли Шунь, управлявший марионеткой «Фан Сюня», не спеша подошел ближе и приоткрыл простыню. Голова была полностью отсечена от тела. Срез был невероятно гладким и ровным, словно нанесенным острейшим лезвием. Но самым странным было то, что, по докладу стражников, на месте убийства не было обнаружено ни единой капли разбрызганной крови. Молодое лицо «Ли Шуня» оставалось безмятежным, словно он по-прежнему пребывал в глубоком сне. Казалось, он не ощутил ни малейшей боли в момент кончины. И это действительно было так. Его настоящее тело лишилось сознания прямо во сне. Он ушел из жизни, так и не успев осознать, что произошло вокруг него. — Ли Цин! Доложи мне во всех подробностях обо всём, что произошло вчера! Фан Сюнь поднялся на трибуну и произнес ледяным тоном. «Расследовать убийство собственного тела — чувство поистине неописуемое», — мысленно усмехнулся Ли Шунь. Ли Цин выглядел совершенно убитым горем. Он лишь обнимал холодное тело брата и безутешно плакал, не в силах отвечать на вопросы. Лишь когда Фан Сюнь со всей силы ударил судейским бруском по столу, парень наконец опомнился. — Господин командир, вы обязаны отыскать убийцу! — Я лично разорву этого ублюдка на куски и отомщу за своего брата! — с налитыми кровью глазами процедил сквозь зубы Ли Цин. Фан Сюнь посерьезнел и сурово прикрикнул на него: — Дерзость! В нашей империи Великая Цянь есть законы, как ты смеешь творить самоуправство! К тому же твой брат покинул родной дом на десятки лет и погиб в первую же ночь после возвращения... — На мой взгляд, ты сам являешься главным подозреваемым в этом деле! — Что?! — Ли Цин не верил собственным ушам. Он резко вскочил на ноги и, впившись в уездного командира яростным взглядом, твердо произнес: — Господин командир, выбирайте выражения! Мы с братом не виделись много лет, но в наших жилах течет одна кровь, с чего бы мне лишать его жизни?! Фан Сюнь ни на шаг не отступил под его напором: — Тогда выкладывай мне всё, что произошло вчера, без малейшей утайки! Ли Цин судорожно вздохнул, силясь совладать с эмоциями. После чего принялся рассказывать о вчерашнем дне. Его показания в точности совпали с тем, что Ли Шунь помнил сам. Фан Сюнь прищурился, продолжая допрос: — Когда вы были в доме, слышал ли ты какие-нибудь подозрительные звуки? Были ли во дворе следы присутствия посторонних? Ли Цин наморщил лоб, вспоминая детали, но в итоге лишь покачал головой. — Пропали ли из дома какие-нибудь ценные вещи? Юноша уже собирался покачать головой, как вдруг резко замер, и лицо его изменилось. Он открыл было рот, собираясь заговорить, но по какой-то причине передумал. — Нет, ничего не пропало, — в итоге соврал он. Разумеется, эта мимолетная перемена в его лице не укрылась от взгляда Фан Сюня. Ли Шунь прекрасно понимал, о какой именно пропаже подумал его брат. Пропала та самая веточка дерева гинкго, подаренная старейшиной Вэем! Он не стал открыто разоблачать ложь Ли Цина. Расспросив его еще немного для видимости, он велел юноше возвращаться домой и ждать новостей от стражи. Как только Ли Цин покинул управу, Фан Сюнь начертал в воздухе иероглиф, который мгновенно превратился в незаметную чернильную птицу и бесшумно полетел следом за парнем. Как он и ожидал, Ли Цин со всей скоростью побежал прямо к усадьбе старейшины Вэя. О чем именно они говорили за закрытыми дверями, Ли Шунь узнать не смог. Он увидел лишь, как спустя полчаса Ли Цин вышел от старика совершенно потерянным, словно лишился души. «Неужели меня убил старейшина Вэй?» «Но по какой причине ему понадобилось лишать меня жизни?» В уездной управе Фан Сюнь сидел за столом, подперев голову руками и погрузившись в тяжелые думы. Внезапная смерть его настоящего тела была полной неожиданностью. «Перед тем как мы переступили границу округа усыпальниц, во внешнем мире было шестое число второго месяца пятьсот семьдесят третьего года Нового календаря». «Около трех часов дня». «С момента нашего прибытия в округ прошло около восемнадцати часов — меньше одного дня». «По закону разницы во времени, когда под куполом проходит один день, во внешнем мире проходит всего несколько часов — там сейчас нет и шести вечера». «……» «Что ж, я как раз планировал проверить, как именно работает способность сброса времени внутри этого аномального округа». Мысленно переместившись в пространство Фанцунь, Ли Шунь без малейшего колебания запустил способность Трижды пробужденного тела. Под величественный напев время послушно потекло вспять. Однако... Ожидаемого возвращения на имперский тракт за пределы округа усыпальниц не произошло! После короткого мгновения полной темноты очертания мира восстановились. Вокруг раскинулся тихий вековой лес, а над головой высоко висела луна. Ли Шунь и марионетка «Фан Сюнь» стояли плечом к плечу на лесной тропинке. Спустя несколько секунд впереди послышались торопливые шаги. — Наконец-то вы приехали! Мы так долго ждали вас! Это был помощник командира городка Чжэн Чжи. Временным узлом, к которому их вернула способность, оказался тот самый миг, когда они только-только переступили границы округа усыпальниц! «Как такое возможно?» Ли Шунь испытал глубокое потрясение, разум его наполнился недоумением. Способность сброса времени всегда возвращала события ровно на один день назад. Ли Шунь проверял это десятки раз, и закон времени еще ни разу не давал сбоев. «Но время не просто вернулось назад. И оно не вернулось к шестому февраля во внешнем мире». «Оно вернуло меня именно к моменту прибытия на заставу усыпальницы». «Почему?» Второе вопрошание. Сгорая от любопытства и строя десятки догадок, Ли Шунь снова последовал за Чжэн Чжи в городок Дуншань. Всё, что произошло дальше, в точности повторило события его предыдущей попытки. Братья Ли Шунь и Ли Цин встретились после долгой разлуки, толпа бунтующих жителей разошлась по домам. Ли Цин отвел старшего брата к погребальному изваянию их младшей сестры Сяо Юань. Почтив её память, они направились к усадьбе старейшины Вэя. В этот раз Ли Шунь укрыл свое главное сознание в пространстве Фанцунь, но при этом пристально, не упуская ни малейшей детали, следил за каждым движением старейшины Вэя. Он хотел проверить, изменятся ли его действия по сравнению с прошлым разом. Старик вел себя абсолютно естественно. Оглядев Ли Шуня мутными глазами, он точно так же покачал головой и произнес ту же фразу: «Твоего брата я обучать не стану». Однако... Когда он протянул руку, сорвал ветку гинкго и принялся обтачивать её, его движения внезапно едва заметно прервались. Он замер на ничтожную долю секунды, словно погрузившись в размышления. Это была крошечная, почти неосязаемая заминка, но Ли Шунь, обладавший точной памятью о предыдущей временной петле, мгновенно уловил её! Закончив обтачивать дерево, старейшина Вэй точно так же бросил готовую шпильку Ли Шуню. Но на этот раз он произнес совсем иные слова, которые звучали очень странно и загадочно: — Это мечевая ветвь. Она не способна ранить человека, но и не станет спасать тебя сама по себе. — Но если ты задействуешь её силу лично, в миг смертельной опасности она сможет защитить тебя от беды. Ли Шунь внутренне содрогнулся, крепко сжал шпильку в ладони и почтительно поклонился: — Премного благодарен старейшине за щедрый дар. Старейшина Вэй махнул рукой, прогоняя братьев прочь. Но в этот раз его мутные глаза не стали следить за играющими на улице детьми. Вместо этого он медленно поднял голову к ночному небу и тихо, загадочно рассмеялся. Ли Шунь, как и прежде, вернулся в дом Ли Цина, и они проговорили всю ночь напролет. Однако после разговора он не стал ложиться спать. Крепко сжав в руке мечевую ветвь, он лег на кровать и прикрыл глаза, делая вид, что спит. Перед самым рассветом в доме и на улице воцарилась гробовая тишина. И вдруг бесплотная темная тень бесшумно, точно ночной призрак, скользнула в его спальню. Приблизившись к постели, она взмахнула рукой, направляя удар острейшего клинка прямо в шею Ли Шуня. Именно в этот критический, смертоносный миг зажатая в его руке мечевая ветвь внезапно озарилась ослепительным золотым сиянием, укрыв всё его тело надежным защитным барьером. Ли Шунь резко распахнул глаза и уставился на ночного убийцу. Это был не Ли Цин. И не старейшина Вэй. Лицо нападавшего... было точь-в-точь таким же, как у самого Ли Шуня! Но оно оставалось абсолютно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций, напоминая лицо жуткого призрака. «Что, черт возьми, здесь происходит?!» Душа Ли Шуня ушла в пятки от невыносимого ужаса, но его реакция оставалась молниеносной. Он изо всех сил истошно закричал: — Кругляш, спаси меня! ---------- Небеса усыпальницы: семь частей из десяти Услышав истошный крик своего брата, Ли Цин мгновенно очнулся от сна. В его глазах вспыхнул ледяной блеск. Тело его изогнулось подобно натянутому до предела луку, и он стремительной молнией вырвался из темноты своей комнаты. Увидев темный силуэт, чей облик и рост в точности копировали Ли Шуня, он резко прищурился, но его руки действовали без малейшего промедления. Резко затормозив, он заставил кирпичи под своими ногами раскрошиться на мелкие кусочки. Используя инерцию этого движения, он развернул корпус и нанес мощнейший удар кулаком. Его кулак нес в себе острую, как клинок, волю меча. Разорвав воздух с оглушительным свистом, он с тяжелым грохотом врезался прямо в грудь черного силуэта. Чудовищная сила удара заставила тело тени пойти глубокими искаженными волнами, словно гладь старого колодца, в которую бросили тяжелый камень. Однако лицо противника осталось абсолютно бесстрастным. В гробовой тишине тонкая, но невероятно прочная черная нить со свистом опустилась прямо на голову Ли Цина. — Дзинь! Эта острая черная нить, которая в прошлый раз без труда отсекла голову Ли Шуню, сейчас лишь разорвала одежду Ли Цина. Едва коснувшись его мягкой кожи, она высекла сноп ярких искр, словно ударилась о закаленную сталь! Поняв, что удар не принес успеха, черный силуэт атаковал с еще большей яростью. Взмахами рук он мгновенно соткал в воздухе бесчисленные черные кристаллические нити, рассекающие саму пустоту. — Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь! Непрерывный металлический звон огласил комнату. Ли Цин стоял с ледяным лицом, даже не пытаясь увернуться. Он спокойно позволял этим смертоносным нитям, способным крушить сталь и камни, впиваться в свое худощавое тело, но они оставляли на его коже лишь бледные царапины. С каждым шагом вперед он заставил землю под ногами покрываться глубокими трещинами. Его тяжелые кулаки раз за разом обрушивались на черный силуэт, подобно ударам кузнечного молота, оглашая комнату глухими взрывами. С каждым новым ударом тело тени становилось всё более блеклым и прозрачным. Не выдержав этого неистового натиска, черный силуэт наконец лопнул, распавшись на клочья черного тумана, которые в мгновение ока бесследно растаяли в воздухе. Почувствовав, что опасность миновала, желтый защитный барьер мечевой ветви, которую Ли Шунь по-прежнему мертвой хваткой сжимал в ладони, плавно угас. Ли Шунь изобразил глубокое потрясение. Судорожно сглотнув слюну, он испуганно спросил: — Что это за черная тень? Зачем она пыталась меня убить? И почему... почему она выглядела точь-в-точь как я? Но Ли Цин не стал отвечать на эти вопросы. Он лишь сурово нахмурился и принялся пристально разглядывать Ли Шуня с ног до головы. Напоследок он негромко спросил: — Брат, сколько лет жизни ты на самом деле занял у Небес? Ли Шунь не ожидал, что тот внезапно спросит о вещах, совершенно не относящихся к делу, и на миг растерялся. По привычке он уже хотел было соврать и назвать вымышленную цифру. Но вовремя вспомнив, что сейчас идет Второе вопрошание, мгновенно передумал. Ли Шунь открыл рот, но промолчал. При этом он боязливо огляделся по сторонам, а на его лице отразился глубокий испуг. Казалось, внезапное нападение черного убийцы напугало его гораздо меньше, чем этот простой вопрос. Видя его состояние, Ли Цин нахмурился еще сильнее: — Брат, неужели ты больше не доверяешь мне? Ли Шунь стиснул зубы и тихо прошептал: — Двести. — А?! — Сколько? — Ли Цин решил, что ослышался от избытка чувств. — Твой старший брат... занял у Небес двести лет жизни... — еще тише повторил Ли Шунь. Ли Цина словно поразил удар грома, и тело его крупно вздрогнуло. Он уставился на брата глазами, полными глубокого ошеломления. — Это... как такое возможно? — Занять двести лет жизни... двести лет... На какое-то время он полностью потерял дар речи, растерянно бормоча эти слова себе под нос. Но очень скоро он пришел в себя и лихорадочно огляделся по сторонам. Убедившись, что в доме и на улице никого нет, он мертвой хваткой вцепился в плечи Ли Шуня и очень серьезно спросил: — Брат, кто еще знает об этом? Знает ли уездный командир Фан Сюнь? При этих словах в глазах Ли Цина на мгновение вспыхнула яростная жажда убийства. Ли Шунь поспешно покачал головой: — Я прекрасно понимал, насколько это опасная тайна, поэтому никому, кроме тебя, Кругляш, не открылся. — Им я соврал, объявив, что занял пятьдесят пять лет. Убийственный блеск в глазах Ли Цина мгновенно угас, и он с облегчением вздохнул: — Неудивительно, что старейшина Вэй отказался тебя обучать. Раз тебе удалось занять двести лет жизни, ты определенно получил какую-то невероятную, великую судьбу! На лице Ли Шуня отразилось притворное колебание. Ли Цин, однако, махнул рукой: — Брат, можешь ничего мне не рассказывать, просто держи эту тайну при себе. Ли Шунь посерьезнел: — О чем ты говоришь? Мы с тобой родные братья, в наших жилах течет одна кровь. Какие у нас могут быть секреты друг от друга? — Когда я был в уезде Лэншань, мне по счастливой случайности досталась расколотая каменная статуя. Она обладает великой силой, которая зовется Трижды пробужденным телом. Каждый раз при запуске она обращает время на день назад. Первые две попытки являются лишь иллюзией, и только третья закрепляет реальность... — тихо прошептал Ли Шунь. Глаза Ли Цина расширились от глубокого потрясения, которое он уже не мог скрыть. Он заставил себя закрыть глаза, силясь переварить и осознать масштаб этой невероятной тайны. Ему потребовалось немало времени, чтобы прийти в себя. Наконец он тихо спросил: — Брат, а какая попытка идет сейчас? Понимая, что его брат умен и быстро уловил самую суть дела, Ли Шунь не стал вилять: — Сейчас идет Второе вопрошание. Во время первой попытки я погиб, даже не успев понять от чего, поэтому в этот раз приготовился заранее. Ли Цин медленно кивнул: — Теперь понятно. — Но что это за черная тень? Зачем она приняла мой облик и напала на меня? — снова спросил Ли Шунь. Ли Цин действительно знал секрет этой тени и в этот раз скрывать ничего не стал: — Эта черная тень и есть само Взыскание жизни Небесами! — Взыскание жизни? Этот ответ превзошел все ожидания Ли Шуня, и он поспешно спросил: — Но разве Взыскание жизни не должно обрушиваться только во время последних шести этапов закона двенадцати ступеней возрождения? К тому же обычно оно приходит под видом катаклизмов и бедствий... Ли Цин кивнул: — Да, во внешнем мире Великой Цянь всё именно так. Но здесь — округ императорских усыпальниц! Ли Шунь мгновенно сообразил: — Ты хочешь сказать... из-за того, что округ усыпальниц представляет собой обособленный мир? — Именно. Хоть это пространство и изолировано, оно всё же подчинено законам империи. Мы занимаем долголетие у Небес Великой Цянь, но поскольку находимся на территории усыпальниц, наш заем проходит через посредничество Небес этого округа. — Когда я находился в царстве Смертного Тела, я занял у Небес сто тридцать три года жизни. Но в итоге до моего тела дошло лишь девяносто три года! — с яростной, клокочущей ненавистью в голосе произнес Ли Цин. — Они забирают три части из десяти? — Ли Шунь быстро подсчитал в уме, и у него перехватило дыхание от такой грабительской доли. — В округе усыпальниц само Взыскание жизни Небесами тоже происходит иначе, нежели во внешнем мире. На большой земле бедствие можно перенести на чужие судьбы. Но здесь Взыскание материализуется напрямую в виде взыскивающей жизнь черной тени, которая намертво впивается в тебя и бьется до последнего вздоха! Даже если тебе удастся временно отбить её атаку, она не исчезнет навсегда. Ровно через семь дней она вернется вновь! — добавил Ли Цин. — Более того, после каждой неудачной попытки забрать твою жизнь черная тень становится еще сильнее. Её мощь растет с каждым разом, и спастись от неё невозможно! — Значит, это верная гибель? — К тому же я занял двести лет жизни, мне еще очень далеко до того момента, когда Взыскание должно начаться, — Ли Шунь не желал мириться с таким исходом. ---------- Поход четырех Мудрецов на столицу — Всё потому, брат, что ты занял слишком много лет жизни. Настолько много... — ...что это превзошло саму способность понимания Небес усыпальницы. В их глазах ты предстаешь не тем, кто просит долголетия взаймы, а тем, кто бесстыдно похищает его! Посему не прошло и суток, как на твою душу объявила охоту взыскивающая жизнь черная тень, — со вздохом произнес Ли Цин. — Впрочем, говорить о верной гибели... пожалуй, не стоит. Глаза Ли Цина блеснули: — Мы пойдем к старейшине Вэю. У него обязательно найдется выход! Ли Шунь коснулся зажатой в руке мечевой ветви, вспомнил поведение старейшины Вэя во время Первого и Второго вопрошаний и согласно кивнул. Из всех этих деталей Ли Шунь мог с уверенностью сделать вывод: этот загадочный и непредсказуемый старик определенно заметил какие-то следы того, что время было обращено вспять. Хотя Ли Шунь давно был внутренне готов к тому, что способность Трижды пробужденного тела в один прекрасный день будет раскрыта могущественным мастером. Но он никак не ожидал, что этот день наступит так быстро. «Мастер царства Сотворения Чжоу Сюньчжэнь не смог почувствовать изменения, а старейшина Вэй — заметил». «Каков же уровень его собственной культивации...» — Ли Шунь не смел даже думать об этом. «Но судя по всему, старейшина Вэй не испытывает ко мне враждебности». «К тому же он лишь заметил следы сброса, но не смог заблокировать или остановить его. Во Втором вопрошании при встрече он тоже не сразу понял, что произошло, а лишь во время повторного обтачивания ветки гинкго на мгновение замер в раздумьях». «И самое главное — моим истинным козырем является вовсе не способность Трижды пробужденного тела. Мой главный козырь — пространство Фанцунь!» «Та расколотая статуя — всего лишь безвольная марионетка, запертая внутри Фанцунь!» Мысли в его голове лихорадочно работали, и Ли Шунь принял решение. — Хорошо! Пользуясь покровом ночи, братья снова поспешили к дому старейшины Вэя. По дороге Ли Шунь осторожно расспросил Ли Цина, пытаясь выведать больше сведений об их спасителе. Никто не знал, сколько именно лет старейшина Вэй живет на территории усыпальниц. И его облик всегда оставался неизменным — обликом глубокого старика. Даже отношение имперских чиновников к нему было на удивление странным. Они умышленно закрывали глаза на его присутствие, делая вид, будто его не существовало. — Брат, ты ведь знаю, что я с детства рос под его присмотром, и все мои навыки — от него. — Хоть он никогда не говорил об этом открыто, за его молчанием я могу смутно угадать его истинные намерения, — тихо прошептал Ли Цин под завывание ночного ветра. — Какие именно намерения? — невольно спросил Ли Шунь. — Цареубийство! — в глазах Ли Цина вспыхнул острый блеск. Ли Шунь мгновенно замер на месте, перестав шагать. «Цареубийство?» — он беззвучно повторил это страшное слово губами, не издав ни единого звука. — Неудивительно, что ты ведешь себя так дерзко, ведя за собой толпу каторжан к воротам управы. По сравнению с твоей истинной целью сие действительно кажется невинной шалостью, — Ли Шунь пристально посмотрел на брата. Ли Цин пожал плечами: — Изменить это я не могу, меня учили этому с самого детства. Император Цянь — тоже человек, и он тоже смертен. Либо он умрет сам от старости, либо найдутся те, кто поможет ему уйти в мир иной! Эти слова были чудовищным, крамольным святотатством, но Ли Цин произнес их легко и небрежно, не испытывая ни малейшего благоговения перед величием империи и государя. — Следи за языком! — Ли Шунь не стал высказывать свое мнение, лишь тихо цыкнул на него. Когда братья подошли к усадьбе старейшины Вэя, они обнаружили, что тяжелые ворота распахнуты настежь, словно старик заранее ждал их прихода. Во дворе старейшина Вэй сидел на корточках, неторопливо обтачивая длинную ветвь дерева. Этот сук был огромным — если поставить его вертикально, он на полголовы превосходил рост самого старика. Ветка не была ровной, а на её коре виднелись грубые выступы и острые зазубрины. Старейшина Вэй не использовал резец или топор — он проводил по дереву лишь кончиками собственных пальцев, дюйм за дюймом медленно снимая слои древесины. Самое странное заключалось в том, что это обтачивание происходило в абсолютной, зловещей тишине. Не доносилось ни единого звука. Он работал невероятно медленно, тратя немало времени на удаление каждой мелкой зазубрины. Судя по всему, старик полировал эту ветвь на протяжении очень долгого времени. Приглядевшись, Ли Шунь заметил, что большая часть дерева потеряла свою природную серость, начав излучать мягкое, таинственное свечение. А оставшаяся треть сука по-прежнему выглядела как обычная ветка. Братья не осмелились нарушить тишину и безмолвно застыли в стороне, ожидая окончания работы. Когда старейшина Вэй закончил полировку и убрал длинный шест в сторону, Ли Цин открыл было рот, чтобы заговорить. Но старик легким жестом пресек его слова и устремил пристальный взгляд на Ли Шуня: — Ты пришел сегодня ради того, чтобы выпросить у меня способ скрыть истинную плотность своей Жизненной Ци и обмануть Небеса усыпальницы? — Именно так. Прошу старейшину Вэя наставить меня, — почтительно произнес Ли Шунь. — Обучить тебя этому несложно, — Ли Шунь никак не ожидал, что старик согласится без лишних уговоров, и невольно замер на месте. Однако в следующий миг старейшина Вэй резко сменил тон, прищурившись: — Но не в этот раз. Возвращайся ко мне во время следующей попытки, тогда и поговорим. — Старый человек уже однажды обжегся на этом деле и больше не совершит подобной глупости, — весело рассмеялся старейшина Вэй. Эти слова таили в себе столько пугающих откровений, что душа Ли Шуня содрогнулась от ужаса. А Ли Цин не выдержал и взволнованно воскликнул: — Старейшина Вэй, вы действительно знаете о силе Трижды пробужденного тела?! При упоминании этой способности взгляд старейшины Вэя мгновенно стал глубоким и туманным. Он проигнорировал вопрос юноши. Его мутные глаза устремились вдаль, словно он погрузился в воспоминания далекого прошлого. — Трижды пробужденное тело... Хе-хе-хе... — Молодой человек, а знаешь ли ты, почему я согласился обучить тебя так легко? — старик повернулся и пристально посмотрел на Ли Шуня. — Вашему слуге это неведомо, — Ли Шунь честно склонил голову. Старейшина Вэй щелкнул пальцем, и золотой лист бумаги плавно спланировал прямо в руки Ли Шуню. Тот бережно принял его и понял, что перед ним еще одна страница легендарных «Императорских хроник». На ней было выведено всего несколько коротких строк, но от их прочтения в душе Ли Шуня поднялась сокрушительная буря эмоций: «В девяносто девятом году Нового календаря четыре Мудреца вступили в столицу, и войска семи павших государств поднялись вновь.Император лично покинул глубины запретного дворца и усмирил их.Четыре Мудреца исчезли навсегда.И не осталось более под небом подданных прежних царств». — Раз уж тебе посчастливилось унаследовать силы того человека, тебе нужно либо послушно залечь на дно на всю оставшуюся жизнь, либо... — ...братья должны вместе идти на тигра, — старейшина Вэй с прищуром оглядел Ли Шуня и Ли Цина и с великим удовлетворением закивал головой. — Какое решение ты примешь — зависит только от тебя самого. Ступайте. Старик указал им на дверь. Братья вернулись в пустой дом и погрузились в глубокие размышления. Ли Шунь долго не мог успокоить свои мысли: «Поход четырех Мудрецов на столицу...» «Судя по намекам старейшины Вэя, та расколотая каменная статуя в моем пространстве Фанцунь принадлежит одному из тех четырех великих Мудрецов?» «Тогда вторая, целая статуя в моем пространстве...» Ли Шуня до глубины души пугала не только эта тайна. Его повергло в трепет истинное могущество императора Цянь. Расколотая наполовину статуя Мудреца способна подчинять себе время и с легкостью обращать вспять события во всей вселенной. Какова была её сила в период расцвета, сложно даже вообразить. «И четыре таких великих Мудреца объединили силы, но всё равно не смогли одолеть одного лишь императора Цянь». «Какого же уровня достигла культивация самого императора?» «К тому же это произошло в девяносто девятом году Нового календаря — более четырехсот лет назад». Ли Шунь почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове от невыносимого страха. «Если бы император Цянь прямо сейчас раскрыл моё существование, у меня бы не нашлось ни малейшего шанса на спасение». Но очень скоро он нащупал логическое противоречие во всей этой картине. «Если могущество императора Цянь действительно столь колоссально, почему способность Трижды пробужденного тела способна влиять на него?» «Или же...» «...он вообще не подвержен влиянию сброса времени, а способен совершенно отчетливо чувствовать каждый перезапуск и наблюдать за изменениями в мире со стороны?» При этой безумной мысли Ли Шунь мысленно содрогнулся от леденящего ужаса. ---------- Совершенствование требует чистоты помыслов «Как бы то ни было, за двадцать семь лет моей жизни в этом мире я не раз запускал способность Трижды пробужденного тела, и император Цянь ни разу не пришел по мою душу». «Сие служит достаточным доказательством того, что хотя государь и держит Поднебесную в узде своим величием, он вовсе не является всеведущим. Возможно, он способен почувствовать, что мир обратился вспять, но не в силах определить источник этого возмущения». После долгих размышлений Ли Шунь мысленно успокоился. Затем его мысли вернулись к слухам о скорой кончине императора Цянь. «Обладать силой, способной подчинить себе четырех великих Мудрецов, и при этом годами скрываться в глубинах запретного дворца... Это действительно выглядит очень странно». Пока Ли Шунь размышлял над этим про себя, стоявший рядом Ли Цин внезапно произнес: — Брат, во время нашего следующего вопрошания ни в коем случае не рассказывай мне секрет о том, что ты владеешь способностью Трижды пробужденного тела. Ли Шунь на мгновение растерялся, а затем серьезно ответил: — Кругляш, о чем ты говоришь! Если бы я не доверял тебе, то ни за что не раскрыл бы эту великую тайну! Ли Цин покачал головой: — Это совсем другое дело. Его лицо выражало глубочайшую серьезность: — Даже если мы безоговорочно доверяем друг другу, никто не застрахует нас от несчастного случая. Если однажды меня схватят враги и подвергнут жестоким пыткам, я не смогу гарантировать, что сохраню твою тайну. — Какими бы крепкими ни были мои кости, они ни за что не выдержат давления изощренных пыточных заклинаний, которые копились в распоряжении империи на протяжении веков. — И если секрет твоего Трижды пробужденного тела вскроется... — в глазах Ли Цина проступила глубокая тревога. Только тогда Ли Шунь окончательно уяснил его мотивы. После недолгого молчания он кивнул брату: — Кругляш, твои слова действительно разумны. Я поступлю так, как ты говоришь! Затем Ли Шунь невольно спросил: — Кстати, ты обучался под началом старейшины Вэя. К какому именно из учений Ста философских школ принадлежит его метод? Когда ты только что сражался с взыскивающей жизнь черной тенью, ты не использовал ни заклинаний, ни магии, полагаясь исключительно на силу своего тела. Ли Цин неловко почесал затылок: — Честно говоря, я и сам не знаю. Старейшина Вэй говорил, что моя нынешняя культивация слишком слаба, и велел мне сначала как следует закалить плоть. Но даже без магических приемов, полагаясь лишь на эту грубую физическую силу, я уверен, что не уступлю ни одному мастеру царства Духовного Резонанса. — Раз старейшина Вэй обладает столь непостижимым могуществом, усердно учись у него. Что касается этого дела с цареубийством... Ли Шунь придвинулся ближе и понизил голос до заговорщического шепота: — ...вовсе не обязательно жертвовать ради этого своей жизнью. Мы с тобой еще очень юны, тогда как император Цянь живет уже почти шестьсот лет. Нам даже не нужно вступать с ним в бой — мы можем просто пережить его! Услышав наставление брата, Ли Цин невольно рассмеялся: — Брат, ты во время своего первого заимствования выторговал у Небес целых двести лет жизни, поэтому тебе легко так рассуждать. Но у меня так не получится. — С самого первого дня моего вступления на путь совершенствования в моем сердце горело намерение совершить цареубийство. Стоит мне только помыслить об отказе от этой цели, и моя культивация не только не сдвинется с места ни на шаг, но я рискую растерять даже ту силу, которой владею сейчас. — Это и называется чистотой помыслов! — Чистота помыслов... — медленно повторил Ли Шунь. Благодаря воспоминаниям Фан Сюня он уже имел представление о значении этого термина. И это правило касалось не только Ли Цина — абсолютно все совершенствующиеся под небесами обязаны были следовать ему. Суть принципа чистоты помыслов уходила корнями в философские доктрины самих философских школ прошлого. Сначала рождались фундаментальные доктрины, и лишь на их основе возникали те или иные школы. Если последователь Школы конфуцианцев станет разделять идеи легистов и действовать методами легистов, как его можно будет назвать конфуцианцем? Если помыслы не чисты, то и путь совершенствования закрыт. — Внутри каждой философской школы существует соперничество множества различных течений. — Взять, к примеру, Школу конфуцианцев, учение которой практиковал Фан Сюнь. Ныне в ней доминируют три основных течения. — Первое — это «Кисть Весны и Осени», к которому как раз принадлежат Фан Сюнь и великий цензор Дун Чуньцю. Один взмах их кисти определяет законы мироздания, а слова становятся истиной. Ныне это течение является самым популярным и сильным среди конфуцианцев. — Второе — это «Бремя Поднебесной». Его последователи считают своим долгом нести бремя заботы о мире. Обладая благородной и чистой Ци, они стоят на страже процветания и гибели Поднебесной. — Третье — это «Покорение воли Небес». Их девиб гласит: «Вместо того чтобы восхвалять Небо и покоряться его воле, почему бы не подчинить саму природу и не заставить её служить себе?» Хоть последователей этого течения немного, их статус в империи уникален. Левый канцлер Гу Чжичжун является ярым сторонником этого пути. — Помимо этих трех главных течений существуют еще малые ветви вроде «Возрождения древних ритуалов» или «Постижения сути вещей». Их последователей совсем мало, но у каждой ветви есть свои преданные сторонники. Время от времени в империи даже возникают новые конфуцианские течения. — По сути, если ученый сумеет пройти испытание дебатами перед лидерами уложений на трибуне Священной столицы, он получит право основать собственное течение. И даже... — ...основать совершенно новую философскую школу! — В этом отношении законы и порядки Великой Цянь можно назвать весьма свободными. Ли Цин прервал размышления Ли Шуня своими словами: — Брат, раз уж старейшина Вэй отказался обучать тебя, в будущем тебе придется самостоятельно искать способ встать на путь совершенствования. В конце концов, я не смогу вечно защищать тебя от беды. — Ты владеешь двухсотлетним уделом жизни, но твоя плоть лишена всяких сил. Это всё равно что малолетний ребенок, несущий слиток золота посреди бурлящего рынка — смертельно опасно! Ли Шунь согласно кивнул. …… В то же самое время марионетка «Фан Сюнь» уже приступил к действию. Разложив на столе чистый лист белоснежной бумаги, он со скорбным и серьезным лицом принялся выводить строки донесения. «Ученик Фан Сюнь бьет челом и почтительно обращается к наставнику Дуну:Уезд Лэншань уничтожен, и я несу на себе тяжкую вину. Лишь благодаря вашему заступничеству мне удалось избежать смертной казни. Ныне я сослан охранять имперские усыпальницы в городке Дуншань, где нахожусь уже больше месяца.Я день и ночь помню ваши наставления, держа законы империи как карающий клинок для усмирения смутьянов, не смея расслабиться ни на миг....Поскольку я несу на себе бремя вины, я не достоин говорить о передаче учения. Однако бывший служитель Лэншаня по имени Ли Шунь подобен крупице уцелевшего железа в пепле — пережив страшный катаклизм, он единственный остался в живых, что пробудил во мне тайное стремление. Ли Шунь был простым каторжанином, ничтожным человеком с самого дна жизни. Однако я долго наблюдал за ним и понял, что его натура невероятно упорна — он пережил тысячи бедствий и не погиб, столкнулся с безвыходным положением и не опустил руки....Я слышал, что искусный кузнец не выбрасывает грубый кусок руды, а великий зодчий не станет выбрасывать старое бревно. Хоть я и обременен виной и не смею самовольно передавать ваше учение, я действительно не могу безучастно смотреть на то, как он бесследно сгниет в этой грязи. Посему я нижайше молю наставника о соизволении позволить мне принять его в ученики.Я обязательно буду держать его в строгости. Если в будущем из него выйдет толк, я заставлю его верно служить вам, дабы искупить хотя бы малую часть моей вины.Я совершил дерзость, обратившись с этой просьбой в обход правил, и пребываю в глубоком трепете. Нижайше молю наставника сжалиться над его упорством, оценить его натуру и вынести свое решение.Ваш виновный ученик Фан Сюнь снова бьет челом и совершает сто поклонов». Ли Шунь внимательно перечитал написанное письмо. Убедившись, что в тексте нет никаких изъянов, он тщательно запечатал конверт и приказал почтовому курьеру немедленно доставить его в Священную столицу, в канцелярию веливого цензора. «Все божественные благовонные палочки связи были уничтожены во время катастрофы, поэтому для связи с Дун Чуньцю мне приходится прибегать к такому медленному и устаревшему способу». «В нынешней ситуации, владея способностью Трижды пробужденного тела и опираясь на авторитет Фан Сюня перед Дун Чуньцю, вступление на путь Школы конфуцианцев видится мне самым разумным выбором. По крайней мере, я пока не заметил, чтобы чистота помыслов оказывала какое-то пагубное влияние на последователей течения Кисти Весны и Осени». Ли Шунь посмотрел в окно на хмурое небо округа усыпальниц, мысленно подсчитывая дни. «Интересно, как именно закон Трижды пробужденного тела рассчитывает течение времени внутри этих границ. Подчиняется ли он законам внешнего мира Великой Цянь, где один день равен семи дням внутри? Или же он опирается на законы этого обособленного округа, позволяя возвращать назад лишь один день местного времени?» «Ответ на этот вопрос я получу уже сегодня ночью». «Кроме того, я ни в коем случае не должен впустую растратить возможности этого Второго вопрошания». С этими мыслями Ли Шунь неторопливым шагом направился в казенные склады уездной управы городка Дуншань. Там, на бесконечных рядах фиолетовых деревянных стеллажей, были аккуратно разложены редчайшие сокровища тринадцати ложных округов усыпальницы. ---------- Открытие нового пространства «Погруженный в воду черный лотос, ланъяский чай, очищающий разум, цветок цзяодунского трепанга, увядшая солнечная лоза...» Ли Шунь медленно вел взглядом по полкам, ничего не оставляя и забирая все сокровища без остатка в пространство Фанцунь. Это были резервные запасы, хранившиеся на складах уездного городка Дуншань. Каждого растения здесь было всего по одному-два стебля, предназначенных для экстренной пересадки в случае увядания имперских садов. В одно мгновение стараниями Ли Шуня обширный склад уездного ведомства полностью опустел. Тем временем его настоящее тело, тепло попрощавшись с Ли Цином, в полном одиночестве принялось исследовать свойства этих редких даров природы. Его цель была предельно ясна: в первую очередь найти те растения, что способны укрепить его ментальные силы и помочь расширить пространство Фанцунь. Он не стал съедать растения целиком, а лишь отщипывал от каждого по крошечному кусочку, проглатывая и внимательно прислушиваясь к изменениям в своем теле. По мере того как редкие духовные травы одна за другой исчезали в его желудке, Ли Шунь чувствовал, что его и без того молодое тело наполняется небывалым возбуждением. Горячие потоки энергии хаотично бурлили в его меридианах, не находя выхода наружу. «Похоже, большинство этих трав направлено лишь на укрепление и подпитку физической плоти». Лишь когда он положил в рот кусочек пятилистного духовного гриба, его разум невольно вздрогнул. Его сознание мгновенно переместилось в пространство Фанцунь, в то время как настоящее тело проглотило остатки гриба целиком. «Я отчетливо чувствую, что моя Жизненная Ци и ментальное восприятие стали крепче». Сознание Ли Шуня устремилось к самой границе его владений, к стене плотного белого тумана. Как и в прошлый раз, он уперся разумом в туманную преграду и применил силу. И действительно: благодаря укреплению его ментальных сил плотная белая завеса, ранее казавшаяся нерушимой каменной стеной, теперь поддалась его воле и начала медленно отступать! Ли Шунь невероятно воодушевился и принялся с усердием расширять границы пространства Фанцунь. «Получается, предельные размеры пространства напрямую зависят от силы моего собственного разума». Отвоевав у тумана половину площади под пятую зону, он почувствовал, что его силы иссякли. Однако, съев еще несколько редких трав, способных питать душу, он обрел новый прилив энергии. «Пэнлайский одурманивающий гриб». «Белогорский снежный женьшень». …… Благодаря помощи трех редких сокровищ Ли Шунь наконец-то завершил расширение и полностью открыл пятую зону пространства Фанцунь. И в процессе работы он незаметно для себя провел под землей целую ночь. Но ожидаемого сброса времени так и не произошло. «Похоже, закон сброса времени Трижды пробужденного тела по-прежнему отсчитывает сутки по законам внешнего мира Великой Цянь». «Хоть округ усыпальниц и представляет собой обособленное маленькое измерение, он всё же неразрывно связан с большим миром», — Ли Шунь мысленно согласно кивнул, и на его душе стало гораздо спокойнее. «Для меня это даже к лучшему! Временной интервал сброса в округе усыпальниц увеличился с одного дня до целых семи дней местного времени. Мой простор для маневра и исправления ошибок вырос многократно». «Во Втором вопрошании у меня в запасе остается еще шесть дней местного времени...» Из-за разницы в течении времени в округе усыпальниц действовал собственный календарь. Ли Шунь сверился с записями в уездных книгах, уточнив сегодняшнюю дату: «Две тысячи девятьсот восемьдесят седьмой год летосчисления усыпальницы, четырнадцатый день шестого месяца». «По пропорции один к семи это примерно соответствует четыремстам двадцати семи годам во внешнем мире». «Впрочем, далеко не факт, что разница во времени между округом усыпальниц и внешней землей изначально была именно такой», — Ли Шунь покачал головой, решив больше не ломать голову над сложными законами хронологии. Его внимание переключилось на только что открытую пятую зону пространства Фанцунь. Она, как и четвертая зона, располагалась на внешнем кольце от трех центральных областей. Осмотрев границы, Ли Шунь мысленно пришел к мнению: «Если этот порядок сохранится, то на втором внешнем круге пространства я смогу открыть в общей сложности двенадцать таких зон. А это значит, что я смогу разместить здесь двенадцать новых марионеток». При этой мысли у него невольно побежали мурашки по спине. С одной стороны, величие пространства Фанцунь поражало воображение, но с другой — он испытывал сильное беспокойство за свое будущее. «Каждой марионеткой в реальном мире я должен управлять, выделяя из своей души долю сознания». «С одной-двумя справиться несложно, но если их станет больше...» «...я рискую разорвать собственную душу на части и полностью потерять над ними контроль». «В будущем мне обязательно нужно будет подбирать таких марионеток, которые, подобно оригинальному „Ли Шуню“, могут приносить огромную пользу, даже безвылазно находясь внутри пространства Фанцунь». Ли Шунь размышлял над этим. Питательный эффект трех редких растений, укрепивших его душу, еще не угас до конца. Пользуясь остатками силы, Ли Шунь продолжил раздвигать плотный белый туман. Ему удалось отвоевать у пелены еще треть площади под будущую шестую зону, прежде чем ментальные силы окончательно иссякли, а белый туман снова застыл непреодолимой стеной. — Брат... почему мне кажется, что за эту ночь ты стал выглядеть гораздо сильнее и бодрее? — днем, когда Ли Цин снова увидел старшего брата, он долго и подозрительно вглядывался в его лицо, после чего не удержался от вопроса. Ли Шунь ничем не выдал своего замешательства, ответив с глубоким вздохом: — Ты просто не представляешь, брат, под каким жутким давлением я жил на каторге в Лэншане. Каждый божий день я дрожал от страха, боясь не уложиться в годовую норму сдачи травы. За все эти десятилетия я ни разу не спал спокойно. А теперь я наконец вернулся на родину, да и ты, Кругляш, вырос таким сильным и способным. За прошедшую ночь я выспался так хорошо, как не спал никогда в жизни! У Ли Цина от этих слов невольно защемило сердце, и он уже открыл рот, собираясь утешить брата, как вдруг Ли Шунь перевел разговор на другую тему: — Впрочем, мне постоянно жить в твоем доме тоже не совсем удобно. — Не мог бы ты подыскать для меня отдельное жилье поблизости? — мягко спросил Ли Шунь. Ли Цин немного подумал и согласно кивнул. Его собственный дом действительно был старым и неуютным, и ему самому было неловко заставлять старшего брата ютиться в гостевой каморке. Он указал рукой на соседнюю усадьбу за забором: — Как тебе то место? — Очень хорошее. Будем жить бок о бок и всегда сможем прийти на помощь друг другу в случае беды. Но... — Ли Шунь выразил легкое сомнение. Ли Цин беспечно махнул рукой: — Не переживай, я сам поговорю с хозяевами. — Погоди, — Ли Шунь остановил торопливо развернувшегося брата и достал из широкого рукава тридцать золотых монет, испускавших мягкое сияние. — Возьми эти деньги. Их должно с лихвой хватить на покупку усадьбы. Любые дела лучше решать миром с помощью золота, нежели наживать себе врагов из-за пустяков, — веско произнес Ли Шунь. Эти тридцать золотых монет были его наградой от уездного суда. Каждая из них была достоинством в десять тысяч юаней, что в сумме составляло триста тысяч. — Постарайся договориться повыгоднее и сбить цену. Но даже если сделка сорвется, ничего страшного, — напутствовал он брата. Ли Цин понимающе кивнул и убежал. Спустя всего час он вернулся в прекрасном расположении духа, высоко держа в руке купчую на дом и землю. — Я потратил всего двести тысяч юаней! — Хозяева согласились без долгих раздумий. Дело в том, что их старшего сына забирают на каторгу во внешний мир, и вся семья сейчас лихорадочно собирает деньги, надеясь выкупить его и передать повинность кому-нибудь другому, — при этих словах лицо Ли Цина мгновенно помрачнело. — Лишь недавно я узнал, что в тот год тебя забрали на каторгу в Лэншань только потому, что кто-то тайно переписал твое имя вместо своего. Но не переживай, брат, за ту старую обиду я уже давно жестоко отомстил виновным! Ли Шунь со вздохом покачал головой: — Всё в этом мире предрешено судьбой. Если бы меня тогда не забрали на каторгу, разве я смог бы встретить свое великое предназначение и овладеть силой Трижды пробужденного тела? Скорее всего, я бы давно умер от старости здесь, в Дуншане, как наша младшая сестра Сяо Юань. Ли Цин выслушал его, и выражение его лица постепенно смягчилось: — Пожалуй, ты прав, брат. Немного помолчав, он с обидой в голосе добавил: — Но всё равно законы Великой Цянь жестоки и безжалостны! Наш род хранителей усыпальниц и без того из поколения в поколение несет непосильное бремя охраны гробниц, но они смеют требовать с нас еще и ежегодную каторжную повинность. Это переходит все границы! Ли Шунь, однако, покачал головой, открывая ему истинную суть вещей: — На территории округа усыпальниц нет ни природных катастроф, ни опустошительных войн, ни голода. Если бы императорский двор не забирал отсюда часть молодых людей на работы во внешний мир каждый год, наш городок и остальные семь поселений давно бы задохнулись от перенаселения. — За каждым решением властей, кажущимся на первый взгляд несправедливым, обычно скрывается строгий и точный расчет. Нельзя всё упрощать до банальных слов о жестокости Великой Цянь. — Кругляш, хоть твое сердце и горит намерением совершить цареубийство, ты ни в коем случае не должен терять холодный разум и логику под влиянием эмоций, — строго предостерег брата Ли Шунь. ---------- Сегодня начинается путь совершенствования — Разумеется, я вовсе не пытаюсь выгородить Великую Цянь. Я лишь хотел напомнить тебе об осторожности, Кругляш, — Ли Шунь безразличным тоном закончил свою речь. — Я, конечно, всё прекрасно понимаю, — серьезно кивнул Ли Цин. В тот же день после полудня Ли Шунь спокойно переехал в соседнюю усадьбу. С этого момента у него наконец-то появилось собственное пристанище в городке Дуншань. Пятнадцатого числа шестого месяца марионетка «Фан Сюнь» получил ответное послание из ведомства цензоров. На листе бумаги красовалось лишь несколько коротких строк, выведенных летящей каллиграфией: «Временно зачислить номинальным учеником. Ежели в течение года ты сумеешь сделать шаг в царство Первозданной Простоты, то будешь официально признан моим личным преемником». Вместе с письмом была доставлена кисть, обладающая древним и лаконичным дизайном, её духовная сила была надежно укрыта от чужих глаз. По поверхности её рукояти струилась едва заметная фиолетовая Ци, а на самом корпусе было выгравировано два иероглифа: «Тайсюй». «Получилось!» Хоть он и превратил Фан Сюня в свою марионетку и мог напрямую перенять его техники для самостоятельной культивации, разыграть эту формальную сцену с принятием в ученики было необходимо, чтобы отвести любые подозрения от возможных соглядатаев. «Получив это собственноручно написанное письмо Дун Чуньцю, я фактически стал учеником одного из трех высших сановников империи». «Один этот простой шаг сберег мне десятки лет упорных трудов, которые тратят обычные люди ради продвижения по службе». Что касается условия «достичь царства Первозданной Простоты за один год», Ли Шунь лишь пренебрежительно усмехнулся. Независимо от того, идет ли речь о времени внешнего мира Великой Цянь или ускоренном времени округа усыпальниц, переняв все воспоминания и опыт культивации Фан Сюня, он имел полную уверенность в том, что совершит прорыв в кратчайшие сроки. «Эта кисть Тайсюй — поистине редкое сокровище. В ней изначально заключена духовная сила, способная вдвое увеличить боевую мощь владельца, пока тот не перешагнет царство Духовного Резонанса». Марионетка «Фан Сюнь» приказал страже вызвать Ли Шуня в главный зал уездного ведомства и при всех чиновниках громогласно объявил о принятии его в свои ученики. Хоть Фан Сюнь и был всего лишь командиром городка Дуншань, он всё же являлся личным учеником великого цензора. Вступление Ли Шуня в его преемственность было подобно тому, как карп совершает стремительный прыжок через Драконьи врата. Мелкие писцы и служители управы позеленели от зависти, глядя на его невероятный взлет. Закончив формальную церемонию, Ли Шунь запер ворота своей усадьбы и, укрывшись в глубоком тихом дворе, официально вступил на путь совершенствования. «Первым и важнейшим шагом для последователя течения Кисти Весны и Осени является чтение священных книг великих мудрецов». Сам Ли Шунь никогда в жизни не читал этих книг, но в памяти Фан Сюня они были запечатлены до последнего знака. Глубокие тексты трактатов и многочисленные комментарии к ним бурным потоком хлынули в его разум: «У Небес есть свой извечный путь, у Принципа есть свои твердые законы.Небо безмолвно, оно являет волю через бедствия и знамения. Мудрецы же начертали летопись „Весны и Осени“, дабы раскрыть её сокровенными словами.Что есть сокровенные слова?Похвала в одно лишь слово почетнее императорских одежд; хула в одно лишь слово суровее карающей секиры.Ибо имя — есть средоточие судьбы.Если имя верно, то и суждение истинно; если суждение истинно, то и дело спорится; если дело спорится, то и законы Неба сияют во всей полноте. Ежели имя ложно, то Небо и Земля отвергают его. Мы, ученые мужи, держащие кисти в залах управы, какому долгу служим? Мы возвращаем истинные имена вещам от имени самих Небес.И куда устремляется наша кисть, туда следует само творение». «Когда благородный муж держит в руке кисть, ежели запишет он кого „верным слугой“, то добродетель Неба и Земли укроет того; ежели начертает „мятежник“, то ни Ци Инь, ни Ци Ян не продлят его дни. Не я лишаю его жизни — сие делает сам Небесный путь; не я отрекаюсь от него — сие делает сам высший долг справедливости.Посему говорят: высшее милосердие кажется безжалостным, высший долг отрекается от близких.Милосердие слабой женщины жалеет малый угол и рушит великий порядок; милосердие благородного мужа держит летопись Весны и Осени, дабы перевернуть законы вселенной». «Эта глава „Сокровенных слов Весны и Осени“ является фундаментальным трактатом всего течения Кисти Весны и Осени. Каждое слово здесь на вес золота, а глубокий смысл раскрывает великие истины». «Как гласит пословица, прочитай книгу сто раз — и её суть откроется сама. Даже неграмотный бедняк, прослушав эти строки сотни раз, сможет прозреть и ощутить таинственные знаки учения». «А я...» В его море сознания строки золотых письмен, излучая теплое сияние, плавно сплетались в великолепный текст. В следующий миг текст с громким треском распался на мириады золотых искр, которые, подобно рекам, устремившимся к океану, хлынули в энергетические каналы Ли Шуня. Энергия, сокрытая в этих искрах, была поразительно похожа на ту самую Жизненную Ци, которую он занял у Небес, — они словно имели общий исток. В один миг мир перед глазами Ли Шуня очистился от пелены, и его взору открылись новые горизонты. Он отчетливо увидел бесчисленные, сияющие тонкими нитями потоки энергии, плавно текущие в пространстве. Они вступали в тихий резонанс с его собственной внутренней силой. «Это великая творческая сила Неба и Земли, именуемая Изначальной Ци». «Все живые существа в Поднебесной взирают на Небесный путь и используют её силу». «Превращая её в свой собственный Принцип». «Каждый совершенствующийся следует своему Принципу, записывая собственные законы, что и породило Сто философских школ». Ли Шунь мысленно пришел к пониманию. В этот же миг он отчетливо ощутил, как разлитая вокруг Изначальная Ци начала послушно стягиваться к нему под воздействием великой воли учения. Когда эта сила окончательно опустилась в его даньтянь, она приняла на себя уникальный, благородный отпечаток конфуцианского течения Кисти Весны и Осени. «Вбирать в себя Изначальной Ци Неба и Земли, а затем закалять её в пламени доктрины своей философской школы, превращая в собственную Ци Принципа». «В этом и заключается суть культивации у Ста философских школ!» Этот шаг — укротить Ци и превратить её в силу Принципа — является самым таинственным и сложным этапом, закладывающим фундамент для будущего величия. Обычные практики тратят месяцы и годы на слепые поиски, прежде чем им удастся нащупать нужный путь. Однако Ли Шунь, обладавший опытом Фан Сюня, управлял этой силой с абсолютной легкостью, словно занимался этим всю жизнь. «Держа летопись Весны и Осени, перевернуть законы вселенной». Под воздействием его мыслей Ци Принципа в его теле устремилась тонкими ручейками к единому центру. Буквально за пару вдохов в его даньтяне соткался сияющий золотом, острый, но лишенный агрессии призрачный силуэт Кисти Весны и Осени! «Обычно у новичков на сотворение Кисти Весны и Осени уходит не меньше семи дней и семи ночей непрерывной медитации». «Мне же потребовалось всего несколько секунд». «Всё это — благодаря силе Фан Сюня!» «Его пройденный путь стал моей дорогой». «Сто лет упорных трудов конфуцианского гения теперь послужили мне!» Прорыв на новую ступень культивации дался ему с легкостью ребенка, сорвавшего спелый плод с ветки. Меньше чем за четверть часа Ли Шунь превратился из обычного человека в полноценного практика царства Смертного Тела, наделенного божественной силой. Благородная Ци Принципа ровно текла по его каналам, вступая в резонанс с Жизненной Ци его тела. Ли Шунь приоткрыл глаза и, направив два пальца в пустоту перед собой, быстрыми движениями начертал иероглиф «Сила». Хоть в воздухе не соткалось видимого золотого знака, это движение мгновенно заставило Изначальную Ци со всех сторон устремиться к нему. Под воздействием этого символа Ли Шунь отчетливо почувствовал, как его физическая сила выросла в несколько раз. «Изначальная Ци — это чистейшая творческая сила Неба и Земли, разлитая по всей Поднебесной. Практики способны чувствовать её и впитывать в себя». «Ци Принципа — это когда практик подчиняет себе эту великую силу, смешивая её с учением своей школы. Поскольку Сто философских школ имеют разные доктрины, эта сила рождает мириады удивительных заклинаний». «Что же касается Жизненной Ци...» ---------- Прорыв за один день В разуме Ли Шуня внезапно вспыхнула искра озарения, заставив его вспомнить общие принципы, открывающие «Закон двенадцати ступеней возрождения»: «Ибо законы Небес, удел Земли и судьба Человека берут начало из одного источника, объединенные Изначальной Ци». Его глаза прищурились, и в них отразилось понимание: «Уровень Жизненной Ци в мире стоит гораздо выше, чем уровень Изначальной Ци и Ци Принципа! Очень жаль, что Жизненная Ци предопределена Небесным Путем. Простые смертные лишены возможности совершенствовать этот источник. То, что император Цянь умудрился создать технику заимствования долголетия у Небес, чтобы тайно забирать Жизненную Ци, — явление поистине невероятное и пугающее». «Но именно потому, что сама суть Жизненной Ци возвышается над всеми остальными видами энергии, следовательно...» Ли Шунь глубоко вздохнул, и под воздействием его ментального призыва бурные потоки крови и Ци в его теле внезапно бешено закипели. А вся его Ци Принципа, словно получив мощный стимул, в один миг зациркулировала быстрее более чем на тридцать процентов! «Жизненная Ци способна оказывать столь сокрушительное стимулирующее воздействие на Ци Принципа». «Более того, если я действительно решусь на этот шаг и, не жалея собственного заемного срока, подожгу всю накопленную Жизненную Ци... на короткий срок я гарантированно обрету колоссальную силу, превосходящую мою обычную мощь в несколько или даже в десятки раз!» «В этой вселенной Жизненная Ци — это не просто отмеренные годы жизни, это редчайший, бесценный ресурс государственного масштаба, способный в один миг перевернуть весь ход сражения!» «Именно поэтому императорский двор и все силы Поднебесной так сильно дорожат каждым заемным годом!» Ли Шунь мгновенно пришел к пониманию. «И кроме того...» «...сжигание Жизненной Ци способно многократно ускорить сам процесс совершенствования!» Ли Шунь мысленным усилием поджег крошечную крупицу своей Жизненной Ци. Она обратилась сизым дымом и мгновенно разошлась по всему его телу. В тот же миг его Ци Принципа бешено взбунтовалась, устремившись по каналам со скоростью, превышающей обычную более чем в десять раз, напоминая несущийся горный поток и причиняя каналам слабую ноющую боль. Быстрое течение энергии образовало в его теле гигантский водоворот, который принялся активно затягивать внутрь огромное количество Изначальной Ци из окружающего мира. В его ушах раздался приглушенный гул ветра и грозовых раскатов. Обычные новички, если бы они попытались подобным образом сжечь Жизненную Ци и вобрать в себя столько непереработанной Изначальной Ци вселенной, просто не успели бы переплавить её в пламени своей доктрины. Их тела были бы разорваны этой неистовой силой изнутри. Но Ли Шунь отличался от них. Он владел столетним опытом Фан Сюня. Его идеологическое горнило было закалено и прочно, что позволяло ему с легкостью справляться с практикой в царстве Смертного Тела. Его разум оставался кристально чистым, безмолвно созерцая все те бурные изменения, что происходили в его плоти. Словно время для него ускорилось во много раз, те изменения, на накопление которых у обычных практиков уходят долгие годы усердных трудов, свершились в его теле за одно мгновение. Вдруг буря утихла. Поток Изначальной Ци из вселенной прекратился. Ли Шунь ощутил ясное понимание: «За это короткое время я полностью достиг пика низшего уровня царства Смертного Тела». «Чтобы совершить прорыв на следующий уровень, нужно преодолеть...» В его разуме медленно соткался призрачный силуэт человека. Обликом и ростом он в точности копировал Ли Шуня. Силуэт уселся напротив него, скрестив ноги, и заговорил глубоким голосом, задавая вопросы: — Ради чего ты встал на путь совершенствования? — В чем кроется истинный смысл сокровенных слов? — Веришь ли ты в это учение? — Готов ли ты следовать ему до конца? Эти вопросы гремели в его мыслях, подобно величественному храмовому колоколу. Стоило Ли Шуню проявить хотя бы мгновение неуверенности или колебания, и его дух был бы сокрушен ментальным ударом, что навсегда закрыло бы путь к прорыву. Однако обладая опытом и знаниями Фан Сюня, достигшего царства Духовного Резонанса, Ли Шунь отвечал на каждый вопрос без малейшего промедления или страха. Его ответы были точными, а помыслы — кристально чистыми. С каждым его верным ответом его идеологическое горнило словно подвергалось закалке, становясь еще более прочным и нерушимым. А сама Ци Принципа в теле очищалась и поднималась на новый уровень. Наконец призрачный силуэт рассыпался мириадами светящихся искр и полностью вошел в его разум. Ли Шунь резко открыл глаза, чувствуя, как его голова стала ясной и легкой, как никогда прежде. В его душе расцвело понимание: «Я успешно перешагнул рубеж и стал практиком среднего уровня царства Смертного Тела!» Затихшая Ци Принципа в его теле снова заструилась по каналам, и Изначальная Ци окружающего мира вновь лавиной устремилась к его телу. Ли Шунь без колебаний продолжил поджигать Жизненную Ци, подгоняя этот процесс. «Семь ступеней совершенствования: царство Смертного Тела, царство Первозданной Простоты, царство Духовного Резонанса, царство Таинственного Грота, царство Небесных Знамений, царство Сотворения и царство Неба и Земли». «Каждое царство разделено на три уровня: низший, средний и высший». «Переход с низшего уровня на средний, со среднего на высший и с высшего на первую ступень следующего царства всегда требует преодоления преграды». «Они именуются барьерами Человека, Земли и Неба». «Барьер Человека прост: любой практик с несгибаемой волей и чистыми помыслами способен сокрушить его в мгновение ока». «Барьер Земли сложен, преодолеть его можно лишь по воле случая и благодаря личной судьбе». «Что касается барьера Неба...» Ли Шунь на мгновение задумался. «Он подобен воле самих Небес — неуловим и неосязаем. Кому-то удается преодолеть его без всяких усилий, просто проснувшись утром». «А другие безуспешно бьются об этот барьер всю свою жизнь, так и не сдвинувшись с места ни на йоту». «Они навечно застревают на пороге великого царства и в конце концов умирают с глубокой досадой на душе». Ли Шунь непрерывно медитировал. К девяти часам вечера он полностью достиг пика среднего уровня царства Смертного Тела, оказавшись у подножия барьера Земли. «Барьер Земли...» Поразмыслив немного, он не стал торопиться совершать прорыв, решив временно остановиться. «Преодоление барьера Земли вряд ли будет столь же простым делом, как барьер Человека. Даже имея опыт Фан Сюня, мне, по всей видимости, придется потратить немало усилий». «Торопиться не стоит». Ли Шунь внимательно оценил состояние своей плоти. Ускорение тренировок за счет сжигания Жизненной Ци действительно прошло без каких-либо побочных эффектов. Всё было так, словно он действительно провел долгие годы в усердной медитации — его духовный фундамент был прочен и не имел ни единого изъяна. Однако Ли Шунь подметил одну удивительную и странную деталь. «Согласно воспоминаниям Фан Сюня, сжигание Жизненной Ци действительно ускоряет тренировки. Однако в империи почти никто так не поступает». «Ведь далеко не каждому везет занять у Небес целых двести лет жизни во время первой попытки, полностью избавив себя от беспокойства за оставшиеся годы». «Но самое главное...» «...это невыгодно!» Ли Шунь прищурился: «В обычных условиях сжигание одного года Жизненной Ци приносит эффект, сопоставимый лишь с половиной года нормальной, усердной медитации». «А в некоторых случаях результат оказывается еще меньше». «За исключением тех критических моментов, когда на кону стоит жизнь, почти никто во всей империи не станет делать столь убыточный шаг». «Но у меня...» Ли Шунь закрыл глаза и еще раз с величайшим вниманием всё перепроверил. Убедившись в правильности своих расчетов, он мысленно вздрогнул. Ли Шунь обнаружил, что скорость его тренировок от сжигания Жизненной Ци была поразительно высокой. «Сжигание одного года Жизненной Ци дает мне эффект, в точности равный одному году моей усердной медитации». «А потери энергии настолько малы, что ими можно пренебречь». «Это...» «...означает, что я способен сократить долгие годы изнурительных тренировок до абсолютного минимума». «Единственное, что способно сдержать меня на пути к вершинам власти, — это преграды Человека, Земли и Неба!» «Почему же у меня возникло такое отличие от остальных?» Ли Шунь невольно вспомнил ту самую величественную Ци лазурного цвета с пурпурным отливом, которую он одолжил у Небес. ---------- Кармические узы в мире смертных Ранее Ли Шунь долго пытался разобраться в особенностях той лазурно-пурпурной Ци, однако за прошедшие полгода так и не обнаружил ничего примечательного. Лишь сегодня, когда он приступил к культивации и впервые соприкоснулся с Жизненной Ци, Изначальной Ци и Ци Принципа, его разум поразила внезапная догадка. «Благодаря поддержке того лазурно-пурпурного потока силы качество моей Жизненной Ци превосходит показатели обычного человека более чем в два раза». Ли Шунь мысленно привел в движение Жизненную Ци своего тела и снова начертал символ «Сила». Символ мгновенно рассыпался, и золотой свет укрыл его тело. Внешне его телосложение никак не изменилось, но стоило Ли Шуню слегка сжать кулаки, как он почувствовал прилив чудовищной, бурлящей физической силы. Он подошел к стоявшей во дворе каменной мебели, ухватился пятью пальцами за край тяжелого табурета, словно железными крюками, и легким движением руки поднял его одной рукой. «Этот табурет весит не меньше трехсот цзиней, но сейчас я держу его с такой легкостью, словно это детская игрушка». «Под воздействием символа Силы я обрел почти тысячу цзиней физической мощи. Такого результата обычно можно достичь лишь на высшем уровне царства Смертного Тела». «Неужели поддержка пурпурно-лазурной Жизненной Ци способна поднять мою силу примерно на один малый уровень? Интересно, сохранится ли такой эффект после царства Смертного Тела». Ли Шунь поставил табурет на место и отозвал силу символа. «Использование Жизненной Ци для стимуляции тела вовсе не означает её сжигание. Высокий ранг этой энергии просто заставляет мою Ци Принципа течь с гораздо большей скоростью и силой. Если бы я действительно решил напрямую сжечь пурпурно-лазурную Жизненную Ци, то прибавка к силе была бы куда больше, чем один малый уровень». «Пожалуй, я смогу проверить это предположение во время этого Второго самоанализа». Движение Изначальной Ци во дворе во время тренировки Ли Шуня, разумеется, привлекло внимание его брата Ли Цина. Впрочем, тот прекрасно знал, что его брат усердно практикует после официального принятия в ученики к Фан Сюню, поэтому не стал беспокоить его. Теперь, когда потоки энергии успокоились, Ли Цин постучал и вошел во двор. — Брат, почему ты поднял такой небывалый шум в первый же день тренировок? Хорошо, что наша усадьба стоит на окраине городка, иначе стража из управы уже давно бы нагрянула сюда с проверкой. Присмотревшись к Ли Шуню внимательнее, он потрясенно воскликнул: — Брат... ты уже достиг среднего уровня царства Смертного Тела? Вошел в учение за день и совершил прорыв за день? В глубоком изумлении он поспешно обернулся и плотно запер ворота двора. Ли Шунь спокойно кивнул, объясняя: — Я и сам не ожидал, что смогу совершенствоваться так быстро. Наверное, сказался накопленный потенциал. За десятилетия службы в Лэншане я в свободное время частенько покупал в лавке и читал священные книги мудрецов. Да и после того, как мне удалось уцелеть в том страшном наводнении, наставник решил приблизить меня к себе и взять в ученики. — Вот оно как, — кивнул Ли Цин. — А я уж испугался, что этот Фан Сюнь что-то прознал про нас и замышляет недоброе. — Нет. С его уровнем культивации он ни за что не сможет определить, сколько именно лет жизни я занял у Небес. Но если в будущем в уезд прибудут столичные чиновники из ведомства цензоров, это может стать проблемой. Поэтому та тайная техника скрытия Жизненной Ци, которой владеет старейшина Вэй, действительно жизненно важна для нас, — пояснил Ли Шунь. — Вступление в преемственность Дун Чуньцю — хороший шаг. Как-никак, он один из трех высших сановников империи, обладающий колоссальной властью. Теперь ты официально являешься его номинальным учеником, и с такой защитой тебе нечего бояться в городке Дуншань. — Кстати, я сейчас нахожусь на пороге пика среднего уровня царства Смертного Тела. Я смутно чувствую, что барьер Земли, который мне предстоит преодолеть для прорыва, находится где-то в городке Дуншань и связан с определенным человеком. Но это точно не ты и не старейшина Вэй. Я ведь только вернулся на родину после десятилетий каторги и, кроме вас двоих, никого здесь не знаю. Почему же так? — внезапно спросил Ли Шунь. — Барьер Земли? — Ли Цин на мгновение опешил. Такая поразительная скорость совершенствования брата действительно не укладывалась у него в голове. Он наморщил лоб, погрузившись в размышления: — Из трех преград барьер Человека требует лишь прямоты помыслов, барьер Неба завязан на неуловимую волю судьбы, а барьер Земли всегда сопряжен с кармическими узами мира смертных. — Но кто во всем городке Дуншань может быть связан с тобой кармой, брат? Ли Цин тоже не мог найти ответа на этот вопрос. Видя его замешательство, Ли Шунь махнул рукой: — Если не получается вспомнить, ничего страшного. Я сам пройдусь по городку, может, мне удастся уловить какую-то зацепку. Ли Цин предостерег его: — Хорошо. Но если обнаружишь след, не пытайся действовать силой. В случае опасности сразу дай мне знать. Ли Шунь кивнул, вышел из усадьбы и неторопливой походкой направился вдоль улиц городка Дуншань. «В моем ментальном восприятии человек, связанный со мной кармическими узами, действительно находится где-то неподалеку от городка». «Чтобы преодолеть барьер Земли, я должен распутать этот кармический узел». «Неужели это он?» В его разуме внезапно всплыл образ Цзян Чжунгуана. Ли Шунь большую часть жизни провел на каторге в Лэншане, и все его тамошние кармические связи были погребены под завалами катастрофы. Фан Сюнь стал его марионеткой, поэтому между ними больше не существовало кармических уз. Кроме Цзян Чжунгуана, он просто физически не мог найти другого кандидата. «Неужели этот парень уже тайно пробрался на территорию городка Дуншань?» — Ли Шунь мысленно вздрогнул. «По всем законам логики Цзян Чжунгуан должен гораздо сильнее ненавидеть Фан Сюня. Я был лишь второстепенным доносчиком, неужели этого достаточно, чтобы связать нас кармическими узами для прорыва?» «Впрочем... осторожность превыше всего». С этими мыслями он с помощью марионетки «Фан Сюня» немедленно отдал приказ страже начать тайные поиски и наблюдение по всему городку. Ли Шунь обошел все улицы Дуншаня, надеясь через резонанс барьера Земли запеленговать точное местонахождение цели. Однако, возможно, из-за того, что нужное время еще не настало, его поиски не увенчались успехом. Ли Шунь неторопливой походкой вернулся в свою усадьбу. Его сознание переместилось в пространство Фанцунь, и в этот самый миг он уловил нечто весьма необычное. Поначалу он не был уверен в своих ощущениях, но после тщательного анализа всё же пришел к однозначному выводу. «Влияние учения Кисти Весны и Осени, которое я испытываю во время тренировок в реальном мире, словно блокируется и рассеивается пространством Фанцунь?» Культивация методов любой философской школы неизбежно накладывает глубокий отпечаток на разум человека, ведь весь этот процесс неразрывно связан с действием Принципа. «Человек совершенствует методы школы, но и школа при этом формирует и перестраивает самого человека». «При достижении царства Духовного Резонанса над каждым практиком во время применения заклинаний начинает непроизвольно ткаться призрачный облик его школы — конфуцианские одежды, даосские мантии и тому подобное». Ли Шунь вспомнил тот призрачный венец, что соткался над его головой во время активации способности Трижды пробужденного тела. «Чем выше уровень культивации, тем труднее человеку избежать этого влияния». «Это не просто способ стать сильнее, это искренняя преданность учению, вера в то, что его законы являются единственной истиной во вселенной, которую человек готов защищать ценой собственной жизни». «Но у меня...» Находясь внутри пространства Фанцунь, Ли Шунь мысленно перебирал в голове строки «Сокровенных слов Весны и Осени». И он не испытывал той инстинктивной преданности и веры, которая невольно вспыхивала в его сердце во время культивации в реальном мире. Он смотрел на эти великие трактаты как на обычные, красиво написанные статьи, а вовсе не как на абсолютную и непреложную истину вселенной. Более того, он чувствовал, что может в любой момент без малейших последствий отбросить эти знания и начать изучать методы любой другой философской школы. ---------- Обитель Духовного алтаря и Фанцунь — Фанцунь... Ли Шунь мысленно вновь перебирал истинное значение этих двух слов. Его сознание непрерывно входило и выходило из пространства Фанцунь, сопоставляя разницу в душевном состоянии внутри и снаружи. Он лишь еще больше утвердился в своем недавнем открытии. «Фанцунь не только способно запечатывать внешние предметы и марионеток, оно способно оберегать неизменным мое изначальное „Я“». «Каким бы идеологическим доктринам ни подвергалась моя физическая плоть во внешнем мире, внутри Фанцунь я всегда нахожусь в своем самом чистом и первозданном состоянии». «Фанцунь, Фанцунь...» «Это и обитель в душе, и само сердце». В тот самый миг, когда эта мысль оформилась в разуме Ли Шуня, внутри пространства Фанцунь произошли резкие перемены. В центральной ядровой зоне, где находились марионетка «Ли Шунь» и две каменные статуи... Марионетка «Ли Шунь» изначально выглядела в точности так же, как в момент переселения душ, — двадцатидевятилетний мужчина, чье лицо и тело уже несли на себе глубокую печать подступающей старости. Однако сейчас эта марионетка претерпевала невероятное, грандиозное перерождение. Словно успешно заняв долголетие у Небес, он в мгновение ока превратился в прекрасного юношу лет семнадцати-восемнадцати! Более того, в теле марионетки заструилась энергия конфуцианского течения Кисти Весны и Осени, и он обрел силу среднего уровня царства Смертного Тела. «Вот оно что... Состояние марионетки синхронизировалось с моим телом во внешнем мире». Сознание Ли Шуня снизошло к марионетке «Ли Шуню», внимательно изучая её. «Синхронизация не происходит автоматически в реальном времени — она требует моего сознательного волевого усилия». «В прошедшие двадцать семь лет мое физическое тело дряхлело день ото дня, тогда как состояние марионетки было надежно зафиксировано на моменте поглощения. В те годы синхронизация принесла бы лишь вред. Но теперь ситуация изменилась». «В реальном мире я занял у Небес двести лет жизни и официально вступил на путь совершенствования. Теперь синхронизация приносит одну лишь выгоду!» «И это касается не только „Ли Шуня“. „Фан Сюнь“ и любая другая марионетка, которую я приберу к рукам в будущем, смогут проходить такую синхронизацию. А это означает...» «...что даже став безвольной марионеткой, они способны совершенствоваться». «Марионетки в Фанцунь сопоставимы с резервными слепками их тел, сделанными в определенный момент времени. Даже если их уничтожат снаружи, они смогут восстановиться из сохраненного в Фанцунь слепка. А если во внешнем мире их культивация продвинется вперед, я смогу перенести этот прогресс внутрь, перезаписав старый слепок». Ли Шунь судорожно втянул в себя воздух; осознав перспективы, он пришел в неописуемый восторг. Сие навсегда решило главную проблему пространства Фанцунь: опасность того, что по мере роста его собственных сил захваченные ранее марионетки превращались бы в бесполезный груз. «Интересно, насколько сильно отличается Искусство деления духа и взращивания жизни в исполнении немощного смертного от работы одаренного практика с двухсотлетним уделом?» На духовном поле марионетка «Ли Шунь» немедленно использовала собственную Жизненную Ци и кровь, чтобы форсировать рост молодого ростка лэншаньской травы. Состояние марионетки было зафиксировано, а потому ей не грозило физическое истощение от чрезмерной траты крови. В возрасте семнадцати лет, когда жизненные силы плоти находятся на своем абсолютном пике, стоило ему лишь слегка высвободить энергию, как колоссальный поток жизни хлынул наружу подобно извержению вулкана. Нежные листочки саженца лэншаньской травы словно встрепенулись и принялись стремительно тянуться вверх. Сознание Ли Шуня оставалось в пространстве Фанцунь, неотрывно созерцая рост травы. Шестнадцатое число шестого месяца. После полудня непрерывных наблюдений Ли Шунь подвел итог: «Обычный человек выращивает один лист за месяц, получая один полноценный стебель лэншаньской травы в год». «Прежняя эффективность марионетки „Ли Шунь“ превосходила показатели смертного в пять раз, принося пять стеблей в год». «Теперь же, после обновления слепка...» «...он выращивает один лист за день, созревая полноценный стебель за двенадцать дней». «Три стебля в месяц, тридцать шесть в год. Эффективность выросла еще более чем в семь раз!» «Скорость поистине пугающая. И всё же...» «...этого мало», — Ли Шунь недовольно покачал головой. На культивацию всего одного Лэншаньского сосуда уходило от тридцати до сорока обычных трав. Один запуск обратного хода времени от способности «Трижды в день я вглядываюсь в себя» теперь требовал как минимум двадцати лэншаньских трав или двух Лэншаньских властелинов. При этом вероятность того, что обычная трава мутирует в Лэншаньского властелина, составляла лишь одну пятую. «Лэншаньский властелин — это по сути лишь увеличенная копия обычной травы, он не несет в себе качественного скачка». «Только Лэншаньский сосуд способен в полной мере удовлетворить аппетит каменной статуи при восстановлении». «Боюсь, лишь та тайная техника Инь-Ян, ускоряющая течение времени, способна окончательно решить проблему нехватки лэншаньской травы». Ли Шунь покачал головой, возвращаясь мыслями к марионеткам. По правде говоря, он до сих пор не до конца понимал глубинную связь между марионеткой «Ли Шунем» и его собственной физической плотью. «Марионетка „Ли Шунь“ была сотворена в тот миг, когда моя душа вселилась в это тело и стерла его прежнего хозяина». «Раньше я относился к нему исключительно как к марионетке, но если взглянуть на это сейчас...» Мысленный взор Ли Шуня поднялся ввысь, охватывая три центральные области ядровой зоны. «Он способен синхронизироваться с моим реальным телом и при этом может независимо существовать во внешнем мире...» «В то время как „Фан Сюнь“ привязан лишь к мертвой оболочке». «Фанцунь, марионетка „Ли Шунь“, настоящий Ли Шунь...» Мысли хаотично бились в его разуме, пока не сошлись на самом слове «Фанцунь». «Фанцунь — есть моё сердце». «Трансцендентная логика подсказывает: покуда существует Фанцунь, даже если мое физическое тело сожгут дотла, я смогу возродиться через марионетку». «И причина, по которой марионетка „Ли Шунь“ существует одновременно с моим живым телом...» «...кроется в том, что в глубине души я никогда не считал себя подданным Великой Цянь по имени Ли Шунь». «Я — это просто я. Душа, пришедшая из-за пределов этого мира, а вовсе не каторжанин Ли Шунь, родившийся в гробничном округе и загубивший жизнь в Лэншане». «Поэтому...» Ли Шунь посмотрел на марионетку, которая непрерывно творила технику земледельцев. «Это центральное место по праву принадлежит мне». Стоило этой мысли прозвучать, как силуэт «Ли Шуня» вместе со всеми грядками травы бесследно исчез. И в то же мгновение материализовался во внешней пятой зоне. Центральная ядровая область, которую ранее занимал «Ли Шунь», полностью освободилась. «Более того...» «Две остальные статуи в этом ядре также обязаны уступить место мне». Ли Шунь не стал сразу занимать пустующую землю, а перевел взгляд на стоявшие по соседству древние каменные изваяния. Повинуясь его властному ментальному напору, пустая центральная область начала стремительно раздвигать границы в стороны. Под оглушительные раскаты грома, подобные сотворению вселенной, территории двух каменных статуй принялись быстро сжиматься под напором его воли. А затем... От целой статуи внезапно ударила волна из мириадов острейших, сокрушительных клинков убийственной ауры. А над статуей Трижды пробужденного тела соткался призрачный силуэт Мудреца. Обе сущности словно пробудились ото сна в одно мгновение, объединив силы против дерзкого замысла Ли Шуня! Бум-бум-бум! Грохот, превосходивший прежние звуки во сто крат, потряс всё пространство Фанцунь, словно за миг столкнулись сотни миллиардов миров, заставив обитель задрожать. — Кх! Его духовное восприятие словно поразил удар молнии. Голова Ли Шуня закружилась, перед глазами потемнело, и он полностью лишился связи с окружающим миром. В реальном мире настоящий Ли Шунь содрогнулся и выплюнул большой сгусток крови, его лицо побелело как полотно. Его попытка захвата власти потерпела сокрушительный крах в самом начале пути. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Ли Шунь медленно пришел в себя. Он посмотрел на стоявшие неподалеку в безмолвии древние статуи, и его сознание плавно опустилось вниз, заняв место в пустующей центральной области. Воля его материализовала истинный облик Ли Шуня — тот, которым он обладал в своей прошлой жизни на Земле до переселения. Он безмолвно взирал на каменные изваяния напротив. В глубине его памяти внезапно проступила неясная картина из прошлого. Два могущественных силуэта, несмотря на тяжелейшие раны, бились между собой не на жизнь, а на смерть, яростно оспаривая нечто великое. И в самый решительный миг из неведомых далей принеслась ослепительная вспышка света. Сокрушительно столкнувшись с ними. «Вот оно что...» «...это я вторгся в их владения!» ---------- Небожители когда-то писали книги «Получается, я и вправду вторгся в чужие владения...» Ли Шунь испытал глубокое потрясение, и его разум на мгновение оцепенел. Вслед за этим новые и новые картины бурного прошлого хлынули в его голову неудержимым потоком. Казалось, к нему возвращалось всё больше воспоминаний. Те две сражающиеся фигуры под облаками действительно были прообразами двух каменных изваяний в его пространстве Фанцунь. И сокровищем, ради которого они вели смертельную битву, было само пространство Фанцунь! «Они сражались не на жизнь, а на смерть, и в итоге я, словно хитрый рыбак, дождался их взаимного ослабления и забрал добычу себе». «Неужели всё было именно так?» «Неужели пространство Фанцунь изначально принадлежало миру Великой Цянь, и я лишь по счастливой случайности овладел им...» Стоило этой мысли появиться, как пространство Фанцунь снова содрогнулось от резких перемен. Та пустующая область в ядре, которую занимало его собственное сознание, внезапно подверглась сокрушительному давлению с обеих сторон. Воздух задрожал от резкого, оглушительного скрежета. Те новые зоны, что он отвоевал у белого тумана благодаря недавнему озарению, в один миг сжались и вернулись в прежнее состояние. Более того, две каменные статуи продолжали теснить его волю, стремясь полностью вытеснить из центральной ядровой области! Почувствовав, как его бесценное сокровище прямо у него на глазах пытаются силой отобрать другие сущности, Ли Шунь ощутил прилив яростного гнева и мгновенно вырвался из плена навязанных воспоминаний. «Нет!» В тот самый миг, когда он пришел в себя, те яркие картины былого стремительно поблекли и потеряли свой первозданный блеск. Они перестали казаться ему реальными. Словно кто-то умышленно попытался силой втиснуть в его разум ложное прошлое! «Что? Кто-то тайно попытался переписать мои воспоминания?!» — Ли Шунь пришел в ярость и мгновенно определил виновника. Этим наглецом была целая каменная статуя в его пространстве. — Дерзость! — Пространство Фанцунь — есть моё сердце! Какими бы могущественными силами вы ни обладали при жизни, стоит вам оказаться в моих владениях, и вы гарантированно превратитесь в безвольных марионеток. — И вы еще смеете пытаться забрать у меня власть... — Подавить их! Глаза Ли Шуня вспыхнули ледяным гневом. Всё пространство Фанцунь в этот миг содрогнулось от его яростной воли. Белая пелена тумана на границах взбунтовалась и закипела, а из её глубин донеслись глухие, вибрирующие раскаты грома. Марионетки «Ли Шунь» и «Фан Сюнь» одновременно открыли глаза, устремив взгляды к центру. В центральной ядровой области та треть территории, что принадлежала Ли Шуню, после короткого затишья вспыхнула ослепительным золотым светом, словно накапливая силы. В следующий миг она обрушилась на соперников с неистовством урагана. Две невидимые линии границ с грохотом столкнулись, оглашая пространство миллионами грозовых взрывов. Ли Шунь наступал стремительно и неудержимо, отвоевывая пядь за пядью. А территории двух изваяний, напротив, безвольно сжимались и отступали под напором его гнева. В один миг ему удалось отвоевать у статуй целую пятую часть их земель, и только после этого расширение прекратилось. Пространство Фанцунь снова погрузилось в покой. Теперь, когда Ли Шунь мысленно возвращался к тем картинам «прошлого», они больше не казались ему его собственной историей. Он смотрел на них безучастно, словно читал книгу или смотрел спектакль. Это была чужая история, не имеющая к нему никакого отношения. Ли Шунь перевел взгляд на целую каменную статую, и в его душе наступило полное прозрение. Те ложные воспоминания действительно были силой втиснуты в его разум этой целой фигурой. «Половина изваяния обладает способностью Трижды пробужденного тела, позволяющей возвращать время вспять». «А эта целая статуя наделена силой воплощать ложь в истину и творить прошлое из пустоты!» «И имя этому искусству...» «...Книга Небожителя!» Подчинив себе пятую часть территории, принадлежавшей целой статуе, и уловив её угасающую ауру, Ли Шунь получил доступ к некоторым таинственным законам этого изваяния. В его душе поднялась волна запоздалого страха: «Если бы я вовремя не опомнился, та выдуманная история превратилась бы в моё настоящее прошлое!» «Суть настоящего человека формируется на основе его прошлого опыта. И если прошлое переписать... сам человек неизбежно изменится, став совершенно иным!» «Книга Небожителя... поистине жуткое и пугающее искусство!» Он понял, что способность создавать ложные события прошлого — это лишь самая ничтожная и слабая грань возможностей Книги Небожителя. «Воплощать ложь в реальность... Если задействовать её силу на полную мощность, способна ли она из ничего сотворить целый живой мир?» — Ли Шунь не был в этом уверен. В отличие от расколотой статуи Трижды пробужденного тела, эта фигура была целой и неповрежденной. «Я могу свободно использовать всю силу Трижды пробужденного тела, но Книга Небожителя...» «...мне пока не подвластна». «Сейчас я могу лишь создавать мелкие события прошлого...» И Ли Шунь чувствовал, что это изваяние, хоть и стало его марионеткой, всё еще упрямо пытается сопротивляться его воле. «Оно даже попыталось перехватить у меня контроль над пространством Фанцунь, когда мой разум заколебался от воспоминаний». «Если бы я действительно поверил в то, что пространство Фанцунь принадлежит Великой Цянь, а я — лишь случайный пришелец...» «...тогда Книга Небожителя получила бы законные основания оспорить у меня право владения этим миром». «К счастью, я вовремя прозрел. Это изваяние потерпело крах в своей коварной попытке». — Ли Шунь мысленно согласно кивнул, и его уверенность в собственных силах возросла. «Пространство Фанцунь — есть моё сердце». Ложная история была стерта. Но как именно он овладел пространством Фанцунь до своего переселения в тело каторжанина, и откуда взялись эти статуи, он так и не смог выяснить — в памяти не осталось и следа. Ему пришлось отложить эти поиски. «Эти два изваяния обладали невероятной силой при жизни». «Хоть они и стали моими марионетками, я всё ещё слишком слаб. Я могу использовать их заклинания с помощью законов пространства Фанцунь, но еще не подчинил их волю окончательно». «Лишь в тот день, когда я подчиню себе всю зону ядра и перемещу их во внешние круги, они станут по-настоящему верными слугами». «Начнем с Трижды пробужденного тела». Раньше он использовал способность возврата времени, полагаясь лишь на силу самой статуи, из-за чего та сильно трескалась и требовала редких трав. Но теперь, подчинив себе пятую часть её территории, он обрел крупицу собственного понимания этого искусства. «С моим личным участием ущерб статуе от каждого возврата времени станет значительно меньше». «При захвате Ли Шуня и Фан Сюня я полностью перенимал их память и опыт. Но у этих статуй воспоминаний пока нет. Отвоевание их территории — это и есть процесс постижения их сути». Два дня пролетели незаметно, пока он усваивал новые знания. Восемнадцатый день шестого месяца летосчисления усыпальницы. В реальном мире Ли Шунь открыл глаза, и на его лице отразилось удивление. «Книга Небожителя...» За эти два дня затворничества ему удалось лишь слегка прикоснуться к тому, как именно активируется эта таинственная техника. «Сотворение событий прошлого из небытия несет в себе огромный риск быть раскрытым». ---------- Взаимная карма прорыва «И стоит лишь человеку понять, что в его разуме соткали ложные события прошлого, как ты немедленно выдашь себя. Именно поэтому я в первый же миг определил, что за этим стоит каменное изваяние Книги Небожителя». «В таком случае, какими бы близкими ни были отношения прежде, всё неизбежно превратится в смертельную битву до последнего вдоха». «Однако...» «...сброс времени от способности Трижды пробужденного тела идеально решает эту проблему!» «Мне достаточно лишь провести эксперимент во время первых двух попыток самоанализа, и, убедившись в успехе, я смогу повторить это в реальном мире». Глаза Ли Шуня блеснули, и он позвал к себе Ли Цина. Сначала братья немного поболтали о пустяках. — Брат, ты уже нашел ключ к преодолению барьера? — Пока никаких зацепок. В конце концов, в деле прорыва нельзя спешить силой. Эти два дня я безвылазно сижу дома, укрепляя свой духовный фундамент. — Видя твой настрой, брат, я спокоен, — с удовлетворением кивнул Ли Цин. — Кругляш, а ты помнишь, как в детстве мы однажды настолько изголодались, что ночью перелезли через чужой забор, чтобы украсть еду? — пристально посмотрев на брата, внезапно спросил Ли Шунь. И в этот же миг Книга Небожителя была задействована! — А? — Ли Цин на мгновение опешил, после чего в его разуме одна за другой начали всплывать яркие картины. Затем он улыбнулся: — Да, было такое дело! Нас тогда чуть не поймали. Я был совсем маленьким и безумно испугался. Хорошо еще, что ты был рядом, брат. К слову сказать, та еда показалась мне поистине невероятно вкусной! Развивая эту тему, Ли Шунь внезапно спросил снова: — Кстати, а помнишь еще один раз, когда мы ходили почтить память родителей и случайно разбили погребальное изваяние у дороги? Ли Цин моргнул, помолчал немного и нахмурился: — Припоминаю. Я тогда дико перепугался, боясь, что статуя оживет и придет за мной. Помню, как ты, брат, схватил меня за руку, и мы бросились наутек. Я потом еще несколько дней дрожал от страха дома. — Брат, что с тобой сегодня? Ты всё время вспоминаешь наше детство, — удивленно спросил Ли Цин. Ли Шунь тихо усмехнулся: — Просто навеяло. Что, уже надоело слушать? Ли Цин поспешно замахал руками: — О чем ты говоришь! Те времена, когда мы втроем были вместе, — самая счастливая пора в моей жизни. Братья проговорили еще полдня. Ли Цин даже не подозревал, что подавляющее большинство событий, о которых они вспоминали, были выдуманы Ли Шунем и силой внедрены прямо в его разум! Ему казалось лишь, что по мере воскрешения в памяти детских историй его ментальная связь и братские чувства к Ли Шуню становятся всё крепче. Разговор братьев прервался лишь тогда, когда лицо Ли Шуня заметно побледнело. — Брат, что случилось? — обеспокоенно спросил Ли Цин. — Только что внезапно ощутил странное трепетание в груди, — Ли Шунь сделал вид, будто сам не понимает причины. Поразмыслив немного, Ли Цин пришел к выводу: — Возможно, ключ к преодолению барьера уже близко. — Брат, ты пока хорошенько отдохни. Я всё равно нахожусь совсем рядом, за забором. Если что стрясется, просто крикни, и я примчусь в ту же секунду. Ли Шунь кивнул. Проводив взглядом уходящего брата, Ли Шунь принялся подводить итоги своего первого опыта применения Книги Небожителя. «Всё оказалось далеко не так просто, как я воображал». «Во-первых, соткать воспоминания можно лишь в том случае, если они примерно соответствуют реальному прошлому человека. Если выдумка окажется слишком абсурдной, подвох раскроют в первое же мгновение». «Во-вторых, действовать нужно постепенно, шаг за шагом. Словно вязать свитер, обогащая картину деталями слой за слоем. Попытка создать слишком весомый пласт истории за один раз несет в себе огромный риск провала». «К тому же вероятность успеха Книги Небожителя напрямую зависит от уровня культивации цели и степени вашей личной близости. Ли Цин хоть и находится на высшей ступени царства Духовного Резонанса, он мой родной брат по крови, поэтому шанс успеха оказался поразительно высок». «В целом это искусство вовсе не позволяет произвольно искажать чужое сознание, как я полагал вначале». «Впрочем, сие объясняется лишь тем, что я получил право использовать Книгу Небожителя через посредничество марионетки в Фанцунь, а не запускаю силу самого изваяния напрямую». «Если бы за дело взялось само изваяние...» «...быть может, оно действительно смогло бы полностью переписать личность человека», — размышлял Ли Шунь. Активация способности Трижды пробужденного тела наносила ущерб расколотой каменной статуе. А вот запуск Книги Небожителя почти не вредил целой фигуре, расходуя исключительно ментальные силы самого Ли Шуня. «В первом случае статуя тратит энергию и разрушается, а во втором — работает без всякого ущерба для себя», — Ли Шунь потер ноющие виски и покачал головой. После полудня тишину городка Дуншань внезапно разорвал шум погони. — Кто идет! Стоять! Вслед за этим раздались грохочущие взрывы ожесточенной схватки. Когда пыль улеглась, со стороны улицы донесся досадный коллективный вздох стражников Дуншаня: — Опять бумажная кукла! — Ищите в другом месте! — Они точно где-то рядом. Шаги стражи стихли вдали, и Ли Шунь медленно отвел взор от окна. Подобные сцены, когда бумажные куклы водили стражников за нос, за последние дни повторялись уже неоднократно. С тех пор как Фан Сюнь приказал страже прочесывать городок, им действительно удалось обнаружить множество подозрительных следов. Однако выйти на след Цзян Чжунгуана и Хан Сушу так и не удалось. Везде стражники натыкались лишь на оставленных для отвода глаз бумажных кукол. «Наследие Хан Сушу поистине нельзя недооценивать». «Обычные даосские приемы превращения бумаги в воинов слишком легко распознать. Но бумажные куклы Хан Сушу наполнены жизненной силой, а их лица выражают живые эмоции, делая их практически неотличимыми от настоящих людей». «И кроме того...» «Согласно сведениям Фан Сюня, бумажные куклы непрерывно появляются не только в Дуншане, но и в остальных семи поселениях охраны усыпальниц». «Что же задумали эти два мальчишки?» Посреди размышлений лицо Ли Шуня внезапно изменилось. Тот самый кармический узел барьера Земли, который он ощущал ранее, стремительно приближался к нему! Повинуясь внутреннему чутью, Ли Шунь поднял голову к небу. И увидел, как небесный свод над ним словно разрезало лезвием, обнажив непроглядную черноту. Это была не ночная тьма, а бездонная пропасть, готовая поглотить всё сущее. Разрез затянулся в одно мгновение, и небосвод вновь стал обычным. Однако из этой трещины вырвалась ярко-алая падающая звезда, устремившаяся прямо вниз, на городок Дуншань. И точкой её падения... ...оказался именно тот двор, где стоял Ли Шунь. — Никакое зло не коснется меня! — зрачки Ли Шуня сузились, но действовал он молниеносно. В его ладони соткалась подаренная великим цензором кисть Тайсюй, которая принялась быстро выводить в воздухе строки золотых письмен. В тот самый миг, когда золотой щит укрыл его плоть, огненно-красная звезда рухнула вниз. Бум-бум-бум!! В череде оглушительных взрывов двор Ли Шуня мгновенно превратился в руины. В образовавшейся глубокой воронке остались стоять лишь два силуэта. Одним из них был Ли Шунь. А вторым оказался Цзян Чжунгуан! — Ты... — Почему ключ к моему прорыву оказался связан с тобой? — Цзян Чжунгуан долго вглядывался в лицо Ли Шуня, после чего озадаченно почесал затылок. А сердце Ли Шуня ушло в пятки. Потому что по иронии судьбы ключом к преодолению его собственного барьера Земли также являлся Цзян Чжунгуан! — Ты до сих пор не совершил прорыв и остаешься в царстве Смертного Тела? В эту секунду Ли Шунь словно что-то вспомнил и с удивлением спросил его. Цзян Чжунгуан самодовольно усмехнулся: — Я просто отведал сокровищ из усыпальницы, отчего силенки прибавилось! В следующий миг его взгляд стал ледяным и опасным: — Я вспомнил тебя. Ты тот самый ничтожный каторжанин, который донес на нас властям! В ту же секунду от всей фигуры Цзян Чжунгуана повеяло чистой жаждой убийства. Ли Шунь, однако, покачал головой и совершенно серьезно произнес: — Ты ошибся. Я твой старший брат. ---------- Жизнь в укрытии под «Облачением Дао» — Я твой старший брат? — Откуда у меня, к черту, взялся брат?! — выслушав нелепые речи Ли Шуня, Цзян Чжунгуан едва не рассмеялся от ярости. В его ладонях со вспышкой золотого света материализовалась пара исполинских молотов: — Сегодня я лично разрублю этот кармический узел. Не успели слова сойти с его губ, как силуэт Цзян Чжунгуана мгновенно растаял в воздухе, и пространство огласилось пронзительным свистом. Окутанные неистовой жаждой убийства тяжелые молоты сокрушительной лавиной обрушились прямо на голову Ли Шуня! — Благородный муж — не орудие! — Никакое зло не коснется меня! В этот смертоносный миг Ли Шунь резко выбросил вперед кисть Тайсюй, начертав в воздухе ровные строки золотых письмен. Цзян Чжунгуан внезапно почувствовал, как его руки онемели. Его тяжелые стальные молоты не исчезли, но их вес словно уменьшился наполовину! В то же мгновение тысячи рассыпавшихся золотых иероглифов сплелись вокруг тела Ли Шуня, сотворив прочные сияющие доспехи, надежно укрывшие его плоть. Бах! Раздался оглушительный металлический звон, и Ли Шунь, словно сорванный ветром лист, отлетел далеко в сторону. — И надо же, до сих пор жив... — удивился Цзян Чжунгуан. Он уже собирался продолжить атаку, но не успел сделать и шага, как новые строки золотых письмен устремились к нему одна за другой: — Когда разум отсутствует, смотришь и не видишь, слушаешь и не слышишь! Цзян Чжунгуан мгновенно почувствовал, что погружается в густой туман. Реальный мир словно отделился от него плотной, непроницаемой стеной, лишив его возможности ориентироваться в пространстве, а все звуки в его ушах стали странными и искаженными. — Чжунгуан, ты всё такой же вспыльчивый. — Неужели ты совсем позабыл наше детство? Подумай как следует! Тихий, печальный вздох Ли Шуня без труда преодолел туманную завесу и пронзительно зазвучал в глубине его разума. — Ты... — глаза Цзян Чжунгуана опасно блеснули, и его жажда убийства вспыхнула с новой силой. Багровое пламя вырвалось из его тела, в одно мгновение испарив туманные иллюзии. Он зафиксировал свой взор на Ли Шуне: — Смерть! Но в самый миг удара силуэт стоявшего перед ним юноши внезапно наложился на образ, хранящийся в глубинах его памяти. — Хм? Это... Цзян Чжунгуан в нерешительности застыл на месте. По мере того как он прищуривался и силился вспомнить детали, новые и новые картины прошлого начали вспыхать в его разуме. Похоже... у него действительно когда-то был старший брат. В детстве они жили вместе день и ночь, усердно совершенствуясь под присмотром своего дяди. А затем из-за облав имперской стражи они потеряли связь друг с другом. …… Цзян Чжунгуан окончательно замялся, не зная, как поступить. — Чжунгуан, ты, возможно, не знаешь, но ключ к преодолению барьера у меня тоже связан с тобой. Мы взаимно являемся ключами к прорыву друг друга, разве на свете возможны подобные совпадения? Очевидно, сами Небеса велели нам, родным братьям, воссоединиться! — искренне произнес Ли Шунь. Услышав это объяснение, Цзян Чжунгуан укрепился в своих подозрениях: «Прежде мне казалось странным, почему ключом к преодолению моего собственного барьера Неба является этот ничтожный каторжанин. Выходит...» «Неужели он действительно мой давно потерянный старший брат?» Его голова разрывалась от боли, он чувствовал смутное беспокойство, но не мог понять, в чем кроется подвох. «Если бы только Сушу был рядом». Полгода назад они вместе с Хан Сушу тайно проникли в этот округ. Округ усыпальниц представляет собой обособленный мир, охраняемый гвардейцами усыпальницы в багровых доспехах, и пробраться туда обычным путем было невозможно. Но Хан Сушу сумел отыскать лазейку, позволяющую проникнуть на территорию без активации защитных систем. Однако их скрытность была временной. Стоит только этой скрывающей божественной способности, именуемой «Облачением Дао», утратить силу, как незваные гости в тот же миг окажутся перед взором Небес усыпальницы. Поэтому им приходилось совершать быстрые набеги: пробираться внутрь, забирать сокровища и уноситься прочь до того, как заклинание прекратит действовать. За прошедшие полгода Хан Сушу полностью исследовал расположение подземных туннелей в округе усыпальниц. Они перемещались к своим целям без малейших сомнений и блужданий. Но во время недавнего спуска под землю Хан Сушу внезапно исчез. Они потеряли связь. Цзян Чжунгуан несколько раз прокрадывался в округ усыпальниц, пытаясь отыскать его следы. Но его поиски так и не принесли результатов. В этот раз, едва он переступил невидимые границы округа усыпальниц, его сердце бешено забилось, уловив близость ключа к преодолению барьера Неба. Позабыв обо всём на свете, он ринулся на зов и в итоге столкнулся со своим давно потерянным братом? Постепенно уняв жажду убийства, Цзян Чжунгуан опустил молоты и подошел ближе, пристально разглядывая Ли Шуня. «Эти черты лица... между нами нет ни единого сходства?» — в его душе снова поднялось подозрение. Пока он колебался, издалека донесся частый и тяжелый стук шагов. Должно быть, стражники городка Дуншань почувствовали неладное и поспешили к месту взрыва. Сами по себе стражники не представляли угрозы, но их суета могла привлечь внимание гвардейцев усыпальницы. Не желая больше раздумывать, Цзян Чжунгуан мертвой хваткой вцепился в Ли Шуня, сделал несколько мощных прыжков и в мгновение ока скрылся из виду. Стражники городка Дуншань прибежали слишком поздно. Их возглавлял лично уездный командир Фан Сюнь. Увидев, что двор пуст, Фан Сюнь ничем не выдал своего разочарования. Он скользнул взглядом по груде обломков на месте усадьбы, а затем повернулся к соседнему дому. «Ли Цина нет...» «Неудивительно, что он не прибежал на помощь вовремя». «Должно быть, старейшина Вэй вызвал его к себе?» «Ничего страшного. Сейчас мы находимся во Втором самоанализе, и моей жизни ничего не угрожает. Это отличный шанс выведать больше тайн у Цзян Чжунгуана». «Хоть этот малец и наделен чудовищной силой, его культивация находится всего лишь в царстве Смертного Тела. У него простой и бесхитростный разум, а значит, его воля беззащитна перед силой Книги Небожителя». …… Тем временем Цзян Чжунгуан стремительно уносил Ли Шуня прочь из городка, пробираясь по горным тропам. Вскоре они оказались в глубине уединенного ущелья. Уверенным движением руки раздвинув переплетенные плети дикого винограда на отвесной скале, он юркнул в пещеру. Проход был настолько узким, что сквозь него мог протиснуться лишь один человек. Но по мере продвижения вперед стены туннеля расширялись, и очень скоро перед ними раскинулся исполинский каменный грот. Этот подземный зал превосходил по высоте любой парадный зал, а в его стенах зияли десятки других туннелей, ведущих в неизведанную глубь горы. Цзян Чжунгуан с силой швырнул Ли Шуня на землю и ледяным тоном произнес: — Я спрашиваю, ты отвечаешь! — Ошибешься... — Умрешь! С громким стуком он бросил оба тяжелых молота на землю прямо перед Ли Шунем. — Как звали наших покойных родителей? — ... В ответ ему была лишь гробовая тишина. Ли Шунь мысленно вздохнул: «Вот он, главный изъян Книги Небожителя. Хоть она и способна сотворить ложное прошлое из пустоты, если цель тебе абсолютно не знакома, любая банальная проверка фактов мгновенно выдаст ложь». — Я так и знал! — Цзян Чжунгуан с досадой хлопнул себя по лбу, и его лицо мгновенно исказилось от ярости обманутого человека. — Ты посмел выдать себя за моего старшего брата! Ты труп! — взревел великан, занося тяжелый молот, чтобы на месте размозжить голову Ли Шуню. ---------- Кисть, запечатлевшая великое истребление Неба и Земли Тяжелый молот замер у самого лица, его яростный порыв лишь взметнул длинные волосы Ли Шуня. Цзян Чжунгуан уставился на Ли Шуня с некоторым удивлением: — На пороге смерти ты не выказал и капли страха. А ты храбрец. Ли Шунь лишь усмехнулся в ответ, ничего не сказав. Цзян Чжунгуан убрал свой исполинский молот, снова пристально оглядел Ли Шуня с ног до головы и хмуро спросил: — Как называется та божественная способность, с помощью которой ты только что изменил мою память? — Хочешь научиться? Я могу обучить тебя, — тон Ли Шуня оставался спокойным и ровным, точно вода в глубоком колодце. Однако на лице Цзян Чжунгуана отразилось полное недоверие. — Мы ведь с тобой родные братья, к чему скрывать? Сие искусство зовется Книгой Небожителя! — небрежно бросил Ли Шунь. Он не ожидал, что эти слова повергнут Цзян Чжунгуана в такой шок. Тот действительно закричал от изумления: — Книга Небожителя?! Божественная способность Мудрецов Школы историков?! Лицо Ли Шуня осталось бесстрастным, но в самой глубине его души поднялся настоящий ураган. «Так это действительно Школа историков...» На самом деле еще тогда, когда он расширял свои границы в центре ядра за счет территорий двух изваяний, он уже смутно догадывался о многом. Расколотая наполовину статуя, владеющая способностью вглядывания в себя, несомненно принадлежала к Школе конфуцианцев. А эта целая фигура... Её Книга Небожителя была способна воплощать ложь в истину и сотворять прошлое из пустоты. И от всей её каменной плоти исходила невероятно плотная, почти осязаемая ярость, способная стереть в порошок всё живое. Поначалу Ли Шунь полагал, что эта убийственная аура исходит от Школы военных или легистов. Но теперь, анализируя ситуацию глубже, он отчетливо различал в этом неистовстве картины бескрайних рек крови и гор трупов. Истребление трех поколений рода. Трехдневная резня в захваченном городе. Погребение заживо всех до единого. Прорыв речной плотины, унесший жизни десятков тысяч семей. Великий голод, заставивший людей пожирать друг друга. То было великое истребление людей, истребление всего сущего, истребление Неба и Земли! Каждая из этих ужасных трагедий была запечатлена на страницах великих летописей прошлого. И та сокрушительная жажда убийства, что скопилась в них за века, превосходила ярость любого отдельного воина в миллионы раз. Стоило этой силе проявиться хотя бы на малую долю, и она была способна в мгновение ока лишить рассудка любого человека. Пока в голове Ли Шуня лихорадочно кружили мысли, Цзян Чжунгуан постепенно опомнился от глубокого потрясения. — Ты? Владеешь божественной способностью Мудрецов Школы историков? — он с крайним недоверием оглядел Ли Шуня. — Не веришь? Могу прямо сейчас сотворить в твоей голове воспоминание о том, как ты в детстве обмочил штаны. Не успели слова сойти с его губ, как в разуме Цзян Чжунгуана действительно вспыхнули яркие образы. Его лицо мгновенно покраснело от стыда, и он в ярости закричал: — Хватит! Он замахнулся своим тяжелым молотом, но на этот раз так и не посмел нанести удар. На его лице отразилось мучительное колебание, а на руках, сжимавших эфес оружия, вздулись вены: — Так ты действительно последователь Школы историков... Ли Шунь мгновенно подметил эту странность. — Почему бы мне им не быть? Если хочешь убить — убивай, нечего тут ломать комедию! Цзян Чжунгуан злобно уставился на него: — Законный наследник Великого Сян никогда не посмеет поднять руку на последователя Школы историков! — В свое время император Цянь не только сокрушил наше царство Сян, но и пожелал полностью стереть само наше существование из памяти Поднебесной. Все люди в мире трепетали перед его грозным величием, безмолвно покоряясь его воле. И лишь великие мастера Школы историков проявили непреклонную волю — они упрямо вели летопись своей кистью, используя собственную кровь вместо чернил, чтобы сохранить для потомков истинную историю нашего царства... На лице Цзян Чжунгуана проступила глубокая печаль. «Надо же, какая древняя тайна. Выходит, учение историков оказало царству Сян величайшую услугу...» — задумчиво произнес Ли Шунь. — Всё именно так, — нехотя признал Цзян Чжунгуан. — И после этого ты собираешься проявить черную неблагодарность и лишить меня жизни? — спросил Ли Шунь. — Как такое возможно?! Разве я, Цзян Чжунгуан, похож на подлеца, платящего злом за добро?! — немедленно возразил великан. Ли Шунь облегченно вздохнул: — Вот и славно. Видя его спокойствие, Цзян Чжунгуан снова разозлился, и пламя гнева в его груди вспыхнуло вновь: — Но даже так... то, как ты издевался надо мной, я тебе просто так не спущу! — Но ведь это ты внезапно рухнул на меня с небес, собираясь лишить жизни! Я лишь защищал себя. Неужели наследникам Великого Сян дозволено безжалостно убивать невинных людей, а тем даже защищаться запрещено? Не думал я, что павший царский род Сян даже спустя столько лет сохраняет такое высокомерие, — Ли Шунь холодно усмехнулся. — Ты... — Цзян Чжунгуан окончательно лишился дара речи от его слов. Он указывал пальцем на Ли Шуня, но бушевавший в его груди гнев не находил выхода. — Бах! — в бессильной злобе Цзян Чжунгуан со всей силы ударил кулаком по полу, заставив весь подземный грот содрогнуться от этого удара. «Хоть этот Цзян Чжунгуан и наделен невероятной силой от рождения, в душе он остается всего лишь неразумным подростком. С ним очень легко совладать». После этой словесной перепалки Ли Шунь составил довольно точное представление о характере великана. — По сути, между нами нет смертельной вражды. И то, что мы взаимно являемся ключами к прорыву, вовсе не означает, что один из нас обязательно должен погибнуть от рук другого. — Ты ведь до сих пор не знаешь, что твой дядя Сюн Цзинь решился на штурм уездной управы Лэншаня ради похищения Лэншаньского сосуда лишь потому, что оказался затянут в воронку переноса бедствия «Алчность губит печать». А тем, кто незримо управлял этой шахматной партией, был Чжоу Сюньчжэнь из Академии Цзися. Обрекая на смерть всех жителей уезда, он совершил прорыв и вступил в царство Сотворения. И если у тебя действительно есть кровный враг, то это именно Чжоу Сюньчжэнь! — заговорил Ли Шунь спустя некоторое время. — Что?! — Цзян Чжунгуан потрясенно застыл на месте, словно пораженный молнией. Заметив, что в его глазах еще плещутся сомнения, Ли Шунь уверенно продолжил: — Это дело не является тайной за семью печатями. При желании ты без труда сможешь разузнать обо всем сам. Конечно, Чжоу Сюньчжэнь ныне является великим мастером царства Сотворения. А ты находишься всего лишь на ступени Бренной Плоти. Понятно, почему ты боишься идти к нему с мечом и предпочитаешь вымещать злость на мне, простом и слабом последователе Школы историков. Попавшись на эту очевидную уловку, Цзян Чжунгуан взрел от ярости: — Чушь! Я не побоялся раскопать саму гробницу императора Цянь, с чего бы мне трепетать перед каким-то мастером царства Сотворения! «Чжоу Сюньчжэнь, бедствие „Алчность губит печать“...» — шептал он про себя. Всё же он не окончательно лишился рассудка. Анализируя слова Ли Шуня, он мысленно сопоставлял их с тем, что сам пережил в уезде Лэншань. «Неудивительно, что тогда я так легко поддавался эмоциям, а мысль ворваться в уездную управу и убить сына Фан Сюня ради мести за дядю казалась мне непреодолимой...» «И еще Сушу... Сразу после моего спасения он твердил, что нам нельзя оставаться в Лэншане ни на секунду. Сушу невероятно умен, он наверняка обо всем догадался. Но почему он ничего не рассказал мне?!» — озаренно выдохнул великан, с силой хлопнув себя по бедру. Ли Шунь внезапно вспомнил одну деталь и спросил: — Я слышал, что когда ты ворвался в управу, ты действовал так, словно прекрасно знал расположение комнат, и направился прямиком к спальне младенца. Откуда тебе была известна планировка? Цзян Чжунгуан закатил глаза: — Разум мой был затуманен силой бедствия, но я ведь не окончательно лишился ума. Разве мог я пойти на штурм без тщательной подготовки? — Мои люди схватили семью кормилицы сына Фан Сюня, и под угрозой смерти она выложила нам абсолютно всё. Жаль только, что я всё равно угодил в ловушку уездного судьи! «Вот оно как». Согласно воспоминаниям Фан Сюня, он действительно заранее почуял неладное в поведении кормилицы и решил использовать это, чтобы заманить врага в ловушку. Но теперь все эти подробности утратили былое значение — события в Лэншане навечно остались погребены под завалами. Сам Фан Сюнь превратился в безмолвную марионетку, лишенную собственной воли. Ли Шунь мысленно покачал головой. — Чжоу Сюньчжэнь... Каким бы могущественным мастером ты ни был, я обещаю, что рано или поздно расквитаюсь с тобой за эту подлость! Едва Цзян Чжунгуан закончил свою клятву, как его уши уловили слабый шорох, доносящийся со стороны входного туннеля. Он мгновенно подобрал полы плаща и приготовился к бою, напряженно вглядываясь во тьму. Но разглядев фигуру вышедшего из прохода человека, он пришел в неописуемый восторг и поспешил ему навстречу: — Сушу! Наконец-то ты... На полуслове его тело резко содрогнулось, и он со всей силы отпрянул назад. Он уставился на вошедшего холодным, пронизывающим взглядом и ледяным тоном процедил: — Ты не Сушу! Кто ты такой?! Хотя пришедший выглядел точь-в-точь как Хан Сушу, и даже его голос звучал так же. Но стоило ему заговорить, как он прямо признался в обмане: — А у тебя, малец, действительно очень чуткое восприятие. — Я и вправду не Хан Сушу, а лишь временно позаимствовал его плоть. — Но можешь не беспокоиться, наши цели во многом совпадают. — Вы явились сюда, дабы раскопать усыпальницу, в то время как я... — ...собираюсь разжечь пожар, который дотла сожжет это проклятое место! В глубине глаз пришельца, принявшего облик Хан Сушу, забурлило безумное пламя тихой, леденящей душу ярости. ---------- Великий Гончар сокрушает всё сущее — Кто собирается быть с тобой заодно! Верни Сушу! — взревел Цзян Чжунгуан. Он резко оттолкнулся ногами, и его тело стремительным снарядом рванулось к «Хан Сушу». Багровое пламя вырвалось наружу, его телосложение мгновенно увеличилось вдвое, а руки, точно железные тиски, устремились вперед, готовые мертвой хваткой сжать противника. Но... Стоило «Хан Сушу» лишь мельком взглянуть на него, как Цзян Чжунгуан тут же замер в воздухе, лишившись возможности сделать хоть какое-то движение! Словно миллионы прочных цепей сковали его плоть, или исполинская гора опустилась на его голову. Все вены на теле великана вздулись от напряжения, но при всей своей чудовищной силе он не мог сделать ни малейшего движения. Он не мог издать даже слабого звука. «Хан Сушу» тихо рассмеялся: — Сила у тебя действительно незаурядная. Затем он покачал головой: — Жаль только, что кроме этой грубой силы у тебя ничего нет. — Изначально я планировал взять тебя с собой, чтобы вместе совершить это великое деяние. Но теперь... «Хан Сушу» со вздохом покачал головой. В следующий миг застывший в воздухе Цзян Чжунгуан с огромной скоростью полетел в обратном направлении и с глухим стуком врезался в каменную стену пещеры. От этого удара он глубоко ушел в глубь расщелины, врезавшись в самую породу горы. Только теперь «Хан Сушу» перевел свой взор на Ли Шуня. Стоило ему лишь мельком взглянуть на Ли Шуня, как тот почувствовал смертельную угрозу. Это ощущение было очень тонким: словно Ли Шунь был цистерной, доверху наполненной горючим, а противник — крошечной искрой. Стоило допустить малейшую неосторожность, и его тело в один миг вспыхнуло бы и взорвалось. «И это не иллюзия». «Я действительно почувствовал, что моя Жизненная Ци вот-вот начнет гореть». «В воздухе даже словно остался... запах гари и пепла!» Ли Шунь мысленно содрогнулся от ужаса. Однако «Хан Сушу» не стал причинять им вреда, а просто запер их в тесной комнате в глубине пещеры. Это помещение было доверху забито редкими сокровищами, собранными со всего округа усыпальниц — они благоухали изысканными ароматами. — Пока я не завершу свое дело, сидите здесь тихо. Еды здесь более чем достаточно, — сухо бросил он. С этими словами он взмахнул рукой, и каменная стена выросла прямо из земли, наглухо закрыв выход. Сквозь толстую каменную стену до них доносился тяжелый, прерывистый скрежет — снаружи явно волокли какие-то тяжелые предметы. Спустя некоторое время к Цзян Чжунгуану наконец вернулась способность двигаться. — Выпусти меня, ублюдок! Цзян Чжунгуан пришел в неописуемую ярость. Выхватив свои молоты, он принялся исступленно бить по преграде, однако каменная стена словно была укреплена мощной магией — ему не удалось отколоть от неё даже крошечной щепки. — Брат, не трать силы попусту. Этот человек во много раз сильнее тебя, лучше смирись с судьбой, — Ли Шунь неторопливо отправил в рот плод со звездным блеском и попытался успокоить юношу. Не обращая внимания на слова Ли Шуня, Цзян Чжунгуан нанес еще несколько сотен ударов, пока окончательно не лишился сил и бессильно не опустился на пол. — Когда ты успел перейти дорогу такому могущественному мастеру? — поинтересовался Ли Шунь, проглотив огненно-красный линчжи сразу после того, как плод со звездным блеском полностью усвоился в его организме. — Да кто вообще станет добровольно связываться с этими безумцами! — угрюмо буркнул Цзян Чжунгуан. — Тебе известна его школа? — От него веяло слишком характерной энергией. Этот человек определенно принадлежит к Школе Цзюнь. Ли Шунь наморщил лоб, пытаясь отыскать ответ в памяти Фан Сюня. И его разум поразила догадка: — Та самая Школа Цзюнь, чья доктрина гласит: «Великий Гончар ваяет сущее, и всё возвращается в единое лоно»? Ли Шунь невольно прищурился. Школа Цзюнь являлась одной из редчайших, скрытых ветвей Ста философских школ. Их последователей было совсем мало, а идеи кардинально расходились с устоями большинства, отчего они почти не были известны в Поднебесной. Но каждое их появление на свет неизменно сопровождалось какими-то потрясающими воображение, великими событиями. «Неудивительно, что я только что ощутил смертельную угрозу, словно вся моя Жизненная Ци вот-вот вспыхнет и сгорит без остатка...» Основная доктрина Школы Цзюнь гласила: «Всё сущее течет и меняется, а бессмертие — есть великий грех!» Они верили, что жизнь и смерть являются фундаментальными законами природы, необходимыми для существования вселенной. Любой, кто пытался пойти наперекор этому закону, считался в их глазах еретиком. В их понимании жизнь и смерть были важнейшими механизмами, поддерживающими баланс вселенной. И каждый, кто нарушал этот естественный круговорот (например, практикующие закон двенадцати ступеней возрождения), объявлялся опасным отступником. А сам император Цянь, создавший этот закон омоложения, виделся им главным виновником вселенского хаоса. Безусловно, подобные воззрения в империи Великая Цянь, где абсолютно все школы практиковали закон долголетия, шли наперекор устоям всего мира. Школа Цзюнь была официально запрещена имперскими законами, а её последователей объявляли преступниками и преследовали так же безжалостно, как и уцелевших мятежников павших царств. В Поднебесной уже более ста лет никто ничего не слышал о Школе Цзюнь, и Ли Шунь полагал, что их учение давно угасло. Кто же мог подумать, что сегодня их последователь объявится в самом сердце округа императорских усыпальниц! — Если этот человек действительно принадлежит к Школе Цзюнь, то нет ничего удивительного в том, что ты проиграл ему, — кивнул Ли Шунь. Последователи Школы Цзюнь следовали правилу: «Истинная сила не берется взаймы, а великое мастерство не уподобляется орудию». Они верили, что опора на любые внешние артефакты оскверняет волю и плоть практика, поэтому совершенствовали исключительно собственные тела, раскрывая физический потенциал до абсолютного предела. Более того, свято веря в то, что всё сущее должно непрерывно течь и меняться, они совершенно не испытывали страха перед кончиной. Для них свободное сжигание собственной Жизненной Ци во время тренировок или сражений было самым обычным делом. А поскольку они презирали саму идею займа долголетия у Небес, их жизни были крайне короткими. Каждое новое поколение учеников Школы Цзюнь существовало в мире не дольше трех лет. Они вспыхивали и гасли, точно редкий цветок. Но их боевая мощь была воистину ужасающей. Они без малейших колебаний сжигали собственную Жизненную Ци ради одного удара и были готовы пойти на смерть в любой миг. В глазах остальных практиков они были самыми настоящими, безумными фанатиками. Даже превосходя их по силе, другие мастера старались обходить последователей Цзюнь стороной. В этом просто не было смысла — зачем вступать в смертельную схватку с безумцем, который и так угаснет сам через пару лет? С раскрытием личности пришельца Ли Шунь наконец понял, почему тот вознамерился предать огню императорскую усыпальницу. Последователи Цзюнь верили, что перед лицом вечного круговорота природы все равны: и великий владыка, и безымянный мертвец у дороги — всё это лишь кучка праха и удобрение для новых жизней. А император Цянь, грубо нарушивший этот баланс, естественно, был их главной целью для мести. «Но как именно Школа Цзюнь оказалась связана с Хан Сушу?» Поразмыслив над этим, Ли Шунь быстро нашел наиболее вероятный ответ: «Округ императорских усыпальниц строго охраняется, а мастера Цзюнь совершенно не сильны в разрушении печатей и обходе защитных массивов. Раньше они просто физически не могли проникнуть сюда». «Однако...» Ли Шунь внезапно вспомнил те коварные планы имперского двора, которые он раскрыл ранее. «Император Цянь давно не показывался людям, и столичные чиновники пожелали проверить его. Поэтому они умышленно позволили Цзян Чжунгуану и Хан Сушу тайно пробираться в усыпальницу». «Именно поэтому Хан Сушу „по счастливой случайности“ овладел способом скрытного проникновения на эту территорию». «А безумец из Школы Цзюнь попросту воспользовался его телом или методом сокрытия, чтобы проникнуть в гробницу вместе с ним...» ---------- Император без наследников «Но я никак не ожидал, что этот последователь Школы Цзюнь откуда-то разузнает об этом». «Раньше они никак не могли отыскать способ проникнуть в усыпальницу, а теперь он смог беспрепятственно пробраться внутрь, воспользовавшись плотью и методом Хан Сушу». В одно мгновение Ли Шунь сопоставил факты в своей голове и почти полностью разгадал всю цепочку событий. «Поджог гробницы...» «Это величайшее бедствие государственного масштаба. Сие не сравнится с обычным набегом воришек, последствия которого еще можно замять». «Ежели округ императорских усыпальниц действительно будет предан огню, то даже без учета гибели миллионов обитающих здесь созданий, многие высокопоставленные чиновники при дворе гарантированно лишатся своих голов». «Марионетка „Фан Сюнь“ ныне занимает пост командира городка Дуншань, да и я сам принадлежу к роду хранителей гробниц. Ежели это случится, спастись не удастся никому». Ли Шунь быстро взвесил всё в уме и принял окончательное решение. В городке Дуншань марионетка «Фан Сюнь» со скорбным и серьезным лицом уже вовсю строчил секретное донесение великому цензору Дун Чуньцю, сообщая о дерзком проникновении последователя Школы Цзюнь на священную территорию. А в закрытой комнате подземного убежища Ли Шунь продолжал как бы невзначай заговаривать с Цзян Чжунгуаном. — Брат, а как звали наших родителей? — Я слышал, что они рано умерли, и тебя вырастил дядя. — Эх, нелегко тебе пришлось. С самого детства быть обреченным на вечные скитания и бегство... — Ли Шунь изобразил на лице глубокое сочувствие. Поначалу Цзян Чжунгуан вообще игнорировал его слова: — Что? Пытаешься выведать у меня подробности, чтобы сделать ложную историю Книги Небожителя еще более правдоподобной? Но Ли Шунь быстро развеял его подозрения простым ответом: «О чем ты говоришь. Раз уж ты прекрасно знаешь, что я владею Книгой Небожителя, разве ты сможешь снова попасться на эту уловку? Ты ведь не настолько глуп». И эти слова постепенно заставили великана ослабить бдительность. Слово за слово, в ходе этой неторопливой беседы Ли Шунь сумел составить довольно ясное представление о прошлом Цзян Чжунгуана. Вопреки его ожиданиям, детство великана вовсе не было безрадостным и нищим. Хоть царство Сян и было уничтожено, сами люди Сян никуда не исчезли. За пятьсот с лишним лет существования Великой Цянь они расселились по всей империи. И пусть сегодня лишь единицы открыто называли себя людьми Сян, их поддержки вполне хватало, чтобы законный наследник престола ни в чем не нуждался. В какую бы провинцию Поднебесной ни прибыл Цзян Чжунгуан, он везде находил приют и помощь. Его везде принимали со всем радушием, досыта кормили и одаривали редкими сокровищами. «И даже те, кто не принадлежал к числу старых подданных Сян, всё равно принимали тебя с почтением. А причиной всему — титул наследника царского рода Сян!» — Всё именно так. Согласно Своду законов Великой Цянь, за поимку живого принца павшей династии полагается тысяча золотых монет и одиннадцатый благородный ранг — титул младшего советника. Но для этих людей подобный титул не значил ровным счетом ничего. — Хоть пять государств и были сокрушены более пятисот лет назад, из-за существования закона двенадцати ступеней возрождения... — ...для многих из них те великие события всё еще оставались живым воспоминанием их собственной молодости, а вовсе не далеким прошлым со страниц пыльных учебников истории. — Наводнение и бунт в Лэншане — это лишь верхушка айсберга. Великая смута только начинается. — И истинный корень всех этих бедствий кроется в том, что император Цянь уже очень давно не показывается людям. К тому же... — ...у него до сих пор нет наследников! — Более того, все остальные боковые ветви императорского рода Великой Цянь давно угасли. Во всей правящей семье, кроме самого императора Цянь, больше не осталось ни единой души, — глаза Ли Шуня на мгновение зловеще блеснули. Огромная империя, существующая 573 года, до сих пор не имела ни одного законного преемника престола. Сие не укладывалось в голове обычного человека. «Покуда император Цянь был на троне, благодаря его сокрушительной силе, способной подчинить себе весь мир, порядок сохранялся». «Но если в один прекрасный день он действительно умрет...» «...Поднебесная в тот же миг погрузится в пучину хаоса!» «Именно в этом кроется истинная причина нарастающей нестабильности в империи». В закрытой тесной комнате по мере того, как их разговор становился всё более откровенным, отношения между Ли Шунем и великаном постепенно становились теплее. И Цзян Чжунгуан, хоть поначалу и злился, со временем смирился и молчаливо признал обращение «брат». — Эту пещеру выкопал Хан Сушу, чтобы хранить сокровища, которые вы утащили из усыпальницы? — Что значит „утащили“? Мы забрали их открыто и по праву! — недовольно буркнул Цзян Чжунгуан. — Мы можем оставаться на территории усыпальницы не дольше трех дней. Как только действие скрывающей способности „Облачение Дао“ заканчивается, нам приходится уходить, чтобы не привлекать внимание Небес этого округа. Но сокровищ там слишком много, и за один раз всё унести невозможно. Поэтому мы обустроили в горе это тайное место как перевалочный пункт для хранения добычи. С помощью приемов Сушу обнаружить его было нереально. Его лицо внезапно помрачнело: — Жаль только, я до сих пор не знаю, как именно Сушу угодил в лапы безумца из Школы Цзюнь, и где он находится сейчас. — Хан Сушу настолько умен, как вы вообще познакомились? — Сушу является потомком царского рода павшего царства Ин, мы дружили с самого детства. Когда моего дядю схватили, я всеми силами пытался отомстить и в итоге угодил в ловушку Фан Сюня. К счастью, Сушу вовремя пришел на помощь и спас меня, — Цзян Чжунгуан сощурил глаза. — Но даже не думай, что сможешь использовать эти сведения, чтобы переписать моё прошлое. Стоит тебе попытаться, и я сразу пойму! — Похоже, ты вовсе не так глуп, как кажешься, — рассмеялся Ли Шунь. — Так ты нашел способ выбраться отсюда? — А у тебя он есть? — с вызовом спросил великан. Ли Шунь лишь загадочно улыбнулся и подошел ближе к каменной стене, закрывавшей выход. Он прижал ладони к камню. Прошло всего несколько мгновений, и печать на стене действительно начала постепенно ослабевать! — Как у тебя это получилось? — удивленно и радостно воскликнул Цзян Чжунгуан. Ли Шунь промолчал и отступил на пару шагов назад. — Если назовешь меня братом, я поделюсь секретом, — неторопливо произнес он. Цзян Чжунгуан округлил глаза от ярости, гневно уставившись на него. Но Ли Шунь встретил его взгляд с полным спокойствием. Они молча замерли друг против друга. Время шло, и где-то далеко за стенами укрытия послышался глухой рокот, заставивший стены пещеры слабо задрожать. Наверху явно происходили грозные перемены. Сердце Цзян Чжунгуана бешено забилось от тревоги. Поняв, что упрямством делу не помочь, он выдавил сквозь зубы тихое: — Брат... Ли Шунь улыбнулся и не стал больше мучить юношу. Он снова подошел к каменной преграде и спокойно произнес: — Последователи Школы Цзюнь совершенствуют лишь собственные тела и презирают внешние артефакты. По этой причине их запечатывающие техники очень просты по своей сути. По сути, эта стена держится лишь на силе его собственной Жизненной Ци. — Чтобы разрушить её... — ...нужно лишь нейтрализовать её соственной Жизненной Ци! — Каким бы высоким ни был его уровень культивации, если мы используем в десять или в сто раз больше Жизненной Ци, мы без труда сможем погасить и развеять его печать! — На самом деле это один из наиболее простых и эффективных способов противостоять методам Школы Цзюнь. Жаль только, что мало кто из мастеров соглашается пойти на такую трату. И кроме того... — ...этот метод тайно перекликается с самой философией Школы Цзюнь! — Можно сказать, что этот изъян был умышленно оставлен в структуре их магии... По мере того как Ли Шунь говорил, каменная стена перед ними начала постепенно бледнеть и таять. Однако в этот самый миг на теле самого Ли Шуня проступили явственные следы старости и увядания. — Ты... — Цзян Чжунгуан застыл на месте, потрясенно уставившись на него. ---------- Гробница императора, обращенная в пепел бедствий — Зачем ты это делаешь! — Цзян Чжунгуан никак не ожидал, что Ли Шунь ради разрушения печати перед ними не пожалеет собственной жизни и растратит заемные годы! — Немедленно остановись! — в его голосе зазвучала непреодолимая тревога, когда он увидел, как в некогда иссиня-черных волосах Ли Шуня проступила отчетливая седина. Ли Шунь лишь медленно покачал головой и с суровой решимостью произнес: — Я принадлежу к роду хранителей усыпальниц городка Дуншань. Если императорская гробница действительно будет уничтожена, мне всё равно не выжить. Я должен как можно скорее выбраться отсюда и сообщить обо всем властям! — Глупец! Какая разница, если гробница сгорит? В крайнем случае мы просто поднимем бунт! Ли Шунь лишь слабо улыбнулся и, проигнорировав его слова, продолжил неистово направлять собственную Жизненную Ци на разрушение печати. Почти весь его двухсотлетний удел жизни испарился в одно мгновение, оставив ему всего лишь десять лет. Только тогда упрямая печать наконец треснула и рассыпалась в прах. Из-за стремительной растраты Жизненной Ци облик Ли Шуня в один миг превратился из семнадцатилетнего цветущего юноши в лицо видавшего виды тридцатилетнего мужчины. А волосы его густо покрылись проседью. «Мои прежние предчувствия полностью оправдались». «Методы совершенствования Школы Цзюнь обладают пугающей способностью ускорять сжигание Жизненной Ци. Их учение словно изначально было создано для того, чтобы уничтожать её без остатка. Скорость расхода энергии просто невообразима». «Если бы не мой огромный двухсотлетний удел и не поддержка той уникальной пурпурно-лазурной Жизненной Ци, сегодня мне бы не удалось даже приоткрыть эту печать!» Пока Ли Шунь размышлял об этом про себя, Цзян Чжунгуан резко подхватил его под мышки и стремительным вихрем устремился к выходу из туннеля, спасая их жизни. Вся гора неистово дрожала, теряя прочность. Огромные валуны один за другим с грохотом обрушивались с потолка пещеры. Цзян Чжунгуан, полагаясь на прочность своей плоти, даже не пытался уворачиваться. Он собственным телом прикрывал Ли Шуня от падающих камней. Когда они наконец вырвались на открытый воздух, высившаяся за их спинами отвесная скала с оглушительным скрежетом рухнула вниз, засыпав глубокое ущелье и превратив его в ровное плато. — Мои сокровища, которые я собирал с таким трудом! — раздался полный боли и досады вопль Цзян Чжунгуана. Однако его внимание тут же было отвлечено куда более ужасающей картиной, раскинувшейся перед ними. Обрушение гор и раскол земли в этой великой катастрофе, охватившей округ императорских усыпальниц, были лишь малой долей беды. Ли Шунь поднял голову и увидел, что небосвод окрасился в багровый, кровавый цвет. Огромные столпы яростного пламени взмывали со всех сторон, пронзая облака. С хмурого неба лился густой кровавый дождь. Однако эти багровые капли не были жидкостью — еще в воздухе, не успев коснуться земли, они превращались в мириады безжизненных серых хлопьев пепла. Куда ни падал взор, вся огромная территория усыпальницы словно была предана огню, обратившись в пылающий ад. — Как он умудрился сделать всё так быстро?! — Цзян Чжунгуан побледнел от ужаса при виде этой картины. Ли Шунь же пристально всматривался в поднимающиеся к небу столпы дыма. «Точки, откуда взмывают эти огненные вихри, в точности совпадают с местами расположения...» — ...погребальных изваяний! Императорская усыпальница была запечатана на протяжении двух тысяч девятисот восьмидесяти семи лет. За эти долгие века тела всех умерших здесь неизменно превращали в изваяния. За это время численность погребального войска достигла поистине астрономических масштабов. И теперь все эти миллионы изваяний были одновременно объяты пламенем, и стена ревущего огня вздымалась до самых облаков! «Внутри погребальных изваяний всё еще теплились остатки Жизненной Ци!» «Эта энергия должна была вернуться в круговорот природы после смерти людей, но империя Великая Цянь с помощью особых методов сумела насильно запечатать её внутри камня». Вспомнив об уходящем за горизонт, бескрайнем войске изваяний, Ли Шунь ощутил, как по его телу пробежали леденящие мурашки. Пусть в каждой отдельной статуе оставалась лишь крошечная крупица Жизненной Ци, при таком колоссальном количестве общая масса высвобожденной энергии превращалась в невообразимую силу! «Что же на самом деле представляет собой эта гробница...» — в душе Ли Шуня внезапно возникла очень странная догадка. Багровый, укутанный дымом округ усыпальниц сейчас переживал настоящий конец света. Пламя, пожирающее изваяния, превратилось в тысячи огненных драконов, яростно бушующих на равнинах. Земля раскалывалась с оглушительным скрежетом, а величественные горные хребты один за другим рушились вниз. Воссозданный в миниатюре рельеф Поднебесной стирался с лица земли в одно мгновение. Едва небесный свод не выдерживал этого неистового жара — на небе проступили глубокие ветвистые трещины. Осколки небесного купола срывались вниз, превращаясь в полете в гигантские пылающие метеориты, которые с чудовищной силой врезались в выжженную почву. Почти десять миллионов живых существ, населявших округ усыпальниц, безжалостно гибли в огне этой катастрофы. Возможно, единственным местом во всем округе, способным устоять перед лицом этой беды, оставались те четыре центральных округа, защищенные священной насыпью гробницы. Цзян Чжунгуан полностью оцепенел, созерцая масштабы этого всесокрушающего катаклизма. — Безумец... — Последователи Школы Цзюнь — поистине самые настоящие психи. — Кх-кх-кх! Воздух вокруг дышал невыносимым жаром, и то было не пламя обычного костра. То горела высвобожденная колоссальная масса Жизненной Ци, чье яростное сгорание вызывало этот страшный температурный откат. Весь округ усыпальниц превратился в гигантский плавильный котел, и любая живая плоть внутри него неизбежно вовлекалась в этот процесс, сгорая без остатка. — Нельзя здесь оставаться, нужно срочно выбираться отсюда! — Цзян Чжунгуан покосился на быстро стареющее лицо Ли Шуня и яростно сжал зубы. Но в следующий миг он изменился в лице. Способность скрытного перемещения, которой его обучил Хан Сушу и которая позволяла им свободно покидать округ, в этот критический миг полностью утратила свою силу! — Как такое возможно?! — вскричал Цзян Чжунгуан в бессильной ярости. «Конечно. Имперские власти умышленно оставили эту лазейку. В обычное время они могли закрывать глаза на их вылазки, но теперь... когда совершено столь страшное святотатство, округ гробницы будет наглухо запечатан», — мысленно констатировал Ли Шунь. — Неужели мне, Цзян Чжунгуану, суждено погибнуть в этом месте? — великан взревел от досады. Он подхватил Ли Шуня и принялся метаться посреди бушующего пламени, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то лазейку для спасения. Он даже попробовал взлететь к треснувшему небесному куполу, но сокрушительный, раскаленный добела вихрь Жизненной Ци в небесах с легкостью отбросил его обратно на землю. Бушевал багровый ураган, и пепел бедствия кружил в воздухе. Весь округ императорских усыпальниц неумолимо и быстро скатывался в бездну полного уничтожения. И в этот самый миг худощавый силуэт внезапно соткался из воздуха, гордо застыв в самом центре бушующего хаоса. Бурлящий вихрь Жизненной Ци вокруг него на мгновение замер. — Сушу! — Цзян Чжунгуан вгляделся в знакомые очертания и невольно радостно закричал. Но уже в следующую секунду он осекся. Парящий в небесах человек был вовсе не Хан Сушу, а безумный последователь Школы Цзюнь! Оболочка его плоти начала плавиться, словно восковая свеча в огне, являя миру его истинное лицо. Совершенно заурядное и непримечательное лицо. Однако перед лицом этого всесокрушающего катаклизма его лицо оставалось спокойным и бесстрастным, точно стоячая вода. Усевшись в воздухе, скрестив ноги, он закинул голову вверх, устремив взор к небесам, и неторопливо заговорил. — Я слышал, что великие Мудрецы лишены мыслей о жизни и смерти, а могущественные владыки не ведают страха перед увяданием. Сбросить бренную плоть, вернуться к первозданной простоте и слиться с пустотой — таков извечный закон природы. — Ныне правитель Цянь держит в узде всю Поднебесную, подчинив своей воле мир, и гордо мнит себя непревзойденным владыкой на все времена. — Однако сегодня, узрев величие этой усыпальницы, я понял, насколько мелочно и жалко сердце самого императора Цянь! Последователь Школы Цзюнь говорил очень тихо, но бушующие вокруг него потоки Жизненной Ци вошли в идеальный резонанс с его голосом, заставив слова громом разнестись по всем уголкам пылающего округа. — Что этот парень творит? — Цзян Чжунгуан во все глаза уставился на парящего в небе безумца, не понимая его мотивов. Ли Шунь внимательно вслушивался в слова и вполголоса ответил: — Предать огню императорскую гробницу — это лишь его действие, а теперь пришло время огласить доктрину его школы. Ты считаешь последователей Цзюнь безумными фанатиками, и, пожалуй, так думает весь мир. Но сами они видят в своих поступках высшую истину. — У них есть свое понимание справедливости. — Совершив столь великое святотатство и предав огню императорскую гробницу, он обязан во всеуслышание объявить миру мотивы своих действий. Иначе он превратится в глазах людей в бешеную собаку, лишенную всякого разума, и осквернит само имя Школы Цзюнь. Цзян Чжунгуан недовольно скривился, по-прежнему не в силах постичь эти мотивы. Однако Ли Шунь отчетливо чувствовал, что во всех уголках округа усыпальниц и даже далеко за пределами купола сейчас множество невидимых глаз и ушей замерли, внимая этой безумной речи. — Ибо жизнь и смерть — есть великий закон круговорота природы, а избыток и пустота подчинены строгому порядку. Величие истинного владыки кроется в его прижизненных подвигах, а не в попытках сохранить свое бренное тело после кончины. — Коль правитель Цянь при жизни взирал на Поднебесную с высоты своего величия, почему после смерти он так убого убоялся бездны Желтых источников? — Ныне он растратил все богатства империи и сокрушил целый округ, вознамерившись укрыть свою плоть под священной насыпью и тем самым пойти наперекор извечному круговороту природы. Он запер себя в темных покоях каменного склепа, надеясь избежать естественной смены Инь и Ян. Сие есть жалкий страх перед волей Небес и трусливая попытка укрыться от смерти. Он собрал вокруг себя горы бездушного камня, силясь защититься от неминуемого увядания. — Обладать величайшей властью при жизни и выкопать себе жалкую муравьиную нору после кончины — разве это не величайшая трагедия и не самый смехотворный позор на все времена! Едва речь завершилась, издевательский, безумный смех последователя Школы Цзюнь эхом раскатился над пылающей равниной. — А ведь этот парень... говорит дельные вещи. — Мне и самому давно не давала покоя мысль, зачем император выстроил себе столь огромную гробницу. Лежать в одиночестве посреди таких бескрайних земель после кончины — это непозволительное расточительство! — прищурившись, проворчал Цзян Чжунгуан. А яростные речи последователя Школы Цзюнь продолжали греметь в вышине. Только теперь он обрушил свой гнев со священной персоны государя на все Сто философских школ: — Что же касается благородных вельмож при дворе и предводителей философских школ, то они вызывают у меня еще большее омерзение! — Школа моистов всегда проповедовала скромность похорон, а ныне применила все свои хитрые механизмы для возведения этого подземного дворца! — Школа военных рождена для защиты рубежей империи, а ныне склонила свою гордую спину ради охраны покоев бездыханного трупа! — Школа легистов ратует за строгость законов, а ныне использует пытки ради усмирения плачущих каторжан! — Школа инь-ян постигает движение звезд, а ныне растратила все свои знания ради подпитки этой ядовитой энергии угасания! — А историки, держащие кисти в руках, боятся запечатлеть трусливый страх государя перед увяданием и лишь слагают хвалебные оды величию каменных стен этой подземной гробницы! Он безумно расхохотался. Несколькими фразами он втоптал в грязь и лишил чести все школы — моистов, военных, легистов, инь-ян и историков, — приложившие руку к строительству усыпальницы. Однако вместе с этим безудержным хохотом его собственное тело, как и весь окружающий мир, начало изнутри покрываться багровыми трещинами разрушительного пламени. Мириады серых хлопьев пепла срывались с его кожи, и казалось, еще мгновение — и он сам обратится в прах. Но он ни на йоту не заботился о собственной жизни, упрямо продолжая вещать. Его голос звучал твердо и непреклонно: — Ибо истинный путь прост, а подлинная сила не берется взаймы! Разве безжизненные каменные изваяния способны защитить своего господина, и разве горы земли уберегут его от воли Небес? — Я — только безумный бунтарь из диких краев. Я не слагаю хвалебных од в угоду сильным мира сего и не изучаю льстивые трактаты. Сегодня я пришел в императорскую усыпальницу один — у меня нет при себе ни грозного оружия, ни острого клинка. Всё, чем я владею, — это собственная воля и неистовое пламя Фанцунь! — Я голыми руками разорву эти фальшивые земли и предам огню этот призрачный замок! Дабы трусливые сны императора Цянь и льстивые помыслы всех философских школ навсегда обратились в пепел бедствий! — В пепел бедствий! Свирепый рев последователя Школы Цзюнь, подобно ударам металла о металл, раскатывался над гибнущей землей округа. В следующий миг его плоть окончательно превратилась в ослепительный, неистовый костер Жизненной Ци и вместе со всем округом усыпальниц погрузилась в безбрежное море ревущего огня! ---------- Небожитель перелистывает старую книгу Ли Шунь огляделся по сторонам: куда ни падал взгляд, всё вокруг было покрыто тускло-багровым светом смерти. Бесчисленные хлопья бледного пепла устремились вспять, взмывая к расколотому небесному своду. Оглушительные раскаты разрушения мира один за другим били по барабанным перепонкам. Последователь Школы Цзюнь уже бесследно исчез, и лишь его последние слова по-прежнему раскатывались в воздухе: «Великий Гончар ваяет сущее, и эти слова тому подтверждение». «Посмотрим, для кого эта усыпальница сегодня станет могилой...» «Поглядим, чьей станет завтра вселенная Сюаньхуан!» «Безумец Школы Цзюнь, Шэньту Синь, оставляет сие воззвание перед смертью!» …… — Шэньту Синь... так вот как звали того безумца из Школы Цзюнь? — прошептал Цзян Чжунгуан, глядя на место, где только что растаяла фигура проповедника. Хоть он и не разделял эти безумные, идущие наперекор законам Поднебесной суждения, его дух был глубоко потрясен тем, с какой решимостью Шэньту Синь встретил свою смерть ради провозглашения веры. Ли Шуня же куда больше взволновала последняя фраза безумца. «Поглядим, чьей станет завтра вселенная Сюаньхуан... Сюаньхуан? Неужели так назывался этот мир до того, как империя Великая Цянь объединила Поднебесную?» Не успел он толком обдумать это, как его мысли были прерваны новым, неописуемым и оглушительным скрежетом. От этого величественного гула расколотого мира его сердце невольно сжалось от страха. Он отчетливо видел, что со смертью Шэньту Синя горение округа усыпальниц подошло к своей кульминации. Словно потеряв способность поддерживать существование отдельного мира, небесный купол издал жалобный стон и с грохотом рухнул вниз на приличную высоту. Небеса раскалывались, земля содрогалась. Казалось, мир готов был вновь слиться в первозданный хаос. «В этот раз масштабы бедствия слишком велики. Если я останусь в усыпальнице, спастись не удастся. Похоже, единственным выходом во время Третьего самоанализа будет заставить Фан Сюня заранее донести властям о проникновении безумца из Школы Цзюнь». Ли Шунь мысленно набрасывал план своих будущих действий. Но в то же время его терзали глубокие сомнения: «Катастрофа такого масштаба разразилась всего через несколько дней после моего прибытия в округ. Неужели, как и в Лэншане, я снова оказался затянут в ловушку какого-то великого мастера?» Пока Ли Шунь строил догадки, бедствие достигло финала. И в самый миг окончательного краха. На месте треснувшего черного неба внезапно вспыхнул ослепительный, режущий глаза свет. Ли Шунь невольно поднял голову. Окутанные золотым сиянием исполинские руки, способные подпирать небесный свод, с легкостью разорвали облака и опустились из пустоты. Они проникли в самую глубь гибнущего округа, ухватились за невидимую нить и сделали резкое движение. Ли Шунь почувствовал, как мир вокруг него безумно завертелся. Это не было иллюзией — весь огромный округ усыпальниц буквально был поднят в воздух, наклонен и начал медленно поворачиваться. Всё это пространство напоминало сияющую, невидимую страницу книги, которую неведомый гигант небрежно перелистнул назад. И в тот миг, когда страница опустилась. Время повернулось вспять. Ли Шунь почувствовал то же самое обращение времени, что испытывал при активации способностей своего Трижды пробужденного тела! «Это...» Не успел он осознать произошедшее, как перед его глазами воцарилась полная тьма. …… В городком Дуншань наступила глубокая ночь. Поначалу Ли Шунь испытывал легкое замешательство, но по мере того, как кадры разрушения округа усыпальниц в пламени Жизненной Ци проносились в его голове, он окончательно пришел в себя. «Это сработал мой сброс времени?» «Нет, нынешняя дата...» «Пятнадцатый день шестого месяца летосчисления усыпальницы. Ровно за один день до того, как Шэньту Синь предал гробницу огню!» «Если бы сработал мой самоанализ, я должен был вернуться к моменту нашего прибытия в округ, к тринадцатому числу». «Почему же я вернулся всего на день назад?» «И почему...» Ли Шунь нахмурился, осознав, что часть его воспоминаний заблокирована. Его память прерывалась на моменте, когда золотые руки опустились из пустоты и перевернули мир. А то, что произошло дальше... Он пытался прорваться сквозь барьер в своей голове, но неведомая сила надежно блокировала его мысли. «Кто-то умышленно пытается манипулировать моим разумом». «Раз так...» — Ли Шунь прищурился и мгновенно перенес сознание в пространство Фанцунь. Как только он оказался внутри, заблокированные воспоминания хлынули в его разум, и он снова увидел ту гигантскую страницу книги. Ли Шунь мысленно содрогнулся от изумления: «Страница перевернулась, время обратилось вспять...» В его памяти всплыли слова Шэнь Цинхэ: «Школа моистов строит, Школа военных охраняет, Школа легистов надзирает, Школа инь-ян питает гармонию Ци, а Школа историков пишет летопись вечности». «Школа историков пишет летопись вечности...» — мысленно повторил он. Раньше Ли Шунь полагал, что эти слова означают обычную летопись событий на бумаге. Но он никак не думал, что они несут в себе буквальный смысл! «Весь округ усыпальниц в сущности своей является книгой, и даже в случае полного уничтожения её страницы можно просто перелистнуть назад, вернувшись в прошлое». «В некотором роде это действительно делает её бессмертной!» «И этот метод мне хорошо знаком». «Книга Небожителя!» — Ли Шунь посмотрел на стоявшую в его пространстве целую статую. Великое бедствие и сброс времени в усыпальнице никак не повлияли на пространство Фанцунь. В зоне ядра пространство по-прежнему оставалось разделенным на три части, и Ли Шунь сохранял за собой отвоеванную ранее пятую часть земель статуй. «Небожитель пишет книги: воплощает ложь в истину и сотворяет прошлое из небытия. Эта сила способна сотворить целую реальную область». Ли Шунь анализировал свои новые знания о Книге Небожителя. «Возможно, произошедшее в усыпальнице было не классическим временем вспять, а полным воссозданием и переписыванием событий прошлого». «И эта способность ограничена лишь пределами округа усыпальниц, никак не влияя на внешний мир Великой Цянь». Он мысленно сопоставил сроки своего Второго самоанализа: «В запасе у меня остается еще шесть дней местного времени. Изначально Второй самоанализ должен был закончиться девятнадцатого числа шестого месяца. Но из-за этого двухдневного провала сейчас на календаре семнадцатое число». «У меня осталось всего два дня». — Ли Шунь быстро навел порядок в мыслях, но в его душе снова возникли сомнения: «Хоть округ усыпальниц и является закрытым миром, он всё же тесно связан с империей. Как перенос страницы повлияет на тех, кто тайно пробрался сюда извне — например, на Шэньту Синя и Цзян Чжунгуана?» ---------- Помыслы Мудрецов устремлены к Великому Единению «В этот момент времени в округе императорских усыпальниц их еще не было, а значит, великий сброс мира не должен был воскресить их». «Но они, несомненно, уже проникли на территорию усыпальницы из внешнего мира Великой Цянь...» «Неужели они просто бесследно исчезли?» — при этой мысли Ли Шунь невольно содрогнулся от ужаса. Лишь спустя долгое время его душевное смятение улеглось. «Строить пустые догадки бессмысленно. Дальше нужно лишь терпеливо ждать и наблюдать за ходом событий». Ли Шунь мысленно окинул взглядом другие области пространства Фанцунь и сразу заметил разницу между сбросом мира усыпальницы и его собственным самоанализом. «Мой самоанализ возвращает время назад вместе со всем пространством Фанцунь, возвращая его к началу дня». «Но перенос страницы Книги Небожителя никак не повлиял на пространство Фанцунь». «Находясь в ловушке обвалившейся пещеры, я воспользовался моментом, чтобы съесть редкие сокровища, и благодаря их силе успел полностью открыть шестую свободную зону». «И теперь, когда мир усыпальницы был сброшен обратно к пятнадцатому числу шестого месяца, эта шестая зона не исчезла, а по-прежнему существует». «Для меня это даже к лучшему». Влияние самоанализа распространяется на весь мир Великой Цянь, в то время как Книга Небожителя влияет лишь на округ усыпальницы. Их силы несопоставимы, и Ли Шунь не беспокоился, что сброс усыпальницы нарушит работу его способности Трижды пробужденного тела. Но у него была другая тревога. «Поскольку под куполом мы вернулись к пятнадцатому числу шестого месяца, я обязан в точности повторять свои прежние действия. Если я допущу малейшее отклонение от прежнего пути, Небеса усыпальницы могут почуять неладное». Образ исполинских золотых рук, разрывающих небосвод и переворачивающих страницу книги, снова возник перед его внутренним взором. «Конечно, сейчас я нахожусь во Втором самоанализе, так что могу сознательно сойти с прежнего пути ради эксперимента. Но...» Поразмыслив долгое время, он всё же покачал головой: «Для начала нужно посмотреть, какие именно изменения произойдут в округе усыпальницы в ближайшие дни». Поначалу всё шло в точности по намеченному плану. Фан Сюнь получил ответное письмо из ведомства цензоров и при всех объявил Ли Шуня своим учеником. Глядя на Ли Шуня, взлетевшего к вершинам власти в качестве ученика сановника, жители городка Дуншань по-прежнему исходили завистью. Они ни на йоту не подозревали, что проживают этот день уже во второй раз. Ли Шунь поспешил вернуться в усадьбу и запер ворота для медитации. Имея опыт прошлой попытки, его действия были еще более выверенными. Он мог совершить прорыв в царство Смертного Тела гораздо быстрее, но умышленно сдерживал себя. Жизненная Ци бурлила, ускоряя тренировку. Очень скоро он снова оказался у подножию барьера Земли. Закрыв глаза и вглядываясь в себя в поисках ключа к преодолению барьера, Ли Шунь внезапно помрачнел. «Всё изменилось!» «В этот раз ключ к прорыву находится вовсе не в окрестностях городка Дуншань. Он устремлен куда-то очень далеко, за пределы округа усыпальниц!» «Неужели Цзян Чжунгуан действительно погиб во время этого сброса мира?» «Но если так, то и Шэньту Синь тоже...» Как Ли Шунь и предполагал. На следующий день, шестнадцатого числа шестого месяца. Не произошло никакого прорыва Цзян Чжунгуана сквозь защитный барьер, и он не рухнул с неба во двор. И уж тем более Шэньту Синь не предал усыпальницу огню. Округ усыпальниц пребывал в своем обычном состоянии — тихом и мертвенно-спокойном. Чудовищное бедствие тихо и бесследно сошло на нет. А Шэньту Синь, дерзнувший оспорить волю императора, высмеять все философские школы и предать гробницу огню ценой собственной жизни, не оставил после себя ни единого следа. «Книга Небожителя — поистине великое искусство». Даже влияя лишь на один округ, она поражала воображение. «Сила Шэньту Синя была невероятной. Особенно когда он использовал Жизненную Ци миллионов изваяний, сотворив настоящее море пламени, способное иссушить небеса». «Но перед лицом Книги Небожителя он оказался абсолютно беззащитен. Все его жертвы и великое свершение в миг превратились в пустой пшик, вызвав лишь усмешку». «Впрочем, это закономерно. Проект, строившийся силами Ста философских школ на протяжении тысяч лет, не мог быть так легко разрушен одним-единственным безумцем. Но чиновники при дворе жестоко просчитались: они позволили Цзян Чжунгуану и его другу проникнуть внутрь ради проверки императора, но никак не ожидали, что под их прикрытием в округ проберется фанатик Школы Цзюнь!» «И пусть Книга Небожителя обратила всё вспять, для имперских сановников пожар усыпальницы остался реальностью, которая действительно произошла». «Интересно только, осмелятся ли они доложить об этом государю». Угроза Шэньту Синя миновала, и жизнь округа потекла своим чередом. Ли Шуню больше не нужно было заботиться о точном повторении прежних действий, и он один пришел к усадьбе старейшины Вэя. Дверь распахнулась сама, едва он подошел, словно его ждали. Ли Шунь вошел и увидел, что старейшина Вэй по-прежнему обтачивает свою длинную ветвь меча. — У тебя возникли вопросы? — не поднимая головы, спросил старик. Ли Шунь не стал вилять и прямо спросил: — Сброс мира усыпальницы — это действительно сила Книги Небожителя? — В чем её отличие от Трижды пробужденного тела? — Жив ли сейчас Шэньту Синь, погибший на прошлой странице нашей книги? — Я вижу, что вы, старейшина, способны сохранять свои воспоминания при сбросе мира усыпальницы, но... почему-то во время моего Трижды пробужденного тела это не срабатывает? Ли Шунь тщательно подбирал слова, задавая свои вопросы. Пальцы старейшины Вэя, полировавшие ветвь меча, слегка замерли. Он поднял голову, посмотрел на Ли Шуня и покачал головой: — Что ж, я отвечу на всё по порядку. — Императорскую гробницу действительно можно сравнить с Книгой Небожителя. Однако это вовсе не божественная сила Мудрецов Школы историков. — В конце концов, ни один великий Мудрец историков не согласился бы стать верным псом и охранять склеп императора Цянь, — старик с легким презрением усмехнулся. — Это пространство на протяжении тысяч лет строилось силами всех Ста философских школ и в итоге едва достигло уровня Книги Небожителя. Оно действительно способно возвращаться к прошлому, если перелистнуть страницу. — Но за это приходится платить свою цену. — Чем больше страниц ты переворачиваешь назад, тем больше энергии тратишь. Поэтому в этот раз купол смог вернуть нас лишь на два дня назад. — Что касается Шэньту Синя... — Он проник в гробницу извне, его след не был запечатлен на страницах книги этого округа. Когда страница перевернулась, эта колоссальная сила стерла его плоть и дух без остатка. — У последователей Школы Цзюнь в головах вечно гуляет ветер. Погиб — и ладно, никому до него нет дела, — безучастно пожал плечами старик. — Сила Книги Небожителя усыпальницы уступает уровню истинного Мудреца. Для меня сохранить воспоминания при таком сбросе не составляет труда. К тому же я живу здесь тысячи лет и не раз видел, как переворачиваются эти страницы. Если бы я до сих пор терял разум при каждом переносе, то прожил бы свои годы впустую, — спокойно добавил старейшина Вэй. — Что касается Трижды пробужденного тела... — при упоминании этого термина взгляд старика мгновенно стал острым и глубоким. — Это божественная сила великих конфуцианцев, а я терпеть не могу их поучения и доктрины. Вполне естественно, что я не могу сохранить память при их возврате времени. Ли Шунь уловил скрытый смысл его слов: — Неужели, если бы вы разделяли идеалы конфуцианцев, то смогли бы сохранить воспоминания во время моего самоанализа? Старейшина Вэй не ответил прямо, а лишь окинул Ли Шуня глубоким взглядом. — Только следуя своему пути, ты обретаешь истинный Принцип. — У Ста философских школ разные идеи и доктрины. Хоть они и соперничают тысячи лет, делясь на бесчисленное множество фракций, у них есть одна великая цель, которая всегда оставалась неизменной. — Великое Единение! Когда старейшина Вэй произнес это слово, сердце Ли Шуня бешено забилось от волнения. — Однако за тысячи лет развития Сто философских школ превратили свои учения и божественные силы в совершенное оружие. Достичь Великого Единения при таком разнообразии невероятно трудно! Даже императору Цянь это оказалось не под силу. — Поэтому в те древние времена Мудрецы всех школ не сговариваясь приняли одно решение. — Создавая свои великие учения и божественные силы, они умышленно оставляли в них лазейки. Если твои помыслы и идеи совпадают с концепцией чужой школы, ты получаешь возможность частично обойти их защитные барьеры и законы. — Взять то же Трижды пробужденное тело: если бы Мудрец другой школы внезапно всем сердцем поверил в доктрину конфуцианцев, он смог бы уберечь свою память при возвращении времени. — Но в таком случае... — ...последователем какой именно школы он бы оставался? — со вздохом покачал головой старейшина Вэй. ---------- Закон пустой лодки и забытья своего «Я» — Неужели на свете не нашлось ни одного великого Мудреца, который смог бы объединить в себе учения всех Ста философских школ? — удивленно спросил Ли Шунь. Старейшина Вэй усмехнулся и покачал головой. Он уже собирался ответить, но вдруг о чем-то задумался, и улыбка медленно исчезла с его лица. Он словно погрузился в глубокие воспоминания, и его взгляд стал мутным. Спустя долгое время он едва заметно посмотрел на небосвод над головой и тихо произнес: — Если в этом мире и был тот, кто имел наибольшие шансы объединить все школы, то это, несомненно, император Цянь. Жаль только... На этом слове его голос резко оборвался. — Известно ли вам, старейшина, в каком именно царстве находятся Мудрецы всех этих школ? — снова спросил Ли Шунь. — Далеко не у каждой из Ста философских школ рождались Мудрецы. Тех, кого зовут Мудрецами, способны одним лишь жестом призвать величественную силу Неба и Земли. Люди с почтением зовут эту ступень царством Неба и Земли. — Великих Мудрецов в нашем мире всегда было ничтожно мало, а после того, как четыре Мудреца совершили свой поход на столицу и бесследно исчезли, их почти не осталось под небом. Договорив, старейшина Вэй глубоко вздохнул, и его взгляд снова сфокусировался на Ли Шуне: — Тебе пора возвращаться. Я наговорил сегодня слишком много, этот старик немного устал. Ли Шуню оставалось лишь почтительно поклониться и направиться к выходу. Уже на самом пороге двора он всё же набрался смелости и спросил: — Дерзну спросить напоследок... Каково ваше истинное имя, великий старейшина? Старик не стал скрывать правду, бесстрастно обронив: — Мое имя — Вэй Уци. «Вэй Уци...» — мысленно повторил Ли Шунь. В ту же секунду ледяной голос старика донесся до его ушей: — В обычное время никогда не повторяй чужие имена в глубине своего сердца. Этот старик ценит покой и больше всего на свете не любит, когда его тревожат по пустякам. При этих словах сердце Ли Шуня бешено забилось от испуга. Слова старейшины Вэя означали лишь одно: если кто-то станет часто мысленно называть его по имени, старик мгновенно почувствует это на любом расстоянии! «Старейшина Вэй не похож на шутника. Каким же уровнем культивации нужно обладать, чтобы иметь такую пугающую способность? Царство Сотворения? Или царство Неба и Земли?» «Способность чувствовать сброс времени от Трижды пробужденного тела указывает на то, что он стоит выше царства Сотворения. Но если он является великим Мудрецом царства Неба и Земли, почему он находится на территории усыпальниц? И почему он живет здесь тысячи лет?» — в разуме Ли Шуня поднимались сотни сложных вопросов. Однако старейшина Вэй больше не собирался давать ему ответов. Ветхая деревянная дверь беззвучно и плотно захлопнулась перед его лицом, давая понять, что разговор окончен. Ли Шунь вернулся в свою усадьбу в глубоком душевном смятении. Он принялся наводить порядок в своих мыслях, разбирая по полочкам события последних дней. «Второй самоанализ подходит к концу, и мне нужно составить точный план действий». «Цзян Чжунгуан, Шэньту Синь, Книга Небожителя...» «В конце концов, моя нынешняя культивация слишком слаба, и я не могу найти идеальный выход из этой ловушки. Единственное, что я могу сделать — это гарантировать себе безопасность и по возможности извлечь из этого максимальную выгоду». Семнадцатое число второго месяца. Ли Шунь весь день не выходил со двора своей усадьбы, готовясь к началу последнего, Третьего самоанализа. Когда этот день подошел к концу. Знакомые, дарующие долгожданное спокойствие волны великой силы хлынули в его разум, заполняя всё существо. «Трижды в день я вглядываюсь в себя». Величественный голос огласил мир, вновь обратив события вспять. На этот раз всё происходящее под куполом станет незыблемой реальностью. — Наконец-то вы приехали! Мы так долго ждали вас! — под холодным сиянием луны на каменной лестнице послышался знакомый голос помощника командира Чжэн Чжи. Ли Шунь посмотрел на застывший в безмолвии городок Дуншань и глубоко вздохнул: «В этот раз нужно действовать со всей осторожностью, я не имею права сделать ни одного неверного шага». Всё шло в точности по намеченному плану. Они вошли в городок, и Фан Сюнь без кровопролития разогнал толпу бунтующих каторжан. Когда братья воссоединились и Ли Цин признал его, Ли Шунь снова отыскал изваяние Сяо Юань, чтобы почтить её память. После этого Ли Цин привел брата к старейшине Вэю. Когда старик снова сорвал ветку гинкго, чтобы обточить её, он на мгновение замер. Эта пауза в его движениях на этот раз была куда более резкой и заметной, чем во время Второго самоанализа. Даже стоявший рядом Ли Цин почувствовал неладное и подозрительно прищурился, но промолчал. Старейшина Вэй молча передал ветвь меча Ли Шуню. Этой же ночью, задолго до того, как на городок должна была обрушиться взыскивающая жизнь черная тень. Ли Шунь под покровом темноты тайно пришел к усадьбе старейшины Вэя. — Ваш слуга пришел, как мы договаривались, чтобы просить учения об избавлении от небесной кары, — тихо произнес он перед воротами. Двери усадьбы бесшумно распахнулись. — Как мы договаривались... — старейшина Вэй по-прежнему полировал длинный шест, который был на полголовы выше его самого. Услышав эти слова, он внезапно замер на месте. А затем легким движением руки швырнул ветвь меча прямо в Ли Шуня. Ли Шунь послушно поймал её. — Что ты чувствуешь? — спросил старейшина Вэй. Ли Шунь долго ощупывал и осматривал дерево в своих руках, но не обнаружил в нем ничего примечательного. Это была самая обычная, сухая ветка гинкго, которую можно найти в любом лесу. Ли Шунь растерянно покачал головой. — А сейчас?.. — тон старейшины Вэя резко изменился. В этот краткий миг Ли Шунь почувствовал, как его душа содрогнулась от мощнейшего удара, и невидимая сила вырвала его сознание из этого мира. Очертания окружающего двора и неба растаяли, оставив его наедине с этой сухой ветвью дерева в руках. На матовой коре дерева не появилось никаких изменений, но Ли Шунь отчетливо почувствовал, как из глубины сухой древесины хлынула удушающая, безграничная жажда убийства. Эта сила не имела ничего общего с убийственной аурой Книги Небожителя. Она не была направлена лично против него. И это не было «убийством» в привычном человеческом понимании. То был объективный и непреклонный закон самой природы. Словно Ли Шунь по всем законам вселенной должен был погибнуть прямо сейчас, а эта ветка дерева выступала лишь бездушным исполнителем приговора. Ветка оставалась неподвижной, но Ли Шунь своими глазами увидел собственную гибель. Он увидел, как его грудь была пронзена насквозь, а безжизненное тело повалилось на землю. И в ту же секунду его плоть пронзила невыносимая, острая боль. — Ох... Иллюзия с громким треском разбилась, и Ли Шунь вернулся в реальность. Словно он действительно только что пережил смерть, его лоб покрылся крупными каплями холодного пота, и он судорожно глотал ртом воздух. Ветка меча снова лежала в руках старейшины Вэя. Старик молча смотрел на него, ожидая ответа. Ли Шунь лихорадочно сопоставлял свои ощущения. Ветка от начала до конца оставалась обычной веткой, не претерпев никаких изменений. А ту сокрушительную жажду убийства он теперь при всём желании не мог уловить. Но Ли Шунь был уверен, что сила ветви никуда не исчезла. Сопоставив свои догадки, он произнес: — Скрывать намерение убить за видимостью миролюбия? — Хоть ты и не попал в самую точку, но уже смог нащупать нужный порог, — старейшина Вэй не стал больше томить его ожиданиями. — Закон, который я передам тебе, именуется: Закон пустой лодки и забытья своего «Я». — Представь, что лодка переправляется через реку, и пустая лодка сталкивается с ней. Даже самый вспыльчивый человек в этот миг не станет гневаться. Злость, бдительность и желание защитить себя возникают у нас лишь тогда, когда мы чувствуем осознанную враждебность со стороны другого живого существа. Но если противник действует как объективный закон природы, подготовиться к его атаке или распознать её заранее невозможно. — Забытье своего „Я“ означает полностью стереть в своей душе любые устремления: желание жить, жажду убить соперника и любые другие мысли, слившись с вечным течением Неба и Земли. Если Небеса требуют вернуть удел другого человека, с чего бы им требовать твой собственный долг? — старейшина Вэй не спеша изложил ему суть этого таинственного учения. — Однако у этого закона есть один серьезный изъян. Стоит тебе однажды начать практиковать его, и пути назад уже не будет. Иными словами... — Либо ты вообще не используешь эту маскировку, либо будешь вынужден носить её до самого конца своих дней. Стоит тебе применить силу и вступить в бой, как все твои многолетние труды по совершенствованию этого закона в один миг пойдут прахом, и тебе придется начинать весь путь с самого начала. — Ты... всё еще желаешь изучить этот закон? — спросил старейшина Вэй. — Ваш слуга согласен, — без малейших колебаний ответил Ли Шунь. ---------- Фанцунь — есть моё сердце — Идет! Ли Шунь согласился без колебаний, и Вэй Уци не стал больше тратить время на лишние слова. Он указал пальцем прямо на межбровье Ли Шуня. Вслед за этим в его разум плотным потоком хлынули ровные строки невероятно сложного учения, сопровождаемые ярким образом. Ли Шуню показалось, будто он сидит в лодке посреди бурной, ревущего реки. А навстречу ему, подхваченное течением, несется другое судно. Увернуться было невозможно, и уйти в сторону не получалось. Но в его сердце не возникло ни капли гнева или паники. Ведь лодка впереди не управлялась человеком — её стремительное движение было лишь объективным законом природы. «Культивировать этот закон — значит уподобиться этому сунду». В миг осознания этого его собственная лодка и та, что неслась навстречу, слились в единое целое. Спустя мгновение Ли Шунь вырвался из плена иллюзий. «Постижение закона пустой лодки и забытья своего „Я“ — задача не одного дня». «Чем дольше я буду забывать свое „Я“, тем труднее будет посторонним обнаружить мою пустую лодку». — Но если твоя цель — лишь обмануть Небеса усыпальницы, тебе вполне хватит и базовых приемов, — негромко добавил Вэй Уци. Ли Шунь почтительно склонился: — Благодарю старейшину за напутствие. — Есть ли у тебя еще вопросы? Если нет, то убирайся, — старик снова опустил голову, вернувшись к полировке ветви меча. — У вашего слуги действительно есть еще один вопрос. Закон пустой лодки, очевидно, является редчайшим и ценнейшим сокровищем. Почему же вы так легко передали его мне? — пройдя через несколько временных петель и неоднократно беседуя со стариком, Ли Шунь стал держаться гораздо смелее. — Ценнейшим сокровищем... — Вэй Уци тихо усмехнулся. — Во всей Поднебесной есть лишь одна вещь, которая по-настоящему заботит этого старика. Что же касается всего остального... — Не говоря уже о том, что этот закон пустой лодки я сам когда-то получил от другого человека, даже та способность Трижды пробужденного тела, на которую ты так уповаешь, в моих глазах не стоит и ломаного гроша! — в этот миг в глазах старика вспыхнул ослепительный, режущий взор блеск. Ветвь меча в его руках ответила звонким, вибрирующим гулом. Словно настоящий клинок покинул свои ножны. Однако эта перемена длилась лишь мгновение, и всё вокруг снова успокоилось. Старейшина Вэй принял свой обычный ленивый вид, и ветка в его руке опять показалась сухой и невзрачной. Ли Шунь невольно вспомнил Ли Цина, который с самого детства рос под его присмотром. «Цареубийство?» — не издав ни единого звука, мысленно спросил Ли Шунь. Однако Вэй Уци ничуть не смутился, открыто и спокойно признав:— Всё именно так. — Цареубийство! Среди безмолвной ночи городка Дуншань эти слова прозвучали невероятно резко и пронзительно. Они долго эхом раскатывались по улицам, не желая утихать. У Ли Шуня, стоявшего рядом, невольно екнуло сердце, когда он услышал, как старик во всеуслышание выговаривает эти крамольные слова. Однако, как ни странно, это святотатство, произнесенное под сенью Небес усыпальницы, не вызвало никаких перемен. Все вокруг словно притворились глухими и слепыми. Ли Шунь тоже хранил полное молчание, делая вид, будто ничего не слышал. «Цареубийство. Хе-хе...» — не получив ответа, старейшина Вэй тоже счел этот разговор скучным. Он снова принялся за полировку ветви меча. Но Ли Шунь заметил, что теперь старик работает еще более бережно и сосредоточенно. Больше Вэй Уци не проронил ни слова, и Ли Шунь почтительно поклонился и покинул усадьбу. По дороге домой он непрерывно вспоминал тот тихий гул ветки и проступившую на миг волю меча. «Теперь можно сказать наверняка: старейшина Вэй совершенствует именно путь меча». «Но в нашей империи мечи не могут ранить людей. И хотя он, по всей видимости, является великим мастером царства Неба и Земли, какую долю своей истинной силы он способен высвободить — большой вопрос». «В этот миг Ли Шуня внезапно озарило». «Возможно, я перепутал причину и следствие! Старейшина Вэй так отчаянно жаждет убить императора, и при этом идет по пути меча. А значит...» «...неужели разгневанный император Цянь стер сам путь меча, отчего отныне мечи не могут ранить людей?» «Если всё обстояло именно так, то истинная личность старейшины Вэя воистину поражает воображение». «Он совершил покушение на государя, но уцелел. Его лишь лишили сил и сослали охранять императорские гробницы...» Мысли Ли Шуня лихорадочно кружили. Когда он вернулся домой, Ли Цин уже проснулся. Поскольку они жили в одном доме, парень сразу заметил, что его брат тайно ушел посреди ночи. Но он не стал устраивать слежку, а спокойно сидел в комнате, дожидаясь его возвращения. Ли Шунь добровольно объяснил:— Я ходил к старейшине Вэю. — Понятно, — кивнул Ли Цин, не став расспрашивать подробнее. — Мне предстоит начать культивацию одной важной техники. Прошу тебя, Кругляш, посторожить меня, — добавил Ли Шунь. Поскольку он не был уверен, что успеет постичь азы закона пустой лодки до прихода взыскивающей жизнь черной тени, помощь брата была ему жизненно необходима. Иначе, избежав всех ловушек, он рисковал глупо погибнуть от рук Небес усыпальницы. — Будь покоен, брат! — серьезно кивнул Ли Цин. Усевшись на постели в гостевой комнате, Ли Шунь прикрыл глаза, и в его мыслях снова всплыли строки закона пустой лодки и забытья своего «Я». Очень скоро он погрузился в состояние полного забвения себя и окружающего мира. Все его тревоги, мысли о нависшем над уездом бедствии и скорой каре уплывали прочь, точно уносимые течением реки, не оставляя и следа. Час пролетел незаметно. Когда Ли Шунь снова открыл глаза, основы новой техники были им успешно освоены! «Кажется, я обладаю незаурядным талантом к освоению этой техники сокрытия». «Её законы даются мне гораздо легче, нежели даже Кисть Весны и Осени». «Но ведь Кисть Весны и Осени подкреплялась вековым опытом Фан Сюня... Почему же так?» В душе Ли Шуня поднялась волна сомнений. Спустя некоторое время он перенес свое сознание в пространство Фанцунь. Находясь в уединении, он снова тщательно проанализировал весь процесс тренировки. «Я не чувствую никаких признаков того, что мой разум или воля были изменены. Похоже, техника, которой меня обучил Вэй Уци, кристально чиста». «Но даже если он оставил в ней какую-то скрытую ловушку — это не имеет значения!» — в его душе вспыхнула гордость. «В конце концов, новую технику практикует лишь марионетка „Ли Шунь“. Если возникнет угроза, я смогу в любой момент безжалостно уничтожить её тело». «Но всё же эта плоть служила мне верой и правдой двадцать семь лет, да и потенциал двухсотлетнего удела жизни слишком ценен. Без крайней необходимости разбрасываться им не стоит», — Ли Шунь посмотрел на марионетку в центре пространства. С тех пор как Книга Небожителя попыталась переписать его разум, его отношение ко всему существенно изменилось. «Пусть я и прожил в теле Ли Шуня двадцать семь лет, эта плоть вовсе не является для меня единственной и обязательной». «По законам пространства Фанцунь, пока частица моей воли живет в любой из марионеток во внешнем мире, я остаюсь бессмертным». «И если мне удастся найти способ проецировать свое сознание напрямую без использования физических тел, мне вообще не понадобятся марионетки!» «Фанцунь — есть моё сердце». «Оно находится в моей душе, а не внутри „Ли Шуня“ или любого другого слуги». «В Великой Цянь полно опасностей, но мне вовсе не обязательно вечно дрожать от страха». «Я буду проверять то, что должен, и идти на риск. Иначе я так и закончу свои дни, как в первые двадцать шесть лет каторги — просидев всю жизнь в безвестности и не получив ничего!» ---------- Внезапные перемены в самоанализе Закон пустой лодки и забытья своего «Я» был успешно освоен на базовом уровне, и Ли Шунь медленно открыл глаза. По его расчетам, то время, когда во время первых двух этапов самоанализа обычно нападала черная тень Взыскания, уже прошло, однако в этот раз она так и не появилась. «Похоже, этот способ сокрытия от бедствий действительно работает», — мысленно порадовался Ли Шунь. Он первым делом сосредоточился на собственном состоянии, пытаясь оценить изменения: «Я не чувствую никаких особых изменений, разве что на душе стало удивительно спокойно и легко». «Исчезли любые тревоги. Даже когда я думаю о грядущих великих катаклизмах, во мне нет прежнего страха или беспокойства — я смотрю на них совершенно равнодушно». «Как может сила вселенских бедствий коснуться меня?» Ли Шунь посмотрел на Ли Цина, который по-прежнему преданно сторожил его покой: — Кругляш, взгляни на меня, изменилось ли во мне что-нибудь? Ли Цин долго и пристально разглядывал брата, после чего нерешительно произнес: — И не знаю, как сказать, это очень странное ощущение. Ты больше не выглядишь как молодой парень семнадцати-восемнадцати лет, теперь ты кажешься... Ли Цин задумался на приличное время, пытаясь подобрать нужное слово: — Да, теперь ты напоминаешь тех стариков, что без дела сидят на улицах нашего городка — такой же расслабленный, ленивый и умиротворенный. — Всё верно! Это и есть действие тайного искусства, которому меня обучил старейшина Вэй, дабы укрыть меня от черной тени Взыскания. Ли Цин удивился: — От черной тени Взыскания? Но ведь ты только-только начал практиковать закон двенадцати ступеней возрождения, с чего бы тебе беспокоиться об этом? Ли Шунь вздохнул и с глубокой беспомощностью в голосе тихо проговорил: — Всё потому, брат, что я занял у Небес двести лет жизни, из-за чего Небеса усыпальницы сочли меня аномалией. Без этой маскировки мне пришлось бы до конца дней отбиваться от непрекращающихся атак черной тени! — Занял двести лет жизни? — Ли Цин судорожно втянул в себя воздух, его глаза округлились от глубокого изумления. Ему потребовалось немало времени, чтобы осознать эту новость: — Я еще тогда почувствовал, что между тобой и старейшиной Вэем происходит нечто странное. Так вот в чем было дело. — Ты только сохрани это в тайне, Кругляш, — серьезно напутствовал его Ли Шунь. Ли Цин посерьезнел и твердо пообещал: — Будь покоен, брат! Даже под страхом смерти я не пророню об этом ни единого слова! Затем на лице Ли Цина отразилось сложное чувство — смесь глубокой досады и ярости. — Обладать таким невероятным талантом и оказаться запертым здесь, на каторге в усыпальнице... — Если бы тебе удалось вырваться отсюда во внешний мир Великой Цянь, ты бы без труда достиг небывалых высот! — Ты ведь, наверное, не знаешь: под куполом усыпальницы любые заемные годы жизни облагаются побором, и Небеса округа безжалостно забирают тридцать процентов от твоего срока! Ли Цин принялся жаловаться на несправедливость судьбы, а Ли Шунь послушно изобразил глубокое изумление на лице, словно слышал об этом впервые. — Нет, мы обязательно должны найти способ вытащить тебя отсюда. Оставаться здесь слишком тяжело и душно! — Ли Цин считал, что брат заслуживает лучшей доли. Ли Шунь примирительно ответил: — Не стоит спешить с этим. В конце концов, я только-только вернулся на родину, да и до моего следующего займа еще очень далеко. Ли Цин немного успокоился. Братья проговорили до глубокой ночи, после чего разошлись по комнатам. На следующее утро, в четырнадцатый день шестого месяца летосчисления усыпальницы. Марионетка «Фан Сюнь» с самого утра засел за письменный стол, составляя послание великому цензору Дун Чуньцю. В этот раз, помимо нижайшей просьбы позволить ему принять Ли Шуня в ученики, он подробно изложил результаты вчерашнего обхода городка Дуншань: на охраняемой территории обнаружены следы присутствия опасных лазутчиков, и заговорщики определенно замышляют нечто грандиозное! Закончив письмо, он велел почтовому курьеру доставить его в Священную столицу с пометкой «срочно». Фан Сюню оставалось лишь ждать ответа. А Ли Шунь тем временем выделил брату тридцать золотых монет из усадьбы Фан Сюня и велел ему выкупить соседний двор. — Я слышал, что их старшего сына забирают на каторгу во внешний мир, и они ищут деньги... — А еще я лично знаком с уездным командиром, мы вместе прошли через огонь и воду в Лэншане, и он ко мне благоволит, — Ли Шунь произнес эти две фразы, которые со стороны казались совершенно бессмысленными. Ли Цин сначала растерялся, но затем быстро уловил его мысль, забрал золотые монеты и вышел за ворота. Очень скоро он вернулся с готовой купчей на дом и землю. — Они согласились без долгих разговоров и взяли всего пять золотых монет в качестве выкупа. Ли Цин немного поколебался и тихо спросил: — Брат, ты действительно в хороших отношениях с Фан Сюнем? Моя репутация в городке безупречна, поэтому сделка прошла гладко, но всё же... Ли Шунь улыбнулся: — Не бойся. Если не случится непредвиденного, уже завтра он официально объявит меня своим учеником. А освобождение твоего соседа от каторги для него — сущий пустяк. — Это хорошо. Но не заметил ли Фан Сюнь, что ты занял двести лет? — Он не обладает такой проницательностью. К тому же теперь, когда я овладел маскировкой старейшины Вэя, мне вообще не о чем беспокоиться, если только я сам не выдам себя. Он — ученик великого цензора, и быть его студентом принесет нам огромную пользу, — пояснил Ли Шунь. — Что ж, раз так, поступай как знаешь, брат. — Давай сходим сегодня еще раз почтить память Сяо Юань, — внезапно предложил Ли Шунь. Ли Цин хоть и удивился, но согласно кивнул. В полдень братья направились к погребальному изваянию их сестры. Ли Шунь протянул руку и аккуратно прикоснулся к каменному лицу Сяо Юаньцзы. Оно было леденящим и безжизненным. — Как думаешь, наша сестра действительно мертва? — внезапно произнес Ли Шунь фразу, которая со стороны казалась совершенно бессмысленной. — Я своими глазами видел, как Сяо Юаньцзы сделала последний вздох. Перед смертью у неё почти не осталось сожалений, она беспокоилась лишь о тебе, брат. Если бы она знала, каких успехов ты добился теперь, она определенно была бы счастлива, — Ли Цин не понял скрытого смысла слов брата и лишь с грустью предавался воспоминаниям. В то же время перед глазами Ли Шуня снова стояла та апокалиптическая картина, в которой миллионы погребальных изваяний были одновременно охвачены ревущим пламенем. «Эти изваяния сотворены по какой-то неведомой технологии. Внутри них явно теплится Жизненная Ци, однако даже с такого близкого расстояния её невозможно уловить». «Тела умерших превращают в изваяния ради сохранения их Жизненной Ци. Совершенствующиеся, заимствующие долголетие у Небес, отдают тридцать процентов своего срока. За тысячи лет существования усыпальниц здесь скопилась поистине колоссальная масса Жизненной Ци. Каково её истинное предназначение?» Ли Шунь не думал, что эти запасы нужны для продления жизни императора Цянь. «У каждого своя судьба, и использовать чужую Жизненную Ци напрямую попросту невозможно. Иначе обрести вечную жизнь было бы слишком легко — достаточно было бы безжалостно отбирать её у других. В таком случае мир давно бы погрузился в пучину хаоса и беззакония, и от порядка не осталось бы и следа». «Эта Ци нужна не для его долголетия, но император определенно преследует какую-то иную цель». Он незаметно бросил взгляд на небосвод и отбросил эти мысли. Почтив память сестры, Ли Шунь обошел территорию вокруг изваяний, но не нашел никаких подозрительных следов. «Я до сих пор не понимаю, каким способом Шэньту Синю удалось в одно мгновение предать огню миллионы изваяний по всему округу». «Остается лишь надеяться, что донесение Фан Сюня принесет плоды». Ответ имперского двора пришел на удивление быстро. Уже в три часа дня указ был доставлен в управу. «Временно зачислить номинальным учеником. Ежели в течение года ты сумеешь сделать шаг в царство Первозданной Простоты, то будешь официально признан моим личным преемником». Кроме этого указания, в свитке содержалась еще одна короткая строка: «Благородный муж не помышляет о том, что лежит вне его положения». То был холодный ответ имперского ведомства на донесение Фан Сюня о появлении заговорщиков! «Что это означает?» ---------- Бедствие соперничества Ста школ «Помыслы благородного мужа не должны выходить за рамки его удела...» Он не дал прямого ответа на донесение Фан Сюня об изменениях в усыпальнице, а лишь прислал это короткое наставление. Внимательно перечитав письмо несколько раз, Фан Сюнь задумчиво прищурился, улавливая скрытый смысл: «Это означает, что мне надлежит усердно заниматься своими обязанностями и не совать нос в чужие дела?» «Весьма тонкое отношение. К тому же сейчас я занимаю пост командира городка Дуншань, и если императорская гробница действительно сгорит дотла...» Картины того, как Шэньту Синь предает усыпальницу огню, вновь пронеслись в его голове. В одно мгновение, словно молния пронзила тучи, он кое-что осознал: «Моисты возводят склепы, военные охраняют рубежи, легисты ведут надзор, инь-ян питают Ци, а историки пишут летопись...» «Когда Шэньту Синь предавал усыпальницу огню, он не только насмехался над императором Цянь, но и подверг жестокой критике Школы моистов, военных, легистов, инь-ян и историков, приложивших руку к созданию гробницы». «И среди них не было Школы конфуцианцев!» «Если пожар усыпальницы действительно разразится, то даже с силой Книги Небожителя, способной восстановить гробницу, этот факт не удастся скрыть. Тогда весть разнесется по Поднебесной, и репутация этих школ неизбежно пострадает. В соперничестве Ста школ ослабление одного всегда ведет к возвышению другого». «Катастрофа в усыпальнице принесет конфуцианцам одну лишь выгоду. А Фан Сюнь является их верным последователем...» «Именно поэтому великий цензор Дун Чуньцю прислал ответное письмо, напоминая Фан Сюню, чтобы тот не помышлял о вещах, лежащих вне его положения». «Меньше вмешивайся, стой в стороне и безучастно наблюдай...» «Похоже, за поджогом гробницы Шэньту Синем стояла не только Школа Цзюнь. Теперь понятно, почему он так легко пробрался на священную территорию и сменил облик». Ли Шунь был глубоко потрясен. Хоть он и пережил ту страшную катастрофу лично, находясь в самом центре событий, он так и не смог разгадать скрытый заговор великих сил. И только благодаря письму Дун Чуньцю он наконец пришел к пониманию. «Я наивно полагал, что укрывшись на территории усыпальниц, смогу обеспечить себе относительную безопасность. Но я не ожидал...» «Перенос бедствий, соперничество Ста школ. Эта великая империя...» «...если бы на престоле не сидел император Цянь, железной рукой усмиряющий Поднебесную, мир давно бы погрузился в пучину бесконечного хаоса и войн!» «Но даже великая мощь императора, способного сокрушить четырех Мудрецов, не в силах сдержать зреющие амбиции Сто школ». Осознав тайный смысл, Ли Шунь, разумеется, больше не помышлял о том, чтобы предотвратить пожар усыпальницы. «Это бедствие — великий план, тайно направляемый и продвигаемый силами других философских школ в обход пяти строивших гробницу фракций. И прежде чем пытаться пойти наперекор этому течению, нужно хорошенько взвесить свои силы. Во всяком случае, у меня нет ни малейшего желания лезть на рожон», — мысленно покачал головой Ли Шунь. «Но... усыпальница будет уничтожена, и всё вокруг сотрется в прах, в то время как моё пространство Фанцунь останется невредимым». В его душе мгновенно созрел дерзкий план. Пятнадцатого числа шестого месяца, после полудня, вскоре после получения письма Дун Чуньцю, Фан Сюнь при всем честном народе официально объявил Ли Шуня своим учеником. После этого Ли Шунь поспешил вернуться в усадьбу для медитации, а сам Фан Сюнь под благовидным предлогом инспекции направился к казенным складам городка Дуншань. Глядя на ломящиеся от яств и редких трав полки, в глазах Фан Сюня вспыхнул алчный блеск. «Мне достаточно лишь перенести все эти сокровища в пространство Фанцунь перед началом бедствия. И тогда я смогу тайно и незаметно прибрать их к рукам». «Редчайшие сокровища целого имперского округа усыпальниц — их ценность просто невозможно измерить». «И при этом никто никогда не сможет уличить меня в краже!» Но уездный судья всё же чувствовал легкую досаду: «Жаль только, что казенные склады городка слишком малы. Ах да... ведь есть еще те сокровища, что Цзян Чжунгуан собрал в глубине подземной пещеры». Глаза его хитро блеснули, и Фан Сюнь немедленно повел отряд стражников на поиски той тайной пещеры в ущелье. А сам Ли Шунь тем временем усердно практиковал дома, восстанавливая силы. Однако на этот раз его тренировка пошла совсем не так гладко, как во время первых двух попыток самоанализа. «Хоть у меня и есть опыт предыдущих попыток и вековая практика Фан Сюня, моё продвижение вперед идет со скрипом». «А всё потому...» «...что я заранее освоил ту самую технику скрытности — Закон пустой лодки и забытья своего „Я“!» «Это учение определенно принадлежит не к Школе конфуцианцев. И хотя оно не вступает в прямой конфликт с учением Кисти Весны и Осени, оно всё же создает серьезное препятствие для накопления Ци Принципа». «И это всего лишь на низшей ступени царства Смертного Тела!» «Чем выше будет подниматься моя культивация, тем яростнее станет идейный конфликт между разными учениями. Похоже, объединить в себе учения Ста школ — задача поистине невыполнимая». К счастью, закон пустой лодки не был основной боевой техникой, являясь лишь скрывающим заклинанием. Оно лишь слегка замедлило скорость его тренировки. Шестнадцатого числа шестого месяца он всё же благополучно совершил прорыв на средний уровень царства Смертного Тела. Проведя еще один день в усердной медитации, он полностью накопил силы и оказался перед барьером Земли. Ли Шунь сосредоточился, пытаясь уловить ментальный отклик прорыва. «На этот раз ориентир не изменился, ключ по-прежнему находится в городке Дуншань». «Похоже, Цзян Чжунгуан всё же проникнет на территорию усыпальницы». «Фан Сюнь уже успел обчистить его подземную пещеру дочиста и запереть все сокровища в сундуках управы, отправив официальный отчет». «Надеюсь, в этот раз защитные барьеры усыпальницы будут крепче, и этот малец не сможет прорваться внутрь. Иначе...» Восемнадцатого числа шестого месяца. Казалось, событиям суждено было повториться. Небесный купол рассекла зловещая темная трещина, и алая падающая звезда устремилась вниз, рухнув прямо во двор Ли Шуня. Это был Цзян Чжунгуан! — Ты... — Почему ключ к моему прорыву оказался связан с тобой? — стоя среди обломков разрушенного двора, Цзян Чжунгуан озадаченно почесал затылок. Однако великан не любил долгих размышлений и быстро отбросил эти мысли. В его руках со вспышкой света материализовалась пара тяжелых молотов, готовых разрубить этот кармический узел на месте. И в этот самый миг... Глядя на стоявшего перед ним Ли Шуня, Цзян Чжунгуан невольно вспомнил образ человека, поразительно похожего на него самого. «Он?..» Движения великана невольно замедлились. — Он там, быстрее! — со всех сторон внезапно донеслись тяжелые шаги стражи. Цзян Чжунгуан нахмурился, подхватил Ли Шуня и в несколько прыжков покинул пределы городка Дуншань. Они стремительно мчались к той потайной пещере в горах, которую выкопал Хан Сушу. По мере продвижения вперед воспоминания Цзян Чжунгуана становились всё более четкими, а выражение лица — серьезным. «Неужели это действительно он?» «Какое поразительное совпадение». Он вспомнил, что в детстве они вместе с дядей Сюн Цзинем путешествовали по миру и однажды проезжали мимо уезда Лэншань. В один из дней он из любопытства ушел один и заблудился на улицах города. Он был голодным, уставшим и перепуганным. Там его встретил один из местных каторжан. Этот рабочий привел его к себе домой и бережно заботился о нем несколько дней. Пока дядя наконец не разыскал его. «Очертания лица этого юноши действительно смутно напоминают черты того доброго каторжанина». «Неужели именно поэтому ключ к моему преодолению барьера Неба оказался связан с ним? Небеса велят мне отплатить добром за добро?» «Но я был слишком мал в те годы и почти ничего не помню в деталях». Цзян Чжунгуан хмурился, строя догадки, когда они наконец добрались до входа в пещеру. Однако скрытый за листвой проход был разворочен, а вокруг валялись следы недавнего вторжения. Цзян Чжунгуан изменился в лице и поспешно юркнул внутрь туннеля. Спустя мгновение... — Кто украл мои сокровища?! Яростный рев Цзян Чжунгуана раскатился под сводами пещеры. ---------- Легкое отмщение — Мои сокровища, которые я собирал с таким великим трудом... Глядя на опустевшую тесную каморку, Цзян Чунгуан чувствовал, как его сердце обливается кровью. — Кто это сделал?! Вслед за вспышкой ярости Цзян Чунгуан, словно что-то вспомнив, достал из-за пазухи бумажный талисман и поджег его: — Когда Сушу строил этот подземный дворец, он специально наложил защитные печати. Если внутрь проникнет чужак и потревожит их, это обязательно будет запечатлено. Пламя дрогнуло, и талисман обратился в пепел. В клубах вьющегося дыма внезапно проступили очертания группы людей, поспешно выносивших сокровища. И предводитель этой шайки показался Цзян Чунгуану до боли знакомым. — Это же... Фан Сюнь? — в его глазах застыло крайнее изумление. — Откуда он здесь взялся? Цзян Чунгуан еще не знал, что Фан Сюня разжаловали и сослали охранять городок Дуншань. Внезапно узрев в дымной завесе силуэт своего заклятого врага, он сперва подумал, что защитная печать дала сбой. Однако тут он вспомнил о брошенном неподалеку Ли Шуне, который изначально тоже был обычным лэншаньским каторжником, и в его голове мгновенно все сошлось. — Так это действительно он?! — Паршивый чиновник, мы будем биться не на жизнь, а на смерть! Глаза Цзян Чунгуана налились кровью. Новые обиды смешались со старыми счетами, вздымая в его груди ураган ярости. Он уже готов был сорваться с места, чтобы найти Фан Сюня и сойтись с ним в смертельной схватке. Но тут раздался голос Ли Шуня: — А это еще что такое? Цзян Чунгуан на мгновение замер и перевел взгляд туда, куда указывал Ли Шунь. Оказалось, что дым от сгоревшего талисмана еще не рассеялся. После очередной волны клубящихся струй возникла новая сцена. Худощавый силуэт медленно входил в подземную обитель, волоча за собой исполинский черный плющ, похожий на гигантскую змею. Человек слегка коснулся лозы, и та, словно пробудившись от векового оцепенения, ожила и бешено заизвивалась на каменных плитах подземелья, напоминая клубок бесчисленных гадюк. Зрелище было поистине жутким. — Сушу? Что он делает? — поначалу недоумевал Цзян Чунгуан. Но очень скоро он спохватился: — Нет, это не Сушу. Будь это он, защитная печать бы не сработала. Кто посмел прикинуться Сушу?! — Цзян Чунгуан задрожал от гнева и тревоги. Тем временем видение в клубах дыма продолжалось. Обезумевшие плети черного плюща покружили в воздухе и, будто нащупав цель, устремили свои отростки в разветвленные коридоры и переходы подземного дворца. Этот черный плющ обладал невероятными свойствами: сколько бы тысяч побегов он ни выпускал, его главные стебли ничуть не утончались, сохраняя прежний размер. Новые ветви порождались беспрерывно, словно их запас был бесконечен. Спустя какое-то время они, по-видимому, достигли предела, и разрастание прекратилось. Сама же лоза, уподобившись призрачному мареву, погрузилась в толщу горы и бесследно исчезла. На последнем кадре «Хань Сушу» — а точнее, Шэньту Синь — явил на своем лице зловещую ухмылку. — В самую глубь подземного дворца просочилась подобная чертовщина... Что же это значит... — Цзян Чунгуан инстинктивно почувствовал приближение беды. Ли Шунь же, оценив свойства черного плюща, сразу определил его природу. — Черный плющ-землевед! — Этот черный плющ-землевед способен свободно перемещаться в земных жилах, и ему требуется лишь крошечная капля питательных веществ, чтобы разрастись до невероятных масштабов. А главное, он может переносить духовное чутье практика, что делает его непревзойденным инструментом для подземных изысканий. — В первые годы после основания Великой Цянь этот плющ повсеместно использовали при прокладке казенных дорог. Однако масштабное строительство изменило потоки земной ци Великой Цянь, из-за чего плющ-землевед перестал приживаться. Стоило ему уйти глубоко под землю, как он заражался неведомой хворью и быстро увядал. Со временем это растение стало редкостью, и о нем позабыли. — Кто бы мог подумать, что здесь, в округе Императорских гробниц, он сохранил свою силу! Ли Шунь внезапно вспомнил, как во время заточения в узкой каменной камере он отчетливо слышал, как снаружи Шэньту Синь тащил что-то невероятно тяжелое. «Должно быть, именно тогда он и вытягивал этот впившийся в земные жилы плющ». «Неужели Шэньту Синь сумел так быстро пробудить погребальные изваяния по всей территории Императорских гробниц именно с помощью этого плюща?» В одно мгновение в голове Ли Шуня пронеслась вереница догадок. Тем временем Цзян Чунгуан уже все для себя решил: — Да плевать на это! Сначала я отомщу Фан Сюню! Прикончу этого паршивого чиновника, а потом найду Сушу. Он вновь покрепче перехватил Ли Шуня и, подобно ураганному ветру, устремился к окраинам городка Дуншань. Добравшись до места, Цзян Чунгуан опустил взгляд на Ли Шуня и заколебался. Он решительно не понимал, как поступить со своим внезапным «спасителем». Пока тот пребывал в нерешительности, Ли Шунь вдруг подал голос: — Ты ведь собрался мстить мастеру Фан Сюню? Я только что стал его учеником, так что если хочешь добраться до него... Сперва убей меня! — Ах ты... — в порыве гнева Цзян Чунгуан занес над ним руку, но в последний момент с досадой ее опустил. — А ты верный пес, как я погляжу! Готов расстаться с жизнью ради защиты своего наставника. Жаль только, что ты выбрал не того человека! — с издевкой бросил Цзян Чунгуан. Ли Шунь, гордо вскинув голову, возразил: — Мой учитель обучался у Трех Гунов нынешней династии, он — истинный последователь Школы конфуцианцев. Для меня великая честь войти в его двери, о какой ошибке может идти речь? А вот ты... Всего лишь жалкий бунтовщик, который вынужден вечно скрываться и бежать. Ты моему учителю и в подметки не годишься! От этих слов у Цзян Чунгуана внутри вспыхнуло яростное пламя. Однако Ли Шунь оставался его «благодетелем», и причинить ему вред по-настоящему он не мог. — А помнишь ли ты, как тогда... Он уже собирался раскрыть подробности их давней связи, как вдруг осекся на полуслове. На одной из улиц городка Дуншань он отчетливо разглядел фигуру Фан Сюня! Тот шел во главе отряда стражников и, по всей видимости, что-то выслеживал. Цзян Чунгуан проглотил застрявшие в горле слова и разразился диким хохотом: — Что ж, сегодня я покажу тебе, гожусь ли я ему в подметки! Не успело замолкнуть эхо его голоса, как Цзян Чунгуан сорвался с места, подобно пущенной из лука стреле. Пленение дяди, кража его сокровищ, да еще и едкие насмешки Ли Шуня... Вся ярость, что копилась в душе Цзян Чунгуана, вырвалась наружу, точно сокрушительный вулкан. — Смерть собачьему чиновнику! Надвигаясь сокрушительным грозовым валом, Цзян Чунгуан в одно мгновение вырос прямо перед Фан Сюнем. Увидев, как лицо противника исказилось от изумления, Цзян Чунгуан ощутил мимолетное торжество. Однако его руки не замерли ни на мгновение. Пара тяжелых молотов с оглушительным свистом рассекла воздух и обрушилась прямо на голову Фан Сюня. Бах! То ли удар был нанесен слишком стремительно, то ли Фан Сюнь попросту растерялся, но он не успел предпринять ровным счетом ничего — его тело мгновенно превратилось в кровавое месиво. — Хм? Так просто? — озадачился окропленный чужой кровью Цзян Чунгуан. На улицах городка Дуншань все оцепенели от этой жуткой картины. Но уже в следующий миг округу пронзили истошные вопли и тревожный набат. — Схватить бунтовщика! Отомстим за господина смотрителя! Несмотря на гибель своего командира и охвативший их ужас, стражники городка Дуншань не поддались панике полностью. На их доспехах зажглись яркие узоры духовного света. В считанные секунды они перестроились в боевое построение, взяв Цзян Чунгуана в плотное кольцо. «Какая морока!» — нахмурился он. Сила этих стражников сама по себе была довольно посредственной, но под покровительством официальных печатей Великой Цянь справиться с ними быстро не представлялось возможным. К тому же... Боковым зрением Цзян Чунгуан уловил багровый луч, стремительно приближающийся к нему со стороны горизонта. «Кровавые стражи Императорской гробницы...» ---------- В Поднебесной постепенно разгорается смута — Придется пока уйти, чтобы переждать бурю, — пробормотал Цзян Чунгуан. Взмахнув своими огромными молотами, он опрокинул наземь нескольких окруживших его стражников. Возможно, из-за того, что он лишил жизни назначенного указом чиновника Великой Цянь, на этот раз Кровавые латники явились невероятно быстро — в мгновение ока они уже показались в небе над городком Дуншань. Цзян Чунгуан больше не колебался. Он применил тайную технику «Облачение Дао», взломал защитные барьеры Императорской гробницы и поспешно скрылся. Граница округа Императорских гробниц, Великая Цянь. Из бездонной, черной, словно бездна, пограничной пелены вылетел луч света, несущий в себе довольно потрепанную фигуру. — Почему мне показалось, что на этот раз Кровавые латники были куда сильнее? Едва ноги унес, — тяжело дыша, Цзян Чунгуан укрылся в глубине леса. Его одолевали смутные сомнения. За время короткой стычки на его теле появилось не меньше семи-восьми глубоких ран. Он медленно направил по меридианам свою Ци Принципа, и за его спиной возник призрачный алый силуэт. В волнах струящегося пламени раны на его коже принялись затягиваться прямо на глазах. — Но почему мне кажется, что вся эта вылазка в Императорскую усыпальницу... была какой-то странной? — воскрешая в памяти недавние события, Цзян Чунгуан не мог отделаться от ощущения подвоха. Однако сразу понять, в чем именно крылась разгадка, ему не удавалось. Он с досадой хлопнул себя по бедру: — Эх, был бы здесь Сушу! Он бы вмиг во всем разобрался! И словно в ответ на его слова, из его пазухи сама собой выпорхнула бумажная птица-посыльный. Взмахивая хрупкими крылышками, журавлик устремился в глубь чащи. Обрадованный Цзян Чунгуан поспешил за ним. Проследовав за журавликом добрую половину дня, он наконец добрался до неприметной пещеры, где обнаружил туго связанного человека. — Сушу! — радостно воскликнул Цзян Чунгуан и бросился вперед, чтобы развязать путы. Однако, к своему изумлению, он обнаружил, что веревка, стягивавшая Хань Сушу, сделана из какого-то неведомого материала — даже его недюжинной грубой силы не хватало, чтобы разорвать или распутать ее. В этот момент бумажный журавлик вспыхнул без огня, обратившись в воздухе в строку светящихся иероглифов: «Направь свою Жизненную Ци». Цзян Чунгуан поспешно последовал указанию. Жизненная Ци хлынула наружу, подобно пламени. Опутавшая юношу веревка мгновенно затлела, превратилась в пепел и осыпалась на землю. Хань Сушу, наконец, обрел свободу. Судя по всему, он пробыл в плену долгое время — его и без того худощавое лицо казалось совсем бескровным. — Сушу, как ты здесь оказался? Я в гробнице встретил подлеца, который принял твой облик... — Цзян Чунгуан взахлеб пересказал все, что с ним произошло. Хань Сушу слушал, и его брови сходились у переносицы все ближе. Спустя долгое время он негромко покашлял и со вздохом произнес: — Повезло, что ты вовремя покинул усыпальницу. Иначе... Все-таки я недооценил героев этой земли. Наставник был прав: за тысячи лет соперничества Ста школ в Поднебесной рождалось великое множество гениев. Я, Хань Сушу, отнюдь не самый умный среди них и не способен предугадать абсолютно все. Хоть его слова и звучали удручающе, на лице юноши не было и тени разочарования. Напротив, в глубине его глаз промелькнул азартный блеск. — В этот раз я проиграл. Но в следующий... я непременно отыграюсь! Цзян Чунгуан слушал его, совершенно ничего не понимая: — Сушу, о чем ты вообще говоришь?! Хань Сушу терпеливо пояснил: — Сановники Великой Цянь хотели использовать наше вторжение в усыпальницу, чтобы разузнать обстановку вокруг императора Цянь. На самом деле, именно потому, что я разгадал их умысел, я и решился повести тебя в Императорскую гробницу. Чего я только не ожидал... так это появления лишней фигуры! И этот посторонний, застав меня врасплох, пленил меня. Изменив внешность, он под моим видом проник в усыпальницу. — Раз он такой сильный, что совладал даже с тобой, почему бы ему просто не войти в гробницу напрямую? К чему разыгрывать весь этот фарс с твоим обликом? — Цзян Чунгуан никак не мог уловить суть. — Даже если его личная сила превосходит мою, проникнуть в Императорскую гробницу своими силами он бы не смог. Тот, кто не является пешкой в игре, не может ступить на шахматную доску, — Хань Сушу покачал головой. — Его истинное имя — Шэньту Синь, преемник Школы Цзюнь. И боюсь, его нынешняя цель в гробнице — предать ее огню. Услышав это, Цзян Чунгуан запаниковал: — Школа Цзюнь? Предать огню? Но мы ведь еще не добыли шаманскую душу Великой Сян!.. Хань Сушу успокаивающе махнул рукой: — Не суетись. Императорская гробница Великой Цянь — это одна из величайших твердынь империи. Разве может какой-то преемник Школы Цзюнь просто так взять и испепелить ее? На самом деле Шэньту Синь и сам прекрасно это понимает. Однако для него это не имеет значения. Ему не так важно, сгорит ли усыпальница дотла. Важно то, что он совершит саму попытку сжечь ее. Эти запутанные речи окончательно сбили Цзян Чунгуана с толку. Хань Сушу набрался терпения и растолковал ему все подробнее. В конце он добавил: — Тебе достаточно знать, что гробница никуда не денется. Нужная тебе шаманская душа Великой Сян по-прежнему будет ждать тебя там. Вот только... придется немного подождать. Сейчас внутри усыпальницы наверняка творится настоящий хаос, подобный концу света, — Хань Сушу бросил взгляд в сторону далекой гробницы. — К счастью, ты успел выбраться. Иначе мне пришлось бы приложить немало усилий, чтобы вызволить тебя. Цзян Чунгуан озадаченно почесал затылок: — Выходит, мне просто повезло? — Везение... — в глазах Хань Сушу вспыхнул острый огонек. Некоторые мысли он предпочел оставить при себе. «В этом мире не бывает стольких совпадений. Фан Сюнь, да и тот каторжник... Пока рано делать выводы, нужно понаблюдать еще». — И что нам теперь делать? — спросил Цзян Чунгуан. — Ждать. Поджог гробницы Школой Цзюнь — это лишь авантюра. В Поднебесной Великой Цянь уже начинает разгораться смута, — медленно проговорил Хань Сушу, и в его глазах на мгновение пронеслись мириады призрачных теней. Цзян Чунгуан не заметил перемены в друге и продолжил расспросы: — Да, Сушу, ты ведь говорил, что эту гробницу изначально проектировал твой наставник. Известен ли ему способ борьбы с Кровавыми латниками? Меня зажали в кольцо, я едва ноги унес. Даже если у этого латника останется лишь обрубок руки, он все равно восстанет. С ними невероятно тяжело совладать! — Кровавые латники... — Хань Сушу ненадолго задумался, а затем подробно изложил способ противодействия им. Глаза Цзян Чунгуана загорелись, и он с предвкушением потер ладони: — Отлично! В следующий раз я им устрою сладкую жизнь! …… Округ Императорских гробниц, городок Дуншань. Попытка Шэньту Синя предать усыпальницу огню своей Жизненной Ци разыгралась в точности по намеченному плану. Фан Сюнь перед тем, как намеренно расстаться с жизнью, успел перенести все сокровища в свое пространство Фанцунь. Однако, вновь созерцая бурлящий хаос усыпальницы, превратившейся в подобие огненного горна, и развеивающегося по воздуху Шэньту Синя... Ли Шунь внезапно почувствовал странный внутренний порыв. Он протянул ладонь и поймал опускающуюся с неба мертвенно-бледную крупицу пепла бедствия. «Безумный бунтарь из Великой Цзюнь, Шэньту Синь, оставляет свое последнее послание!» Сквозь пепел бедствия Ли Шунь едва заметно уловил спокойные, уверенные слова Шэньту Синя, звучавшие перед самой его гибелью. «Этот пепел можно считать его останками». Спустя пару вдохов прах в ладони Ли Шуня переместился в его пространство Фанцунь. И в тот же миг произошло нечто невероятное. На вновь открывшемся шестом пустующем участке земли соткался полупрозрачный, едва различимый силуэт. Это был сам Шэньту Синь! — Хм?.. ---------- Фанцунь выковывает мое тело Эта фигура не была осязаемой, подобно обычному марионеточному телу. Она представляла собой лишь едва различимый, крайне нестабильный призрачный силуэт, который, казалось, мог развеяться в любой миг. «Однако он действительно появился в пространстве Фанцунь, а это значит...» «...что его все-таки можно превратить в марионетку?» У Ли Шуня от этой мысли затрепетало сердце. Сила Шэньту Синя не вызывала никаких сомнений. Одного его взгляда было достаточно, чтобы подчинить Цзян Чунгуана, а его дерзкому поджогу Императорской гробницы никто не сумел помешать. Очевидно, он был как минимум могущественным практиком царства Небесных Знамений. «Если бы у меня появилась такая марионетка...» Ли Шунь поспешил собрать еще больше осыпающегося с неба пепла бедствия. По мере того как в пространстве Фанцунь скапливалось все больше праха, призрачный силуэт Шэньту Синя постепенно обретал стабильность. Вот только Шэньту Синь уже давно обратился в мириады песчинок под воздействием всесокрушающего пламени бедствия, и Ли Шунь физически не мог собрать его полностью. Поэтому, когда в вышине вновь возникли гигантские золотые длани, разрывая небесный свод и переворачивая страницы Книги Небожителя, силуэт Шэньту Синя в пространстве Фанцунь уплотнился едва ли на одну пятую от состояния обычной марионетки. Страницы Книги Небожителя зашуршали, обращая время вспять. Стрелки времени вновь вернулись в день, предшествующий сожжению гробницы — к пятнадцатому числу шестого месяца. Фан Сюнь, которого Цзян Чунгуан размозжил в кровавое месиво, вновь вернулся к жизни. Он вел себя так же, как и все остальные обитатели гробницы, совершенно не заметив, как время совершило обратный ход. Между тем в пространстве Фанцунь Ли Шунь отрешенно разглядывал силуэт Шэньту Синя. «И получилось, и нет». «Пожалуй, это можно назвать состоянием полумарионетки», — с легким сожалением подумал Ли Шунь. В обычных условиях, когда кто-то становился марионеткой Фанцунь, Ли Шунь получал полный доступ ко всем воспоминаниям этого человека. Однако сейчас он не мог выудить из призрачного силуэта Шэньту Синя ни единой крупицы его прошлого. «К счастью, я все еще могу призвать его в реальный мир», — стоило Ли Шуню подумать об этом, как фигура Шэньту Синя материализовалась прямо перед ним. Ли Шунь протянул руку и попытался коснуться его. Поскольку в пространстве Фанцунь фигура изначально была бесплотным призраком, при выходе в реальность она ослабла еще вдвое, превратившись в едва заметное мерцание. «В теле нет ни капли Жизненной Ци». «Он даже рта раскрыть не может». «Эта сделка... чистый убыток!» «Можно мне как-то избавиться от этой марионетки?» — Ли Шуня тут же захлестнуло сожаление. В конце концов, расширять пространство Фанцунь и открывать новые участки земли было делом крайне непростым, а этот Шэньту Синь мало того что оказался бесполезным, так еще и впустую занял целую ячейку. Но легко призвать божество, да трудно его проводить. До сих пор Ли Шунь так и не нашел способа изгонять уже поглощенных марионеток. Потратив некоторое время на безуспешные попытки разобраться в этом вопросе, он был вынужден сдаться и вернуть Шэньту Синя обратно. «Неужели великий преемник Школы Цзюнь, Шэньту Синь, уступает даже заурядному лэншаньскому каторжнику?» Находясь в пространстве Фанцунь, Ли Шунь смотрел на неподвижно застывшего Шэньту Синя на шестом участке земли и чувствовал лишь раздражение. Не желая мириться с неудачей, он вновь направил свое духовное чутье в тело призрака. Внутри силуэта по-прежнему зияла пустота — ни образов, ни памяти. Тогда Ли Шунь сосредоточился на самой природе этой призрачной фигуры. Он интуитивно чувствовал: будь этот силуэт действительно бесполезным, пространство Фанцунь ни за что не позволило бы ему материализоваться. Полностью погрузившись в созерцание, Ли Шунь напрочь забыл о собственной личности. Ему показалось, будто он сам превратился в этот одинокий призрачный образ. Спустя долгое время... Силуэт Шэньту Синя внезапно пошел сильной рябью, словно водная гладь от брошенного камня. Из глубин призрачной фигуры стремительно вырвался темно-алый луч света. В считанные мгновения он долетел до центрального ядра пространства Фанцунь — туда, где была сосредоточена ментальная воля самого Ли Шуня. Этот луч непрерывно пульсировал подобно пламени, зависнув прямо напротив двух каменных изваяний. Ли Шунь же сумел различить в этом багровом сиянии четыре иероглифа: «Горнило Жизненной Ци». «Это...» Ли Шунь слегка нахмурился, а на его лице отразилось сложное выражение. Это было единственным уникальным свойством, которое ему удалось обнаружить в теле Шэньту Синя. Алый огонек мерно пульсировал, точь-в-точь как живое сердце. «Горнило Жизненной Ци. Должно быть, это какая-то уникальная особенность телосложения Шэньту Синя». «И пускай я собрал лишь малую часть его праха, эта врожденная черта...» «...продолжает действовать даже в столь поврежденном теле». «Но почему этот огонек устремился именно к центру пространства Фанцунь?» Ли Шунь недоумевал. С первыми двумя марионетками подобных странностей никогда не происходило. «Неужели он, подобно "Трижды пробужденному телу" или марионетке Книги Небожителя, вознамерился взбунтоваться и побороться со мной за власть над Фанцунь?» В глазах Ли Шуня блеснула решимость, и он мгновенно окутал своей волей темно-алое пламя. Спустя мгновение его гнев сменился бурной радостью. «Вот оно что! Оказывается, у Фанцунь есть и такое невероятное применение!» В момент, когда к Ли Шуню пришло это осознание, все пространство Фанцунь содрогнулось. Область, где была сосредоточена его воля, вновь начала расширяться в обе стороны. И пусть расширение вскоре натолкнулось на мощное сопротивление и прекратилось, Ли Шунь все равно был в прекрасном расположении духа. Он пристально вглядывался в темно-алый огонек, олицетворяющий «Горнило Жизненной Ци». «Фанцунь — это мое сердце». «Мое сердце порождает мое тело». «Хотя я переместился в этот мир лишь как бестелесное сознание и занял дряхлую плоть здешнего Ли Шуня, на самом деле я могу использовать великую силу Фанцунь, чтобы полностью перестроить собственное тело!» «Вот только с моими нынешними силами и скудными познаниями подобная попытка уподобилась бы детским играм с грязью — я состряпал бы лишь уродливое, недееспособное нечто, которое и полноценным телом назвать нельзя». «Однако... я могу перенимать опыт у поглощенных мной марионеток!» «И даже заимствовать их врожденные свойства!» «Горнило Жизненной Ци... При этой особенности тело словно перестает быть обычной плотью и кровью, превращаясь в колоссальную печь, где непрерывно бушует пламя Жизненной Ци. У обладателя этого свойства Жизненная Ци не циркулирует спокойно и размеренно, а находится в состоянии постоянного взрывного горения». «Из-за этого продолжительность жизни стремительно падает: даже если человеку предначертано прожить век, он едва ли протянет и десяток лет. Но взамен...» «...активность Ци Принципа возрастает до колоссальных масштабов, уподобляясь тому хаосу, что я видел во время гибели Императорской гробницы. Чистое безумие и неистовая мощь!» «Подобная врожденная черта Шэньту Синя делала его идеальным, прирожденным последователем Школы Цзюнь. Вот только мне это совершенно не подходит», — с сожалением покачал головой Ли Шунь. «Умирать молодым в мои планы точно не входит». «Хотя...» Взгляд Ли Шуня резко переменился. Сияние «Горнила Жизненной Ци» в то же мгновение опустилось на фигуру Фан Сюня. Секунду спустя аура Фан Сюня претерпела едва уловимые, но глубокие изменения. Прежде Фан Сюнь всегда выглядел спокойным и рассудительным. Однако, вобрав в себя свойства «Горнила Жизненной Ци», он неуловимо приобрел ту безумную искру, что отличала Шэньту Синя! «Пока марионетка находится в пространстве Фанцунь, она пребывает в неизменном состоянии, свободном от законов жизни и смерти. До тех пор, пока я не запущу синхронизацию, она навсегда останется точно такой же, какой была поглощена. И пусть даже на нее наложено воздействие "Горнила Жизненной Ци", внешне это никак не проявится». «Но вот если выпустить ее во внешний мир...» В городке Дуншань фигура Фан Сюня, спокойно работавшего в кабинете управы, на долю секунды растворилась в воздухе. Но уже в следующее мгновение он возник на прежнем месте. Исчезновение показалось лишь обманом зрения. Однако за эту мимолетную вспышку его аура разительно и необъяснимо преобразилась. ---------- Марионеточные души избранников небес Хоть на его лице и сохранялось прежнее спокойствие, в самой глубине его глаз можно было разглядеть искру безумия, которую невозможно было подавить. С помощью тела Фан Сюня Ли Шунь вновь глубоко прочувствовал особенность «Горнила Жизненной Ци», перенятую у Шэньту Синя. «Обладание этой особенностью вовсе не означает, что тело сразу же начинает полыхать неистовым пламенем». «Все начинается с крошечной искры». «Прямо как сейчас, когда большая часть Ци Принципа в теле Фан Сюня еще даже не пробудилась». «Но стоит Горнилу Жизненной Ци разгореться, как остановить этот процесс становится практически невозможно. И пламя неизбежно будет бушевать все сильнее, пока вся Жизненная Ци в теле не выгорит дотла, обратившись в пепел бедствия». «Ценить свою жизнь — это естественный инстинкт человека. Поэтому для любого, кроме безумцев из Школы Цзюнь, подобное телосложение стало бы самым настоящим проклятием». «Однако... мои марионетки в пространстве Фанцунь могут полностью игнорировать этот изъян!» Дух Ли Шуня воспрянул. «Марионетки лишены понятий жизни и смерти. Даже если их тела будут уничтожены во внешнем мире, это никак не повредит их первозданной сущности в пространстве Фанцунь. Потребуется лишь немного времени, и марионетка восстановится сама собой». «Следовательно, я могу использовать это свойство практически без всяких опасений». «Более того...» «Само по себе сжигание Жизненной Ци колоссально усиливает магические техники. Под воздействием "Горнила Жизненной Ци", если не щадить себя, можно в один миг высвободить силу, превосходящую рамки текущей стадии совершенствования». Ли Шунь чувствовал, как в его груди бушует ураган эмоций, который долго не удавалось унять. И все же в конечном счете он подавил желание заставить Фан Сюня немедленно разжечь Горнило Жизненной Ци. Одним мысленным усилием Ли Шунь отозвал это врожденное свойство. Темно-алое свечение в то же мгновение вернулось в пространство Фанцунь и замерло в центральной зоне ядра. «Эту особенность можно передать не только Фан Сюню. Я могу наделить ею любую марионетку в пространстве Фанцунь. Но в один момент времени она может быть дарована лишь кому-то одному». «В будущем, когда я решу воссоздать собственное тело, я смогу наделить им и самого себя. Разумеется, вряд ли я пойду на такой безрассудный шаг». «И это еще далеко не самое главное», — Ли Шунь пристально уставился на темно-алый огонек. «Шэньту Синь определенно не единственный человек в этом мире, обладающий особым телосложением! В Поднебесной Великой Цянь на протяжении тысяч лет соперничали Сто школ, и выдающихся героев здесь рождалось без счета. Наверняка среди них немало тех, кто наделен невероятными врожденными свойствами». «Если я смогу поглотить их всех и извлечь их величайшие дары...» «...разве не удастся мне сотворить идеальное тело?» «Причина, по которой я до сих пор не знал о подобной возможности Фанцунь, проста: мои прежние марионетки были слишком заурядными. В них не было абсолютно ничего примечательного!» «Получается, этот Фан Сюнь лишь попусту тратил мое время!» «Знай я об этом раньше...» «...я бы ни за что не упустил Цзян Чунгуана». Мысли Ли Шуня роились в голове, не давая ему покоя. Лишь спустя долгое время он наконец взял себя в руки. «Впрочем, превратить Цзян Чунгуана в марионетку было бы далеко не так просто, как кажется». «Случай с Шэньту Синем уникален, его невозможно повторить. Его плоть была полностью уничтожена пламенем Жизненной Ци, он находился на грани бытия и небытия в абсолютно бессознательном состоянии. Именно поэтому он не смог оказать никакого сопротивления, когда я забирал его». «Но даже при всем этом я сумел получить лишь бесплотный силуэт». «Что же касается Цзян Чунгуана...» «Добровольно он на такое никогда не пойдет. А убить его собственными руками...» Вспомнив боевую мощь, которую демонстрировал Цзян Чунгуан, Ли Шунь покачал головой. «Даже если Фан Сюнь сожжет собственную жизнь в Горниле, сил справиться с ним может не хватить». «Но пока он жив, у меня еще будет множество возможностей в будущем!» Ли Шунь уже знал, что Цзян Чунгуан пробрался в гробницу императора Цянь ради некоего сокровища, способного полностью перестроить его тело и дух. «Его нынешнее телосложение и без того уникально для этого мира. Если же оно претерпит качественное перерождение...» «...даже представить трудно, какой сокрушительной силы он достигнет!» «Что ж, отлично! Становись настолько сильным, насколько сможешь!» Открыв для себя чудесную способность Фанцунь перестраивать собственное тело, Ли Шунь ощутил, как его восприятие вновь неуловимо изменилось. Прежде, какими бы могущественными ни были поглощенные им марионетки, их сила принадлежала лишь им самим. Даже управляя ими с помощью своей воли, Ли Шунь не мог избавиться от чувства, будто он лишь передвигает чужие фигуры на доске, а не становится сильнее сам. Но теперь... Марионетки могли напрямую делать сильнее его самого! «Фанцунь — мое сердце, Фанцунь — мой дух». «В чертогах Фанцунь куется моя истинная суть!» «Герои и гении склоняют головы, обращаясь в марионеточные души на моем алтаре!» — Ли Шунь мысленно окинул взглядом все пространство Фанцунь и, переполняемый восторгом, громко зачитал эти строки. Со смертью Шэньту Синя история с сожжением гробницы формально подошла к концу. Однако при дворе и в народе уже вовсю зарождалось неспокойное, грозное подземное течение. Восьмого числа второго месяца по календарю Цянь весть о безумце из Школы Цзюнь, который предал огню Императорскую гробницу, со скоростью ветра разнеслась по всей стране. Вместе с этой новостью по Поднебесной распространился и текст его манифеста. Один брошенный камень поднял тысячу бурных волн! Округ Ланъя. Чайная «Небесный дар». Цзян Чунгуан, прислушиваясь к ожесточенному спору за соседним столиком, невольно цокал языком. — Сушу, а ведь ты оказался абсолютно прав! Этот Шэньту Синь действительно умудрился поджечь гробницу! — «Давайте же посмотрим, чьей станет Поднебесная завтра...» Как же мощно сказано! Цзян Чунгуан с грохотом хлопнул ладонью по столу, заставив окружающих недовольно обернуться в его сторону. — Чего уставились?! — ничуть не смутившись, он дерзко уставился на них в ответ. — Не ищи неприятностей на ровном месте, — негромко предостерег его Хань Сушу, и лишь тогда Цзян Чунгуан немного поумерил свой пыл. — Сушу, только сегодня я узнал, что Императорская гробница защищена божественной силой Школы Историков — она осталась невредимой даже после всесокрушающего пламени бедствия. Получается, мне тогда не стоило так поспешно уходить. От одних только строк этого манифеста у меня кровь в жилах закипает. Представляешь, как было бы здорово увидеть своими глазами, как Шэньту Синь предает усыпальницу огню! — понизив голос, прошептал Цзян Чунгуан. Хань Сушу со вздохом покачал головой: — Гробница вернулась в прежнее состояние, отмотав время на день назад. Но не забывай: в тот момент тебя в ней еще не было. Каким образом там мог остаться твой двойник? — А куда же тогда делся я? — озадаченно спросил Цзян Чунгуан. — Если бы ты не выбрался вовремя, то обратился бы в пепел вместе с Шэньту Синем. От тебя и мокрого места бы не осталось. От этих ледяных слов Хань Сушу у Цзян Чунгуана по спине пробежал холодок. Однако, быстро сообразив, он прищурился и припомнил их прошлый разговор: — Но ведь у тебя наверняка нашелся бы способ спасти меня, верно, Сушу? Хань Сушу глубоко вздохнул: — Способ-то есть. Вот только... это было бы крайне хлопотно. — Невероятно хлопотно, — повторил он еще раз для убедительности. Цзян Чунгуан почесал в затылке: — Ладно, впредь я буду осторожнее. Кстати, а кого мы здесь вообще ждем? Мы торчим тут уже полдня. Хань Сушу перевел взгляд на улицу: — Человека. Спустя мгновение его тон резко переменился: — А вот и он. Цзян Чунгуан проследил за его взглядом, и его глаза округлились от удивления. По запруженной народом улице, окруженный толпой сопровождающих, верхом на коне неторопливо ехал юноша в сверкающих золотых доспехах. Его скакун выглядел невероятно величественно и дико: угольно-черная шерсть лоснилась подобно шелку, а под лучами солнца на ней едва заметно проступали переливы таинственного темно-фиолетового света. Во взгляде коня не было и следа покорности — он смотрел на собравшихся у обочин людей со смесью высокомерия и презрения. «Каков скакун!» — невольно восхитился про себя Цзян Чунгуан. Затем он перевел взгляд на наездника в золотой броне: — А это что за малец? — Сын правителя округа Ланъя — Ло Циу. ----------